# Идут по Красной площади солдаты группы «Центр». Победа или смерть

Максим Александрович Шейко

«Идут по Красной площади солдаты группы “Центр”» – родись Владимир Высоцкий в этой альтернативной реальности, ему бы пришлось переписать свою знаменитую песню именно так. В этом «перпендикулярном мире» Вермахт сломил сопротивление Красной Армии и осенью 1941 года взял Москву. Здесь Гитлер принимает победный парад у стен Кремля…

НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлера «“Попаданец” в СС»! Великая Отечественная продолжается даже после падения столицы. Сможет ли СССР собраться с силами, чтобы нанести ответный удар? Удастся ли Сталину переломить ход войны? Готов ли советский народ стоять насмерть, не считаясь с потерями, и сражаться до победного конца – или большевикам придется подписывать новый Брестский мир?..

> Дрожат одряхлевшие кости

> Земли перед боем святым,

> Сомненья и робость отбросьте,

> На приступ! И мы победим![1]

## Глава 1. Все только начинается

Холодным и хмурым ноябрьским вечером невысокий, невзрачный человек в неброском френче медленно прогуливался по длинному кабинету. Между стенкой и длинным столом для совещаний с придвинутыми к нему стульями. От одной обитой деревянными панелями стены до другой такой же, но снабженной еще и массивной дверью. И обратно. Ни привычно закрытого тяжелыми темно-зелеными шторами окна, ни шикарной дубовой двери с литыми бронзовыми ручками. Только толстый, покрывавший весь пол ковер и мягкие кавказские сапоги, как и раньше, скрадывают шум шагов.

За последние месяцы было много таких изменений. Сперва пришлось перебраться из Кремля в метро, потом и вовсе покинуть столицу. Теперь приходится жить и работать в подземном убежище под Куйбышевом, строительство которого начали сразу после сдачи Смоленска еще в самом начале войны и вели сверхударными темпами, чтобы иметь хорошо оборудованный командный центр на самый крайний случай. И вот этот «крайний случай» наступил. Так что теперь столица советского государства находится здесь. Надолго ли?

Конечно, сопротивление продолжится – у страны советов еще остались гигантские ресурсы. Правительство своевременно эвакуировано, на Урале, в Поволжье и Сибири на основе эвакуированных предприятий развертывается мощное военное производство. В тылу формируются новые дивизии и армии – война будет продолжена и доведена до победного конца! Но, как же трудно смириться с потерей Москвы! Дело даже не в важнейшем железнодорожном узле страны, не в заводах, аэродромах и мостах. Нет. Москва всегда была символом, олицетворением, средоточием всей жизни огромной страны. С потерей столицы у Советского Союза буквально вырвали сердце. Как теперь, после всех потерь и поражений последних месяцев, объяснить народу еще и эту утрату?!

Москва не Минск, не Киев и даже не Ленинград. Их потеря была обидна, болезненна, тяжела, но людей поддерживала надежда: за нами Москва – враг будет разбит, победа будет за нами! «Говорит Москва» – с этого начинались все официальные правительственные сообщения, а что можно сказать в утешение людям теперь, какую надежду им дать? От чувства собственного бессилия в душе медленно поднималась холодная ярость. Нет! Он не сдастся! Первое полноценное (после переезда) совещание Ставки, которое начнется в этом самом кабинете полчаса спустя, должно стать переломным моментом в этой войне – решения, принятые сегодня, заложат фундамент будущих побед. Да, именно так и никак иначе. Если бесноватый немецкий выскочка думает, что, захватив Москву, смог сломить его, то он жестоко ошибается. Скоро враги поймут, почему глава первого в мире социалистического государства носит фамилию СТАЛИН. Человек в защитном френче прекратил свой неторопливый поход по замкнутому маршруту и усмехнулся в свои знаменитые усы – впервые за долгое время.

В отличие от вождя остальные участники совещания уверенности ни в чем не испытывали, что было ясно написано на их лицах. Да и тон звучавших докладов не внушал оптимизма: из-за быстрого продвижения вражеских войск эвакуация промышленных предприятий, сельхозпродукции и готовых товаров прошла не в полном объеме; из-за потери ряда железнодорожных узлов задерживается прибытие на фронт свежих подкреплений; обеспечение воинских частей техникой, вооружением и боеприпасами упало до самой низкой отметки с начала войны, причем исправить сложившееся положение в ближайшее время не представляется возможным, так как производство военной продукции также находится на чрезвычайно низком уровне в связи с потерей или эвакуацией ряда ключевых военных заводов. Моральный дух армии из-за непрекращающихся поражений упал до критической отметки. В связи с потерей наиболее развитых сельскохозяйственных районов в следующем году неизбежен кризис в снабжении населения продовольствием… И так практически во всем! Сплошная череда проблем и неудач, трудностей и опасностей.

Сталин в очередной раз неторопливо прошелся вдоль зала и вдруг, резко развернувшись, прервал на полуслове очередного докладчика:

– Ви думаете, что у нас есть вибор? – Как всегда, в ответственные моменты акцент стал заметнее – верный признак волнения. – Думаете, что мы можем выбирать, сражаться дальше или нэт? Подумываете о новом брэстском мире? – После этих слов вождя в зале повисла напряженная тишина. Наркомы и генералы один за другим отводили глаза, боясь встретить колючий взгляд САМОГО. В установившейся тишине с треском сломался в чьих-то сведенных от напряжения руках карандаш. И этот, показавшийся невероятно громким звук словно освободил сжатую пружину – покров молчания лопнул, и присутствующие наперебой стали уверять в своей непоколебимой решимости продолжать войну до победного конца во что бы то ни стало. Сталин разочарованно покачал головой.

– Думаете. Думаете, что побэдить немцев нэльзя. Что проще откупиться – отдать Украину, отдать Прибалтику, отдать Бэларусию… Немцы тоже так думают! Имэнно на это они и рассчитывают. Вся их стратегия построена на авантюризме. Напасть внэзапно, исподтишка, захватить, пограбить и запугать. А потом запуганный и ограбленный сам отдаст все оставшэеся. Так было во Франции в прошлом году, так они поступают и тэпэр.

Но на этот раз фашисты просчитались – мы не испугались их нападэния и готовы продолжить войну до полного разгрома врага и освобождения своей зэмли. А они уже нэ могут воевать. Немецкие войска остановлены на всэх фронтах! И они боятся продолжения войны. Поэтому они и хотят заключить мир. Нэдавно немцы через наших прэдставителей в Болгарии сами прэдложили нам начать мирные пэреговоры. Разве победители так поступают? Нэт! Это просто последняя попытка зарвавшэгося агрэссора запугать нас. – Произнося эту речь, Сталин лукавил. Инициатива в болгарских переговорах исходила как раз от советской стороны. Осторожный зондаж в этом направлении начался еще в начале октября, в самый разгар «Тайфуна». Немцы были, в общем, не против, однако выдвинутые ими требования повергли советскую сторону в ступор. Немецкие представители безапелляционно потребовали передать под контроль Германии всю территорию СССР, находящуюся западнее линии Архангельск – Астрахань. Вместе со всей находящейся там промышленностью и населением. И это не считая прочих требований! Выполнение этих условий означало фактическую ликвидацию Советского Союза. Мир такой ценой был хуже любой войны. Поэтому переговоры были практически сразу заморожены, а Сталин и Берия (по линии которого и велись предварительные консультации) не стали никого информировать о самом факте переговоров.

И вот теперь вождь решил с пользой использовать неудавшуюся попытку полуторамесячной давности – с худой овцы хоть шерсти клок. И ведь сработало! Еще недавно сидевшие с похоронными физиономиями участники совещания оживают буквально на глазах. Все-таки надежда – великая вещь. Она дает силы даже тогда, когда силы взять уже негде. Теперь нужно только закрепить это настроение, а затем придут и настоящие успехи – не могут не прийти!

* * *

У руководства Третьего рейха в отличие от их советских коллег с успехами проблем не было – их было даже больше, чем ожидалось. Проблемы были с результатами.

К наступлению зимы вермахт смог, хоть и не без труда, захватить основные политические, экономические и коммуникационные центры Советского Союза. Красной армии было нанесено жесточайшее поражение. Потери советской стороны были просто астрономическими, исчисляясь миллионами солдат и десятками тысяч единиц техники. А результат всех этих усилий был нулевым. Ну, или почти нулевым.

Главная цель: вывести СССР из войны посредством одной летней кампании, обезопасить свой тыл, обеспечить экономику ресурсами и создать, таким образом, необходимые условия для длительного противостояния с англосаксонским блоком – достигнута так и не была. Война на востоке продолжалась, требуя все новых ресурсов. О переброске войск на запад и частичной демобилизации для укрепления промышленности не могло быть и речи. Напротив, ОКХ настойчиво требовало отправки на Восточный фронт новых резервов, маршевых пополнений, техники, боеприпасов…

Действующие на востоке армии были измотаны и обескровлены, превратившись в бледные тени тех первоклассных, полностью укомплектованных соединений, которые пятью месяцами раньше пересекли границы СССР, сметая все на своем пути. Срочно требовались обученные пополнения, чтобы вновь привести части в полностью боеспособное состояние. А вот пополнений как раз и не хватало. К тому же экономика уже начинала понемногу захлебываться, пытаясь одновременно удовлетворить растущие потребности армии и сохранить на довоенном уровне производство гражданских товаров. Начавшаяся интеграция европейской промышленности тоже добавляла немало головной боли, хотя и сулила в перспективе большие дивиденды. Но до будущих выгод еще надо было дожить, а проблем хватало уже сейчас.

И все же, несмотря на трудности, невиданные военные успехи пьянили. Казалось, победа уже близка. В октябре нервы у советского руководства наконец-то сдали, и через Болгарию было направлено давно ожидаемое предложение мира. Но вот условия… Сталин готов был отдать только то, что и так уже было им потеряно – западные союзные республики. А Гитлер хотел получить больше, гораздо больше… В результате переговоры сорвались, толком не начавшись. Немцы рассчитывали, что после взятия Москвы переговоры возобновятся, но… Время шло, проблемы затяжной войны проявлялись все отчетливей, а новых предложений о мире все не поступало.

Все это, вместе взятое, отнюдь не добавляло настроения фюреру германской нации. Весь последний месяц осени его настроение скакало от радостной эйфории до глубокой депрессии и обратно. К началу зимы Гитлер окончательно впал в уныние, стал нервным и раздражительным, злобно реагируя на любые попытки внести изменения в военную и экономическую политику страны в связи со сложившимися обстоятельствами и тем самым признать несостоятельность принятой им стратегии.

Припадки ярости фюрера сделались настолько частыми, что приближаться к нему без крайней надобности избегали даже ближайшие соратники, опасаясь навлечь на себя неправедный гнев. Тем больше было удивление дежурного адъютанта, когда глава РСХА Рейнхард Гейдрих в неслужебное время (!), неся под мышкой папку документов (!!), с абсолютно невозмутимым видом (!!!) проследовал в личные апартаменты Гитлера в восточнопрусской ставке.

– В чем дело, Рейнхард? – Гитлер был раздражен, как всегда в последнее время, и даже не пытался это скрывать. В ответ Гейдрих молча протянул красивую кожаную папку, набитую бумагами.

– Что это?

– Ознакомьтесь, мой фюрер. Думаю, это сможет объяснить многие из последних событий. – Голос шефа РСХА, когда он произносил эту фразу, был предельно серьезен, как и все его поведение в целом. Каждый звук, каждая деталь одежды, поза, мимика – решительно все говорило о том, что случилось нечто чрезвычайно важное. То, что может разом решить все проблемы и дать ответы на все вопросы. Фюрера проняло. Не требуя больше дополнительных пояснений, он тут же раскрыл папку и углубился в чтение разнообразных документов, разложенных в строгом порядке.

По мере чтения лицо Гитлера стремительно менялось. Фюрер германской нации сперва побагровел, затем побледнел, его скулы свело судорогой, правое веко и щека стали подергиваться от нервного тика, пальцы, перелистывающие документы, нервно дрожали. Гейдрих, почтительно стоя в сторонке в ожидании вердикта, буквально наслаждался открывшимся зрелищем. При этом на его холеном аристократическом лице, словно маска, застыло выражение сосредоточенного внимания. Учитывая обстоятельства, это показное хладнокровие и невозмутимость смело можно было считать подлинным триумфом воли. Но душа… Душа обергруппенфюрера[2] ликовала. Ибо в эту самую минуту Гейдрих воочию наблюдал результат своих неустанных трудов. Его талант, его интриги, его замыслы – все это сейчас воплотится в волю фюрера, которая вознесет его на вершину могущества и низринет в ничто тех, кто осмелился противостоять ему. Впрочем, триумф еще только предстоит. Как и тяжелая работа по превращению результатов этого триумфа в нечто реальное и осязаемое. А пока… пока можно просто наслаждаться зрелищем – оно того стоит!

Зрелище и вправду вышло презанятным. Гитлер, не дочитав даже до середины, просто бегло пролистал оставшиеся документы, после чего резко швырнул папку на стол и вскочил со своего места. Выглядел при этом фюрер, словно безумный. Волосы были всклокочены, мертвенно-бледное лицо перекошено, руки тряслись, лихорадочно шаря вокруг в поисках непонятно чего. В ярко-голубых глазах Гитлера плескалось безумие, смешанное с яростью.

Гейдрих, с тщательно скрытым интересом следивший за поведением вождя, ожидал взрыва, но голос фюрера прозвучал на удивление спокойно и даже отстраненно:

– Откуда у вас эта информация, Рейнхард?

– Из разных источников, мой фюрер. В этой папке собран результат работы подконтрольных мне ведомств в течение длительного времени. Но наиболее интересные документы и свидетельства, позволившие расставить все по своим местам, были добыты совсем недавно – во время штурма Москвы.

– При штурме? – К букету излучаемых Гитлером чувств добавилось еще и удивление.

– Да, мой фюрер. В преддверии генерального наступления на большевистскую столицу по моему приказу было создано специальное подразделение – зондеркоманда «Солар» под командованием штурмбаннфюрера Науйокса.

– Я помню. Это тот самый, который руководил действиями наших агентов в Глейвице и Венло.

– Совершенно верно. Целью команды был захват советских политических деятелей, а также архивов ряда интересующих нас ведомств. Для этого бойцы и командиры отряда получили соответствующее оснащение и широчайшие полномочия. К сожалению, выполнение первой части задания оказалось невозможным – все высшее руководство СССР покинуло столицу задолго до штурма. Зато со второй частью нам повезло: эвакуация проходила спешно и не вполне организованно – многие документы не смогли вывезти или уничтожить. В результате мы узнали много интересного. Здесь, в этой папке, лишь самое основное из того, что нам удалось получить благодаря «Солару».

Гитлер задумчиво кивнул, полностью уйдя в свои мысли. Ему было о чем подумать – содержимое папки ясно и недвусмысленно указывало на то, что Вильгельм Канарис, глава Абвера, снабжал британскую разведку секретной информацией и фактически являлся иностранным агентом! Это объясняло все! Все те провалы и неудачи, накладки и нестыковки, что преследовали германскую военную разведку в последнее время. Становились понятны также и политические трудности последних лет. Да что там говорить, «крот» такого ранга был настоящей катастрофой! Так что Гитлер, потрясенный столь внезапным осознанием всей глубины открывшейся проблемы, пребывал, что называется, в прострации.

Зато Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих мог вполне законно гордиться собой. Мог и гордился! Задуманная и проведенная им интрига по праву могла считаться шедевром. Зондеркоманда «Солар» сработала весьма эффективно, так что свой рыцарский крест Альфред Науйокс получил по праву. А вот дальше… Дальше в дело вступили спецы из 4-го и 6-го управлений и, используя захваченную в Москве «добычу», создали нечто, находящееся теперь в красивой папке на столе Гитлера. И это «нечто» было смертным приговором для главы Абвера.

Как всегда, простая в теории вещь на практике превращалась в практически неразрешимую и смертельно опасную задачу. Но ему и созданной им машине РСХА удалось справиться со всеми практическими трудностями. Захваченные подлинные документы из различных советских ведомств были дополнены подделками, неотличимыми от оригиналов, разбавлены всевозможными разведывательными и аналитическими данными и скомпонованы определенным образом – ребята Шелленберга и Мюллера проделали колоссальную работу. При этом был творчески использован соответствующий опыт, полученный в далекие тридцатые, когда он (тогда еще глава СД[3]) аналогичным образом создал для советской разведки «дело Тухачевского». Сыграло ли то давнишнее дело какую-то роль в судьбе «красного Наполеона» или все было решено советскими вождями заранее и все старания СД были лишь ударом по крышке гроба? Кто знает, но прецедент был и соответствующий опыт остался. И этот опыт по созданию полностью фальшивого дела на основе полностью реальных документов весьма пригодился теперь, хотя на этот раз действовать пришлось тоньше. Вся прелесть «дела Канариса» заключалась в том, что все доказательства его «предательства» были косвенными и как бы из третьих рук, но в сумме формировали абсолютно однозначную и неоспоримую картину: глава армейской разведки поставлял информацию англичанам, а те, в свою очередь, кое-чем делились с СССР.

Конечно, риск был. Несмотря на всю красоту замысла, несмотря на филигранную точность исполнения. Риск в таких делах есть всегда! И немалый. Тем важнее было подать собранные материалы на суд фюрера в выгодном свете. И вот тут уж он – Рейнхард Тристан – не мог положиться ни на кого – такое надо делать лично.

Момент для нанесения сoup de grаce[4] был выбран великолепно – фюрер буквально бесился от того неопределенного состояния, в котором оказалась Германия, и готов был сорвать свое раздражение на ком угодно. А если еще и удастся свалить на кого-то ответственность за неудачи…

Размышления Гейдриха были прерваны хриплым от волнения голосом Гитлера:

– Рейнхард, у вас уже есть план мероприятий по пресечению деятельности вражеской агентурной сети, возглавляемой Канарисом?

– Да, мой фюрер. Но для этого потребуется временное подчинение Абвера аппарату РСХА. К сожалению, использовать Канариса для поставок противнику дезинформации не удастся – мы просто не сможем создать двойной поток информации для лица с таким уровнем допуска. Придется просто ликвидировать всю созданную им вражескую шпионскую сеть.

– Действуйте, Рейнхард. Действуйте немедленно! Я подпишу все необходимые приказы, как только они будут готовы, но действовать нужно уже сейчас. Не останавливайтесь ни перед чем – эта язва должна быть выжжена каленым железом! – Последние слова Гитлер почти выкрикнул в лицо невозмутимо стоящему Гейдриху. Рейнхард Тристан лишь молча склонил голову, тщательно пряча торжествующую улыбку – дело сделано.

* * *

Важные дела в связи с продолжением войны возникали не только у сильных миры сего, Гансу тоже кое-что перепадало.

Несмотря на пасмурную погоду, настроение у Нойнера в первый день зимы было бодрым. Ну а почему бы и нет, в самом-то деле? После осенних боев в донских степях «Тотенкопф» наконец-то вывели с передовой и перевели в резерв. Так что теперь части дивизии располагались в районе Старого Оскола, в нескольких десятках километров от линии фронта. Солдаты и офицеры получили долгожданную возможность отдохнуть, отоспаться, избавиться от вшей, отогреться в тепле и отмыться от многодневной грязи.

Оперативной паузой, возникшей после боев под Воронежем, командование дивизии воспользовалось для переформирования частей и приведения их в относительный порядок. В частности, боевая группа Бестманна вновь стала разведбатом. Остатки двух батальонов (мотоциклетного и разведывательного) свели в один, который теперь состоял из шести рот: 1-й бронеразведывательной (в которой было только три взвода бронемашин вместо четырех), 5-й минометной (в которой собрали все восьмисантиметровые минометы, как свои, так и трофейные), 6-й роты тяжелого оружия (где собрались три оставшиеся «колотушки», три легких пехотных орудия и четыре трофейные дивизионные пушки – Бестманн все же добился осуществления своей давней задумки). Всю пехоту собрали в трех мотоциклетных ротах, по которым распределили и оставшихся саперов. Огневая мощь у нового батальона получилась впечатляющей – впору потягаться с полком, а вот стрелковые роты довести до полного состава так и не удалось.

Впрочем, такое положение было везде – в пехотных полках «Тотенкопф» батальоны вообще переводились на трехротный состав, а мотоциклетные и саперные роты полков расформировывались, чтобы пополнить обескровленные пехотные подразделения. В армейских частях положение было еще хуже, так как в отличие от «толстых» дивизий ваффен СС у армейцев были куда более скудные внутренние резервы, а изредка прибывающие маршевые батальоны никак не могли покрыть убыль линейных подразделений.

Во время отдыха и вынужденного переформирования всем солдатам и офицерам дивизии наконец-то выдали новое зимнее обмундирование непривычного цементно-серого цвета: теплые штаны и куртки-анораки с капюшонами, а также утепленную зимнюю обувь. Теплое белье и носки выдали еще раньше. Так что теперь эсэсовцы с превосходством поглядывали на своих коллег из вермахта, кутающихся в тоненькие, неудобные шинели, а то и вовсе в разнокалиберные шмотки, конфискованные по случаю у пленных и мирных жителей – отдел вещевого снабжения сухопутных войск оказался явно не на высоте.

Снабжение в последнее время вообще стало больным вопросом. Более-менее регулярно покрывались только минимальные потребности в боеприпасах. Запчастей и продовольствия хронически не хватало. Тем не менее, несмотря на потери и хозяйственные трудности, моральный дух войск был высок. Солдат вдохновляли недавно одержанные победы и ожидание скорого мира – враг разбит, столица взята, скоро домой! На этом фоне тяготы фронтовых будней считались временными неудобствами, которые можно и перетерпеть. Тем более что со стабилизацией линии фронта появилась возможность обосноваться в прифронтовых населенных пунктах и как-то наладить армейский быт.

Словом, на душе у Ганса было спокойно. Поэтому вызов в штаб батальона он воспринял вполне нейтрально, не ожидая никаких неприятных неожиданностей. Натянув куртку и накинув на голову капюшон, оберштурмфюрер Нойнер покинул дом, в котором обосновался, и, перейдя через заснеженную улицу, направился к единственному административному зданию, расположенному в центре поселка, где вместе со штабом батальона и связистами окопался Бестманн.

Над входом в здание лениво колыхалось красное знамя со свастикой, символизируя собой приход новой власти. Другим колоритным символом нового порядка была статуя Ленина, стоящая на постаменте перед входом в бывший поселковый совет. Немцы не стали разрушать памятник, зато дополнили скульптурную композицию противогазной маской, которую натянули на голову вождю мирового пролетариата, и старым жестяным фонарем, повешенным на вытянутую вперед руку, видимо для лучшего освещения дороги в светлое будущее. При виде этой гротескной фигуры Ганс шутливо вскинул руку в приветствии и весело ухмыльнулся, когда Ленин в ответ дружелюбно махнул «хоботом» противогаза и качнул фонарем под налетевшим порывом ветра. Солдатская шалость немного подняла и без того неплохое настроение, и Нойнер, поприветствовав часовых и дежурного, резво взбежал по лестнице на второй этаж и ввалился в занятый комбатом кабинет.

– Привет, Вальтер. Чем порадуешь?

– Поручение для тебя есть – радуйся.

– Уже! А что за поручение-то?

– Поедешь в Харьков со сводной командой, заберете нашу технику из ремонта и пригоните сюда своим ходом.

– О как! Да уж, порадовал! Жаль, конечно, что в Харьков, а не в Мюнхен, ну да ладно. А за что мне такой подарок? До дня рождения вроде еще далеко…

– А ты пошевели мозгами, остряк, может, и сам догадаешься?

– Да что тут гадать? Просто моя рота единственная на весь батальон, в которой все еще есть ДВА офицера.

– Вот-вот. Все ты понимаешь, разгильдяй везучий.

– Но-но-но! Это все результат моего умелого командования и выдающихся лидерских способностей!

– Да иди ты, стратег недоделанный! – Вальтер беззлобно отмахнулся от весело скалящегося Ганса и спокойно закончил: – Оставишь свою роту на Ланга – пусть попрактикуется, пока все тихо. Возьмешь одного шарфюрера[5] и дюжину солдат – поедете на «Блице»[6] снабженцев. В Харькове заберете с ремзавода группы армий двух «шнауцеров»[7], три броневика, «ковшик»[8] и девять мотоциклов. Заодно и запчастей кое-каких захватите и еще там по мелочи… Вот предписание. Три дня тебе на все, смотри не загуляй! Verstehen?[9]

– Jawohl! Я буду осторожен и бдителен как никогда!

– Иди уже.

– Погоди. Что там за ремзавод в Харькове объявился, а?

– Русский тракторный. Они его вывезти практически не успели – так, по мелочи кой-чего. Танковый увезли, хоть и не весь, а этот не успели. Ну, вот наши ремонтники там и обосновались. С других заводов еще оборудования подвезли, где что осталось. Ну и свое приволокли, конечно. Местных рабочих тоже запрягли – вот тебе и завод готовый, и от фронта недалеко.

– Да какой с него толк, с завода этого? Оборудование-то у них наверняка убогое, да и рабочие… – Ганс всем своим видом изобразил скептицизм.

– Дурак. – Бестманн сунул какую-то бумажку в ящик стола и спокойно продолжил: – Оборудование там новехонькое, потому что заводу этому еще и десяти лет нет. А строил его Форд, так что можешь считать этот завод не русским, а американским.

– Scheisse! И много у русских еще таких заводов?

– Хватает. Откуда, по-твоему, все эти кучи танков и прочей техники, что мы перебили по пути сюда? Не в колхозах же их наделали.

– Donnerwetter, не нравится мне это. Я-то думал, что у «иванов» остались одни бронетракторы, помнишь? А ты говоришь, что танковый завод эвакуировали – значит, скоро у них снова появятся танки!

Бестманн хмыкнул.

– Не переживай. Все не вывезли. Так что наделать оружия больше, чем было, русским вряд ли удастся. В Харькове расспросишь подробней – там был один из крупнейших промышленных районов советов. Все, вали отсюда, без тебя забот хватает.

Вот так оберштурмфюрер Нойнер и очутился в кабине грузовика, пробирающегося по разбитой дороге к первой столице Советской Украины.

Мотор уютно урчал, машину качало на ухабах, как пароход в пятибалльный шторм, солдаты и шарфюрер Реш из бронеразведывательной роты сидели в кузове, водитель из дивизионной колонны снабжения спокойно крутил баранку. Ганс дремал, надвинув на глаза кепи, которое носил вместо фуражки, с тех пор как получил зимнее обмундирование. Вокруг расстилался монотонный пейзаж заснеженной степи, пересекаемый редкими лесополосами… Из сонной расслабленности Ганса вырвал голос шофера:

– Подъезжаем к Харькову, оберштурмфюрер. Вон и пост уже.

Ганс сдвинул на затылок кепи и бегло осмотрелся. Ага, ведущее от Чугуева шоссе здесь пересекало железнодорожное полотно. Железка пока еще не действовала, а будку железнодорожного переезда облюбовали фельджандармы, устроившие здесь натуральный укрепленный блокпост с баррикадой из мешков с землей или щебнем и русских противотанковых ежей, легким проволочным заграждением, небольшим прожектором и блиндированными огневыми точками. Один из постовых в советском караульном тулупе, с надетым поверх него жандармским горжетом, повелительно махнул рукой, указывая остановиться.

Когда «Опель» послушно тормознул по соседству с баррикадой, жандарм спокойно приблизился к грузовику, не убирая тем не менее руки с рукоятки повешенного на плечо МП, ствол которого постоянно был направлен на дверцу кабины. На машину также был нацелен ствол МГ-34 на универсальном станке-треноге, расположенного за укреплением. Еще несколько фельджандармов с карабинами также были готовы поучаствовать в любой заварушке. Сурово!

Ганс, оценив приготовления «цепных псов», одобрительно кивнул своим мыслям и протянул подошедшему автоматчику с нашивками фельдфебеля выданное Бестманном предписание через опущенное окно. Тот, бегло изучив документ, вернул ему бумагу и несколько извиняющимся тоном проговорил:

– Все в порядке, герр оберштурмфюрер, но придется немного подождать – полчаса, не больше.

– Я не «герр». Просто «оберштурмфюрер» – у нас так принято. А из-за чего задержка?

– Колонна должна вскоре пройти, а шоссе узкое – чистить не успевают.

– Понял, камрад. Ладно, мы подождем.

Закрыв окно и повернувшись к водителю, Ганс бросил:

– Отгони машину на обочину, но мотор не глуши, а то замахаемся потом заводить.

Едва «Опель» послушно замер, приткнувшись сбоку к импровизированному защитному валу блокпоста, как Нойнер бодро выпрыгнул из машины и, грохнув пару раз кулаком по железному борту грузовика, проорал:

– Стоянка полчаса – всем выгрузиться и размяться!

После чего ловко взобрался на баррикаду и с интересом осмотрелся вокруг. «Тааак, заснеженные поля с торчащим пожелтевшим бурьяном, темная лента шоссе, небольшой лесок в отдалении, железнодорожная насыпь… А это еще что такое? – Ганс вскинул к глазам бинокль и быстро навел резкость. – Похоже на бронепоезд, только странный какой-то. И, что характерно, подозрительно знакомые очертания местами просматриваются». Спрыгнув с заграждения, Ганс подозвал к себе жандармского фельдфебеля и, небрежно махнув в сторону замеченного им странного объекта, поинтересовался:

– А что это за развалина там, на путях?

– Так бронепоезд русский. Разбитый.

Нойнер покачал головой и ухмыльнулся:

– Ага, бронепоезд, как же. Внукам своим на старости лет сказки такие рассказывать будешь. – Ганс, не оборачиваясь, ткнул рукой в сторону предмета обсуждения. – Вон та здоровенная зеленая штука, что валяется под насыпью, – это русский пятибашенный танк! Я на такие насмотрелся, когда мы «иванов» под Дубно давили.

– Ваша правда, герр… э-э-э, то есть просто оберштурмфюрер. Танк и есть. Только он не сам сюда приехал, его как раз на поезде привезли. Вот бронепоезд и получился.

– О как! – Ганс озадачился и даже в порыве задумчивости почесал затылок, сдвинув на лоб кепи. – И давно это было?

– Давно. Еще когда наши в Харьков входили. Вот тогда «иваны» эту зверюгу из города и выкатили. И прямо на мадьяр – они как раз город обходили…

– Откуда знаешь?

– Да мы как раз тут пост организовывали, когда к этому поезду трофейная команда приехала. Из мадьяр этих самых. А у них один по-немецки хорошо говорил, вот и рассказал, как дело было.

– Поняяятно.

Нойнер поправил висящий на плече МП, накинул на голову капюшон и сунул руки в тонких перчатках в карманы, чтоб не мерзли. После чего повернулся к своей команде, затеявшей какую-то возню возле тихо урчащего «Опеля»:

– Эй, Отто, остаешься за старшего. Я пройдусь немного вдоль железки. Никому не разбредаться – скоро поедем дальше.

Реш вскинул руку:

– Все будет в порядке, оберштурмфюрер.

Кивнув в ответ, Ганс забрался на железнодорожную насыпь, где снега было поменьше, и бодро направился к заинтересовавшим его обломкам импровизированного бронепоезда – с таким ему сталкиваться еще не приходилось, а знания о противнике никогда не бывают лишними.

* * *

На этот раз противник и впрямь попался интересный.

Бывший бронепоезд состоял из блиндированного паровоза и двух боевых площадок. Сзади, за тендером, был прицеплен пулеметный вагон, сделанный из полувагона с двойными бортами, между которыми был насыпан щебень. Но главным элементом этого состава был поставленный перед паровозом здоровенный восьмиосный железнодорожный транспортер, на котором был водружен пятибашенный танк.

Так поезд выглядел раньше. Теперь же Ганс наблюдал настоящую мешанину из развороченного железа, присыпанную углем и щебенкой. Паровоз был раскурочен прямым попаданием бомбы, платформа сброшена с насыпи, стоявший на ней танк опрокинут (часть башен при этом отвалились и теперь валялись отдельно от корпуса). Относительно целым остался только пулеметный вагон, хотя и ему тоже досталось.

Осмотрев обломки внимательней, Ганс более-менее точно восстановил картину давнего боя: выехавший из города бронепоезд обстрелял мадьяр на шоссе сперва во фланг, а затем и продольным огнем. И, видимо, неслабо их прижал – местность ровная, укрыться особо негде, а танковые башни так просто не заткнешь. Венгры пытались отбиваться, судя по отметинам на броне, скорее всего, из противотанковых ружей («Солотурн» или как там их колупалки называются?), но у них ничего не вышло. А потом подоспела авиация… Судя по количеству воронок, здесь поработала целая эскадрилья «штук» – повезло мадьярам. Мнда.

Обойдя обломки еще раз, Нойнер наткнулся на могилу, которую отмечал аккуратный березовый крест. Выполненная на немецком надпись на приколоченной к кресту дощечке, гласила: гауптманн[10] Макс Александр Хальсен 1914–1941. Прочитав написанное, Ганс аккуратно стащил с головы капюшон и снял кепи, отдавая последние почести погибшему соратнику. Задумчиво комкая в руках головной убор, он размышлял о превратностях судьбы, приведших к гибели соотечественника в бою между русскими и мадьярами за тысячу километров от границ Германии. Кем был этот погибший гауптманн и как очутился здесь во время боя? Может, он был офицером связи или наводчиком люфтваффе, прикомандированным к союзным венграм? А может, командовал какой-то приданной мадьярам немецкой частью? Кто знает, да и какая теперь разница?

Продолжая обдумывать вероятные пути, приведшие злополучного гауптманна к его последнему пристанищу, Ганс нацепил на голову кепи и отправился в обратный путь. К переезду он прибыл почти одновременно с двигавшейся из Харькова колонной бензовозов. Терпеливо дождавшись, когда командир фельджандармов закончит проверку документов и даст колонне отмашку на продолжение движения, Ганс насел на давешнего фельдфебеля.

– Интересная история с этим бронепоездом получается. Не расскажешь, что там мадьяры навоевали?

– Да что рассказывать? Мадьяры из подвижного корпуса город обходили как раз. А тут прямо из города выезжает это страшилище и давай по ним гвоздить. Союзничкам кисло пришлось – не смогли они этот танк ничем проковырять, хотя паровоз и повредили… Ну вот, а потом «штуки» прилетели и превратили этот поезд в металлолом. Вот и весь бой, собственно.

– Это я и сам понял. Там, рядом с обломками, могила есть. Гауптманн Хальсен – из наших. Как он-то тут очутился а?

– А, это. – Лицо фельдфебеля стало задумчивым. – Это не из наших. Ну, то есть он немец, конечно, но не из вермахта. В общем, это он этим поездом командовал.

– Это как? – Ганс таким внезапным поворотом был озадачен. Мягко говоря.

– Ну, он из Красной армии. Наверное, командовал этим танком. А когда танк поломался, придумал поставить его на платформу и сделать бронепоезд. Я сам из Гамбурга, до войны на заводе работал. «Блом унд Фосс», слыхали?

– Угу.

– Ну вот. У нас там тоже такие транспортеры были – специальные, для крупных деталей. Видать, и этот гауптманн здесь в Харькове такой раздобыл и такое вот дело соорудил, чтобы, значит, танк свой не бросать.

– Вот, значит, как…

– Ну да. Когда танк перевернулся, он из него сам вылезти сумел, но почти сразу помер, рядом с танком своим. Видать, сильно его переломало. Мы его там же и похоронили. – Тут фельдфебель замолчал и, внимательно взглянув на задумавшегося оберштурмфюрера, на всякий случай уточнил:

– Лейтенант наш приказал. Сказал, что такого врага надо уважать.

– А имя как узнали?

– Так у него медальон на шее был, черный такой, с запиской. А в записке надпись на двух языках. Что там по-русски – не знаю, а по-немецки как раз то, что сейчас на кресте написано. Наверное, и на русском то же самое было.

– Наверное. – Ганс задумчиво погладил подбородок, проводил взглядом последнюю машину проезжающей мимо колонны и, наконец, изрек:

– Знаешь, камрад, я за последние три года почти всю Европу изъездил и повстречал немало фольксдойче. Я с ними разговаривал, сидел с ними за одним столом, ночевал в их домах и гулял на их праздниках. И всегда считал, что наш фюрер был прав, когда говорил, что все немцы должны жить в одном государстве. Но только сейчас я понял: НАСКОЛЬКО наш фюрер был прав. Этот гауптманн… он не должен был погибнуть за чужое государство, враждебное Германии, сражаясь против своих соплеменников. Так не должно быть! И мы должны сделать так, чтобы такое больше не повторилось. Немцы, все немцы, должны обрести свою родину, чтобы им никогда не пришлось сражаться за чужую.

Произнеся эту тираду, Нойнер вздохнул, обернулся к своей команде, увлеченно перебрасывающейся снежками, и как ни в чем не бывало рявкнул:

– Хорош дурью маяться! По местам! – Уже вскакивая в кабину «Блица», махнул на прощание рукой жандармскому фельдфебелю. – Бывай, камрад!

Вскоре железнодорожный переезд, обломки бронепоезда и могила поволжского немца, отдавшего жизнь за Советский Союз, остались позади громыхающего на ухабах «Опеля». Впереди был Харьков, а вместе с ним кое-какие нехитрые солдатские развлечения и много рутинной работы, которую никто не отменял.

* * *

Пока Ганс удалялся от войны с ее тревогами и опасностями, Роман, наоборот, приближался к ней, хотя и достаточно извилистым маршрутом.

После выписки из госпиталя Марченко, к его несказанному удивлению, направили не на фронт, а в глубокий тыл – на средний Урал. Там, в маленьком провинциальном городке Камышлов Свердловской области, как раз формировалась новая стрелковая бригада, и Рома оказался среди тех, кто был в нее зачислен.

Прибыв на место, Марченко влился в ряды нового соединения и по своей привычке немедленно начал приглядываться к складывающейся обстановке, попутно стараясь по мере сил улучшить свое собственное положение. С обстановкой дела обстояли так себе, зато в деле повышения собственного статуса Роману неожиданно легко удалось добиться некоторых результатов. Впрочем, обо всем по порядку.

Буквально в первый день по прибытии Марченко, к некоторому своему разочарованию, выяснил, что 26-я стрелковая бригада, в которой ему отныне предстояло воевать, состояла в основном из необученных новобранцев, никогда ранее не служивших в армии. Таких, как он, уже успевших послужить и повоевать, было, что называется, раз, два и обчелся. Рома, обнаружив этот прискорбный факт, пригорюнился – как ведут себя в бою новобранцы, он уже успел насмотреться. Однако лично для него в сложившемся положении вскоре нашлись и положительные стороны.

Первой из них стало повышение. Комбат, в подчинение которого попал Марченко, увидав нашивку за тяжелое ранение и узнав про опыт боев на Киевском направлении, тут же определил Романа в первую роту на должность командира отделения, а затем еще и пробил ему повышение в звании до младшего сержанта. Так что через неделю после прибытия Марченко уже щеголял в новых петлицах с одинокими треугольниками.

Вторым положительным моментом стали хорошие отношения, которые Рома смог установить с ротным старшиной, Иваном Дмитриевичем Филатовым. Причем тут тоже сыграл свою положительную роль боевой опыт Марченко. Старшина – крепкий мужик, хорошо за сорок, успевший в начале своей службы зацепить еще царскую армию и Империалистическую войну, а затем прошедший через всю Гражданскую, сразу углядел в Ромке родственную душу, чем значительно облегчил ему вступление в новую должность.

Благодаря расположению старшины Марченко, единственный во всем взводе, обзавелся вполне приличными кожаными сапогами, а не паршивенькими башмаками с обмотками, как все остальные солдаты. Свои старые сапоги он, не без помощи добрых людей, благополучно посеял в госпитале, так что в бригаду прибыл в том, что смог выдрать у больничного завхоза. Однако дружба с Филатовым помогла исправить положение. Старшина свел его со старшим сержантом Григорием Ищенко – толстым, усатым дядькой с колоритной внешностью бывалого запорожца (на нем даже форменные галифе смотрелись как казачьи шаровары) и характерным украинским говором, который состоял при складе вещевого довольствия. В результате последовавшей после знакомства самозабвенной получасовой торговли Роману удалось на приемлемых условиях сменять свои башмаки на сапоги. По случаю новоиспеченный младший сержант разжился и еще кое-какими полезными в хозяйстве вещами, после чего высокие договаривающиеся стороны мирно расстались, вполне довольные собой, а Марченко к тому же сумел еще немного вырасти в глазах старшины Филатова, поскольку «сторговаться с Грыцьком Ищенко – это тебе не до ветру сходить, не каждый сможет!».

Происшествие с обувью вообще оказалось знаковым в Ромкиной службе. Быстро сориентировавшись в новой обстановке, Марченко активно принялся улучшать свое снаряжение. При этом он сумел удивить своего нового товарища. Когда Филатов услышал просьбу помочь раздобыть самозарядку, то поначалу даже растерялся:

– Ты чего, Роман? Вроде ж бывалый уже, а туда же! Это ж не винтовка, а сплошная головная боль.

– Это ты мне говоришь? Я со «светкой» полгода отслужил да два месяца отвоевал, и все это время то в земле копался, то палил из нее, как из пулемета. Троих немцев из нее достал. И ни разу у меня с ней проблем не было. А ты говоришь!

– Да иди ты! Сколько с ней народу ни мучалось, все одно и то же твердят – заедает она чуть что. Только и есть в ней хорошего, что штык. Нож – это тебе не колупалка граненая – в хозяйстве солдатском штука полезная. Да только воюют-то все больше не ножами…

– Нож, он тоже пригодится. Но и винтовка хороша. А чтоб не заедала, чистить ее надо почаще и смазывать, хоть иногда. Да не бросать на землю как попало. Вот так-то.

Старшина задумчиво хмыкнул, поправил зачем-то фуражку и махнул рукой:

– Ну, смотри, дело твое. Парень ты вроде башковитый, так что сам разберешься. Вообще, самозарядки у нас есть. Они, кстати, командирам отделений по штату положены, но от них все открещиваются, как черт от ладана. Так что, думаю, сменяем мы твою «драгунку»[11] на СВТ без особых проблем. – Ромка довольно кивнул – как показала практика, старшина слов на ветер бросать не любил, так что вопрос с новой винтовкой можно было считать решенным.

* * *

В общем, к началу ноября Марченко всеми правдами и неправдами сумел экипироваться не хуже, чем перед попаданием в госпиталь, то есть по стандартам еще кадровой армии. Так что теперь в строю своего отделения Роман выглядел как орел в стае ворон. Правда, издалека разница уже не так бросалась в глаза, что несколько успокаивало – привлекать к себе внимание противника на поле боя своим излишне бравым видом Марченко не хотелось. На всякий случай Рома мысленно поставил себе зарубку на будущее: когда дело дойдет до отправки на фронт, надо будет дополнительно поработать над своей формой. А пока пускай будет так – пусть видят начальство и подчиненные, что он настоящий кадровый боец, а не какой-то там призывник.

Кстати, призывниками Марченко занялся всерьез, честно пытаясь сделать свое отделение хоть сколько-то боеспособным с использованием тех скудных средств, что находились в его распоряжении. Насмотревшись на случаи растерянности и паники за время летних боев, Рома сделал для себя один непреложный вывод: новобранцы, попав в серьезную передрягу, могут уцелеть только божьим попустительством или если рядом окажется кто-то поопытней, который сможет присмотреть за олухами. Поэтому перво-наперво Рома постарался накрепко вдолбить в головы своих бойцов нехитрую мысль: что бы где ни случилось – делай, как Я СКАЗАЛ! Причем делать надо быстро. Сказали: «ложись!», значит – ложись прямо там, где стоишь, вопросы потом задашь, если жив будешь. А если сказано: «вперед!», значит, надо вперед, даже если очень хочется залечь.

Вроде бы и не ахти какая мудрость, но Ромке понадобилась целая неделя, чтобы вбить ее в своих подчиненных – почти сплошь уже взрослых, основательных дядек-колхозников лет за тридцать. Зато уж усвоили они это крепко. Ну, а помимо этого, младший сержант, со свойственной ему старательностью и обстоятельностью, обучал своих бойцов многочисленным вещам, вроде бы и не имеющим на первый взгляд прямого отношения к войне, но на деле намного повышающим шансы выжить в первых, самых страшных боях или просто облегчающим жизнь в нелегких фронтовых условиях.

Основной упор делался на окапывание и передвижение по-пластунски, что по идее должно было снизить потери от вражеского огня. Увы, но большее было не в компетенции командира отделения. Стрелковая и тактическая подготовка находились в ведении куда более высоких чинов, и, с точки зрения Марченко, которому было с чем сравнить, организованы они были далеко не самым лучшим образом. Возможно, правда, что тут был виноват недостаток патронов и прочих боеприпасов. Но тут уж, как говорится, что есть, то есть.

Еще Роман прививал подчиненным привычку тщательно следить за своим оружием и снаряжением, устраивая с этой целью ежедневные вечерние проверки перед отбоем. Тех, у кого винтовка или амуниция были не в порядке, заставлял чистить вверенное имущество в личное время. Дядьки ворчали, но деваться им было некуда – против армейской дисциплины и требований устава не попрешь. Тем более что Марченко сумел найти для них не только кнут, но и пряник.

В этом ему опять помогли налаженные отношения со старшиной и старшим сержантом Ивченко. Проще говоря, Роман, используя личные связи, сумел экипировать свое подразделение несколько более качественно, чем в среднем по бригаде. А в повседневной армейской жизни то, насколько сильно у тебя разбиты башмаки или протерты портянки, все-таки имеет определенное значение. И дядьки, не избалованные заботой начальства ни в мирной жизни, ни после призыва, оценили такое отношение.

К тому же Рома не брезговал исполнять некоторые функции политрука, помогая, например, некоторым, не шибко грамотным бойцам своего отделения в написании писем родным, а также не ленился доходчиво и с примерами объяснять непонятные моменты всевозможных инструкций, уставов и наставлений, написанных казенным языком да еще и с использованием специальных терминов.

Словом, дела потихоньку двигались: быт наладился, учеба шла своим чередом, война, бушевавшая на Дону и Валдае и казавшаяся с Урала чем-то далеким, тоже как-то притихла. По крайней мере, ежедневно передаваемые по радио сводки Совинформбюро перестали пестрить упоминаниями новых направлений и, как и линия фронта, приобрели некоторую стабильность. Но стабильности хватило ненадолго.

В начале декабря в бригаду пришел приказ, которого все ждали, – частям выдвигаться на станцию и грузиться в эшелоны. В Ромкиной жизни начинался новый этап.

## Глава 2. Старые и новые враги

К декабрю 41-го года в мире повсеместно сложилось шаткое равновесие: Восточный фронт замер в мертвой неподвижности, на линии «Марет» в Африке также царило затишье. Япония и США погрязли в переговорах по поводу статуса Индокитая. Германские подводные лодки с переменным успехом сражались с британскими конвоями в Атлантике. Самолеты бомбардировочного командования Королевских ВВС под прикрытием истребителей систематически бомбили военные объекты на территории Франции, стоически выдерживая аккуратные, тщательно выверенные атаки истребителей немецкого третьего воздушного флота, а в последнее время еще и яростные наскоки французских перехватчиков. Ночами британские бомбардировщики эпизодически появлялись и в небе Германии, но результат от этих налетов был скорее психологическим.

Немецкие войска на Восточном фронте, выполнив задачи летней кампании, занимались вялой перегруппировкой и попытками наладить бесперебойное снабжение, а также ремонт вышедшей из строя техники. Для последней цели активно использовались не успевшие эвакуироваться промышленные мощности Харькова, Москвы и Ленинграда. Вдобавок ко всему ОКХ, считая все задачи на востоке выполненными, затеяло масштабную кадровую перестановку. Фельдмаршал Рундштедт был назначен командующим группы армий «Запад», а расположившийся в Харькове штаб группы армий «Юг» возглавил фельдмаршал Рейхенау, передавший свою знаменитую шестую полевую армию генерал-полковнику Эвальду фон Клейсту, получившему таким образом формальное повышение (с танковой группы на полноценную армию). Первую армию во Франции вновь возглавил фельдмаршал Вицлебен. Советские войска, в свою очередь, активно приводили себя в порядок после серии летне-осенних поражений. Мир замер в предчувствии новых потрясений. И эти ожидания оказались ненапрасными.

Status quo[12] нарушили японцы, поставленные американским нефтяным эмбарго перед дилеммой: оставить все свои завоевания в Китае и Индокитае и фактически «потерять лицо» или начать полномасштабную войну с США. Японцы выбрали второе.

Авианосное соединение Нагумо, совершив рейд «во вчерашний день»[13], обрушило удар на Перл-Харбор – главную базу Тихоокеанского флота США, продемонстрировав всему миру, как отныне будет выглядеть война на море. Несколько сотен палубных самолетов, разделенных на две атакующие волны, за пару часов отправили на дно пять американских линкоров и ряд более мелких кораблей, попутно уничтожив прямо на аэродромах почти всю имевшуюся на Гавайях базовую авиацию США.

Планируя этот рейд, командующий японским флотом, адмирал Ямамото рассчитывал на успех, который позволит ВМС Страны восходящего солнца захватить инициативу, добиться перевеса над своими противниками и обеспечить стремительное наступление десантных частей в районе южных морей. Предполагаемые потери при этом должны были составить примерно треть от корабельного и авиационного состава ударного соединения. Но даже в самых смелых своих мечтах этот адепт авианосной войны не рассчитывал на то, что созданное им авианосное соединение сможет незамеченным пересечь половину Тихого океана, безнаказанно нанести удар по главной базе сильнейшего флота в мире и, по-прежнему не замеченным, вновь растаять в океанских просторах. Невероятное стечение обстоятельств превратило смелую и рискованную операцию в безнаказанный и эффектный разгром. Американский флот и ВВС продемонстрировали полную беспомощность. Утешительным призом для янки служило то, что в момент японской атаки в гавани Перл-Харбора отсутствовали все три авианосца Тихоокеанского флота. Благодаря этому обстоятельству американцы сохранили корабли, которым предстояло стать ключевыми фигурами в начавшейся войне на Тихом океане.

Однако сохранение авианосцев на первых порах было единственным радостным для американцев событием, других поводов для оптимизма не наблюдалось. Разведка и высшие штабы США роковым образом недооценили военный потенциал Страны восходящего солнца, и теперь Америка, сама спровоцировавшая Японию на войну, сполна расплачивалась за свою самонадеянность. Вслед за первым ошеломляющим успехом в Перл-Харборе победы самураев посыпались сплошной чередой, как из рога изобилия. Японские десантники практически без боя заняли Гуам, американская авиация на Филиппинах была разгромлена за несколько часов, японские сухопутные войска вторглись в Таиланд, который фактически примкнул к Японии, пополнив ряды ее марионеточных союзников.

Соединение Нагумо тоже не сидело сложа руки. После удара по Гавайям авианосное соединение разделилось: вторая дивизия авианосцев и дивизия тяжелых крейсеров под охраной пары эсминцев направились на юго-запад, чтобы поддержать силы вторжения на атолл Уэйк, основные же силы под флагом Нагумо устремились на северо-запад к атоллу Мидуэй.

Оба этих удара, наносимых при отходе, были своеобразной творческой импровизацией Ямамото. Причем если поход двух авианосцев к Уэйку был необязательной (хотя и предусмотренной) частью плана и был вызван прежде всего упорным сопротивлением американского гарнизона, отбившего первую атаку японцев, то удар по Мидуэю являлся обязательной частью гавайской набеговой операции, ее завершающим штрихом. Этот кульминационный аккорд гавайской операции возник в планах Ямамото благодаря поистине титаническим усилиям немецкой военной миссии в Токио и лично военно-морского атташе контр-адмирала Пауля Веннекера, который за проявленные старание и изобретательность был награжден крестом «За военные заслуги». Руководствуясь категорическими инструкциями из Берлина, немецкие представители всеми доступными средствами настойчиво и упорно подталкивали командующего объединенным флотом и весь японский морской штаб к быстрому захвату этого затерянного в океане клочка суши и таки добились своего.

В результате часть десантных сил и транспортных судов, предназначенных изначально для захвата Гуама, была перенацелена на Мидуэй и направлена к атоллу под охраной эсминцев «Сазанами» и «Усио», которые в изначальной версии плана должны были лишь произвести разведку и обстрел острова. Поддержку десанта взяло на себя соединение Нагумо, подошедшее с юго-востока. При этом японцы чуть было не сорвали дополнительный бонус – в районе Мидуэя как раз находился один из отсутствующих в Перл-Харборе авианосцев – «Лексингтон». Но на этот раз встреча не состоялась, так как после атаки на Перл-Харбор «Лексингтон» был отозван от острова и на всех парах отправился на юг. Находившийся на полпути к Уэйку, «Энтерпрайз» также был отозван. В результате противники благополучно разошлись на контркурсах, не заметив друг друга, – судьба продолжала хранить авианосцы США. До поры до времени.

В условиях полного отсутствия противодействия американского флота штурм Мидуэя и Уэйка превратился для японцев в рутину: палубные самолеты надежно прикрыли высадку, а тяжелые орудия линкоров и крейсеров полностью подавили сопротивление немногочисленных гарнизонов морской пехоты. Элитным морским десантникам Страны восходящего солнца осталось только высадиться на берег, занять разрушенные укрепления и взять в плен уцелевших защитников. Америка лишилась своих передовых баз, расположенных западнее Гавайев.

* * *

Однако Гавайская операция и связанные с ней десанты на Гуам, Мидуэй и Уэйк, несмотря на весь свой размах и новизну, по сути, являлись лишь обеспечивающими. Главной целью японского стратегического наступления в начальный период войны была Голландская Индия с ее нефтяными месторождениями. Поэтому острие наступления было направлено в сторону южных морей и Юго-Восточной Азии.

И здесь победы Страны восходящего солнца не заставили себя долго ждать. Азиатский флот США отступил с Филиппин практически без боя, сухопутные и военно-воздушные силы были разгромлены в первых же боестолкновениях. Слабые голландские гарнизоны на богатых нефтью Борнео и Целебесе были сметены волной японского наступления в мгновение ока. Оставшийся глубоко в тылу японских войск Гонконг был захвачен вообще между делом.

Ввиду разгрома Тихоокеанского флота США на Гавайях предвоенная стратегия союзников полностью провалилась в первый же день новой войны. Теперь спешно созданное общесоюзное американо-британо-австралийско-голландское командование возлагало надежды на удержание так называемого «Малайского барьера», который должен был задержать дальнейшее наступление японских войск в сторону Индии и Австралии.

Этот условный рубеж проходил через Малайский полуостров, острова Суматра, Ява, Бали и Тимор, доходя до северного побережья Австралии. Главным опорным пунктом этой плотины на пути японского продвижения являлась крупнейшая британская военная база – Сингапур. Помимо мощного гарнизона, солидных укреплений и значительной авиагруппировки в Сингапуре базировался британский Восточный флот. Ядро этого соединения Королевских ВМС было сформировано по настоянию самого сэра Уинстона Черчилля, не желавшего отдавать тихоокеанские события на откуп американским союзникам.

Дела Британии в Африке, Атлантике и на Средиземном море шли вполне успешно, что позволило отрядить на Дальний Восток ряд тяжелых кораблей. Из флота метрополии были выделены новейший линкор «Принц Уэльский» и авианосец «Илластриес», из гибралтарского «Соединения Н» – линейные крейсера «Риппалс» и «Ринаун», из Средиземноморского флота – авианосец «Формидебл». Кроме того, в состав Восточного флота были включены несколько легких крейсеров и крейсеров ПВО, переведенных туда со средиземноморского театра военных действий. Благо захват ливийских аэродромов и наличие сильной авиабазы на Мальте позволяли достаточно плотно контролировать воздушную обстановку в играющем ключевую роль центральном Средиземноморье, а активность итальянского флота после авиаудара по Таранто пребывала на весьма низком уровне.

Теперь эта собранная в основном личными усилиями премьер-министра Британской империи эскадра, прибывшая в Сингапур менее чем за неделю до начала боевых действий на Тихом океане, стала главной надеждой союзников. Но этой надежде суждено было просуществовать лишь три дня…

Японцы просчитали возможность появления в Сингапуре ударного соединения англичан и приняли соответствующие меры, сосредоточив в южном Индокитае основные силы 11-го воздушного флота базовой морской авиации. Поэтому, когда 9 декабря эскадра адмирала Филипса направилась для атаки японских транспортов, выгружавших войска 25-й армии на севере Малайи у Кота-Бару, Ямамото был спокоен. Уже на следующий день его правота была полностью подтверждена дальнейшим ходом событий.

10 декабря стало поистине черным днем Королевского флота. Крайне неудачный походный ордер, выбранный англичанами, отсутствие авиационного прикрытия (большая часть сосредоточенной в Малайе авиации была уничтожена японцами в первый же день войны прямо на аэродромах) и прекрасная выучка японских летчиков решили исход борьбы за господство в южных морях в течение нескольких часов. Палубная авиация «Илластриеса» и «Формидебла» не смогла ничего изменить – морально устаревшие бипланы, составлявшие авиагруппы британских авианосцев, были страшными противниками для кораблей (что они с блеском доказали успешными атаками на «Бисмарк», «Ришелье», «Дюнкерк» и итальянские линкоры в Таранто), но они ничего не могли противопоставить новейшим японским самолетам. «Зеро» с легкостью расчистили небо, а торпедоносцы и бомбардировщики с красными кругами на крыльях спокойно и деловито, как на учениях, разделались с британскими кораблями.

Одним махом Англия лишилась трех быстроходных линейных кораблей, двух новейших авианосцев, легкого крейсера «Фиджи», крейсеров ПВО «Каир» и «Калькутта», четырех эсминцев и нескольких тысяч моряков. Таких потерь Royal Navy не видал со времен Ютланда, а столь беспощадного и безнаказанного разгрома британская морская история вообще не знала. Успех достался японцам невероятно дешево – во время атак на эскадру Филипса было потеряно всего 18 самолетов.

После этого разгрома судьба «Малайского барьера» была решена. Японцы с легкостью уничтожили в Яванском море остатки Азиатского и Восточного флотов и голландской ост-индской эскадры. 16-я японская армия овладела всеми островами Ост-Индии, 25-я армия Ямаситы заставила капитулировать стотысячный гарнизон Сингапура, превосходивший ее по численности! 15-я армия, пройдя через Таиланд, стремительно вторглась в Бирму, разметав находившиеся там индийские и пришедшие им на помощь китайские войска. За три месяца зимы 1941/42 года Япония решила свою первую стратегическую задачу – захватить богатые ресурсами европейские колонии в Юго-Восточной Азии и создать условия для продолжения войны.

* * *

Большие планы имели на эту зиму и другие участники войны. В середине декабря, когда впечатляющий размах и безусловный успех начавшегося японского наступления в бассейне Тихого океана стал очевиден, в новой ставке ГКО под Куйбышевом проходило стратегическое совещание с участием высшего военного руководства и представителей основных наркоматов, которое должно было определить ход предстоящей зимней кампании.

– Так, значит, вы, Борис Михайлович, полагаете, что нашим войскам следует перейти в наступление немедленно, не дожидаясь подхода всех новых частей? – Этот вопрос Сталин задал сразу по окончании доклада начальника Генерального штаба, посвященного сложившейся на данный момент военной обстановке.

Доклад действительно был довольно оптимистичен. Обстановка повсеместно стабилизировалась, удалось восстановить единый фронт, наладить более-менее надежную связь с войсками, пополнить разбитые в осенних боях соединения. На фронт также наконец-то стали прибывать новые ударные армии. В то же время противник явно испытывал трудности в снабжении своих поредевших в боях и растянутых на огромном фронте войск. Классическая военная наука безапелляционно утверждала, что сложившаяся ситуация идеальна для перехода в контрнаступление. Об этом же говорил и богатый военный опыт Бориса Михайловича.

И тем не менее Шапошников не торопился с ответом на вполне естественный и ожидаемый вопрос Верховного главнокомандующего – слишком многое зависело сейчас от его ответа. Слишком многое. И цена ошибки будет невероятно, немыслимо велика. Страна советов может просто не перенести еще одного поражения. И потому начальник Генерального штаба размышлял, вертя в руках указку, еще раз (последний!) взвешивая несчетное количество раз обдуманные и рассмотренные факторы.

– Да, товарищ Сталин. Я полагаю, что сейчас сложились наиболее благоприятные условия для этого. Дальнейшее промедление не принесет нам выгоды, так как противник постепенно сможет преодолеть все возникшие перед ним трудности – время в данном случае будет работать против нас. – Вот и все. Решающие слова сказаны, обратной дороги нет.

Сталин, по своему обыкновению неспешно прохаживающийся по залу, заложив руку за отворот кителя, ненадолго остановился и, спокойно кивнув, проговорил:

– Мы доверяем мнению Генштаба. Если вы говорите, что наступление нужно начать как можно скорее, значит, так и следует поступить. Надэюсь, у вас уже подготовлен соответствующий план опэрации? – Все-таки прорезавшийся акцент выдал тщательно скрываемое волнение вождя, лишний раз подчеркнув важность происходящих событий для судьбы страны и всего мира.

– Конечно, товарищ Сталин. Мы готовы изложить план предстоящего наступления. – С этими словами Шапошников сделал знак своему новому заместителю – Василевскому, стоявшему наготове с кипой аккуратно свернутых карт и расчетов.

– Основные удары предполагается нанести войсками левого крыла Восточного фронта из района Рязани и Егорьевска на Каширу и Тулу и левофланговыми армиями нового Калининского фронта генерала Конева на Калинин. Вспомогательный удар планируется нанести на правом фланге Калининского фронта из района западнее Бологое – Осташков, в направлении Великих Лук.

В означенных районах занимают оборону слабые войска 2-й и 9-й полевых армий противника, которые понесли большие потери в предшествующих боях и сильно растянули свой фронт, отчего оперативная плотность немецких войск здесь одна из самых низких на всем советско-германском фронте. По проверенным данным, противник испытывает большие трудности со снабжением своих войск. В частности, многие немецкие солдаты до сих пор не получили зимнего обмундирования. Также достоверно известно, что немецкое командование резко ограничило нормы расхода боеприпасов из-за невозможности осуществлять их своевременный подвоз.

Наши ударные группировки, напротив, состоят из свежих частей. В районе Рязани развернута 61-я армия. В районе Егорьевска – 1-я гвардейская, сформированная из бывших воздушно-десантных частей. Восточнее и западнее Калинина заканчивают сосредоточение 53-я и 2-я ударная армии. У Осташкова и севернее сосредотачиваются 3-я и 4-я ударные армии. Все предназначенные для наступления войска полностью обеспечены зимней экипировкой, включая обмундирование, теплую обувь, лыжи и средства маскировки. Также предназначенные для наступления войска обеспечены боеприпасами из расчета два боекомплекта на каждую гаубицу, два с половиной боекомплекта на дивизионные и полковые пушки, три боекомплекта на миномет. Зенитные орудия имеют от одного до полутора боекомплектов, в зависимости от калибра. Танки обеспечены в среднем полутора боекомплектами.

Хотя после потери московского железнодорожного узла наши транспортные возможности существенно сократились, мы тем не менее по-прежнему обладаем преимуществом в области подвоза над нашим противником, который из-за разницы в ширине колеи пока не может пользоваться железнодорожным транспортом на территории СССР даже в ограниченном объеме.

Сталин, задумчиво слушавший доклад, внезапно вклинился с вопросом:

– Что еще можно сдэлать для успеха этого наступлэния?

Василевский, еще не привыкший к своей новой должности, несколько стушевался, зато Шапошников, ни на миг не сбившись, четко ответил:

– Войскам не хватает техники, товарищ Сталин. Особенно танков.

Вождь согласно кивнул – такого ответа он ожидал.

– Ставке извэстно про нехватку танков на фронте. К сожалению, быстро исправить ситуацию – нэвозможно. Но Наркомат танковой промышленности под управлением товарища Малышева дэлает все возможное. В частности, ГКО принято решение использовать ту часть оборудования и рабочих тракторного завода имени Орджоникидзе, которую удалось эвакуировать из Харькова, не для развертывания нового тракторного производства на Алтае, а для укрепления разворачиваемого в Нижнем Тагиле танкового завода № 183, также эвакуированного из Харькова. Производство танков набирает обороты в Челябинске, Сталинграде, Горьком. С каждым месяцем их количество будет возрастать – можэте смело рассчитывать на это, Борис Михайлович. – Шапошников коротко кивнул, а Сталин, не прерываясь, продолжил свой монолог: – Однако было бы нэверно откладывать наступление в ожидании этих новых танков. Врага нужно бить, пока он слаб!

Шапошников снова кивнул, соглашаясь с озвученным мнением.

– Наступление ударных группировок Восточного и Калининского фронтов может быть начато 18 декабря. В случае успеха возможен переход в общее наступление всех армий этих фронтов. Генштаб также прорабатывает варианты частных наступательных операций и на других участках фронта, но московское направление остается главным.

– Это правильно. Возвращение Москвы должно стать главной целью нашего наступления. Нам нужны победы. И как можно скорее.

* * *

– И куда они вечно торопятся? – Старшина недовольно передернул плечами и полез в карман шинели за кисетом с махоркой.

– А что так? – Марченко было не то чтобы очень интересно, но делать-то все равно нечего, так отчего бы и не поддержать беседу с хорошим человеком?

– А-а-а… – Филатов безнадежно махнул рукой, после чего продолжил скручивать «козью ножку». Лишь завершив это важное дело и выпустив первый клуб ядреного дыма, Митрич продолжил прерванную беседу: – Вот ты сам посуди: если наши бойцы с температурой слягут, то это будет что?

– Вредительство.

– О! А оно нам надо?

– Нет.

– Вот и я лейтенанту нашему говорил, что нет. А он знай себе долдонит, как попугай: приказ по бригаде, выполнять немедленно!

– А ты?

– А что я? Я этих приказов за свою жизнь наслушался… нашему лейтенанту и не снилось. Толку с того, что наша рота одной из первых в вагоны погрузилась, если эшелон потом все равно еще четыре часа на станции простоял? Вот то-то и оно! Ведь говорил же: давай из расположения барахлишко кой-какое прихватим.

Марченко одобрительно покивал и поплотнее закутался в караульный тулуп, служивший ему одновременно и матрасом и одеялом, – разбрасываться барахлом – это последнее дело, тут он был полностью согласен со старшиной, который вошел во вкус и продолжал жаловаться благодарному собеседнику на непутевость начальства:

– Эх, молодежь! Все-то вы спешите, а нет бы остановиться да подумать немного или совета хорошего послушать. Ну, задержались бы мы на часок с погрузкой – все равно бы успели, да еще и с запасом. Зато было бы чем вагоны утеплить, все меньше бойцы бы мерзли. Вот помяни мое слово: пока доедем, половина соплями умоется и кашлять будут, как чахоточные, а то и похуже чего подхватят, типа воспаления легких. Вот и получится, что рота и в бою-то еще не была, а личный состав уже в медсанбате с температурой валяется. И убитых нет, и воевать некому.

– Нехорошо.

– То-то и оно, что нехорошо. А когда я лейтенанту про это сказал, так он только руками отмахивался да глаза круглые делал. И так всегда. Эх, да что с него взять, с агронома недоученного?

Рома пожал плечами, умудрившись при этом еще глубже погрузиться в теплые объятия тулупа:

– Не все сразу, в следующий раз умнее будет.

– Ага, будет. Комбат вон последним загрузился, зато вагон у него самый теплый.

– Ну, вот. И лейтенант наш научится, если жив останется.

– То-то и оно, что если…

– Предчувствия, что ли, нехорошие?

Старшина скорчил кислую мину и ненадолго замолчал, видимо, прислушиваясь к своим ощущениям:

– Да нет вроде. Просто не люблю, когда что-то делают не подумавши. Вот сейчас лейтенант вагоны утеплить не догадался, а в бою он еще про что-нибудь забудет – там одними соплями можем не отделаться.

– В бою на него лучше не полагаться, там самим думать надо – целее будем.

Старшина метнул на Ромку внимательный взгляд из-под кустистых бровей, аккуратно загасил окурок и, коротко кивнув то ли Марченко, то ли своим собственным мыслям, спокойно произнес:

– Дело говоришь. Как до фронта доберемся, будем вместе держаться, глядишь, и придумаем чего путного.

– Добро, Митрич. Да только до фронта еще добраться надо. Как думаешь, удастся по дороге сеном каким-нибудь разжиться или соломой? А то ведь околеют бойцы-то…

Филатов хмыкнул:

– Ну, ты-то точно не застудишься, даже если на Северный полюс попадешь.

– А что такого? Этот тулуп, между прочим, за нашей ротой не числится – личное имущество, стало быть.

– Эх, Рома, вот не зря говорят: кому война, а кому – мать родна! Небось, Ищенко, хомяк наш батальонный, горючими слезами обливается каждый раз, как тебя вспоминает. Уж на что он куркуль знатный, а ты и его, кажись, переплюнул.

– Ну, не то чтобы переплюнул… И вообще: боец Красной армии должен проявлять находчивость и смекалку – вот и проявляю! Раз уж лейтенант о нас не сильно заботится, то я уж сам, как умею…

Старшина ехидно хмыкнул:

– Неплохо умеешь, не каждый так сможет.

Марченко тоже усмехнулся:

– Значит, не обделил Бог талантами, глядишь, и доеду до фронта в добром здравии, а там уж как повезет. Куда едем, кстати, не слыхал?

Митрич собрался было по привычке пригладить свою пышную шевелюру на макушке, но, наткнувшись на ушанку, передумал.

– Не слыхал, да из нашего батальона никто и не знает. В штабе бригады разве что. Ясно, что на запад, а куда – черт его знает. Да и не все ли тебе равно?

– Не скажи. Страна у нас большая, места разные бывают, есть такие, что там и без всякой войны сам загнешься. Лучше уж попривычней чего.

– Тоже верно. Помню, в Гражданскую…

Старшина ненадолго задумался, уйдя в воспоминания, но почти сразу же встряхнулся и подвел черту под дружеским обсуждением:

– Ладно, чего зря гадать? Доедем до Волги, там ясно станет куда.

* * *

Высшему военному и политическому руководству Германии тоже было что обсудить. Несмотря на все достигнутые успехи, вывести Советский Союз из игры до вступления в войну США так и не удалось – перспектива затяжной борьбы на два фронта, которой всеми силами старались избежать, стала суровой реальностью.

Впрочем, поначалу особых проблем не возникло. Соединенные Штаты, еще с 1940 года помогавшие Великобритании столь рьяно, что впору было говорить о необъявленной американо-германской войне, оказались тем не менее абсолютно не подготовленными к открытию активных боевых действий. В Атлантике с абсолютной точностью повторилось тихоокеанское побоище. Разве что немцы в отличие от японцев нанесли удар не по военным базам, а по торговым коммуникациям, и не авианосцами и десантными силами, а подводными лодками. Но на результате это сказалось мало – U.S. Navy[14] и тут продемонстрировал абсолютную беспомощность. Оказалось, что провоцировать немецких подводников, прикрывая британские конвои, и наводить английские крейсера на немецкие транспорты, нарушая закон о нейтралитете, – это одно, а вот противостоять «волчьим стаям» Кригс-марине в настоящем бою – совсем другое.

Немецкое морское командование оказалось готово к вступлению Америки в войну. В результате уже в конце декабря у атлантического побережья США появилось несколько океанских субмарин типа IX – первые ласточки спланированной штабом Деница операции «Paukenschlag» – «Удар литавр». А в январе началась по-настоящему массированная атака на судоходство в американских водах. Хотя атакой это действо назвать можно было лишь с большой натяжкой. Немецкие подводники устроили настоящую резню, десятками отправляя на дно неохраняемые транспорты, зачастую прямо в виду все еще работающих, несмотря на войну, береговых маяков. Целей было так много, а условия для атак настолько простыми, что «бородатые мальчики Деница» предпочитали топить только груженые суда, чтобы расходовать торпеды с максимальным эффектом. То было счастливое время «серых волков» – время легких побед, когда счета подводных асов росли с головокружительной быстротой, а награды сыпались дождем. Подводники, в борьбе с цепкими британскими эскортами уже успевшие отвыкнуть от безнаказанных успехов начала войны, теперь вновь купались в лучах славы.

Армия и люфтваффе тоже пока не проявляли особого беспокойства. У вступившей в войну Америки не оказалось ни достойной упоминания армии, ни достаточно мощных ВВС. А все, что было, быстро перебрасывалось на тихоокеанский театр военных действий в тщетной попытке остановить неудержимый натиск самураев. Правда, кое-какие неприятности перепали на долю новоявленных союзников: американская морская пехота при поддержке Атлантического флота еще до Рождества овладела французскими колониями на Мартинике и в Гвиане, прихлопнув попутно и стоявшие на Мартинике корабли французской вест-индской эскадры. Немцам, правда, до этого было мало дела. Уязвимость этих баз была вполне очевидна, поэтому особых надежд на них и не возлагали – в планы операции «Paukenschlag» французские порты в Карибском море даже не вносились, в отличие от куда лучше обеспеченных и подготовленных к обороне африканских.

А вот представителей германской экономики вступление США в войну озаботило не на шутку. Поэтому совещание, происходившее в «Вольфшанце» в середине декабря, было посвящено не столько военным, сколько экономическим перспективам. К удивлению многих, Гитлер, ранее упорно не желавший сокращать гражданский сектор экономики, теперь не только согласился с необходимостью полного перевода всей промышленности на военные рельсы, но и потребовал осуществить этот переход максимально полно и быстро.

Фюрер вообще довольно сильно изменился после вскрывшегося предательства главы армейской разведки. Вождь германской нации стал замкнутым и угрюмым, зато полностью избавился от раздражительности, преследовавшей его предыдущие месяцы. Гитлером овладела мрачная решимость. Он словно вознамерился бросить вызов всему миру и самой судьбе, стремясь победить во что бы то ни стало. Добиться своего любой ценой, невзирая ни на какие жертвы, стало его единственной целью.

Через ведомство Геббельса было объявлено о начале «тотальной войны» и мобилизации всех сил страны для достижения полной и окончательной победы. ОКХ, пользуясь внезапным поворотом в настроении фюрера, наконец-то смогло пробить дополнительные мобилизационные мероприятия. Под объединенным натиском начальника штаба ОКВ и главы РСХА министерство труда пошло на изъятие существенного количества рабочих призывного возраста из экономики. Работники, потерявшие бронь, тут же призывались в ряды вооруженных сил. Взамен в экономику вливались миллионы ост– и вест-арбайтеров, вербуемых по всей Европе. Гейдрих, со своей стороны, разворачивал масштабные военные производства с использованием труда заключенных концентрационных лагерей. На месте крупнейших концлагерей стремительно возводились колоссальные промышленные комплексы. Строились не только заводы, но и коммуникации, инфраструктура, подъездные пути, жилые помещения… Жертвы среди подневольных строителей никого не волновали. Фактически на костях пленных и заключенных возводились новые города.

Германия целеустремленно наращивала свои мускулы, готовясь к новым сражениям. Под давлением Берлина остальные страны Европы также вынуждены были начать милитаризацию своих экономик. Причем немцы практически в ультимативной форме требовали от младших партнеров абсолютного перехода на немецкие стандарты – только немецкая техника, детали, технологии. Исключения не приветствовались, а любые попытки уклониться от поставленных условий пресекались весьма жестко. Теперь, когда Франция, пройдя точку невозврата, втянулась в войну на стороне «Оси», немцы отбросили все прошлые реверансы и без затей подгоняли европейскую промышленность под свои нужды – время переговоров прошло.

Прошел и период относительного затишья, установившийся на Восточном фронте после взятия Москвы. Советские армии, оправившись от осенних поражений и восстановив свои силы, перешли в контрнаступление – началась зимняя кампания.

* * *

В полной мере изменение оперативной обстановки Ганс и остальные вояки дивизии «Тотенкопф» ощутили в конце декабря. Еще позавчера солдаты и офицеры разведбата весело отмечали Рождество в тихом Осколе, а сегодня батальон подняли по тревоге и срочно направили форсированным маршем на юг. Уже по дороге выяснилось, что их бросили залатывать дыру, пробитую русскими во фронте 6-й полевой армии – батальон Бестманна превратился в пожарную команду.

Подпрыгивая на сиденье скачущего на ухабах «кюбельвагена», Ганс на чем свет стоит проклинал чертовых «иванов», которым приспичило перейти в наступление в такую холодину, с тоской вспоминая оставшиеся в Осколе натопленную хату, чистую постель и веселую Оксану – радушную хозяйку всех этих радостей. Теперь вместо покинутого великолепия предстояли кровавые бои, холодные окопы, продуваемые всеми ветрами и неуютные земляные бункеры и блиндажи, которые еще предстояло выдолбить в мерзлой земле, ставшей прочной, как камень. А вместо ожидавшегося возвращения на родину впереди отчетливо рисовалась перспектива тяжелой и затяжной зимней кампании. На счет последнего Ганс не питал никаких иллюзий – раз уж их элитную дивизию, даже не пополнив до штата, стали раздергивать по частям для затыкания прорывов, находящихся за пару сотен километров от мест дислокации, то дело однозначно плохо и вряд ли резко улучшится в ближайшее время.

Хорошо еще, что удалось хоть немного передохнуть перед этим и нормально отпраздновать Рождество. Да и на «ковшик» он пересел очень вовремя – на мотоцикле в такую погоду совсем тоскливо, а тут все же брезентовая крыша над головой, да и в морду не дует – тоже преимущество как-никак. Полученное месяц назад новое зимнее обмундирование, уже заслужившее в частях неофициальное название «восточного», тоже было сейчас как нельзя более кстати, полностью оправдав возлагавшиеся на него надежды. Ганс усмехнулся собственным мыслям: все-таки повод для оптимизма можно найти всегда. Если, конечно, хорошо постараться.

Через недельку боев, однако, отыскивать позитивные моменты стало совсем сложно. Разведбат Бестманна фактически был выведен из состава «Тотенкопфа» и вообще из 1-й танковой группы (которая, кстати, 1 января была переименована в 1-ю танковую армию) и подчинен штабу XVII армейского корпуса 6-й полевой армии, ведущей ожесточенные бои на Донце. Командовавший корпусом генерал-лейтенант Холлидт воспринял подваливший ему отлично экипированный и полностью моторизованный батальон как манну небесную и назначил его вместе с моторизованным зенитным дивизионом люфтваффе мобильным корпусным резервом. В результате этого эсэсовцы вместе с коллегами по несчастью из ведомства Геринга вынуждены были мотаться по всему фронту обороны корпуса с одного участка на другой, затыкая постоянно возникающие прорывы.

Жизнь превратилась в сплошную череду маршей, атак и контратак, сливающихся в одну кровавую мешанину. Бои шли днем и ночью. После очередной схватки мобильную группу отводили в резерв, чтобы тут же перебросить ее на соседний участок и кинуть в новый бой. Есть и спать приходилось урывками, в основном во время перебросок с места на место. Бойцы при этом отдыхали по очереди, сменяя друг друга за рулем.

Люди вымотались до предела, лица обросли многодневной щетиной и посерели, глаза воспалились от хронического недосыпания. Постоянное напряжение давало себя знать – в краткие моменты отдыха солдаты буквально валились с ног, мгновенно засыпая практически в любом положении. Поскольку температуры стояли отнюдь не летние, офицерам и опытным унтерам приходилось постоянно следить, чтобы никто из подчиненных не завалился спать прямо в сугроб, так как это грозило потерей бойца от обморожения или просто смертью от переохлаждения.

В непрерывных боях батальон буквально таял на глазах. А атаки русских и не думали прекращаться. Свежие «сибирские» части, одетые в светлые бараньи полушубки и шапки, в валенках и белых маскхалатах и к тому же весьма неплохо вооруженные и обученные, лезли и лезли на позиции XVII корпуса, заставляя трещать по швам тонкую оборонительную линию немецкой пехоты.

Нет, опытным глазом Ганс замечал, что у противника тоже не все гладко. Например, артиллерийский огонь русских был откровенно жидковат – орудий (особенно тяжелых) и снарядов к ним у советов явно не хватало. Но все-таки XVII корпусу противостояли свежие, не обескровленные боями части, неплохо подготовленные к зимним боям. И это сказывалось. К вечеру 5 января 1942 года Ганс понял это как никогда отчетливо.

В этот день с рассветом их батальон после очередного ночного марша пошел в атаку на прорвавшихся ночью сибиряков, занявших какое-то село, превращенное пехотинцами Холлидта в опорный пункт. Три дня назад им уже приходилось отбивать эту кое-как укрепленную кучку строений. В тот раз все прошло удачно – удалось незаметно подобраться к самой окраине по заросшему редкими кустами руслу небольшого ручья. В этот раз номер не прошел: русские учли полученный урок и выставили с опасного направления соответствующий заслон, отогнавший огнем штурмовую группу из 4-й роты, сунувшуюся по знакомому маршруту. Бестманн быстро собрал всех ротных командиров и прикомандированных к мобильной группе офицеров. Вопрос, собственно, был только один, и штурмбаннфюрер с ходу его озвучил:

– Ну и как теперь брать эту чертову кучу поленьев?

– А никак! – огрызнулся Франц Штайнер, командир провалившей атаку 4-й роты. – Слишком у них позиция хорошая – пулеметчики простреливают все русло до самого поворота. Идти на них в лоб – самоубийство, а подавить их отсюда не получится, их берег прикрывает.

– Остынь, Франц, тебя никто не винит. Просто «иваны» стали слишком быстро учиться на своих ошибках. Но! Взять это чертово село (как бишь там оно называется?) все-таки надо. Так что давайте свои предложения, камрады.

– Хорошо бы их с воздуха чем-то тяжелым накрыть. Пока бы они от бомб уворачивались, можно было бы проскочить по полю напрямик.

– Заманчиво. Что скажет люфтваффе?

Оберлейтенант люфтваффе, прикрепленный к группе в качестве офицера связи и корректировщика, отрицательно покачал головой.

– Сейчас все «штуки» работают в Донбассе. Максимум, на что мы можем рассчитывать, – это разведчик-корректировщик.

Вагнер, бессменный командир тяжелой роты, не сдержавшись, хмыкнул:

– Он был бы очень кстати, если бы у нас вдруг оказался гаубичный дивизион.

– Тонкое наблюдение, Курт. А твои игрушки на что?

– А что мои игрушки? У «обрубков»[15] снаряды кончились – вчера последние расстреляли. Ждем, когда подвезут. Служба снабжения ничего конкретного не обещает. От «колотушек» тут особого толку не будет, сам понимаешь. К трофеям есть по два десятка шрапнелей и по полтора десятка осколочно-фугасных на ствол. Но снаряды у них не чета гаубичным, так что…

– Donnerwetter! Как не вовремя. Пауль, как у тебя?

Командовавший зенитным дивизионом гауптманн люфтваффе пожал плечами.

– У меня осталось примерно по тридцать снарядов на ствол, считая несколько бронебойных. А легкая батарея все еще на старой позиции, откуда мы свалили вчера – командир дивизии придержал для отражения контратак. Раньше завтрашнего утра мы ее не получим.

– Ладно, тридцать снарядов не так уж и плохо, должно хватить. Сделаем так: Курт, открываешь огонь из трофеев, шрапнель вперемешку с осколочными, чтобы «иваны» морды в землю уткнули. Пауль, твоя третья батарея занимается тем же. Вторая пока в резерве. «Колотушки» выставляем на прямую наводку и пытаемся гасить русские пулеметы, когда они проснутся. 2-я и 4-я роты идут в атаку в лоб через поле. 5-я рота пытается подавить огнем русскую минометную батарею за селом – больше нам их достать нечем. Ганс, твоя рота постарается зайти слева, вдоль реки. Постараемся раздергать силы русских. Раз они выделили сильный заслон на левый фланг, то на весь периметр их может не хватить. 1-я рота и взвод «обрубков» – в резерве. Есть вопросы? – Бестманн обвел взглядом хмурые лица офицеров и, не дождавшись ответа, скомандовал: – Тогда по местам. Начинаем через 40 минут.

* * *

Ганс зло сплюнул в сугроб и бросил быстрый взгляд на своих солдат, пытающихся найти хоть какое-то укрытие от вражеского огня среди чахлых деревьев и голых прутиков прибрежной лозы. Все пошло наперекосяк с самого начала. Началось все с того, что у русских оказалась не одна, а две минометные батареи, а продолжилось тем, что они еще и батарею своих «бах-бухов»[16] приволочь успели. Атаковавшие в лоб роты вынуждены были залечь под сильным артиллерийским и пулеметным огнем, преодолев едва ли половину расстояния до ближайших домов. А затем и вовсе откатились назад, понеся существенные потери.

У Ганса до поры до времени все складывалось относительно неплохо. Пользуясь тем концертом, который устроили прямо перед фронтом русских основные силы батальона, его рота, зайдя с фланга, преодолела большую часть открытого пространства, прикрываясь жиденькой прибрежной рощицей, и уже готовилась к решительному броску, как вдруг попала под сильный обстрел с восточного берега Донца. Ганс, лично проводивший рекогносцировку перед атакой, готов был поклясться, что еще час назад у «иванов», кроме пары наблюдателей, никого на том берегу реки, левее злополучного села не было. А теперь оттуда прицельно лупило аж три станковых пулемета!

Под убийственным фланговым обстрелом рота быстро залегла в редких прибрежных зарослях, а когда через несколько минут к обстрелу присоединилась одна из минометных батарей, Нойнер ясно и отчетливо понял, что пора сваливать. Проблема была в том, что сделать это под огнем пулеметов было, мягко говоря, проблематично.

– Руди!

Ответа не последовало. Быстро оглядевшись, Ганс без труда обнаружил причину молчания – радист Руди Фриснер лежал с простреленной головой. Стремительно перекатившись в сторону и вжавшись в сугроб, Ганс за ногу подтянул к себе труп радиста вместе с закрепленным у него на спине «Телефункеном». Расположившись за телом, как за бруствером, он стянул с него рацию, слегка подкрутил верньеры настройки и стал вызывать штаб батальона. Успех пришел довольно быстро.

– Эй, кто там, это «Дора-3». Требую артиллерийскую поддержку по левому берегу!

– Вас понял, «Дора-3». Уточните координаты и тип цели.

– Квадрат В14, пулеметы в открытых окопах.

– Принято.

– Быстрее!

Голос в наушниках внезапно поменялся.

– Что у вас там творится, «Дора-3»?

– Вальтер, ты, что ли? У нас тут паршиво – нас прижали пулеметами с того берега.

– Scheisse! Откуда они там взялись?

– А я знаю? Из резерва, наверное. Полчаса назад их там точно еще не было.

– Ладно, сейчас попробуем их подавить, а вы сматывайтесь оттуда по-быстрому, как только они заткнутся – снарядов нам надолго не хватит.

– За это не переживай. Лично я хочу отсюда свалить больше кого бы то ни было!

– Хорошо. Оставь кого-нибудь на связи – нам нужен корректировщик, отсюда цель не просматривается.

– Радист убит, сейчас подыщу кого-то.

Ганс в очередной раз осмотрелся и, заметив одного из солдат пулеметного взвода, проорал:

– Эй, ты, Ланга сюда! Сейчас нам помогут артиллерией, пусть корректирует огонь.

Убедившись, что приказ ушел по цепочке, Нойнер ловко пополз в противоположную сторону, благо минометный обстрел прекратился – пока артиллерия раскачивается, неплохо бы и самим что-то сделать для своего спасения! Вот хотя бы грохнуть того снайпера, который застрелил радиста. Как-то не хотелось поймать от него пулю, командуя отступлением своей роты.

Добравшись до позиций второго взвода, следившего за занятым противником селом, Ганс сразу же наткнулся на Клинсманна.

– Где Крамер?

Молчаливый унтер указал рукой на скрюченную серую фигуру с прижатыми к животу руками.

– Жив?

Куно только отрицательно качнул головой. Ганс злобно выругался.

– Командуешь прикрытием. Мы скоро отходим. Смотри, чтобы «иваны» не вздумали за нами погнаться.

Даже не дожидаясь подтверждающего кивка, Ганс вновь змеей заскользил между кустами и сугробами. На полпути к оставленному им телу радиста он, наконец, услышал сверлящий свист пролетающих над головой снарядов и грохот разрывов на восточном берегу – «acht-acht»[17] из второй батареи вступили в дело. Геро, проделав в сугробе под трупом радиста пару отверстий для наблюдения, вовсю корректировал огонь зенитчиков. Разрывы ровной линией ложились в зарослях на противоположном берегу. Пулеметный обстрел быстро прекратился.

Нойнер тем временем, пробираясь вдоль позиций своей роты, нашел того, кого искал. Франц Янсен, лучший пулеметчик во всем батальоне, прильнул к прицелу своей «костной пилы», хитро примостившись под снежным козырьком и оказавшись как бы внутри сугроба. Его лучший друг, второй номер расчета Тим Кроос, лежал в нескольких шагах, раскинув руки и устремив в небо невидящий взгляд. Меховая куртка на груди потемнела от крови, тонкая красная струйка все еще стекала из уголка приоткрытого рта – парень умер совсем недавно.

Ганс, втиснувшись под корягу, видимо принесенную сюда весенним половодьем, окликнул приникшего к оптическому прицелу пулеметчика:

– Засек гада?

– Нет.

– Ладно, сейчас разберемся.

Нойнер еще раз посмотрел на распростертое тело Крооса, стараясь прикинуть, как оно располагалось перед попаданием, затем добавил в свою мысленную схему место гибели радиста, после чего взялся за бинокль и, приникнув к окулярам, принялся методично прочесывать взглядом заросли противоположного берега.

– Сейчас ты получишь свое, зараза.

На восточном берегу легла очередная серия разрывов, и что-то в только что тщательно осмотренных кустах неуловимо изменилось. Ганс буквально впился глазами в привлекший его внимание кусочек посеченных осколками зарослей.

– Ага, попался, Аrschloch! Порубленные кусты, лево двадцать от той промоины, которую только что накрыли.

Конец фразы Нойнера потонул в грохоте длинной пулеметной очереди. В бинокль было отчетливо видно, как сыплются на землю кусочки покрошенной тяжелыми пулями лозы, как взлетает легкими фонтанчиками снег. Затем в сторону отлетела сорванная шапка. Готово!

Ганс быстро рванул к основной части бойцов.

– Отходим!

Через несколько минут он уже наблюдал, как сильно поредевшие остатки его роты ломятся через открытое пространство к небольшому осиннику, с которого начиналась их неудачная атака. Солдаты молча и сосредоточенно перли по снегу к спасительным деревьям, волоча на себе раненых. Бегущий в авангарде Геро тащил рацию. Ганс подгонял сзади отстающих. За ним отступал только арьергардный второй взвод во главе с Куно. Зенитки продолжали методично накрывать пулеметные позиции русских на противоположном берегу, обеспечивая отход. Русская минометная батарея возобновила обстрел, однако на этот раз он был совсем редким, да и не очень прицельным. Видимо, в отличие от береговых зарослей поле за ними русские не пристреляли, да и особого изобилия лишних боеприпасов у них не наблюдалось.

Близкий разрыв за спиной заставил инстинктивно пригнуться, в спину ощутимо ударило, а в следующий момент ноги почему-то подвернулись, и Ганс с размаху полетел носом в снег. Попытался сразу вскочить, но тело слушалось как-то плохо, что-то было не так. А через секунду пришла боль. И больше уже не отступала.

Когда его на ходу подхватили за ремни амуниции двое бойцов из подоспевшего взвода Клинсманна и быстро потащили к вожделенному леску, Ганс честно пытался перебирать волочившимися по земле ногами, но получалось не очень. Мешали боль и внезапно навалившаяся слабость. А еще куда-то исчезли все мысли – в голове бушевала лишь дикая ярость, переходящая в ослепляющую ненависть ко всему живому.

«Дайте только добраться хоть до кого-нибудь, и тогда всем чертям в аду станет тошно!» Эта мысль, внезапно всплывшая из затуманенных болью глубин разума, была последней, перед тем как сознание окончательно померкло.

## Глава 3. Вдали от войны

После того памятного январского боя Нойнера таки вытащили из-под обстрела и доставили в ближайший дивизионный госпиталь. Несмотря на жутковатый вид, рана оказалась поверхностной (ребра и плевра практически не пострадали), хотя и привела к серьезной кровопотере. Так что операция свелась к выковыриванию у него из спины довольно приличного куска сталистого чугуна, застрявшего в левой лопатке, и зашивании порванных спинных мышц. После этого началось долгое и мучительное путешествие на санитарных машинах в армейский госпиталь, расположенный в Харькове.

Анализируя впоследствии свои воспоминания, Ганс неизменно приходил к выводу, что первый визит в этот город по всем ощущениям был не в пример приятнее – в этом Ганс был абсолютно уверен, несмотря на то что большую часть первой поездки он проспал. Вернее, именно поэтому. Потому что за все время езды на санитарном транспорте поспать ему толком не удалось ни разу – уж очень сильно (и всегда не вовремя) болела попорченная спина.

Зато в Харькове за него взялись сразу и всерьез. Основой лечения были регулярные перевязки (дважды в день), с обязательным отдиранием присохших бинтов, и ударные дозы новомодного белого стрептоцида, вводимого внутрь организма самыми разнообразными способами. Оберштурмфюрер героически сносил все эти издевательства, хотя по вечерам ему и хотелось немного повыть на зависть всем волкам в лесу, благо как раз начиналось полнолуние…

Были, впрочем, в госпитальной жизни и положительные стороны. Во-первых, Ганс наконец-то выспался. Во-вторых, отъелся. Собственно, на этом список положительных моментов, связанных с пребыванием в госпитале, заканчивался, так как приятные бытовые мелочи, вроде чистого белья, электрического освещения и ватерклозета, впечатляли не сильно, поскольку с лихвой компенсировались необходимостью лежать только на здоровом правом боку и все время следить за своими движениями, чтобы ненароком не потревожить незакрывшуюся рану на спине.

Тем не менее обилие комфорта и правильный режим делали свое дело – молодой организм выздоравливал прямо на глазах. Стрептоцид также оправдал возложенные ожидания, не допустив никакого воспаления. Ганс стремительно шел на поправку и рассчитывал уже к началу февраля вернуться в свой батальон, однако в предполагаемый ход событий вмешался force majeure[18], возникший в середине января.

Через неделю после прибытия в Харьков лечение внезапно стало давать резкие побочные эффекты: появились головокружение, тошнота, рвота… Вдобавок ко всему резко упало содержание лейкоцитов в крови – началась лейкопения. Врач, недолго думая, приписал этот эффект усиленному применению стрептоцида и тут же прекратил его выдачу. Головокружение, тошнота, рвота и понос прошли. Но теперь Ганс ходил вялый и бледный, чувствуя себя при этом как выжатый лимон. Рана заживала медленно, хотя гноя почти не было. Создавалось ощущение, что иммунитет, беспощадно и эффективно давивший на корню любые инфекции и простуды в суровых фронтовых условиях, попав в тепличные условия стационарного госпиталя, несколько растерялся и взял тайм-аут.

Поскольку выздоровление откладывалось, а поток вновь поступающих раненых не прекращался, то госпитальное начальство вполне логично решило перевести Ганса подальше в тыл, освободив место в прифронтовом госпитале для новых пациентов. Дополнительным основанием для перевода послужило также и нестандартное протекание болезни, которое связывалось врачами с использованием нового и еще не до конца изученного вида стрептоцида. Поэтому решено было не просто отправить необычного больного подальше в тыл, а определить его в одну из университетских клиник для дополнительного изучения обстоятельств и последствий применения передового препарата. Таким вот образом 22 января 1942 года оберштурмфюрера Нойнера отправили в Германию для дальнейшего излечения.

Оставив заснеженный Харьков, Ганс с санитарным конвоем добрался до Днепропетровска, а уже оттуда двинулся поездом. Его путь пролегал через Львов, Краков и Бреслау, завершившись в Дрездене – одном из красивейших городов Германии. Столицу Саксонии в те времена недаром называли «немецкой Флоренцией» – ценитель прекрасного нашел бы там немало поводов для восторгов. Однако погруженный в апатию Нойнер остался полностью равнодушным к красотам города на Эльбе. Даже возвращение на родину после более чем годичного отсутствия его практически не взволновало.

Всю дорогу в санитарном поезде Ганс проспал, практически не вставая с полки. Этим же он занимался и после помещения в дрезденскую больницу. Просыпаться и вставать не хотелось. Совсем. Организм словно впал в зимнюю спячку и категорически не хотел из нее выходить. Именно овладевшее оберштурмфюрером безразличие ко всему и общий упадок сил, по мнению университетских врачей, являлись главными причинами затянувшейся болезни.

Однако все в жизни когда-то заканчивается. Закончился и внезапно овладевший Гансом приступ хандры. Этот перелом в его настроении случился внезапно, но, как и все в этом мире, имел под собой вполне логичную причину. Даже две.

* * *

Первой из них был новый сосед по палате – артиллерийский оберлейтенант Бенедикт Недамански. Когда пасмурным февральским днем его привезли в палату вместо переведенного в другое отделение тихого лейтенанта службы снабжения с тяжелой контузией, Ганс, по своему обыкновению, тихо спал, не подозревая, какую подляну приготовило ему местное сообщество последователей Гиппократа. А сюрприз вышел знатный, в чем Нойнер смог лично убедиться самое позднее через полчаса после начала их вынужденного знакомства.

Бенно принадлежал к той самой породе людей, для которых молчание является чем-то вроде изощренной пытки. Такой тип темперамента обычно встречается у женщин, но неунывающий артиллерист явно был редким исключением. Рот у него буквально не закрывался, причем то, что собеседник за все время «разговора» выдал в ответ всего шесть слов («Ганс… оберштурмфюрер Ганс Нойнер… из Баварии»), его абсолютно не смущало. Поэтому уже в течение первого часа с начала их общения Ганс узнал массу самой различной информации, по большей части абсолютно бесполезной.

Среди прочего, выяснилось, что Бенно является уроженцем Судет и при этом на четверть чехом, что нисколько не помешало ему в свое время эмигрировать с родителями в Германию, а затем начать карьеру военного. После того как активисты партии Генлейна своим живейшим участием в беспорядках дали основание для мюнхенской конференции, Бенно получил возможность поучаствовать в присоединении своей малой родины к рейху. Через год после этого знаменательного события Недамански вместе со своим тяжелым гаубичным дивизионом резерва ОКХ оказался в Польше, где (с его слов) сыграл, безусловно, решающую роль в штурме Варшавы, о чем Гансу в красках было поведано в течение следующих 40 минут. Дальше последовало подробное описание жизни и невероятных приключений лейтенанта Бенедикта Недамански, двадцати пяти лет от роду, при прорыве линии Мажино в ходе французской кампании…

К тому времени как Бенно добрался до описания своих подвигов в России (примерно через три часа после начала знакомства), Ганс постепенно и незаметно погрузился в состояние тихого и беспросветного ужаса от перспективы провести неопределенное время в одном помещении с этой шумовой бомбой. В отчаянной попытке хоть ненадолго заткнуть неиссякаемый фонтан красноречия Нойнер, не подумав, ляпнул о том, что тоже бывал в Судетах и участвовал в присоединении Богемии. Даже не успев закончить фразу, Ганс по нездоровому блеску в глазах собеседника уже понял, какую фатальную ошибку он совершил. У артиллериста буквально открылось второе дыхание! А если учесть, что и первое дыхание Бенно себе не сильно-то сбил, то положение Ганса, очевидно, переходило из состояния «критического» в разряд «катастрофического».

Осознав этот неприятный для себя факт, Нойнер впервые за последнее время ощутил непреодолимую потребность в активных действиях – мозг отчаянно заработал, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации и попутно призывая весь остальной организм сделать хоть что-то для своего спасения. Решение пришло неожиданно: лихорадочно обшаривая взглядом комнату, Ганс обратил внимание на инвалидную коляску, стоящую за койкой соседа по палате.

– Эй, Бенно, а куда тебя ранило-то?

– Да в ноги! Черт бы их побрал, тех «иванов». Ах да, я же тебе еще не рассказывал… Слушай! В общем, когда мы прибыли из Крыма…

– Так тебе что, обе ноги попортило? – В голове Ганса затеплилась робкая надежда на спасение.

– Ну да! Нарвался на очередь из пулемета. Правую в гипс, а левая через мякоть – гноится до сих пор. Ты слушай! Это в декабре было…

– То есть ты «лежачий» теперь? – Надежды Нойнера крепли прямо на глазах.

– Ага. Даже на каталку эту чертову залезть толком не могу. Эх-х!

– Ты полежи пока, я сейчас…

С этими словами Ганс скатился с койки со скоростью, которую демонстрировал разве только в лучшие времена при сигнале побудки в казарме, и стремительно вылетел в коридор. Лишь пробежав пару коридоров и спустившись на первый этаж, он почувствовал себя в безопасности. Прислонившись здоровым плечом к стене, Ганс наконец-то смог спокойно перевести дух. Рана побаливала, дыхание с непривычки немного сбилось, недавно сросшиеся мышцы спины слегка подергивало, но, несмотря на эти мелкие неудобства, на его губах блуждала счастливая улыбка – впервые со дня злополучного боя.

* * *

Причина выздоровления номер 2 носила необычное и поэтическое имя – Сольвейг Солемдаль. Принадлежало это имя новой медсестре из норвежского Красного Креста, которая вместе с другими девушками прибыла для работы в больнице на следующий день после появления Бенно и была закреплена как раз за тем отделением, где находились на излечении Ганс и его словоохотливый сосед.

Весть о предстоящем прибытии группы норвежек распространилась заранее и уже не менее трех дней будоражила умы местных недобитых ловеласов. Ганс, пока находился в своем полуанабиозном состоянии, эти слухи игнорировал, но Бенно, бесцеремонно вторгшийся в его сонное существование, быстро исправил сложившееся положение.

Беспокойный артиллерист оказался не только патологическим болтуном, но и отъявленным бабником. При этом собственная нетранспортабельность его абсолютно не смущала, и он вовсю строил грандиозные планы покорения скандинавских валькирий.

– Представляешь, Ганс, говорят, они все ростом как потсдамские гренадеры и сиськи – во! – лежащий на боку Бенно попытался изобразить руками нечто необъятное.

– Каждая? – Нойнер, за истекшие сутки вернувший себе не только бодрость духа, но и свое обычное ехидство, не смог удержаться от «шпильки».

Недамански на секунду задумался – подколка Ганса все-таки вывела его из равновесия, хотя и ненадолго.

– Нет, пожалуй, обе. Да хоть бы и каждая! Какая разница? Главное: одну из них закрепили за нашим отделением! Представляешь? Я даже имя ее узнал – Сольвейг Солемдаль! Здорово звучит, правда? Как в музыке какой-то классической… не помню названия[19]. Настоящая норвежка – дочь викингов! Голубые глаза, золотистые косы, длинные ноги, грудь… – Бенно откинулся на подушку и мечтательно закатил глаза.

Через каких-то полтора часа безжалостная действительность разбила его хрустальные мечты самым жестоким образом.

Когда во время обеденного обхода вместе с немолодым врачом в палату, громко топая туфлями сорок первого размера, вошла сутулая, костлявая тетка неопределенного возраста с абсолютно плоской грудью, массивной, как булыжник, челюстью, «лошадиным» лицом, водянистыми глазами и практически бесцветными жидкими волосами и бровями, случилось чудо. Бенно, который от предвкушения встречи со скандинавской красавицей последние полчаса буквально не находил себе места, увидев предмет своих вожделений, онемел на целых 10 минут! Даже на вопросы врача о самочувствии он только мотал головой и мычал что-то нечленораздельное.

Ганс, наблюдавший эту картину, буквально давился от смеха, накрывшись купленной вчера в городе газетой и беззвучно сотрясаясь от душившего его хохота. Лишь через пару минут, после того как доктор со своей спутницей покинули палату, Бенно смог выдавить из себя первую фразу:

– Что это было???

– Валькирия, камрад! Даже не сомневайся – настоящая валькирия! – Ганс наконец-то дал выход своему безудержному веселью.

– Э-э-э… – едва ли не впервые в своей жизни Бенедикт Недамански не нашелся с ответом. Зато Нойнер развлекался вовсю.

– А ты думал? «Бедра, грудь», – Ганс передразнил недавние восторги товарища по несчастью, – ерунда все это. Главное для настоящей валькирии, чтобы кольчуга удобно надевалась! А на ту грудь, что ты показывал, не то что доспехи – парашютный купол не натянешь.

– Дьявол! Не завидую я в таком случае тем, кто попал в Вальхаллу и вынужден пялиться на таких страхолюдин до самого конца света. Это ж похуже, чем в чистилище сидеть в ожидании Страшного суда!

– Ага. Зато представь, с какой яростью будут сражаться эти вояки, когда придет день последней битвы – после такого зрелища их уже ничем не испугаешь!

Словом, норвежка действительно произвела фурор, правда несколько не такой, как рассчитывали находящиеся на излечении герои рейха.

А вот у Ганса дела стремительно пошли на лад. Как ни странно, но назойливый сосед и новая медсестра (которая, по выражению все того же соседа, была самым жутким из всех ужасов войны, с которыми ему доводилось встречаться), даже по отдельности способные нагнать смертную тоску на кого угодно, вернули ему тягу к жизни. Точнее, Нойнер ощутил просто непреодолимое желание оказаться от них как можно дальше. Ну а вслед за стимулом появились и результаты. Уже к концу февраля медицинская комиссия констатировала полное выздоровление оберштурмфюрера и постановила выписать его из больницы и направить в действующую армию – лечебная эпопея Ганса закончилась.

Правда, немедленная отправка на фронт все же не состоялась. Оберштурмфюрер Ганс Нойнер получил месячный отпуск «для окончательного восстановления моральных и физических сил» и в последний день уходящей зимы, сев на поезд Дрезден – Мюнхен, отправился домой, собираясь в точности последовать полученной рекомендации.

* * *

Примерно в это же время отдыхом на природе занимался еще один человек – Гейдрих решил ненадолго отвлечься от повседневной рутины и вырваться из напряженной атмосферы гитлеровской ставки. К концу февраля дела в его ведомстве, которое лихорадило от постоянных преобразований и реорганизаций всю прошедшую зиму и осень, более-менее нормализовались, и Рейнхард Тристан получил, наконец, возможность отправиться в долгожданный отпуск.

Десятидневный отдых с семьей на горнолыжном курорте в Баварских Альпах и вправду пошел на пользу. Исчезли моральная усталость и постоянно давящее напряжение. В голове вновь зароились идеи и сами собой стали складываться новые грандиозные планы. Появилась возможность, отвлекшись от повседневной рутины, взглянуть на последние события со стороны, заново проанализировать создавшееся положение и немного подумать о грядущем. Собственно, этим Рейнхард Гейдрих и занимался в последний день своего отпуска, сидя в кресле у уютно потрескивающего углями камина.

Цепкий взгляд главы РСХА скользил по слегка колышущимся за окном шале веткам вековых елей. Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих размышлял.

«Итак, очередной этап в карьере успешно пройден – мне удалось сломить последнего значимого внутреннего конкурента на ниве тайной войны – Абвер. Теперь я подмял под себя практически все спецслужбы рейха. Отныне РСХА – имперская служба безопасности, образованная в кажущемся таким далеким, 39-м году слиянием СД (служба безопасности) и зипо (полиция безопасности), является единственной полноценной спецслужбой рейха.

Конечно, формально Абвер никуда не делся – его подчинение РСХА носит временный характер, что подчеркнуто во всех приказах, определяющих текущее положение вещей. Но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем что-то временное. В любом случае, после той чистки, что устроили люди «папаши Мюллера», армейская разведка вряд ли сможет оправиться. Лучшие кадры после весьма тщательной проверки будут переведены в мое ведомство, а создать новую структуру и развернуть агентуру – дело нелегкое. – Гейдрих жестко усмехнулся. – Пожалуй, будет даже лучше вернуть Абверу «независимость», предварительно подрезав ему крылья и ограничив его функции исключительно военной сферой».

Обергруппенфюрер потянулся, хрустнув суставами, и подбросил в камин еще одно березовое поленце из стоящей рядом аккуратной металлической корзины, после чего продолжил свои неспешные размышления.

«Впрочем, итог тихого противостояния с Абвером, длившегося еще со времени создания СД, был вполне закономерен. Слишком уж вяло работает армейская разведка, слишком слабую агентурную сеть они смогли развернуть, слишком много проколов допустили… Слишком много. Так что случившаяся как раз месяц назад казнь адмирала Канариса через повешенье (как шпиона) и нынешнее плачевное положение некогда грозной спецслужбы – всего лишь логичный результат борьбы за существование – побеждает сильнейший!»

По губам шефа имперской службы безопасности скользнула кривая усмешка, придав его высокомерно-холеному лицу хищное выражение.

«Хотя объективности ради надо признать: тот «пришелец», что свалился из ниоткуда почти год назад, пришелся очень кстати. И очень хорошо, что попался он именно офицеру СС – повезло. Впрочем, – тут лицо Гейдриха вновь приняло серьезное выражение, – везет тому, кто хорошо к этому подготовился. Не создай я в свое время партийную контрразведку, не разверни за последующие годы широчайшую сеть отделений и обширнейшую агентуру, так и притащить этого пришельца было бы некуда. А так, пожалуйста, – полноценное отделение Гестапо в самом центре Парижа, развернутое менее чем через месяц после занятия города.

И все-таки пришелец из будущего помог, сильно помог. Нет, с Канарисом, конечно, удалось бы справиться и своими силами, очень уж по старинке была организована работа в его ведомстве. Традиции и опыт, конечно, вещь хорошая – мне ли не знать? Ведь я сам начинал постигать азы агентурной деятельности в ведомстве покойного ныне адмирала. Но ничто не стоит на месте, и в непростом деле шпионажа и борьбы с оным все время нужно придумывать что-то новое, еще неизвестное противнику. И именно пришелец продемонстрировал это со всей возможной ясностью и отчетливостью. Ну не он лично, конечно, – тут Гейдрих, вспомнив показания ошарашенного и довольно-таки плохо соображающего путешественника во времени, невольно улыбнулся, – но именно с помощью предоставленной им информации (надо сказать, весьма скудной и довольно сумбурной) аналитики шестого управления во главе с Шелленбергом смогли составить более чем убедительную картину вопиющей некомпетентности Абвера».

Вспоминая, как нервно и суетливо вел себя фюрер, читая аналитический обзор Шелленберга, Гейдрих вновь не сдержал ядовитой усмешки. Еще бы! Ведь он лично правил и редактировал этот без преувеличения судьбоносный отчет. Нет, выводы в нем были сделаны абсолютно верные, причем исходя из весьма общих и в основном косвенных данных, полученных от пришельца (тут его сотрудники оказались на высоте). Но выводы выводами, а вот впечатление этот отчет должен был произвести вполне определенное. И он – Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих этого добился. Его стараниями акценты в этом отчете-докладе были расставлены так, что у фюрера не осталось ни малейших сомнений: Канарис – бездарь и дешевка, по недоразумению занимающая пост главы разведки, а все его ведомство – богадельня, тратящая огромные средства непонятно на что. И все (ну или почти все) роковые для рейха решения, принятые в той, теперь уже не состоявшейся реальности, были приняты исходя из неверных, неполных, а то и вовсе подложных сведений, предоставленных Абвером.

«А новые сведения о технических разработках и военных приготовлениях, полученные уже МОЕЙ агентурой, и вовсе выставили ведомство Канариса беспомощным и жалким. Это ж надо было умудриться прохлопать все (ВСЕ!) перспективные разработки противника. Радары (уже принятые на вооружение!) в Британии, новые танки и реактивные снаряды в СССР, атомную бомбу, наконец! Все проспали. Да и про размеры и вооружение, а также организационную структуру той же РККА Абвер, как оказалось, имел более чем скудные сведения. Политическую же обстановку подчиненные Канариса, похоже, и вовсе не отслеживали. Достаточно вспомнить итало-греческую войну, ставшую полной неожиданностью для германского руководства. Государственный переворот в Югославии, едва не сорвавший восточный поход, тоже как-то прошел мимо внимания абверовской агентуры.

Ну и подложное «дело Канариса», конечно, ускорило процесс устранения адмирала и его присных, поставив красивую финальную точку в их противостоянии. Но кому дано, тот поймет – это лишь верхушка айсберга. А годы тщательной и кропотливой работы по подрыву доверия фюрера к армейской разведке и ее руководителю навсегда останутся скрыты от подавляющего большинства заинтересованных лиц. Оно и к лучшему.

Пока же можно себя поздравить. Некогда единственная служба разведки и контрразведки Германии теперь будет низведена до уровня чисто военного узкоспециализированного ведомства, которое занимается сбором и обобщением сведений от военных атташе. Ну и еще там по мелочи. Вся политическая, техническая, экономическая разведка, а также контрразведка отныне сосредоточены в моих руках! Огромная власть, колоссальные возможности, почти осязаемая мощь». Рейнхард бодро протарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Новые возможности пьянили. Пьянили, но не опьяняли! Слишком уж хорошо он понимал, что, поднявшись столь высоко, и упасть можно очень низко – прямо в безымянную могилку на каком-нибудь безвестном кладбище. Пока что он устранил лишь одного из своих конкурентов. Вернее, очередного из них. Но работы от этого меньше не стало, наоборот – прибавилось. Нужно совершенствовать созданный управленческий аппарат, отлаживать новую структуру, заполнять выросшие штаты, особенно тщательно проверяя сотрудников, переведенных из Абвера. Нужно курировать массу новых технических разработок, обещающих вывести разведывательную деятельность на принципиально иной уровень, за который взялся новый – технический отдел.

«Но это все текучка – тяжелая, но необходимая работа, а есть еще и работа на перспективу. И новая цель уже намечена – «Черный орден СС» – ведомство еще одного бывшего шефа, Генриха Гиммлера. Первые успешные шаги в этом направлении уже предприняты. Еще летом 40-го года, опираясь на положительное впечатление, произведенное на фюрера полученной с помощью пришельца информацией, удалось добиться вывода РСХА из СС. Можно смело считать это стратегическим успехом, так как теперь над ним нет никого, кроме самого Гитлера. Хотя фактически подчиненность Гиммлеру и раньше была довольно условной – информация, добываемая РСХА, шла напрямую к фюреру. И приказы приходили оттуда же. Но все же, все же…»

Гейдрих недобро усмехнулся, вспомнив точную и оттого совсем не смешную для кое-кого шутку Геринга: «HHHH, Himmlers Hirn heisst Heydrich»[20].

«Толстяк прав! То, чем СС является сейчас, во многом является заслугой других людей, а вовсе не рейхсфюрера СС. Гиммлер – ограниченный идеалист-мечтатель, ни на что, кроме своей собачьей верности фюреру, не способный. Но в то же время этот романтик нацизма обладает вполне реальной силой и рычагами влияния. СС сейчас фактически является государством в государстве, с собственной экономикой, юрисдикцией и вооруженными силами. А наличие силы у ограниченного, но преданного соратника вождя чревато неприятностями для менее догматичных и более честолюбивых последователей фюрера. Следовательно, пора избавить «паладина Гитлера» от функций, которые он не в состоянии как следует выполнять.

Правда, прямой конфликт на этот раз не желателен. Что ж, это даже к лучшему. У СС и лично Генриха Гиммлера врагов более чем достаточно как в самой организации, так и за ее пределами – желающих избавиться от такого соперника предостаточно и в армии, и в партийном аппарате. Нужно лишь подтолкнуть эти силы к действию и придать им нужное направление, после чего можно будет любоваться результатами своих трудов со стороны, ничем не рискуя.

Ну а заодно неплохо бы прихватить что-нибудь полезное и для себя. Тем более что начало уже положено. Вот, например, инспекторат концентрационных лагерей очень органично вписался в структуру РСХА. Ведь клиентов в ведомство покойного ныне Эйке поставляет именно РСХА, так почему бы ему и дальше не сохранять контроль над своими «подопечными»? Ну а вместе с пенитенциарной системой, в комплекте, так сказать, под мой контроль перешли и охранные войска – подразделения «Тотенкопф». Собственная армия в придачу к собственным спецслужбам и системе исполнения наказаний – это уже что-то». Гейдрих не сдержался и щелкнул своими изящными пальцами музыканта. Все пока шло по плану. По его плану!

* * *

Кому не удалось удержаться на почтительном расстоянии от действующих фронтов, так это Ромке, который угодил прямо в распахнутые объятия продолжающейся мировой бойни. Эшелоны, везущие бойцов и командиров 26-й стрелковой бригады на запад, в течение девяти дней с небольшими остановками проследовали из Камышлова через Свердловск, Ижевск, Казань, Горький и Иваново в Ярославль, где и произошла выгрузка.

Пока рота строилась на вокзале, готовясь к пешему маршу, Марченко наметанным глазом уже уловил признаки, безошибочно указывающие на близость фронта. Вроде и обычный провинциальный город, типа той же Пензы, которую Рома неплохо узнал, пока лежал в госпитале, а вот поди ж ты – сразу чувствуется, что война рядом. Тут тебе и пулеметные гнезда, сложенные из мешков с песком, и задранные в небо стволы зениток, и стеклянные глаза прожекторов, и усиленные патрули на улицах, частично перегороженных баррикадами и переносными проволочными заграждениями. Люди, попадающиеся на глаза, тоже были какие-то беспокойные, занятые, собранные. Нет обычной для глубокого тыла беспечности и раскованности, переходящей местами в расхлябанность. Да и вообще вся окружающая обстановка какая-то… словно в воздухе что-то разлито… тревога, страх… Даже дышится тут по-другому!

Впрочем, долго наслаждаться городскими видами Ромке не дали. По мере выгрузки части бригады споро выпроваживали из города, отправляя их пешим порядком дальше на запад. Таким вот образом стрелковый батальон, в котором на должности командира отделения числился младший сержант Марченко, преодолел за трое суток около сотни километров, после чего остановился на дневку в небольшом городишке, названия которого Ромка как-то не запомнил, что вообще-то было для него нехарактерно – на память он никогда не жаловался и с детства отличался повышенной любознательностью.

Марш-бросок, кстати, дался батальону, да и всей остальной бригаде, состоящей в основном из новобранцев, довольно тяжело. Хватало и отставших, и стерших ноги (эти в основном из городских, непривычных к столь дальним походам), и просто заболевших (предсказания старшины Филатова, высказанные еще в поезде, сбылись в полной мере). Надо сказать, что отделение Марченко на общем фоне смотрелось очень даже неплохо (Ромкины усилия по подготовке своих бойцов к фронтовой жизни не пропали даром) и потерь за время марша не имело. Это достижение не прошло не замеченным для бдительного ока начальства, которое отметило Романа и его бойцов, правда довольно своеобразным способом – откомандировало на второй день марша все отделение в полном составе для помощи пулеметчикам, сгибавшимся под тяжестью своих «максимов» и коробок с патронными лентами. После этого Ромке со своими подчиненными пришлось попотеть уже всерьез, но они с честью вышли и из этого испытания, дотащившись до пункта сбора бригады хоть и в числе последних, зато в полном составе.

Здесь, как в самом городишке, так и в его ближайших окрестностях, уже были заметны следы недавних боев. Осыпавшиеся, оплывшие после осенних дождей окопы; воронки от разрывов бомб и снарядов; всевозможный мусор, оставшийся от разрушенных строений; расщепленные, посеченные взрывами и осколками деревья; выпирающие из-под нападавшего снега обгорелые балки и закопченные печные трубы – все, что осталось от домов, спаленных дотла в ходе боевых действий. Война, хоть и длилась в этих краях не долго, успела оставить за собой весьма заметный след.

Изменение обстановки заметил не только Марченко. Филатов, подойдя к Ромке после обеда, состоявшего из жиденького супчика с черным хлебом, задумчиво протянул, глядя на окружающий пейзаж:

– Можно. Отчего нет? Воюют они хорошо, да и сил у них хоть отбавляй, но если с умом к делу подойти, то и их бить можно. Тяжело, но можно.

Старшина тяжело вздохнул.

– То-то и оно, что тяжело. Доводилось мне с ними еще в прошлую, Империалистическую, воевать – цепко дерутся, сволочи! Помню раз, под Тарнополем мы с ними схлестнулись… Я тогда впервые на фронт попал, молодой еще был совсем, зеленый… Командование наше как раз наступление очередное готовило. Вот, значитца… – Тут Филатов ненадолго прервался, сосредоточенно прикуривая скрученную между делом «козью ножку», после чего продолжил: – На том участке венгры стояли, ну мы им бока и намяли, а потом немцы пришли, союзнички ихние, вот тогда и пошла такая свистопляска, что только держись. Целые взводы артиллерией вчистую выкашивало! В окопах такая резня шла, что кое-кто из нервных и умишком трогался. Подпоручик наш, из интеллигентов, помню… – Старшина сокрушенно покачал головой, а его взгляд расфокусировался, приобретя какую-то задумчивость, словно Митрич вновь переживал события давно отгремевших сражений. Рома помалкивал, размышляя над услышанным и ожидая продолжения. Наконец, очнувшись от нахлынувших воспоминаний, Филатов встряхнулся, отгоняя наваждение, и, пару раз глубоко затянувшись, продолжил: – Я это все к чему: немцы с тех пор, по всему видать, только злее стали и воевать явно не разучились, раз аж сюда дойти сумели, так что бои нам предстоят такие, что не приведи господи. Умоемся мы с ними кровью и не раз, но по-другому – никак! Или мы их обратно попрем, или они нас вконец добьют, не сейчас, так потом. Так-то вот, Рома.

* * *

Еще одним событием, происходившим в конце февраля, вдали от полыхающих огнями фронтов, была встреча премьер-министра Великобритании сэра Уинстона Черчилля и президента Соединенных Штатов Америки Франклина Делано Рузвельта, состоявшаяся на борту американского тяжелого крейсера «Августа». Но, хотя конференция с участием двух признанных лидеров «демократического мира» и состоялась за сотни и тысячи миль от сражений, сотрясавших континенты и океаны планеты, все обсуждавшиеся на ней вопросы замыкались исключительно на военной тематике.

Рандеву произошло на рейде Рейкьявика – столицы оккупированной американо-британскими войсками Исландии, что было совсем не случайно. Скалистые фиорды Исландии служили своеобразным мостом между Европой и Американским континентом. Через бухты Рейкьявика и Хвальфиорда шел колоссальный поток грузов, здесь формировались и пережидали жестокие зимние шторма атлантические конвои, здесь отстаивались и заправлялись эскорты. На аэродромах Исландии базировались патрульные самолеты берегового командования, охотившиеся за германскими субмаринами и рейдерами в Атлантике. Мрачный и бесплодный остров, затерянный на границах Арктики, был связующим звеном между еще не покоренной нацистами частью Европы и заокеанской Америкой, ставшей главной надеждой всех антигерманских сил Запада на реванш.

Исландия была первой и пока единственной страной Европы, занятой американскими войсками, плацдармом и перевалочным пунктом для грядущего англосаксонского контрнаступления. И встреча здесь, на краю мира, глав двух мощнейших держав должна была символизировать собой грядущие перемены в ходе войны. А перемены были и впрямь необходимы. Уходящая зима стала страшным временем для приверженцев «свободы и демократии».

Вступление в войну США вместо облегчения принесло только расширение масштабов войны и… новые поражения. Наступление японцев на Тихом океане развивалось ураганными темпами, пожирая колоссальные пространства и ресурсы с невообразимой быстротой. Вся густозаселенная и богатая сырьем Юго-Восточная Азия оказалась потеряна. Западная часть бассейна Тихого океана перешла под полный контроль Страны восходящего солнца. Непосредственная угроза вторжения нависла над Гавайями, Австралией и Индией – ключевыми опорными пунктами союзников в Океании и Азии.

А в Атлантике бесчинствовали «У-боты» – германские субмарины собирали самую обильную жатву с начала войны. Транспорты союзников отправлялись на дно сотнями, эскорты не справлялись с охраной все новых и новых конвоев. Штаб Кригсмарине умело маневрировал силами, охватывая действиями «волчьих стай» все новые и новые районы океана, заставляя британский и американский флоты раздергивать и без того недостаточные силы ПЛО. В результате потери торгового флота подскочили до критической отметки (и продолжали расти!), а поток идущих через океан грузов неуклонно снижался, угрожая в перспективе коллапсом британской экономики.

Единственным стабильным участком стратегического фронта было Средиземноморье. Здесь инициативой, безусловно, владели англичане. Но даже там отсутствовали явные успехи – франко-итальянские силы хоть и пятились, но держались, отражая в Тунисе упорные, но чересчур безыскусные попытки англичан овладеть всем североафриканским побережьем.

Зато приятной неожиданностью стала необыкновенная стойкость Советского Союза. Страна советов не только выдержала чудовищный натиск германских армий, но и смогла с наступлением зимы перейти в наступление, поставив считавшийся непобедимым вермахт на грань катастрофы. Так что можно было не сомневаться: основные силы «Оси» и в 42-м году будут скованы на бескрайних просторах СССР. И этим надо воспользоваться!

В США принимали одну производственную программу за другой, самая мощная в мире промышленность перестраивалась на выпуск военной продукции, поток вооружений и военных материалов хлынул в стремительно формирующуюся армию. На глазах возрождался и потрепанный флот, быстро пополняясь новыми кораблями – от тральщиков и корветов до линкоров и ударных авианосцев. Американцы на ходу учились воевать, не стесняясь перенимать опыт у британских коллег там, где это было целесообразно (например, в способах организации конвойной службы и противолодочной обороны, где англичане за два с лишним года войны, что называется, собаку съели). Решимость союзников вести борьбу до полной победы была непоколебима, несмотря ни на что. Оставалось только выбрать точку приложения первоочередных усилий. Вот тут-то и возникли разногласия, для решения которых понадобилась личная встреча лидеров двух великих наций.

Черчилль, верный периферийной стратегии, предлагал сконцентрироваться на овладении французскими колониями в Африке и вытеснении немецких субмарин из Атлантики. Лишь после этого можно будет приступить к высадке в Европе, причем как можно дальше от Германии – в Норвегии, на Балканах, на Пиренейском полуострове. А пока будут идти эти предварительные операции, следует начать совместные масштабные бомбардировки европейских городов с целью подрыва промышленного потенциала и морального духа населения. Советскому Союзу при всем этом действе отводилась роль «кровавого болота», в котором завязнут немецкие танковые клинья.

Рузвельт, уповающий на экономическое превосходство союзников, настаивал на более активных действиях. Предлагая уже в 43-м году осуществить полный разгром сил «Оси» в Европе путем массированного наступления на суше, море и в воздухе. Для этой цели предполагалось в течение 42-го года очистить от франко-итальянских войск Северную Африку, уничтожить или заблокировать в гаванях надводные флоты и субмарины «Оси», сформировать и развернуть на подступах к Европе армию вторжения и подавляющие военно-воздушные силы – весьма смелые планы, особенно учитывая довольно безрадостную ситуацию, сложившуюся на фронтах войны. Правда, для его осуществления требовалось сформировать «с нуля» несколько сотен новых дивизий и авиакрыльев, а также найти способ перебросить все это через Атлантику, в которой продолжали бесчинствовать «пираты фюрера».

Советскому Союзу, как и Китаю, следовало оказывать помощь военными материалами и вооружениями, поставляемыми по договору о ленд-лизе, чтобы связать в этих странах как можно большее число войск «Оси». В этом вопросе британские и американские планы также расходились, так как англичане выступали за минимизацию военных поставок независимым союзникам.

Единственным пунктом, по которому стороны сразу сошлись во мнениях, была роль фронтов в предстоящих сражениях: Германия единодушно была признана наиболее сильным и опасным из противников. Соответственно, европейский театр военных действий получил статус приоритетного, а тихоокеанский был признан второстепенным – на нем предполагалось пока ограничиться обороной. По всем остальным позициям пришлось искать компромисс, выдвигая аргументы и идя на уступки. Победителем из этой своеобразной ораторской дуэли вышел многоопытный в политических дрязгах британский премьер. Сэр Уинстон, ловко используя продемонстрированную американцами беспомощность в военной сфере, продавил свою осторожную стратегию окружения и изоляции стран «Оси» и прежде всего Германии. Рузвельт, больше привыкший заниматься внутренней политикой и экономикой, не смог переломить упорство поднаторевшего в политических баталиях «британского бульдога».

В результате итогом конференции в Рейкьявике стало принятие союзниками новой долгосрочной стратегии ведения войны, в целом основанной на британском сценарии. Рвавшиеся в бой американцы, правда, смогли добиться увеличения масштаба грядущих операций и несколько сократить сроки, отводимые на их подготовку. Еще одной уступкой, на которую вынужден был пойти Черчилль, стало расширение запланированного объема экономической помощи СССР и Китаю – в планах сдерживания агрессоров им отводилась важная роль.

Фигуры на стратегической шахматной доске начали перестраиваться в новую конфигурацию. Закончилась тяжелая зима 1941/42 года – зима несбывшихся надежд. Впереди была весна, а вместе с ней и новая военная кампания, традиционно несущая с собой новые надежды и неизбежно ведущая к новым сражениям.

## Глава 4. Пробуждение весны

Советский Союз тоже готовился к новым битвам, спеша воспользоваться относительным затишьем, наступившим на фронтах в середине марта 1942 года. Три долгих и суровых зимних месяца принесли немало разочарований, зато очень много крови и лишений. На зимнюю кампанию советским командованием возлагались большие надежды: предполагалось ни много ни мало совершить перелом в ходе войны и повернуть вспять волну германского вторжения. И предпосылки к такому оптимизму были – немецкая армия оказалась не готова к длительной войне вообще и к войне зимой в частности. Начало советского контрнаступления показало это со всей ясностью. Но вот потом…

Потом оказалось, что РККА тоже не готова к задуманному Генштабом широкомасштабному наступлению. Не удавалось как следует организовать взаимодействие пехоты и артиллерии, авиации и танков. Наступающие войска преследовали хронические перебои со снабжением боеприпасами и даже продовольствием – службы подвоза не справлялись со своими функциями. Связь работала неудовлетворительно. Вследствие всего этого армии шли в наступление разновременно. Локальные успехи не получалось развить в оперативные.

На направлении одного из главных ударов – под Тулой – наступление не заладилось почти сразу. Немцы достаточно быстро сманеврировали своими войсками, перебросив южнее Оки все силы 2-й танковой группы, переименованной вскоре во 2-ю танковую армию. Кроме того, Гудериан дополнительно получил в качестве усиления один моторизованный корпус из 4-й танковой группы, два армейских корпуса из 4-й полевой армии и две свежие пехотные дивизии из резерва группы армий «Центр». Его танковые дивизии получили 120 новеньких танков и полторы сотни бронетранспортеров в качестве маршевого пополнения, что наряду с ремонтом ранее поврежденной техники позволило существенно увеличить их ударную силу.

Жесткая оборона немецкой пехоты в сочетании с энергичными контратаками танковых частей зарубили советское наступление на корню. Наступающие армии смогли потеснить немцев до Тулы, но ворваться в город или хотя бы зацепиться за его предместья так и не смогли. Наступление забуксовало. Продвижение было минимальным, а потери весьма тяжелы – атакующие части буквально таяли в непрерывных боях. Немцам тоже было нелегко, но они держались. Имея за спиной московский транспортный узел, противник сравнительно легко мог маневрировать силами, оперативно перебрасывая подкрепления на атакованные участки. Неоценимую помощь армии Гудериана оказывала также немецкая авиация, базировавшаяся на отличных московских аэродромах, что позволяло ей свести к минимуму зависимость от погодных условий.

Атаки на Ростов и Воронеж также не увенчались успехом. В районе первого немцы сосредоточили слишком много сил, в основном за счет освободившейся после захвата Крыма 11-й армии, а под вторым насмерть встали гренадеры СС. Эти хорошо экипированные и укомплектованные отборным личным составом части дрались с фанатичным упорством, раз за разом возвращая контратаками утерянные рубежи, они не отступили ни на шаг, несмотря на тяжелейшие потери. Так что войска Южного фронта довольствовались захватом лишь нескольких плацдармов на Донце, часть из которых немцы к весне смогли ликвидировать. Воронежский фронт не мог похвастаться даже такими результатами.

Зато севернее – в районе Калинина – наступающим советским армиям сопутствовал успех. Части РККА преодолели замерзшую Волгу восточнее и западнее города и устремились на юг, стремясь окружить немецкий гарнизон и рассечь весь фронт группы армий «Центр».

Еще успешней развивалось наступление правофланговых ударных армий Калининского фронта в районе Осташкова. Здесь, на стыке групп армий «Центр» и «Север», тонкая немецкая линия была просто снесена наступающими советскими войсками. Ситуация для немцев осложнилась тем, что германское командование не смогло правильно распорядиться находящимися в его распоряжении резервами – три пехотные дивизии, прибывшие из Франции в ноябре – декабре, были брошены для закрытия прорыва не одновременно, а одна за другой, к тому же растянутыми на широком фронте. Вдобавок ко всему интендантская служба не озаботилась оснащением войск соответствующей экипировкой, и солдаты этих дивизий пошли в бой без зимнего обмундирования, что привело к тяжелым потерям от обморожений.

Немецкое верховное командование вообще оказалось застигнуто врасплох. Никто в ОКВ и ОКХ не ожидал столь мощного наступления от считавшейся полностью разбитой РККА. Эта беспечность и самонадеянность обошлись немецкой армии очень дорого.

В результате наступления 3-й и 4-й ударных армий на стыке групп армий «Север» и «Центр» образовался огромный разрыв, не занятый войсками. Закрыть его было нечем – все силы притягивал к себе Калинин. Этот город стал главным центром притяжения усилий обеих сторон, словно гигантский водоворот, затягивая в себя все новые и новые части. 11 резервных дивизий, прибывших на Восточный фронт с запада в начале зимы, были израсходованы очень быстро. Чтобы не допустить развала северного фланга группы армий «Центр», немецкому командованию пришлось снимать дивизии и части усиления с других участков и срочно перебрасывать их на угрожаемое направление.

И тем не менее усталость и некомплектность изможденных боями войск вкупе с отвратительным снабжением делали свое дело. Свежие советские армии, регулярно получавшие подкрепления, постепенно продавливали немецкую оборону. К началу февраля Калинин был полностью окружен, а запертый в нем стотысячный гарнизон снабжался исключительно по воздуху. Создалась реальная угроза выхода передовых конно-механизированных групп на тылы выдвинутой далеко на восток московской группировки вермахта. На Великолукском направлении продвижение РККА было еще большим. Там ударные группы продвинулись в глубь немецкой обороны на 200–250 километров, установив контакты с партизанами, действовавшими в глубоком тылу противника.

Положение немецких армий стало настолько критическим, что Верховное командование вермахта пошло на издание беспрецедентного приказа, за подписью самого Адольфа Гитлера, предписывающего войскам удерживать свои позиции любой ценой: «…удерживать фронт до последнего солдата… Командующим, командирам и офицерам, лично воздействуя на войска, сделать все возможное, чтобы заставить их удерживать свои позиции и оказывать фанатически упорное сопротивление противнику, прорвавшемуся на флангах и в тыл. Только подобного рода тактикой можно выиграть время, которое необходимо для переброски подкреплений из Германии и с Западного фронта, о чем я уже отдал приказ. Только когда резервы прибудут на отсечные позиции, можно будет подумать об отходе на эти рубежи…»[21] В то же время грозные приказы Ставки ВГК гнали советские войска вперед, невзирая на трудности и потери. Вермахт и РККА напрягали последние силы, стремясь добиться перелома в борьбе. В начале февраля этот перелом наступил.

Поредевшие, но закаленные в битвах немецкие корпуса выстояли под натиском свежих, но неопытных ударных армий РККА. Принятая немцами тактика удержания ключевых пунктов обороны, в первую очередь городов, являющихся транспортными развязками, принесла свои плоды. Глубоко вклинившиеся на контролируемую германскими войсками территорию советские армии оказались фактически отрезаны от своих баз снабжения. Немцы, зачастую сами сидя в окружении, перекрыли пути подвоза для ударных группировок РККА. Создавшаяся ситуация напоминала слоеный пирог, когда окружившие противника войска сами зачастую оказывались в окружении. Войска могли продвигаться вперед через заснеженные леса, замерзшие реки и болота, обходя опорные пункты врага. Но протащить по тому же маршруту снабжение было невозможно. Зимнее наступление забуксовало.

А вскоре немцы и вовсе начали понемногу перехватывать инициативу. Под руководством энергичного и напористого Вальтера Моделя, сменившего Штрауса на посту командующего ключевой 9-й полевой армией, надерганные с миру по нитке сводные боевые группы пробивали коридоры к окруженным гарнизонам, отрезая в лесах и болотах вырвавшиеся вперед части советских ударных соединений.

Наступление на стыке групп армий также остановилось. Немцы, наученные первым горьким опытом, не стали выстраивать заслоны впереди наступающих армий. Вместо этого они организовали сильное давление на фланги прорыва, сумев потеснить стоящие тут части. В результате советское командование вместо развития наступления было вынуждено снимать части ударной группировки с направления главного удара и спешно перебрасывать их к основанию прорыва, стремясь удержать «горловину» образовавшегося за время наступления огромного грибообразного выступа с центром в городе Адреаполь. Создалась своеобразная ситуация: в немецком фронте был огромный разрыв шириной в десятки километров, абсолютно не занятый войсками, штаб Калининского фронта об этом знал, но сил на продвижение в эту брешь не имел.

Примерно такая же ситуация сложилась повсеместно – стороны обессилели в ожесточенной борьбе. И вот теперь – в середине марта – Шапошников на очередном заседании Ставки подводил закономерный итог:

– Таким образом, Генштаб считает, что наступление утратило шансы на успех и дальнейшие атаки лишь вызовут дополнительные потери, не принеся сколько-нибудь существенных результатов. В связи с этим предлагается прекратить текущие наступательные операции и ВРЕМЕННО перейти к обороне на всех фронтах.

После этих слов в зале повисла напряженная тишина: все (или, по крайней мере, большинство) присутствующие на заседании члены ГКО понимали разумность доводов Шапошникова, но согласиться с озвученным им мнением Генштаба – означало признать неудачу зимнего наступления. Наступления, которое еще в самом своем начале получило неофициальное название «сталинское»… И потому участники совещания молчали, не спеша поддержать верное в военном, но сомнительное в политическом плане предложение.

Все ждали слов вождя – решающих слов. И они прозвучали:

– А что конкретно предлагает Генштаб?

Василевский, как тень стоящий за правым плечом своего начальника, едва сдержал вздох облегчения: Сталин не стал с порога отметать неприятное предложение и даже не выказал особого волнения (если судить по отсутствию акцента), значит, шанс на благоприятный исход есть!

Куда более привычный к грузу ответственности и ударам судьбы Шапошников начал излагать видение Генеральным штабом дальнейшего хода боевых действий:

– После прекращения наступательных операций войскам всех армий следует перейти к обороне, закрепив результаты зимних боев. Стабилизация фронта позволит пополнить войска, наладить снабжение, перегруппироваться и накопить новые резервы. Учитывая, что противостоящие нам немецкие войска в ходе предшествующих боевых действий были обескровлены и в значительной мере разбиты, мы сможем со свежими силами перейти в наступление сразу после окончания весенней распутицы, с целью нанесения врагу окончательного поражения.

– И как будет проходить это новое наступление?

– Поскольку понесенные с начала войны потери не позволят нам организовать общее наступление, Генштаб планирует осуществить в мае – июне ряд последовательных операций на отдельных участках фронта в центральном и южном секторах. В случае успеха это должно привести к разрушению всего немецкого фронта и создаст условия для перехода в общее наступление и полного разгрома врага.

Сталин не ответил, принявшись вместо этого набивать свою трубку. А заговорив, сказал совсем не то, что от него ожидали:

– А что скажет по этому поводу товарищ Федоренко?

Начальник Главного автобронетанкового управления РККА, не ожидавший такого поворота, слегка растерялся, но тем не менее начал довольно бодро:

– Товарищ Сталин, в настоящий момент имеется настоятельная необходимость масштабной реорганизации танковых войск. Наша танковая промышленность наладила массовый выпуск новой техники, в первую очередь танков Т-34 и Т-60, что позволяет нам увеличить численность танкового парка действующей армии. В то же время опыт зимних боев свидетельствует о недостаточной ударной силе танковых бригад. Отсутствие крупных танковых соединений, которые мы вынуждены были расформировать по результатам неудачных для нас прошлогодних боев, затрудняет массирование техники на направлении главных ударов, а наличие большого количества мелких подразделений уровня бригада/батальон усложняет управление войсками на участках прорыва.

ГАБТУ[22] считает, что изменение общей обстановки как на фронте, так и в тылу делает возможным и необходимым вновь приступить к формированию танковых корпусов. Для ускорения процесса формирование предполагается проводить на бригадной, а не дивизионной основе. По нашим расчетам, эта мера позволит осуществить формирование первых двадцати танковых корпусов к концу апреля. В связи с этим ГАБТУ поддерживает предложение Генерального штаба о временной приостановке наступательных операций, так как это позволит быстрее и с меньшими трудностями осуществить запланированные преобразования.

Окончив доклад, Яков Николаевич замер, ожидая вердикта с некоторым волнением. Вроде бы планы по формированию новых танковых соединений Сталин уже изучил и высказал свое одобрение… Но кто знает, может быть, планы Верховного изменились?

Сталин вновь не стал отвечать сразу, выдержав довольно длительную паузу, и лишь затем сказал:

– Ну, раз никто не возражает… то я думаю, что Ставка утвердит предложение Генштаба о переходе к временной обороне.

Василевский и Федоренко с облегчением сели на свои места – на сей раз гроза миновала.

* * *

Марченко, наоборот, сидел как на иголках, хотя и сохранял внешне полную невозмутимость. Зимние месяцы, прошедшие в непрерывных сражениях, многому его научили, но, несмотря на это, он все равно нервничал перед каждым следующим боем. Правда, делу это не мешало, скорее наоборот – помогало сохранять сосредоточенность и собранность, не давая расслабиться и наделать глупостей. Может, потому до сих пор и жив.

На войне не бывает мелочей – это Рома усвоил крепко! Стоит хоть раз понадеяться на авось или просто не дать себе труда немного подумать о предстоящем деле, и другого раза может уже не быть – сколько его знакомых и сослуживцев уже погорело на этом! Вот потому-то Рома и нервничал всякий раз перед предстоящей атакой или в ожидании атаки противника, так и этак прикидывая: все ли он сделал, чтобы пережить грядущий бой?

Нынешнее утро не было исключением – немцы, или как их стали теперь называть, «фрицы» явно что-то затевали, а Рома сидел на сухом бревнышке, грелся в лучах мартовского солнышка, которое уже довольно ощутимо пригревало через поношенный ватник, и думал, как бы половчее сорвать еще до конца неясные планы врага. Обычно получалось неплохо, потому Марченко за два с небольшим месяца на фронте и продвинулся по служебной лестнице аж до командира взвода. И это при звании младший сержант! Причина, правда, заключалась не в том, что командование так уж ценило его таланты. Просто Роман сумел пережить и своего первого командира, и пришедшего ему на смену мамлея, и трех ротных в придачу, оказавшись старшим по званию из все еще остающихся в строю бойцов. А начинался этот карьерный рост так.

– Стало быть, завтра с утра атакуем. – Старшина задумчиво погладил подбородок, оглядывая суетящихся на позициях бойцов. Рома согласно кивнул, для него планы командования на завтра тоже были вполне очевидны, хотя официальный приказ на наступление еще не зачитывали. Великое дело! Ближе к вечеру замполит все прочитает по бумажке и еще от себя добавит, а что наступление будет, и так ясно. Как говорится: имеющий глаза, да увидит! Ну, или как-то так. Насчет точности выражения Марченко был не совсем уверен, но смысл происходящего оно передавало точно.

Ну а что тут еще может быть, в самом-то деле? Пока их бригада выдвигалась к фронту, советские армии уже успели перейти в наступление, причем довольно-таки успешно. Так что им в процессе переброски пришлось «догонять» постепенно удаляющуюся на запад линию фронта. Вчера вот догнали – бригада расположилась на дневку на позициях, с которых передовые части РККА совсем недавно сбили очередной немецкий заслон, прикрывавший отход неприятеля. «Фрицы» отступили, но не очень-то далеко – буквально до соседнего села (или деревни, как говорили местные). С бивака бригады отчетливо слышалась не только артиллерийская, но и винтовочно-пулеметная стрельба. Так что можно было не сомневаться: завтра свежую часть пошлют в бой – штурмовать очередную немецкую позицию.

Кстати, о позициях: воспользовавшись предоставленной возможностью, Марченко после обеда осмотрел оставленные немцами укрепления. Результаты осмотра порадовали – судя по всему, «фрицы» не рассчитывали продержаться здесь долго или просто не имели возможности закрепиться как следует. Как бы то ни было, осмотренные укрепления не впечатляли – парочка наспех оборудованных дзотов, неглубокие окопы, непонятно как выдолбленные в мерзлой земле, да временные позиции пулеметчиков, легко опознаваемые по густым россыпям гильз и представляющие собой этакие «гнезда», выкопанные в глубоком снегу. Артиллерийских позиций в ближайших окрестностях не обнаружилось вообще, а минометная была лишь одна – в овражке, за окраиной деревни. Рома счел такое состояние дел добрым признаком: глядишь, и следующие немецкие укрепления, которые не далее как завтра придется штурмовать уже ему, будут так же сляпаны на скорую руку – все меньше мороки будет, да и потерь тоже.

Филатов, похоже, придерживался схожего мнения, что и подтвердила его следующая фраза:

– Должны сдюжить. Немец сейчас отступает, наши ему зацепиться толком не дают, а тут еще наша бригада свежая…

– К «фрицам» тоже резервы подойти могут.

– Могут, да. Тогда хуже придется, но тут уж ничего не поделаешь.

– Тоже верно. С ротным говорил?

– Говорил. Я с твоим взводом пойду, приглядеть вроде как, а старлей с третьим будет.

Рома заметно повеселел:

– О, жизнь налаживается! А с гранатами как?

– Нормально с гранатами. Твое отделение штурмовым назначили, как отличников боевой и политической подготовки, так что по паре гранат получите.

– Вообще хорошо! Теперь можно и повоевать, а, Митрич?

– Вот балабол. Завтра посмотрим, что ты навоюешь. Я ж вроде как за вами приглядывать буду, не забыл?

– Кто еще за кем приглядывать будет?

Старшина только беззлобно отмахнулся от скалящегося Романа.

Как бы то ни было, но прогноз Марченко оказался в целом правильным. Замполит действительно еще с вечера зачитал по бумажке приказ о наступлении, после чего произнес краткую, но весьма эмоциональную речь о необходимости отдать в этот решающий момент все силы, а если понадобится, то и жизнь, ради достижения победы. Ромка к таким призывам относился скептически, но многих бойцов, особенно тех, что помоложе, этот импровизированный митинг воодушевил. И то ладно, как говорится, глядишь, как до дела дойдет, чуть меньше шарахаться от свиста пуль будут, чуть больше злости на врага сумеют сохранить к началу боя…

А с утра пораньше начали сбываться и прочие Ромкины ожидания. Ошибся он только в одном, но в главном – их бригаду не стали посылать на штурм занятой немцами деревеньки. Этим важным делом продолжила заниматься действовавшая здесь с самого начала стрелковая дивизия, а их бригаду высшее командование отправило в обход. Так что вместо ожидаемого жестокого штурма сразу после завтрака, состоявшего из холодного чая и черного хлеба с маслом, начался очередной марш, причем на этот раз не по дороге (хоть и весьма посредственной), а прямо через лес. Нельзя сказать, чтобы Марченко сильно расстроил такой поворот событий. С его точки зрения, преодолевать любые сугробы и буреломы было в любом случае куда безопаснее, чем ломиться через заснеженное поле, вдоль и поперек пристрелянное вражескими пулеметчиками и минометчиками, навстречу пусть и отступающему, но еще явно не разгромленному врагу. И хотя Ромкиным мнением о способах ведения боевых действий никто из высшего начальства традиционно не интересовался, свое молчаливое одобрение командирской прозорливости Марченко все же выразил, проявив похвальное рвение в подготовке своего отделения к предстоящему обходному маневру по пересеченной местности. И результат не замедлил сказаться.

Пользуясь тем, что его бойцы смогли неплохо отдохнуть накануне и не были в этот раз обременены переноской тяжеленных ящиков с пулеметными лентами, Ромка, по договоренности с ротным, взял на себя обязанности передового дозора. Сделано это было с дальним прицелом – заранее разведать местность и силы противника, с тем чтобы на основе этих сведений попытаться еще до боя занять наиболее многообещающий участок. Ногами, конечно, придется поработать не в пример больше, но лучше уж так, чем пустить дело на самотек и потом нарваться на неприятную неожиданность. Как показали дальнейшие события, Ромка, уже в который раз, вновь оказался прав.

* * *

Деревня, к которой они вышли после полудня, мало чем отличалась от всех остальных, встреченных Марченко ранее, во время выдвижения к фронту, за исключением одной существенной детали – в ней были немцы. Не так чтобы очень много, но были. Лежа в кустах на опушке, по уши в снегу, Рома за четверть часа сумел более-менее точно прикинуть силы немцев в поселке и составил определенное мнение об их обороне. И то и другое внушало некоторый оптимизм.

«Фрицев» было где-то сотни три. Не поймешь, то ли две полные роты, то ли сильно потрепанный батальон – скорее последнее. Еще Ромка обнаружил замаскированную позицию ПТО, хитро расположенную на отшибе, за пределами деревни. Логика подсказывала, что где-то рядом непременно должны быть и минометы, но их пока видно не было. Может, с другой стороны? Решив не полагаться на авось, Рома отправил одного из своих бойцов к основным силам с донесением о достигнутых успехах, еще нескольких красноармейцев оставил на опушке, а сам, с парой наиболее подходящих, с его точки зрения, подчиненных отправился в обход, намереваясь все же обнаружить все скрытые немцами сюрпризы заранее. И не зря!

Батарея все же обнаружилась в небольшой рощице на дальней окраине села. Там же обнаружился и очень удобный подход к немецким позициям – длинный «язык» леса вытягивался к деревенской окраине, не достигая ее всего на каких-то пару сотен метров. Причем оставшееся открытое пространство явно представляло собой лужок и было довольно густо утыкано стогами сена, то есть было не таким уж открытым. По прикидкам Марченко, скрытно накопить в леске стрелковую роту, а затем, прикрываясь стогами, одним рывком добежать до деревенской окраины было вполне реально. Особенно, если остальные силы их батальона изобразят в это время атаку с других сторон. Ну и артиллерию бы желательно привлечь, но это уже из области несбыточного – по тем буеракам, что они преодолевали с самого утра, и пехота-то с трудом пробиралась, а уж артиллеристы явно давно и безнадежно застряли.

Впрочем, по Ромкиному мнению, шансы на успех у предстоящей атаки были и без артподдержки. Тем более что события на этот раз развивались в точном соответствии с его планами – маневр по обходу деревни был поручен именно их роте (тут уже подсуетился ротный, который, докладывая комбату о результатах Роминой рекогносцировки, настоял на участии в предстоящем маневре именно его подразделения на том основании, что оно уже успело разведать все необходимые подходы).

И вот результат всех трудов и тревог: Марченко вместе со своим отделением и остальными красноармейцами и командирами первой роты притаился за сугробом на самом кончике лесистого «языка» в ожидании сигнала к атаке. Остальные роты их батальона уже перешли в атаку – морозный зимний воздух разрывают пулеметные очереди, взрывы минометных мин и крики «ур-ра-а-а!». «Зеленые» красноармейцы и командиры, а таких в первой роте (да и во всей бригаде) подавляющее большинство, явно нервничают: кто-то непрестанно переминается и до одеревенения пальцев стискивает свое оружие, кто-то вздрагивает от каждого нового разрыва или особо раскатистого «ура!», доносящегося с другой стороны деревни… Оно понятно: бой – это всегда страшно, а первый бой и подавно. А тут еще такая ситуация: свои уже дерутся, а мы вроде как отсиживаемся…

Громкий крик ротного прервал размышления Марченко и душевные терзания его бойцов – старлей решил, что пора, а значит, теперь уже некогда думать. Остается только, подхватившись из «пригретого» в снегу места, бежать что есть силы к кажущейся теперь такой далекой околице, стараясь все время держаться так, чтобы раскиданные на заснеженном лугу стога все время прикрывали тебя от обзора со стороны ближайших деревенских домов. Впрочем, держаться за стогами старались далеко не все, большинство просто и без затей ломилось вперед, оглушая всю округу громовым «урра!» и не забивая себе голову всякой ерундой вроде секторов обстрела. Рома был одним из немногих исключений. А вместе с ним, стараясь держаться плотной группой, топали бойцы его отделения (вбитый Ромкой на уровне инстинкта императив – делай, как я, дал свои плоды) да, чуть подотстав, легкой трусцой за ними следовал старшина Филатов.

Немецкий гарнизон, хоть и располагался вроде как в тылу, но состоял все же не из слепых и глухих. По крайней мере, не поголовно. Так что подход и развертывание советских войск были ими замечены и соответствующие меры приняты – атаку основных сил батальона встретил довольно плотный и хорошо организованный огонь. Но, увлекшись отражением фронтальной атаки, немцы то ли проглядели, то ли просто недооценили угрозу с тыла, за что и поплатились – преодолев слабое и какое-то безалаберное огневое сопротивление вражеского тылового прикрытия, рота Марченко ворвалась на окраину деревни.

Рома, потратив некоторое время на петляние между стогов, добежал до крайних изб отнюдь не первым, но как раз вовремя, чтобы увидеть, как его взводный, обогнув угол ближайшего дома и крича что-то неразборчивое, с размаху налетел на только что выскочившего из распахнутых сеней здоровенного немца. Все произошло настолько быстро, что лейтенант даже не успел среагировать на произошедшее, ни вскинуть зажатый в руке ТТ, ствол которого смотрел куда-то в сторону, ни хотя бы немного притормозить. А вот «фриц» не растерялся: даже не попытавшись вскинуть свой карабин на изготовку, немец с ходу резко двинул набегающего на него командира прикладом по зубам. Рома в отличие от своего взводного, расчетливо притормозивший перед углом дома, отчетливо видел, как лейтенант, резко мотнув головой, едва не исполнил кувырок через себя. Во всяком случае, его сапоги стремительно мелькнули в поле зрения Романа примерно на том же уровне, где только что находилась голова.

«Фриц» тут же вскинул карабин, стремясь взять на прицел тот самый угол дома, из-за которого вылетел сваленный им лейтенант, но это было последнее, что он успел сделать. Рома сполна воспользовался предоставленной форой, успев дважды выстрелить из своей самозарядки в упор, прежде чем его противник сумел хоть что-то предпринять. Обе пули попали немцу в грудь, отбросив его к низкому деревянному крыльцу, с которого он соскочил пару секунд назад.

Продолжая держать под прицелом открытую дверь, Марченко подождал секунд пять, пока к нему подтянутся его бойцы, после чего возобновил продвижение, выставив на всякий случай вперед двоих красноармейцев, наскоро осматривая все попадающиеся на пути дома и сараи и притормаживая перед каждым следующим углом или поворотом. Такая осторожная тактика оправдалась очень скоро.

Стоило паре красноармейцев, выполнявших в Ромкином отделении роль передового дозора, высунуться из-за очередного поворота, как из дома напротив, почти в упор, ударила пулеметная очередь. Тяжелые пули прошили насквозь одного из бойцов, выбив у него из спины целый каскад кровавых фонтанчиков, и глухо простучали по бревенчатой стене дома, разбросав вокруг пригоршню щепок. Второго дозорного только зацепило краем очереди, пробив навылет плечо и оцарапав бок, – вражеский пулеметчик то ли от излишней нервозности, то ли по неопытности слегка поторопился нажать на спуск. Следующая очередь ударила уже точнее, но раненый красноармеец успел развернуться и как-то боком отпрыгнуть обратно за поворот, рухнув в снег прямо под ноги подоспевшим товарищам.

Рома помог оттащить раненого подальше и, приставив к нему одного из бойцов, повернулся к подоспевшему старшине:

– Обойти бы гада надо, а, Митрич?

Филатов кивнул:

– Давай, а я пока здесь побуду.

Их диалог прервала очередная короткая очередь, ударившая по уже помеченной пулями стене и сыпанувшая трухой и щепками в лицо неосторожно высунувшегося из-за угла бойца – вражеский пулеметчик не дремал. Ругнувшись для порядка, Марченко отобрал двоих бойцов и, обогнув дом, принялся пробираться между сараями, поленницами и сеновалами в тыл засевшему через улицу пулеметчику, всячески стараясь при этом избегать открытых пространств. Нехитрый маневр увенчался успехом. Потратив минуты три на петляние между всевозможными хозпостройками, Рома со своими бойцами подобрался к крыльцу того самого дома, из окна которого в сторону оставшихся позади красноармейцев во главе с Филатовым раздавались через каждые 15–20 секунд короткие очереди. Прикинув, что превращенный в пулеметную точку домишко, судя по всему, вряд ли имеет больше одной комнаты и, следовательно, зловредного пулеметчика не прикрывают с тыла никакие внутренние стены, Марченко решил особо не мудрить и потянулся за гранатами. То же самое проделал и один из бойцов, второй в соответствии с полученным приказом держал под прицелом входную дверь.

Нехитрый план сработал на все сто. Пара гранат, почти одновременно влетев в окна, рванули внутри, в ответ раздался какой-то крик, больше смахивающий на ругательство, быстро перешедший в стон. Стрельба не возобновлялась, но надолго ли?

– Чего стали? Вперед!

Марченко энергично подтолкнул ближайшего к двери бойца и сам взял винтовку на изготовку. После такой подсказки красноармейцы дружно, один за другим, ломанулись в холодные сени и далее, уже в жилую часть дома. Рома последовал за ними, подспудно ожидая от немцев какой-нибудь подлянки, но на этот раз обошлось – гранаты сработали как надо. Пулеметчику размозжило и практически оторвало обе ноги, Ромка так и не понял: умер ли тот от шока или просто истек кровью, которой был залит почти весь пол. Другому немцу осколок ювелирно пробил череп у самого виска, оставив маленькую, аккуратную ранку под самым краем каски, и только третий, получивший ранение в живот, все еще шевелился под стеной, тихо подвывая от боли. Марченко добил раненого выстрелом в голову и кивнул своим бойцам на сползший с подоконника пулемет:

– Захватите. И патроны тоже. Пригодятся.

Пригодились, причем очень быстро – как в воду глядел.

* * *

Стоило Ромкиному отделению вновь собраться вместе во дворе только что отвоеванного дома, как со стороны все еще занятой немцами половины деревни послышалась интенсивная стрельба. Марченко не стал гадать, что к чему, а сразу перешел к действию:

– Занять оборону! Митрич, хватай пулемет – лучше тебя никто не управится.

Старшина крякнул, закидывая за спину винтовку и перехватывая трофейный МГ поудобней, но возражать не стал – с пулеметом оно как-то надежней. Немцы не заставили себя долго ждать. Едва бойцы, подгоняемые Ромиными командами, расположились по позициям под прикрытием дворовых построек, как между соседними домами замелькали фигуры в непривычных шинелях грязно-серого цвета и загремели выстрелы – немцы, отразив фронтальное наступление основных сил, перегруппировались и перешли в контратаку против прорвавшегося им в тыл подразделения.

Марченко, памятуя о незавидной судьбе вражеских пулеметчиков, предпочел занять позицию во дворе, решив, что свобода маневра важнее той относительной защиты, что давали бревенчатые стены. И этот выбор сыграл свою роль – когда немцы, связав большинство его бойцов перестрелкой, стали потихоньку подбираться к их подворью с фланга, Рома, сидевший все это время за колодезным срубом, сумел вовремя заметить этот маневр и незамедлительно принял меры. Выудив из гранатной сумки очередной «подарок», аккуратно разогнул «усики», выдернул кольцо, выждал секунду для верности и аккуратно перебросил «гостинец» прямо под ноги кравшихся по ту сторону забора «фрицев».

Результат на этот раз вышел несколько смазанным. То ли немцы успели отскочить, то ли граната завалилась в какую-то щель, но уложить на месте вражескую диверсионную группу, пробиравшуюся вдоль забора, не получилось. Хотя некоторый эффект все же был достигнут – «фрицы», приглушенно матерясь по-своему (видать, кого-то все-таки зацепило), отползли подальше, за сарай, так что стоявшую перед ним задачу-минимум по срыву вражеских планов Марченко выполнил. Старшина также внес свою лепту, прошив забор, за которым перемещались немцы, парой очередей, но достать их, видимо, не смог. Тем не менее «фрицы» явно разозлились, усилив обстрел. Рома, предчувствуя новые неприятности, полез в сумку за очередной гранатой, мысленно хваля себя за то, что предусмотрительно отобрал боезапас у раненого бойца, оставшегося позади, но пустить его в ход не пришлось.

С дальней окраины послышалось раскатистое «ур-ра-а!» и частая стрельба, перемежаемая приглушенными взрывами, – основные силы их батальона, пользуясь хаосом, который посеяла в тылу немцев первая рота, вновь перешли в лобовую атаку и на сей раз добились успеха, ворвавшись в деревню с юга. «Фрицы» продолжали отчаянно сопротивляться еще с полчаса, но перелом в бою уже наступил – немцев, зажав с двух сторон между атакующими ротами, медленно, но верно вытесняли из села. Марченко со своим отделением, при поддержке трофейного пулемета старшины, который стал очень весомым дополнением к штатному «дегтярю», принял в этом процессе посильное участие, успев под конец подстрелить еще одного немца, перебегавшего между какими-то пристройками. И лишь после того, как последние вражеские солдаты убрались из деревни и прекратился обстрел с опушки леса, прикрывавший этот отход, Рома смог перевести дух.

К присевшему на лавочку у калитки Марченко подошел Филатов, подсел рядом, облокотив на забор трофейный пулемет:

– Ну что, Рома, кажись, справились!

– Справились. Хорошо «фрицам» наподдали. И минометы отбили… Правда и нам досталось – у меня двое раненых, да еще тот, что на пулеметчика первым нарвался…

Старшина пожал плечами и полез за своим любимым кисетом с махоркой:

– Война… Твоим еще повезло, да и сам ты молодец. Второму взводу куда больше досталось. Почитай половину повыбило. Да и твой лейтенант тоже хорош, блин!

– Живой хоть?

– Да вроде живой. Челюсть вдребезги, да половины зубов не хватает. Рожа такая, будто его лошадь подкованная лягнула, но вроде жить будет.

– Ну и ладно, пусть себе лечится. Нам без него спокойней будет, а то шебутной он больно.

– Угу. Молодой он еще воевать.

– Точно. Вместо него тебя назначат?

– Наверно. Пока нового не пришлют.

– Да то еще когда будет… Повоюем, Митрич?

– А куда мы денемся?

– Тоже верно…

Содержательный разговор был прерван видом небольшой кучки немецких пленных, которых бойцы из третьей роты прогнали по деревенской улочке мимо младшего сержанта и старшины, мирно беседующих на лавочке. Пленные выглядели невзрачно и совсем не воинственно: оборванные, грязные, небритые, все какие-то помятые… Большинство было одето в выглядевшие не слишком теплыми и удобными шинели, некоторые вообще были обряжены во что-то непонятное. Брели «фрицы» как-то понуро, словно побитые дворняги, смотрели в основном под ноги, стараясь не встречаться взглядами с победителями. Словом, только что захваченные пленные ничем не напоминали грозных завоевателей – люди как люди. Глядя на них, как-то не верилось, что это те самые немцы, которые за пару лет сокрушили всю Европу и совсем недавно вдрызг разгромили Красную армию, оказавшись в итоге здесь – в Калининской области, удаленной от границы на тысячу с лишком километров. И еще не верилось в то, что виденная позавчера во время марша сожженная дотла деревенька с парой повешенных колхозников, на груди которых болтались фанерные таблички с надписью «бандит и поджигатель», – это тоже их работа. Ну, или других, таких же. Внешность бывает обманчива…

После того самого первого боя, в котором состоялось боевое крещение их бригады, сражения практически непрерывно громыхали всю зиму. Советские части то наступали, тесня и выдавливая врага на запад, то отчаянно оборонялись, отражая яростные контратаки. Посреди кровавой круговерти боев приходили и уходили новые командиры и подчиненные. Старлей, командовавший первой ротой, в которой служил Роман, через месяц стал комбатом, заменив раненого при артналете капитана. После него на должности ротного никто не задерживался больше трех недель: молодые лейтенанты – вчерашние школьники или наспех переученные студенты приходили и уходили, кто-то в госпиталь, а кто-то и вовсе с концами. Рома даже не запоминал их толком – зачем? Его взводом почти все это время командовал Филатов, и Марченко такое положение дел вполне устраивало.

Но пару недель назад, когда немцы перешли в наступление и стали теснить советские части, стало совсем плохо. Настолько, что Ромке пришлось принять командование взводом, состоявшим, несмотря на постоянно прибывающие пополнения, аж из восемнадцати человек. Старшина теперь командовал вторым (и последним) взводом, в котором было на одного бойца больше. Роту возглавлял единственный оставшийся в строю лейтенант, даже политрук пропал – после очередного немецкого авианалета неделю назад смогли найти только его сапог, так что «комиссар» числился пропавшим без вести, хотя никто в роте на этот счет иллюзий не питал.

Сегодняшний денек – первый по-настоящему весенний, был не только погожим, но и на диво спокойным: ни тебе обстрелов, ни атак, даже разведчики в небе не летают! Чудеса, да и только. Только вот в чудеса Марченко верил не особо, а значит…

Ход Роминых мыслей прервали тяжелые шаги – кто-то пробирался к облюбованному им бревнышку по чавкающей весенней грязи. Приоткрыв зажмуренные глаза и приставив ладонь козырьком ко лбу, Марченко понаблюдал, как Филатов, слегка припадая на правую ногу, куда его третьего дня, во время артналета, клюнул на излете осколок, прошлепал через большую лужу с талой водой и примостился рядом с ним на бревнышке. Едва старшина устроился со всеми удобствами, подложив под зад пустой вещмешок и вытянув больную ногу вперед, как Рома задал вопрос, не дававший ему покоя с самого утра:

– Что-то тихо сегодня… неспроста. Опять немцы чего затевают, как думаешь?

Старшина похлопал себя по карманам в поисках каких-нибудь табачных запасов, но, вспомнив, что самолично прикончил их еще позавчера, бросил это бесполезное дело и, сдвинув шапку на затылок, зажмурил глаза, принявшись греться на солнышке. Марченко, успевший в совершенстве изучить привычки старшего товарища, терпеливо ждал ответа и, наконец, дождался:

– Да мало ли? Может, снаряды у них закончились. Видал, погода какая? Думаешь, легко по такой грязище снабжение подвозить? А может, выдохлись они – чай, последние бои и им нелегко дались… Не важно это уже – сегодня не полезут, по всему видать, а завтра…

– Завтра поздно может быть. Думать сегодня надо, пока дают.

– Пусть другие думают, а нас сегодня с позиций снимают – завтра нас здесь уже не будет.

– Ни хрена ж себе! Точно?

– Точно. Посыльный из штаба бригады прибегал, а я как раз у комбата был – снимают нас с фронта.

– А куда?

Филатов флегматично пожал плечами:

– Вначале в тыл, на переформирование, а там видно будет.

Выдав эту фразу, старшина разлепил зажмуренные веки и, повернувшись к Марченко, закончил свою мысль:

– Выходит, выжили мы с тобой, Рома, глядишь, и еще немного поживем!

* * *

Планы на будущее строили и обитатели «Вольфшанце». Подумать местным завсегдатаям было о чем. Зимнюю кампанию хоть и с трудом, но удалось пережить, однако всем было понятно, что долго так продолжаться не может. Еще одну зиму на востоке вермахт может не потянуть, поэтому решение должно быть найдено в ходе предстоящей летней кампании.

Собственно, решение было уже предопределено – предстояло очередное стратегическое наступление. Оставалось только определиться с его целями. Поскольку для наступления на всем фронте сил явно не хватало, то волей-неволей приходилось выбирать: Поволжье или Кавказ. Победил последний вариант – приз оказался уж очень заманчив – лишить СССР наиболее дефицитных ресурсов: нефти, марганца, продовольствия. Также в результате успешного наступления на юге перекрывался главный канал поставок по ленд-лизу (поставки по которому уже начинали играть заметную роль) и захватывались наиболее густонаселенные районы страны, что должно было решающим образом подорвать способность Советского Союза к дальнейшему сопротивлению.

Теперь Гальдер занимался тем, что в своей обычной лекторской манере докладывал высшему политическому и военному руководству рейха мероприятия, предпринимаемые ОКХ для обеспечения предстоящего наступления:

– К концу апреля должно завершиться обучение первых контингентов призывников, набранных в связи с внеочередным январским набором. Их предполагается использовать для пополнения действующих соединений Восточного фронта. В первую очередь будут пополнены дивизии южного крыла, предназначенные для предстоящего наступления. Пополнение дивизий группы армий «Центр» не сможет быть осуществлено ранее июня – июля. По-видимому, довести все дивизии до полной численности все же не удастся, что делает неизбежным расформирование ряда подразделений.

Гитлер, до сих пор благосклонно слушавший доклад, резко встрепенулся:

– Гальдер, я же, кажется, уже говорил, что расформирование опытных дивизий, покрывших себя славой в жестоких боях, является недопустимым!

– Да, мой фюрер. Но поскольку поступающие и ожидаемые пополнения не в состоянии полностью покрыть понесенные потери, то нам в любом случае придется сократить штаты и перевести соединения на более экономную организационную структуру.

– Поясните.

– Дивизии группы «Центр» не будут расформировываться, но количество батальонов в их пехотных полках будет уменьшено с 9 до 6, то есть полки будут переведены на двухбатальонный состав. В случае, если в дальнейшем ситуация с людскими ресурсами изменится, мы сможем достаточно легко восстановить прежнюю структуру.

Гитлер отрывисто кивнул:

– Хорошо, генерал. Такое решение мне нравится больше. Продолжайте.

– Состав танковых дивизий группы «Центр» также будет сокращен: из танковых полков изымут по одному танковому батальону, которые будут переданы для усиления ударных войск южного крыла. Мотоциклетные батальоны всех танковых и моторизованных дивизий объединяются с разведывательными батальонами. Кроме того, в ближайшее время будет выведен с фронта и отправлен во Францию на переформирование ряд дивизий, понесших во время зимних боев особенно тяжелые потери и полностью утративших боеспособность. Среди них 6-я, 7-я и 10-я танковые дивизии, пять пехотных дивизий и некоторые части резерва ОКХ.

В свою очередь, на Восточный фронт будут переброшены тринадцать новых пехотных дивизий 17-й, 18-й и 19-й волн, формирование которых находится сейчас в финальной стадии. Также на восток будут переброшены вновь сформированные 22-я, 23-я и 24-я танковые дивизии. Снятые с фронта в декабре прошлого года и пополненные на западе шесть пехотных дивизий также будут возвращены на восток. Еще одна пехотная дивизия – 28-я будет переформирована в легкопехотную. 196-я пехотная дивизия в Норвегии будет переформирована в 7-ю горнострелковую и также переброшена на восток. За исключением 22-й танковой, оснащенной преимущественно чешскими танками, 5-й и 8-й пехотных, которые будут переданы группе армий «Центр», и горнострелковой, которая усилит наши войска в Лапландии, все остальные дивизии предполагается отправить на фронт предстоящего летнего наступления, создав таким образом необходимую для выполнения поставленных задач концентрацию войск.

Также в южный сектор фронта будут переброшены штабы 2-й полевой и 4-й танковой армий, 3 моторизованных и не менее 4 армейских корпусов с подчиненными им дивизиями. Для управления всеми сосредоточенными на юге войсками на основе штаба 12-й армии будет создано новое командование группы армий. Командование люфт-ваффе также намерено усилить южное направление вновь сформированными штабами и соединениями. Все эти мероприятия будут завершены к середине мая. В результате группировка наших войск на юге приобретет следующую организацию: группа армий «Северная Украина» (бывшая «Юг», под командованием генерал-полковника Манштейна) в составе 2-й и 6-й полевых армий, 1-й и 4-й танковых армий, при поддержке 4-го воздушного флота. Группа армий «Южная Украина» (бывшая армейская группа «Лист», под командованием фельдмаршала Листа) включает в себя 17-ю и 11-ю полевые и 5-ю танковую армии, а также новый 6-й воздушный флот люфтваффе. Главную ударную силу предстоящего наступления составят реорганизованные и пополненные механизированные дивизии. Всего для наступления на юге выделено одиннадцать танковых и десять моторизованных дивизий (в том числе шесть усиленных, с тремя мотопехотными полками). Все танковые полки, предназначенные для наступления дивизий, переводятся на трехбатальонную организацию. Моторизованные дивизии также получают танковые батальоны, что должно существенно усилить их ударные возможности. Моторизованные дивизии группы армий «Центр» пока остаются со старой организацией, кроме гренадерской дивизии «Гроссдойчланд», которая получит танковый батальон в дополнение к существующему у нее дивизиону штурмовых орудий.

Гитлер вновь благосклонно кивнул – в отличие от рассуждений о расформировании частей и сокращении штатов, разговоры про усиление армии он был готов слушать часами.

– А каковы силы и вероятные действия противника? Шелленберг?

Вальтер Шелленберг, назначенный с подачи Гейдриха временным руководителем Абвера, последние месяцы постоянно присутствовал на всех совещаниях в гитлеровской ставке, неизменно нервируя местный генералитет своим подчеркнуто штатским видом. Вот и сейчас оберфюрер был одет в элегантный костюм, без каких бы то ни было намеков на военную или партийную символику. Этакий столичный денди. Но дело свое он знал хорошо, что вынуждены были признать даже его недоброжелатели. И сейчас его ответ был, как всегда, максимально сжатым и информативным:

– По имеющимся данным, советская сторона намеревается, пополнив войска, перейти в мае – июне в наступление на центральном, северо-западном (на стыке групп армий «Север» и «Центр») и южном (на Ростов) направлениях. Целью этих частных операций будет являться срыв нашего летнего наступления и улучшение стратегического положения советских войск. Главные усилия, как и зимой, будут сконцентрированы на центральном направлении, где предполагается создать условия для проведения в будущем «большой операции» с решительной целью. Конечной задачей противника будет являться разгром основных сил группы армий «Центр» и освобождение Москвы. От нас ожидают решительного наступления на центральном участке фронта в направлении Горького и Куйбышева. Пока это все.

– Какими силами располагают русские?

– Существенными. Промышленность Советского Союза уже полностью перестроена на производство военной продукции. Мобилизационные ресурсы страны по-прежнему значительны. Разведуправление полагает, что советское командование сможет обеспечить людскими и материальными ресурсами проведение запланированных им операций в течение лета – осени 42-го года. Дальнейшая способность Советского Союза к сопротивлению будет напрямую зависеть от результатов летней кампании. Если нам удастся существенно снизить ресурсную базу противника путем захвата Кавказа и прилегающих регионов, то у нас появятся хорошие шансы провести следующую зиму в более спокойных условиях, чем нынешнюю.

Последнее ехидное замечание было предназначено Гальдеру, обещавшему фюреру пассивность РККА после взятия Москвы. Гейдрих одобрительно кивнул подчиненному – пусть генералы знают свое место. Разведка – его вотчина!

Гитлер не стал вмешиваться в тихую пикировку. Вместо этого он задумчиво уставился на карту Европы, а затем резко, в своей манере, поменял тему обсуждения:

– А что на западе?

Но Гальдера было нелегко сбить с толку. Легкий кивок, и вот уже генерал-майор Хойзингер – начальник оперативного отдела ОКХ подает ему новый конспект с цифрами и выкладками.

– В настоящий момент в группе армий «Запад» под командованием фельдмаршала Рундштедта находится шестнадцать ограниченно боеспособных пехотных дивизий 13-й и 14-й волн и восемь оккупационных дивизий 15-й волны. В течение лета предполагается повысить уровень боеспособности пятнадцати пехотных дивизий до уровня «восточных» путем передачи им дополнительного вооружения и транспорта, а также соответствующего изменения их организационной структуры. Также в июне в распоряжение группы армий прибудут соединения, отправленные с востока на переформирование. По нашим расчетам, эти дивизии будут укомплектованы всем необходимым и полностью боеспособны к середине осени. Кроме того, в июне должно быть начато формирование новых пехотных дивизий 20-й волны – их также предполагается использовать для усиления группировки на западе. Эти дивизии достигнут необходимого для боевого использования уровня боеспособности к концу октября. На лето и осень текущего года запланировано формирование на основе 202-го танкового полка новой 26-й танковой дивизии. В случае своевременной поставки всей необходимой техники эта дивизия станет боеспособна к ноябрю.

В Норвегии группировка остается без изменений, за исключением запланированного на лето текущего года формирования 25-й танковой дивизии, которая должна стать полностью боеспособна к октябрю. На Балканах положение без изменений – основную роль в антипартизанской борьбе здесь играют союзные венгерские, болгарские, итальянские и хорватские подразделения. Существенное усиление нашего присутствия не запланировано. – Гальдер захлопнул папку и с невозмутимым видом уставился на Гитлера, ожидая дальнейших расспросов, но их не последовало. Фюрер германской нации задумчиво смотрел в сторону, словно не замечая окружающих – им овладел очередной приступ мечтательности. Затем взгляд Гитлера вновь обрел четкость и быстро обежал всех присутствующих, цепко вглядываясь в сосредоточенные или, наоборот, подчеркнуто невозмутимые лица. Затем в наступившей тишине тяжело упали его слова:

– Это наступление является нашим последним шансом добиться победы в войне. Если не удастся захватить кавказскую нефть, Германия рано или поздно проиграет войну. Наша химическая промышленность уже сейчас с трудом обеспечивает потребности армии и военной экономики. Дальше так продолжаться не может. – Генералы, натыкаясь на взгляд фюрера, молча склоняли взгляды. Германия, перешедшая в декабре в режим тотальной мобилизации, отдала им все, что могла. Теперь все зависело от них.

* * *

Нойнера все эти перипетии пока никак не касались. Оберштурмфюрер ехал домой! На экспрессе до Мюнхена, затем пересесть на пригородный поезд, еще немного полюбоваться проплывающими за окном баварскими пейзажами под бодрый перестук вагонных колес, и вот он уже стоит на перроне небольшого аккуратного вокзальчика городка Гармиш-Патенкирхен, в больнице которого когда-то появился на свет. Последний участок пути до родного Вальгау Ганс преодолел уже на рейсовом автобусе, высадившем его прямо у здания почты.

Вывалившись из дверей старенького «Мерседеса», того самого, на котором он ездил в Гармиш и обратно еще школьником, Ганс с мечтательным выражением на лице осмотрел роскошные заснеженные ели, возвышающиеся на склонах долины, простые деревянные домики и расчищенные от снега улицы. С наслаждением вдохнув чистый горный воздух, оберштурмфюрер решительно зашагал по знакомой с детства улице – блудный сын вернулся домой после четырех лет отсутствия.

В Вальгау все осталось по-старому, только народу было совсем мало. Несмотря на то что лыжный сезон еще не завершился, туристов нигде не было видно – война вносила свои коррективы в жизнь курортного поселка. Мужчин призывного возраста тоже не наблюдалось по той же причине. Поэтому фигура Нойнера, неспешно идущего по улочке с рюкзаком на плече, вызвала явно повышенный интерес у пары попавшихся ему по дороге женщин предбальзаковского возраста, спешивших куда-то по своим делам. По-видимому, только эти неотложные дела избавили бравого отпускника в необычной форме и кепи, как у горных стрелков, но без традиционного эдельвейса, от попыток удовлетворить любопытство за его счет. Впрочем, сам Ганс об этом не задумывался.

Оберштурмфюрер словно вернулся в детство. Последний раз он ходил по этим улочкам мальчишкой, еще до войны… Как давно это было! И как все изменилось за прошедшие годы… Или просто прошедший через всю Европу, повоевавший и повзрослевший вояка стал воспринимать окружающее немного по-другому, не так, как семнадцатилетний школьник? Знакомый с детства мирок словно стал меньше и в то же время уютней. Ганс даже ощутил легкий укол совести, не часто его донимавшей, за то, что, отправившись в большую жизнь, ни разу не удосужился навестить свою малую родину, проведать родителей… Все время что-то мешало. После получения унтер-офицерского звания он попал в спецподразделение «Данциг», находившееся на особом положении, что исключало всякие отпуска. Потом была война. Штурм Вестерплятте, зачистка Западной Пруссии… Затем последовало обучение в юнкерской школе, формирование дивизии, снова война, уже на западе. Потом правда был долгожданный отпуск, но доехать до дому не получилось – сперва Ганс на неделю застрял в Париже, а потом загулял у двух братьев-сослуживцев из артполка, зазвавших его в гости (за этот случай совесть пинала его с особым остервенением). А дальше все пошло по накатанной колее: служба, передислокации, война…

Под нахлынувшим потоком ностальгических чувств оберштурмфюрер расслабился и пропустил внезапную «атаку» справа, о чем, правда, впоследствии никогда не жалел. Из мечтательной задумчивости его вывел радостный крик «Га-а-а-а-нс!!!», раздавшийся за правым плечом. Единственное, что успел сделать Нойнер, – это повернуться на звук, а уже в следующий миг на него с радостным визгом обрушился белокурый вихрь! Две нежные, но крепкие ручки сомкнулись, и смутно знакомая девица с парой задорных коротких хвостиков, торчащих из-под вязанной шапочки, повисла у него на шее, заставив с тревогой прислушаться к недавно зажившей спине.

Спина не подвела. Руки тоже сработали как надо, автоматически обняв внезапно налетевшую деваху, а мозг, пока мышцы работали, получил возможность напрячь память и осмыслить сложившуюся ситуацию, не отвлекаясь на управление моторными реакциями организма. Результат не замедлил сказаться:

– Кристина?

– Ага-а-а!!! Узнал?! Я тоже сразу тебя узнала, как только увидела. Тебя отпустили в отпуск? Ты к нам надолго? Давно приехал? Как у тебя дела???

Если бы не двухнедельный опыт общения с Недамански, то Ганс мог бы и растеряться под градом обрушившихся на него вопросов. Теперь же разум, закаленный в горниле бесконечных больничных разговоров «ни о чем», без проблем справился с потоком малосвязной информации, заставив Ганса чуть ли не с благодарностью вспомнить бывшего соседа по палате.

– В отпуск, по ранению.

– Ой!

Руки, сжимавшие шею, разжались, и Кристина вновь спустилась на грешную землю, но из объятий Ганса не выскользнула и руки от его шеи далеко не убрала (теперь они располагались у него на груди, теребя воротник парки).

– Так ты ранен! Извини, я так налетела. У тебя ничего не болит?

– Не, порядок. Я уже вылечился. Почти два месяца в госпиталях – не шутка.

– Точно вылечился? Здорово! А надолго приехал?

– На месяц.

– Ур-ра-а-а!!! Пошли скорее! Мама будет рада!

– Чья?

– Эм-м, – Кристина слегка смутилась, – твоя, конечно! Но моя тоже, если в гости зайдешь. Зайдешь? – С этими словами Кристина слегка пихнула Ганса кулачком в бок.

– Приглашаешь?

– Конечно! Пошли!

– Ну, веди. Но сначала ко мне. – С этими словами Ганс с легким сожалением выпустил из своих объятий целеустремленную непоседу и позволил увлечь себя к уже видневшемуся в конце улицы знакомому домику.

* * *

Возвращение домой неожиданно оказалось гораздо более бурным, чем предполагалось, но, несомненно, приятным. Кристина еще на подходе к дому радостно закричала, так чтобы слышала вся улица:

– Фрау Марта, фрау Марта! Смотрите, кого я вам привела!

С этими словами она за руку втащила Ганса во двор его родного дома и именно в таком виде (под ручку с Гансом и с победно сияющим личиком) предстала перед заполошно выскочившей на крыльцо фрау Нойнер, после чего радостно объявила:

– Мы пришли!

Дальше была обычная в таких случаях суета, беготня, немного слез и прочие атрибуты встречи непутевого, но любимого сына. Ганс, получивший отпуск только накануне выписки из госпиталя, прибыл домой раньше, чем отправленное им письмо, уведомлявшее родню о скором визите. Поэтому его приезд стал совершенно неожиданным, слегка выбив семью из колеи. К тому же родовое гнездо Нойнеров, к некоторому удивлению Ганса, оказалось почти пустым: старшая сестра Эльза жила у мужа в Рупольдинге, младшего брата Пауля еще осенью забрали в армию, отец, работавший в лесном хозяйстве, был в командировке, а младшая сестра Мартина еще не вернулась из школы. На Ганса, запомнившего родной дом шумным и многолюдным, это вроде бы обычное обстоятельство произвело гнетущее впечатление.

Впрочем, ситуацию полностью разрядила некая молодая особа по имени Кристина Тереза Хаусвальд, которая, казалось, обрадовалась приезду Нойнера больше всех остальных родственников и знакомых, вместе взятых. Вцепившись в Ганса еще на улице, она больше не отпускала его ни на шаг, приняв самое деятельное участие в хлопотах по встрече и обустройству свалившегося, как снег на голову, отпускника. Сам виновник переполоха, любуясь ладной фигуркой и симпатичной мордашкой, постоянно находящимися в его поле зрения, искренне недоумевал, с чего это одноклассница его младшего брата, которую он смутно помнил еще пятнадцатилетним подростком и с трудом смог узнать на улице, вдруг проявила к нему такой недвусмысленный интерес?

Однако задаваться этим вопросом слишком долго он не стал. Молодость брала свое! Весна, опять же… Словом, только что оправившемуся от ранения и вырвавшемуся на волю из затхлой атмосферы госпиталей парню хотелось вновь ощутить себя живым. А бойкая Кристина подходила для этого просто идеально. Так что Ганс, недолго думая, отбросил неуместные размышления и с головой погрузился в пучину мирной жизни, стремясь по максимуму использовать ту короткую отсрочку, которую он столь нежданно-негаданно сумел получить у войны.

Первым делом состоялась раздача подарков, купленных в Дрездене и Мюнхене на немалое офицерское жалованье. Тут Ганс проявил находчивость и гибкость, на ходу переиграв свои предварительные планы. В результате подарочный комплект отсутствующей Эльзы достался Кристине, к неописуемой радости последней. Дальше были обязательные визиты к родственникам (дядя Отто: «…вижу, герой, хвалю! Жаль, отец не видит», бабушка Магда: «…и когда закончится эта война?! Столько лет не видела любимого внука!») и совсем не обязательный, но приятный визит в гости к Кристине. После этого долг вежливости можно было считать исполненным и с чистой совестью предаться заслуженному отдыху, занявшись собой… и Кристиной.

Не тут-то было! В гости к матери Ганса одна за другой под всевозможными предлогами зачастили соседки, подружки и просто знакомые, причем все как на подбор с дочерями в возрасте от 18 до 25 лет. Кое-какие девицы понапористей пробирались в дом с неженатым лоботрясом даже без родительского прикрытия – на свой страх и риск. Однако всех соискательниц ждал жестокий облом: рядом с объектом их интереса по-хозяйски восседала Кристина, которая при виде очередной визитерки с непринужденным видом прислонялась к Гансу поплотнее, делала счастливое лицо и ненавязчиво демонстрировала новые сережки. После этого большинство девиц увядало прямо на глазах и поспешно покидало дом, зачастую даже не дождавшись ответа на просьбу, с которой они являлись. Особо упорных, решивших сражаться до конца, вежливо выпроваживала сама фрау Марта, вздыхая и бросая украдкой взгляды на сына и вьющуюся возле него Кристину.

Ганс в эти женские разборки не встревал, резонно решив, что от добра добра не ищут. Вместо этого он занимался другими важными делами: чесал за ухом полосатого пушистого кота, полюбившего дрыхнуть у него под боком, катался по окрестностям на лыжах и отъедался на домашних харчах (благодаря внезапно начавшемуся роману получалось практически ежедневно на законных основаниях обедать дважды – у себя и в гостях у Хаусвальдов). Ну, еще немного работал по хозяйству – дому нужны мужские руки, а они нынче в дефиците. Но это так – мелочи.

Главным и наиболее приятным «занятием» была, конечно, Кристина. Девушка охотно проводила с ним время, сопровождая как тень с утра до ночи. Смеялась, обнималась, целовалась, но… дальше дело пока не двигалось. Строгое католическое воспитание делало свое черное дело. Нойнер, который, пошлявшись по миру, привык смотреть на жизнь проще, начинал понемногу беспокоиться – дни отпуска стремительно пролетали один за другим, а подвижек не наблюдалось. Thema Eins[23] ставилась все более остро, и Ганс решил сыграть ва-банк. В середине марта он сделал ход конем: изъявил желание покататься на горных лыжах в Гармише. Вроде бы и рядом совсем, но все же уже не под прямым родительским надзором.

Коварный план сработал – Кристина согласилась составить ему компанию. Католическая мораль наконец-то дала трещину! Дальнейшее было делом техники, которая Ганса обычно не подводила. Не подвела и на этот раз. Так что последние две недели отпуска стали самыми приятными в его жизни, превратившись в своеобразный медовый месяц. Ну, пусть полмесяца.

Однако все когда-нибудь заканчивается, и плохое и хорошее. Подошел к концу и нежданный отпуск Нойнера. Март уступал место апрелю, уже повсюду ощущалось дыхание весны, природа ликовала, просыпаясь от зимней спячки, – чем не время, чтобы шагнуть в новую, счастливую жизнь? А Ганс уезжал на войну.

Кристина шмыгала носом, временами смахивая из уголков глаз слезинки, – сказка окончилась, прекрасный принц убывал в никуда, внезапно поманившее счастье оказалось миражом. А вот Гансу было хорошо. Немного грустно, конечно, но в целом оберштурмфюрер чувствовал себя замечательно. Он привык к такой жизни, свыкся с войной, с жизнью вдали от дома. Да и про сам дом уже практически позабыл. Даже смерть стала обыденностью, еще одной стороной кочевой жизни солдата. Визит домой был всего лишь коротким отдыхом, передышкой в военных буднях. Отпуск прошел отлично, так о чем же жалеть? Но Кристину все-таки было жалко. Чем-то эта девчонка, прыгнувшая ему на шею при первой встрече, все же смогла его зацепить…

Чтобы хоть как-то отвлечь хмурую спутницу, молча провожавшую его до вокзальчика, на котором он высадился почти месяц назад, и при этом не наворотить лишнего, Ганс решил прибегнуть к наиболее нейтральному из способов утешения – приятным воспоминаниям.

– Послушай, Кристи, помнишь первый день, когда я приехал? – Кристина улыбнулась, впервые за утро.

– Конечно, помню! Я тогда так обрадовалась.

– Да уж, чуть с ног меня не сбила. – Ганс тоже усмехнулся, но вдруг посерьезнел. – Я все хотел тебя спросить: почему? – сказав это, Ганс едва не прикусил себе язык: за каким, спрашивается, было задавать девчонке такой дурацкий вопрос? Ведь не хотел же! Теперь обидится еще…

Не обиделась. Вернее, обиделась, но не за то.

– Дурак! Ты же мне со школы еще нравился! Только ты меня в упор не замечал. А потом вообще исчез – я думала навсегда! А тут явился. И теперь опять уезжаешь. – Выпалив эту тираду, Кристина внезапно разревелась и, вцепившись руками в рукав Гансовой парки, уткнулась лицом ему в плечо.

И что тут было делать? Погладить по головке и наговорить кучу стандартных глупостей?

Нет. Только не в этот раз! Ганс аккуратно притянул к себе девушку свободной рукой.

– Я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь. К тебе.

Кристина еще раз шмыгнула носом и подняла зареванное лицо. Большие голубые глаза, не мигая, уставились на Ганса, словно намереваясь заглянуть в его мысли.

– Обещаешь?

– Да.

– Я буду ждать. – Два крепких кулачка уперлись ему в грудь. – И только попробуй обмануть!

* * *

Дремля в пустом купе поезда под мерный перестук колес, Ганс размышлял о случившемся. Странно, но после разговора с Кристиной легкая грусть от расставания прошла без следа. Может быть, потому, что впервые кто-то пообещал его ждать? А может, было просто приятно осознавать, что он оставил за собой что-то хорошее? Кто знает? Но настроение после того бурного прощания на перроне явно улучшилось. Ганс усмехнулся своим мыслям и тихо выговорил в проплывающие за окном вечерние сумерки:

– Antje, mein blondes Kind[24]. Я обещал вернуться, и я вернусь.

Послышался свисток паровоза, веселый перестук колес поменял ритм, вагон слегка качнулся на стрелках – поезд въезжал на станцию. Время раздумий прошло – вновь начиналась служба.

В штабе запасного батальона, куда он прибыл, его, несмотря на позднее время, тут же отправили в канцелярию, где приветливый оберштурмфюрер, исполняющий обязанности адъютанта, вывалил на него целый ворох новостей, приятных и не очень:

– Поздравляю с прибытием в наш запасной батальон, гауптштурмфюрер! Вижу, отпуск прошел не зря.

Ганс с сомнением покосился на свои петлицы:

– Вообще-то я еще не гауптштурмфюрер…

Адъютант, в свою очередь, бросил взгляд в бумаги у себя на столе и улыбнулся:

– Боюсь, ты кое-что пропустил. Внеочередное звание присвоено еще в феврале. Все полагающиеся знаки отличия можешь получить у каптенармуса.

Ганс хмыкнул:

– Неприменно. Какие еще новости я пропустил, пока валялся по госпиталям?

– Утверждено представление к награждению крестом «За военные заслуги» второй степени с мечами, поданное командиром разведывательного батальона еще в январе, сразу после ранения. Вручение наград будет проходить послезавтра во время церемонии награждения, которую проведет командующий гарнизоном. Так что ты очень вовремя. – Адъютант вновь улыбнулся, настроение у него явно было замечательным.

– Отрадно. Кстати, когда мне предстоит отправляться в мой батальон?

Адъютант качнул головой:

– Боюсь, это невозможно.

Ганс вопросительно изогнул бровь. В ответ на этот немой вопрос тут же последовало пояснение:

– Батальон сейчас переформировывается в райо-не Белгорода. Комплектование еще не закончено, но все основные офицерские должности уже заняты. Вакансий для офицера с твоим званием и опытом – нет.

– Так я что, остаюсь в запасном батальоне?

– Было бы неплохо, нам нужны офицеры с таким боевым опытом. Но у нас все штаты тоже заполнены.

– И?

– Не могу пока сказать точно. Сейчас я оформлю тебя на постой в наших казармах и поставлю на довольствие. Отдохнешь, а завтра я изучу имеющиеся в дивизии вакансии. Думаю, что после награждения уже сможешь отбыть к новому месту службы.

– Ладно, оформляй. Заодно расскажи: когда мне лучше представиться командиру батальона?

Адъютант, быстро заполняя бумаги, бегло взглянул на часы и, не отрываясь от стола, пояснил:

– Лучше завтра с утра. Часам к девяти.

Возвращение Нойнера к активной службе оказалось, таким образом, изрядно скомкано. Тем не менее хорошо отдохнувший, свежеиспеченный гауптштурмфюрер энергично взялся за дело. Встав на следующий день в шесть утра, Ганс первым делом напал на местного каптенармуса и вытряс из него полный комплект нового обмундирования и весь положенный набор амуниции. Затем бегло осмотрел чистенький военный городок, в котором располагался запасной батальон, переговорил с парой унтер-офицеров, наведя, таким образом, справки о местном начальстве и заведенных порядках, спокойно умял завтрак и к 9.00 одетый с иголочки, с приколотыми наградами, подтянутый и чисто выбритый предстал перед командиром батальона. Местное начальство впечатлилось.

Собственно, дальнейшее пребывание в казармах Дахау, где дивизия «Тотенкопф» когда-то начинала свое формирование, превратилось в своеобразное продолжение отпуска, но, к большому сожалению Ганса, продлилось всего три дня. За это время он успел получить в торжественной обстановке свой крест «За военные заслуги» и подружиться с батальонным адъютантом Бастианом Рамке. Именно к нему Ганс и направился за своим назначением на следующий день после получения награды.

– Привет, Басти! Чем порадуешь?

– В общем, вакансий полно. В полках не хватает ротных командиров. Тебя как стрелка-мотоциклиста с руками оторвут.

– А в саперном свободной роты нет? У меня там товарищ служит.

– Не, в саперном только младших офицеров рот не хватает – должны пополнить с нового выпуска из юнкерской школы в Брауншвейге. Есть еще один интересный вариант. Ты же вроде танк подбил?

– Было дело.

– Есть место командира роты в противотанковом дивизионе. Что скажешь?

Ганс задумался. Собственно, почему бы и нет? Раз уж в родной батальон пробиться не получается…

– Годится.

– Тогда завтра с утра отправишься в Фаллингбостель. Назначение возьмешь у меня, после обеда.

– Какой еще Фаллингбостель?

– А я что, не сказал? Дивизион находится в Германии на перевооружении и переформировании. Как закончат, вернутся обратно в дивизию.

Вот таким образом Ганс и обрел свое новое место службы. Однако сюрпризы на этом не закончились. По прибытии в расположение противотанкового дивизиона «Тотенкопф» новый командир Нойнера – штурмбаннфюрер Георг Бохман тут же огорошил его новостью: 3-я рота, которой ему предстояло командовать, была самоходной.

Противотанковый дивизион отличился в зимних боях под Воронежем, а Бохман получил за те бои Рыцарский крест. Но в процессе часть прилично поистрепалась. А тут еще на вооружение стали поступать новые противотанковые пушки калибром 7,5-см. В общем, командование приняло решение передать все оставшиеся 5-см пушки дивизиона на пополнение противотанковых подразделений пехотных полков, а личный состав отправить на родину для переформирования и получения новой матчасти.

Таким вот образом Бохман со своими подчиненными и оказался в Фаллингбостеле за тысячу с лишком километров от фронта. Здесь часть пополнили личным составом и вооружили первые две роты девятью новыми противотанковыми пушками каждую. Третью роту собирались вооружить самоходками, но они задерживались, поэтому личный состав роты занимался подготовкой на обычных орудиях, а также осваивал борьбу с танками и пехотой в ближнем бою. Поскольку одного ротного командира в дивизионе все-таки не хватало, то именно «безлошадную» третью роту и оставили с одним младшим офицером – пока орудий не было, свежеиспеченный выпускник офицерской школы в Бад-Тельце унтерштурмфюрер Кристиан Швайнштайгер вполне справлялся.

Трудности начались четыре дня назад, когда прибыли долгожданные самоходки. Беда, как известно, не приходит одна – слег с перитонитом командир первого взвода злополучной третьей роты. В общем, Нойнер прибыл как раз вовремя, чтобы начать разгребать накопившиеся проблемы. В результате три последние недели апреля превратились в сплошной аврал. Ганс знакомился со своими новыми подчиненными и сослуживцами, обкатывал новенькие, еще пахнущие заводской краской «Мардеры»[25], освежал в памяти теорию противотанковой борьбы и осваивал в постоянных учениях на полигоне нюансы применения своих смертоносных зверьков…

Бохман был доволен новым подчиненным – третья рота быстро освоила свою технику, достигнув впечатляющего уровня боеспособности. И сделала это весьма вовремя – 4 мая пришел приказ грузиться в эшелоны. Дивизион отправлялся на фронт.

* * *

Эшелон мчался на восток. Уже остались позади Германия и Польша, теперь под шпалами стелились украинские черноземы. Лето стремительно приближалось, и солдаты противотанкового дивизиона, пользуясь теплом, расположились прямо на платформах со стоящей под брезентом техникой. Над грохочущим на стыках составом летел веселый мотив:

Wenn die Soldaten
Durch die Stadt marschieren,
Offnen die Madchen
Die Fenster und die Turen[26].

Нойнер развалился на свернутом вчетверо брезенте, прислонившись спиной к теплой броне, и с ухмылкой наблюдал за распевающими подчиненными – хорошо, что у парней приподнятое настроение, мандраж еще никому не шел на пользу.

Солдаты ехали на фронт, полные надежд на возвращение. А в памяти Ганса почему-то упорно всплывал образ Кристины – кажется, у него теперь тоже появился серьезный повод, чтобы вернуться.

## Глава 5. Синие стрелы

Пока Советский Союз и Третий рейх зализывали раны и лихорадочно готовились к летним боям, на бескрайних просторах Тихого океана продолжали громыхать сражения. В марте и апреле ударное соединение Нагумо ураганом пронеслось по южным морям от северного побережья Австралии до берегов Цейлона. Апрельский рейд в Индийский океан, ставший венцом этого похода, должен был покончить с кое-как пополненным Восточным флотом Британской империи и обеспечить прочность японских завоеваний с запада. Но на этот раз англичане, наученные горьким опытом, сделали все, чтобы избежать встречи с японской авиацией. При первых признаках появления ударного соединения все корабли Восточного флота, способные двигаться, стремительно покинули опасный район – Цейлон встретил летчиков Футиды пустыми базами. Правда, кое-кому все же не повезло: легкий авианосец «Гермес», пара тяжелых крейсеров и несколько более мелких кораблей были обнаружены в море японскими разведчиками и потоплены на отходе.

Примерно в это же время японские войска завершили захват Голландской Индии, Бирмы и Филиппин (за исключением крепости Коррехидор) – первый этап наступления закончился. Сыны Аматерасу завоевали свою империю. После этого перед высшим командованием Японии встал закономерный вопрос: что дальше? Однозначного ответа на него у японской верхушки не было.

Не было единства и в лагере союзников. «Ястребы» требовали активных действий, более осторожные предлагали ограничиться обороной до полного восполнения понесенных потерь и завоевания превосходства в силах. В итоге было принято компромиссное решение: вести стратегическую оборону, но при этом беспокоить японцев активными действиями на периферии, не вступая в генеральное сражение. Главным инструментом такой тактики, получившей в американском флоте неофициальное название «кусай и беги», стали авианосцы.

Начали американцы «за здравие», подвергнув бомбежке с авианосцев и обстрелу с тяжелых крейсеров ряд удаленных атоллов на периферии нового японского оборонительного периметра. Потери при этом были ерундовые, нанесенный противнику ущерб и того меньше, но пропагандистский эффект вышел значительный. Горячим головам захотелось большего. И тут возник Дуллитл со своей идеей рейда на Токио с использованием армейских бомбардировщиков «Митчелл», стартующих с палубы авианосца «Хорнет» и затем приземляющихся в Китае. Предложение было весьма заманчиво, но ввиду присутствия передовой японской базы на Мидуэе после ожесточенных споров все-таки было отклонено, как слишком рискованное. Вместо этого «Энтерпрайз» и «Хорнет» (со своей штатной авиагруппой) совершили набеговую операцию на Мидуэй. На сей раз японской базе был нанесен существенный ущерб. Фактически этот набег являлся продолжением тактики «кусай и беги», которую американские авианосцы применяли в это время повсеместно.

Вообще Мидуэй, расположенный в относительной близости от Гавайев, со своим аэродромом и базой гидросамолетов, вызывал у американского командования беспокойство. Для подавления этого форпоста попытались привлечь «Летающие крепости» из расположенной на Гавайях эскадрильи. Однако первый блин вышел комом: «Крепости», доставшие до островка на пределе дальности с минимальной бомбовой нагрузкой, были встречены упорными атаками «Зеро» японской базовой авиации. И хотя японцы так и не смогли «завалить» ни одного Б-17, своего они добились – ценой потери двух истребителей они повредили пять «Крепостей» из двенадцати участвовавших в налете. Учитывая дальность обратного пути, это был фактически приговор – все пять «подранков» рухнули в океан, не дотянув до Оаху. Столкнувшись с такими потерями, американские ВВС притормозили дальнейшие налеты на остров, ограничившись ночными беспокоящими рейдами отдельных самолетов и блокадой острова подводными лодками.

У японцев были свои проблемы. Поскольку Мидуэй уже находился под контролем, надобность в скорейшем сосредоточении ударных авианосцев Нагумо в метрополии отпала, и Ямамото сделал уступку Морскому Генеральному штабу, отправив для прикрытия десантной операции в Порт-Морсби все соединение, вернувшееся из цейлонского рейда, – 5 больших авианосцев 1-й, 2-й и 5-й дивизий.

Американская служба радиоперехвата не дремала и смогла вовремя предупредить командовавшего Тихоокеанским флотом адмирала Нимица о надвигающихся крупных неприятностях. В результате Нимиц отозвал 16-е и 17-е оперативные соединения, построенные вокруг авианосцев «Йорктаун» и «Лексингтон». Американцы отказались от попытки воспрепятствовать японскому десанту ввиду подавляющего превосходства противника – бой в Коралловом море не состоялся. Японцы без сопротивления высадились на южном побережье Новой Гвинеи и захватили стратегически важный для последующих действий в данном регионе Порт-Морсби. Соединение Нагумо, продолжая сложившуюся практику по изоляции района боевых действий путем разрушения баз снабжения, нанесло авиаудар по Таунсвиллу, превратив его в груду развалин. После этого авианосное соединение вернулось в Японию, где в его состав вновь вошел после ремонта авианосец «Кага», а корабли, вернувшиеся из индийского похода, получили долгожданный отдых и ремонт. Авиагруппы были пополнены новыми летчиками и самолетами (впервые с начала войны).

В июне, таким образом, наступила оперативная пауза. К июлю у японцев в строю было 6 ударных авианосцев, а у американцев 5 (поврежденный подводной лодкой «Саратога» вернулся из ремонта). Американский Тихоокеанский флот также был усилен новыми линкорами «Норт Каролина» и «Вашингтон», переведенными из Атлантики, где они недолгое время взаимодействовали с Королевским флотом.

В этой ситуации японское командование оказалось на распутье. Цели, поставленные перед войной, достигнуты, добровольно уступать инициативу и переходить к обороне – не хочется. Японский Морской Генеральный штаб предлагал развернуть полномасштабное наступление на Австралию, но это требовало огромного количества торгового тоннажа, а его и так катастрофически не хватало. Армия предпочитала действия на континенте – против Индии и Китая и требовала, чтобы флот оказал необходимую поддержку. Командующий японским флотом имел свои собственные соображения. Ямамото подготовил операцию, имеющую целью навязать Тихоокеанскому флоту США генеральное сражение. Целью были выбраны Алеуты. Лучший флотоводец Японии рассуждал довольно просто: объектом нападения должна быть территория США, за которую будут драться из соображений престижа. Алеуты же слабо связаны с метрополией, что осложнит противнику развертывание сил. В то же время они находятся недалеко от Японии, что, в свою очередь, облегчает развертывание сил вторжения. Сложные погодные условия в регионе должны дать дополнительные преимущества более опытным японским летчикам.

План операции, разработанный под руководст-вом Минору Генды – лучшего штабиста Объединенного флота, представлял собой сложную многоходовую комбинацию: сперва соединение Нагумо сосредотачивается на Курилах и скрытно выдвигается в район южнее Алеут, маскируясь в зоне плохой погоды. Затем наносится массированный авиаудар по Датч-Харбору и основным аэродромам в окрестностях. На западные и центральные Алеуты высаживается десант, под прикрытием сил вторжения адмирала Кондо (включающих в себя среди прочего 2 линейных крейсера типа «Конго» и 4 тяжелых крейсера типа «Могами»). Соединение Нагумо после нанесения удара оттягивается южнее с целью прикрыть силы вторжения от флота США, подходящего с Гавайев для контратаки. Севернее Гавайев заранее развертывается завеса подводных лодок для контроля за перемещениями американских оперативных соединений. Также для этой цели организуется специальная операция с участием гидросамолетов с Мидуэя. Параллельно с наступлением на Алеуты готовится отвлекающая набеговая операция против передовой американской базы на атолле Джонстон, расположенном в 700 милях к юго-западу от Гавайев. В этой отвлекающей операции задействуются легкие авианосцы «Рюдзе» и «Дзунье», два тяжелых крейсера и несколько эсминцев.

Проблема для японцев заключалась в том, что американцы к этому времени уже довольно уверенно расшифровывали японские переговоры, что позволило Нимицу вскрыть общий замысел японской операции. Соблазн был слишком велик, и командование Тихоокеанского флота решило «подловить» японцев на контратаке, используя все пять своих авианосцев и базовую авиацию на Алеутах. В связи с этим группировка на Алеутах начала усиливаться. Туда отправлялись береговые РЛС, самолеты, войска. Велись также усиленные работы по инженерной подготовке района. Флот был представлен в операции двумя соединениями: ТФ16[27] Спрюэнса (три новейших авианосца типа «Йорктраун», линкор «Норт Каролина», а также крейсера и эсминцы эскорта) и ТФ17 Флетчера (два авианосца типа «Лексингтон», линкор «Вашингтон», крейсера и эсминцы).

Японцы, в свою очередь, смогли вскрыть развертывание американского флота лишь частично, обнаружив выход из Перл-Харбора и выдвижение на север соединения Спрюэнса. Выдвижение соединения Флетчера из Сан-Диего осталось незамеченным, и его появление в районе грядущего сражения стало неожиданностью для Нагумо. Весьма неприятной неожиданностью.

* * *

Подготовительный период закончился в последних числах июня, а вместе с ним закончилась и оперативная пауза, длившаяся на тихоокеанском театре с середины мая. Основные фигуры предстоящей партии были расставлены, и 29 июня 1942 года Ямамото дал отмашку к началу операции. Дальше события понеслись вскачь. Отвлекающая операция против атолла Джонстон прошла по плану, но отвлечь силы и внимание американского командования от основной операции по понятным причинам не смогла. Японская палубная авиация достаточно успешно атаковала объекты на атолле, а на обратном пути японские авианосцы подверглись атаке «Летающих крепостей» с Оаху без последствий для обеих сторон. Собственно, на этом участие в операции южной ударной группы завершилось.

Главные же события, как и было запланировано, развернулись на севере. Соединению Нагумо удалось скрытно приблизиться к Датч-Харбору, пользуясь сложными погодными условиями, но внезапная атака на аэродромы сорвалась, так как японская ударная волна была вовремя обнаружена американскими РЛС. Несмотря на это, японцы смогли поразить все основные объекты атаки и нанести тяжелые потери американской береговой авиации в воздушных боях. Ответные действия американской береговой авиации были неэффективны. Большинство самолетов не нашли цели из-за плохой видимости – авианосцы Нагумо умело прятались в полосах тумана и дождевых шквалах. Разрозненные атаки одиночных самолетов и небольших групп не принесли американцам никакого результата, но зато привели к тяжелым потерям. Большая часть самолетов из-за погодных условий обнаружить ударное соединение не смогла, зато некоторые атаковали (с умеренным эффектом) силы вторжения. Тем не менее заявки на попадание американские пилоты предоставляли регулярно, создав у командования ложное представление о тяжелых потерях японского ударного соединения.

Между тем авианосцы Нагумо отошли к югу и выпустили вторую волну для атаки обнаруженного гидросамолетом-разведчиком соединения Спрюэнса. С некоторым опозданием, связанным с ожиданием результатов атак сухопутных ВВС и уточненных данных о положении противника, начались и атаки американских палубников с ТФ16. Авиагруппы с ТФ17 цель не нашли и, исчерпав запас горючего, вынуждены были вернуться на авианосцы ни с чем. Бой фактически вылился во взаимную атаку, но японская была куда лучше организована. Нагумо вновь удалось отбиться из-за нескоординированности действий янки. А вот массированный удар японских летчиков достиг цели.

«Йорктаун» получил попадания двух торпед и трех авиабомб, с трудом сумев принять свою наполовину выбитую авиагруппу. «Энтерпрайз», атакованный самолетами 2-й дивизии Ямагути, отчаянно маневрируя на полном ходу, уклонился от всех торпед, но получил в палубу пять прямых бомбовых попаданий. В результате остатки его авиагруппы вынужден был принять на борт «Хорнет» – единственный авианосец Спрюэнса, оставшийся относительно невредимым. Менее опытные летчики 5-й авианосной дивизии – самой молодой в японском флоте не смогли добиться необходимой координации атак. К тому же они были вынуждены делить свое внимание между авианосцем и многочисленными артиллерийскими кораблями, оказавшимися поблизости. Именно эти последние и приняли на себя основной удар: «Норт Каролина» получила два бомбовых попадания, тяжелый крейсер «Честер» – торпеду в корму, а один из эсминцев эскорта, по ошибке принятый за крейсер, отправился на дно от нескольких прямых попаданий. «Хорнет» получил лишь одну бомбу, разрушившую один из самолетоподъемников.

Отразив атаку и не дожидаясь возвращения второй волны, Нагумо вновь поднял дозаправленную и перевооруженную первую волну для повторного удара по кораблям Спрюэнса. Сразу после этого его авианосцы неожиданно атаковали самолеты так и не обнаруженного японцами соединения Флетчера, вылетевшие повторно и все-таки нашедшие свою цель. Атака янки вновь была не скоординирована, но на этот раз успешна. Торпедоносцы были выбиты японским истребительным барражем и зенитной артиллерией почти поголовно, но своими самоубийственными действиями они отвлекли внимание японцев от подошедших чуть позднее пикировщиков, и тут победа наконец-то пришла к американцам – флагманский авианосец «Акаги» был поражен двумя, а «Кага» четырьмя тысячефунтовыми бомбами. Их авиагруппы, возвращаясь из налетов и наблюдая свои пылающие корабли, вынуждены были рассаживаться по авианосцам 2-й и 5-й дивизий.

В то же самое время, когда команда японского флагмана боролась за живучесть своего корабля, взлетевшие с него несколько ранее самолеты, ведомые самим капитаном второго ранга Мицуо Футидой – флагманским летчиком палубной авиации Японии, обрушили свой смертоносный груз на недобитые в первом налете корабли Спрюэнса, довершая разгром шестнадцатого оперативного соединения Тихоокеанского флота США. Повторный удар по соединению Спрюэнса имел своей главной целью «Хорнет», мало пострадавший от первого налета. Именно на него обрушилась вся ярость атак самолетов первой дивизии. На сей раз отвертеться последнему авианосцу Спрюэнса не удалось. «Зеро» с легкостью разметали жиденький воздушный барраж, после чего пикировщики и торпедоносцы приступили к своей разрушительной работе.

«Хорнет» получил попадания четырех торпед (все в левый борт) и пяти авиабомб и менее чем через час после начала атаки опрокинулся и затонул после мощного внутреннего взрыва. «Йорктаун», сумевший после первого налета с помощью контрзатоплений уменьшить крен до приемлемого, получил еще одну торпеду и четыре новых бомбовых попадания. С трудом взятые под контроль пожары после новых повреждений вновь охватили большую часть корабля, заставив вскоре загасить котлы и прекратить борьбу за живучесть корабля. Экипажу была отдана команда покинуть корабль, а эсминцы, окончив подбирать людей из воды, добили обреченный авианосец торпедами.

А вот «Энтерпрайзу» повезло. После первого налета у него была разворочена вся полетная палуба, а на ангарной бушевал сильнейший пожар. О том, чтобы принимать и обслуживать самолеты, не могло быть и речи, поэтому пострадавший корабль под прикрытием легкого крейсера «Хелена» и нескольких эсминцев отправили на Гавайи, что позволило ему счастливо избежать встречи с самолетами второй волны японской атаки на 16-е соединение. Зато не повезло артиллерийским кораблям. Летчики 5-й дивизии, не обнаружив третьего авианосца и решив, что он затонул от последствий первого налета, обратили все свое внимание на линкор и поврежденный в первом налете «Честер». Крейсер, плохо слушавшийся руля, получил в корму еще по одной торпеде в каждый борт, а также шесть прямых попаданий авиабомб и несколько близких разрывов, после чего, высоко задрав нос, затонул в течение каких-то семнадцати минут.

Линкор оказался покрепче. Ведя мощный зенитный огонь и активно маневрируя, «Норт Каролина» сумел уклониться от большинства предназначенных ему торпед, но избежать попаданий все же не сумел. Тяжелая бронебойная авиабомба пробила главную бронепалубу и взорвалась во внутренних помещениях, выведя из строя часть башен универсальной пятидюймовой артиллерии правого борта и нанеся обширные разрушения. Еще одна бомба разорвалась на мостике, выведя из строя часть командного состава корабля и пост управления огнем. В довершение всего торпедоносцы с красными кругами на крыльях все же добрались до бронированной туши корабля, всадив под бронепояс легкую авиаторпеду, что привело к затоплению ряда помещений в кормовой части. Еще одна предназначенная линкору торпеда попала в прикрывавший его эсминец, оторвав ему нос по самый ходовой мостик.

Устрашенный понесенными потерями, Нимиц спешно отозвал потрепанные соединения. Нагумо также предпочел отступить. «Кага» от взрыва паров авиабензина и продолжающегося пожара потерял ход, и его в конце концов добили торпедами эсминцы эскорта. А вот флагману Нагумо – легендарному «Акаги» все же удалось справиться с пожаром и сохранить ход. Как и «Энтерпрайзу», ему посчастливилось уцелеть в этом побоище.

Генеральное сражение, к которому стремились адмиралы по обе стороны фронта, состоялось, но не дало решительного преимущества ни одной из сторон. Японцы одержали тактическую победу и сохранили инициативу, но не устранили угрозу окончательно. Теперь противникам предстояла длительная и изматывающая позиционная борьба за острова.

* * *

Однако, несмотря на красоту замыслов и пространственный размах операций, сражения, бушевавшие на бескрайних просторах Тихого океана, были лишь фоном к событиям на Восточном фронте. А там дела шли своим чередом: прибывали свежие части и маршевые пополнения, накапливались запасы горючего и боеприпасов, запчастей и медикаментов, производились перегруппировки войск и прочие рутинные действия, являющиеся неотъемлемой частью любой войны. Вот только интенсивность всех этих организационно-транспортных мероприятий неуклонно возрастала. Такая активность однозначно указывала опытным солдатам и офицерам по обеим сторонам фронта: скоро неподвижно замершие фронты, завязшие в весенней распутице, вновь оживут, а неторопливо сменяющие друг друга рутинные фронтовые события понесутся вскачь.

То, о чем простые вояки только догадывались, высший генералитет и партийные бонзы знали наверняка. Знали и принимали соответствующие меры, стремясь еще до начала грядущих событий обеспечить себе максимум возможных преимуществ. Среди всего прочего для лучшего контроля за будущими операциями Гитлер в преддверии нового стратегического наступления решил перебраться поближе к местам предстоящих решающих сражений. С этой целью в лесах под Винницей был возведен комплекс сооружений, ядром которого был огромный подземный бункер. Эта новая ставка фюрера, оборудованная по последнему слову инженерной техники, получила название «Вервольф» – «оборотень». Сюда в первых числах мая перебралось из Восточной Пруссии все высшее военное и политическое руководство Третьего рейха. Кроме Гейдриха. Неугомонный глава РСХА нашел себе более увлекательное занятие, предоставив заниматься обустройством на новом месте своим заместителям, сам Рейнхард Тристан совершил обширную инспекторскую поездку по восточным территориям. Основания для такого служебного рвения у него были, причем весьма веские – на оккупированных восточных территориях было неспокойно. Мягко говоря.

Посетив Вильнюс, Минск, Ригу, Петербург, Москву, Смоленск и Киев, Гейдрих был вынужден констатировать, что, несмотря на все принятые меры, подавить партизанское движение полностью не удалось. И если в сумятице тотального наступления 41-го года бардак в тылу и шалости партизан еще можно было списать на последствия масштабных боевых действий и свалить, таким образом, ответственность на армию, то теперь, по прошествии почти года после начала войны, мириться с создавшимся положением было нельзя. Фронт ушел далеко на восток, большинство захваченных «восточных территорий» были переданы под контроль оккупационной администрации, зона армейской ответственности теперь ограничивалась двухсоткилометровой полосой, непосредственно примыкающей к линии фронта. А партизаны между тем никуда не делись.

Вот о том, что нужно сделать для выхода из сложившейся ситуации, Гейдрих и разговаривал в один из погожих майских дней с гауляйтером Украины бригаденфюрером Отто Вехтером в его новой киевской резиденции.

– Итак, бригаденфюрер, в целом я доволен обстановкой. Ваши достижения на посту гауляйтера… впечатляют. Но! – Гейдрих выдержал театральную паузу, после чего продолжил, как ни в чем не бывало: – Но сложившаяся ситуация все же далека от совершенства.

Правитель Украины перевел дух – кажется, высокий берлинский гость настроен благодушно. Приезжавший месяц назад Геринг, помнится, был куда менее адекватен. Гейдрих между тем прекратил созерцать цветущие каштаны и, отвернувшись от окна, облокотился на подоконник, соизволив, наконец, посмотреть на хозяина кабинета. Тревоги, терзавшие Вехтера, явственно читавшиеся на его полноватом лице, не укрылись от цепкого взгляда обергруппенфюрера, вызвав легкую снисходительную усмешку. Но улыбка лишь скользнула по тонким губам и исчезла без следа. Когда Гейдрих вновь заговорил, его голос был спокоен и бесстрастен, а мимика была не богаче, чем у статуи:

– Я за последние две недели посетил все новые административные единицы, созданные нами на оккупированных территориях СССР. Могу вас поздравить – лучше, чем в Украине, дела обстоят только в Прибалтике. Учитывая политическую и этническую специфику этого региона, данный факт ни в коем случае не следует считать упреком. Я рад, что не ошибся, когда рекомендовал фюреру назначить вас главой рейхскомиссариата «Украина». Однако довольствоваться достигнутым было бы неразумно – ведь человеку свойственно стремиться к лучшему! Вы согласны?

Вехтер торопливо кивнул и поспешил подтвердить свой жест словами:

– Конечно, обергруппенфюрер! – По всему выходило, что гроза еще отнюдь не миновала.

– В таком случае я хотел бы услышать от вас: почему партизанское движение на вверенных вам территориях до сих пор не ликвидировано и что делается для исправления сложившегося положения?

– Делается все возможное, обергруппенфюрер. Большинство партизанских отрядов, создавшихся прошедшей осенью и зимой на основе местных большевистских партийных организаций, сотрудников НКВД и остатков окруженных частей, уже ликвидированы. Оставшиеся будут ликвидированы в течение месяца-двух. В этом нам оказывают большую помощь вспомогательная полиция из местных и мирное население – меры по стимулированию оказались весьма эффективными.

Гейдрих вновь изобразил бледную улыбку:

– Да, я оценил идею награждать деньгами и землей за выдачу партизан либо сведения о них. Правда, такие же меры предпринимаются и в других районах, но в России они менее эффективны.

– Это связано с особенностями населения. Здесь крестьяне более склонны к индивидуализму в ведении хозяйства, нежели на территории собственно России. К тому же у многих есть серьезные претензии к советской власти. Я докладывал об этом и рекомендовал изменить нашу политику на украинских территориях в сторону роспуска колхозов и введения вместо этого продналога на частные хозяйства.

– Я читал ваш доклад и, в общем, согласен с ним. Но фюрер не склонен в ходе войны предпринимать столь серьезные шаги – будущий статус этих территорий еще не определен, поэтому пока что существующий status quo будет сохраняться. С недовольством населения придется бороться другими методами.

– Понимаю, обергруппенфюрер. Благодарю за оказанную поддержку. К сожалению, рейхсмаршал, которому я также докладывал свои соображения, не согласился с моими доводами, хотя и был доволен объемами поставок сырья и товаров с подконтрольных мне территорий.

– Можете не обращать на него внимания. Я знаю, что он ратует за усиление репрессий, но этот вопрос находится вне его компетенции. Так что можете об этом не беспокоиться. А теперь я все же хотел бы услышать о КОНКРЕТНЫХ планах по наведению порядка на подконтрольных вам территориях. – Жесткий взгляд Гейдриха прекратил рассеянно блуждать по обстановке кабинета и требовательно уперся в лицо бригаденфюрера.

Вехтер торопливо промокнул платком взмокший лоб. Шеф РСХА только что более чем ясно дал ему понять, кто сейчас определяет политику на восточных территориях, так что ошибиться сейчас было нельзя – другого шанса может и не быть. Глубоко вдохнув, гауляйтер начал обстоятельно излагать свои планы по наведению порядка.

Вспоминая этот разговор по дороге в Винницу, Гейдрих не мог не согласиться с доводами бригаденфюрера. Действительно, территория, оккупированная немецкими войсками, слишком велика. Контролировать ее своими силами в условиях продолжающейся войны – накладно. Даже несмотря на то, что в течение осени – зимы 1941 года были сформированы и переброшены на восток 6 новых охранных дивизий из генерал-губернаторства и Франции, войск все равно не хватало. 15 охранных дивизий на полтора миллиона квадратных километров – это почти ничто. Охранные батальоны, части полиции порядка, всевозможные тыловые части и отряды организации Тодта, конечно, тоже помогали, но не решали проблему.

Более-менее полно удалось подавить советское сопротивление только в крупных городах – здесь Гестапо оказалось на высоте, чем Гейдрих не без оснований гордился. К тому же главные рассадники большевистского подполья – Москву и Петербург просто выморили голодом и холодом. Городская инфраструктура была разрушена в ходе боев, а организацией подвоза продовольствия для населения немецкое командование даже не пыталось заниматься. В результате за истекшую зиму население в обеих столицах сократилось раз в 10.

Неплохо складывалась обстановка и в южных степных районах – там партизанам просто негде было прятаться. Но наиболее перспективными оказались новоприобретенные национальные окраины Советского Союза – Прибалтика и Западная Украина. На этих территориях не только быстро и эффективно решили «еврейский вопрос», причем практически без немецкого участия, но и проявили огромное рвение в борьбе с любыми проявлениями коммунизма.

Собственно, предложение Вехтера сводилось к тому, чтобы придать антикоммунистическим настроениям определенной части населения СССР необходимую организацию и дополнительный стимул. Гауляйтер Украины собирался перейти от формирования из местных жителей отдельных батальонов вспомогательной полиции к созданию серьезных воинских подразделений, способных не просто сидеть по селам, обеспечивая сбор продовольствия, а вести регулярные (и успешные!) боевые действия даже против крупных партизанских отрядов, управляемых и снабжаемых с «большой земли».

Для начала предполагалось сформировать охранную дивизию «Галиция» и 5 охранных полков. Эти формирования будут укомплектованы исключительно жителями Галиции, Волыни и Прикарпатья – регионов, наиболее лояльных новой власти. В дальнейшем, если эксперимент будет успешным, возможно формирование новых частей. Такая мера по идее должна была не только предоставить необходимые для наведения порядка силы, но и послужить хорошим пропагандистским символом, углубив обозначившийся в советском обществе раскол. Вообще, как оказалось, у многих жителей СССР были большие претензии к советской власти. Этим было бы грех не воспользоваться. Всех проблем это, конечно, не решит – слишком уж многие недовольны тяготами и притеснениями, которые принес с собой «новый порядок», но все же, все же…

Гейдрих задумчиво побарабанил пальцами по стеклу автомобиля и проводил глазами проплывающие за окошком закопченные развалины какой-то церквушки посреди сожженного дотла села. Почерневшие руины резко контрастировали с буйством по-весеннему яркой, еще не запыленной зелени. Увиденная картина живо напомнила виды Крещатика – центральной улицы Киева, которую он осмотрел во время своего визита в новоявленную столицу рейхскомиссариата. Там тоже были копоть и развалины, казавшиеся еще более уродливыми на фоне цветущих каштанов.

Советы, отступая из столицы советской Украины, заминировали многие дома, составлявшие главный архитектурный ансамбль города. Правда, из-за спешки, вызванной внезапным прорывом немецких войск на ближние подступы, довести работу до конца подрывники не смогли. Поэтому вместо тротила в подвалах в большинстве случаев ограничились большим количеством бутылок с «коктейлем Молотова» на чердаках. Именно это и послужило причиной многочисленных пожаров, когда германские войска все же вступили в город и заложенные заряды стали взрываться. Некоторые взрывы саперы все же успели предотвратить, а вот пожары бушевали долго. Вдобавок оставшаяся в городе советская агентура существенно осложнила борьбу с огнем путем порчи пожарного имущества. Так что теперь центр Киева производит довольно-таки гнетущее впечатление…

Тут ход мыслей Гейдриха внезапно сменил направление, а губы сами собой скривились в сардонической усмешке, придав его мрачному лицу особенно зловещее выражение. Неизвестно, из каких соображений исходило советское командование, отдавая приказ на разрушение центра города, но этим оно оказало новым хозяевам Украины немалую услугу. «Министерство правды» под руководством неутомимого Геббельса извлекло из этого события ощутимую пользу. Симпатии жителей Киева и всей остальной Украины качнулись в сторону немцев. Пусть ненамного, но все-таки качнулись. А еще при «новом порядке» вновь открылись церкви. И вот здесь уже достигнутый морально-психологический эффект был весьма существенен. Это было тем более приятно, что такая мера ничего не стоила Германии!

А сейчас Вехтер выбивает на этом дополнительные бонусы, развернув некое подобие работ по реставрации местной святыни – Михайловского Златоверхого собора. Пока что там больше шуму, чем дела, но кто знает… Когда ставки так высоки, любая мелочь имеет значение. Тут пригодятся и охранные дивизии из украинцев и прибалтов, и даже строительные леса в центре Киева. Любая помощь будет нелишней. А если не все хотят помогать, так пусть хотя бы не мешают. Проблемы надо решать постепенно. Вот, например, проблему еврейского населения восточных территорий уже решили – к вящему удовольствию фюрера. Как раз перед отправкой в свою инспекторскую поездку Гейдрих лично докладывал вождю о ликвидации последних гетто и временных концентрационных лагерей на восточных территориях – здесь ведь не Европа, можно не церемониться. Да и помощников оказалось неожиданно много, особенно в Прибалтике…

Теперь настал черед партизан. И если для закрытия этого вопроса нужно в чем-то потрафить местным националистам – пусть будет так. Сейчас Германии нужно спокойствие на новых территориях, нужны марганец и железо, нефть и зерно. Для этого не жалко дать некоторые привилегии тем, кто готов сотрудничать. Их время придет потом, когда удастся окончательно добить красного колосса – ждать осталось совсем недолго.

* * *

Ждать действительно оставалось недолго. Это Ганс понял, едва прибыв в Харьков. Весь харьковский железнодорожный узел был буквально забит эшелонами, а сам город наводнен военными самых разных мастей от интендантов и писарей до танкистов и саперов-штурмовиков. И весь этот людской водоворот буквально вопил каждым своим движением: скоро наступление! Видимо, это понимал не только Ганс – подошедший к нему гауптшарфюрер Эмиль Баллак кивнул на сплошные ряды вагонов и платформ, забившие все пути на Основе – главной товарной станции Харькова:

– Ну и скопище! Кажется, latrinenparole[28] на сей раз не соврали – будет наступление. Что думаешь, командир? – Ганс помимо воли расплылся в улыбке – естественная реакция организма на присутствие рядом старшего унтера роты.

Нойнер мог с полным основанием считать себя ветераном дивизии. Он служил в «Тотенкопф» с момента ее формирования в далеком 39-м году – немалый срок, особенно во время войны. И все время, пока он служил в мотоциклетной роте разведбата, вначале младшим офицером, а затем и командиром, старшим унтером роты бессменно являлся Клинсманн. Менялись командиры и взводные, приходили и уходили солдаты и унтера, но гауптшарфюрер Куно Клинсманн был неизменен, как математическая константа. Он настолько въелся в ротный быт, что представить себе кого-то другого на его месте было просто немыслимо. Куно стал своеобразным ротным страховым полисом: если какая-то задача не имела решения – ее надо было поручить гауптшарфюреру, и можно было не сомневаться, что молчаливый мордоворот найдет выход. Именно таким, по глубокому убеждению Ганса, и должен был быть ротный унтер – здоровым, как бык, надежным, как скала, и невозмутимым, как бронзовый истукан. Поэтому, когда в первый день его пребывания в Фаллингбостеле мелкий суетливый тип с медно-рыжей шевелюрой, веселыми серыми глазами и добродушной, слегка забавной курносой физиономией представился ему старшим унтер-офицером третьей противотанковой роты противотанкового дивизиона «Тотенкопф», Нойнер счел это каким-то недоразумением. Вот так он с тех пор и относился к Эмилю – как к явному недоразумению. И надо сказать, что сам Баллак немало сделал для укрепления этого мнения о своей персоне.

Взять хотя бы то, что этот нетипичный унтер и в СС-то попал практически случайно. То есть принцип добровольности как бы был соблюден, но фактически Эмиль просто искал применение своим техническим способностям, в связи с чем и подался в тяжелые годы Великой депрессии в автомобильные части СА[29]. А после падения СА в 34-м году перешел в СС, став вначале техником, а потом и инструктором по вождению. Так он и кочевал по различным техническим подразделениям, пока не очутился в противотанковой школе в Бенешау. Вот тут-то судьба, в лице кадрового отдела, и выкинула свой очередной фортель, благодаря которому Эмиль, не имевший ни боевого опыта, ни гренадерской стати, оказался зачислен в группу маршевого пополнения, направляемого из школы в противотанковый дивизион «Тотенкопф».

Оказавшись среди отборных головорезов, сплошь покрытых полученными в боях шрамами и увешанных заслуженными в тех же боях наградами, Баллак, имевший из наград только значок за отличное вождение, а из ранений только пару отбитых молотком во время возни в гараже ногтей, несколько растерялся. Одно дело обучать премудростям обращения с техникой старательных новобранцев, и совсем другое – командовать тертыми фронтовыми волками. Тот факт, что Эмиль был на полголовы ниже и заметно уже в плечах даже самых «хилых» из оказавшихся в его роте гренадер, тоже не добавлял ему уверенности. И ладно бы его определили в транспортную колонну снабжения или ремонтную роту, так нет же – извольте командовать самоходчиками. Ну, вот как можно командовать здоровенными сорвиголовами, которые даже танки превращают в металлолом?!

В общем, появление в роте Ганса стало для Баллака настоящим спасением. Новоявленного командира не смущали преследующие Эмиля трудности и сомнения. Нойнер сумел быстро разобраться, что к чему, и определил жертве кадрового произвола фронт работ в соответствии с профилем – назначил его ответственным за техническое состояние ротной техники и транспорта. Здесь Эмиль оказался на своем месте, быстро сведя количество транспортных единиц, пребывающих в ремонте, к абсолютному минимуму. Ганс оценил технические таланты горе-гренадера, его трудоспособность и исполнительность, а также веселый, незлобивый характер. В общем, гауптшарфюрер оказался очень полезным человеком, но воспринимать его как старшего унтер-офицера Ганс так и не научился.

Впрочем, как относиться к своим подчиненным – это личное дело командира, лишь бы дело делалось и устав не нарушался. А вот выяснить кое-что заранее – не помешает. Так что затеянный унтером разговор весьма кстати.

– Боишься? – Простой вопрос, заданный веселым тоном, выбил Баллака из колеи. Не то чтобы он совсем растерялся, но такая резкая смена темы несколько смутила Эмиля. Он слегка замялся, подыскивая слова:

– Э-э, не то чтобы боюсь… просто, ну как бы… непривычно, что ли? Я ж еще на фронте-то не был. Не знаю, как оно будет. Вот.

Ганс кивнул, не переставая ухмыляться. Эмиль еще больше стушевался.

– Не, командир, ты не думай, я не трушу! Ну, вот у тебя разве такого не было, когда первый раз на войну попал?

– Неа. Я тогда пацан еще был совсем – даже офицером еще не стал. В двадцать лет не думаешь о смерти, только о подвигах. Мы тогда поляков голыми руками на ветошь порвать готовы были.

– Да? Черт! А че ж я-то русских порвать не хочу? Не, то есть я хочу, конечно, но так, чтоб своими руками… как-то не очень. Старость, что ли? – Эмиль вконец расстроился и задумчиво взъерошил свою медную шевелюру, демонстрируя растерянность от происходящего. Выражение у него при этом было такое потешное, что Ганс не выдержал и все же расхохотался, выпустив на волю тщательно сдерживаемое веселье. Не прекращая смеяться, Нойнер хлопнул по плечу расстроившегося гауптшарфюрера, отчего тот едва не присел, и соизволил, наконец, пояснить причины своего веселья:

– Ты напрасно переживаешь по этому поводу. Это моя пятая кампания, не считая похода на Прагу. Поверь: я повидал всякого. И доблесть, и трусость, и глупость, и страх. И, как по мне, для новичка ты держишься очень даже неплохо. Хочешь совет? Не забивай себе голову – делай то, что должен делать! Я ж тебя не канониром назначил, а техником – вот и заботься о технике, у тебя это хорошо получается. А об остальном позаботятся другие. И не смей думать, что твоя работа менее важна или почетна! Понял? – Баллак кивнул. – Тогда слушай приказ: проверить технику и подготовиться к маршу. Сразу после выгрузки мы двинемся в район сбора.

Баллак отправился в конец эшелона, ловко перепрыгивая по платформам, а Ганс, продолжая улыбаться, вновь опустился на сложенный брезент – приятно все же оказаться правым в своих предположениях. А после этого разговора Нойнер был уверен, что не ошибся в гауптшарфюрере – когда начнутся серьезные испытания, Баллак не подведет. Хотя второго Клинсманна из него все же не выйдет. А жаль.

* * *

Бескрайняя степь покорно стелилась под гусеницы проезжающей техники. Колхозные нивы с только-только поднявшимися яровыми чередовались с полями уже вовсю колосящихся озимых. А затем вновь тянулись нераспаханные участки, поросшие луговыми травами и ковылем. Июньское солнце еще не успело до конца высушить землю, напоенную майскими грозами, поэтому над колоннами 1-й танковой армии, идущими на юг, не клубились, заслоняя солнце, тучи едкой серой пыли, так досаждавшие Гансу прошлым летом.

Наступление началось 29 мая – пополненная и переформированная 1-я танковая армия под командованием генерал-полковника Гота обрушилась на правый фланг Юго-Западного фронта, нанеся первый удар операции «Блау». Три танковых и два армейских корпуса, 1300 танков и штурмовых орудий – бронированный таран, которым немцы собирались проломить советский фронт, были сосредоточены в районе Старого Оскола, юго-западнее Воронежа, чтобы решить исход кампании одним ударом. Свыше полутора тысяч самолетов IV и VIII авиакорпусов расположились на аэродромах по широкой дуге от Воронежа до Харькова, готовые поддержать действия наземных войск. Новый командующий 4-м воздушным флотом генерал Вольфрам фон Рихтгоффен (родственник знаменитого «красного барона») гарантировал, что господство в воздухе будет абсолютным, а бомбоштурмовые удары – эффективны как никогда. Все было рассчитано и выверено с чисто немецкой пунктуальностью и дотошностью. Однако советское командование упредило своих германских визави. Войска Южного фронта Малиновского начали наступление на Ростов и южный Донбасс 25 мая.

Поскольку немцы в преддверии собственного наступления отвели часть дивизий с передовой для отдыха и пополнения, то оставшимся на фронте частям пришлось туго. Советским стрелковым дивизиям за три дня боев удалось на ряде участков вклиниться в немецкую оборону. Для парирования командованию 17-й полевой армии пришлось двинуть в бой спешно пополненные резервные дивизии, предназначавшиеся для грядущего наступления. Командование Южного фронта, в свою очередь, бросило в прорыв танковые корпуса, стремясь развить первоначальный успех и отсечь ростовскую группировку немцев. Бои закипели с новой силой, а германское командование оказалось перед выбором: изменить план операции в большой излучине или отложить начало его исполнения до ликвидации возникшего локального кризиса под Ростовом.

Генерал-полковник Манштейн – новый командующий группой армий «Юг» – ждать не хотел. Этот невероятно амбициозный и напористый штабист, чья многообещающая карьера в ОКХ оборвалась в 39-м году в связи с отставкой его покровителя – тогдашнего начальника штаба сухопутных войск Людвига Бека, сумел проложить себе дорогу на самый верх, перебравшись со штабных на командные должности. Его карьера резко пошла в гору в 41-м году. Тогда, командуя LVI моторизованным корпусом 3-й танковой группы Гота, он шел от успеха к успеху. Именно его корпус захватил Минск, замкнув кольцо окружения вокруг армий Западного фронта. Он же разгромил под Сенно элитный московский механизированный корпус, в котором служил сын самого Сталина. Затем были новые победы под Смоленском и Шлиссельбургом, где была замкнута блокадная линия Петербурга. Признанием этих успехов стали дубовые листья к Рыцарскому кресту, звание генерал-полковника и назначение на должность командующего 11-й полевой армией.

Под его командой 11-я армия поучаствовала в разгроме Южного фронта под Мелитополем, а затем, прорвав ишуньский оборонительный рубеж, ворвалась в Крым, сбросив в Керченский пролив остатки советской 51-й армии и заставив капитулировать только что эвакуированную из Одессы Приморскую армию. А потом противники кончились – кругом простиралось Черное море. Десантироваться на Кубань было не на чем, и корпуса 11-й армии стали один за другим отправлять под Ростов, где развернулись ожесточенные бои с прибывшими с Кавказа свежими советскими частями. Манштейн, сидя в Крыму, вдали от основных событий, заскучал.

Но тут в его карьеру опять вмешался случай – командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Рейхенау, лишь пару месяцев назад вступивший на этот долгожданный пост, скоропостижно скончался от инфаркта, несмотря на то что ранее отличался отменным здоровьем. Как известно, одного таланта может оказаться недостаточно для успешной карьеры. Нужна еще и удача. Манштейну повезло – он оказался под рукой и был единственным командармом, чья армия не была в данный момент активно задействована на фронте. В результате в январе 42-го года он, обойдя многих командующих, обладавших куда большим опытом руководства на армейском уровне, взлетел из захолустного Крыма на вершины командования, возглавив одну из самых мощных групп армий.

Удача не покинула его и здесь – в то время, как на северном и центральном участках Восточного фронта немцы перешли к обороне, на юге готовилось новое грандиозное наступление. А значит, был шанс на новые награды и повышения – до вожделенного маршальского жезла оставался один шаг. И вот накануне решающего удара русские решили его упредить! Эрих фон Манштейн не собирался терпеть такое свинство. Не для того он тщательно собирал ударную группировку, скрывая ее от разведки противника всеми доступными методами, чтобы теперь раздергивать ее ради залатывания локальных брешей в обороне в угоду не слишком расторопному командованию на местах. Решительно отвергнув все сомнения, высказанные ОКХ, Манштейн, пользуясь тем, что до 1 июня разделение южного крыла на две группы армий еще не было официально оформлено и проблемный ростовский участок все еще находился в его ведении, заверил Гитлера в том, что переносить наступление не имеет смысла – стратегический успех в большой излучине сразу изменит обстановку, многократно окупив все временные трудности. Дальнейшие события показали, что, как и в 40-м году, когда решалась судьба западной кампании, Манштейн вновь оказался прав в своем споре с осторожничавшим ОКХ.

И вот теперь бесконечные колонны танковой армии Гота рвутся на юг, широко разливаясь по зеленеющим донским степям, как река в половодье. Ганс и его рота – крохотная частица бронированного потока – тоже продвигались вперед. Уже остались позади Острогожск, Россошь и Кантемировка – маленькие, похожие друг на друга городки посреди бескрайнего моря полей и степей. Отгремели бои первых, самых жарких дней наступления, когда спохватившееся советское командование лихорадочно бросало в бой резервные танковые корпуса, стремясь остановить неудержимый натиск бронированной армады Гота. Напрасные надежды! Несколоченные советские танковые корпуса, уступавшие к тому же в боевой мощи любой из противостоящих им немецких танковых дивизий, сгорали в скоротечных маневренных боях, как свечки.

На руках у немцев снова, как и год назад, были все козыри: инициатива, связь, отлаженное взаимодействие, эффективная поддержка с воздуха… Рихтгоффен не зря считался лучшим специалистом люфтваффе по поддержке наземных операций – под его руководством взаимодействие пикировщиков и ябо[30] с наступающими танковыми частями достигло невиданной четкости и слаженности. Немецкие разведчики-корректировщики висели над полем боя постоянно, отслеживая малейшие изменения в ситуации и своевременно информируя соответствующее начальство, а орды ударных самолетов, сменяя друг друга, вносили роковое опустошение в движущиеся по голой степи колонны советских войск.

Ветераны из 53-й, 52-й и 27-й и новички из только что прибывших на фронт 4-й и 6-й истребительных эскадр расчистили небо над Доном, позволив бомберам безнаказанно вершить свое кровавое дело. Близко расположенные аэродромы позволяли тратить на боевой вылет минимум времени, безлесная степь не давала потенциальным целям никаких укрытий, долгие июньские дни и отличная сухая погода позволяли совершать до 5–6 вылетов в день – идеальные условия для эффективной боевой работы. И с первых же дней немецкого наступления советские войска прочувствовали это в полной мере. Широкое междуречье Дона и Донца получило у немецких пилотов ироничное прозвище «бомбовой аллеи», но оказавшимся там войскам Юго-Западного и Южного фронтов было не до смеха.

Через три дня после Гота – 1 июня стартовала 4-я танковая армия Гепнера – козырной туз, скрытно переброшенный немцами с центрального направления в Донбасс. Этот второй удар, нанесенный от Каменск-Шахтинского на восток, вдоль дороги на Сталинград, прорвал центр Южного фронта и окончательно сломал хребет советской обороны западнее Дона.

Ганс в такие нюансы не вникал, но общую обстановку чувствовал хорошо. И эта самая обстановка сильно напоминала прошлогодние победоносные бои под Уманью и восточнее Киева, что не могло не радовать. Собственно, Ганс и радовался, развалившись в своей прямо-таки роскошной по военным меркам штабной машине связи на базе среднего бронетранспортера в жиденькой тени от масксети, натянутой на рамной антенне над головой. Самоходки его роты рвали гусеницами землю впереди, сзади переваливались на ухабах грузовики ротного «обоза», где-то там же был и Баллак. Вот уж кому работенки в последнее время было хоть отбавляй! Но «маленький унтер» справлялся – его стараниями поломанные на марше машины и самоходки с завидным постоянством возвращались в строй.

А боевых потерь в роте пока и вовсе не было. Да и откуда им взяться, если боев-то было всего два? Первый раз поучаствовали в отбитии танковой атаки, расстреляв из засады, грамотно устроенной Гансом на выезде из какого-то безымянного хутора, 5 русских танков. Правда, еще 9 успели смыться, но радости от первой победы это никому не испортило. А во второй раз и вовсе все свелось к расстрелу автоколонны на дороге. Даже боем не назовешь – скорее стрельба по мишеням. Дивизия вырвалась на оперативный простор и теперь скользила по глубоким тылам советских фронтов, не встречая адекватного сопротивления – противотанковому дивизиону просто не находилось соответствующих целей. Так что пока все шло лучше не придумаешь.

Вот и этот день клонился к вечеру, так и не принеся никаких неприятностей. Нойнер уже мысленно прикидывал, как лучше расположиться на ночлег, когда требовательный вызов по радиостанции дальней связи внес в эти радужные планы свои коррективы. Бохман с ходу огорошил новостью: дивизиону в целом и следующей в авангарде самоходной роте в частности следует повернуть на запад и двигаться навстречу отступающим с Донца русским войскам. Дальше следовали уточняющие инструкции.

Выслушав все это непотребство, Ганс полез в свой планшет. Поколдовав над извлеченной картой и полученной радиограммой пару минут, отложил карандаш и задумчиво почесал щеку.

– Мнда. Похоже, спокойная жизнь кончилась – завтра будет жарко! Йохан, передай по колонне приказ остановиться. Командиров взводов – сюда!

Через пару минут после того, как радист передал сигнал, к замершему штабному БТРу, борт которого был украшен белой надписью «KiTi» (таким нехитрым способом Ганс решил увековечить свои приятные воспоминания о Кристине Терезе), подтянулись все младшие командиры роты. Взводные два и три (бывшие ближе всех в колонне) прибежали пешком, Эмиль примчался из «обоза» на своем любимом «ковшике», а Швайнштайгер, назначенный комвзвода 1, подрулил на своей самоходке и лихо сиганул через борт БТРа прямо со своего командирского места, не снимая модных темных очков с зеркальными стеклами – пижон чертов.

Едва все расселись, Ганс расстелил на откидном столике карту с только что нанесенными отметками.

– Итак, камрады, вечерний отдых отменяется. Начинается настоящая работа! Сегодня до наступления темноты мы должны достигнуть Збруево. – Карандаш уперся в мелкую надпись на карте. – Эмиль, как у нас с горючим?

– Запас есть, командир. На одну заправку зверюшкам хватит, а колесные и так пока неплохо залиты.

– Ясно. Тогда так: сейчас остановка на полчаса – осмотреть технику и дозаправиться. Потом – марш. Полевой кухни нам сегодня не видать, поэтому разрешаю вскрыть сухие пайки. Жрать будем на ходу. Выступаем нынешним порядком. Свиненок[31] – в авангарде. В этом Збруево нас должен поджидать первый батальон 2-го полка, но никаких гарантий, так что – повнимательней. Легкую разведку на «Фольксвагенах» – вперед, пусть идут завесой. И не зевать. Все, по местам!

Синие стрелы, изображавшие на штабных картах направления немецких ударов, стали загибаться навстречу друг другу, как крючья, впиваясь все глубже и глубже в группировку «красных». Манштейн сделал еще один шаг к своему маршальскому жезлу.

* * *

А Марченко все это время шагал в совсем другом направлении, хотя повышения в звании в итоге тоже не избежал. После того как его бригаду отвели с фронта, Рома и остальные уцелевшие бойцы смогли наконец-то спокойно передохнуть. Вновь стали регулярно появляться горячая пища, время на сон и даже давно забытые походы в баню – жизнь налаживалась! Много ли надо в самом деле человеку, с таким трудом сохранившему самое главное – жизнь? Снаряды не свистят каждые пять минут – уже хорошо, даже замечательно! А тут еще и баня с горячим супом, и каша с американской тушенкой, которая в последнее время начинала играть все более заметную роль в солдатском рационе. Так что Роман был более чем доволен.

Еще больше ему подняли настроение дальнейшие события – командование, в неизъяснимой мудрости своей, не просто отвело бригаду на сотню километров в тыл, а отправило ее аж в Вологду. По меркам второго года войны, это был уже глубокий тыл, со всеми, как говорится, вытекающими. Но высшее командование не угомонилось и после этого! Словно желая разом искупить все свои реальные и мнимые прегрешения перед Марченко, начальство в лице командира бригады буквально засыпало Романа наградами. Сперва было утверждено присвоение ему звания сержанта – Ромины петлицы украсила еще одна пара малиновых треугольников. Затем, абсолютно неожиданно для всего личного состава, состоялось общее построение бригады, на котором какой-то пузатенький генерал-лейтенант, прибывший из штаба армии, толкнул речь и вручил награды тем командирам и красноармейцам, которые уцелели из первого состава бригады и прошли с нею через все зимние бои. Таковых оказалось не так уж и много, и среди этих отличившихся был свежеиспеченный сержант Марченко, грудь которого украсила медаль «За отвагу». Филатову же и вовсе вручили «Красную Звезду».

А вскоре после награждения немногочисленный личный состав бригады был огорошен очередной новостью: их часть будет расформирована! При этом все уцелевшие бойцы и командиры будут влиты не куда-нибудь, а в состав 19-й гвардейской стрелковой дивизии! Марченко, окольными путями узнавший эту новость одним из первых, тут же отправился на поиски старшины, горя желанием поделиться полученными известиями и обсудить вытекающие из них перспективы.

Филатов отыскался на заднем дворе временной казармы их батальона, которая до войны была частью какого-то профтехучилища. Митрич был занят тем, что придирчиво рассматривал свои сапоги, только что тщательно вымытые и начищенные, но тем не менее выглядящие довольно жалко – несколько месяцев, в течение которых старшина попеременно месил ими то снег, то грязь, не прошли для обуви даром. За этим глубокомысленным занятием его и застал Роман.

– Здорово, орденоносец! Что, обувка каши просит?

– Здорово, коль не шутишь. Просит, зараза. Это ж ты, прощелыга, вечно себе что-то достаешь, а мы люди простые – что выдали, то и носим.

Рома пожал плечами:

– Хочешь жить – умей вертеться! Я, между прочим, свои последние сапоги с убитого лейтенанта снял, а тебе кто не давал?

Старшина задумчиво поскреб щеку и выдал:

– Не по-людски это, мертвых обирать… Да и размера подходящего не попалось… Тебе хорошо – в твоем сорок втором половина армии ходит, а мой сорок пятый еще попробуй найди!

Марченко ухмыльнулся:

– Вот чтоб ты без меня делал, а? Ладно, будут тебе новые сапоги. Скоро! Да не грязедавы какие-нибудь яловые, а хромовые!

Филатов оторвался от созерцания своих сапог и окинул скалящегося Романа задумчивым взглядом:

– Я тебя, прохвоста, как облупленного изучил – не станешь ты такими вещами шутить. Со мной не станешь. Так что говори, что разузнал. И если вдруг окажется, что ты все же пошутил, то я тебя, паразита, мигом определю в хозкоманду, что вечерком на станцию отправляется – там как раз на погрузку угля такие веселые нужны!

Не переставая ухмыляться, Ромка благодушно отмахнулся от страшных угроз и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Да ладно тебе, Митрич, расслабься – все по-честному. Я тут писаря нашего разговорил, из штаба бригады… В общем, расформировывают нас, такие дела.

– Тааак. Расформировывают – понятно. У нас в роте сорок человек, на весь батальон двух сотен не наберется, с писарями и прочими ездовыми. В бригаде – меньше тысячи. Не соединение, а слезы одни. Только при чем тут мои сапоги?!

– А при том, что расформировывают нас не просто так. Все, что от нашей бригады осталось, вольют в 19-ю стрелковую, да не простую, а гвардейскую. Так-то!

– Интересно девки пляшут! Это что ж получается: мы теперь гвардией станем?

– Истину глаголешь, Митрич! И мнится мне в этом глубокий смысл: не иначе как командование наше прознало про беду твою и решило пособить. Чай, в гвардии вещевое довольствие получше будет, да и зарплата вдвое от нашей. Так что крути дырку скорее, бо значок на грудь цеплять будет некуда. А за сапоги не волнуйся – будут! Не допустит советская гвардия, чтобы такой геройский старшина без сапог остался!

## Глава 6. Сталинград

Май и июнь 42-го года выдались жаркими во всех отношениях. Весенние грозы отгремели быстро – ничего похожего на ливни 41-го, вызвавшие настоящий потоп в Юго-Восточной и Восточной Европе, не было и в помине. Зато «военные грозы» бушевали с неослабевающей яростью. В донских степях бурлил очередной «котел», на этот раз с центром в шахтерском городке с совсем не русским названием Миллерово. На Тихом океане маневрировали авианосные и крейсерские соединения, стремясь расчистить дорогу десантным флотилиям. 8-я британская армия, сумевшая таки в середине мая с третьей попытки сдвинуть франко-итальянские войска с линии Марет, готовилась к наступлению на новую оборонительную полосу, созданную войсками «Оси» южнее Туниса. Британское бомбардировочное командование решило активизировать воздушную войну в Европе, для чего организовало первый налет на Германию сразу тысячи бомбардировщиков. Целью «соединения тысяча» был выбран Кельн, на который в ночь на 30 мая было сброшено 1455 тонн бомб, вызвавших многочисленные разрушения и пожары в центральной части города.

Но все эти погодные и военно-политические катаклизмы волновали Гейдриха постольку-поскольку. Пусть об этом голова болит у фюрера и генералов. Куда больше в этот момент его занимала новая расстановка сил, складывающаяся вокруг Гитлера. Сейчас, пока еще не все устаканилось после переезда Ставки, есть неплохой шанс половить рыбку в мутной воде, не привлекая излишнего внимания. Вот этим Гейдрих и занимался, отправившись осматривать окрестности «Вервольфа» в обществе заместителя фюрера по партии Рудольфа Гесса[32]. Серьезный разговор пока не клеился, но Рейнхард не терял надежды.

– Что тут слышно, Рудольф?

Гесс коротко хохотнул:

– Ха! Неужели в рейхе есть еще хоть что-то, что тебе не было бы известно? – Настроение у зама Гитлера по партии явно было приподнятым. Оно и к лучшему. Гейдрих вежливо хмыкнул в ответ.

– Представь себе! За делами как-то упустил, что тут у вас творилось после переезда. Это ты можешь бездельничать, а я вот пока такой роскоши позволить себе не могу. – Гейдрих пожал плечами и издал демонстративный вздох сожаления.

– Ну да, ты у нас человек занятой. – Гесс снова хмыкнул. – Слыхал, наши губернаторы чуть не обделались с перепугу, когда ты нагрянул со своей инспекцией к этим доморощенным царькам?

– А-а… – Рейнхард Тристан изобразил рукой неопределенный жест, долженствующий продемонстрировать легкую досаду. – С этими назначенцами всегда одна и та же история – у них от чувства собственной значимости и почти неограниченной власти просто крышу сносит. Считают, что виселица – лучший аргумент на любой случай… Ну и воруют, конечно, куда ж без этого? Самое паршивое то, что с этим ничего не поделаешь – другие кандидаты еще хуже. Рейху катастрофически не хватает достойных людей. Война забирает лучших, а для работы в тылу приходится довольствоваться всякой мразью.

– Что, настолько плохо?

– Да нет, все нормально, насколько это вообще возможно, я ожидал худшего. Все-таки общие директивы имперского правительства по Прибалтике не дают нашим гауляйтерам там особо разгуляться – на этот регион у нас слишком большие планы. А с Украиной нам просто повезло. Этот Вехтер настоящая находка – добросовестный бюрократ-энтузиаст – редчайшее сочетание! Благодаря его усилиям ситуация в рейхскомиссариате более-менее стабильна. Недовольных, конечно, хватает, особенно в городах – там жителей крепко прижали с продовольствием. Но в целом все не так уж плохо. Все обычно сводится к мелкому саботажу. Партизаны в лесах, конечно, пошаливают, но это пока не критично. Большинство населения еще не готово идти на открытый конфликт с нашей властью. Им пока еще есть что терять. Да и страх… Знаешь, в любви наших гауляйтеров к виселицам все-таки есть что-то рациональное.

Гесс рассмеялся незамысловатой шутке, но тут же, оборвав смех, резко посерьезнел и поинтересовался:

– Как думаешь, если отправлять этих тыловых крыс на несколько месяцев на фронт, это пойдет им на пользу?

– Им – может быть, рейху – не знаю. Но попробовать стоило бы, а то некоторые партийные бонзы и прочие «руководители на местах» уже ведут себя куда хуже, чем евреи в изображении нашей пропаганды. Воруют, что ни попадя, и непрестанно грызутся за власть, стремясь в то же время избежать какой бы то ни было ответственности. И при этом не устают орать о своих арийских корнях и истинно германских доблестях. – Произнеся эту тираду, Гейдрих презрительно сплюнул себе под ноги, демонстрируя свое отношение к таким горлопанам. Но гитлеровский зам, казалось, не оценил момента. Прищурившись, Гесс ехидно сообщил:

– А вот кое-кто, наоборот, утверждает, что все беды проистекают от того, что в партию под видом арийцев затесалось слишком много евреев и их потомков.

Гейдрих весело расхохотался:

– На меня, что ли, намекают? Или все же на Мильха?

– Да на обоих, в общем-то, но больше все же на тебя. С Эрхардом и так все понятно. А что тебя так развеселило?

– А меня всегда развлекали подзаборные шавки, у которых достает наглости тявкать, но не хватает мозгов, чтобы задуматься о последствиях своего поведения. Поди опять твой помощничек отличился?

– Да. Только я бы на твоем месте не относился к этому так легкомысленно – Борман не подзаборная шавка. Это хитрая бестия, которая метит очень высоко.

Гейдрих мысленно потер руки – кажется, разговор, ради которого он затеял эту прогулку, наконец-то начался.

– Видишь ли, Руди, я ведь не зря руковожу партийной службой безопасности с момента ее создания. И, кажется, еще никто не посмел заявить, что я плохо знаю свое дело. Так что этот толстомордый управляющий может намекать на мои еврейские корни, может подозревать о них, может даже официально заявить о своих подозрениях, если у него мозги совсем атрофируются. Но ни он, ни кто другой никогда не сможет ДОКАЗАТЬ, что у меня были еврейские или еще какие-то не немецкие предки. Уж поверь мне – многие пытались. А вот я могу без труда доказать, что этот прощелыга злоупотреблял партийной кассой взаимопомощи и своим положением при фюрере и еще много чем, до чего смог дотянуться своими загребущими ручонками. Кстати, это и в твой огород камень – это ведь твой подчиненный. Надо лучше следить за кадрами, Руди. – Последняя фраза была произнесена нарочито невинным тоном. Гесс резко помрачнел.

– Если ты думаешь, что мне нравится поведение этой лисы, то ты ошибаешься. Эта хитрая скотина мне совсем не по душе. Но фюрер носится с ним как с писаной торбой – прохвост повернул все так, что теперь все дела фюрера идут через него.

– Не слишком ли много власти для секретаря?

– Слишком! Если на то пошло, эта хитрозадая тварь вообще метит на мое место, а то и выше.

– Но пока что выше ты. И еще ты старый соратник фюрера, в отличие от него. Так в чем же дело?

– Фюрер дорожит им. Он делает много технической работы, а Адольф считает это незаменимой помощью.

– Да неужели? А наш дорогой фюрер знает, какова цена этой помощи?

– Этого даже я не знаю. Борман очень ловко все проворачивает.

– Зато это знаю я…

Гесс бросил заинтересованный взгляд на собеседника и наткнулся на оценивающий прищур Гейдриха.

– Ты предлагаешь…

– Да.

Гесс отвернулся и принялся разглядывать окружающий ландшафт (надо сказать, довольно симпатичный). Гейдрих, не вмешиваясь в ход размышлений потенциального союзника, задумчиво вертел в руках сломанный по дороге прутик с оборванными листьями, который он превратил в некое подобие стека. К чему торопить события? Необходимые слова сказаны, осталось только подождать результата. Наконец Рудольф прервал свое задумчивое созерцание.

– И чего же мне это будет стоить, а, Рейнхард?

– Ничего.

– То есть?

– А что непонятного? Истинные национал-социалисты должны помогать друг другу, иначе всякие карьеристы вконец извратят смысл нашего великого движения. – Уголки губ Гейдриха слегка дрогнули, демонстрируя истинное отношение к произнесенной патетической речи.

Гесс тоже не удержался от ухмылки:

– Я серьезно, Рейнхард. Истинные национал-социалисты, конечно, должны помогать друг другу для блага общего дела, но у нас с тобой вроде не совсем тот случай…

– А если серьезно, то нам с тобой нечего делить, Руди. Ты отвечаешь за внутренние дела партии, а я занимаюсь врагами партии – внешними и внутренними. Мы с тобой всегда сможем договориться. А вот партайгеноссе Мартин нам ни к чему, потому что он лезет и в твои и в мои дела. И, похоже, считает, что раз он постоянно вертится около фюрера, то это сойдет ему с рук. Мне кажется, пришло время показать ему, что он ошибается. Как думаешь? – Гесс задумчиво кивнул, обдумывая слова собеседника. – А еще мне не нравится, что этот выскочка ставит свои интересы выше интересов рейха. И вот это уже серьезно. Мы можем снисходительно относиться к человеческим слабостям, если они не вредят делу, но прощать действия, ослабляющие нашу страну, было бы недальновидно…

– Ты прав. Пора указать ему его истинное место! Надо только подобрать соответствующий момент…

Гейдрих спокойно кивнул, сдерживая торжествующий оскал – кажется, дело сладилось, и он обрел очень важного союзника, пусть и временного.

– На днях я передам тебе кое-какие материалы по шалостям нашего не в меру амбициозного друга. Когда преподнести их фюреру – решай сам. Надо лишь начать, а потом… я ведь как-никак начальник службы безопасности партии. – Рейнхард Тристан наконец-то позволил себе довольную усмешку – теперь уже можно.

* * *

А вот на очередном объединенном совещании штабов было не весело. Все предельно строго, прагматично, рационально… и скучно. Гейдрих с трудом сдерживал зевоту – ничего не поделаешь, работа далеко не всегда бывает в радость, иногда ее надо просто делать. И если уж не получается работать с душой, то нужно приложить хотя бы старание – это неотъемлемая часть настоящего профессионализма. Поэтому Рейнхард и сидел на совещании, с профессиональным интересом присматриваясь к выступающим. На этот раз, как и почти всегда, главным действом был монолог Гальдера, который в своей обычной занудной манере вещал:

– В настоящий момент можно уже с уверенностью констатировать, что наше наступление на юге застало противника врасплох. Удар в междуречье Дона и Донца увенчался полным успехом. Битва на окружение, проведенная войсками группы армий «Северная Украина», близится к своему завершению. По докладам из штаба генерала Манштейна, – тут Гальдер изобразил легкий жест в сторону, прилетевшего на совещание из Харькова командующего ударной группой армий, – ликвидация окруженных в районе Миллерово войск Юго-Западного и правого крыла Южного фронтов будет завершена в ближайшие дни. Однако попытка выдвинуть авангарды танковых армий в сторону Сталинграда наткнулась на фронт свежих частей русских, которые выдвигаются от Волги в западном направлении. В связи с этим обстоятельством командование группы армий, с санкции ОКХ, отказалось от попыток взять город с ходу и приостановило дальнейшее движение своих войск в направлении малой излучины Дона вплоть до окончательной ликвидации миллеровского котла.

Тут Гитлер прервал мерную речь начальника штаба сухопутных войск и обратился к Манштейну:

– Как скоро вы сможете продолжить наступление на Сталинград, генерал?

Манштейн встал и, решительно отстранив Гальдера (ну недолюбливают друг друга бывшие коллеги по службе в Генеральном штабе, и это ни для кого из присутствующих на совещании не секрет), подошел к огромной карте.

– Насколько нам удалось установить, из района Сталинграда, а также из центральных районов России в район малой излучины Дона стягиваются несколько свежих армий из числа стратегических резервов РККА. Еще несколько свежих формирований с большим количеством танков брошены против нашего фронта на верхнем Дону, в основном против 2-й полевой армии барона фон Вейхса. Эти действия противника ожидаемы, но их реальный масштаб несколько превосходит прогнозы разведки.

– Как это может повлиять на наши планы? – Гитлер выпалил это быстро, чересчур быстро. Но Манштейн был начеку:

– Никак, мой фюрер. Войскам 1-й и 4-й танковых и 6-й полевой армий понадобится еще неделя на ликвидацию остатков вражеских войск в междуречье Дона и Донца. Затем еще несколько дней уйдет на перегруппировку и пополнение запасов. За это же время наши передовые отряды и авиаразведка окончательно установят конфигурацию нового фронта русских. 20 июня группа армий будет готова перейти в новое наступление.

– А если резервные армии русских перейдут в наступление в момент перегруппировки наших сил?

– Это исключено. Советские части только начали выдвижение в район Дона. Их маршруты пролегают по открытым степным пространствам и полностью контролируются нашей авиацией. – Рихтгоффен молча кивнул, подтверждая слова Манштейна, а Геринг воинственно выпятил грудь. Вернее попытался, так как пузо все равно оказалось далеко впереди. – Противнику потребуется не менее двух недель для сосредоточения всех своих войск, и даже тогда наши соединения будут иметь численное превосходство. А до тех пор наши передовые части из XLVII и XL танковых корпусов вполне в состоянии сдержать вражеские атаки, если они последуют.

Гитлер несколько успокоился. По крайней мере, прекратил таращиться на стоящего у карты Манштейна и уставился в угол, где притаился незаметный, как тень, адъютант. Манштейн же, пользуясь случаем, заливался соловьем:

– План группы армий предусматривает двойной охватывающий удар в общем направлении на Сталинград. Первый удар нанесет 1-я танковая армия Гота из района Боковской через Клетскую. Второй – 4-я танковая армия Гепнера из района Николаевская – Цимлянская. 6-я полевая армия фон Клейста тем временем развернется на среднем Дону, прикрыв растянутый левый фланг ударной группировки.

Планом предусмотрено сосредоточение основных сил 4-й танковой армии на восточном берегу Дона и последующий удар на Котельниковский и далее вдоль дороги Тихорецк – Сталинград. При этом открытый южный фланг ударной группировки будет частично прикрыт рекой Сал. С этой целью LVII танковым корпусом уже сейчас создан оперативный плацдарм в районе Николаевской. В дальнейшем этот плацдарм может быть использован также для развертывания войск группы армий «Южная Украина» против северокавказской группировки противника… – Чувствовалось, что Эрих фон Манштейн может продолжать в таком духе еще долго, превознося свои заслуги и предусмотрительность под завистливым взглядом Гальдера, недовольно кривившего губы, стоя в стороне. Но тут фюрер вновь вынырнул из своих мечтаний и перебил командующего очередным вопросом:

– Манштейн, вы сможете взять Сталинград и перерезать волжский транспортный путь, несмотря на русские резервы?

– Несомненно, мой фюрер! То, что советское командование выдвигает свои войска на запад, вместо того чтобы концентрировать их вокруг города, даже облегчит нам задачу. Мы сможем в полной мере воспользоваться нашим преимуществом в подвижности и разгромить их в полевом сражении, не втягиваясь в затяжные городские бои. Я полагаю, что основная часть операции может быть завершена к середине июля, после чего появится возможность, в соответствии с изначальным планом, приступить к наступлению на Кавказ.

– Отлично! – Гитлер даже прихлопнул ладонью по столу, демонстрируя, что вопрос закрыт. – Как складывается обстановка на остальных участках? Положение стабильно?

Гальдер поспешил вновь выдвинуться на первый план:

– Да, мой фюрер. На фронте группы армий «Север» активности противника не отмечено. На фронте группы армий «Центр» продолжается подготовка противника к наступлению на ряде направлений на участках 9-й и 4-й полевых и 3-й танковой армий. Даже несмотря на успешную деблокаду гарнизона Калинина и окончательный разгром окруженной в марте 39-й армии русских, этот сектор фронта остается наиболее проблемным. В настоящий момент заканчивается подготовка к операции «Вирбельвинд» – ликвидации вражеского выступа западнее Калинина. Наши войска накапливают необходимые для проведения операции запасы и активно доукомплектовываются поступающим маршевым пополнением. Фельдмаршал фон Бок надеется упредить советское командование и ликвидировать выступ до перехода русских в новое наступление – это существенно облегчит отражение последующих атак неприятеля.

Гитлер порывисто встал и прошелся вдоль стола, энергично размахивая руками в своей обычной манере – явный признак нервного возбуждения. Нарочито спокойная речь Гальдера, видимо, не соответствовала его сегодняшнему настроению.

– Мужество наших солдат достойно восхищения! Героизм группы «Центр» сковывает огромные силы русских и позволяет нам спокойно вести операции на юге, без оглядки на московский сектор. Такое самопожертвование должно быть достойно поощрено! Кейтель! Как продвигаются дела в награждении войск специальными знаками за зимние бои?

Начальник ОКВ – верховного штаба вооруженных сил, который злые языки из ОКХ (ветераны еще старого «прусского» генштаба) ехидно называли личным штабом Гитлера, встрепенулся:

– В настоящее время уже вручено свыше ста тысяч медалей «За зимнюю кампанию на Восточном фронте», мой фюрер. Вручение этой награды продолжается. К концу лета она должна быть вручена всем участникам зимних боев. Также начато производство «Калининского щита» в соответствии с ранее утвержденным эскизом. Данная награда, созданная по аналогии с «Нарвикским щитом», предназначена для участников обороны Калинина, в том числе и для летчиков и наземного персонала люфтваффе, которые были задействованы в поддержке или снабжении наземных войск в районе котла. Первые награждения планируется осуществить уже в июле.

– Отлично! Я сам вручу первые награды. Подвиг, совершенный ради Фатерлянда, не должен быть забыт! Манштейн! Начинайте подготовку к наступлению на Сталинград немедленно. Кровь, проливаемая нашими солдатами в подмосковных лесах, должна окупиться сторицей победами на юге. Новая директива, утверждающая порядок действий в малой излучине, будет готова в течение трех дней.

Манштейн окинул Гальдера победным взглядом – последнее слово в их маленьком противостоянии вновь осталась за ним.

* * *

А у Ганса были свои победы и свои маленькие радости, главной из которых стал приезд полевой кухни, которая в период затишья, наступившего после ликвидации миллеровского котла, все же догнала 3-ю противотанковую роту, несколько дней метавшуюся с одного участка фронта на другой. Под внимательным взглядом Нойнера, возглавлявшего выстроившуюся очередь, толстый основательный повар, стоящий на раздаче, насыпал в котелок Ганса щедрую порцию густого рисового супа с мясом, затем недрогнувшей рукой вывалил туда же черпак второго – тушеной фасоли с салом. После этого помощник повара наделил его хлебом со смальцем и кружкой кофе (натуральный бразильский, а не какой-то там эрзац!), обильно сдобренного сгущенкой – опоздавший завтрак. Все, можно лопать! Чем Ганс и занялся в тенечке от борта «KiTi», попутно наблюдая, как отовариваются бойцы его роты, и приглядывая за часовыми из выставленного боевого охранения. Все вроде было нормально: солдаты с шутками и подколками разбирали жратву (некоторые гурманы при этом кооперировались по двое – один получал две порции супа, второй – фасоли, что позволяло, обмениваясь котелками, есть блюда «в чистом виде», а не в виде питательной смеси), боевое охранение нервничало, то и дело косясь на источающий соблазнительные ароматы «пищемет», но держалось, мужественно исполняя свои нелегкие обязанности в ожидании смены.

Через пару минут после начала обеда Нойнер, уже доскребавший со дна котелка остатки суповой каши, получил материальные подтверждения бдительности дозорных – один из наблюдателей, крикнув «Аchtung!»[33], указал рукой в сторону небольшой колонны, пылящей по степи в их сторону. Тревога, впрочем, оказалась ложной – не успел еще Ганс отложить ложку и взяться за бинокль, как все тот же часовой дал отбой – свои. А еще через четверть часа Нойнер (успевший уничтожить все выданное питание и получить причитающиеся консервы, галеты и шоколад – новый сухой паек на будущее) уже приветствовал Бохмана, прибывшего со штабом дивизиона.

– Привет, Геро! С чем пожаловал?

– С новостями.

– Надеюсь, хорошими? Есть, кстати, будешь? У нас тут маленький праздник – кухня приехала.

– Не, я уже. Так что приглашай в свою таратайку, а то я налегке. – Бохман кивнул на пропыленный «кюбельваген», на котором приехал.

– Не вопрос! Щас только часовых сменю, пока они слюной не подавились, а ты пока располагайся. – Ганс сделал широкий жест рукой в сторону своей штабной машины и отправился отдавать распоряжения на счет смены постов. А еще через минуту Бохман, развалившись, насколько позволяло узкое сиденье, излагал Нойнеру последние новости и вытекающие из них перспективы:

– В общем, так, Ганс: скоро наше наступление продолжится. Ближайшая цель – Сталинград. Как у тебя с техникой?

– Нормально. После позавчерашнего боя потерь больше не было. Восемь самоходок на ходу, вспомогательный транспорт в порядке. Кстати, про пополнение ничего не слышно? А то подбитую зверюшку только в металлолом сдать – там снаряды сдетонировали.

– Да помню я, помню. В первой роте тоже два орудия разбиты, во второй одно в ремонте, так что у тебя не так уж все и плохо.

– У меня еще одного унтера не хватает.

– Нету у меня лишних унтеров! А ты и так неплохо справляешься, так что жди, когда у твоего Бринкманна брюхо зарастет – не год же он со своим аппендицитом валяться будет.

Ганс примирительно махнул рукой:

– Ладно, замяли. Так что там с нашим ближайшим наступлением?

– А вот что: в дивизии формируется ударная бронегруппа – передовой отряд. Туда войдет вся наша новая техника: танковый батальон, батальон пехоты на БТРах из первого полка, саперная рота на них же из саперного батальона, твоя рота и легкий гаубичный дивизион из артполка. Так что с завтрашнего дня ты вместе со своей ротой выходишь из моего подчинения и поступаешь в распоряжение кампфгруппы «Баум».

– Значит, командует Отто?

– Да. Знаешь его?

– Немного. Хороший парень. С ним можно работать.

– Ну и отлично. Да, чуть не забыл, русские сосредотачивают под Сталинградом новые силы, а наша разведка соответственно пытается разузнать об этом побольше. Так вот: сегодня утром парни из радиороты перехватили и расшифровали несколько необычных сообщений. Знаешь, кто будет нашими противниками?

– Что, опять какие-то косоглазые уроды?

– Нет, на этот раз поляки. – Бохман ехидно ухмылялся, следя за реакцией Нойнера. Ганс по привычке почесал затылок, сдвинув фуражку на лоб, после чего сформулировал уточняющий вопрос:

– А эти-то откуда взялись?

– А из пленных, которых русские наловили в 39-м.

– О как! Это те недобитки, которые, обгадившись со страха, смылись от нас, когда мы стирали с лица земли их страну? Неужели за три года они все же набрались храбрости?

– Вот это ты и проверишь. Судя по радиоперехвату, две польские дивизии перебрасываются в район западнее Сталинграда, так что у тебя есть неплохие шансы узнать, чему русские научили этих бегунов.

– А что там проверять? Если до куцых мозгов этих недоумков с первого раза не дошло, что от немцев лучше держаться подальше, то мы быстро освежим им память. Правда, вряд ли они смогут пережить повторный урок. – Оба офицера понимающе хмыкнули.

– Удачи, Ганс!

– Тебе тоже. Не думаю, что вам позволят долго отсиживаться в тылу, пока наша группа будет воевать.

* * *

В том, что пожелание удачи было совсем не лишним, Ганс убедился очень скоро. Впрочем, поначалу все шло замечательно. Перегруппировавшиеся фронтом на восток корпуса Гота раздавили выдвинутые вперед авангарды советских резервных армий и потеснили правый фланг Сталинградского фронта. В результате в районе Клетской открылась брешь, в которую и устремился XLVI танковый корпус. Кампфгруппа «Баум», войдя в прорыв, рванула на юго-восток, к главным переправам советских войск, быстро оказавшись в авангарде немецкого наступления.

Рывок был столь стремителен, что передовой отряд «Тотенкопф», давя попадающиеся тыловые колонны и случайные части, вышел к переправе у Трехостровской абсолютно неожиданно для противника, обогнав новости о своем приближении. Штурмбаннфюрер Отто Баум, рассчитывая на внезапность, решил попытаться атаковать с ходу, основываясь лишь на данных авиаразведки и наспех допрошенных пленных. Выполняя его приказ, танковый батальон «Тотенкопф» развернулся в атакующий клин. Сразу за танками разворачивались саперы и пехота на бронетранспортерах, готовые спешиться, если попытка застать противника с наскока провалится. Ганс со своими самоходками занял позицию за правым флангом на случай подхода советских танков.

Начали красиво: перевалившие гряду низких холмов танки, включив полный газ, ринулись к видневшейся впереди узкой полоске наплавного моста, перечеркивавшей широкую ленту реки. За танками неслись бронетранспортеры. Степь заволокло клубами пыли, которая длинными шлейфами тянулась за мчащейся техникой. Передняя кромка надвигающейся пылевой завесы то и дело подсвечивалась вспышками выстрелов – танкисты с коротких остановок палили осколочными по позициям советских артиллеристов, прикрывавших мост. Русское прикрытие, занимавшее позиции около переправы и состоящее из подразделения зенитчиков (по прикидке Ганса – около дивизиона, часть из которых на восточном берегу), батареи противотанковых пушек и примерно двух рот пехоты с пулеметами, видимо, несколько ошалело от такого поворота событий. А снаряды, начавшие рваться возле переправы, добавили неразберихи и замешательства.

Но решающей стала не растерянность вражеских солдат. Главным фактором, определившим ход начавшегося боя, стала паника, охватившая огромную толпу беженцев и эвакуируемых, собравшуюся возле моста в ожидании переправы. Массы людей, телеги со скарбом, коровы, лошади и овцы при виде лавины надвигающихся танков с крестами на броне ринулись к мосту, стремясь любой ценой прорваться на безопасный восточный берег. Этот живой поток, захлестнув армейских обозников, также скопившихся у переправы, мгновенно затопил все подходы к мосту, включая и позиции советских артиллеристов, лишив охрану моста возможности отбиваться. Ганс, следивший за происходящим, быстро сориентировался в новой ситуации:

– Йохан! Приказ второму и третьему взводам: огонь осколочными по восточному берегу. Накрыть зенитчиков так, чтоб там повернуться от разрывов негде было. И связь с Баумом мне! – Едва радист утвердительно кивнул, показывая, что связь установлена, Ганс тут же заорал в микрофон:

– «Магистр», оборона подавлена. Пока толпа топчется на их позициях, они не могут стрелять. Орудия восточного берега под обстрелом, сильно мешать не смогут.

– Вижу, «Стрелок». Все идет по плану, следи за тылом – гости нам не нужны.

– Горизонт чист, а у меня еще взвод в резерве – можно работать спокойно.

– Отлично! – Едва Баум отключился, Ганс тут же вновь схватился за бинокль – посмотреть было на что!

Совсем нейтрализовать противника все же не удалось: пара танков замерла на поле перед переправой, испуская жирные клубы дыма. Один успели подбить русские противотанкисты, другой достали, несмотря на обстрел, зенитчики с другого берега. Но удар немцев это не остановило. Ганс, кровожадно скалясь, наблюдал, как первая танковая рота, укомплектованная новенькими длинноствольными «четверками»[34], в упор расстреливает зенитные орудия, прикрывавшие переправу. Некоторые из них так и стояли с задранными в небо стволами – видимо, часть зенитчиков поддалась общей панике и покинула свои позиции, так и не вступив в бой. Спешившаяся пехота деловито зачищала предмостные укрепления, а рассредоточившиеся бронетранспортеры азартно поливали мечущиеся толпы людей из пулеметов, увеличивая царящее смятение. Третья танковая рота давила противотанковую батарею и пулеметные гнезда на правом фланге, но главные события разыгрались в центре.

Огромное скопище людей и животных, запрудив мост, создало жуткую пробку. Страх, переходящий в безумие, гнал людей на мост в самую середину невообразимой мешанины предметов и тел. В образовавшейся бурлящей массе создалась чудовищная давка, только усилившая возникшую панику. Люди, казалось, утратившие остатки разума, напирали на передние ряды, стремясь во что бы то ни стало продвинуться еще хоть немного по вожделенному пути к спасению. Крики людей, мычание, ржание и блеяние животных, вопли затаптываемых, которым не повезло утратить равновесие и оказаться под ногами безжалостной толпы, дополняли картину хаоса и безысходности.

И вот прямо в середину этого столпотворения, не снижая скорости, врубились «тройки»[35] второй роты. Единый вздох ужаса, вырвавшийся разом из тысяч глоток, достиг даже ушей Ганса, заглушив грохот выстрелов и рев работающих двигателей. Толпа, словно гигантское живое существо, получившее смертельную рану, издала этот полукрик– полустон и рванулась вперед в отчаянной попытке избежать неумолимо надвигающейся лязгающей смерти. Но вырваться из образовавшейся ловушки было практически невозможно.

Танки, непрерывно стреляя из пулеметов и давя все на своем пути, ворвались на мост. Люди, успевшие добраться до понтонов, посыпались в воду. Тех, кто не успел или не сумел этого сделать, безжалостно наматывали на гусеницы. Наблюдая этот кровавый марш, Ганс даже мимоходом пожалел… танкистов – ох и намаются парни, отчищая свою технику! А чистить придется, иначе по такой жаре весь этот фарш протухнет за пару часов, и тогда к танкам можно будет подойти разве что в противогазе. Йохан, впервые оказавшийся на фронте после окончания школы связи, в которую он попал прямо с институтской скамьи, видимо, рассуждал менее прагматично. От вида кровавой каши, в которую на его глазах превращались сотни людей, парень впал в натуральную прострацию. Оторвавшийся от бинокля Нойнер, с ходу оценив состояние подчиненного, тут же отвесил ему полноценный подзатыльник. Голова радиста мотнулась, как у куклы, ощутимо приложившись лбом о бортовую броню БТРа, но, несмотря на это, избранный метод лечения оказался верным, тут же дав позитивный результат – Йохан задышал чаще, остекленевший взгляд вновь принял осмысленное выражение, а бледные, как простыня, щеки постепенно стали приобретать привычный телесный оттенок.

– Соберись, солдат.

Радист судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.

– Jawohl, гауптштурмфюрер! Больше не повторится.

Ганс, склонив голову набок, с интересом наблюдал за подчиненным: стошнит или не стошнит? Не стошнило. Видимо, все же расстояние помогло – до переправы все еще было довольно далеко, хотя БТР Нойнера и продвинулся вслед за атакующими танками и пехотой поближе к месту разыгравшейся бойни. «Если бы взглянул на свежее месиво вблизи – точно б наизнанку вывернуло». Сделав этот злорадный вывод и удостоверившись, что радист пришел в норму, Ганс вернулся к наблюдению за происходящим.

Все вроде шло замечательно: саперы наскоро осматривали захваченный мост, танкисты второй роты, прорвавшись на восточный берег, старательно утюжили позиции зенитчиков, одна из пехотных рот уже занимала плацдарм, по рации проскочило сообщение от гаубичного дивизиона о том, что они уже развернулись на позиции за холмами и готовы поддержать кампфгруппу огнем… Для полного счастья не хватало только люфтваффе, и тут-то оно как раз и появилось – эскадрилья «штук», завывая, пикировала на переправу со стороны солнца.

Какое чувство заставило Ганса при виде отвесно падающих самолетов прямо с места подпрыгнуть вверх метра на полтора и перелететь через борт движущегося бронетранспортера, он и сам бы не смог объяснить. Но тем не менее, увидав выходящие из пике самолеты и летящие вниз бомбы, уже отделившиеся от фюзеляжей, Нойнер стрелой взмыл в небо, прямо навстречу пикирующей смерти. А спустя мгновение, длившееся целую вечность, стена раскаленного воздуха, прочного, как бетон, все-таки настигла продолжающего парить над полем боя Ганса, заставив его резко поменять траекторию полета.

Через пару минут, когда дружественный налет закончился, Нойнер рискнул приподнять голову и оглядеться. Он лежал там же, где и упал – на жесткой земле, среди изломанных зарослей засохшего репейника. Фуражка исчезла без следа, камуфляжная рубаха была порядком изодрана и густо облеплена репяхами, морда расцарапана, а шкура на левом предплечье располосована до самых мышц об обломок толстого одеревеневшего стебля в процессе приземления. Метрах в десяти валялся перевернутый и искореженный БТР, похоронивший под своими обломками останки радиста и мехвода.

Помотав головой, чтобы вытряхнуть засевшую в ушах пустоту, Ганс принялся осматриваться более детально, стремясь оценить масштаб потерь и разрушений, а на испачканных губах сама собой заиграла торжествующая улыбка – смерть в последний момент опять обошла его стороной, лишь обдав на прощанье могильным холодком.

* * *

Едва очухавшись от последствий бомбежки, Ганс первым делом перевязал порванную руку, наскоро выковыряв из раны засевшие там щепки, затем отодрал от одежды большую часть репях (до каких смог дотянуться), после чего предпринял попытку (безуспешную) отыскать пропавшую без вести фуражку. За этим нужным занятием его и застали подоспевшие подчиненные. Быстрый опрос, вкупе с осмотром поля боя, выявил, что набедокурили люфты знатно: помимо «KiTi», превращенной в груду искореженного лома, была разнесена на куски еще и одна из «куниц» второго взвода (причем командирская!) вместе со всем экипажем. Так что теперь от взвода осталась только одна машина. Кроме того, досталось и ротному тылу – сгорел один из грузовиков со снабжением. Шофер, правда, успел выпрыгнуть. Пехотинцам тоже перепало – погибло около десятка человек, и вдвое больше было ранено или контужено. Парк техники панцергренадерского батальона Баума сократился на один бронетранспортер, перевернутый близким разрывом бомбы. Только танкисты, вытянувшие на себе основную часть боя на переправе, не пострадали от авианалета. Их потери так и ограничились двумя сожженными и парой подбитых танков. Еще одному разорвало гусеницу противотанковой гранатой, но эта неприятность была исправлена силами экипажа в течение получаса.

Осознание того, что от налета чересчур невнимательных и излишне старательных коллег из люфтваффе его рота понесла больше потерь, чем за все предыдущие бои с начала кампании, отнюдь не прибавило Гансу настроения. Видимо, это отчетливо читалось на его лице, так как офицер связи люфтваффе, находившийся при штабе кампфгруппы, при его приближении сделал озабоченное лицо и как-то бочком отодвинулся за спину Баума, продолжая оттуда коситься на Нойнера с явным подозрением. Сам Баум уставился на Ганса с нескрываемым удивлением:

– У тебя что, бомбы от головы отскакивают? Я уж тебя в потери списал, когда твою жестянку сплющенную кверху гусеницами рассмотрел!

– Значит, долго жить буду. Если, конечно, летунам нашим больше в прицел не попаду. – С этими словами Ганс окатил гауптмана из ВВС таким взглядом, что тот поспешил отступить еще на два шага.

– Да ладно тебе, бывает такое, сам же все понимаешь. Выкрутился-то как? Правда, что ли, бомба от башки твоей срикошетила?

– Ага, от фуражки. Повезло просто – выпрыгнуть успел, а потом меня взрывной волной отбросило.

– Ну и везучий ты, черт! Четвертьтонная бомба под задницей взорвалась, а ему хоть бы что! – Отто восхищенно покачал головой, но тут же посерьезнел. – Потери большие?

Ганс, и без того мрачный, скривился, как от зубной боли.

– Приличные. Самоходок теперь только семь.

– Починить никак?

– Такое не лечится.

– Scheisse! Как не вовремя. Я только что связался со штабом дивизии – они подойдут не раньше завтрашнего утра. Нам нужно продержаться эти сутки любой ценой. Этот плацдарм, – Баум махнул рукой в сторону захваченного моста, – ключ к Сталинграду.

– Строим «ежа»?

– А что еще делать? Ты со своей ротой остаешься на этом берегу, на случай если драпающие «иваны» добегут сюда раньше, чем наша дивизия или танкисты из одиннадцатой.

– Гаубицы тоже здесь оставишь?

– Да.

– Нормально. Должны продержаться.

– Угу. Должны.

Продержаться удалось, причем не без помощи люфтваффе, но осадочек все же остался. И вот теперь, расположившись на высоком берегу Волги, спустя несколько дней после того памятного налета, едва не поставившего эффектную, хотя и печальную, точку в его военной карьере, Нойнер был практически готов простить летунам их недавнюю оплошность. Ганс, широко расставив ноги для устойчивости, стоял на броне самоходки и в бинокль обозревал раскинувшуюся перед ним равнину – впереди был Сталинград. Вернее, его северные окраины. Открывшееся зрелище… впечатляло.

Хотя нет, «впечатляло» – это явно не то слово, которое могло бы достойно описать ощущения от увиденного Нойнером пейзажа. Куда точнее было бы сказать, что Ганс был потрясен открывшейся перед ним картиной. Сталинград лежал в руинах. Сплошное нагромождение развалин до самого горизонта, на сколько хватало глаз, с поднимающимися кое-где дымами не до конца затухших пожаров и крутящимися на ветру небольшими смерчами из пыли и пепла. Мертвый город, строившийся десятилетиями и стертый с лица Земли за одни сутки – мрачный памятник возросшей мощи технологий разрушения.

Удар по Сталинграду, последствия которого наблюдал Ганс, был составной частью операции группы армий «Северная Украина» по уничтожению советских войск в малой излучине Дона. Идею этого удара выдвинул Рихтгоффен, он же со своим штабом и разработал план авиаудара, который должен был парализовать управление и снабжение войск Сталинградского фронта в решающие дни немецкого наступления. Эта акция считалась самостоятельной операцией ВВС, которая позволяла облегчить развитие наземного наступления. Вольфрам фон Рихтгоффен, ветеран бомбардировок Герники и Варшавы, вложил в это авианаступление, получившее красноречивое название «Молот ведьм», весь свой колоссальный опыт в делах подобного рода, и результат превзошел все ожидания.

Все началось ранним утром 23 июня – накануне решающего наступления 1-й и 4-й танковых армий на войска Сталинградского фронта, занимающие оборону в малой излучине. Сперва шесть групп истребителей-бомбардировщиков проштурмовали все советские аэродромы в районе предстоящей операции. Истребители в это же время накрыли плотным двухъярусным «зонтиком» город и прилегающие к нему окрестности, а пикировщики принялись методично подавлять зенитные батареи расположенной в районе города дивизии ПВО. А в 8 утра над Сталинградом разверзлись врата ада.

Рихтгоффен не пожалел сил, бросив на город все бомбардировочные эскадры IV, V и VIII авиакорпусов – свыше 1000 самолетов, стартовавших с аэродромов Харькова и Донбасса. Группа за группой, на средней высоте, в идеальном строю «стервятники Геринга» заходили на вытянувшийся вдоль реки город с севера и, двигаясь над относительно узкой лентой городской застройки, вываливали свой смертоносный груз. Отбомбившиеся группы, пройдя над городом, уходили на свои аэродромы, чтобы спустя пару часов вернуться с новой порцией бомб – образовался непрерывно работающий бомбовый конвейер, не позволяющий защитникам и жителям города хоть на минуту перевести дух и предпринять какие-то меры. Пикировщики в это же время атаковали отдельные объекты, признанные особо важными, и первой их жертвой стали нефтехранилища.

Вслед за первыми волнами, использовавшими в основном фугасные бомбы, пошли следующие – с зажигательными. Поврежденные дома с обрушившимися крышами служили отличной пищей для огня. Истребители из воздушного барража, исчерпав горючее, перед уходом на аэродромы расстреливали боекомплект, штурмуя городские улицы и разгоняя всех, кто пытался организовать борьбу с огнем. Ветер, постоянно дующий над городом за счет разницы температур раскаленной летней степи и прохладной реки, активно питал многочисленные пожары, а на пылающий и рушащийся город продолжали сыпаться все новые и новые бомбы…

К полудню Сталинград превратился в один огромный костер. Шлейф жирного, непроницаемо-черного дыма от горящих нефтехранилищ тянулся на десятки километров, а по Волге змеились вниз по течению полосы горящей нефти. Многочисленные очаги пожаров слились в сплошное море огня. Бушующее пламя сжигало огромные объемы кислорода и продолжало всасывать из окружающей атмосферы все новые и новые массы воздуха – образовалась гигантская топка с самоподдерживающимся наддувом, в которой горело абсолютно все. Реализовалось редчайшее явление, впоследствии получившее название «огненный шторм». И этот «шторм» бушевал на улицах города, где до войны проживало полмиллиона жителей, к которым добавились сотни тысяч беженцев, скопившихся в ожидании дальнейшей эвакуации, а также солдаты двух резервных стрелковых дивизий, дивизии НКВД, переформировывавшегося 13-го танкового корпуса, войск ПВО и многочисленных тыловых частей Сталинградского фронта. Все эти люди превратились в пищу для огня, будучи в буквальном смысле слова сожжены в пламени войны.

От огромных температур плавились стекло и черепица, крошились и трескались от жуткого жара камень и кирпич, от людей же не оставалось вообще ничего, лишь жирный пепел, который, смешиваясь с золой и пылью, взмывал вверх, подымаемый потоками раскаленного воздуха. Один из радистов с немецкого бомбардировщика, наблюдая вздымающийся до небес черный смерч из дыма и пепла, мрачно пошутил:

– Похоже, что души русских отправляются прямиком на небеса.

На реплику откликнулся штурман, оторвавшись наконец от прицела:

– А что им еще остается? Ведь ад мы им устроили прямо на земле! – Довольные смешки остальных летчиков были ему ответом.

К двум часам дня сильное задымление и жар вынудили немецкие бомбардировщики увеличить высоту бомбометания до трех километров, а истребителей – отказаться от штурмовки города и перейти к обстрелу людей, сумевших вырваться из огненного кошмара в степь. Но, несмотря на эти трудности, бомбардировка продолжалась до самого вечера, хотя и с несколько меньшей интенсивностью, а грандиозные пожары бушевали в городе еще три дня, пока не выгорело все, что могло дать пищу огню. Рихтгоффен мог гордиться собой и своими подчиненными, он добился того, чего хотел – крупнейший в регионе транспортный узел был полностью парализован, связь нарушена, управление резервами утрачено, а огромные материальные запасы уничтожены. Заодно были полностью выведены из строя и важнейшие военные заводы. Начавшееся на следующий день наступление танковых армий Гепнера и Гота протекало как по маслу – уже 3 июля кампфгруппа «Баум» из состава дивизии СС «Тотенкопф» достигла берега Волги севернее Сталинграда, практически без боя преодолев городской оборонительный обвод. А днем позже XLVIII и LVII корпуса замкнули кольцо окружения вокруг четырех армий Сталинградского фронта восточнее Дона. Скольким жителям города пришлось заплатить за этот триумф люфтваффе своими жизнями, наследника славы «красного барона»[36] не волновало.

Нойнера, созерцавшего последствия разрушительной работы «птенцов Геринга», моральные аспекты произошедшего тоже не беспокоили, а вот продемонстрированная мощь – впечатлила. Окинув еще раз простиравшуюся до горизонта панораму тотального разрушения, Ганс, наконец, опустил бинокль и задумчиво уставился на носки своих ботинок. Через минуту Нойнер оторвал взгляд от земли и, ни к кому конкретно не обращаясь, озвучил итог своих размышлений:

– Все же авиация – полезная вещь, хотя иногда летуны и зарываются.

Расположившиеся рядышком наводчик и заряжающий из экипажа самоходки согласно кивнули – хорошо, конечно, что люфты так всыпали «иванам», но пробираться по хаосу развалин будет теперь сплошным мучением. Так что летчики действительно несколько перестарались – надо и меру знать. Впрочем, это уже не их проблемы – группу «Баум», как и всю дивизию «Тотенкопф», оставляли на внешнем оборонительном обводе для блокирования города с севера от возможных контратак русских. Штурмовать Сталинград предстояло другим.

* * *

А вот штурмовать высоту 254,0 предстояло сержанту Марченко, и других вариантов тут не просматривалось. Рома еще раз окинул ненавидящим взглядом плоский бугор, возвышающийся по другую сторону «ничейного пространства», и вновь принялся набивать патронами диск своего ППШ.

После довольно неожиданного перевода в гвардию Марченко задержался в тылу ненадолго. Сильно поредевшую в зимних боях 19-ю гвардейскую дивизию аврально пополнили, влив в нее личный состав 26-й стрелковой бригады и отдельного лыжного батальона, а также несколько тысяч человек маршевого пополнения. Среди последних имелись как уже обстрелянные бойцы, вернувшиеся в строй после ранений, так и новобранцы из последнего набора, практически не нюхавшие пороху даже на учениях, не говоря уж про какой-то там боевой опыт. Как бы то ни было, но дивизию пополнили, доведя ее численность до двенадцати тысяч человек, что было весьма близко к штату. Роман при этом вновь вернулся на ставшую уже привычной должность командира отделения, а Филатов вновь оказался на своем законном месте ротного старшины. И все бы было ничего, но, едва закончилось комплектование, как дивизию вновь отправили на фронт.

Если быть точным, то Марченко вновь оказался примерно в тех же местах, где ему довелось воевать зимой – севернее Москвы, посреди лесов и болот Калининской области. Только вот лето – это все-таки не зима. Даже просто находиться длительное время среди кишащих комарами приречных зарослей и «разморозившихся» по случаю теплой погоды болот было не слишком приятно. Но «просто так» просиживать штаны, зарывшись по уши в сырой торф, никто и не дал. Через три дня после прибытия на фронт 19-я гвардейская дивизия пошла в бой – началось второе, на сей раз летнее, наступление советских войск на Москву.

Только велось оно совсем не так, как зимнее. Бойцы и командиры поопытнее сразу же прочувствовали эту разницу на себе. Оборона немцев стала куда плотнее, глубже и жестче. Если раньше линию фронта зачастую удавалось преодолеть вообще без боя, просто обойдя по лесу засевших в очередном поселке «фрицев», и затем попытаться окружить врага или принудить его к отходу, то теперь прямо с первых дней наступления приходилось буквально прогрызать немецкую оборону, обильно платя кровью за каждый пройденный метр. На смену редким окопам, которые немцы выковыривали в мерзлой земле, пришли разветвленные системы траншей, многочисленные блиндажи и дзоты, прикрытые проволочными заграждениями и минными полями. Новая организация немецкой обороны живо напомнила Марченко прошлогодние бои под Киевом, только на этот раз все было еще хуже – германцы усвоили полученный зимой урок и не собирались повторять своих ошибок.

Если бы наступление велось «зимними» методами, то дальше переднего края гвардейцы бы вряд ли продвинулись, но РККА тоже кое-чему научилась. Первому натиску предшествовала полуторачасовая артподготовка из более чем сотни орудий на каждый километр фронта наступления. Краснозвездная авиация тоже приняла активное участие – целая эскадрилья штурмовиков атаковала вражеский передний край перед фронтом Роминого полка, а некоторое количество бомбардировщиков (Марченко из зарослей не смог точно определить их число) сбросило свои бомбы где-то в районе предполагаемого расположения немецких артбатарей. Завершилась эта свистопляска эффектными залпами гвардейских минометов, расколовшими все небо огненными росчерками реактивных снарядов и добавившими своим визгливым ревом новых впечатлений и без того полуоглохшим за время артподготовки бойцам передовых подразделений. Такого концерта Роме еще не доводилось видеть с самого начала войны, и проявленное артиллеристами усердие не могло не сказаться.

Передовые немецкие окопы были буквально срыты, а все, кто в них находился, – в прямом смысле слова перемешаны с землей. Проволочные заграждения снесены, дзоты и блиндажи – разрушены, пулеметные точки приведены к молчанию, система огня расстроена из-за гибели большинства передовых артиллерийских наблюдателей, а оборона в целом – дезорганизована и подавлена. И все-таки немцы сопротивлялись. Причем отчаянно и упорно. Цеплялись за каждый полуразрушенный блиндаж, огрызались огнем уцелевших пулеметов, сбивали темп наступления внезапными фланговыми контратаками… Тот, первый день нового наступления Марченко запомнил надолго.

Первую линию обороны они прошли сравнительно легко, а вот потом… потом начались трудности. Не подавленные артогнем пулеметы и минометы, располагавшиеся в глубине обороны, прижали атакующих бойцов к земле, немецкая артиллерия устроила короткий, но жестокий артналет, четко накрыв залегшие цепи красноармейцев. Наступление забуксовало. Правда, командование дивизии не растерялось и тут же двинуло в бой второй эшелон, благо войск пока хватало. Свежие батальоны продрались через линию немецких опорных пунктов и… откатились назад, напоровшись на фланговую контратаку противника с отсечной позиции. Пришлось атаковать снова. И снова. К концу дня все атакующие эшелоны уже перемешались и понесли изрядные потери, а взаимодействие с артиллерией было полностью утрачено. Наступление стало стремительно выдыхаться.

Тем не менее атаки продолжались. На третий день дивизию усилили танковой бригадой, изъятой из кавалерийского корпуса, предназначенного изначально для ввода в прорыв и развития успеха. Прорыва пока не наблюдалось, и танкисты были брошены в бой с целью доломать, наконец, вражескую оборону. Немцы не остались в долгу – в тот же день в сражение активно включилась их авиация. Для начала истребители с крестами на крыльях начисто разрушили всю деятельность краснозвездных штурмовиков, сорвав за полдня три налета кряду. А затем в дело вступили «штуки», закружив в небе свою смертельную карусель. Тут уже резко взгрустнулось советским артиллеристам, которых вражеские пикировщики избрали своей главной мишенью.

И все же ввод в бой свежих сил дал свои результаты – вторая линия немецкой обороны была, наконец, прорвана. Гвардейцы вновь двинулись вперед, гася последние очаги вражеского сопротивления… только для того, чтобы наткнуться на третью линию обороны. Тут уже в дело пошли спешенные кавалеристы, последние надежды на беспрепятственный ввод которых в прорыв растаяли к тому времени, как дым. Но даже это не переломило ситуацию. Немцы, постепенно вводя в бой все новые и новые подкрепления, стояли как вкопанные. Несмотря на поддержку подтянувшейся артиллерии (пусть и не такую впечатляющую, как в первый день) и уцелевших танков приданной бригады (сведенных в один батальон из пятнадцати машин), все атаки разбивались о воздвигнутую противником стену огня. Силы таяли с каждым днем, а подвижек все не наблюдалось.

Ситуацию помог изменить случай: во время артналета погиб прямо на своем НП командир одного из гвардейских стрелковых полков. Присланный ему на замену подполковник решил для лучшего понимания сложившейся обстановки провести дополнительную рекогносцировку близлежащих окрестностей, в ходе которой выяснилось, что расположенное перед левым флангом полка торфяное болото высохло и стало проходимым для пехоты. На основании полученных сведений был составлен новый план атаки, предусматривающий обход укрепившихся перед фронтом гвардейцев «фрицев» через считавшееся ранее непроходимым болотце.

И вот теперь Марченко сидел в кустах на краю этого самого торфяника, набивал диск ППШ (прожорливый, зараза, – только и успевай магазины снаряжать) и готовился к броску через болото на безымянный холм, обозначенный на картах как «высота 254,0». По всему выходило, что это будет последняя попытка – на большее сил у обескровленной дивизии уже не хватит. Так что или пан, или пропал.

* * *

Рома оглянулся по сторонам, в последний раз проверяя готовность своего взвода, командование над которым принял неделю назад. Вроде все в порядке: двадцать три бойца сжимают в руках оружие, внимательно поглядывая то на своего командира, то на возвышающуюся впереди высоту. Особого мандража ни у кого нет. Да и откуда ему взяться? Новичков на третьей неделе боев уже не осталось – повыбили в первых боях, а стреляных воробьев так просто не проймешь…

Размышления Марченко прервала внезапно воцарившаяся тишина – советская артиллерия прекратила обстрел немецких позиций, и над исходным рубежом атаки на краю пересохшего болотца повисла оглушающая тишина. Пора! Болотные заросли взорвались криками «ур-ра-а-а!!!» – гвардейцы кинулись в атаку.

Рома со своими бойцами оказался на левом фланге атакующих, но в данном случае это было не важно. Немцы, сконцентрировавшие почти все свои силы на отражении многодневных фронтальных атак, оказались не готовы к фланговому охвату – встретивший гвардейцев огневой шквал был непривычно слабым и каким-то рваным. Впрочем, Марченко в тот момент не особо интересовался проблемами противника – не до того как-то было. Хотя и голову сержант не терял, умудряясь даже в таких условиях проявлять свою обычную осторожность.

Во вражескую траншею Марченко спрыгнул одним из первых, но все же не первым. Затем подождал еще немного, пока не подтянулась большая часть остальных бойцов его взвода, и повел штурмовую группу дальше, в глубь разветвленной системы окопов и ходов сообщения. У ближайшего ответвления траншеи отряд напоролся на первое сопротивление – высунувшийся из-за поворота боец получил в грудь очередь из пистолета-пулемета и медленно сполз по стенке окопа. Причем скосивший его немец притаился явно не за самым поворотом, иначе его бы нашпиговало осколками гранаты, предусмотрительно брошенной за угол тем самым, теперь уже мертвым бойцом, перед тем как высовываться самому.

– Хитрый, зараза!

Марченко ругнулся для приличия и отправил пару красноармейцев в обход. Те, покинув траншею, тут же поползли вдоль хода сообщения, в котором засел шибко умный «фриц», намереваясь взять его в клещи, но немец попался и впрямь хитрый – притормозив наступающих на пятки красноармейцев, он не стал ждать продолжения и быстро затерялся в лабиринте родных траншей – затеянный обход закончился ничем. Впрочем, главного Рома добился – путь снова был свободен, можно двигаться дальше.

– Вперед!

И снова цепочка бойцов в изгвазданных гимнастерках, насквозь пропитавшихся пылью, потом и мутной болотной жижей, движется вперед, пробираясь в глубь немецкой обороны. Следующее препятствие ожидало их у второй линии окопов. На этот раз первыми успели кинуть гранату немцы…

Два передовых бойца рухнули как подкошенные – «яйцо»[37] рвануло прямо у них под ногами. Марченко, сообразив, что на этот раз его переиграли, и, не дожидаясь, пока за первой гранатой последуют остальные, заорал что есть силы: «Вперед! В атаку!» – и, руководствуясь внезапным наитием, буквально выпрыгнул из окопа. Вовремя!

В только что покинутую им траншею влетело еще по меньшей мере три гранаты, но на этот раз немцы слегка запоздали – большинство красноармейцев, подгоняемых Роминым воплем, уже успели покинуть превратившийся в ловушку ход сообщения и вломиться в окоп, занимаемый самими немцами. Разлетевшиеся осколки достали лишь двоих замешкавшихся бойцов. В тесноте узкой траншеи завязалась жестокая рукопашная.

Первый же выскочивший из хода сообщения красноармеец с ходу получил штык в живот от притаившегося за поворотом траншеи немца и, согнувшись пополам, свалился на дно окопа. Но следующий за ним товарищ, перепрыгнув через падающее тело, с ходу рубанул саперной лопаткой по не успевшему вновь вскинуть карабин немцу. Правда, «фриц» все же сумел в последний момент отшатнуться, отчего удар вышел смазанным – вместо того чтобы врубиться в шею, тяжелое лезвие скользнуло по краю каски и попало по плечу, перебив ключицу. Немец взвыл, выпустив винтовку, но тут же пнул своего противника сапогом в колено, заставив потерять равновесие и не дав тому нанести новый удар. После этого бой окончательно перешел в беспорядочную свалку.

Рома, задержавшийся на краю траншеи, предпочел не лезть в кровавую круговерть рукопашной, где и без него народу хватало. Вместо этого Марченко, взяв на изготовку ППШ, залег за бруствером, пытаясь подловить момент, когда кто-то из врагов вывалится из общей кучи и его можно будет застрелить, не боясь зацепить кого-то из своих. Случай представился лишь однажды, когда какой-то немец, извалянный в грязи с ног до головы, зарезав сцепившегося с ним красноармейца, сумел подняться на ноги и, перехватив свой окровавленный штык-нож обратным хватом, нацелился на повернувшегося к нему спиной бойца, добивавшего прикладом поверженного им противника. Короткая очередь Романа буквально пришила «фрица» к стенке окопа, и почти сразу после этого схватка как-то сразу закончилась. Менее десятка уцелевших красноармейцев, забрызганных своей и чужой кровью, стояли и сидели посреди почти двух десятков лежащих в самых причудливых позах трупов – все, что осталось от пошедшего в атаку взвода. А встретившие их немцы легли все до единого.

Марченко, спрыгнув в траншею, оглядел свое поредевшее воинство, затем прислушался к шуму боя, внезапно поменявшему свою тональность – что-то изменилось. Понять бы: что?

– Всем собраться. Перевязать раненых, осмотреть оружие, собрать трофеи. Старшим остается Кузьмин. Ващенко – со мной.

Раздав эти нехитрые распоряжения, Рома решительно двинулся по траншее в направлении, выводящем на склон, обращенный к основным советским позициям. Далеко идти не пришлось. За следующим поворотом траншеи Марченко повстречал такую же группку из семи израненных и ободранных, но с ног до головы увешанных оружием бойцов во главе с младшим сержантом, как та, что он только что оставил позади.

– Куда прете, земляки?

– Осмотреться. Нам дальше не пробиться – сил мало. Может, подкрепление какое найдем.

– Нету там подкреплений, можете не искать. – Собеседник Марченко смачно сплюнул себе под ноги и продолжил: – Немцы наших, тех, что с фронта атаковали, всех положили, теперь этот склон идут чистить. Мы сами за подкреплением шли. Видал? – Тут младший сержант кивнул себе за спину. – Все, что от нашего взвода осталось. А соседей справа, кажись, всех порешили – стрельба там была какая-то… нехорошая.

Рома кивнул, переваривая полученную информацию, потом решительно махнул рукой вновь прибывшим:

– Пошли. Пора отсюда сматываться, пока «фрицы» совсем не очухались. – Затем развернулся к терпеливо стоящему у него за спиной Ване Ващенко – самому спокойному бойцу его взвода: – Топай к нашим. Скажи: пусть отходят, как пришли, мы прикроем.

Второе советское наступление на Москву захлебнулось.

## Глава 7. Schwerpunkt[38]

Перед очередным докладом, происходившим в зале совещаний командного центра под Куйбышевом душным вечером 7 июля 42-го года, Василевский заметно волновался. И надо сказать, что для этого у него были веские основания. Пожалуй, только теперь Александр Михайлович, назначенный пару недель назад начальником Генштаба, осознал в полной мере всю тяжесть огромного груза ответственности, который свалился на его плечи после окончательного ухода вконец расхворавшегося Шапошникова. И вот теперь этот груз на глазах превращался в неподъемную ношу, грозя раздавить стремительно взлетевшего к вершинам военной иерархии сорокашестилетнего генерал-полковника.

Немцы вновь наступали, фронты рушились один за другим, линия фронта стремительно откатывалась на восток… Резервы, с таким трудом накопленные Ставкой весной, стремительно сгорали в пожаре летних боев, а напор врага и не думал ослабевать. Войска делали все возможное, но переломить ситуацию пока никак не удавалось – казалось, этот натиск просто невозможно остановить, это выше человеческих сил. И самое плохое, что так казалось не только ему. В многочисленных беседах с командирами самых разных рангов в Генеральном штабе и в инспекционных поездках на сражающиеся фронты нет-нет, да и проскакивала эта нотка обреченности: «германец» слишком силен, его не победить. Особенно обострились такие настроения в последний месяц, когда немцы вновь перешли в большое наступление, с кажущейся легкостью опрокинувшее все южное крыло Восточного фронта и разом перечеркнувшее надежды на перелом в войне, возникшие после зимних контрударов.

Александр Михайлович гнал от себя эти мысли, но они возвращались вновь и вновь после каждого нового поражения Красной армии. А это плохо, очень плохо! Он, помнивший развал еще Российской императорской армии в 1917 году, знал очень хорошо: если армия теряет веру в победу, то о выигрыше войны можно забыть. И вот сейчас Красная армия очень близко подошла к рубежу, за которым уже нет возврата. И каждый новый километр, пройденный вермахтом на восток, увеличивает и без того огромный груз отчаяния и безверия, давящий на советских солдат и командиров, – нет пути горше, чем дороги отступления.

Василевский покачал головой, как бы отвечая на свои невысказанные мысли. В памяти всплыли события трехдневной давности, когда в Ставку пришли известия о прорыве немцев к Волге и окружении основных сил Сталинградского фронта. Тогда Верховный впервые на памяти Александра Михайловича утратил над собой контроль. В его прерывистой речи со ставшим вдруг очень сильным акцентом, в тексте наспех составляемых приказов, в жестах, даже во всегда внимательно-оценивающих глазах – всюду царила растерянность, беспомощность и… страх? Что ж, главнокомандующего можно понять – он тоже человек, пусть и носящий фамилию Сталин. А человек не всесилен, увы, и сохранить самообладание, видя крушение всех своих надежд, дела всей своей жизни, осознавать тщетность своих усилий по исправлению содеянного может оказаться выше человеческих сил. Величие Вождя в том и заключается, что он сумел, несмотря ни на что, переступить через простые человеческие слабости и вновь продолжить борьбу – уже через два дня после памятного «дня гнева» за подписью Сталина вышел новый приказ наркома обороны, тут же получивший неофициальное название «Ни шагу назад!».

«…Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского Союза – это не пустыня, а люди – рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, – это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик… У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину.

…Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас – это значит обеспечить за нами победу»[39].

Такие слова прозвучали в приказе наркома впервые. Признать свои поражения – для этого надо немало мужества. С чисто военной точки зрения этот приказ был свидетельством того, что военные поражения поставили СССР на грань катастрофы и дальнейшие успехи немцев ведут к гибели страны советов. Но! Внутреннее ощущение, то неосязаемое нечто, которое можно условно назвать «полководческим чутьем», подсказывало Василевскому, что тяжелые слова, доведенные в соответствии с приказом до сведения всех бойцов и командиров РККА, – правильные. Правда, пусть жестокая и безжалостная, была именно тем единственно верным средством, способным укрепить надломленный поражениями стержень боевого духа армии. Именно осознание невозможности перенести последствия дальнейших поражений должно подстегнуть бойцов к борьбе: отступать больше некуда, надо сражаться и победить, иначе – смерть!

Нарком нашел нужные слова для своей страны, но этого мало. Недостаточно одного лишь желания сражаться, нужно еще и умение побеждать! И вот тут уже никто не сможет освободить его от тяжести принятия решений – он начальник Генерального штаба РККА, и на нем лежит ответственность за планирование и проведение грядущих операций. От того, насколько умело он сможет распорядиться силами, предоставленными страной, во многом зависит успех грядущих боев.

Александр Михайлович пригладил волосы и еще раз взглянул на папку в своих руках – там были соображения по дальнейшей организации боевых действий на юге. Переброска дополнительных сил из центра страны, перегруппировка двух армий со среднего Дона в дефиле между Доном и Волгой для контрудара с севера по прорвавшейся к Сталинграду группировке немцев… А еще: меры по усилению сопротивления в пределах городской застройки Сталинграда, организация отвлекающих действий южнее города, создание нового – Донского фронта, объединяющего армии, действующие на среднем Дону… Сталинграду предстояло стать главным центром приложения сил обеих противоборствующих сторон в летней кампании, «шверпунктом», как говорят немцы. Если Советскому Союзу не удастся переломить ход борьбы здесь… то, скорее всего, другого шанса у него уже не будет.

* * *

А впрочем, у советского командования были ведь и свои планы, и если удастся навязать противнику свою волю… Собственно, планов было хоть отбавляй, но летние успехи немцев слишком уж кардинально изменили всю обстановку, сложившуюся за зимне-весенний период. Теперь все приходилось пересматривать на ходу, причем даже не сами планы, а замысел, положенный в их основу, да и сами цели предстоящих операций.

Как опытный штабист, Александр Михайлович понимал: Красная армия не сможет победить вермахт, играя по его правилам. Сейчас, как и в прошлом году, немцы смогли навязать свои условия ведения войны. Они ударили там, где их не ждали, сильнее, чем предполагалось. Они выигрывают гонку по наращиванию военных усилий на решающем направлении и, если так пойдет и дальше, выиграют ее, потому что они все время на шаг впереди – немцы делают ход, и Советский Союз вынужден на него отвечать. Невозможно, или, лучше сказать, почти невозможно, победить противника, если все время только отвечать на уже нанесенный тебе удар. Тем более, если этот противник еще и удары наносит более умело…

Для того чтобы получить хотя бы шанс на победу, нужно перехватить инициативу – заставить противника сбавить темп, остановить хотя бы на время непрекращающийся град ударов, не дающий РККА перевести дух и собраться с силами. И вот тогда уже вермахту придется искать ответы на те вопросы, которые перед ним будет ставить Красная армия. В теории все просто, но вот добиться этого на практике…

Первая попытка была предпринята еще в июне, параллельно с немецким наступлением, развертывающимся на юге. Это очередное наступление на Москву было даже не столько попыткой перехватить инициативу и сбить темп вражеского натиска, сколько продолжением еще старой, зимне-весенней стратегии РККА. Когда это наступление разрабатывалось и готовилось, все виделось иначе. Когда оно, наконец, началось, обстановка уже кардинально изменилась, но наступление все равно провели, как бы по инерции. Операция закончилась провалом, не достигнув ни одной из поставленных целей, – Москва, объявленная главной целью летней кампании, по-прежнему оставалась недосягаемой. Впрочем, определенная польза от этого наступления, по мнению Василевского, все же была: оно помогло советскому Генштабу лучше уяснить себе сложившуюся обстановку и подсказало пути возможного выхода из разразившегося кризиса.

В частности, выяснилось, что немцы тоже не двужильные – войска группы армий «Центр» так и не оправились от тяжелых зимних боев и отражали натиск советских армий буквально из последних сил. Еще один удар и… Натянутая до предела струна должна рано или поздно лопнуть! Поэтому наступление под Москвой следует возобновить как можно скорее. Именно там у РККА наибольшие шансы на успех, и именно там успех может дать максимальный эффект. Возвращение столицы и главного транспортного узла – что может быть более значимо в сложившихся условиях? И, пожалуй, только это может заставить немцев приостановить их неудержимый разбег и развернуть свои танковые армады, нацеливающиеся на Волгу и Кавказ. А значит, нужно двинуть на это направление все, что удастся наскрести, – все, кроме того, что будет направлено для поддержки истекающих кровью южных фронтов. А это не так уж и мало.

Стратегия – хитрая наука. Недаром военное дело раньше считалось искусством. Хотя почему раньше? У этой точки зрения и сейчас еще хватает сторонников, и надо сказать, что у них есть на то основания – слишком уж много на войне действует факторов, которые просто невозможно полностью учесть и просчитать. А там, где твердые знания уступают место интуиции, уже неуместно говорить о науке, куда уместней вспомнить об искусстве войны…

Впрочем, сейчас Александру Михайловичу больше всего нужна была именно формальная, «научная» часть войны. Ибо вся нынешняя стратегия РККА упиралась в тот простой факт, что бросить все свои резервы под Воронеж и Сталинград – туда, где решалась сейчас судьба летней кампании, а возможно, и всей войны, было просто невозможно по такой банальной причине, как недостаток дорог и транспортных средств. Железные дороги и волжские баржи, увы, не могут перевезти войск и боеприпасов больше, чем уже перевозят сейчас, а этого, судя по всему, недостаточно. Так что не задействованные на юге резервы волей-неволей нужно использовать где-то в другом месте. Приберегать их на будущее уже нет смысла – потом будет поздно.

Вот так и выходило, что необходимость наступления в центре огромного германского фронта, на Московском направлении, диктовалась не только политическими и военными, но и чисто транспортными соображениями – там просто были наилучшие возможности по концентрации и снабжению войск. И этими возможностями следовало пользоваться. Раз уж необходимо нанести противнику удар, то следует вложить в него все возможные силы. И хотя возможности Советского Союза на втором году жесточайшей войны уже не те, что раньше, но кое-что еще есть. И сейчас следует задействовать их все, без остатка. Оголить все второстепенные участки, выскрести до дна резервы, не жалеть для успеха ничего! Причем сделать это надлежит как можно быстрее, пока петля, что немцы сейчас накидывают на советский юг, еще не затянулась до конца, перехватывая поток идущих оттуда ресурсов, лишая страну и армию сил и возможности сопротивляться… И пока новая череда поражений не сломила окончательно боевой дух сражающихся войск, что все еще держится благодаря воспоминаниям о зимних успехах и экстраординарным мерам, принимаемым Ставкой.

Времени на проведение всех мероприятий, необходимых для подготовки грядущего наступления, оставалось совсем немного. Александр Михайлович Василевский понимал это как никто другой.

* * *

Понимало это и немецкое командование. И потому торопилось, подстегивая свои ударные группировки. Пока основные силы танковых армий Гепнера и Гота при мощнейшей поддержке с воздуха перемалывали окруженные в степях западнее Сталинграда войска 62-й, 64-й общевойсковых, 1-й и 4-й танковых армий, авангарды двух танковых корпусов вышли к окраинам города с севера и юга. Немцы отбросили слабые заслоны, занимавшие городской оборонительный обвод, и перерезали все сухопутные пути из города – теперь попасть в Сталинград можно было только через Волгу. Но это была лишь прелюдия грядущих событий. Вопреки тому, что план Манштейна (разгромить советские войска в степях, не дав им зацепиться за «каменные джунгли» мегаполиса) в целом удался, взять город с ходу, без борьбы, немцам так и не удалось.

Во-первых, окруженные армии Сталинградского фронта, несмотря на явную безнадежность создавшегося положения, вместо того чтобы развалиться на отдельные подразделения и сдаться, как это обычно происходило еще год назад, оказали ожесточенное сопротивление, организовав массу попыток прорвать кольцо окружения и выйти к городу. Своей кровью окруженные части купили столь необходимые для организации обороны города дни. В этих боях оказались скованы четыре танковых и два армейских корпуса, а также основные силы авиации и частей поддержки. Эти же бои поглощали львиную долю боеприпасов и снабжения, с которыми уже начались перебои – немецкие войска, с конца мая почти непрерывно ведя активные наступательные бои, далеко оторвались от своих складов, оставшихся на Левобережной Украине.

Другим фактором, помешавшим занять город с ходу, оказалось чрезмерное усердие люфтваффе – «Молот ведьм» превратил большую часть города в груды щебня с возвышающимися тут и там остовами стен и оплавленными металлоконструкциями. Не только наступать, но даже просто передвигаться и ориентироваться в этом хаосе развалин было весьма проблематично.

Все это делало невозможным немедленный штурм Сталинграда, а советское командование тем временем не сидело, сложа руки, используя каждый подаренный ему день для укрепления обороны и подготовки к новым боям. В этом немцы убедились уже 13 июля, когда предприняли первую серьезную попытку штурма. Несчастливое число полностью подтвердило свою репутацию.

Если на подступах к городу неделю назад немецкие авангарды были встречены разрозненными и почти неуправляемыми подразделениями с весьма условной боевой ценностью, то теперь пошедшим на штурм корпусам приходилось преодолевать уже нешуточное и, главное, организованное противодействие. В дополнение к разгромленным частям дивизии ПВО, укомплектованной в основном женщинами, батальонам городского ополчения, остаткам попавших под бомбардировку и полностью дезорганизованных частей и прочим эрзац-подразделениям, занимавшим городской обвод, подошли три свежие стрелковые дивизии, срочно переброшенные из-за Волги. Также прибыли танковая бригада и морская стрелковая бригада, укомплектованная моряками Каспийской флотилии. В бои включилась и дивизия войск НКВД.

Еще большей неприятностью для немцев стал подход двух относительно свежих армий с севера и одной с юга. Эти формирования, даже не дожидаясь полного сосредоточения, немедленно перешли в наступление, стремясь отбросить немецкие дивизии от Волги и проложить путь в блокированный город. В результате два мощнейших танковых корпуса и значительные силы артиллерии и авиации оказались скованы боями с этими деблокирующими группировками, что существенно ослабило натиск на Сталинград.

В хаосе развалин наступающие немецкие части были лишены большей части своих преимуществ. Танки были малополезны, преимущество в маневре вообще не имело никакого значения… Даже вездесущее люфтваффе мало чем могло помочь в таких условиях. Зато на первый план выходили упорство и стойкость отдельных бойцов, цепляющихся за очередную руину, а здесь советские пехотинцы ни в чем не уступали своим немецким визави. В результате вместо стремительного штурма начались упорные и кровопролитные городские бои с медленным продавливанием советских боевых порядков. Потери немцев стремительно поползли вверх…

* * *

Ганс в этом не участвовал – его дивизия, как и весь XLVI танковый корпус, расположившись севернее города, отражала упорные попытки 66-й и 1-й ударной армий прорваться на помощь защитникам Сталинграда.

– Was geht ab?! «Иваны» вообще с ума спятили или им жить надоело?

Этот вопрос Нойнера так и повис в воздухе. Наводчик Вилли Ровель ограничился меланхолическим пожатием плеч, а остальные члены экипажа самоходки и вовсе никак не прореагировали. Впрочем, вопрос и не нуждался в ответе. Так что таким немудреным способом Ганс просто попытался снять копившееся с утра нервное напряжение. Получилось так себе, но ведь попытка – не пытка. Вздохнув и разочарованно мотнув головой, Нойнер сплюнул через борт самоходки на пожухшую под июльским солнцем степную траву и скомандовал:

– Ладно, сами напросились! Выдвигаемся на исходную.

Фыркнув мотором, «куница», украшенная белой надписью «KiTi», плавно стронулась с места и двинулась к заранее облюбованной Гансом позиции – узкому, заросшему кустами оврагу, прорезавшему под острым углом немецкие оборонительные позиции и выходившему далеко на нейтральную полосу. Вслед за «KiTi» двинулись и самоходки третьего взвода (первый под командой Швайнштайгера оставался на старом месте). После памятного авианалета на донской переправе Нойнер, лишившийся штабной машины, конфисковал для своих потребностей последнюю уцелевшую самоходку второго взвода. Командир машины был отправлен в резерв роты, а щит орудия украсила белая надпись, ставшая чем-то вроде отличительного знака командирской машины. Удобств, да и просто свободного места, в «кунице», конечно, было поменьше, зато теперь была возможность лично поучаствовать в боях, не ограничиваясь только отдачей распоряжений, чем Ганс, собственно, и занимался всю последнюю неделю. Все это время советская пехота и танки трех танковых корпусов (в том числе одного сводного) неустанно, по нескольку раз в день атаковали позиции XLVI танкового корпуса, окопавшегося в междуречье Дона и Волги и надежно перекрывшего подступы к Сталинграду с севера.

Все эти атаки проходили по схожему сценарию и, по мнению Ганса, отличались крайним примитивизмом. Сперва проводилась не очень длительная артподготовка, причем огонь велся по площадям без всякой корректировки, затем следовал финальный залп «сталинских орга́нов»[40], после чего по открытой степи в сторону немецких позиций устремлялись волны отчаянно орущей пехоты и жутко громыхающих необрезиненными катками танков. Ответ немцев тоже был известен заранее: налет авиации на район сосредоточения и артиллерийские позиции, вал заградительного огня гаубичной артиллерии, бьющей с закрытых позиций, и сосредоточенный обстрел атакующих танков из многочисленных противотанковых и тяжелых зенитных орудий. Обычно этого вполне хватало. Русские, понеся потери, ломали строй и откатывались на исходные позиции, преследуемые огневым валом. В особо тяжелых случаях в дело вступала эсэсовская пехота, отсекая вражеских стрелков пулеметным и минометным огнем, а также мобильный противотанковый резерв, состоящий из «куниц» и новеньких длинноствольных «штуг». На всякий пожарный имелся еще и танковый батальон, но за все последнее время ему довелось вступить в бой лишь однажды, все остальное время танкисты «Тотенкопфа» были заняты приведением в порядок своих машин, порядком изношенных за время полуторамесячных рейдов по пыльным донским степям.

Вот и сейчас, русские, похоже, не собирались изобретать ничего нового, накапливаясь для атаки на тех же самых позициях, с которых атаковали весь вчерашний день и нынешнее утро. Вроде бы особых сложностей не предвиделось, но четвертая атака за день несколько напрягала. Именно для того, чтобы разрушить порочный круг, Нойнер и решился на довольно рискованный маневр, отказавшись от применявшейся ранее стрельбы с места из-за оборонительных порядков пехоты. И вот теперь, выполняя задуманный им маневр, четыре самоходки одна за другой углубились в облюбованный Гансом овраг и, ломая кусты, двинулись на нейтральную полосу, оставив довольно далеко позади кажущиеся теперь такими надежными и безопасными позиции 1-го полка с приданными ему многочисленными зенитками и ПТО.

Завершив выдвижение, Ганс спрыгнул со своего верного «железного коня» и во главе пары бойцов лично отправился на очередную рекогносцировку, ловко вскарабкавшись по заросшим склонам оврага. Осмотр не принес ничего нового – все осталось таким же, как вчера, когда Ганс впервые осматривал это место. Разве что подбитых русских танков в окружающей степи прибавилось, но задуманному маневру они не мешали. Собственно, цель рекогносцировки была в том, чтобы проверить: не заметил ли противник его приготовлений. Внимательно осмотрев весь проделанный путь и нынешнее расположение самоходок, Нойнер пришел к выводу, что все прошло гладко. Заросли кустов, через которые пришлось буквально продираться, не давали подыматься заметному издалека пылевому шлейфу, а крутые скаты довольно глубокого оврага и плавное понижение рельефа в сторону русских позиций, начинавшееся где-то с середины ничейного пространства, надежно маскировали любое движение на дне этой гипертрофированной промоины. Дело было за малым – дождаться очередной советской атаки. «Иваны» не заставили себя долго ждать.

Едва Ганс спустился к своей самоходке, как со стороны русских позиций послышалась нестройная артиллерийская пальба, интенсивность которой быстро нарастала. Впрочем, достигнуть действительно впечатляющего размаха русская артподготовка так и не смогла – сказывались последствия постоянных налетов люфтваффе и эффективной контрбатарейной борьбы. Да и со снарядами у «иванов» было не так чтоб очень. Так что уже через 15 минут после первых залпов отрывистый звук орудийных выстрелов сменился пронзительным и донельзя противным воем «сталинских орга́нов». Нойнер тут же махнул рукой внимательно следящим за ним командирам остальных самоходок и уставился на засевших у края оврага наблюдателей, не прекращающих следить за действиями противника. Потянулись последние томительные минуты ожидания…

Грохот и лязг, как и грохот разрывов, стремительно приближались, и вот, наконец, шарфюрер Юрген Крюгер – бывший командир «KiTi», уступивший Гансу командование самоходкой и возглавлявший теперь импровизированный наблюдательный пост, опустил бинокль и, развернувшись к напряженно следящему за ним Нойнеру, подал условный сигнал. Ганс тут же скользнул на сиденье и, щелкнув переключателем рации, скомандовал:

– Вперед! Цель на 3 часа, дистанция 700, огонь по готовности.

«Мардер», тихо урчавший на холостом ходу, резко рванул вперед, а Ровель приник к прицелу, готовясь поймать цель в перекрестье, как только орудие покажется над краем оврага. Нойнер оглянулся назад на «куницы» третьего взвода, спешащие следом за «KiTi» к выходу из лощины. В голове в очередной раз шевельнулась беспокойная мысль: «Как бы не нарваться на выходе!» Вроде советские танки идут слегка в стороне, как и рассчитывалось, но мало ли? Да и от своих подарок может прилететь. Ну и что, что план согласован и артиллеристы предупреждены? С люфтами вон тоже все было согласовано, а вот поди ж ты…

Додумать эти невеселые мысли Ганс не успел. Самоходка на полном ходу стремительно вылетела из спасительного овражка и резко развернулась вправо прямо перед сгоревшим еще три дня назад советским танком. Эта машина подорвалась на одной из мин, предусмотрительно выставленных саперами на въезде в овраг, а затем была расстреляна противотанковыми пушками. С тех пор советские танкисты предпочитали обходить коварный овражек стороной. На этом и строился весь план Нойнера, по просьбе которого саперы этой ночью сняли оставшиеся мины, обеспечив ему таким образом возможность для фланговой контратаки. Рискованный план сработал как нельзя лучше.

Механик сам остановил машину в оговоренном месте. Ровель слегка довернул механизм наводки, ловя в прицел борт проезжающего мимо «Т-34», и почти сразу же нажал на спуск.

– Есть! – Ганс не смог сдержать восторженного возгласа, глядя, как с советского танка слетела башня, а «обезглавленный» корпус продолжил движение, невозмутимо перебирая гусеницами.

В это же время одна за другой открыли огонь и остальные самоходки, выезжая из оврага и разворачиваясь в сторону противника. Один из русских танков запылал, еще один просто замер на месте, словно натолкнувшись на невидимую стену. Вилли снова энергично заработал рукоятками наведения, выискивая новую жертву для своего орудия. Русские танки, подвергшись внезапному обстрелу с фланга, сломали строй и сбились в кучу, представляя сейчас отличную мишень. Этим не преминули воспользоваться остальные противотанкисты – Ганс отчетливо видел, как пытавшийся отползти назад тяжелый «КВ» резко остановился, окутавшись облаком дыма, а оторванные башенные люки, кувыркаясь, взмыли высоко в небо. Такое бывает только при сквозном пробитии брони снарядом из «acht-acht», когда взрыв происходит внутри корпуса, – за прошедшие дни Ганс достаточно насмотрелся на подобное.

Впрочем, долго любоваться окрестностями во время боя – чревато. Едва очередная гильза, вылетев из дохнувшего жаром затвора, со звоном покатилась по дну боевой рубки, как Ганс скомандовал отступление. Вовремя! Парочка особо резвых русских танков уже разворачивалась за спиной своих товарищей, явно намереваясь обстрелять дерзкие самоходки. И пусть это всего лишь «саранча» – легкие русские «Т-60», но для его «Мардеров», снабженных лишь противопульным бронированием, с лихвой хватит и этого. Риск должен быть оправдан, иначе это уже становится бессмысленной бравадой! Да и дело свое они сделали – расстрелянные перекрестным огнем русские танки уже откатывались назад, понеся тяжелейшие потери – только его четыре самоходки за эти пару минут вырвали из их рядов сразу шесть боевых машин, больше, чем подбила вся его рота за два предыдущих дня! Такие потери чрезмерны даже для малочувствительных к урону «иванов», так что теперь должно наступить некоторое затишье. По крайней мере, Ганс на это рассчитывал.

На сей раз ожидания Нойнера не были обмануты. Эта атака действительно оказалась последней в тот день. Получив напоследок столь ощутимую плюху, советское командование решило взять тайм-аут. А на следующий день дивизия «Тотенкопф» покинула свои позиции в волго-донском дефиле, передав их основательно потрепанной 23-й танковой дивизии. Солдат с «мертвой головой» в петлицах ждал Сталинград – место, как нельзя более соответствующее их мрачной эмблеме.

* * *

За неделю боев германские части успели перерезать город надвое в самом узком месте – от Мамаева кургана до старых «царицынских» кварталов. Их задача была облегчена тем, что располагавшиеся здесь мазанки частного сектора и цеха небольшого метизного завода барачного типа дотла выгорели во время бушевавшего во время большой бомбардировки пожара. Так что занятые районы города представляли собой на деле сплошной пустырь с горелыми головешками. Зато попытка штурма старого города с обилием капитальных каменных зданий и новой северной части, состоящей из трех гигантских военных заводов с их рабочими поселками, вылилась в настоящую мясорубку. Несмотря на то что большинство деревянных крыш и перекрытий сгорело в огне пожаров, остатки мощных кирпичных стен цехов и старых купеческих особняков служили надежной защитой оборонявшимся, вынуждая немецких пехотинцев и саперов сперва штурмовать каждый дом, а затем отражать яростные контратаки советских стрелков, не желающих уступать ни клочка Сталинградской земли.

К 20 июля штурм Сталинграда окончательно забуксовал, единый натиск немецких корпусов превратился в хаотичную череду локальных атак и контратак, не приносящих ощутимых результатов. Части выматывались и несли потери, но сломить сопротивление защитников не могли. Манштейн, еще недавно уверенный в том, что после уничтожения на Дону основных сил Сталинградского фронта город будет захвачен с ходу, теперь вынужден был срочно корректировать свои планы. Что ж, он умел это делать, ведь недаром же его за глаза называли «лучшим оперативным умом вермахта»! В конце концов предусмотреть все заранее невозможно – мешает пресловутый «туман войны», так что выигрывает тот, кто быстрее ориентируется в постоянно меняющейся обстановке и принимает необходимые контрмеры. Исходя из этого императива, Манштейн и начал действовать. Буквально в первую же ночь после прекращения штурма немецкие соединения начали перегруппировку. Пусть в условиях городских боев подвижность войск теряет свое значение, но ведь маневр силами по фронту еще никто не отменял! А здесь немцам по-прежнему не было равных. Вот на этом и собирался сыграть Манштейн.

Две наиболее потрепанные в предыдущих боях дивизии были выведены в резерв, 23-я танковая дивизия также покинула руины северной части Сталинграда и была переброшена на более стабильный участок севернее города – стоять в обороне все же легче, да и натиск русских с севера явно выдохся. Взамен этого на город нацеливался выдвинутый из резерва группы армий XVII армейский корпус Холлида. XIV танковый корпус Витерсгейма, прикрывавший ранее открытый правый фланг группы армий южнее Дона, теперь тоже направлялся на Сталинград – в задонских степях его сменили части развертывающейся для удара на Кавказ группы армий «Южная Украина». Дивизия СС «Тотенкопф» передавалась в XLVII танковый корпус взамен 23-й танковой дивизии – в хаосе уличных боев многочисленная пехота СС, не боящаяся рукопашных схваток, была куда полезней громоздкого танкового тарана. Также к непокорной твердыне на Волге подтягивались артиллерийские и саперные части резерва ОКХ – практически каждая дивизия получила солидное усиление.

Советское командование тоже не теряло времени даром, стягивая в район Сталинграда все, что возможно, вернее, все, что позволяла скудная транспортная сеть, находящаяся к тому же под постоянным воздействием немецкой авиации. Именно сложность с переброской подкреплений из внутренних районов страны заставляла кидать в городские бои не то, что нужно, а то, что под рукой. Так в городе оказалась 3-я дивизия польской армии Андерса, спешно сформированная на основе бывшего запасного полка и в отличие от двух первых дивизий, сгинувших в кровавой круговерти под Калачом-на-Дону, не имеющая тяжелого вооружения. Это слабое, плохо подготовленное и отнюдь не горящее желанием сражаться соединение было двинуто на защиту южной части города просто потому, что его оказалось сравнительно легко туда переправить. Попав под удар хорошо отдохнувшего корпуса Витерсгейма, эта дивизия развалилась в первый же день, причем большая часть личного состава сдалась в плен. Немцы сполна воспользовались предоставленным шансом, быстро овладев Южным железнодорожным вокзалом и элеватором – главными опорными пунктами советских войск в южной части города. После этого подавление оставшихся очагов сопротивления было уже делом техники – к началу августа 4-я танковая армия Гепнера выполнила свою задачу, овладев южной частью Сталинграда. В северной части города, входившей в полосу наступления 1-й танковой армии Гота, дела шли не столь гладко, хотя перегруппировка и подготовка к штурму были проведены блестяще.

Ганс получил задачу вместе со своей ротой перейти в подчинение штурмового отряда, созданного на основе хорошо ему знакомого по предыдущим боям батальона Баума. Отто встретил старых соратников как родных.

– Что скажешь, камрад?

– Wir sitzen im Dreck![41]

– Сам вижу. – Отто подавил вздох недовольства и продолжил: – Но наступать-то все равно надо!

Ганс пожал плечами:

– А в чем дело? Строимся в две линии. Две роты вперед, одна в резерве. Тяжелую роту делим между тремя штурмовыми. Моих зверюшек – тоже. БТРы свои лучше в резерве оставь, толку с них в городе все равно не будет, а потерять – раз плюнуть. Вот так и пойдем вперед. Потери, конечно, будут приличными, но справимся – не в первый раз.

Баум хмыкнул:

– Ты кого учить собрался? Свиненка своего дрессируй – ему такие откровения в самый раз.

Ганс тоже заухмылялся:

– А что ж вопросы тогда задаешь такие банальные? Ведь сам же все это знаешь. Или новенькое что придумал?

– Да нет, что тут придумаешь? Саперов нам еще целую роту дают с кучей всякой пиротехники. Можно попробовать взрывать все подозрительные подвалы и прочую канализацию, а то русские, говорят, насобачились там прятаться…

– Это дело. Еще огнеметов бы неплохо побольше получить.

– С этим все в порядке – целый взвод огнеметчиков прислали, не считая тех, что у саперов уже были. С твоими зверьками-то как быть? У тебя ж два взвода только осталось.

– Я буду сражаться за троих, нет – за четверых! – Оба офицера вновь заулыбались. – В общем, как-то я третью штурмовую роту прикрою, не переживай.

На восьмой день штурма самоуверенности у Ганса поубавилось.

Штурмовые группы медленно, но упорно продвигались вперед, взрывая любое препятствие и выжигая каждый подозрительный уголок. За массовое и эффективное применение огнеметов и прочих зажигательных средств, вплоть до трофейных бутылок с «коктейлем Молотова», солдаты батальона Баума даже заслужили неофициальное прозвище «факельщиков». Третья штурмовая группа, которую Нойнер не только возглавлял, но и поддерживал своей командирской самоходкой, как раз сменилась из первой линии, уступив место первой и оставшись приводить себя в порядок в только что захваченном цехе тракторного завода, руины которого дивизия штурмовала уже четвертый день. Оставив Ровеля следить за погрузкой боеприпасов, Ганс потопал к оберштурмфюреру Веберу – командиру одиннадцатой роты, составившей основу штурмовой группы. Тот, прислонившись к закопченной бетонной стене цеха, жадно пил воду из фляги.

– Как дела, Эрих?

Пехотинец оторвался от фляги и вытер рот грязным рукавом, добавив на своем черно-сером от цементной пыли и гари лице новых разводов.

– Нормально. На этот раз дешево отделались. Вовремя ты тех гадов с крана сковырнул.

Ганс хотел ответить, но его перебил подскочивший связист, который, даже не доложив по форме, проорал на бегу:

– Русские прорвались на правом фланге! Пехота с танками, идут сюда.

Солдат еще не успел договорить, а Нойнер уже развил бурную деятельность.

– Занять оборону! Эрих, пару пулеметов на крышу! Орудийный взвод развернуть на тот проход! Ральф, заводи свою тарахтелку! – Последняя фраза предназначалась механику «KiTi», который при первых же признаках тревоги юркнул в самоходку и теперь озабоченно вертел головой, высунувшись из своего люка.

Не прошло и пяти минут, занятых непрерывной беготней и деловитой суетой под аккомпанемент резких, отрывистых команд и топот ног в подкованных ботинках по выщербленным бетонным плитам и железным листам настилов, как из развалин соседнего здания, бывшего некогда складским помещением, показались первые штурмовые группы русских. А еще через несколько секунд напряженное ожидание разорвалось грохотом выстрелов. Дальше события завертелись в диком калейдоскопе – время словно сорвалось с цепи, ускорив свой монотонный бег.

Осторожно пробиравшиеся среди кирпичных осыпей и кусков бетона с вывороченной арматурой советские пехотинцы попали под плотный пулеметный обстрел сразу из полутора десятков стволов. Наткнувшись на столь мощный отпор, они сразу же отошли обратно под прикрытие развалин. Из руин напротив тут же стали раздаваться ответные выстрелы, заговорили пулеметы, резко захлопали выстрелы противотанковых ружей… И тут на сцену выкатились танки.

Первый «Т-60», проворно перебирая гусеницами, выкатился из-за угла того самого склада, где сейчас засели советские стрелки. Нойнер был готов – уж больно заманчивый разрыв в сплошном нагромождении развалин, как раз для прохода танков. Что не менее важно, наводчик тоже оказался готов и в нужный момент не сплоховал. Орудие, заранее наведенное на пролом, гулко бухнуло и, отлетев назад, выбросило на дно самоходки дымящуюся латунную гильзу. Маленький танк, чем-то напоминающий клопа, не остановился и не загорелся, он просто исчез. Мощный 7,5-сантиметровый снаряд, выпущенный с расстояния чуть больше ста метров, пробил тонкую броню насквозь и разорвался внутри, вызвав детонацию боекомплекта и бензобаков – «Т-60» буквально разлетелся на куски, исчезнув в огненном вихре взрыва, но на смену погибшему собрату из-за угла тут же вырулил следующий танк…

Время выкинуло очередной фортель, внезапно прервав свой неумолимый бег. Мгновения, еще недавно проносившиеся со скоростью пули, превратились в медленно ползущих по своим делам черепашек. Окружающая реальность как бы перестала существовать, отойдя куда-то на второй план. Ганс не видел, как накатники плавно вернули на место орудийный ствол, как заряжающий ловко сунул в раскаленный казенник новый бронебойный снаряд, как Ровель лихорадочно крутит рукоять горизонтальной наводки, ловя в прицел новую цель. Вместо этого он как завороженный смотрел на быстро (слишком быстро!) разворачивающийся силуэт маленького, но оттого не менее смертоносного противника.

Грохот выстрела хлестнул по ушам, перекрыв треск пулеметов и рев моторов. Время вновь ускорило свой бег, а события, вырвавшись на свободу из липкой паутины наваждения, понеслись вперед со скоростью курьерского поезда. Ровель промахнулся! Снаряд, просвистев рядом с башней, взорвался в бесформенной груде обломков, обсыпав советский танк кусками битого кирпича. А «Т-60» уже крутанул башней, выискивая себе цель. Вилли, даже не чертыхнувшись, вновь как заведенный припал к прицелу своего орудия. Он не успевал, катастрофически не успевал, но… В этот день Гансу и его экипажу улыбнулось счастье смелых – изменчивая Фортуна подарила им еще одну свою улыбку. Советский командир и по совместительству наводчик за пылью и дымом не смог разглядеть через мутное стекло прицела их легкую самоходку в темном провале цеховых ворот и, решив, что попал под обстрел штурмового орудия или среднего танка, отступил – тягаться с такими противниками ему было действительно не по силам. Вилли всадил запоздавший снаряд в угол склада, обрушив часть стены, когда верткая «саранча» уже скрылась за поворотом. Ганс судорожно втянул в себя наполненный пороховой гарью воздух, только сейчас заметив, что за последними событиями как-то позабыл вовремя дышать. Гауптштурмфюрера ощутимо потряхивало – пожалуй, впервые за три года войны ему довелось взглянуть прямо в глаза Смерти, а не просто ощутить кожей ее леденящее дыхание. И этот пристальный взгляд Костлявой, воплотившейся в мелком, несуразном силуэте советского танка, обильно присыпанного строительной пылью, продолжал стоять перед его глазами, сводя мышцы и сковывая мысли судорогой страха.

Рядом бахнуло тяжелое пехотное орудие, заставив Ганса стряхнуть охватившее его оцепенение и вновь вернуться к действительности. Почти тут же грохнул мощный взрыв, снесший приличный кусок стены склада напротив. Бой продолжался. Приданные штурмовой группе Нойнера орудия из полковой роты поддержки вступили в дело, посылая свои тяжелые снаряды на занятые «иванами» позиции. Впрочем, получив столь жесткий отпор и понеся серьезные потери, советские пехотинцы уже начали отход, однако осуществить его удалось далеко не всем. Неизменно находящийся при штурмовой группе артиллерийский наблюдатель направил на них огонь целого артдивизиона. Пятнадцатисантиметровые гаубичные снаряды, с шипящим гулом пролетая над позициями группы Нойнера, обрушивались на только что занятые советами руины, вздымая к небу облака едкой пыли и обломков. Пехотинцы Вебера также усилили обстрел, а вот огонь русских резко ослаб.

Под прикрытием настоящего ливня свинца и стали, прижавшего советских стрелков к земле, несколько саперов из приданного взвода выкатили из цеха помятую вагонетку, доверху наполненную снарядами и подрывными патронами, и по чудом уцелевшей колее направили этот импровизированный брандер в здание склада. Едва «адская колесница» скрылась в недрах склада, как притаившийся у выхода из цеха саперный унтер повернул выключатель своей подрывной машинки. От раздавшегося взрыва содрогнулась земля. Из многочисленных дыр в стенах многострадального склада выплеснулось пламя, после чего почти вся передняя стена и остатки крыши медленно осели вниз, скрывшись в сплошном облаке пыли.

Ганс, быстро сориентировавшись в изменившейся обстановке, тут же скомандовал перенести огонь артиллерии на сотню метров дальше, а пехоте немедленно контратаковать и занять подорванное здание. Через десяток минут Вебер доложил, что остатки русского отряда уничтожены, но часть все же успела уйти до взрыва – погибла только группа прикрытия. Ганс кивнул – все равно неплохо. Главное, что сами почти без потерь обошлись, а «иванам» так и так конец – не сегодня, так завтра подавят последние очаги сопротивления на этом чертовом тракторном заводе и нескольких узеньких улочках, зажатых между заводской оградой и рекой. А два остальных гигантских завода, расположенных южнее, и вовсе уже зачистили. Здесь, в самой северной части города, последний оплот защитников волжской твердыни, но и ему осталось недолго…

А вечером над городом разразилась гроза. Зигзаги молний раскалывали черноту неба, вонзаясь в темную гладь величественной реки. Низкие плотные тучи, казалось, цеплялись за торчащие остатки стен и обломки заводских труб. Раскаты грома не умолкали ни на минуту, сливаясь в сплошной грохочущий гул, как будто по небу катился огромный железнодорожный состав. Пелена дождя скрыла от глаз наблюдателей истерзанный город. Потоки ливня, пришедшего с морского побережья, хлестали по обгоревшим развалинам, смывая покрывавшие их пыль и копоть, сажу и кровь. Словно сама природа скорбела о разыгравшейся здесь трагедии, оплакивая тысячи и тысячи потерянных жизней.

Гансу на подавляющее число из этих тысяч погибших было глубоко наплевать. Он вообще не озадачивал себя моральными аспектами боевых действий, ограничиваясь сугубо практической стороной войны. Поэтому при первых признаках надвигающейся грозы он благоразумно отогнал «KiTi» в глубь металлургического цеха, наименее пострадавшего за время боев, и теперь, сидя под натянутым на рубку самоходки брезентом, меланхолично наблюдал, как в трех шагах от него бурлит, разбиваясь о бетонный настил, низвергающийся через провал в крыше водопад. Мыслями он был далеко отсюда. Почему бы и нет? Сталинград – взят, победа в кармане – теперь можно и помечтать.

* * *

Роману же было не до мечтаний – тут бы поспать хоть немного! Часиков хотя бы шесть… Да не за трое суток, а за ночь, и не по полтора часа, а подряд. Ага, щаззз! Аж три раза выспался, как же. Тут дел столько навалилось, что впору не то что сон отменять, а еще и пару часов к суткам добавлять, чтобы времени хоть на что-нибудь хватало.

А все из-за Митрича, царство ему небесное. Легко ушел старшина – пуля прямо в лоб попала. Марченко же так просто не отделался. В том памятном бою за высотку, что стал последним не только для Филатова, но и для всей 19-й гвардейской стрелковой дивизии, Рома не получил ни единой царапины – повезло, что и говорить. Да вот только потом это везение вышло боком.

Дивизию через день после окончания последнего наступления отвели в тыл, правда, далеко увозить не стали – так, во второй эшелон оттянули. Тут измотанных боями гвардейцев, не дав и дня отдыха, сразу же принялись стремительно пополнять как вооружением, так и людьми. С вооружением все было понятно – новенькие пушки, противотанковые ружья и пулеметы прямо с заводов, еще смазка не высохла. А вот с людьми было сложнее – 19-я гвардейская была обескровлена до последней крайности. Для исправления положения в дивизию передали остатки очередной стрелковой бригады, но их не хватило даже на то, чтобы пополнить до штата хотя бы один из стрелковых полков. Прибыли несколько сотен выздоровевших раненых – этих тоже быстро раскидали по подразделениям. А вот дальше начался форменный ужас.

Под видом пополнения стали прибывать совсем уж странные люди. Сперва какие-то недоучившиеся курсанты – не то летчики, не то планеристы, но никого старше двадцати лет. Затем мелкими партиями подтянулась сборная солянка из всевозможных связистов, ездовых, служащих саперно-строительных и железнодорожных частей. Эти, наоборот, были в основном людьми немолодыми и основательными. Таких «усачей» старались распихать по тыловым подразделениям дивизии, но многие попадали и в пехоту – там некомплект был самым сильным, и перекрывать его надо было хоть кем-нибудь.

Марченко принял во всех этих хлопотах самое деятельное участие, причем не по своей вине. Дошлый комбат рассудил просто: раз ты такой умный и с медалью, то будешь исполнять обязанности старшины первой роты. Пришлось исполнять. Обязанностей у старшины роты, которая за пару неполных недель выросла с тридцати двух до сотни с лишком человек, оказалось – мама не горюй! Последним аккордом этой кадровой вакханалии стало прибытие крупного пополнения, состоявшего сплошь из только что призванных мальчишек двадцать четвертого и даже двадцать пятого (!) годов рождения. Что делать с этим детским садом семнадцати-восемнадцати лет от роду, Рома решительно не представлял. Тем более что вся их военная подготовка до прибытия в дивизию ограничивалась двумя неделями!

Когда Марченко пришел с этими проблемами к своему ротному, то лейтенант (сам ненамного старше тех сопляков, но хоть повоевать уже успел) только плечами пожал:

– А что ж ты хотел, сержант? Нету у нас других пополнений и не будет в ближайшее время. Приказ Ставки читал?

– Я их чуть не каждый день читаю.

– Тот, что «ни шагу назад!».

– Читал.

– Ну вот. Раз читал, то понимать должен: нет у нас больше превосходства над врагом. Ни в людях, ни в остальном – нету!

– А воевать нам с такими бойцами как?

– А вот так и воевать. Скажи спасибо, что хоть такое пополнение прислали. Мы ведь гвардия, как-никак. А обычным дивизиям вообще тюбетеечников в полосатых халатах присылают, как я слышал. Те и по-русски-то ни «бэ», ни «мэ», а уж гранату им в руки давать и вовсе страшно. Так что радуйся, сержант, тому, что дают.

После этого разговора Рома крепко задумался, наплевав ради такого важного занятия на все текущие дела. Результат размышлений вышел неутешительный. Ротный у него хоть и не дурак, но больно уж гладко все объяснил. Наверняка или замполит проинструктировал, причем не ротный, а повыше, или кто из дивизионного начальства беседу разъяснительную для младшего комсостава провел – помнится, вызывали всех ротных не так давно… Как ни крути, а получается, что разъяснения Роминому недоумению пришли с самого верха – вон аж на приказ Ставки сослались! И если сложить то, что в приказах Ставки написано, с тем, что по окопному радио передают (а Рома его слушать умел!), то получается, что дела-то совсем плохи. А если так и дальше пойдет, то только хуже становиться будут. Так что вся надежда на то, что и немцы не железные – глядишь, сломаются раньше нас.

## Глава 8. Маятник качнулся

В первых числах сентября в ставке верховного командования вермахта под Винницей царило возбужденное оживление. Объяснялось это довольно просто: впервые с начала летнего наступления сюда были вызваны все командующие группами армий со своими начальниками штабов, а также командующие воздушных флотов (тоже в окружении штабных) и военно-морских группировок. Повод для столь представительного собрания был вполне подходящий – события на всех основных фронтах подошли к своему апогею. Вот только на разных участках фронта этот апогей имел разную направленность…

На юге, к которому еще с весны было приковано самое пристальное внимание, кризис, разразившийся в июле, был успешно преодолен. Упорные бои под Сталинградом закончились полной победой. В то же время очередное масштабное наступление русских в районе Калинина – главного волнолома группы армий «Центр», – завязло в немецкой обороне и непрерывных контратаках армии Моделя. А вот дальше все пошло наперекосяк!

Юг и дальше продолжал радовать верховное командование известиями о все новых и новых победах. Начавшееся с некоторой задержкой наступление на Кавказ развивалось как по маслу – сопротивление советских войск слабело с каждым днем. Видимо, июльская попытка перехвата инициативы исчерпала последние резервы Красной армии на этом направлении. Поэтому и настрой представителей групп армий «Северная Украина» и «Южная Украина» был вполне себе бодрый, если не сказать праздничный. Их можно было понять – генералы ведь тоже люди, несмотря на всю свою показную чопорность и невозмутимость.

А вот представители центра смотрелись куда более кисло, и их тоже можно было понять – дела их группы армий в последнее время шли неважно, мягко говоря. Русские, едва только захлебнулось в крови их июньское наступление, перегруппировались и как ни в чем не бывало перешли в наступление вновь. Причем, как свидетельствовали данные разведки и показания захваченных пленных, наступали практически те же самые части, которые числились полностью разбитыми или по крайней мере обескровленными до последней крайности в предыдущих боях. Способность противника к молниеносному восстановлению боеспособности своих потрепанных соединений просто потрясала.

Впрочем, все было не так уж просто, как могло показаться на первый взгляд. Советское командование не ограничилось механическим пополнением своих разбитых дивизий – новое наступление, начавшееся в последних числах июля, было обеспечено и подготовлено куда лучше, чем все предыдущие операции, да и сил на этот раз было задействовано гораздо больше. Все та же войсковая разведка сообщала о появлении многочисленных новых дивизий, переброшенных с северного участка Восточного фронта, а также о частях нового формирования из глубинных районов СССР. Эти новые части были неплохо вооружены и укомплектованы, хотя качество личного состава было зачастую просто аховым. Достаточно сказать, что многие новобранцы даже русского языка не знали, что вызывало немалые проблемы с допросом захваченных пленных. Но, несмотря на такие нюансы, советские ударные армии Калининского и Восточного фронтов были укомплектованы, чего нельзя было сказать об истощенных до предела непрекращающимися боями войсках группы армий «Центр». И это обстоятельство стало решающим.

Обескровленные дивизии центра, в полках которых оставалось по два неполных батальона, растянутые вдоль более чем тысячекилометрового фронта, огибающего Москву по широкой дуге, не выдержали концентрированного удара русских. Фронт обороны армий фон Бока был прорван! И это грозило перечеркнуть все успехи, достигнутые на юге. И когда – накануне решающего успеха! Именно для разрешения создавшегося на ровном месте кризиса и было созвано это чрезвычайно представительное совещание, на котором Лист и Манштейн – свежеиспеченные фельдмаршалы, командовавшие ударными группировками, смотрели волками на фон Бока и его генералов, не сумевших удержать оборону и поставивших под вопрос успехи, достигнутые ими на берегах Дона и Волги.

Между этими полюсами стоял спокойный, как питон, Гальдер, с абсолютной невозмутимостью описывавший возникшую непростую ситуацию привычными казенными фразами:

– 11-я армия силами четырех горнострелковых, пяти легкопехотных и трех пехотных дивизий, а также румынского горнострелкового корпуса, в соответствии с планом, развивает наступление на черноморское побережье. К настоящему моменту войска армии успешно форсировали Главный Кавказский хребет и овладели большинством перевалов в западной части хребта. Правофланговая группировка армии занята в настоящий момент ликвидацией советских очагов сопротивления на побережье, оказавшихся отрезанными после захвата нашими войсками Туапсе. XVIII и XLIX горнострелковые корпуса, действующие на левом фланге, продолжают развивать наступление на Сухуми и Кутаиси. После окончательной очистки побережья севернее Туапсе от остатков советских войск предполагается вывести LIV армейский корпус в резерв группы армий. XXX армейский и оба горнострелковых корпуса продолжат наступление на юг, к Риони.

Главной целью 17-й полевой армии, несмотря на неудачу первого наступления, остается форсирование Крестового перевала и захват Тбилиси.

5-я танковая армия продолжает развивать наступление LVII танковым корпусом Кюнцена по северному берегу Терека на Кизляр и LVIII танковым корпусом Роммеля по южному берегу Терека от Гудермеса на Махачкалу. 16-я моторизованная дивизия выдвигает сильные разведывательные отряды от Элисты на Астрахань с целью оказания давления на силы русских в этом районе и наблюдения за открытым флангом группы армий. XL танковый корпус барона фон Швеппенбурга пока остается в резерве в районе Грозного.

Таким образом, группа армий Листа, несмотря на трехнедельную задержку с началом наступления, – тут Гальдер кинул язвительный взгляд на Манштейна, чья заминка со штурмом Сталинграда и послужила причиной этой задержки, – к настоящему моменту практически полностью выполнила задачи первого этапа операции, а на участке 11-й армии уже приступила к выполнению задач второго этапа, связанных с прорывом через Главный Кавказский хребет.

Что же касается положения на фронте группы армий «Центр», то ситуацию здесь ОКХ склонно характеризовать как кризисную…

Гитлера, беспокойно ерзавшего на своем месте во время всего этого доклада, буквально прорвало:

– Кризисную?! Фон Бок докладывал о полном крушении фронта 9-й армии и требовал свободы действий, вплоть до разрешения на оставление Москвы без дополнительного согласования со штабом ОКВ! Это вы называете «кризисом»? Это полный провал, Гальдер!

Пока Гальдер шелестел бумажками, давая фюреру возможность выпустить пар, вмешался Манштейн, не желавший прощать начальнику штаба ОКХ даже мелкие шпильки:

– Я полагаю, мой фюрер, что наступление русских на Москву следует рассматривать как жест отчаяния, неспособный радикально повлиять на общую обстановку.

Гитлер резко повернулся к оратору, собираясь высказать все, что он думает по этому поводу, но сдержался. Манштейн же продолжил как ни в чем не бывало:

– Основной целью кампании был и остается юг России, с его людскими и природными ресурсами, а также транспортными артериями, связывающими глубинные районы СССР с Персидским заливом и западными союзниками. Москва же в настоящий момент не имеет практически никакого военного значения. Ее значение как транспортного узла и ремонтной базы может быть сравнительно легко нивелировано грамотными действиями наших войск при оставлении данного объекта. Главное же с точки зрения стратегии заключается в том, что, пока русские штурмуют эти развалины, бывшие некогда их столицей, и расходуют там свои последние резервы, они ничем не могут помешать осуществлению наших планов на остальных направлениях, где в действительности и решается сейчас исход войны…

Гитлер, слегка успокоившийся под воздействием этих невозмутимых рассуждений, тем не менее энергично возразил:

– Вы забываете об еще одном важном факторе, Манштейн! Москва имеет большое политическое значение!

Эрих фон Манштейн только небрежно пожал плечами:

– Вряд ли это значение выросло с тех пор, как наши войска овладели ей прошлой осенью. Если уж тогда это не привело к значимым политическим последствиям, то теперь и подавно. К тому же никто не помешает нам после решения всех поставленных перед нами задач на юге перегруппировать свои силы и вновь овладеть большевистской столицей. Если русские не захотят вторично потерять этот город, что вполне вероятно, то тем самым лишат себя свободы маневра, и у нас появится шанс вторично окружить их там – это намного проще, чем гоняться за отступающими отрядами по лесам и степям.

Гитлер задумался, энергично барабаня пальцами по столу, он некоторое время молчал, а затем вновь повернулся к начальнику штаба ОКХ:

– Гальдер, вы согласны с аргументами, приведенными фон Манштейном?

Гальдер скривился так, как будто только что съел зеленый лимон.

Пройдоха Манштейн и тут умудрился его обскакать, высказав практически те же соображения, которые он сам собирался привести фюреру, когда тот немного успокоится. Теперь уже ничего не поделаешь: нужные слова сказаны, и ради блага общего дела придется поддержать точку зрения оппонента.

– Да, мой фюрер. Единственной целью русского наступления на центральном направлении ОКХ считает именно желание вражеского командования оттянуть наши силы с решающего, южного направления и тем самым сорвать наши операции в этом районе, призванные решить исход кампании и всей войны в целом.

Непосредственно на южном направлении русские уже ничем не смогут помешать нашим планам. После прорыва к Волге группы армий фон Манштейна их связь с Кавказом почти утрачена. Сообщение возможно только кружным путем – через Центральную Азию и Каспийское море. Учитывая состояние путей сообщения в данном регионе, это почти равносильно кругосветному путешествию. Именно поэтому русские сражались за Сталинград до последней возможности, израсходовав все свои резервы до последнего человека. А поскольку Сталинград все-таки был взят и волжский путь перерезан, то не будет преувеличением сказать, что битва за Кавказ была выиграна нами еще в июле, а нынешние бои на этом направлении – не более чем агония отсеченной и блокированной группировки.

Не имея возможности повлиять на ситуацию на Кавказе путем непосредственной переброски туда необходимых резервов и средств, советское командование предприняло наступление в московском секторе фронта, желая таким путем оттянуть наши силы с Кавказа и таким образом затянуть там сопротивление. Возможно, они рассчитывают на подход значительных подкреплений от англичан. По крайней мере, доклады группы армий «Южная Украина» свидетельствуют о появлении американских и британских самолетов…

Фельдмаршал Лист поспешил пояснить:

– Это верно, мой фюрер, воздействие вражеской авиации в последнее время резко усилилось. Наши войска впервые с начала кампании стали нести ощутимые потери от ударов с воздуха, а среди используемых противником самолетов преобладают машины иностранного производства: истребители «Спитфаэр», «Аэрокобра» и «Киттихок», бомбардировщики «Митчелл» и «Хэмбден», Правда, все самолеты несут советские опознавательные знаки, а все плененные до сих пор пилоты были русскими, хотя зачастую и одетыми в американскую или английскую летную форму.

Успокоившийся было Гитлер вновь проявил беспокойство:

– И как вы это можете пояснить?

Вместо Листа ответил Шелленберг, все еще «временно исполняющий» обязанности начальника армейской разведки:

– В этом нет ничего странного. Через Персидский залив и Иран проходит основной путь ленд-лизовских поставок. Наша агентура свидетельствует о неуклонном росте объемов грузопотоков на этом направлении. Поскольку теперь, после захвата Сталинграда, дальнейшая переброска полученной Советским Союзом техники затруднена, то все полученное вооружение используют на месте. В то же время поставки вооружения советского производства с Урала в Закавказье также весьма затруднены. Именно этими двумя обстоятельствами и поясняется наблюдаемое нашими войсками преобладание иностранных образцов вооружения в частях Красной армии в данном регионе.

Что же до возможности вмешательства британских войск в ход боев в Закавказье, то такая возможность, безусловно, существует. Но… разведывательное управление считает, что реальные возможности англичан не стоит переоценивать. В Иране и Ираке располагаются войска 10-й армии войск Содружества, точнее – 3-й британский и 21-й индийский корпуса. Всего две британские и три индийские пехотные дивизии, а также индийская танковая дивизия и моторизованная бригада. Учитывая общее количество войск Cо-дружества, внутриполитическую обстановку и состояние инфраструктуры в регионе, Уэйвел вряд ли сможет направить в район Баку серьезные силы. Максимум – экспедиционный корпус из пары-тройки дивизий и бригад, по образцу того, что высаживался в Греции полтора года назад. Кроме того, англичане наверняка постараются установить контроль над северной частью Ирана, которая сейчас занята советскими войсками. Собственно, они уже сейчас этим занимаются – наша агентура и служба радиоперехвата фиксируют наличие британских подразделений в советской зоне оккупации. Уверен, что концентрация британских войск будет в дальнейшем только возрастать – англичане крайне заинтересованы в нефтяных полях Персидского залива и постараются удержать наши войска как можно дальше оттуда.

– О нефтяных полях Персии речь пока не идет, но меня беспокоит то, что англичане могут хотя бы временно занять Баку. Можно не сомневаться, что тогда нам уже точно ничего там не достанется.

– Это возможно. Но, скорее всего, там все будет уничтожено и без помощи англичан – русские наверняка сделают выводы из провалов в Майкопе и Грозном, где нашим передовым частям и десантникам удалось захватить нефтепромыслы в относительно исправном состоянии, и проведут разрушение нефтедобывающей, транспортной и перерабатывающей инфраструктуры заранее. По данным разведки, подтвержденным аэрофотосъемкой, в Баку уже ведутся активные работы по демонтажу оборудования.

Тут Гальдер счел нужным вклиниться, чтобы вернуть разговор в нужное русло:

– Эти действия русских еще раз наглядно демонстрируют, что они не надеются удержать свой главный нефтеносный регион. И было бы недальновидно предоставить им такой шанс из-за временных неудач на второстепенном направлении.

Гитлер недовольно поморщился, но промолчал: оставлять Москву, пусть даже и временно, не хотелось, но в чем-то генералы правы – промедление на Кавказе сейчас недопустимо. Фельдмаршалы и генералы терпеливо ждали его решения, с беспокойством глядя, как «фюрер германской нации» недовольно кусает губы и нервно тарабанит пальцами по столу. Наконец главнокомандующий германской армии очнулся от своих раздумий:

– Фельдмаршал Лист! Форсируйте подготовку к наступлению танковой армии Рейнгарда к берегам Каспия и «железным воротам». Задействуйте корпус Швеппенбурга. Наши танки должны успеть к нефтяным полям Апшерона раньше англичан!

Фон Бок! Я даю вам право на частичный отвод ваших войск, при условии что вы сделаете все возможное для остановки вражеского наступления и удержания Москвы. Очищать большевистскую столицу я пока запрещаю! Вы должны продержаться до тех пор, пока мы не достигнем окончательного успеха на юге. Лишь после этого можно будет говорить о возможном спрямлении линии фронта.

Большинство присутствующих с облегчением перевели дух: хоть и с оговорками, но фюрер поддержал утвержденные ранее планы.

* * *

Если в винницких лесах, где размещалась ставка Гитлера, природа щедро дарила прекрасную летнюю погоду, вполне под стать настроению тамошних обитателей, то в поволжских степях погода не вызывала ничего, кроме уныния, что, по-видимому, также являлось отражением царящих там настроений. Конец августа и начало сентября в центральном Поволжье – время жарких, засушливых суховеев. Сильные постоянные ветры гонят по бесконечным степям облака пыли, а стоящее все еще высоко солнце немилосердно палит высохшую землю, делая ее твердой, как кирпич.

Но это наверху, а в подземном бункере под Куйбышевом царили прохлада и тишина. Мертвая тишина, как в склепе. А все потому, что никто из присутствующих на совещании не горел желанием высказаться по поводу озвученных предложений. Члены ГКО – самый узкий круг власть имущих в Советском Союзе – словно воды в рот набрали. Что ж, не в первый раз.

Сталин, так и не дождавшись ответа, заговорил сам:

– Итак, Генштаб считает, что в сложившихся обстоятельствах удержать Кавказ – невозможно. Наши британские союзники, – последнее слово Сталин выговорил с подчеркнутым сарказмом, – заявили нам, что все, на что мы можем рассчитывать, – это две индийские дивизии, одна из которых танковая, и мотопехотная бригада для обороны Баку, а также несколько эскадрилий истребителей и средних бомбардировщиков для поддержки с воздуха.

Этого мало. Противник бросил на Кавказ три армии, включая одну танковую, – свыше сорока дивизий, больше тысячи танков и столько же самолетов. Закавказский фронт товарища Тюленева не может отразить такие силы. Немцы наступают по всем направлениям, а значит, нам следует считаться с возможностью полной потери Кавказа в ближайшее врэмя.

Наше наступление на Москву, предпринятое, чтобы отвлечь немецкие силы с юга, развивается успешно, но слишком мэдленно. По мнению Генштаба, на этом направлении наши войска не успеют достигнуть решающего успеха прежде, чем судьба Кавказа решится окончательно.

Кавказ – это не только хлеб и марганец, не только ленд-лиз из Ирана. Кавказ – это нефть, горючее, а без них воевать нэльзя. Наши запасы ограниченны и будут исчерпаны уже этой зимой. Поэтому нам уже тэпэр нужно решить, как нам быть дальше. – Тут Сталин сделал многозначительную паузу, после чего продолжил: – И может ли Советский Союз воевать дальше?

Последняя фраза взбудоражила собравшихся не на шутку. Зал, где еще недавно царила могильная тишина, заполнился гулом и шепотом голосов, шелестом бумаги и скрипом передвигаемых стульев. Предположение о возможности прекращения войны прозвучало из уст вождя впервые – до этого Сталин неизменно демонстрировал непреклонное желание сражаться во что бы то ни стало, даже в период тяжелейших поражений. Если уж сейчас даже Верховный дал слабину… Или это провокация, желание выявить не желающих продолжать войну? Тут надо хорошенько все обдумать, иначе недолго разделить судьбу предшественников, отклонившихся от генерального курса партии – времена-то сейчас тяжелые, всякое может случиться…

Сталин не вмешивался в начавшееся тихое обсуждение, демонстративно отойдя в дальний угол зала, к висящей на стене карте европейской части СССР. Пусть обсуждают что хотят – для себя он уже все решил. Но кто бы знал, как нелегко далось ему это решение! Год назад, осенью 41-го, о мире думали многие, но он решил сражаться. Победить немцев не удалось, но вождь не считал, что поступил тогда неправильно. В конце концов, зимнее контрнаступление и тяжелые летние бои под Сталинградом, Калинином и Андреаполем показали немцам, что Советский Союз еще далеко не сломлен и с ним нужно считаться при любом раскладе. А сейчас войска Калининского и Восточного фронтов всего в шаге от захвата Москвы! Теперь это уже мало что решает в военном смысле, но какой козырь на грядущих переговорах!

Вождь задумчиво окинул взглядом висящую перед ним карту. Все же гитлеровцам так и не удалось захватить всю страну, находящуюся западнее Волги, как они это намеревались сделать изначально. Все, что им удалось, – это достичь Волги в одном-единственном месте – у Сталинграда. Правда, для победы им хватит и этого. Подписывая приказ «Ни шагу назад!», он, Сталин, не кривил душой и не сгущал краски – СССР исчерпал свои ресурсы. Дальнейшее продолжение войны будет просто агонией. Даже если удастся удержать страну и армию от бунта и развала и продержаться до перехода союзничков в наступление (которое когда еще будет!), то среди победителей Союзу все равно уже не быть – англо-американцы не упустят случая добить обессиленную страну советов. К чему им делиться плодами победы, если можно избавиться от всех врагов сразу? А в том, что Англия и США – враги СССР, сомневаться не приходилось. И то, что сейчас они объединились против еще более опасного врага, ничего не значит. Стоит Германии отойти в тень, и все вернется на круги своя.

Так что заключение мира сейчас – единственный путь сохранить страну и советскую власть. Пускай для этого и придется пожертвовать многим – землями, людьми, ресурсами, приобретенными с таким трудом стратегическими позициями, но другого пути сейчас нет. Генеральный штаб однозначно дал понять: после понесенных потерь и отсечения прямых коммуникаций, ведущих на юг, армия не сможет удержать Кавказ, а без кавказской нефти не сможет организовать новое зимнее контрнаступление. Впрочем, даже если бы и смогла, вряд ли оно оказалось бы успешней прошлого – немцы наверняка учли полученные уроки, да и силы теперь слишком не равны. А значит, остаются только переговоры. И начинать нужно уже сейчас, пока армия еще сражается, а у страны есть силы на сопротивление – возможно, удастся выторговать более мягкие условия, ведь германцам эти полтора года войны тоже дались нелегко – последние бои под Москвой тому подтверждение…

А впрочем, еще неизвестно, как все сложится. Тогда, в 1918 году Брестский мир тоже казался величайшим бедствием, грозящим самому существованию молодого советского государства. Хотя почему казался? Он и был таковым. Но он не просуществовал и года, а страна советов жива до сих пор. Возможно, и новый мир с Германией продлится недолго и закончится очередным торжеством советской дипломатии? Как знать… Тут мысли Сталина слегка изменили свое направление, переметнувшись на «союзников». Вождю пришла в голову еще одна аналогия с далеким 18-м годом. Тогда немцы, посчитав свои цели на востоке достигнутыми, бросили все свои силы на запад, едва не захватив Париж и не сбросив англичан в море. Но то было в 18-м, теперь же Париж и вся Франция давно уже принадлежат немцам… Посмотрим, как «союзники» будут выбивать их оттуда. Раз уж они не торопились помочь нам, когда Красная армия, истекая кровью, пыталась остановить нашествие гитлеровских полчищ, то пускай теперь воюют в Европе сами, не рассчитывая на отвлечение немецких войск на восток!

Как там говорил этот американский сенатор? Трумэн, кажется. «Если мы увидим, что войну выигрывает Германия, нам следует помогать России, если будет выигрывать Россия, нам следует помогать Германии. И пусть они как можно больше убивают друг друга, хотя мне не хочется ни при каких условиях видеть Гитлера в победителях»[42]. Видеть Гитлера победителем, конечно же, не хочется, но и США с Великобританией не многим лучше. Что ж, теперь настал черед СССР постоять в стороне. Сталин злорадно усмехнулся – вот мы и понаблюдаем, кто выйдет победителем и выйдет ли вообще. Вот тогда и посмотрим, как долго продержится новый «Брестский мир». Придя к такому утешительному выводу, вождь выбил давно погасшую трубку и повернулся к столу с сидящими за ним членами политбюро – пора переходить от слов к делу.

Кстати, заодно надо подумать и о грядущих кадровых перестановках. Как бы то ни было, страна оказалась в весьма незавидном положении, и случилось это по вине вполне конкретных людей, ответственных за сложившуюся ситуацию…

* * *

В отличие от вождя мирового пролетариата Ганс проблем с поиском виноватых не испытывал – все и так было ясно как божий день. А ведь как все замечательно складывалось, и на тебе – испортили настроение, сволочи!

После окончания сталинградских боев, стоивших роте Ганса на удивление дешево (всего одна поврежденная самоходка, отправленная на завод в долгосрочный ремонт, и пятеро убитых и раненых, в том числе двое из экипажа подбитого «Мардера»), «Тотенкопф» вывели в резерв и дали целых две недели на отдых и приведение себя в порядок. За это время Ганса и всех остальных ветеранов зимних боев наградили медалями «За зимнюю кампанию», уже успевшими получить среди солдат меткое прозвище «мороженное мясо» за багрово-красный цвет ленточки и обстоятельства, при которых эти медали зарабатывались. Также в роту прибыло долгожданное пополнение – 4 новенькие самоходки и 22 человека личного состава, среди которых был и тезка Нойнера – Ганс Бринкманн, переваривший таки последствия воспаления собственного аппендикса и готовый, наконец, приступить к выполнению обязанностей взводного. Поэтому, когда 11 августа Ганса вызвали в штаб противотанкового дивизиона, его рота была укомплектована людьми и техникой на 100#. Впрочем, это не было каким-то исключением, солидные пополнения людьми и техникой получили и все остальные части дивизии. Так что, несмотря на два месяца непрерывных боев, к середине августа «Тотенкопф» была довольно-таки неплохо укомплектована, хотя и не дотягивала до того уровня, что был достигнут перед началом операции «Блау».

В общем, прибывшее пополнение не застало Ганса врасплох. А вот последствия визита к Бохману вышли неожиданными. Нойнера назначили исполняющим обязанности командира противотанкового дивизиона. Сам штурмбаннфюрер Георг Бохман был временно откомандирован в распоряжение штаба дивизии. Командовать 3-й ротой временно назначили дивизионного адъютанта оберштурмфюрера Эрвина Книппа. Нельзя сказать, что новые обязанности выбили Ганса из колеи, но забот явно прибавилось. Особенно это стало заметно, когда «Тотенкопф» вывели из резерва 1-й танковой армии, передав в состав XL танкового корпуса, и вместе с новыми соседями – 3-й и 17-й танковыми и 29-й моторизованной дивизиями – «мертвоголовые» приняли участие в наступлении на Кавказ. Так что пока дивизионные колонны, окутанные клубами желтой пыли, катились через ставропольские степи, сбивая слабые заслоны отступающих войск Южного фронта, Нойнер как угорелый носился то на штабной бронемашине, а то и просто на «ковшике» под палящими лучами южного солнца от одного своего подразделения до другого, постигая нелегкую науку командования крупным подразделением дивизионного подчинения. Судя по отзывам подчиненных и приходящим «сверху» приказам, получалось не так уж и плохо.

Правда, покомандовать как следует ему все же не дали. В начале сентября, после трехнедельного отсутствия, вернулся Бохман, а Ганса, в свою очередь, отозвали в Ростов-на-Дону – в штаб группы армий для участия в церемонии награждения. «Германский крест в золоте» – одну из высших наград рейха – Нойнеру и еще четверым отличившимся офицерам и унтер-офицерам дивизии вручал лично фельдмаршал Лист! После этого Ганса еще на несколько дней задержали при штабе – своего рода неофициальный отпуск в связи с награждением, и лишь в середине сентября он, наконец, вернулся в «свою» роту после более чем месячного отсутствия.

Догнать остановившуюся на отдых дивизию удалось уже в предгорьях Кавказа, когда ставропольские степи сменились буйной зеленью рощ и садов. Водитель тяжелого штабного «Хорьха», на котором Нойнер добирался от самого Ростова, утверждал, что местность сильно напоминает его родную Тюрингию. Ганс не спорил: Тюрингия так Тюрингия. Настроение после небольшого отдыха было благодушно-приподнятым. Недавно полученная высокая награда, оттягивавшая ткань парадного кителя, тешила самолюбие, да и возвращение «домой», в ставшую почти родной 3-ю роту, как-то согревало душу. Однако оказанный на месте прием разом смыл все хорошие впечатления от поездки, лишний раз доказав, что проблемы могут подкрасться с самой неожиданной стороны.

Началось с того, что Ганса никто толком не встретил. Единственный часовой на въезде в селение, где квартировала рота, бодро поприветствовал вернувшегося командира и… все, на этом церемония встречи и принятия командования была окончена – больше никто на глаза не попадался. Ганс насторожился. Беглый осмотр окружающей обстановки по пути через село тут же подтвердил возникшие опасения – кругом царил бардак! Нойнер свернул в боковую улочку и быстро двинулся к дому, привлекшему его внимание, – пора разобраться, что тут творится.

Чутье его не подвело! Во дворе дома ему попался на глаза какой-то мужик, по-видимому – хозяин, с типично кавказской внешностью, дополненной сейчас расквашенным и опухшим носом и здоровенным фингалом на пол-лица. При виде Ганса, с нехорошим видом обозревавшего дом и другие дворовые постройки, у аборигена явственно задрожали коленки, быстро поклонившись и стараясь не смотреть Нойнеру в глаза, он торопливо юркнул куда-то за угол дома. Ганс при виде этих эволюций только хмыкнул и, ориентируясь в основном на слух, уверенно отправился в расположенный за домом сад, уже практически не сомневаясь в том, что там обнаружит.

В саду царила идиллия. Вокруг расстеленной под деревьями скатерти развалились в живописных позах почти все унтер-офицеры его роты – не хватало только Баллака. Посреди скатерти красовалось большое блюдо с дымящимся шашлыком (видимо, попавшийся Гансу на глаза хозяин дома как раз приносил новую порцию), вокруг которого плотным строем стояли бутылки с вином и виноградной водкой разной степени наполненности (еще несколько, уже явно пустых, валялось в стороне). Натюрморт дополняли многочисленные тарелки с фруктами и кусками лаваша на скатерти, а также огрызки груш и мандариновые шкурки, равномерно разбросанные в некотором отдалении от эпицентра событий.

При виде Нойнера шутки, хохот, звон посуды и бренчание струн, на которые Ганс ориентировался во время своих поисков, разом смолкли – унтера с опаской уставились на вновь прибывшего. Людвиг Ламм осторожно убрал за спину гитару. Фриц Клосковски замер с поднесенной к губам кружкой с «чачей». Анди Бирнбахер удивленно раскрыл рот, отчего недавно прикуренная сигарета оказалась на скатерти, в которой теперь прожигала аккуратную дырочку. Обершарфюрер[43] Альберт Бранд – командир третьего взвода – закашлялся, подавившись яблоком…

Немая сцена продлилась секунд тридцать. Наконец Крюгер сумел выдавить из себя:

– Командир, мы все объясним!

– Не сомневаюсь. – Ганс буквально лучился ехидством. – Для начала объясните: кто сейчас дежурный по роте?

Ганс подсел к «столу», небрежно отпихнул ботинком пустую бутылку и, подхватив с тарелки крупный мандарин, принялся его чистить.

– Я.

Произнеся это, Бринкманн выдал такой тяжкий вздох, словно ожидал немедленной казни.

– О, неужели? И как идет дежурство, происшествий не было?

Ответом послужил еще один тяжкий вздох.

– Ладно, – Ганс отбросил в сторону снятую кожуру и в упор уставился на провинившуюся компанию, – слушай сюда, жертва военной медицины: если через десять минут я не получу исчерпывающий доклад о состоянии дел в роте и обо всех происшествиях за последний месяц, то ты пожалеешь, что не помер от своего аппендицита! Время пошло!

Обершарфюрера как ветром сдуло. Ганс задумчиво покрутил в руках очищенный мандарин и, разломив напополам, не спеша слопал.

– Ну а вы чего расселись?

Унтера стремительно повскакивали, на ходу поправляя форму и стремясь принять официальный вид.

– Где Эрвин?

– Оберштурмфюрер Книпп пять дней назад убыл в госпиталь. Дизентерия.

Ганс хмыкнул:

– А-а-а, ну тогда все понятно. Кто исполняет обязанности?

– Унтерштурмфюрер Швайнштайгер.

– Кто-о-о??? – В голосе Нойнера было столько удивления и презрения к командирским способностям подчиненного, что по неровному строю унтеров прокатилась волна смешков и ухмылок.

– Где это ходячее недоразумение?!

Ламм, пытавшийся незаметно отодвинуть ногой лежащую рядом гитару подальше, сдал Швайнштайгера с головой:

– Так он со своей девкой, наверное…

– С кем???

– Это там. – Ламм, уклонившись от ответа на последний вопрос, указал рукой на возвышающуюся над деревьями крышу дома.

– Убью гаденыша. Через десять минут общее построение. Если хоть кто-то не сможет стоять в строю ровно – пеняйте на себя. Бего-о-ом!!!

Уже выбегая со двора, Бранд подпихнул локтем топающего рядом Клосковски:

– Ну, мы и попали! Говорил же тебе: надо было пару часовых выставить.

– Кто ж знал? Дьявол! Теперь он нам это припомнит.

– Сами виноваты – расслабились.

– Да ладно, переживем. Зато теперь у нас снова есть КОМАНДИР!

– Ага, вовремя – говорят, через пару дней опять в бой пошлют, со Свиненком бы мы таких приключений выгребли…

– Теперь нам это не грозит – ротный из него холодец сделает.

* * *

Пока унтера, обмениваясь нервными шутками, собирали и строили своих солдат, Ганс «принимал дела» у своего заместителя.

– Кристиан, поздравляю: ты идиот, кретин, дебил и имбецил в одном лице! Ты командуешь ротой всего пять дней и что в результате? Все унтера, включая дежурного по роте, устроили пикничок, рота разбрелась неизвестно куда, из дозорных – единственный часовой на въезде в село, а ты валяешься на кровати и художественно плюешь в потолок!

Швайнштайгер попытался что-то сказать, но в это время в комнате появилось новое действующее лицо. Девушка лет 17–18 в довольно коротком платье (чуть выше колен) и потертых летних туфельках осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Быку показали красную тряпку.

– Свиненок, просто назови мне хоть одну причину, по которой я не должен тебя арестовать и передать в трибунал.

– Э, Ганс, это не то, что ты думаешь! Это Анна. Я ее взял переводчиком – она хорошо говорит по-немецки.

– Да ну?

– Я слышал, как она обратилась к солдатам по-нашему, и подумал…

– Ты мне не ври! Чтобы думать, мозги надо иметь, а у тебя их с роду не было! Какой она на хрен переводчик??? Она что, знает, чем отличается дивизия от дивизиона, а пушка от гаубицы, и сможет это все на двух языках объяснить? Нет? А что она тогда тебе переводить будет, надписи на заборах? Кстати, ты ведь не забыл внести ее в списки роты, поставить на довольствие, выдать соответствующую форму и документ, удостоверяющий личность?

– Я… не успел.

– А под подол к ней залезть успел?

Тут Кристиан потупился и густо покраснел.

– Ты что, я не…

– Ну и дурак!

Такой резкий поворот выбил Швайнштайгера из колеи еще больше.

– Почему? Я же…

– Потому что теперь уже не получится! И заткнись уже, наконец! Может, хоть так за умного сойдешь, если издалека и не приглядываться.

Кристиан послушно закрыл рот и с понурым видом уставился в пол. А Ганс тем временем критическим взглядом уставился на девушку, испуганно жавшуюся к стене и норовившую спрятаться за спину Швайнштайгера. Последние слова Свиненка навели Нойнера на мысль приглядеться к ней более внимательно. Девушка как девушка. Симпатичная. Довольно высокого роста, стройная, худенькая, пожалуй, даже слишком. Беспорядочно рассыпавшиеся вьющиеся темно-каштановые волосы чуть-чуть не достают до плеч, высокий лоб, серые глаза – большие и испуганные, прямой тонкий нос, пухлые губки. Фигура… фигура еще девчачья, хотя кое-какие округлости уже появились. Через минуту Ганс подвел итог своих наблюдений: «В общем, девчонка, конечно, симпатичная, если ее нормально кормить, то через пару-тройку лет будет очень даже ничего… так что если Свиненок думает на перспективу…» Переведя взгляд на виноватую рожу Швайнштайгера, по которой блуждала, то исчезая, то появляясь вновь, глуповатая улыбка, Ганс тут же отбросил последнее предположение как явно фантастическое – никаких мыслей, тем более перспективных, там и близко не водилось.

– Эй, ты, как там тебя, подойди сюда! Имя, национальность?

– Анна, господин офицер, русская, с Кубани.

– Здесь как очутилась?

– Нас эвакуировали и вот… – Девушка отчетливо шмыгнула носом. Ганс поморщился.

– Поняла, о чем был разговор?

– Да.

– Тогда собирай манатки и прощайся со своим рыцарем. У тебя ровно одна минута.

Ганс обернулся к входной двери:

– Эй, кто там?

Гренадер с карабином с примкнутым штыком вырос как из-под земли – зашевелились, черти!

– Баллака сюда и двух конвойных, быстро!

Примчавшийся менее чем через минуту Эмиль, блистая новыми петлицами штабсшарфюрера[44], бодро отрапортовал прямо с порога:

– Поздравляю с возвращением, гауптштурмфюрер! За время вашего отсутствия потерь в технике и личном составе не было, за исключением четырех больных. За время пребывания роты в резерве проведена профилактика всей техники, произведена замена масла. В настоящий момент все самоходки и колесный транспорт на ходу. Имеется три полные заправки топлива и два боекомплекта.

– Молодец. Хоть кто-то тут был делом занят. Считай, что крест «За заслуги» с мечами ты уже заработал. А теперь бери эту девку, сажай ее в свой драндулет и вези в штаб снабжения дивизии. Там передашь ее начальнику кадрового отдела, или кто там занимается «хиви»[45], и скажешь, что она была рекрутирована как гражданский переводчик в соответствии с приказом по группе армий. Номер и дату приказа сам найдешь. И не забудь повязку ей на руку нацепить. Что неясно?

– Так у меня нет повязок «хиви». – Баллак виновато развел руками.

– А мне какое дело? Ты унтер или кто? Хоть из трусов своих вырезай, но чтоб в кадровую службу она с повязкой явилась. Все, исчезни!

Едва Баллак, схватив девчонку в охапку, скрылся, как Ганс снова повернулся к Швайнштайгеру:

– А ты чего слюни распустил, Ромео недобитый? Трое суток гауптвахты за дисциплинарные нарушения и неисполнение служебных обязанностей! Посидишь в погребе на одной морковке – может, от витаминов соображать научишься.

Следующие четыре дня третья противотанковая рота запомнила надолго. Ганс железной рукой восстанавливал порядок и дисциплину, в результате чего бойцам роты, от взводного до последнего шофера, приходилось спать всего по шесть часов в сутки – остальное время уходило на разнообразнейшую боевую подготовку. В процессе учений Ганс проявил не только обширнейшие познания, но и немалую фантазию, так что уже на второй день интенсивных тренировок появилось немало тех, кто люто завидовал сидящему в погребе Швайнштайгеру. К тому моменту, когда пришел приказ на выдвижение, солдаты были готовы разорвать голыми руками любого врага, лишь бы получить после этого хоть какую-то передышку. Нойнер добился своего – в роте царила идеальная дисциплина, а боевой дух взлетел до небес.

Однако воспользоваться этим подъемом боеспособности не пришлось – XL корпус просто передислоцировали восточнее, так и не введя в бой. Советы откатывались по всему фронту, корпус Роммеля уже достиг побережья Каспия, а егеря Ланца фотографировались на память с обезьянами из сухумского питомника. Среди солдат уже пошли разговоры о скором походе к Персидскому заливу и даже в Индию (!), когда ясным теплым солнечным днем 2 октября примчавшийся из машины связи Ламм, сияя, как начищенная пряжка парадного ремня, гордо заявил:

– Все, парни, русские спеклись! По радио только что объявили, что в Стокгольме начаты переговоры о мире!

* * *

– И как прошли переговоры? – На сей раз Гейдрих не скрывал свой явный интерес, опустив обычные приветствия и сразу же приступив к расспросам.

– Ожидаемо, экселенц. – Шелленберг, видя нетерпение шефа, не стал тянуть с подробностями. – Русские торговались, как на восточном базаре, но положение у них уж больно незавидное, так что…

– Вальтер! Не надо мне пересказывать результаты переговоров – я их знаю лучше вашего. Кстати, выражаю вам свою благодарность, оберфюрер! Информация о ходе переговоров по нашим каналам приходила быстрее, чем по дипломатическим, так что я узнавал новости раньше фюрера. Со всеми вытекающими, как говорится.

Но мир с Советским Союзом – это уже пройденный этап. Так что сейчас меня интересует другое…

– Понимаю, экселенц.

– Конечно, понимаете! За это я вас и ценю. Итак…

– Все указывает на то, что в правящей элите Советского Союза намечаются серьезные изменения. В частности, как вам известно, советскую делегацию в Стокгольме возглавлял Деканозов – заместитель Молотова и бывший посол в Германии. По последним данным, он теперь фактически возглавляет советское Министерство иностранных дел. И скоро возглавит его де-юре. Со своих постов сняты также все братья Каганович. Все наши данные указывают на то, что скоро в СССР начнется новая волна громких судебных процессов.

– Это естественно. После поражения всегда следует поиск виновных. Сталину нужно как можно быстрее разыскать или просто назначить и покарать ответственных за военные и политические неудачи, чтобы разрядить обстановку в обществе и отвести подозрения в некомпетентности от себя лично. Пока что все логично и предсказуемо: Молотов будет назначен виновным в проведении политики, приведшей к войне в невыгодных условиях, Каганович, как министр транспорта, получит свое за несвоевременную эвакуацию и срыв военных перевозок. Наверняка будет устранен и маршал Тимошенко как не сумевший подготовить армию к войне, а также целая толпа генералов рангом пониже.

Это все понятно и малоинтересно. Гораздо важнее сейчас другое: кто займет освободившиеся места. Думаю, по характеру этих назначений мы с приемлемой точностью сможем спрогнозировать характер дальнейшей политики СССР, что, в свою очередь, позволит нам соответствующим образом выстроить свою политику на востоке…

– Вы, как всегда, правы, экселенц. Информация, которую нам удалось получить, довольно красноречиво свидетельствует о ближайших намерениях Сталина. Судя по всему, в ближайшее время Советский Союз намерен занять выжидательную позицию. Наше влияние, безусловно, возрастет, но и разрывать отношения с англосаксонским блоком в СССР не намерены. В частности, об этом свидетельствует тот факт, что в новые заместители министра иностранных дел прочат Громыко. Это молодой выдвиженец. В 39-м он заведовал американским отделом Министерства иностранных дел, а с осени 39-го и до недавнего времени был советником при советском представительстве в США. Сейчас он отозван на родину и в ближайшее время должен получить официальное назначение.

– То есть Сталин не собирается разрывать свои отношения с западными демократиями. Что ж, этого следовало ожидать. Этот хитрый азиат постарается теперь усидеть на двух стульях разом. Бывший посол в Германии становится министром, а представитель в США – его замом. Логично. Ибо Германия рядом, а Соединенные Штаты – далеко. Но если положение вдруг изменится…

– Именно к такому выводу и пришли наши аналитики, экселенц. Советский Союз не рискнет более вмешаться в войну до тех пор, пока в ней окончательно не определится победитель. Но политика советов может резко измениться, когда в войне наступит перелом. Тогда история с заменой министра иностранных дел его замом может повториться вновь.

– Следовательно, наша задача состоит в том, чтобы у Сталина не возникло желания и, главное, возможности ударить нам в спину. Попросту говоря, нам нужно побеждать на западе, и тогда проблема реванша со стороны СССР решится сама собой.

– Думаю, это вполне посильная задача.

– Посмотрим, посмотрим… Англичане и американцы по-прежнему превосходят нас по людским и материальным ресурсам. Промышленная мощь Америки колоссальна. Но! Теперь наши шансы несоизмеримо возрастут… Что ж, Вальтер, вы можете идти. О ваших выводах относительно дальнейшей стратегии СССР я доложу фюреру сам, на вечернем совещании.

Дверь за Шелленбергом закрылась, а Гейдрих так и продолжал сидеть в тиши своего кабинета на Принц-Альбрехтштрассе, задумчиво крутя в руках карандаш, которым перед этим делал пометки на докладе. Затем, словно очнувшись, отложил карандаш, потер двумя пальцами переносицу, словно стирая накопившуюся в мозгу усталость, и, сняв трубку внутреннего телефона, отрывисто бросил адъютанту:

– Машину к служебному входу.

Что-то беспокоило главу спецслужб рейха и одного из наиболее приближенных соратников Гитлера. Во всех последних событиях было какое-то несоответствие, нечто важное, что маячило где-то на краю сознания, но все время ускользало от его внимания, и шеф РСХА решил слегка отвлечься от забот. Время до вечернего доклада еще есть, так почему бы не развеяться немного, возможно, смена обстановки поможет наконец поймать эту надоевшую мысль, что не дает ему покоя в последнее время?

Поэтому в послеобеденное время обычным октябрьским днем берлинцы, гуляющие по аллеям Тиргартена, могли наблюдать, как высокий блондин в форменном черном кожаном пальто и фуражке неспешно прогуливается по парку, шурша опавшей листвой. Впрочем, день был рабочий, а до вечера еще далеко, поэтому гуляющих было совсем немного, так что Рейнхард Гейдрих мог вполне спокойно бродить по главному парку Берлина, наслаждаясь шелестом пожелтевших листьев под подошвами начищенных до блеска сапог.

Прогулка и вправду помогла расслабиться и очистить голову от лишних мыслей. Дойдя до очередной полянки, Гейдрих остановился и, задрав голову вверх, принялся наблюдать за неспешно плывущими в небе облаками. Погода была пасмурная, как обычно в это время года, но бледное осеннее солнце все же временами показывалось в разрывах среди туч, и тогда пожелтевшие, но еще не опавшие листья на деревьях вспыхивали веселым золотистым огнем. Поглядывая на эту игру света и теней, Рейнхард систематизировал свои размышления последних дней, пытаясь выловить беспокоившее его несоответствие.

«Итак, армия сделала свое дело, сломив сопротивление русских на Кавказе. Сталин, поняв, что дальнейшая война приведет к полному истощению людских и материальных ресурсов Советского Союза, предложил через немецкое посольство в Болгарии мир. Сами переговоры происходили в Стокгольме, причем немецкая сторона, при почти официальном попустительстве шведов, умудрилась нашпиговать все «пространство переговоров» микрофонами. Также удалось подключиться к телефонным линиям внутренней связи и наладить тотальный контроль за радиоэфиром, перехватывая советские шифрованные сообщения о ходе переговоров, направляемые в Союз через посольство, и поступающие в обратном направлении руководящие инструкции. Шифровальщики РСХА, пользуясь прошлогодней добычей зондеркоманды «Солар», довольно оперативно раскололи советский код и регулярно поставляли Шелленбергу, курировавшему ход переговоров, множество полезных и просто интересных сведений. Помимо вполне понятного преимущества на самих переговорах, эта информация помогла также несколько уточнить нынешнее положение в правящей верхушке СССР, заглянуть на политическую кухню страны советов…

Впрочем, причина беспокойства крылась не здесь – с моей стороны все было организовано и осуществлено образцово. Тогда в чем же дело? – Гейдрих отвлекся от созерцания плывущих облаков и переключил внимание на слегка колышущиеся на ветру ветви деревьев, все еще довольно густо покрытые пожелтевшими листьями. – Переговоры окончены, завтра состоится официальная церемония подписания мира, а фюрер выступит по радио и, захлебываясь от пафоса, объявит на весь мир, что германское оружие, покрыв себя славой, защитило Фатерлянд и всю Европу от нашествия азиатских орд. Что отныне и навеки коммунисты отброшены от священных земель рейха. Что Белоруссия превращена в Минское генерал-губернаторство, а над Украиной, Прибалтикой и Кавказом установлен германский протекторат и ресурсы этих территорий послужат процветанию Германии. И еще Гитлер обязательно добавит, что в результате войны миллионы фольксдойче, проживавших на территории бывшей Российской империи и оказавшихся после революции под гнетом большевиков, снова обретут свою родину, получив возможность вернуться на земли рейха. – Тут на губах Гейдриха сама собой заиграла саркастическая усмешка. – Самое интересное, что в тот же день с речью выступит и Сталин, который тоже не преминет рассказать о своих победах. О том, что, сражаясь практически в одиночку против фашистских полчищ, молодая страна советов смогла выстоять в жестокой борьбе и тем самым сберечь завоевания великого Октября. О том, что Красная армия и весь советский народ своим героическим сопротивлением сорвали планы мировой буржуазии и ее ударного отряда – немецкого фашизма по захвату и порабощению Союза Советских Социалистических Республик…

Как всегда в таких случаях, каждый будет говорить о своих достижениях и постарается не вспоминать о неудачах. – Гейдрих отрицательно покачал головой, как бы отвечая на свои невысказанные мысли и, задумчиво разворошив носком сапога кучку палых листьев, продолжил свою неспешную прогулку. – Нет, это все не то. Здесь как раз все вполне предсказуемо – высказывания государственных лидеров в подобных ситуациях редко отличаются оригинальностью. Тогда что же? Территориальные приобретения? Тоже нет – здесь все прошло довольно гладко. Так, где же этот чертов нюанс, что не дает покоя вот уже который день? – Продолжая двигаться к центру парка, Гейдрих, наконец, заметил в просвете между деревьями площадь Большой Звезды и возвышающуюся в ее центре колонну Победы – памятник успехам германского оружия во времена бисмарковских войн. В этот момент солнце, выглянув в очередной просвет среди облаков, осветило своими лучами золоченую статую Виктории – древнеримской богини победы, венчающей помпезный памятник германской воинской славы. И тут Рейнхард Тристан чуть не хлопнул себя ладонью по лбу, досадуя на собственную недогадливость. – Ну конечно! Победа, вот что не давало мне покоя!»

Тот самый пришелец из будущего, рыжий британский школьник-недоучка, свернувший себе шею в перевернувшемся автомобиле больше двух лет назад. В своих рассказах он говорил, что наступление на восток завязнет в бескрайних просторах СССР, а затем русские сами войдут в Берлин, заставив Германию подписать безоговорочную капитуляцию. Пришельца давно уже нет, а вот сказанные им слова врезались в память. И, как оказалось, даже глубже, чем он – Рейнхард – мог предполагать.

Информация о неизбежности поражения незаметно довлела над ним все эти месяцы и годы, нависала над головой дамокловым мечом, подтачивала веру в собственные силы. Она настолько въелась в подсознание, что известие о подписании мира (триумфального мира!) вызвало ощущение какого-то внутреннего диссонанса, неправильности, ирреальности происходящего. Гейдрих облегченно вздохнул и неожиданно подмигнул «Золотой Эльзе»:[46]

– Пора привыкать думать по-новому! Мы все-таки сумели отклонить неумолимый маятник истории – отныне мир вступает в иную реальность!

## Эпилог

Роман еще раз осмотрел открывавшийся с высотки пейзаж и опустил бинокль. Бинокль был хороший – снял как-то с убитого немецкого офицера, да так и оставил себе, а пейзаж не радовал. Окраина Москвы, которую Марченко и рассматривал, производила тягостное впечатление. Сплошное запустение: ни людей, ни даже собак и кошек не видать, одни развалины. За без малого год, который немцы провели в столице, они многое успели… Сволочи.

Мысли лениво бродили у Ромки в голове, даже злости особой как-то не наблюдалось, обида разве что и еще смутное беспокойство. Не за москвичей (кто они ему?), за своих – тростянецких, все еще остающихся под немецкой оккупацией. Может, и там так же? Но даже эта мысль воспринималась как-то отстраненно, словно все в душе перегорело во время последних боев, когда их дивизия, двигаясь на острие наступления, из последних сил рвалась к столице, стремясь отрезать засевшие там немецкие войска. Не отрезали. В последний момент «фрицы» все же вывели свои части из города, оставив за собой полыхающие развалины, среди которых еще пару дней раздавались взрывы заложенных на прощание фугасов…

А потом и вовсе наступило перемирие, а за ним и настоящий мир. Боев больше не было, а 19-я гвардейская дивизия так и осталась стоять на окраине теперь уже бывшей столицы. Вроде бы и победили, но для Ромки эта победа явно отдавала горечью – его родная Украина так и осталась под оккупацией, причем теперь уже надолго, если не навсегда. Вроде бы как немцы там создали какое-то свое правительство… Так за что он тогда боролся, воевал, проливал свою кровь?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, Марченко издал тяжелый вздох, спрятал бинокль в футляр и не спеша поплелся обратно, в расположение своей роты.

– Рома?

Сержант очнулся от своей задумчивости и покрутил головой. Голос был какой-то очень знакомый, хотя Марченко был вроде как точно уверен, что его обладателя здесь быть не должно. Рядом стояла и как-то неуверенно улыбалась девушка в военной форме с повязкой санинструктора на рукаве и с косой, хитро заплетенной сзади так, чтобы одновременно не елозить по спине и не сбивать с головы пилотку.

– Оксана? Ты, что ли?

Девушка заулыбалась уже по-настоящему.

– Привет, Рома. А я вот смотрю: то ли ты, то ли не ты… Не узнать тебя стало – такой герой.

Новообретенная знакомая кокетливо кивнула на пару Роминых медалей и недавно врученный орден Красной Звезды. Марченко поскреб пятерней свою порядком отросшую за последнее время шевелюру. Вот те раз! Нашлась бывшая невеста, о которой он уже и думать забыл. И где! Хотя… почему, собственно, бывшая? Вот она стоит, улыбается, глазками своими синими постреливает…

Рома решительно тряхнул головой и галантно подставил даме руку:

– Пойдем, прогуляемся?

Оксана согласно кивнула, ловко подхватила под ручку, улыбнулась многообещающе, как в старые времена:

– Пойдем, Ромка.

Сержант Марченко наконец-то тоже усмехнулся – кажется, он, все-таки нашел для себя что-то стоящее в этом новом мире.

# Примечания

1

В качестве эпиграфа использован фрагмент песни Ханса Баумана «Es zittern die morschen Knochen», перевод В. Солоухина.

2

Обергруппенфюрер – звание в СС, соответствующее генералу в вермахте или генерал-полковнику в Советской армии.

3

СД – партийная спецслужба НСДАП.

4

Удар милосердия, последний удар для добивания поверженного противника (фр.).

5

Шарфюрер – звание в СС, соответствующее званию сержанта в Советской армии, в немецкой армии соответствует званию унтерфельдфебеля.

6

«Блиц» – и Opel «Blitz» – основной грузовик германской армии.

7

«Шнауцер» – легкий грузовик фирмы Krupp, получивший свое прозвище за своеобразную форму капота. Использовался в вермахте и ваффен СС в качестве штатного тягача для легких артсистем.

8

«Ковшек» – имеется в виду легковой автомобиль фирмы Volkswagen – немецкий аналог американского «Виллиса». Свое прозвище получил за форму кузова. Также именовался «кюбельвагеном».

9

Понятно? (нем.).

10

Гауптманн – звание в вермахте, соответствует капитану в Советской армии.

11

СВТ-40 комплектовалась штык-ножом, а трехлинейная винтовка граненым игольчатым штыком.

12

Существующее положение.(лат.).

13

Во время гавайского рейда соединение Нагумо пересекло линию перемены дат.

14

Официальное название ВМС США.

15

«Обрубок» – прозвище короткоствольных 7,5-см орудий LeIG18.

16

Под таким прозвищем среди немецких солдат была известна советская трехдюймовая дивизионная пушка Ф-22 и ее модификации. Прозвище пошло от того, что из-за высокой скорости снаряда немецкие солдаты слышали разрыв (бах), раньше, чем выстрел (бух).

17

«Восемь-восемь» – прозвище тяжелых зенитных орудий калибром 8,8-см (нем.).

18

Форс-мажор, непредсказуемое событие, не зависящее от действий сторон (фр.).

19

Имеется в виду «Песня Сольвейг» Эдварда Грига.

20

Мозг Гиммлера зовется Гейдрих.

21

Подлинная цитата из приказа ОКВ, изданного зимой 1941/42 года.

22

ГАБТУ – Главное автобронетанковое управление.

23

«Тема один» – секс (нем.).

24

«Антье, мое белокурое дитя» – строка из немецкой песни тех времен.

25

«Мардеры» от Marder (нем.) – куница. Семейство легких противотанковых самоходок, нашедших широкое применение в вермахте и СС начиная с 42-го года.

26

Когда солдаты

По городу шагают,

Девушки окна

И двери открывают. —

Первый куплет самой популярной песни немецких солдат времен Второй мировой войны.

27

ТФ – Task Force (англ.) – оперативная группа. Так американцы именовали свои морские эскадры.

28

Буквально «сортирные речи», так на немецком солдатском жаргоне тех времен именовались слухи (нем.).

29

СА – штурмовые отряды нацистской партии.

30

Ябо – Jabo (нем.), сокращение от Jagdbomber – истребитель-бомбардировщик.

31

«Свиненком» Нойнер прозвал унтерштурмфюрера Швайнштайгера, творчески переработав его фамилию, первая половина которой (Швайн) в переводе означает «свинья (свин)».

32

В реальной истории, как известно, Гесс еще в 1941 году перелетел в Англию. В данной альтернативе знаменитого полета Гесса не было из-за изменения политики Гитлера в отношении Англии.

33

Внимание (нем.).

34

Имеются в виду немецкие средние танки PzIV, вооруженные 7,5-см орудиями.

35

Имеются в виду немецкие средние танки PzIII, вооруженные 5-см орудиями.

36

Имеется в виду барон Манфред фон Рихтгоффен – лучший ас Первой мировой войны, получивший прозвище «красный барон» за окраску своего самолета.

37

«Яйцо» – прозвище одного из основных типов немецких ручных гранат, полученное за внешнюю форму боеприпаса.

38

Немецкий военный термин, обозначающий ключевую позицию, главный центр приложения военных усилий.

39

Фрагмент подлинного приказа номер 227.

40

«Сталинский орга́н» – немецкое прозвище «катюш».

41

Наше дело дрянь! (нем.)

42

Подлинная цитата.

43

Обершарфюрер – звание в СС, соответствующее званию фельдфебеля в вермахте или старшего сержанта в Советской армии.

44

Штабсшарфюрер – звание в СС, соответствующее званию гауптфельдфебеля в вермахте, в Советской армии примерно соответствует званию старшины.

45

Хиви – hiwi (нем.), сокращение от hilfswilliger – желающий помочь, так называемые «добровольные помощники» вермахта, набиравшиеся (в том числе принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и военнопленных.

46

«Золотая Эльза» – бытующее среди берлинцев прозвище статуи Виктории, венчающей колонну Победы.