# Ватажник

Юрий Александрович Уленгов, Алекс Хай

Первая книга здесь: https://author.today/work/571277

Что делают нормальные люди, после того, как отбивают нашествие орды? Восстанавливают деревню, чинят забор и подумывают о том, что пора бы распахать заброшенное поле.

Что делаю я? Присоединяюсь к ватаге охотников на мертвецов и отправляюсь в дальний дозор. Глупость? Возможно. Но на кону стоит солидный куш, упустить который я не могу. Сорву его — и мое поместье, мои крестьяне, да и сам я, будем обеспечены до скончания лет. Ну а коли сгину в разведке — значит, так на роду написано было.

Меня зовут Александр Дубравин. Помещик поневоле, некромант по проклятию, а теперь ещё и ватажник Сабурова. И наша ватага отправляется в экспедицию. Ну что же…

Добро пожаловать в дозор!

## Глава 1

Солнце медленно поднималось над дальним краем поля. Красное, тяжёлое, будто тоже не выспалось, оно заливало всё вокруг густым медным светом, превращая окрестности Малого Днища в абсолютно фантасмагорическую картину.

Везде, покуда хватало глаз, валялись тела. От рва до опушки, от дороги до бурелома. Всё поле было выстлано мертвяками, и ни один из них не шевелился. Ни один не пытался встать, не полз, не скрёб когтями землю, не тянул руки в сторону деревни. Над полем висела тишина. Полная, звенящая, и в тишине этой было слышно, как где-то в лесу просыпается дрозд.

Я остановился, опёрся на саблю, как на трость, и несколько секунд стоял, разглядывая эту картину, достойную кисти безумного баталиста. Увиденное не укладывалось в голове.

Я-то ожидал увидеть здесь совсем другое… Я ждал дезориентированную орду, бесцельно бродящих мертвяков, которые, лишившись водителя, разбредутся по округе и будут ковылять по полям, пока солнце не загонит их в тень. А вместо этого — трупы. Окончательно упокоенные, неподвижные, мёртвые во второй и последний раз.

Не то, чтобы увиденное меня расстраивало, скорее — наоборот. Но я решительно не понимал, как подобное могло получиться.

Я качнул головой, перехватил саблю поудобнее и пошёл к деревне, переступая через тела. Колени подрагивали, и после безумной ночи, которая сожрала все мои силы, каждый шаг давался, как проход через трясину.

Лодыжка, в которую впивались когти стража, ныла и подворачивалась. Щека, разодранная о кору, саднила. Мышцы на руках противно тянуло. Заёмная сила, дарованная камнем, кажется, вся вышла, и теперь мне стало ещё хуже, чем было до этого. Но я упрямо шёл вперёд, влекомый одним лишь желанием: добраться до барского дома и убедиться, что все мои люди живы. По крайней мере, я на это очень надеялся.

— Барин! — послышался окрик, и я вздрогнул — настолько неожиданным и неуместным он показался в этой мёртвой пустоши. Покрутив головой, я отыскал его источник.

Посреди настоящего барельефа из пытавшихся прорваться внутрь мертвецов, всё так же стояла кибитка Гордея. Люк на крыше был откинут, рядом стоял сам торговец и с недоверием смотрел по сторонам. Из люка торчали ещё две головы — сыновья Гордея. Живые, стало быть…

Поменяв курс, я направился в их сторону.

Гордей спрыгнул на землю, огляделся, посмотрел на мёртвых лошадей — на секунду лицо у него дрогнуло, — и повернулся ко мне.

— Что произошло, барин? Мы ж тут чуть с ума не посходили. Мертвяки по стенам скребутся, всё трещит, всё шатается… Из деревни стрельба стихла, мы уж думали — всё, конец. А потом вдруг — раз, и тихо. Замерли мертвяки, а потом попадали. Все. Разом. Как подкошенные…

— Так и было задумано, — ответил я. Хотя задумано было совсем не так, я до сих пор сам не понимал, что произошло, но жаловаться было определённо грешно.

— Передохли, твари, — сплюнул на землю Бажен, выбравшийся из фургона. — С концами. Туда им и дорога. Убили вы, стало быть, водителя, барин?

— Убил, — угрюмо кивнул я, стараясь не вспоминать подробностей ужасной схватки. Потом огляделся и нахмурился. — А где Михаил?

Бажен помрачнел и поправил на плече ружьё.

— Нет больше Михаила, — наконец мрачно проговорил он. — Не удержали мы его, барин. Он, когда вы в лес ушли, будто обезумел. Сидел, молчал, а потом вдруг вскочил и в люк полез. Я его за рукав — он вырвался. Говорит, бросил нас барин, сожрут всех, а мне уж всё одно помирать, так хоть за своих отомщу. Схватил топор и был таков. Я кричал ему, мол, куда лезешь, дурень, а он даже не оглянулся…

Бажен тяжело вздохнул.

Я качнул головой. Жалко, мужик был хороший. Но, видно, слишком тяжёлый отпечаток на нём смерть семьи оставила. Не жилец уже был, и держало его на этом свете одно только желание отомстить. Ну что ж. Умер, как хотел. Тут ничего не поделаешь.

— Жаль мужика, — сказал я. — Ну, упокой, господь, его душу грешную…

Мужики перекрестились, я махнул рукой, и мы медленно пошли к деревне.

* * *

Частокол у ворот был разрушен почти начисто — три секции лежали на земле, четвёртая перекосилась и держалась на одном столбе. Через проломы виднелась улица, заваленная телами мертвяков вперемешку с обломками баррикад, перевёрнутыми телегами и каким-то тряпьём. Аниськина изба догорела и превратилась в чёрные головешки, от которых ещё тянулся дымок.

Я перебрался через завал мёртвых тел у пролома — пришлось буквально лезть через них, как через бруствер, — и вошёл в деревню.

Меня встретила тишина. Ни голосов, ни стука, ни мычания скотины. Только где-то далеко, робко и неуверенно, чирикнула какая-то пичуга — будто проверяла, можно ли уже.

Вышечка, с которой я командовал отражением атаки орды, лежала на боку, переломившись у основания, как срубленное дерево. Фальконет, верой и правдой отслуживший свою единственную ночь, зарылся дулом в землю и торчал из-под обломков, задрав станину к небу. Впрочем, фальконету-то ничего не сделается. Поставить на место — и снова будет служить. Главное, чтобы было кому…

Вторая вышечка устояла, но покосилась так, что забираться на неё я бы поостерёгся. На перилах, зацепившись подпоркой, висела Дура. Изобретение кузнеца показало себя преотличнейшим образом. Пожалуй, надо бы ему ещё таких заказать. Может, получше даже, чем фальконет будет… Вот только уцелел ли кузнец?

У стены ерофеичевой избы, раскинув руки, в луже успевшей загустеть крови, лежал мужик. Рубаха на спине была разодрана, от лопатки до поясницы — следы когтей, четыре кровавые глубокие борозды. Рядом — фузея со сломанным прикладом.

Я присел над телом, перевернул и вгляделся в лицо. Нет, не знаю. В лицо видел, когда бурелом валили, а имени так и не успел выяснить. Из валуйковских, молодой, лет двадцать… Сейчас глаза парня были открыты, рот — тоже, и выражение на лице застыло такое, будто он до последней секунды не верил, что всё это происходит с ним.

Я закрыл ему глаза, поднялся, тяжело вздохнул и пошёл дальше.

Через десяток шагов наткнулся на ещё одно тело… Тимоха, Аниськин сын. Он лежал на спине, у опрокинутой баррикады, обеими руками вцепившись в черенок вил, пропоровших мертвяку брюхо. Мертвяк лежал рядом, с размозжённой головой — кто-то добил, уже после. Вот только Тимохе это не помогло, потому что горло у него было вскрыто, и кровь, натёкшая на утоптанную землю, уже успела почернеть и впитаться.

Я стиснул зубы, выпрямился и пошёл дальше. Считать потери будем потом. Сейчас — поспешить к барскому дому. Убедиться, что остальные живы.

А потом я услышал гусли.

Что за чёрт? Кто играет на гуслях в разорённой мертвяками деревне?

Кто-то перебирал струны — по одной, медленно, словно вспоминая мелодию, которую давно не играл. Незатейливый мотив, простенький, в три ноты, — и голос, негромкий, хрипловатый, выводящий немудрёные слова:

— Утро деревне подмогло… Солнце мёртвых за пять минут пожгло…

В недоумении я заглянул за угол избы, из-за которой и доносились звуки. На перевёрнутой бочке сидел парень. Лохматый, худой, в рваной рубахе и с гуслями на коленях.

Откуда он тут взялся — бог знает. Из беженцев, может, или из тех деревенских, которых я толком не знал… Увидев меня, парень перестал играть, открыл щербатый рот и уставился на меня так, будто привидение увидел. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он подхватил гусли и убежал, смешно загребая босыми ногами.

Я хмыкнул. Ладно. Стало быть, живые в деревне есть. Уже хорошо.

Я пошёл дальше по улице, перешагивая через мертвяков, обломки забора и прочий хлам, оставшийся от размётанных баррикад. У колодца, забравшись в корыто для помоев, стояла коза и невозмутимо жевала пучок сена. Кажется, ей было решительно наплевать на трупы, на орду, на произошедшую битву… Да ей, наверное, и на конец света было бы решительно наплевать. У козы были свои приоритеты.

Я улыбнулся. Ну, хоть что-то не меняется в этом месте.

От барского дома доносились голоса — много голосов. Вполне человеческих и совершенно точно живых. Я прибавил шагу, насколько позволяла лодыжка, завернул за угол и увидел людей.

Мужики, бабы, дети — все высыпали из дома, стояли на крыльце, на дворе, сидели прямо на земле. Грязные, закопчённые, с красными от бессонной ночи глазами, но живые. Ерофеич метался между ними, размахивая руками и что-то тараторя, Марфа раздавала ковшики с водой, дети ревели, бабы обнимались, и всё это гудело, как пчелиный улей, в который ткнули палкой.

Особняком держалась группа мужчин в дорожной полувоенной одежде и с оружием. От неё отделился здоровяк с пшеничными усами и направился в мою сторону.

Сабуров. Жив, курилка!

— Ну и горазд ты, Дубравин, мертвечину бить, — хмыкнул он, подойдя, и привалился плечом к перевёрнутой телеге. — Ещё и везунчик. Твои как сказали, что ты в лес ушёл, я уж думал — всё, не увижу больше. Помянем, думаю, хорошего человека добрым словом…

— Ты чего тут делаешь? — я был искренне рад видеть Сабурова живым, на ногах, и, судя по голосу, в его обычном расположении духа.

— Да ехал мимо, — Сабуров ухмыльнулся, и усы его встопорщились. — Дай, думаю, к соседу дорогому заеду. Подъезжаю — а тут веселье, салют, иллюминация. Празднует, видать, что-то. А какой же без Сабурова праздник, верно? — он вдруг стал серьёзнее и обвёл руками валяющихся на земле мертвяков. — Это как понимать, Дубравин? Я уж думал, сожрут и меня, и ватагу мою с потрохами в этом твоём Малом Днище, а мертвяки вдруг замерли, заметались, а потом все как один — на землю. Жив я, Дубравин, только чудом. И что-то мне подсказывает, что совершил это чудо ты.

— Сам не знаю, если честно, как так вышло, — пожал плечами я. — В лесу я добрался до той твари, что управляла ордой. До водителя. Порешил его, спалил к чертям свинячьим вместе с телегой, в которой его мертвяки притащили. Думал, остальные просто дурнее станут, без координации-то. А оно вон как получилось…

В целом, я, кажется, понимал, в чём было дело. Предсмертная агония твари была настолько сильна, что она её слила по своим нитям этим прямо в управляемых мертвяков. Их дохлые мозги такого не выдержали, вот мертвяки окончательно и передохли. По крайней мере, другого объяснения я не находил. Но показывать Сабурову, что я смыслю в мертвяцких делах дальше отсечения их бошек, я не собирался. Себе дороже выйдет.

— Чудеса в решете, — Сабуров покачал головой. — Хотел бы я на это посмотреть, да, кажется, уже не доведётся.

Я посмотрел на него внимательнее. Только сейчас заметил то, что не увидел сразу, — Сабуров был бледен. Не просто бледен — сер, с каким-то землистым оттенком, какой бывает у людей, потерявших много крови. И пошатывался, хотя старался этого не показать. И на телегу он не просто так, видать, облокотился.

— Ты это, Дубравин, — сказал Сабуров, и голос его стал тише, а привычная бравада куда-то исчезла. — Кобуры-то, поди, не изготовил ещё на мою ватагу?

Я хмыкнул, не ожидая такого вопроса. По крайней мере — не сейчас и не посреди разрушенной деревни.

— Да как-то, знаешь, пока не до этого было, — развёл руками я.

— Ну, хорошо. Ты, как будешь скорняку заказ давать, на один комплект меньше заказывай. Мне оно уже ни к чему, кажется.

— Да о чём ты говоришь? — я начал злиться. Где-то в глубине души я, кажется, начинал догадываться, о чём он толкует, но мне очень не хотелось, чтоб эти догадки подтвердились.

Сабуров молча поднял правую руку и закатил рукав мундира. Предплечье было перетянуто потемневшим от крови бинтом. Сабуров сдвинул его, и стало видно рваную рану, по краям которой уже расползалось характерное потемнение. Мертвяцкий укус. Свежий и глубокий.

Проклятье. Этого только ещё не хватало!

— В общем, окажи милость, Дубравин, — сказал Сабуров, и улыбка его стала такой, что у меня перехватило горло. — Ты человек достойный, и от твоей руки пасть не стыдно будет. Не хочу перекинуться и тварью голодной по полям бродить. Не по-людски это, не по-христиански. Доставай свой терцероль, да пойдём за угол, чтоб бабы с детьми не видели. Единственное, — он помедлил, — не осталось ли у тебя козодоевского крымского? Хоть немного… Пить хочется — спасу нет. Хотелось бы напоследок глоточек славного вина сделать…

Я стоял и смотрел на отставного офицера, командира ватаги, который примчался мне на помощь, потому что просто не мог поступить по-другому. Который врубился в мертвяцкую массу с полутора десятками бойцов и дал мне те судьбоносные десять минут, без которых я бы не добрался до водителя. И который стоял сейчас передо мной, пошатываясь, и просил пулю, как иной путник просит чарку, — буднично, спокойно, без страха.

— Крымское… — буркнул я. — Будет тебе крымское, Дмитрий Александрович. Да только рановато ты себя хоронишь. Выпьем мы его с тобой ещё, да не одну бутылку. Обязательно выпьем. Но потом. А сейчас — живо за мной, пока поздно не стало, — я шагнул вперёд, схватил его за здоровую руку и потянул за собой. — Живо!

— Ты чего задумал, Дубравин? — Сабуров покосился на меня с выражением, в котором недоумение мешалось с надеждой, и надежду эту он давил, потому что боялся надеяться зря. — Не понял меня, что ли?

— Понял, как не понять. И, кажется, знаю, как твоей беде помочь. Только, Сабуров, — я огляделся по сторонам и понизил голос, — чтоб ни одной живой душе! Понял?

— Понял, как не понять, — хмыкнул Сабуров. — Я — могила. В любом случае, — и засмеялся, коротко и хрипло.

— А это мы ещё посмотрим, — процедил я и потащил его за собой в сторону домика травницы.

## Глава 2

Настасья была у себя, и, судя по всему, ночь провела не лучше нашего.

Дверь в избу была распахнута настежь, на крыльце стояло ведро с бурой водой, а из-за двери тянуло запахом трав, крови и чего-то едкого, жжёного, отчего першило в горле и свербило в носу.

Внутри было тесно. На лавке у стены лежал мужик — обожжённый, с замотанной мокрыми тряпками рукой и половиной лица, покрытой жёлтой маслянистой мазью. Греческим огнём, видимо, плеснуло.

Рядом, на полу, на расстеленном тулупе, — второй. Этот был бледен, рука перевязана, и по характерному потемнению вокруг повязки я сразу понял — укус. Настасья склонилась над ним, что-то бормоча и прикладывая к ране тряпицу, от которой шёл резкий травяной запах.

Завидев меня с Сабуровым в дверях, она выпрямилась и нахмурилась. Недовольно, по-хозяйски — так хмурится лекарь, к которому без спроса лезут посторонние, когда у него и без того полна изба работы. Впрочем, именно так у Настасьи и было.

Потом девушка вгляделась в серое лицо Сабурова, заметила, как он привалился к косяку, глянула на руку, которую тот прижимал к себе, — и выражение её лица изменилось. Теперь оно было сосредоточенным, а взгляд — цепким и острым.

— Показывайте рану, — сказала она коротко. — Давно укусили?

Сабуров, который до этой секунды выглядел человеком, смирившимся со своей участью, при виде Настасьи приободрился. Расправил плечи, насколько мог, и улыбнулся той самой улыбкой, которой, по его собственным словам, покорил не одно дамское сердце от Тифлиса до Петербурга.

— На часы не смотрел, красавица, — сказал он бодрым голосом. — Некогда было, мертвяков рубить надо было. А ты, позволь поинтересоваться, замужем?

Настасья посмотрела на него так, что улыбка бравого вояки вмиг увяла.

— Ну, если время не знаешь — тогда только одно средство. Руку на колоду, — она кивнула на чурбак у печи. — Оттяпаю по плечо, и дальше пойдёшь зубоскалить. Если порча дальше по крови подняться не успела.

Сабуров побледнел ещё сильнее, чем был до этого, хотя это казалось невозможным, и судорожно сглотнул.

— Да ладно, ладно, — он попятился. — Ты чего, красавица? Чего сразу-то «оттяпаю»? Часа полтора, как цапнули! Не больше.

Настасья кивнула, развернулась и метнулась к полке с горшочками. Пальцы быстро пробежали по рядам, выхватили пузырёк с тёмной жидкостью, откупорили. По избе пополз настолько горький и терпкий запах, что от него защипало глаза.

— Выпей, — она сунула пузырёк Сабурову. — Всё. До дна. Потом иди в ту комнату, ложись на кровать и жди. Скоро приду.

Сабуров принял пузырёк, понюхал, скривился, глянул на Настасью — видно было, что на языке у него вертелось пошлая шутейка насчёт «ложись и жди», но что-то в глазах Настасьи заставило его воздержаться от юмора.

Я лишь усмехнулся. Гляди-ка, пять минут назад пристрелить его упрашивал, а тут инстинкт самосохранения проснулся. Я успокаивающе похлопал Сабурова по плечу. Тот глянул на меня, молча осушил пузырёк, передёрнулся всем телом и побрёл в заднюю комнату.

Настасья повернулась ко мне.

— А вы идите, барин. Если и правда только полтора часа прошло, всё будет хорошо. — Она помолчала. — А если нет… В любом случае нечего вам сейчас здесь больше делать. У меня трое на руках, и ваше присутствие только мешает. А сейчас того и гляди ещё кто-то придёт. Или принесут…

— Настасья, — начал я.

— Идите, барин, — повторила она твёрже и, положив ладонь мне на грудь, выставила за порог с такой решительностью, что я опомнился, уже стоя на крыльце.

Дверь за мной закрылась. Из-за неё донёсся голос Настасьи, приказывающий кому-то подать горячей воды, — и я остался на крыльце один. Постоял, почесал в затылке, крякнул и пошёл обратно к барскому дому.

Ну, главное я сделал. Сабуров в надёжных руках. Если кто и способен его спасти от страшной участи — так это Настасья. А если не выйдет… Что-то мне подсказывало, что и здесь девушка без посторонней помощи справится. В любом случае теперь всё в руках травницы.

А мне пора заниматься тем, что осталось от деревни. Вот только сначала бы одежду сменить да хоть немного дух перевести…

* * *

Ерофеич налетел на меня, едва я показался из-за угла.

Буквально — я завернул, а он уже был тут, семенил навстречу, размахивал руками, и на лице его было такое выражение, будто он одновременно хотел обнять меня, расплакаться и доложить обстановку, но никак не мог решить, с чего начать.

— Барин! Батюшка! Живой! — он схватил меня за руку, потряс, отпустил и снова схватил. — Ляксандр Ляксеич, родимый, мы уж и не чаяли! Как вы уехали, так и решили — всё, не вернётся наш барин. И-и-и, горе какое было, бабы ревмя ревели, а потом мертвяки-то попадали, и мы вышли, а тут Сабуров с ватагой, и все живые, ну, почти все, а вас-то нету и нету, а потом смотрим — идёт! Батюшки, идёт! И целёхонький! Ну, почти целёхонький, — он оглядел меня с ног до головы, — рожу-то, конечно, подрали вам, барин, да и вообще вид у вас, не в обиду будет сказано, страшноватый, вас бы отмыть да перевязать, а то ведь…

— Ерофеич, — оборвал его я. — Как у нас дела?

Староста осёкся. Помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил другим голосом — усталым и серьёзным, который я от него слышал редко, и каждый раз это означало, что дела у нас были так себе.

— Ну что, барин… С божьей помощью отбились, и на том спасибо. Но дорого обошлось, врать не стану.

— Докладывай.

— Мужиков потеряли шестерых, — Ерофеич загнул палец. — Тимоху Аниськиного. Ещё паренька, из валуйковских… И ещё двоих, там, у дальнего пролома, где забор рухнул. Захара, из пришлых тоже был… Да Михаила ещё, ну, вы за него знаете уже.

Я сжал зубы и кивнул.

Шестеро… С одной стороны — не такая большая плата, против орды-то… С другой — шесть человек. Тех, кто мне поверил, тех, кто остался, тех, кто не пожалел живота своего против нечисти и помог нам вырвать победу из лап нежити… В былые времена потеря шести человек была бы катастрофой. Сейчас же… Нет, по-прежнему у нас каждая пара рук на счету, однако после того, как к нам пришли валйуйковские да михайловские, полегче стало. Но всё равно жаль, очень жаль.

— И ещё, барин, — тон Ерофеича стал уже не серьёзным — горестным. — Шестеро — это мужики. А есть ещё…

Я вскинулся. Неужели мертвяки прорвались в барский дом?

— Не тяни, Ерофеич.

— Две семьи, барин, из валуйковских, опять же. В барский дом то ли испугались бежать, то ли не успели — в избе заперлись, решили, что и там стены крепкие, пересидят… Да не пересидели, — староста замолчал и уткнулся взглядом в землю, чертя лаптем в пыли какие-то одному ему понятные узоры.

— И?

— Мертвяки, в общем, двери сломали, и всех и… Пожрали, — совсем тихо закончил он. — И баб, и ребятишек.

Несколько секунд я молчал, пытаясь переварить информацию. Получалось не очень. Страшно представить, что было там, в избе… Да только ещё страшнее, что может быть потом, если меры не принять.

— Ерофеич, что с телами?

— Да что с телами, — буркнул тот. — Порядком всё с телами, барин. Об том беспокоиться не извольте. Всё честь по чести сделано. Вот этими самыми вилами, — Ерофеич махнул черенком. — Не поднимутся уже. Сам всё сделал, не смог мужикам приказ такой отдать. Так что всё по уму там, не переживайте, — староста замолчал, а я посмотрел на него новым взглядом.

Нет, я и раньше знал, что на старосту можно положиться — не зря он своё место занимал. Суетливый, скаредный, мелочный, нагловатый и даже немного трусливый Ерофеич, как только до дела доходило, преображался так, что не узнать. Но чтоб вот так…

— Молодец, Ерофеич. Хвалю, — кивнул я. Но на душе стало так тяжко, будто я сам в той избе с вилами побывал. Сейчас даже захотелось насущной рутины, чтоб отвлечься. Потому я поспешил перевести разговор на другую тему.

— А что с ранеными, Ерофеич?

— Раненых много, но все легко, — кажется, Ерофеич тоже рад был сменить предмет разговора. — Сами понимаете, с таким-то супостатом — либо пан, либо пропал… Кто-то на свои же вилы ногой напоролся, кто-то из поджиги пальнул в своего, за мертвяка приняв — зацепило. Иных огнём обожгло… Кого сильно — тех мы к Настасье спровадили, а так, в основном, целые все, синяки да царапины.

— Ну дай-то бог, — кивнул я, помолчав. — Ладно, Ерофеич. Теперь вот что нужно. Людей надо покормить, всех. Если кусок в горло не полезет — чаем напоить хотя бы.

Людям сейчас нужно ощутить, что живы, а горячая еда в этом помогает лучше любых слов. А ещё… Передай Григорию и Егору — пусть за людьми наблюдают. Ежели кто смалодушничал, да укус скрыл… Не мне тебе объяснять, чем это обернуться может. Понял?

— Так точно, барин, — Ерофеич оживился, ухватившись за привычное, хозяйственное. — Это мы устроим. Марфа моя уже баб собрала, уж не обессудьте, на кухне вашей в барском доме суетятся, готовят, из чего есть.

— Хорошо, — я кивнул, в очередной раз отметив, насколько же повезло Ерофеичу с бабой. — Дальше. Оружие никому из рук не выпускать ни при каких обстоятельствах. Мертвяки попадали, это верно, но бес его знает, не затаился ли где какой непокоец в подвале или в сарае. Нужно проверить каждую избу, каждый закуток. Пока не проверим — никому в одиночку не ходить. Ясно?

— Ясно, барин. Обеспечим.

— Ну и дальше — надо народ организовать. Разбить на смены. Работы нам предстоит куча, и в первую очередь нужно мертвяков всех за ворота вытащить в поле, подальше. Там подумаем, чего с ними делать. Жечь — всю округу завоняем, а не жечь — падальщики пожалуют… — я задумался. — Ладно, бес пока с ними. Главное — выволочь, деревню очистить, проверить и забор на место поставить, где рухнул. Охранение опять же выставить, да не отлынивать. И следить, чтоб не перепились все. Как в порядок всё приведём, обязательно отпразднуем, можешь людям так и сказать. А пока, ежели увижу кого пьяным — выпорю. Ясно это?

— Ясно, барин, куда ж яснее, — кажется, при моих последних словах Ерофеич слегка приуныл. Видимо, он уже представлял, как предъявляет Марфе железный довод за чарку-другую свекольной, но я его такой возможности только что собственноручно лишил. Ну, ничего. Потерпит, не облезет. Пусть лучше так, чем перепьются, да, не дай бог, палить друг по дружке начнут. Или, что хуже, мертвяка где прощёлкают.

— Кузьма-то жив? — поинтересовался я судьбой своего ценнейшего специалиста.

— Жив, барин, — Ерофеич позволил себе слабую улыбку. — Цел, невредим, в кузне сидит, что-то уже мастерит, нас не дожидаясь. И Прошка при нём.

Это была хорошая новость. Первая за утро, если не считать встреченной козы, жевавшей пучок сена.

— Григорий? Егор?

— Живы. Григорий даже не ранен, бог его хранит. Егору плечо пропороли, но ходит, ворчит, значит — жить будет. Петри — тоже живой, весь в саже, стрелы сидит, мастерит себе. Игнат тоже в порядке, — поспешил обрадовать меня Ерофеич, не дожидаясь новых вопросов. — Ходит, бранится, мертвяков вилами по головам лупит. Ну, тех, что на земле лежат. Для верности, говорит.

Я невольно усмехнулся. Да-а-а-а… Мне бы таких боевых дедов, как Игнат, с десяток — спал бы намного спокойнее.

— Хорошо. Ерофеич, займись людьми. Я сейчас ополоснусь, переоденусь, выдохну немножко и сам к народу выйду. Да, кстати, — вспомнил я. — А кто у нас в деревне такой: молодой, худющий, волосья тёмные во все стороны торчат, зуба переднего не хватает? С гуслями…

Ерофеич вскинулся с таким видом, будто я наступил ему на больную мозоль.

— Да понятия не имею, барин! — он всплеснул руками. — Сам голову ломаю! Приблудился откуда-то, его никто ни из валуйковских, ни из михайловских не знает. Дикий какой-то. Сидит, на гуслях своих бренчит, а как людей видит — убегает. Пытались поймать — куда там, шустрый, как мышь. Откуда взялся, ума не приложу. Может, из беженцев каких, может, сам по себе прибился…

— Угу. От сырости завёлся, — буркнул я. Вот только никому не известного дурачка мне в деревне и не хватало для полного счастья. Будто и так не было у нас в Малом Днище своих достопримечательностей…

— Ладно, — я махнул рукой. — Безобидный вроде. Потом разберёмся. Сейчас дела поважнее есть.

— Это уж точно, барин. Будьте покойны, всё устроим.

Ерофеич развернулся и засеменил прочь, на ходу выкрикивая распоряжения. Я посмотрел ему вслед, вздохнул и пошёл к дому.

По дороге я проходил мимо людей, и каждый, завидев меня, останавливался. Мужики снимали шапки и кланялись в пояс, бабы крестили вслед, а дети таращились огромными удивлёнными глазами… Я шёл, и мне было не по себе от такого внимания и от непонимания, откуда оно исходит. Пока за спиной я не расслышал шепоток:

— Барин идёт…

— Живой, слава тебе, Господи!

— Спаситель… Избавитель наш…

Я шёл, стараясь не смотреть этим людям в глаза — не привык я к такому. От того, что я видел в их глазах, становилось неловко. А была там вера. Слепая, безоговорочная, в то, что барин всё устроит, барин защитит, барин знает, что делать…

М-да… Мне бы такую уверенность в собственных силах.

Героем быть, конечно, приятно. В Петербурге я бы, пожалуй, не отказался от такой доли — особенно если бы таковым меня считали местные красотки. Но здесь, посреди разрушенной деревни, над которой ещё стоял запах гари и мертвечины… Да с учётом висящего на шее камня и пульсирующего в глубине сознания Дара… Я вздохнул. Пойдут языками трепать, дойдёт, куда не следует… А потом начнут мне неудобные вопросы задавать.

А отвечать на эти вопросы мне совсем не хотелось.

Я поднялся по ступеням, вошёл в дом и закрыл за собой дверь. Поднялся по лестнице, вошёл в кабинет. Сбросил порванный и прожжённый сюртук, стянул залитую мертвецкой дрянью рубаху… Сапоги, штаны — всё в угол. Стирать или жечь — это уж пусть Глафира разбирается. Хотя, скорее всего, с вещами придётся попрощаться.

Интересно, есть ли в Порхове достойный портной? А то, сдаётся мне, такими темпами придётся новый гардероб заказывать.

Найдя чистые штаны, я натянул дорожные сапоги и спустился к колодцу. Облился ледяной водой, ухая и отфыркиваясь — куда там тому Буяну, как мог смыл пыль, копоть, грязь и кровь, вернулся в дом и переоделся в чистое уже полностью. Лодыжка распухла, на шее саднила царапина, ладони были ободраны, да ещё и синяки по всему телу… Но я был жив и относительно цел. И это сейчас главное. Терпимо. Бывало и хуже.

Сев за стол, я не удержался, налил себе крымского, достал из ящика сигару и закурил, сделав молодецкий глоток. Покатал тёплое вино во рту, и в этом вкусе внезапно оказалось столько жизни, сколько я ещё ни разу не ощущал. Жив. Цел. Орёл. Хорошо…

За окном почти привычно загудела деревня — звучали голоса, слышался стук топоров, скрип телег, ребяческие визги и причитания баб. С кем-то переругивался дед Игнат, выкрикивал распоряжения Ерофеич…

Живая деревня. Израненная, обгоревшая, потерявшая людей, но живая. Непростые выдались сутки. И что-то мне подсказывало, что дальше сильно проще не будет.

Но всё это будет потом. А пока — сигара, бокал вина и хотя бы немного покоя.

Кажется, я всё это заслужил.

## Глава 3

Следующие два дня прошли как в тумане. Разве что от тумана не гудят плечи и не пульсируют болью натруженные мышцы по всему телу. Я и не знал, что у меня их так много…

За эти два дня мы починили частокол, поставив на место выбитые секции и подперев те, что ещё шатались. Выволокли мертвяков из деревни, перетащили их ближе к опушке. Работали все — от деда Игната до мальчишек-подростков, и к вечеру первого дня деревня была более-менее очищена, хотя бурые пятна на утоптанной земле ещё долго будут напоминать о том, что тут произошло.

С мертвяками на поле вышло сложнее. Тела — сотни тел — лежали ото рва до опушки, и стаскивать их куда-то было работой на неделю, если не на две. Кое-как мы оттащили их от деревни к лесу, сложили вдоль опушки, и на том пока остановились. Жечь — всю округу завоняем так, что дышать станет невозможно. Хоронить — укопаешься, тут и за месяц не управиться. Оставить как есть — через пару дней начнёт разлагаться, и тогда будет ещё хуже… Ещё, глядишь, и зверьё какое из леса припрётся на запах…

В общем, вопрос повис в воздухе, и нет-нет да и напоминал о себе мерзким гнилостным запашком, приносимым ветерком из леса. Но работы было много, и всё сразу сделать было попросту невозможно.

На второй день, ближе к вечеру, мы похоронили своих.

Деревенское кладбище притулилось за часовенкой на пригорке, в тени трёх старых берёз, которые наверняка помнили, как эту часовенку закладывали. Могилы выкопали глубокие, мужики сколотили гробы из свежих досок…

Перед тем, как опустить тела в землю, мне пришлось сделать то, о чём я предпочёл бы не вспоминать. Священника у нас не было — отец Никодим, при всей своей посмертной активности, обряд отпевания провести не мог, да и показываться днём не желал. А значит, то, что в другое время сделал бы поп, пришлось делать мне.

Я подходил к каждому гробу, поднимал руку с зажатым в ней четырёхгранным стилетом с распятием вместо гарды, и, стиснув зубы, делал то, что нужно. Через ухо, коротким точным ударом, разрушая мозг так, чтобы подняться мёртвый уже не мог. Мужики стояли полукругом, сняв шапки, и смотрели молча. Бабы тихо плакали, прижимая к себе детей.

К шестому гробу руки у меня уже не тряслись. К этому тоже, оказывается, привыкаешь.

Почётный караул — я, Григорий и Егор — дал залп в воздух из фузей. Грохот прокатился над кладбищем, вспугнув ворон, и эхо ушло к лесу, на опушке которого два дня назад горела телега с водителем.

Потом я сказал короткую речь. На длинные не было ни сил, ни желания — сейчас не до красноречия.

— Эти люди погибли за нас, — сказал я. — За то, чтобы мы с вами сейчас стояли здесь, на своих ногах, под своим небом, живые. Они не были солдатами, не были героями — они были людьми, которые взяли в руки оружие и встали за свою деревню. И встали крепко. Они ушли для того, чтобы мы продолжали жить — и плакать о них сейчас, значит, оскорбить их память. Которую мы пронесём в сердцах через всю жизнь, сколько бы её ни оставалось…

Я помолчал, посмотрел на лица, окружавшие меня — серьёзные, усталые, заплаканные, и вздохнул. Говорить дальше не хотелось, но сказать было нужно. Может быть слова, сказанные в такой момент, лучше достучатся до людей?

— Но были и те, кого мы потеряли напрасно, — продолжил я чуть тише. — Две семьи, которых можно было спасти, если бы они послушали и ушли в барский дом, как было велено. Их уже не вернуть. Но давайте сделаем хотя бы так, чтобы подобное не повторилось. И если говорят бежать — значит, надо бежать. Только выполняя приказы, мы сможем избежать подобного в будущем. Я это говорю не потому, что мне хочется покомандовать, или злюсь, что мои слова не восприняли всерьёз. Я говорю так, потому что не хочу терять людей настолько глупо. Понимаете вы это?

Тишину никто не нарушил, но люди вокруг закивали.

— Значит, так и договоримся. Вечная память усопшим.

— Вечная память, — нестройно прогудели крестьяне.

Землю засыпали быстро, молча. Степан вкопал кресты — простые, из двух перекладин, но ровные, как по линейке. На каждом — имя, вырезанное ножом. Тимоха. Захар. Остальных подписали, как знали, — кого по имени, кого по прозвищу…

Поминки соорудили на улице — вытащили столы, составили вместе, бабы приволокли нехитрую снедь, а Ерофеич, хмурясь, принёс большую бутыль с самогоном. Я пропустил чарку вместе со всеми — за упокой, как положено, и вышел из-за стола.

Не потому, что мне было не по чину сидеть с крестьянами — некоторые люди во время обороны деревни показали себя так, что я был горд находиться рядом с ними. А потому, что стоило мне расслабиться хоть на минуту, и в голову лезло всё то, что я старательно отодвигал два дня.

Лицо валуйковского парня с открытыми глазами, Тимоха, вцепившийся в рогатину, мёртвый мальчишка в расхристанной рубашонке, бредущий в свете костров… А вспоминать всё это мне не хотелось.

Наказав Ерофеичу и Григорию следить, чтобы народ не перепился и чтобы дозоры стояли, как положено, я пошёл к дому.

Вечерело. Солнце садилось за лес, и косые длинные тени ложились поперёк улицы, как полосы на арестантском халате. Деревня выглядела почти нормально, если не считать свежих заплат на частоколе, обугленных руин на месте Аниськиной избы и бурых разводов на земле, которые не успели затоптать. Почти нормально. Если не знать, что здесь происходило совсем недавно.

А у барского дома меня ждали гости.

На крыльце, развалившись на ступеньках и покусывая соломинку, сидел Сабуров. Живой, слава богу, но выглядел он так, что я не сразу узнал. Бледный как смерть, осунувшийся, потерявший добрую половину своего прежнего объёма. Мундир висел на нём, как на вешалке. Щёки запали, скулы торчали, под глазами — тёмные круги. Лишь усищи остались прежними и на фоне похудевшего лица казались ещё больше, отчего Сабуров напоминал не бравого командира ватаги, а моржа, которого месяц не кормили.

Рядом, скрестив руки на груди, стояла хмурая Настасья.

Я улыбнулся — впервые за два дня, кажется, по-настоящему.

— Дмитрий Александрович! Живой! Ну, слава богу!

— Да что со мной сделается! — Сабуров вскочил со ступеньки, расправил плечи, выпятил грудь, — и его тут же качнуло. Он бы, пожалуй, и упал, кабы Настасья не подхватила его под руку привычным, отработанным движением. Видно было, что проделывала она это не в первый раз.

— Лежать вам надо, — буркнула травница недовольно. — А то голову расшибёте — жаль будет сил, что на вас потратила.

— Да не могу я уже лежать, душа моя! — Сабуров едва ли не взмолился, и голос его из командирского стал почти жалобным. — Не могу! Всё тело уже отлежал! Два дня в потолок смотрел, трещины считал! Двести шестнадцать, если интересно, между прочим!

— Да будь по-вашему, — Настасья раздражённо махнула рукой. — Только потом не жалуйтесь.

— Душа моя, какие жалобы? — Сабуров всплеснул руками. — Я тебе, красавица, по гроб жизни теперь благодарен — поверь, Сабуров таких слов на ветер не бросает! Только не могу я уже лежать. Не-мо-гу!

— Ой, да ну вас! — Настасья сказала это уже спокойнее, и на щеках у неё проступил румянец. — Вы, главное, отвар, что я дала, пить не забывайте. И хотя бы попробуйте не переутомляться. Вредно вам.

— Помню, душа моя, помню, птичка моя сладкоголосая! — Сабуров сложил руки на груди и посмотрел на Настасью с таким умилением, что та зарделась ещё пуще.

— Теперь-то можно мне хоть до ветру самому сходить? — осведомился Сабуров.

Настасья вздохнула.

— Она меня одного к тебе не отпустила, Дубравин! — пожаловался Сабуров, повернувшись ко мне. — Уход как за дитём малым, вот чесслово!

— А вы дитё и есть, — буркнула Настасья. — Барин, можно вас на пару слов? Наедине.

Сабуров усмехнулся и поднял ладони.

— Понял, понял. Дела сердечные, дела молодые. Удаляюсь!

— Да идите уже! — беззлобно фыркнула Настасья, заливаясь краской до кончиков ушей.

— Иду, иду, душа моя, — Сабуров поднялся на крыльцо и обернулся. — Дубравин! Я тебя в кабинете жду! Поговорить надо!

И удалился, грохоча сапогами по ступеням. Грохот, правда, вышел не такой бодрый, как Сабурову хотелось бы — ноги ещё плохо держали, и на последней ступеньке он споткнулся и едва не свалился, в последний момент ухватившись за перила, но виду не подал.

Настасья проводила его взглядом, в котором сочувствие мешалось с раздражением, беззвучно пробормотала что-то и повернулась ко мне.

— Никакого зла на него не хватит, — сокрушённо выдохнула она. — Барин, это друг ваш?

Я подумал. К слову «друг» я всегда относился серьёзно — несмотря на то, что в Петербурге его разбрасывали направо и налево, и потому оно обесценилось, как фальшивая ассигнация. Но если Сабурова, примчавшегося среди ночи и врубившегося в орду с полутора десятками бойцов, нельзя назвать другом — то кого вообще можно?

— Пожалуй, что да, — сказал я.

— Тогда ему, наверное, не надо объяснять, чем обернётся, если он в где-то в городе начнёт рассказывать, как его деревенская травница от мертвяцкого укуса спасла?

— Не переживай, — серьёзно ответил я. — Сабуров не дурак. Понимает, о чём трепать можно, а о чём промолчать нужно. Но я ему ещё раз напомню, на всякий случай. А ты что же, специально его ко мне привела?

— Да замучил он меня, барин! — возмутилась Настасья. — Никакого терпения не хватит! Не пойди я с ним — сам пошёл бы. А про слабость я не шутила, вы уж поглядывайте за ним. Не могла одного отпустить. Ну и… Вас мне увидеть надо было.

— И по какому же такому делу? — я вскинул бровь, но Настасья была серьёзна. Сунув руку в свою торбу, травница достала из неё кожаный шнурок с несколькими мудрёными узлами, и протянула мне.

— Вот. Наденьте и не снимайте. Ни днём, ни ночью. Особенно если в город поедете.

Я взял шнурок и покрутил в пальцах. Узлы были хитрые, плотные, завязанные явно не наобум. Здесь была какая-то система, какой-то порядок — но я его откровенно не понимал.

— Это что такое? Зачем? — я поднял взгляд на травницу.

— Оберег, — коротко ответила Настасья. — От вас тёмным даром и раньше попахивало, а теперь так и вовсе за версту смердит. Не умеете вы его ещё прятать. Оберег поможет, но вы и сами постарайтесь. Поищите в книге, должно быть написано, как это делать. А то, не ровён час… Не одна я могу такое чувствовать.

От этих слов по спине пробежал холодок. Я и раньше задумывался, что будет, если меня кто почует, а уж после того, как я через нить с неведомой тварью, можно сказать, поручкался… Б-р-р! Не приведи Господь!

— Спасибо, — искренне и горячо поблагодарил я.

— И камень спрячьте, — добавила Настасья. — Не в доме — взаправду спрячьте. Далеко, чтобы не нашли. Вот, — она протянула мне свёрнутый лист бумаги, исчерканный странными символами, — Оберните, когда прятать будете. Мертвяков от камня отвадит.

— Это у тебя откуда? — я с интересом рассматривал бумагу. Символов я таких раньше не видел. Даже в «Некронике».

— Откуда надо, — буркнула Настасья, и по тону было ясно, что расспрашивать бесполезно. У девушки были свои секреты, и делиться ими она не спешила.

В этот момент сверху, из окна кабинета, донёсся зычный голос Сабурова:

— Дубрааааавин! Ну ты что там, на всю ночь решил остаться?

Настасья хмыкнула.

— Идите, барин. А то опять шептаться начнут.

— О чём?

— О том, о чём мне не хотелось бы, — она отвела глаза. — Доброй ночи, барин.

— Спасибо, — запоздало выдохнул я, но силуэт девушки уже растаял среди деревьев. Я постоял, глядя ей вслед, потом посмотрел на шнурок в руке, подумал и надел его на шею, тщательно скрыв под рубахой. Пару секунд посмотрев туда, где исчезла девушка, вздохнул и пошёл в дом.

* * *

В кабинете Сабуров по-хозяйски растапливал камин, сунув несколько поленьев и шуруя в огне кочергой. Услышав шаги, он обернулся и сально усмехнулся.

— О, явился! А шустро ты, ишь-ка! Я уж думал, до утра не дождусь.

Я лишь махнул рукой, сел за стол и отстегнул саблю, привычно положив её поперёк стола. Посмотрел на Сабурова — на его похудевшее лицо, на мундир, болтавшийся мешком, на усы, выглядевшие теперь совсем уж несуразно на этой осунувшейся физиономии, — и сказал то, что следовало сказать ещё два дня назад:

— Спасибо тебе, Дмитрий Александрович. Если бы не ты — не знаю, как бы мы тут…

— Ай, да брось, Дубравин, — Сабуров отмахнулся кочергой, едва не ткнув ею в занавеску. — Дело соседское, как не помочь?

Сказал он это таким тоном, будто приехал репу сажать, а не с мертвяками воевать.

— Тебя бы сожрали — потом за мной бы пришли, — продолжил он, устраиваясь в кресле напротив. — Ну и вообще — повезло тебе, что в разъезде я был, окрестности объезжал. Так бы и знать не знал. Хоть бы послал кого предупредить, Дубравин. Глядишь, и раньше помогли бы…

— Некого мне было посылать, Дмитрий Александрович, — я покачал головой. — Каждый человек на счету. Не до гонцов было.

Сабуров кивнул, помолчал, глядя, как разгорается огонь, и снова повернулся ко мне.

— Понимаю. Ты с мертвяками-то чего сделал?

— Да, а что с ними делать? Выволокли пока за околицу, к лесу ближе. Лежат, воняют. Чего дальше с ними делать — ума не приложу. Их же там, Сабуров, не семь сотен голов и не восемь. Полторы тысячи, как минимум. По головам я, конечно, не считал, но ты сам видел. Полторы тысячи, Сабуров! Откуда их столько взялось-то?

— Хороший вопрос, брат… Боюсь, что вскоре мне придётся на него ответ искать…

Сабуров помрачнел, почесал ус и вдруг посмотрел на меня с выражением, которое я уже научился распознавать. Выражение это означало, что Дмитрий Александрович сейчас предложит какую-то очередную авантюру… От которой невозможно отказаться.

— Слушай, Дубравин, — сказал он, прищурившись. — А не хочешь ли ты ко мне в ватагу вступить?

Я с недоумением уставился на него. Чего угодно мог ждать, вплоть до того, что он сейчас предложит в Порхов к девкам прокатиться, но такое…

— Зачем? — только и нашёл я, что спросить.

— Ну, как тебе сказать, — Сабуров ухмыльнулся, откинулся в кресле и заложил руки за голову. — Слыхал ли ты, что за упокоенных мертвяков казна награду платит?

— Впервые слышу, — уставился я на него.

— А между тем так оно и есть, — Сабуров поднял палец. — За каждую голову, друг мой. За каждую мёртвую голову, которая предъявлена исправнику, казна отсчитывает звонкую монету.

— То есть ты хочешь сказать, что я разбогател, что ли? — хмыкнул я.

— Ну, почти, — Сабуров пожал плечами. — Платят-то не каждому. Обычному крестьянину — кукиш с маслом покажут, даже если он сотню мертвяков порешит. Не положено. Тебе, как помещику… Ну, может, пороху подкинут в качестве награды, да на восстановление деревни чего выделят. Вот и вся благодарность державы. А вот ватажникам, которые на законном задании, за каждого упокоенного мертвеца платят из казны. Если те, конечно, доказать сумеют. Ты думаешь, я обоз вожу только для провианта? У меня мертвяцкая телега со мной всегда ездит, в которой головы засоленные лежат. И за каждого исправник вознаграждение отсчитывает. Ну, помимо прочего.

Сабуров помолчал, давая мне переварить полученную информацию.

— Так что, — продолжил он, — если мы заявим, что мы ватагой, при содействии местного ополчения, временно собранного под моё командование, орду перебили — я с исправника каждый грошик стрясу. Ну и тебя, разумеется, не обижу.

Я посмотрел на него и ухмыльнулся.

— Ну ты и жук, Сабуров.

— На том и стоим, — ухмыльнулся тот, нисколько не обидевшись. — Или ты думаешь, что я ватагу ради тяги к приключениям собрал? Ну так что, по рукам?

— Погоди, — я поднял ладонь. — Я же у тебя в ватаге не состоял на момент нападения. Как ты это объяснишь?

— А это, друг мой, уже не твоя забота, — Сабуров махнул рукой. — О том, кого я в ватагу принимаю, я отчитываться ни перед кем не должен. А вот если спросят — бумагу предъявлю. Ты же у нас офицер? Офицер. Кадетский корпус, звание, всё чин по чину. Ну вот и зачислю тебя своим заместителем… от, скажем, третьего числа. По рукам?

Я помедлил. Деньги — это хорошо. Деньги — это порох, свинец, сера, инструмент, скотина, семена — всё то, чего Малому Днищу не хватало и будет не хватать ещё долго.

Но у каждой медали две стороны, и бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. А Сабуров — при всей его бравости и добродушии — был, как я уже отметил, тот ещё жучара.

— И что взамен? — спросил я прямо.

— Да слушай, я тебя умоляю, — отмахнулся Сабуров. — Ватага — дело добровольное, особенно для дворян. Захочешь — как-нибудь со мной на разведку скатаешься, ежели засидишься в своём Днище. А не захочешь — так и сиди здесь с Ерофеичем своим, самогон потребляй да травницу свою на сеновале…

Он поймал мой взгляд и осёкся.

— Да ладно тебе, шучу я, — поспешно добавил он. — Да только видел, как она на тебя смотрит. Дело молодое, хе-хе. Ну что, Дубравин, решайся!

Я, не мигая, уставился на Сабурова:

— Какой у тебя интерес в этом всем?

— Мой? Да простой! Сущая безделица… Пятьдесят процентов мне и ватаге от той суммы, что у исправника выторгую. Пятьдесят — тебе.

Я аж закашлялся от такой наглости.

— Сабуров, ты охренел? Орду, между прочим, я с мужиками изничтожил! Твоя ватага подъехала к шапочному разбору! Хоть и помогла знатно, не без этого.

— Ну, к шапочному — значит, к шапочному, — будто бы даже немного обиделся Сабуров.

— Иди тогда к исправнику сам. Расскажи ему, как ты со своими мужиками героически орду в полторы тысячи голов положил. Даст тебе пороху бочонок, досок телегу, да от государя благодарность устную. И гуляй, Саша. Без вопросов.

Он замолчал, давая мне время подумать. И, чёрт бы его побрал, он был прав. Без ватаги, без бумаги, без Сабурова с его связями и его репутацией — я получу от казны фигу с маслом. А с ватагой — звонкую монету за каждую голову. Полторы тысячи голов. Даже при дележе пополам — это деньги, на которые можно восстановить деревню и вооружить её так, что никакая орда больше не подойдёт…

— Дьявол ты, Сабуров, — сказал я. — Кого угодно искусишь. Договор хоть не кровью подписывать?

— Нет, — Сабуров ухмыльнулся. — Пером. А вот обмыть можно. Крымское-то у тебя и правда ещё осталось?

— А тебе можно? — я посмотрел на него, прищурившись.

— А ты поди, вон, у дохтура моего спроси, — хохотнул он. — Хотя нет, не иди. Тогда точно тебя до утра не дождусь. Да что ты как маленький, Дубравин? Вино — оно завсегда можно. Особливо учитывая, кто, с кем, когда и в меру ль его пьёт. А мы с тобой все условия соблюдём, как здравомыслящие.

Я хмыкнул, поднялся и полез в сервант. Вина, насколько я помню, оставалось немного. Бутылка, может, две, если поискать хорошо… Да впрочем, чего жадничать? Если всё выгорит, я себе ещё пару ящиков позволю, даже расходов не заметив.

— Ну, за нового ватажника! — провозгласил Сабуров, подняв бокал.

Я лишь вздохнул и отсалютовал в ответ.

Надеюсь, я не пожалею об этом решении…

## Глава 4

Засиделись мы с Сабуровым допоздна.

Со здравомыслием и умеренностью, о которых Дмитрий Александрович так убедительно рассуждал, вышло… Ну, скажем так, не очень. Если откровенно — совсем не вышло. Обе бутылки крымского мы приговорили ещё до полуночи, а потом Сабуров обнаружил в серванте бутыль Настасьиного одуванчикового, которую я прятал на чёрный день, — и чёрный день, по его мнению, настал.

Одуванчиковое привело Сабурова в полнейший восторг. Он причмокивал, закатывал глаза, нюхал бокал и снова причмокивал, а потом начал требовать, чтобы я продал ему то ли вино, то ли Настасью — к третьему бокалу разобрать было уже решительно невозможно.

— Продай, Дубравин! — вещал он, размахивая бокалом. — Назови цену! Такой нектар! Такое сокровище! Я на коленях готов стоять!

— Товар штучный, — возразил я. — Не продаётся.

И это тоже, к слову, получилось двусмысленно — то ли о вине речь, то ли о Настасье. Сабуров это, разумеется, заметил и заржал так, что в окне задребезжали стёкла. Пришлось на него рыкнуть, после чего он переключился на сигары и принялся рассказывать о своих кавказских подвигах, половина из которых, подозреваю, была выдумана на ходу, а вторая — приукрашена до полной неузнаваемости.

Впрочем, рассказчик он был отменный, и слушал я его с удовольствием. Потому что после всего, что случилось за последние дни, посидеть с живым человеком, выпить вина и послушать байки, было именно тем, чего мне отчаянно не хватало.

Разошлись мы далеко за полночь, провонявшие сигарным дымом насквозь и максимально довольные друг другом. Сабуров, шатаясь, побрёл в отведённую ему комнату, а я рухнул на кровать и уснул, не раздеваясь.

* * *

Утро выдалось хмурым. Небо опять затянуло серым, заморосил мелкий дождик, а голова у меня гудела так, будто ею в набат били. «В меру посидим», ага. Посидели… Впрочем, тяжёлая голова и лёгкое похмелье праздности не оправдывали, потому я встал, умылся, и, сунув в карман терцероль и прицепив саблю, вышел из дома.

По Настасьиному совету камень следовало спрятать. Далеко, надёжно, чтобы не нашли ни люди, ни мертвяки, и откладывать это дело не стоило. Я обернул его в бумагу с символами, которую дала девушка, засунул в деревянную шкатулку из дедова кабинета и отправился в лес, за варницу — туда, куда вряд ли кто-нибудь вообще сунется.

Место я выбрал под корнями старого вяза, на самом краю оврага. Выкопал яму в полтора аршина глубиной — земля после дождей была мягкая, податливая, — опустил шкатулку, засыпал, притоптал, да забросал прошлогодней листвой. И постоял, прислушиваясь к ощущениям.

Камень молчал. Ни тепла, ни пульсации, ни привычного ощущения силы. Бумага работала — или камень просто сам решил не отсвечивать, что для него, впрочем, было очень нехарактерно.

А мне без камня было… пусто. Как без зуба — языком щупаешь дырку, и каждый раз удивляешься, что там ничего нет. Я поймал себя на мысли, что очень хочу выкопать его и снова повесить на шею, но тут же одёрнул себя. Настасья права. Камень привлекает внимание, а внимание — это последнее, что мне сейчас было нужно. Что от людей, что от мертвяков.

Вернувшись в деревню, я едва не столкнулся с Ерофеичем. Тот налетел на меня, выскочив из-за угла как ошпаренный, взъерошенный, красный и с выпученными глазами.

— Барин! Барин, там, там!..

У меня ёкнуло в груди, и я машинально положил руку на эфес сабли.

Опять мертвяки? Не может быть, мы же проверили всё, каждую избу, каждый подвал…

— Чего — там? Да говори давай, голова соломенная, не трясись!

— Исправник приехал, Ляксандр Ляксеич! С урядниками!

Я медленно выдохнул и убрал руку с сабли.

Визита исправника я, конечно, не ожидал, но рано или поздно это должно было случиться. Особенно — если по окрестностям успела разнестись молва о великом побоище, что произошло в деревне. Вопрос только, зачем господин Щукин пожаловал. С благодарностью ли? Или с проверкой? Или же с вопросами, на которые мне не хотелось бы отвечать? Впрочем, одно не отменяло второго, а второе — третьего, так что готовиться следовало ко всему сразу.

Впрочем, полагаю, что в целом, бояться мне было нечего. С Щукиным мы были знакомы, и ничего противозаконного — из того, о чём он мог знать — я не совершал. А про некромантию, слава богу, на лбу не пишут.

Или… Я вспомнил короткую схватку в Порхове, которая окончилась тем, что один мертвяк потащил на себе топить другого, и меня прошиб холодный пот. Неужели разнюхал? Впрочем… Нет. Видеть меня там было некому, а если даже и так — защищался я. Что же до оживления трупа — так если б о том прознал он, то приехал бы не с урядниками, а с церковниками. Так что… Разберёмся, в общем, чего гадать.

— Ладно тебе, Ерофеич, — сказал я. — Успокойся. Исправник — не мертвяк, не сожрёт. Иди встречай гостей, как положено, а я скоро тоже подойду.

Ерофеич засеменил к воротам, причитая вполголоса что-то о том, что «не вовремя, ой, не вовремя, барин, у нас же тут ещё конь не валялся, и мертвяки за околицей воняют, и крыша у бани прохудилась, и вообще…», а я пошёл в барский дом.

Поднялся по ступеням, толкнул дверь — и обнаружил Сабурова в своём кабинете. Тот сидел за столом, шумно прихлёбывая чай из большой кружки, и выглядел, надо сказать, значительно бодрее вчерашнего. Щёки порозовели, глаза блестели, и даже усы, казалось, нынче топорщились задорнее.

— Сабуров, — сказал я с порога. — Там исправник приехал. С урядниками.

Главный ватажник что-то промычал и довольно улыбнулся, как кот, объевшийся сметаны.

— Ну наконец-то! — пробурчал он, опуская кружку на стол. — Заждался уже!

Я внимательно посмотрел на него.

— Ты так говоришь, будто знал, что Щукин явится.

— Ну а как не знать-то, если я ещё вчера утром своих людей в Порхов за ним отправил? — Сабуров ухмыльнулся в усы. — А ты как иначе мертвяков считать собирался? Своими силами их в Порхов доставлять?

Я представил бесконечную вереницу телег, гружённых мертвяцкими телами, тянущуюся от Малого Днища до Порхова по раскисшей дороге, и меня передёрнуло.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно проговорил я, — что ты ещё вчера утром знал, что я соглашусь к тебе в ватагу вступить?

— Конечно, знал, — Сабуров с самым невинным видом пожал плечами. — Я ж не дурной. А ты — так тем более. Расслабься, Дубравин, да пошли гостей встречать.

— Я уже говорил тебе, что ты тот ещё жук? — прищурившись, посмотрел я на Сабурова.

— Говорил, — Сабуров поднялся, подкрутил ус и двинулся к выходу. — И неоднократно. Пошли, пошли, Дубравин, негоже больших людей ждать заставлять.

* * *

К тому моменту, как мы дошли к воротам, исправник с тремя дюжими урядниками и молодым, худым и бледным писарем как раз спешивались у коновязи. Все при параде — в мундирах, с саблями у пояса, ружьями за спиной. И — вот те раз — с пистолями на бёдрах, покоившимися в очень знакомых кобурах. Надо же — дошли, стало быть, до конечного потребителя… Я даже невольно усмехнулся.

Щукин выглядел так же, как при нашей последней встрече в «Трёх Щуках» — тихий, с бесцветными водянистыми глазами, которые, впрочем, видели всё и всех. Он стоял, заложив руки за спину, и оглядывал поставленные на место вышечки, частокол, остатки застружной черты да ров с бруствером за воротами, в какой-то момент даже уважительно присвистнув.

— Ничего себе у тебя тут, Александр Алексеевич, фортификация, — сказал он, щурясь от только выглянувшего из-за туч солнца. — Прямо Измаил…

— Так и баталия славная была, — я пожал плечами. — Сами, небось, видели, пока ехали.

— Видели, видели, — Щукин мрачнел с каждым словом. — И видели, и нюхом чуяли. За версту, между прочим.

— Да, подгнивать-то непокойнички уже начинают, — весело встрял Сабуров, появившись рядом и топорща усы. — Так что надо бы нам их посчитать побыстрее, да и сжечь к чертям свинячьим, пока тут хвори всякие распространяться не начали…

Щукин перевёл взгляд с меня на Сабурова и обратно. Глаза его, и без того неуютные, стали ещё холоднее.

— А ведь как интересно получилось, Дмитрий Александрович, — сказал он негромко. Ровным, тихим тоном, от которого наверняка у людей и поопытнее меня начинали потеть ладони. — Только заманил, значит, барина молодого в ватагу к себе — а тут раз, и орда на его поместье родовое напала. И даже ехать никуда не надо мертвяков искать, чтоб денежек заработать. Удобно вышло, да?

Сабуров перестал улыбаться. Усы его опустились, и лицо, ещё секунду назад добродушное и хитроватое, стало жёстким и мрачным.

— Ты говори, да не заговаривайся, Антон Владимирович, — сказал он. — Я с этой ордой трёх человек из ватаги потерял. Парни со мной ещё на Кавказе служили. Да у Дубравина шестерых мужиков сожрали, и баб с детишками… — он запнулся, стиснул зубы. — Выжрали. А ты — «удобно». Думай, чего говоришь!

Щукин помолчал. Отвёл глаза, машинально почесал переносицу и кивнул.

— Ладно. Прости, Дмитрий Александрович. Не то ляпнул. Мир праху и память вечная.

Повисла неловкая тишина, которую нужно было чем-то заполнить, и я встрял в разговор:

— Так вы, значится, мертвяков считать прибыли, Антон Владимирович?

— Прибыл, как видите, — Щукин кивнул на писаря, который уже раскладывал на лавке чернильницу, перья и толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Пришлось выездную, так сказать, экспедицию устраивать. Не вам же их в Порхов тащить. — Он ещё раз оглядел деревню и покачал головой. — Молодец, Дубравин. Большое дело вы сделали.

— Да ну, — я развёл руками, — как будто у меня варианты были…

Сабуров незаметно ткнул меня локтем в бок, и я тут же поправился:

— Какие ж тут варианты, если это мой долг перед отечеством, как ватажника и дворянина! Как же можно было допустить, чтобы орда дальше двинулась? На самый Порхов, не дай бог…

Щукин посмотрел почему-то не на меня, а на Сабурова, и едва заметно покачал головой.

— Проголодались с дороги? — сказал я, меняя тему. — Может, завтрак соорудить?

— Нет, благодарю, — Щукин качнул головой. — У вас тут такое — до темноты бы управиться. Да и запахи за околицей стоят такие, что завтрак точно лишним окажется. Коней пусть наших обиходят, а мы с вами, господа, давайте, пожалуй, и приступим.

— Не смею отказать, — кивнул я.

И мы начали.

* * *

Подсчёт мертвяков оказался занятием, к которому жизнь меня не готовила.

Ни кадетский корпус, ни петербургские балы, ни даже ссылка в родовое поместье, кишащее нежитью, не подразумевали того, что однажды я буду стоять посреди поля, заваленного полуразложившимися трупами, и слушать, как урядник монотонно диктует писарю:

— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука.

Приставленный к нам в помощь крестьянин переворачивал вилами тело, урядник наклонялся, оглядывал и кивал писарю. Тот, зажимая нос левой рукой, правой скрипел пером по бумаге.

— Мертвяк обыкновенный. Женского полу. Одна штука.

Следующий. Ещё следующий. И ещё. Вонь стояла такая, что даже мужики, привычные ко всему, морщились, а я дышал ртом и старался не смотреть на то, что делают вилы с телами, пролежавшими под солнцем два с лишним дня.

— Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука…

— Э-э-э, постой, братец! — возмутился Сабуров, шагнув вперёд и ткнув пальцем в тело, которое крестьянин только что перевернул. — Да какой же он обыкновенный? Ты посмотри! Он же откормленный! Вон, кость на затылке наросла, и руки в лапы превращаться начали!

Урядник — здоровенный мужик с равнодушным лицом, — покосился на тело, потом на Сабурова.

— Ничего не знаю. Размеры обыкновенные — значит, обыкновенный. Откормленными таких записывать не велено. Не дорос.

— Да как же «не дорос»? — Сабуров покраснел. — Ты на когти-то глянь! На загривок! Это, по-твоему, обыкновенный?

— Обыкновенный, — невозмутимо повторил урядник. — Пиши, — кивнул он писарю. — Обыкновенный. Мужеского полу.

— Да что ж ты творишь-то, окаянный? — возмутился Сабуров. — Может и этот, по твоему разумению, обыкновенный?

Он в сердцах схватил вилы у крестьянина и перевернул следующее тело — здоровенную тушу, которой до превращения в полноценного костяного стража оставалось совсем чуть-чуть. Хитиновые пластины на загривке, раздутые плечи, когти с пол-ладони…

Писарь глянул и согнулся пополам — его вывернуло прямо на сапоги урядника, который отступил на шаг, посмотрел на свою обувь и недовольно поморщился.

— Вот этот — откормленный, — невозмутимо констатировал урядник, дождавшись, пока писарь отплюётся. — Одна штука. Пол… — он нагнулся и снова поморщился. — Неизвестный. Захар, загляни-ка ему промеж лапами… Ага. Мужеский. Пиши, давай! Потом блевать будешь.

Писарь, позеленевший и дрожащий, вытер рот рукавом и снова взялся за перо.

— Ну у вас и классификация! — недовольно буркнул Сабуров, возвращая вилы крестьянину.

— А чем она тебе не нравится? — Щукин, стоявший чуть поодаль с платком у носа, повернулся к нему.

— Да больно уж она… разорительная!

— Ну, это кому как, мил друг, — хмыкнул исправник. — Кому как.

Я стоял, слушал и мысленно подсчитывал убытки. Судя по реакции Сабурова, каждый мертвяк, записанный как «обыкновенный» вместо «откормленного», — это разница в выплате. Но спорить с урядником, вооружённым казённой инструкцией и каменным равнодушием, было бесполезно. Ну ладно. Не качеством, так количеством возьмём, что тут уж поделаешь?

Провозились мы до вечера. Мертвяков оказалось тысяча триста с хвостиком. Из них «откормленных», по урядниковой классификации, — сорок два. Сабуров торговался за каждую тушу, как цыган на ярмарке, и к вечеру охрип так, что мог только невыразительно сипеть.

Под конец мы отвели исправника в лес, на поляну. Урядники, до сих пор невозмутимые, при виде упокоенных костяных стражей заметно притихли. Один потрогал хитиновую пластину на загривке, покачал головой и отступил на шаг.

— Это чего такое? — спросил он у Сабурова.

— Стражи водителя, — ответил тот. — Охрана, так сказать. Личная гвардия.

Урядник присвистнул и больше ничего не трогал. И даже не попытался записать стражей, как «мертвяков обыкновенных». Проняло, наконец.

А вот с водителем вышла заминка.

Обгоревшая, почерневшая телега с провалившимся дном стояла на поляне там, где я её оставил. В ней — то, что осталось от водителя: обугленная масса, в которой с трудом угадывались контуры тела. Хитин оплавился и слился с обгоревшей плотью, а огромная голова представляла собой чёрный ком непонятной формы. Щукин долго смотрел на это, потом повернулся к Сабурову.

— И это та тварь, за которую ты с меня сто рублей содрать хочешь? Да тут же не понять ничего! Может, ты тут лошадь спалил или корову, а с меня деньги требуешь!

— Да побойся бога, Антон Владимирович! — Сабуров схватил вилы, запрыгнул в жалобно затрещавшую под его весом телегу, поддел обгоревшую башку и показал её исправнику. — Да ты посмотри сюда, посмотри! Это тебе корова, что ли? Да когда я тебя вообще обманывал?

Писаря за спиной снова вывернуло.

— Тебе все случаи перечислить, или те, где ты лишь слегка преувеличивал, не упоминать? — Щукин скрестил руки на груди.

— Да тебе всё преувеличения, что ни расскажи! — не сдавался Сабуров, размахивая вилами. — А ты поезжай со мной в дозор в следующий раз, да сам посмотри, как оно! Скажешь ещё, что преуменьшаю!

— Ой, да ну тебя! — отмахнулся Щукин. — Ладно. Вроде со всеми закончили. Пойдёмте куда-нибудь под крышу. Не на поляне же итоги подбивать. Да и поесть теперь уж можно…

За спиной раздался характерный звук — писаря выворачивало в третий раз.

— Молодой ещё, зелёный, — пожал плечами урядник, — Ничего. Наберётся опыту.

— Может, и выпьем слегка? — прищурился Сабуров. — Для, так сказать, дезинфекции?

— Можно и выпить, — согласился Щукин.

Я задумался. Так, а чем угощать уважаемых гостей? Крымское кончилось ещё вчера, одуванчиковое, как я сам сказал Сабурову, и вовсе продукт штучный, а поить исправника свекольным пойлом — это примерно как на приёме у губернатора подать щи в лохани. Нехорошо. И что ж теперь делать?

Сабуров, судя по всему, прочитал мои мысли, потому что поотстал от исправника и спросил, поравнявшись со мной, вполголоса:

— Слушай, Дубравин, а где моё всё имущество? Сумки седельные, вот это вот всё?

— Да на конюшне, наверное, лежат, где им ещё быть? — я пожал плечами. — А что?

— Да надо бы мне кое-чего забрать оттуда…

Я подумал и остановил пробегавшего мимо Прошку.

— Сейчас пойдёшь на конюшню и найдёшь там седельные сумки его благородия. Принеси оттуда… Что принести-то? — я повернулся к Сабурову.

Тот выудил из кармана монетку, сунул мальчишке и потрепал его по голове.

— Мальчик, водочки нам принеси. Мы мертвяков считать идём, — проговорил он проникновенно.

Прошка кивнул, сунул монету в рот и стремглав унёсся по улице. А я вздохнул, посмотрел на гостей и повёл их к избе Ерофеича.

То-то Марфа обрадуется…

## Глава 5

В избе Ерофеича было жарко натоплено, пахло грибами и свежим хлебом — Марфа расстаралась несмотря на своё очевидное неудовольствие количеством незваных гостей.

На столе стояли миски с солёными груздями, крынка со сметаной и краюха хлеба. Сабуров, крайне довольный собой, водрузил на стол две бутылки с водкой, принесённые Прошкой, и исправник сразу повеселел.

Вот только нашим планам насчёт спиртного не суждено было сбыться. По крайней мере — сразу. Марфа втянула носом воздух, и решительно погнала нас всех в баню, которую предусмотрительный Ерофеич натопил к нашему возвращению.

Спорить с ней никто не стал — после того, как мы целый день ворочали мертвяков, душком от нас разило соответствующим. Сами-то мы успели принюхаться и привыкнуть, но провонять избу Ерофеича не было никакого резона. Так что исправник отправил урядника за продуманно прихваченной запасной одеждой, а затем мы все начисто отмылись и от души попарились. После чего переоделись и, наконец, вернулись к столу.

Расселись, Сабуров разлил водку по чаркам, не обделив и Ерофеича. Щукин взял чарку, опрокинул, крякнул и потянулся к груздям. Подцепил один, отправил в рот, прожевал и одобрительно кивнул.

— Хорошо…

И мы не могли с ним не согласиться.

Писарь — тощий, бледный юноша, от которого после целого дня среди разлагающихся мертвяков осталась одна тень — разложил на краю стола тетрадь, чернильницу и перья, выпил поднесённую ему чарку, поморгал и почти мгновенно начал клевать носом, подперев голову рукой. Щукин покосился на него и махнул рукой — пусть. Нас и самих банька разморила, но нужно было решать дела.

— Итак, — исправник раскрыл тетрадь. — По нашим подсчётам, мы имеем одну тысячу триста сорок восемь мертвяков.

— Из них — сорок два откормленных и три изменившихся! — тут же вклинился Сабуров, подняв палец. — Один из которых — водитель орды!

— Никакого водителя я не видел, — отрезал Щукин. — Труп опознать невозможно. Там головешка, а не мертвяк. Так что его мы не считаем.

— Как это — не считаем? — Сабуров едва не взвыл. — Как не считаем-то? Он же главная угроза! Он ордой командовал! Почти полторы тысячи голов, Антон Владимирович! Без водителя они бы тут просто бродили, а с ним — шли организованным строем. Как армия натуральная! Это всё равно что генерала на поле боя не считать, потому что мундир на нём сгорел!

— Головы не видал. Опознать не смог. Значит, не считаем, — Щукин, хрустя груздями, продолжал стоять на своём.

— Ох, Антон Владимирович, — Сабуров откинулся на лавке и недобро прищурился. — Нехорошо это. Не по-человечески. Так не делается. Ты ж сам понимаешь: раз так обойдёшь, два, а на третий…

— Ты что ж это, ватажник, угрожать мне надумал? — Щукин поднял глаза от тетради, и взгляд у него был холодный и тяжёлый.

— Ни в коем случае, Антон Владимирович, — Сабуров покачал головой. — Как можно?

Но по глазам его было видно всё, что он об этом думал. Исправник это прекрасно понимал, но лезть в бутылку не стал, чтобы не обострять ситуацию. Занимательнейшая штука — уездная дипломатия.

— Вот и хорошо, — Щукин снова уткнулся в тетрадь. — Итак. Одна тысяча триста три мертвяка обыкновенных. С них и начнём, чтоб не путаться. По семьдесят копеек за голову, это получается…

— Стоп! — Сабуров снова поднял руку. — Антон Владимирович, о каких деньгах мы говорим? О серебре или об ассигнациях?

— Побойся бога, Сабуров! — вскинулся Щукин. — Об ассигнациях, конечно!

— Тогда так дело не пойдёт, — Сабуров покачал головой. — Считай по четыре рубля за голову. И откормленных — отдельно. А по семьдесят копеек ассигнациями ты их сам бить будешь.

— Так тут же количество! — исправник замахал руками. — А в количестве — значит, дешевле. За опт, значит, скидка…

— Антон Владимирович, ты не понимаешь, — Сабуров покачал головой с видом терпеливого учителя, объясняющего неразумному дитяте, что дважды два — четыре. — Это тебе не колбаса. И не крестьяне на ярмарке. От того, что мертвяков больше, их бить легче не становится. Наоборот — сложнее. Тут бы, по-хорошему, наценку ставить, да я уж навстречу иду, за скромность мою благодари.

— Ты меня разорить хочешь, Сабуров? — исправник исподлобья уставился на ватажника.

— Я? — Сабуров побагровел и грохнул кулаком по столу так, что чарки подпрыгнули, а писарь дёрнулся и всхрапнул, не просыпаясь. — Да слушай, можешь вообще ничего не платить! Вот только не жди тогда в следующий раз, что я по первому зову кинусь задницу свою в пекло совать! Сиди в своём Порхове за стенами и жди, пока к тебе такая же орда нагрянет!

— Господа, — сказал я, понимая, что ещё минута — и дойдёт до рукоприкладства. — Зачем кричать? Давайте снизим накал страстей.

Я взял бутылку и разлил водку по чаркам. Подвинул одну Щукину, другую Сабурову. Третью взял сам. Тут же, будто из ниоткуда, возник Ерофеич, сграбастал чарку и снова исчез. Сидеть за столом с господами он на этот раз почему-то не решился.

— Мы так ни к чему не придём, — продолжил я. — Давайте выдохнем, выпьем, закусим и продолжим. Как благородные, воспитанные люди.

Щукин помолчал, потом молча взял чарку и выпил. Сабуров, помедлив, последовал его примеру. Закусили груздями. Некоторое время было слышно только хруст грибов и тихое похрапывание писаря.

Дальше пошло спокойнее. Ну, по крайней мере, поначалу.

— И почём ты откормленных считать хочешь? — Щукин, немного подобрев после чарки, недовольно покосился на Сабурова.

— По обычной таксе. Двадцать рублей за штуку, — Сабуров развёл руками, как будто речь шла о само собой разумеющемся. — Ан нет, постой! Мы ж про ассигнации говорим! Тогда выходит…

Щукин пошёл красными пятнами.

— Ты что же, сейчас мне их по восемьдесят рублей считать начнёшь? — почти взвыл он.

— Ну, заметь, не я это предложил, — Сабуров невинно топорщил усы. — Сам же на ассигнациях настоял…

— Да ты понимаешь, сколько денег это получится⁈

— Вполне справедливая и честная сумма, — невозмутимо заявил Сабуров.

Напряжение в избе сгустилось до такой степени, что, казалось, воздух можно резать ножом. Исправник побледнел от ярости, Сабуров побагровел, и если бы не стол между ними — дошло бы, пожалуй, и до сабель.

Ерофеич, всё это время сидевший в углу, с ужасом наблюдая за происходящим, но исправно выпивая при каждом тосте, тихо встал и бочком выскользнул в сени. Я его не винил. Сам бы последовал его примеру, да только, боюсь, без меня тут не разберутся. Как бабы базарные, честное слово!

Надо было брать дело в свои руки.

— Господа, — сказал я, откупоривая вторую бутылку водки. — Давайте приходить к консенсусу. А то так мы до утра просидим, а водка у нас не бесконечная.

Мой аргумент показался оппонентам достаточно весомым, чтобы спор приостановился. Я снова плеснул по чаркам, все выпили.

Я подождал, пока тепло от водки разольётся по телам и смягчит острые углы, и продолжил.

— У меня вот какое предложение, господа. Все мы понимаем, что бюджет у казны не безграничный. Но и угрозу мы предотвратили серьёзную. Орда в полторы тысячи голов, шедшая на Порхов, вылилась бы, не останови мы её, в такие расходы, что нынешний спор показался бы мелочью. Верно ведь говорю, господа?

Щукин молча кивнул. Сабуров — тоже, с надеждой глядя на меня.

— Потому предлагаю компромисс, — продолжил я. — Вы платите нам за орду серебром, по рублю за голову. Без деления на обычных и откормленных. Про водителя даже заикаться не станем. Честно, просто, по-деловому. И всем хорошо.

Щукин распахнул рот.

— Почти полторы тысячи серебром⁈ Да вы с ума сошли, что ли? Вы хоть представляете, какая это сумма⁈

— На одну тысячу сто четырнадцать рублей меньше, чем если считать по ранее предложенному прейскуранту, — сонно подал голос писарь, не поднимая головы и не открывая глаз. Потом переложил голову на другую руку и снова засопел.

— Да ты ещё куда! — Щукин отвесил писарю подзатыльник, от которого тот встрепенулся, захлопал глазами, непонимающе огляделся — и снова стал засыпать.

Сабуров, набрав полную грудь воздуха, вновь открыл рот.

Спор покатился дальше, и я понял, что конца этому в ближайший час не предвидится. Потянувшись, я встал, размялся и вышел в сени. Хотелось проветриться и подышать воздухом, который хоть и пованивал мертвечиной от леса, но всё-таки был свежее, чем в избе, где трое мужиков уже битый час орали друг на друга, запивая ор водкой.

Но едва выйдя на крыльцо, я услышал яростное шипение.

Марфа, загнав Ерофеича в угол между бочкой и стеной, наступала на него, как полк на редут.

— Сначала вдвоём пьянствовали! — шипела она, упираясь кулаками в бока. — Потом третий появился! А нынче и вовсе четвёртого притащил! Вы чего тут за вертеп устроили, ироды?

— Дак это ж всё исключительно для дела, Марфушка! — Ерофеич прижался к стене, невольно прикрываясь локтями. — Барин наш с большими людьми дела ведёт! Из самого Порхову! А с ними иначе нельзя, ты ж пойми! Надо водочкой размягчить, банькой отогреть, штоб они размякли, значицца! А тогда и дела решать! Это ж всё для общего блага, Марфушка!

— Знаю я твоё общее благо! — Марфа схватила стоявший у стены ухват. — Каждый день с красным носом ходишь, каждый день повод находится!

— Так для всеобщей пользы ведь, голубушка! — не сдавался Ерофеич.

Ну и жук! Нашёл, чем своё пьянство оправдывать, значит! Ишь, делец! Ну, я ему ещё припомню, как мной прикрываться…

— Решит барин вопросы — и заживём, как раньше, а может, и того лучше! — не сдавался Ерофеич. — Ты ж видишь, насколько деревня ожила!

— Ну пусть бы он и решал свои вопросы в барском доме, — не сдавалась Марфа. — А не в избе нашей!

— Да как же он там вопросы решать будет? — всплеснул руками Ерофеич. — И баня там покосилась, и крыша прохудилась — сколько лет там печь уже не топили? Да ещё и полный дом баб да дитятей, какие уж там разговоры серьёзные? И, вообще, глупая ты баба, — тут Ерофеич приосанился и задрал бородёнку, — я ж тут, ващета, первый после барина, если ты забыла! Почти как после бога! Кому, как не мне, гостей принимать? Так что ты, женщина, умолкни и делай, что тебе говорят!

— Ах, баба? Глупая? — прошипела Марфа. — Уж я тебя… Щас я тебе покажу и первого, и главного!

С грохотом покатилось перевёрнутое ведро, что-то стукнуло, шмякнуло, и голос Ерофеича, взвился до фальцета:

— Да ты чего, Марфушка⁈ Да зачем ухватом-то⁈ Я ж как есть говорю, всё для дела!..

Я усмехнулся и вернулся в избу. Кажется, припоминать ему уже ничего и не нужно. Марфа и без меня справится.

В избе, между тем, Сабуров и Щукин продолжали спорить. К этому моменту они успели уже пройти все стадии переговоров — от взаимных обвинений через угрозы и торговлю до ультиматумов и обратно.

Щукин кричал, что полторы тысячи серебром — сумма, которую ему вовек не найти и губернатору не обосновать, Сабуров отвечал, что его ватага рисковала жизнями, и если исправник не заплатит по-честному, то в следующий раз пусть сам берёт саблю и едет бить мертвяков. Тот рубил воздух ладонью и орал, что вот и пойдёт! Всё лучше, чем грабителям всяким платить!

— Грабителям? Это я грабитель? — раненым медведем взревел Сабуров. — Ты ущерб посчитай! Сколько было бы, кабы орда пожрала ещё несколько поместий и к тебе под стены заявилась?

— Да уж явно меньше того, что ты с меня содрать хочешь! Ты на меня, Сабуров, страху не нагоняй! А то я вспомню, что у тебя бумага о назначении Дубравина в ватагу свежими чернилами написана да моей печатью ещё не заверена! А я ведь могу и не заверять! У меня ещё там беженцев с окрестных деревень сидит без счёта, мне ещё и их кормить! Толку с них нуль, а жрут, как кони!

Я навострил уши. Так, а вот это интересно…

— Беженцы, говорите? — переспросил я, усаживаясь обратно за стол.

— Да, — буркнул Щукин, утирая лоб платком. — Как орда появилась — так и идут уже две недели со всех сторон. А бюджет у меня под них не заложен. Чёрт знает, что с ними делать. Пока их выморочными признают, пока придумают, куда девать — они мне весь Порхов объедят…

Я внимательно посмотрел на Щукина, усмехнулся и предложил:

— А давайте я у вас их заберу?

Щукин уставился на меня с непонимающим видом.

— Прошу пардону, Александр Васильевич?

— Людей, говорю, лишних у вас заберу. В счёт части оплаты за орду. Вам — расходов меньше, да и денег меньше искать. А мне — рабочие руки, которых у меня после этой ночи ещё поубавилось. И все довольны. Что скажете, Антон Владимирович?

Щукин крепко задумался. Сабуров молчал и сверлил меня недобрым взглядом. Он явно не понимал, что я задумал.

Для меня же всё было ясно, как день. На ту сумму, что мы хотели, исправника нам не прогнуть. Соглашаться же на его условия — это и правда себя не уважать. Значит, нужно сделать так, чтобы хорошо и удобно было всем. Отдав в счёт моей доли крестьян, исправник избавится от лишних ртов и заплатит за орду поистине смехотворную сумму, за что его, небось, ещё и премируют.

Денег, конечно, хотелось. Ох, как хотелось! Но люди мне сейчас были важнее. Деньги можно заработать, а вот людей посреди мертвяцкого мора взять неоткуда.

Окончательно мы сторговались к тому моменту, когда сабуровская водка кончилась и пошли в ход ерофеичевы запасы, извлечённые старостой из таких закромов, о существовании которых, подозреваю, даже Марфа не догадывалась.

В итоге исправник согласился платить по серебряному рублю за каждую голову, без учёта откормленных и изменённых, но часть суммы отдавал крестьянами, которые вполне официально закрепляются за Малым Днищем и помещиком Александром Алексеевичем Дубравиным.

Под шумок я собирался легализовать и беженцев с Михайлова Погоста, но сейчас об этом исправнику говорить не стал. А то от моей наглости его удар хватит, и всё заново с преемником начинай. А мертвяки к тому моменту уже и сгнить успеют.

На том и порешили. Ударили по рукам, выпили за успех, и, наконец, расслабились. На столе возникла новая еда — Марфа, видимо, смирившись с неизбежным, расстаралась, и к груздям прибавились щи, каша с салом и пирог с капустой.

Пошли шутки, послышался смех, исправник рассказывал про какого-то порховского купца, заложившего дом за долги и спустившего все деньги на бабу, которая, якобы благородных кровей была, а оказалась обыкновенной мошенницей, вильнула хвостом — и только её и видели.

Сабуров хохотал и хлопал Щукина по плечу, и не верилось, что ещё минуту назад эти двое готовы были друг друга удавить.

Писарь спал. Уже даже не всхрапывая — тихо и мирно, уронив голову на тетрадь с подсчётами. Я опрокинул в себя очередную чарку, закусил и почувствовал себя, наконец, полностью удовлетворённым.

И в этот момент в избу вошёл Ерофеич. Я и не заметил, как он ускользнул на улицу, а сейчас он стоял на пороге с таким лицом, что я сразу понял: что-то случилось.

Чёрт подери, смогу я когда-нибудь по-человечески отдохнуть, или это часть моего родового проклятия?

— Ерофеич, — сказал я, опустив чарку на стол. — Чего там?

— Барин, — проговорил он тихо, но тишина эта звучала как-то особенно зловеще. — Там это… Церковники приехали.

## Глава 6

Церковники.

Слово ударило, как пощёчина, и весь хмель выветрился мгновенно. Я сидел за столом с чаркой в руке, и смотрел на Ерофеича, а в голове с лихорадочной скоростью крутились варианты один хуже другого.

Церковники. Откуда? Зачем? Кто-то что-то прознал? Крестьянская молва об удачливом барине дошла до чьих-то ушей и показалась подозрительной? Или это обычные меры — после нашествия орды церковь всегда присылает своих людей, проверить, не завелось ли в деревне чего-нибудь богопротивного?

Мор-то, по церковной версии, — дело рук некромантов, и каждое крупное нашествие нежити для них — повод пошарить по округе…

А может, это и вовсе по Настасьину душу? Проболтался кто-то о травнице, что умеет мертвяцкую порчу выводить… Тут и так за знахарство плетьми угощают, а за ведовство и вовсе на костёр отправить могут, а если ещё и о порче прознают… Церковный суд не разбирает, лечишь ты или калечишь, а горят все одинаково.

Почему-то от мыслей, что церковники могли пожаловать за Настасьей, кровь у меня похолодела сильнее, чем когда я гадал о собственной судьбе.

Так, ладно. Семь бед — один ответ. Пока сам не пообщаюсь, не узнаю. А от того, что я тут в избе сижу, быстрее ничего не выяснится.

Я поднялся, поправил саблю, одёрнул сюртук и двинулся к двери. Сабуров, до сих пор державший в руке надкушенный огурец, обернулся:

— Ты куда?

— Сейчас вернусь. Ещё гости пожаловали, встретить надо.

Сабуров хотел что-то спросить, но я уже вышел. Щукин проводил меня взглядом, но промолчал — кажется, исправник уже вообще не очень понимал, что вокруг происходит. Свекольная, что легла поверх сабуровской водки, дело своё делала…

На улице было темно и тихо. Я шёл к воротам и лихорадочно размышлял, как мне выкручиваться из сложившейся ситуации.

Настасья наказывала поискать в «Некронике» способы спрятать дар — но я, конечно же, этого по сию пору не сделал. Некогда было, не до того. И вот теперь за воротами стояли церковники, а я понятия не имел, как спрятать то, что, по словам Настасьи, смердело за версту.

Вся надежда была на оберег. Кожаный шнурок с узлами висел на шее под рубахой, Настасья сказала — поможет. Но насколько? Я не удивлюсь, если церковники чуют такие вещи не хуже самой Настасьи.

Стоп. А что, если…

Я вспомнил, как прятался от мертвяков посреди орды, когда пробивался к водителю, как прикрывал свой костёр невидимой ладонью, приглушая огонь, чтобы нечисть не чуяла. Тогда это сработало — мертвяки теряли ко мне интерес и брели мимо. Но тогда я скрывал себя от мёртвых. Сейчас же нужно скрыться от живых.

А вдруг получится так же?

Я закрыл глаза и потянулся внутрь. К собственному огню, к тому, что «Некроника» называла «огарочком», а Настасья — «тёмным даром, который за версту смердит».

Правда, у меня был не «огарочек». У меня было пламя. Ровное, сильное, чёрное — чернее ночного неба. И от этого пламени во все стороны сыпались искры — тоже чёрные, мелкие, злые, как рой мошкары над болотом.

Чёрт. Настасья не преувеличивала. С таким костром можно было не прятаться вовсе — любой, кто хоть немного чувствует подобное, засечёт меня за версту.

Ну, будем надеяться, пока что этого не произошло.

Я мысленно накрыл пламя ладонями, как накрывают свечу, чтобы её не задуло ветром, и попробовал пригасить пламя. По телу пробежала дрожь, горячая, неприятная… В висках загудело, а к горлу подкатила тошнота. Пламя дёрнулось, затрепетало под моими ладонями — и стало чуть меньше.

Мало. Мало, чёрт побери!

Я стиснул зубы и надавил сильнее. Пламя зашипело, заплевалось искрами, как мокрое полено в печи, — сопротивлялось, не хотело гаснуть, отталкивало мои руки. По лбу потёк холодный, противный пот, перед глазами поплыло…

Ещё, ещё немного. Давай!

Я сжал фитилёк — основу пламени, сжал изо всех сил, пламя пыхнуло в последний раз — злобно, протестующе — и погасло…

Не до конца. Съёжилось, стянулось в крохотный, едва тлеющий огарочек, тусклый, как умирающий уголёк в прогоревшей печи. Меньше, чем у мертвяков — у тех хоть что-то мерцало, а тут еле-еле, на самом пороге восприятия. Но я знал — раздуть его обратно особых усилий не потребует.

Что ж, надеюсь, этого будет достаточно.

Я выпрямился, отдышался, вытер лоб рукавом и понял, что семенивший рядом Ерофеич уже третий раз у меня что-то переспрашивал.

— Прости, Ерофеич, задумался, — проговорил я, удивившись тому, насколько сел у меня голос. Что говоришь-то?

— Говорю, водка-то кончилась, барин! Вся, до капельки! Вина у нас отродясь не водилось, так что ж теперь, святого отца самогонкой потчевать, что ли?

— Уймись, Ерофеич, — оборвал его я. — Церковник же! Может, ему и пить не положено…

— Ой, барин, — Ерофеич посмотрел на меня с жалостью, как на человека, который верит, что козы летают. — А то мы церковников не знаем! Был у нас один, Никодимом кликали. Так из трактира не вылезал, покуда тот не сгорел к бесовской матери от молнии, во время грозы. Вот тогда-то я в бога и уверовал, — он перекрестился для убедительности.

Откуда-то со стороны ближайшей избы послышалось недовольное ворчание. Я повернул голову и увидел полупрозрачную фигуру отца Никодима, которая пряталась за углом и, судя по выражению лица, была глубоко возмущена услышанным. Впрочем, призрак быстро спрятался обратно, едва я на него глянул, — видимо, выходить на люди при Ерофеиче стеснялся.

Я закатил глаза. Мало мне живого попа, так ещё и призрачный нарисовался. На коллег, что ли, вылез посмотреть? Ещё не хватало, чтоб он на глаза церковникам попался… Эх, не было печали…

В полном смятении духа я дошёл до ворот и остановился в недоумении.

Когда Ерофеич сказал «церковники», я ожидал увидеть целый разъезд. Церковную комиссию, инквизицию, или как там у них это называется. Дюжих статных мужиков при оружии, в чёрных рясах, с крестами и цепями, готовых хоть сейчас схватить еретика за шиворот и отволочь на костёр. И готовился я именно к такому.

А вместо всего этого у коновязи стояла низкорослая каурая кобылка с мохнатой гривой и короткими ножками, а с неё, кряхтя и сопя, слезал маленький толстый человечек в мятой рясе. Слезал долго и мучительно, потому что ноги его не доставали до земли, а стремена были привязаны бечёвкой и болтались, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас просто свалится на брюхо, — но нет, удержался, соскочил, пошатнулся и поправил скуфейку, съехавшую на глаза.

Ерофеич рядом со мной таращился на попа так, будто привидение увидел. Впрочем, мимо привидения он сейчас и прошёл — но то было привычное привидение.

— Во, — сказал Ерофеич шёпотом. — Помяни только — и на тебе. Уж не родственник ли это нашего Никодима?

Из-за избы донеслось негодующее бормотание. Никодиму, судя по всему, предположение о родстве категорически не понравилось.

Поп тем временем отряхнулся, поправил рясу, перекинул через плечо дорожную суму и посмотрел на меня. Лицо у него было круглое, розовое, с ямочками на щеках и маленькими живыми глазками, которые поблёскивали в сумерках, как у мышки. На вид — лет пятьдесят, может, чуть больше. Окладистая борода придавала ему вид лихой, хитроватый и вполне безобидный. Я даже невольно расслабился.

— Доброго вечера, отче! — поздоровался я. — Дубравин Александр Алексеевич, к вашим услугам. Чем обязаны?

— И тебе вечера доброго, дитя моё, — поп улыбнулся, и ямочки на щеках стали глубже. — Отец Евстахий. Чем обязаны, спрашиваешь? Да, по совести, давно к вам заехать следовало, а тут и оказия случилась. Правда, оказия без меня уехала, пришлось самому добираться.

— Какая оказия, отче? — я не очень понял, о чём сейчас говорил батюшка.

— Да говорят, вы тут нашествие орды отбили, — отец Евстахий потрепал кобылку по холке, и та благодарно ткнулась ему мордой в плечо. — Церкви такие события весьма интересны, потому как редки и загадочны. Я собирался с исправником к вам ехать, а он, спаси боже его душу грешную, меня не дождался. Рванул так, что только пыль столбом. Пришлось вот нам с Сивкой самим добираться.

— Самим? — я посмотрел на него внимательнее. — То есть вообще без сопровождения? Как же это вы, отче, по темноте да по дорогам замертвяченным?

— Да с божьей помощью, сын мой, — отец Евстахий перекрестился и снова улыбнулся. — С божьей помощью. Отец наш небесный ведь хранит сирых да убогих, а уж в дороге за ними вдвойне приглядывает…

Я хмыкнул. Двадцать вёрст верхом, один, почти ночью, да по дорогам, на которых мертвяки бродят, как тараканы на кухне. И на лошадёнке, которая выглядит так, будто ленивая рысь — верх её способностей… Кажется, и правда сам господь попа хранил — иначе я решительно отказывался понимать, как он до нас доехал.

— Ну, хвала господу, что без приключений добрались, — вступил в разговор Ерофеич, не преминув поклониться. — Позвольте вас в избу пригласить, отче. Проголодались, небось, с дороги? Закусочку соорудим, а там и банька поспеет…

— Банька — это хорошо, — отец Евстахий улыбнулся. — Да только сначала дело делать надо. Давайте-ка фонарей сюда, да пойдёмте на орду вашу посмотрим.

Я ошарашенно уставился на него. Чего⁈

— Сейчас? Ночью?

— А к чему рассвета дожидаться? — отец Евстахий поправил скуфейку и посмотрел на меня снизу вверх, потому что макушкой доставал мне примерно до подбородка. — Дела сделаем — тогда и отдохнём с божьего благословения. Дело — вперёд всего! — поучительно выставил он пухлый пальчик.

— Отче, — я посмотрел на небо, по которому ползли чёрные тучи, — сейчас, кажется, дождь хлынет. Может, всё-таки утра дождёмся?

— Дождь — то есть божье благословение, — невозмутимо ответил поп. — Намокнем — так ничего страшного. Бог терпел, и нам велел.

Я вздохнул. Представил, как буду в темноте под дождём лазать с маленьким толстым попом по мертвяцким кучам за околицей, и мне стало нехорошо. Впрочем, спорить с церковником — дело неблагодарное. Особенно когда у тебя под рубахой висит оберег от ведовства, а в полутора аршинах под землёй за варницей некромантский камень закопан. Ночью — так ночью.

— Ладно, — сказал я. — Ерофеич! Кликни Григория с Петри. Скажи — оружие пусть берут. И четверых мужиков с факелами. Поживее!

Ерофеич покосился на попа с неприязнью и потрусил за людьми.

На заборе, болтая полупрозрачными ногами, сидел отец Никодим и ехидно улыбался. «Ну что, — говорила его физиономия, — Никодим тебе не мил был? Вот тебе другой поп. Как, нравится?»

Я посмотрел на него, потом на отца Евстахия, который мирно поглаживал свою кобылку и что-то ей нашёптывал, и подумал, что вот только этого мне и не хватало.

* * *

Дождь себя ждать не заставил.

Едва мы вышли за ворота, небо лопнуло, и хлынуло так, что через минуту я промок до нитки. Вода лилась сплошной стеной, стекала по лицу, шее, за шиворот, и сюртук с рубахой, которые я только сменил после бани, мгновенно прилипли к телу, став тяжёлыми и холодными, как мокрая тряпка.

Факелы, которые несли мужики, шипели и плевались, чадили дымом и гасли один за другим, и через пять минут мы остались в темноте под ливнем посреди поля, усеянного мертвяками.

Однако даже это не умерило энтузиазма святого отца — возвращаться в деревню он даже не подумал. Я закатил глаза, выругался себе под нос и кликнул Петри.

— Беги в деревню, тащи лампы! С факелами мы тут много не высмотрим.

Петри кивнул и исчез в темноте. Вернулся он через несколько минут с двумя масляными лампами, укрытыми от дождя каким-то тряпьём. Лампы горели тускло, жёлто, и круг света от каждой едва доставал на три сажени, но они хотя бы не гасли.

В их мутном свете мы и приступили к осмотру.

Я ожидал, что отец Евстахий будет стоять в сторонке, морщиться и давать указания, как делал недавно Щукин, но маленький толстый поп оказался совсем другого замеса.

Подоткнув рясу и засучив рукава, обнажив короткие волосатые руки, он полез в самую гущу — буквально полез, карабкаясь по телам, перешагивая, наклоняясь, ворочая мертвяков с ловкостью, которой я от его комплекции не ожидал.

Он приседал на корточки, вглядывался в лица, в раны, в когти и зубы, щупал хитиновые пластины на загривках откормленных, и даже принюхивался — и всё это время что-то бормотал себе под нос, тихо и неразборчиво. То ли молитву, то ли считал, то ли просто разговаривал сам с собой.

Мы стояли рядом и мокли. Григорий — невозмутимый, как скала, с ружьём на плече, но по тому, как он изредка поглядывал на попа, было видно, что даже его проняло. Петри держал лампу и молчал. Мужики с потухшими факелами жались друг к другу и тихо переругивались.

Ерофеич, промокший до исподнего, яростно шипел что-то себе под нос, и, кажется, поминал всех святых сразу, причём в таких выражениях, за которые его самого следовало бы отправить на покаяние.

Продолжалось это действо не меньше часа. Дождь то стихал, то припускал с новой силой, ветер гнал по полю мокрую тьму, и в какой-то момент мне показалось, что эта ночь не кончится никогда, и что мы так и будем стоять здесь до скончания веков, а маленький толстый поп будет лазать по мертвяцким кучам и бормотать.

Вечность. Мокрая, вонючая вечность.

Наконец, отец Евстахий выпрямился, утёр лицо рукавом рясы и посмотрел на меня. Глазки его блестели в свете лампы, и выражение на мокром круглом лице было задумчивое, цепкое — совсем не то ленивое благодушие, с которым он слезал с кобылки час назад.

— А все ли это непокойцы, дитя моё? Или ещё были?

— Ну, ежели какие неупокоенные в округе остались, о том не ведаю, — ответил я. — А кого положили — так все здесь. Ну и ещё трое в лесу лежат, на полянке. Отдельно.

— Веди, сын мой. Показывай.

Ерофеич за моей спиной зашипел, а где-то в деревне послышался смех — тихий, ехидный, и я мог бы поклясться, что смеялся Никодим. Я сам выругался под нос и, кивнув, возглавил процессию.

Мы двинулись в лес.

Дождь в лесу стихал, но зато с веток капало, и каждая капля, попадавшая за шиворот, вызывала желание выругаться. Я шёл рядом с попом и поглядывал на него искоса. Отец Евстахий семенил, подобрав рясу, и даже не запыхался — при всей своей округлости двигался он споро, как человек, привычный к вечной дороге.

На поляну мы вышли через четверть часа. Григорий поднял лампу повыше, и жёлтый свет выхватил из темноты туши костяных стражей — две здоровенные хитиновые громады, лежавшие там, где я их оставил. Дождь размыл кровь, и они блестели — мокрые, чёрные, похожие на валуны.

Стражи отца Евстахия не заинтересовали. Едва мазнув по ним взглядом, он прошёл мимо и направился сразу к телеге. А вот завидев то, что осталось от водителя, он встал как вкопанный. Постоял, бормоча себе под нос, подобрал с земли палку и решительно полез в телегу.

Битых полчаса он лазал вокруг останков, ковырял палкой обугленную плоть, отламывал куски оплавленного хитина, вглядывался в них и что-то бормотал. Приседал, поднимался, обходил кругом, снова приседал, едва не принюхивался… Наконец, поп выпрямился, отбросил палку и посмотрел на меня.

— Это как же вы его упокоить-то смогли? — спросил он. — Глазам своим поверить не могу.

— С божьей помощью, отче, — ответил я, глядя на него. — С божьей помощью.

Отец Евстахий хмыкнул и покачал головой.

— Ну, видать, бог и правда любит тебя, дитя моё, — сказал он. — Раз с такой тварью совладать сумел… Ладно, что я хотел — то увидел. А теперь можно и баньку. Поспела ли?

— Поспела, как не поспеть, — сквозь зубы процедил Ерофеич, с которого текло ручьями.

— Ну, так и пойдёмте, — кивнул поп. — Чего среди ночи в лесу зазря мокнуть?

И с неожиданной для его комплекции прытью спрыгнул с телеги и устремился к деревне — бодро, пружинисто, подобрав рясу и шлёпая ногами по лужам.

Мы потянулись за ним. На тропе я поймал взгляд Григория — и, ей-богу, впервые за всё время нашего знакомства увидел в глазах охотника что-то, похожее на растерянность. Григорий смотрел на меня, и вопрос в его взгляде был яснее любых слов: «Это что сейчас было, барин?»

Я пожал плечами. Самому бы понять.

Шли обратно молча. Дождь стихал, из-за туч выглянул краешек луны, и мокрая дорога заблестела в её свете. Впереди семенил отец Евстахий, за ним — мы, мокрые, грязные, уставшие, и проклинающие всё на свете.

Я вглядывался в спину святого отца, и совершенно ясно мне было пока только одно: отец Евстахий далеко не так прост, каким хотел казаться.

И хорошо бы теперь понять, во что это всё выльется.

## Глава 7

После ледяного дождя в тепле избы Ерофеича я утонул, как в перине.

Внутри вроде как ничего не изменилось — писарь спал в углу, свернувшись калачиком на лавке, а тетрадь с подсчётами подложил себе под голову вместо подушки. Сабуров с Щукиным продолжали пить и травить друг другу байки.

Завидев нашу процессию — мокрую, грязную, дымящуюся паром, — Сабуров осёкся. Щукин повернулся к нам, и, увидев отца Евстахия, изменился в лице.

— Доброго вечера, дети мои, — поздоровался отец Евстахий. — Отдыхаете от трудов славных да дороги длинной? — на длинной дороге он сделал особый акцент, и Щукин покраснел до кончиков ушей.

— Ой, отче… — пробормотал он, торопливо вставая и одёргивая мундир. — Простите великодушно. Суета, спешка… Я ведь собирался вас дождаться, да…

— Да запамятовали, — с ехидной улыбкой закончил за него священник. — Понимаю, как же. Ничего страшного, сын мой. Я и сам добрался.

Почему-то слушая отца Евстахия я трактовал «ничего страшного» как «я тебе это ещё припомню». Хотя, вероятно, я был просто пристрастен.

— Значит, говоришь, банька топлена, сын мой? — отец Евстахий повернулся к Ерофеичу.

— Топлена, отче, топлена! — закивал Ерофеич. — Остыла, правда, немного после господ-то, давненько оне парились, но вода горячая есть.

— Вода горячая — уже благость. Веди же, сын мой…

Ерофеич, довольный возможностью угодить, повёл святого отца мыться. Вернулся тот через полчаса, ещё более розовый и круглый, распаренный, благостный и в чистой рясе — видимо, из дорожной сумы, и пахло от него берёзовым веником и мылом.

Ямочки на щеках сияли, скуфейка сидела ровно, и выглядел он так, будто не лазал час назад по мертвяцким кучам под проливным дождём, а только что проснулся после крепкого, здорового сна.

Сев за стол, священник огляделся. Ерофеич уже стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Не побрезгуете ли, отче? — спросил он заискивающе, протягивая чарку. — Чем богаты, как говорится… Продукт домашний, не обессудьте. Живём бедно, воду в вино обращать не обучены…

Евстахий принял чарку и назидательно произнёс, подняв к потолку пухлый палец:

— Воду в вино только сын отца нашего небесного обращать умел.

Он принюхался, поморщился и добавил задумчиво:

— А жаль.

Опрокинув чарку, святой отец крякнул и потянулся к груздям. Закусил, пожевал, кивнул — и лицо у него стало довольным и мирным.

За столом атмосфера наливалась былым теплом. Щукин подлил себе ерофеичева пойла и принялся закусывать с удвоенным аппетитом. Урядники, приглашённые в избу за время нашего отсутствия, получив молчаливое дозволение начальства, тоже потянулись к чаркам. Писарь продолжал спать на лавке, и его лишь слегка подвинули, не разбудив.

Сабуров снова завёл какую-то историю — про то, как его ватага однажды заночевала на заброшенной мельнице, а ночью выяснилось, что мельница не такая уж заброшенная, — и к середине рассказа за столом уже посмеивались, а Евстахий хихикал в бороду и качал головой.

Второй чаркой ерофеичева самогона поп не побрезговал. И третьей тоже. Причём закусывал он аккуратно, со вкусом, не торопясь, и ни капли не пьянел, или, по крайней мере, не подавал виду.

Сабуров, завершив байку про мельницу и сорвав одобрительный гогот, перешёл к истории про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего сабуровские сапоги, когда тот спал, и Евстахий смеялся вместе со всеми. Атмосфера за столом стала почти домашней — как будто и не церковник среди нас сидел, а старый знакомый, забредший на огонёк.

И тут, в паузе между байкой про медведя и очередной чаркой, Евстахий вдруг спросил:

— А всё же, дети мои, кто именно ту тварь, что в телеге сгорела, упокоил?

За столом вдруг стало тихо. Сабуров замер с чаркой на полпути ко рту, Щукин перестал жевать. Все, не сговариваясь, посмотрели на меня.

Отпираться было глупо. Поп провёл полчаса, изучая останки водителя, и, судя по тому, как он на меня смотрел, выводы уже сделал. Оставалось только подтвердить.

— Ну, ваш покорный, — отозвался я. И добавил на всякий случай. — С божьей помощью.

Евстахий посмотрел на меня изучающим взглядом и задумчиво кивнул. Повисла пауза.

— Это очень хорошо, сын мой, — сказал он наконец. — Богоугодное дело сделал. Церковь такое ценит. Подобные твари — великая опасность. — Он помолчал, подцепил гриб вилкой, пожевал и проглотил. — Как будешь в Порхове, заедь в церковь да меня найди. Я тебе, Александр Алексеевич, премию выпишу от нашей, стало быть, епархии. Заслужил.

Мы с Сабуровым переглянулись и синхронно вскинули брови. Как интересно…

Сабуров медленно повернулся к Щукину. Взгляд его не предвещал исправнику ничего хорошего.

— Отче, — сказал он, не сводя глаз со Щукина. — А позвольте полюбопытствовать — сколько полагается премия за такую зверюгу?

Евстахий пожал плечами.

— Судя по тому, что я видел, тварь особенная. Такие, что ордой управляют, уж очень редко встречаются. Так что Александру Алексеевичу полагается, — он на секунду задумался, — двести монет серебром за таковую. Никак не меньше.

Щукин подавился груздем. Закашлялся, побагровел, начал задыхаться. Сабуров с каменным выражением лица похлопал его по спине — так, что аж чарки на столе подпрыгнули. Исправник хэкнул, не дожёванный грузь вылетел из его рта и упал в тарелку.

— Прошу прощения, — прохрипел исправник.

Сабуров смотрел на Щукина с деланной заботой.

— «Голова обгорела, опознать не мог, может, там лошадь спалили», — очень похоже изобразил Сабуров Щукина, так, что урядники даже невольно прыснули. — Понятно с тобой всё, Антон Владимирович. Понятно. Я это запомню, не сомневайся.

Исправник сидел мрачнее тучи, а Сабуров, кажется, опять начал заводиться. Однако снова начать играть свою шарманку ему не дал отец Евстахий.

— Ладно, дети мои, — сказал он спокойно. — Пора и честь знать. День был тяжёлый, а завтра путь обратный предстоит. Нужно отдыхать.

Сабуров, явно рассчитывавший ещё часок-другой потравить байки под самогон, сник, но перечить попу не посмел. Щукин, обрадованный возможности сбежать из-под сабуровской горячей руки, тут же поднялся и принялся расталкивать писаря. Урядники потянулись к выходу.

Изначально предполагалось, что исправник ляжет у Ерофеича, но за столом с видом хозяина, ждущего, пока уйдут запоздалые гости, продолжал восседать отец Евстахий, и заявлять о своём праве на ночлег исправник не стал.

Ерофеич уверил, что он всё обставит в лучшем виде, расположив всех в соответствующих условиях, а я подумал, что надо бы, во-первых, навести порядок в остальных гостевых комнатах барского дома, а во-вторых — о том, что надо побыстрее ставить новые избы. Народа в деревне прибывало, и жить в тесноте не было никакого резона.

Попрощавшись со всеми, мы с Сабуровым медленно побрели к барскому дому. Сабуров шёл рядом, мрачный и задумчивый.

— Двести рублей серебром, — пробормотал он. — Вот так ты легко стал богаче на двести полновесных рублей, Дубравин. А этот крохобор за водителя даже копейки платить не хотел.

— Зависть — смертный грех, сын мой! — проговорил я, пряча улыбку. — Умерь свою жадность. К тому же мне деньги нужнее. А что до «легко» — то в следующий раз я могу предоставить честь упокоить водителя тебе.

— Да уж, спасибо, — буркнул Сабуров.

— Всегда пожалуйста. Утешайся тем, что хоть столько с исправника стрясли.

— Утешаюсь, — буркнул Сабуров. — Но осадочек, Дубравин! Осадочек-то остался…

Я хмыкнул. На крыльце барского дома в лунном свете мерцал призрак отца Никодима и с интересом наблюдал за нами. Увидев, что я смотрю на него, Никодим подмигнул и растаял в темноте.

Я зевнул, едва не вывихнув себе челюсть, и понял, что просто умираю, как хочу спать. М-да. Непростой денёк выдался.

Впрочем, когда они у меня были простыми?

* * *

Утро выдалось ясное, будто вчерашний ливень вымыл не только землю, но и небо.

Я проснулся довольно рано, умылся и, одевшись, растолкал Сабурова, так и спавшего у меня в гостевой комнате. Вместе мы направились к избе Ерофеича, из которой с утра пораньше уже тянуло чем-то вкусным. Помимо того, что я был намерен там отзавтракать, мне не хотелось оставлять без внимания отца Евстахия — мало ли что поп накопает, если по деревне шнырять начнёт.

Изба уже оказалась полна гостей. За столом сидел отец Евстахий, и Марфа хлопотала вокруг него с таким рвением, какого я за ней прежде не наблюдал. Каша, пироги, топлёное молоко, яйца — стол был накрыт так, будто к нам приехал не уездный поп, а сам архиерей. Евстахий же ел с аппетитом, причмокивал да нахваливал стряпню.

— Пирог-то какой! — приговаривал он, откусывая здоровый кусок. — С капустой, а? И корочка, а! Нет, милая, ты истинно богоугодное дело делаешь, накормив путника! Господь тебя за это непременно отблагодарит!

Марфа, обычно немногословная и строгая, зарделась, как девка, и подложила ему ещё пирога.

Исправник с урядниками сидели на другом конце стола и выглядели так, будто их всю ночь били. Щукин был серый, опухший, с мешками под глазами, и на еду смотрел с выражением, знакомым каждому, кто хоть раз перебирал ерофеичевой свекольной. Урядники жевали молча и старались не шуметь. Писарь, как ни странно, выглядел бодрее всех — видимо, длительный сон пошёл ему на пользу.

Я поздоровался, сел и принял от Марфы миску каши. Евстахий кивнул мне с набитым ртом и продолжил расправляться с пирогом. Щукин попытался кивнуть — и поморщился. Похмельная голова, по всей видимости, таких резких движений не одобряла.

Разговор шёл ни о чём — дорога, погода, цены на порох. Исправник с урядниками собирались в обратный путь и уже поглядывали на дверь, когда Марфа вытерла руки о передник и обратилась к Евстахию.

— Отче, — сказала она, и голос её звучал не по-хозяйски, как обычно, а тихо, просительно. — Отче, мы ведь такую напасть пережили. Людям подбодрение нужно. Не отслужите ли службу у нас? Да заодно и павших отпеть бы. А то мы их похоронили как могли, а души-то мечутся…

Я нахмурился. Мне бы, по-хорошему, поскорее церковника спровадить — чем дольше поп торчит в деревне, тем больше шансов, что увидит или почует что-нибудь лишнее.

Но Марфа была права, и возражать ей в таком деле было бы и подло, и глупо. Люди потеряли своих. Детей потеряли. А священника в деревне восемь лет не было…

Евстахий перестал жевать и вскинул брови.

— А ваш-то батюшка где? — спросил он. — Я-то ещё удивился, что меня встречать не вышел.

Ерофеич, стоявший у печи, зыркнул на Марфу — быстро, с выражением «ну вот, доболталась», — и ответил:

— Так наш священник уж сколько лет как преставился, отче. А нового так и не прислали. Кто ж в нашу глушь по доброй воле поедет? Отец Никодим у нас служил. Слыхали, может, про такого?

Евстахий усмехнулся.

— Слыхал, как не слыхать. Тот ещё пройдоха был, царствие ему небесное…

Из сеней донеслось возмущённое кряканье. Я незаметно покосился на дверь — и, кажется, различил в полумраке сеней контур полупрозрачной фигуры в рясе.

— … но служил достойно, ничего не могу сказать, — продолжал Евстахий, невозмутимо жуя. — А то, что зелёный змий его мучил — так то испытание, верно, господом нашим отпущенное. Не каждый его выдержит, а значит, не нам и судить.

В сенях забормотали. Ещё более возмущённо, хотя слов было не разобрать. Евстахий тоже прислушался — или мне показалось? — и повернулся к Марфе.

— Отслужу, дочь моя. Как не отслужить? Заутреню поздно уже, а вот обедню — можно. Часовенка-то у вас в порядке?

— В порядке, отче! — закивала Марфа. — Мы её в чистоте содержим, хоть и без батюшки…

— Ну вот и славно.

Евстахий повернулся к Щукину, который уже встал было из-за стола.

— Задержаться придётся, Антон Владимирович. Уж не обессудьте. Дело божье — дело небыстрое.

Щукин поморщился, но возразить попу не посмел. Сел обратно, и по лицу его было видно, что лишние несколько часов в Малом Днище, да ещё и с похмелья — это не совсем то, о чём он мечтал.

Но церковь есть церковь, и спорить с ней — себе дороже. К тому же более, чем уверен, что едва убавится Марфин контроль, как возле исправника тут же образуется один красноносый лекарь. Который и себя заодно подлечит.

— Ерофеич, — сказал я. — Оповести людей насчёт обедни. Работа ради такого дела может и подождать.

Ерофеич кивнул и вышел. В сенях мелькнула полупрозрачная тень — Никодим, видимо, посторонился, пропуская старосту, — и мне послышалось тихое, ехидное хихиканье.

Наш покойный батюшка, кажется, находил всё происходящее крайне забавным.

* * *

Часовенка была маленькая — десяток человек помещался с трудом, а сейчас собралась вся деревня. Мужики стояли плечом к плечу, бабы с детьми жались у стен, кто не влез — толпились снаружи у распахнутых дверей, вытягивая шеи.

Иконы в часовне были старые, потемневшие от времени, лампада перед ними горела тускло, пахло ладаном, воском и сыростью, и от этого запаха — мирного, забытого, церковного — у кого-то из баб задрожали губы, а кто-то шумно вздохнул.

Восемь лет без священника. Восемь лет без службы, без причастия, без отпевания. Рождались — крестили сами, умирали — хоронили сами, и молились сами, как умели, как помнили. И вот — поп. Живой, настоящий, в облачении, с крестом и кадилом.

Отец Евстахий служил неспешно, обстоятельно, и голос у него оказался неожиданно густой и сильный для такого маленького тела — заполнял часовню до самых стропил, отражался от стен, и даже те, кто стоял снаружи, слышали каждое слово.

Когда дошло до проповеди, он отложил кадило, вышел из-за аналоя и посмотрел на людей. На всех сразу — и будто бы на каждого, лично.

— Вы стоите против зла, дети мои, — сказал он. — Стоите крепко и достойно. Не даёте нежити идти по земле и от живых вкушать. Многие деревни побольше вашей пали, а вы — выстояли. И это достойно похвалы. Не моей, не церковной — господней.

Он помолчал.

— Только господа нашего не забывайте. В трудах и ратных подвигах легко забыть, кто вам силу даёт и кто щит перед вами выставляет. Не забывайте — и он вас не оставит. Как не оставил в ту страшную ночь, когда орда пришла к вашим стенам.

Мужики стояли, опустив головы, бабы крестились, дети притихли — даже самые маленькие, которые обычно вертелись и капризничали, замерли, будто чувствуя, что сейчас нужно молчать.

Потом Евстахий помянул усопших — каждого по имени, и имена эти он, видимо, выспросил у Ерофеича заранее, потому что ни разу не запнулся. Тимоха. Захар. Михаил. Остальные, которых я знал в лицо, но не всегда по именам. Когда священник дошёл до детских имён, в часовне стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль лампады.

Затем отец Евстахий прочёл молитву. Голос его, густой и ровный, стелился под низкими сводами, бабы плакали, мужики стояли, стиснув зубы, и даже дед Игнат, стоявший у двери с неизменной фузеей на плече, снял шапку и перекрестился.

Служба закончилась. Народ потянулся наружу, а я стоял у стены и смотрел на лица людей. Заплаканные, серьёзные, но просветлённые. Будто груз, который люди несли все эти годы, стал чуть легче. Не исчез, но полегчал.

Марфа оказалась права, людям это было нужно. И сейчас я уже не сердился за то, что поп задержался в деревне. Позабыл я как-то, что надо не только тела людские в порядке содержать, но и души.

А забывать бы не надо.

* * *

Когда гости собрались уезжать, я вышел их проводить.

У ворот было суетно. Урядники седлали лошадей, писарь прятал в седельную суму свою тетрадь, а Щукин стоял, хмуро оглядывая окрестности, и, судя по лицу, мечтал оказаться где-нибудь очень далеко от Малого Днища с его вонью, мертвяками и свекольным самогоном. Например, дома, в Порхове.

Я его понимал. У самого иногда такое желание возникало.

Отец Евстахий вывел из-за коновязи свою каурую Сивку, которая за ночь отъелась ерофеичевым овсом и выглядела бодрее хозяина. Впрочем, хозяин тоже выглядел неплохо — розовый, сытый, довольный, будто не он вчера по мертвяцким трупам лазал под ливнем.

— Антон Владимирович, — я обратился я к Щукину. — Когда за обещанным вознаграждением приехать можно?

Щукин поморщился — видимо, при слове «вознаграждение» у него до сих пор сводило скулы — и буркнул:

— Да как сможешь, так и приезжай. Только не тяни, Дубравин. А то мне дармоеды эти, беженцы которые, все запасы поедят. Чем скорее ты их заберёшь, тем мне спокойнее будет. И Сабурова с собой бери, — добавил он. — По доверенности деньги не выдаю. Лично пусть является.

— Понял, — кивнул я.

Щукин вскочил в седло и возглавил маленькую кавалькаду, двинувшуюся за ворота. Отец Евстахий, уже усевшийся на Сивку, придержал кобылку и вдруг направил её ко мне.

— Сын мой, — сказал он, и глазки его блеснули. — И про меня не забудь. Как будешь в Порхове, непременно зайди в церковь. Премию заберёшь, да и так нам с тобой есть о чём потолковать, думаю.

Я едва сдержал ругательство. Оно уже вертелось на языке, готовое сорваться, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы вместо «да какого чёрта» выдать:

— Непременно заеду, отче. Благодарствую.

Замечательно. Вот это называется «не высовываться». Вот это называется «не вызывать подозрений». Блестяще, Дубравин. Просто блестяще.

Евстахий кивнул, перекрестил меня и уже тронул Сивку, когда вдруг обернулся.

— А насчёт священника к вам в деревню я подумаю. Есть у меня одна кандидатура на примете подходящая. Так что снова у вас службы будут. Можешь людям так и сказать, порадовать.

Поп цокнул языком, подгоняя кобылку, и выехал за ворота, оставив меня стоять в полной растерянности.

М-да. Вот уж не было печали… Жил себе, не тужил, и тут на тебе — и церковь мною интересуется, и попа нового в деревню пришлют. Только этого для полного счастья не хватало — чтоб между своими ещё скрываться…

— Ну вот, барин, — подал голос Ерофеич, стоявший рядом. — Попа нам, стало быть, пришлют. Вот радость-то! Пойду людям расскажу. Пусть и правда порадуются.

— Угу, — сказал я. — Пойди расскажи, — и задумчиво почесал в затылке.

Ладно. Что-нибудь придумаем. Чай, не впервой.

Я развернулся и медленно побрёл к барскому дому.

## Глава 8

Вслед за не самыми желанными гостями засобирался и Сабуров.

Официально он заявил, что чувствует себя достаточно хорошо для седла, и что ватага без командира — не ватага, и что дела зовут, и вспомнил ещё три десятка причин, не позволяющих задержаться в гостях, каждая убедительнее предыдущей…

Но я подозревал, что истинная причина отъезда была куда прозаичнее: просто в деревне не осталось ни капли спиртного.

Крымское мы с ним прикончили в первый вечер, сабуровскую водку допили с исправником, а ерофеичев самогон, судя по кислой физиономии Сабурова, был не того качества, к которому привыкла его тонкая офицерская натура. Но даже его он героически поглощал, будто поклялся изничтожить зелёного змия дочиста, до тех самых пор, пока расстроенный Ерофеич не доложил, что продукт закончился. В итоге, Сабуров, покрутившись по деревне, заявил, что готов, и отправился собираться.

— Настасье перед дорогой показаться не хочешь? — спросил я, когда Сабуров заявился в кабинет, затянутый в мундир и при сабле.

— Зачем? — набычился он.

— Затем, что она тебя два дня с того света вытаскивала, и ей, наверное, небезразлично, не сдохнешь ли ты по дороге в Порхов. Ты же туда собрался?

Сабуров что-то пробурчал, покраснел, и, посопев, согласился. Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал.

Дмитрий Александрович Сабуров, гроза мертвяков, рубака и герой Кавказа, при упоминании Настасьи краснел и мялся, как кадет на первом балу. Занимательная штука — человеческая природа.

К Настасье мы пошли вместе. Травница была у себя — хлопотала над каким-то отваром, и при виде Сабурова нахмурилась.

— Постельный режим, стало быть, не соблюдали? — строго спросила она.

Сабуров замялся и промолчал, пряча глаза.

— Рукав закатайте, — коротко велела она.

Сабуров вздохнул и выполнил требование. Настасья осмотрела рану — уже затянувшуюся, розовую, без потемнений, — пощупала кожу вокруг, принюхалась и кивнула.

— В целом порядок. Порчи в крови нет, рана чистая. Продолжайте за ней ухаживать — мазь, которую я дала, наносить дважды в день, и отвар пить. Ещё неделю.

— Слушаюсь, душа моя! — Сабуров просиял. — Век не забуду твоей доброты! А может…

— Нет, — отрезала Настасья, даже не дослушав. — Идите уже.

Сабуров вздохнул, поклонился — низко, с благодарностью и даже без обычного паясничанья, — и вышел. Я задержался на крыльце.

Настасья стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела вслед удаляющемуся Сабурову. Потом повернулась ко мне, и лицо у неё стало серьёзным.

— Барин, — сказала она тихо. — Дело, конечно, не моё… Но вы бы поосторожнее с тем церковником…

Я покосился на девушку.

— С Евстахием?

— Который шнырял тут, уж не знаю, как его звать. Какой-то он… — Настасья поискала слово, не нашла и покачала головой. — Не знаю, как и сказать. Скользкий. Не такой, как кажется.

— Ну, это и я заметил, — мрачно отозвался я. — Он попа нового в деревню прислать обещает.

Настасья тяжело вздохнула.

— Людям нужна церковь, — сказала она. — Без этого никак, вы ж сами вчера видели, как бабы на службе плакали. Восемь лет без попа люди были. Но поп, которого пришлёт этот — он не только ведь службы служить будет, вы понимаете? Он ещё станет глазами и ушами, которые будут смотреть, слушать и докладывать. Так что нам с вами… — она помолчала. — Нам придётся быть аккуратнее. Намного аккуратнее. Понимаете?

Я понимал. Глаза и уши — это она хорошо сказала. Постоянные, неусыпные, в двадцати шагах от барского дома. Каждый шаг на виду. Если попа пришлёт Евстахий, который и так смотрит на меня с тем особенным интересом, от которого чешется между лопатками…

— Разберёмся, — сказал я, потому что ничего умнее не придумал. А что тут сейчас придумать? Людям действительно нужна церковь. А начни я кочевряжиться — это моментально вызовет подозрения. Так что вариантов особенных у меня и нет.

Настасья кивнула, глянула на меня напоследок и скрылась у себя в избе.

А я пошёл догонять Сабурова.

* * *

Сабурова я проводил до ворот. Бравый рубака взгромоздился на своего вороного и выглядел сейчас ещё бледнее, чем обычно. Даже его денщик, кажется, забеспокоился. Но держался Сабуров прямо. Усы топорщились, сабля блестела, и, если не знать, что три дня назад этот человек просил у меня пулю, — ни за что не догадаешься.

— Ну, не засыхай тут. До встречи в Порхове, Дубравин, — сказал он, подбирая поводья. — И не затягивай с визитом-то. Деньги, знаешь ли, имеют свойство исчезать, если за ними вовремя не приходить.

— Не задержусь, — пообещал я. — Уж будь уверен.

Сабуров кивнул, развернул коня и тронулся к дороге, по которой совсем недавно прошла остальная ватага. Я стоял у ворот и смотрел, как двое всадников выезжают на дорогу и скрываются за поворотом. Пыль от копыт повисла в вечернем воздухе и долго не оседала.

Вот и всё. Гости разъехались. Деревня снова моя.

Вечерело. Сегодня я, кажется, впервые за последнюю неделю, провёл день в праздности, и от этого было странное, непривычное ощущение — будто бы я забыл что-то важное. Но нет, ничего я не забыл, а просто привык, что каждая минута расписана — починить, зачистить, построить, похоронить. А тут — целый день, за который я не сделал ничего, кроме как проводил гостей. Роскошь, которую я не мог себе позволить ещё вчера. Впрочем, и сегодня не мог, но ни о чём не жалел.

Завтра всё начнётся заново. Нужно убрать гниющих мертвяков — та ещё работка, наведаться к Кузьме, который уже ковырялся в мельничном механизме, и разобраться с запрудой — прочистить ручей, чтобы мельница заработала в полную силу.

Нужно провести ревизию оставшихся заброшенных изб — какие чинить, какие разбирать на материал, какие ставить заново… Людей прибудет, и их нужно где-то поселить. Да и к поездке нужно готовиться — за деньгами, за беженцами, за обещанной попом премией.

И к разговору с отцом Евстахием, будь он неладен…

Ладно, это потом. Сейчас — дом, ужин, сон.

Я проходил мимо часовни, когда услышал бухтение. Тихое, ворчливое, сердитое, доносившееся из-за приоткрытой двери. Кто-то там шуршал и ворчал так, что было слышно аж на улице.

Я подошёл ближе и прислушался.

— … припёрся! Тоже мне, распорядитель! Этот подсвечник разве здесь стоял? Нет! Какого беса его сюда тащить! Двадцать лет он стоял у левого придела! А этот пузатый взял и переставил, видите ли! Реформатор нашёлся!

Я толкнул дверь и заглянул в щель.

По часовне бродил отец Никодим. Полупрозрачный, в своей вечной мятой рясе и съехавшей скуфейке, он пытался переставить подсвечник, который Евстахий, видимо, передвинул во время службы. Руки у Никодима, разумеется, проходили сквозь бронзу, и подсвечник оставался на месте, отчего покойный батюшка ярился ещё больше.

— И лампаду он подвинул! — продолжал Никодим, безуспешно толкая подсвечник полупрозрачной ладонью. — Лампаду! Она здесь стояла, с того самого момента, как эту часовню поставили, а он — подвинул! Куда катится мир, а?

Я вошёл и откашлялся.

Никодим подпрыгнул, ойкнул и развернулся. На секунду лицо у него стало виноватым, как у мальчишки, застуканного за воровством яблок.

— Скучаешь по службе-то? — спросил я, вместо приветствия.

Никодим помолчал. Потёр полупрозрачной рукой полупрозрачный затылок и вздохнул — призрачно, но убедительно.

— Да вот оказывается, что да, — признался он. — Так-то вроде хорошо — делать ничего не надо, баб не нужно выслушивать, которые прибегают рассказать, что у них в курятнике бесы наседок прут, и прочие бредни. А вот со стороны вчера посмотрел — аж сердце сжалось. Так что да, видать — скучаю.

Он сел на ступеньку перед аналоем, свесив полупрозрачные ноги, и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты говорил, приходить к тебе, когда вопросы будут, — сказал я.

— Ну, допустим, говорил я иначе, — Никодим поморщился. — «Правильные вопросы задавайте», говорил я. Но в целом — смысл верный. Что ж, спрашивай, коли накопились.

Я сел рядом. Каменная ступенька была холодная, в часовне пахло ладаном и воском, и вечерний свет, проникавший через узкое окошко, падал на иконы, высвечивая тёмные лики и потрескавшуюся позолоту. Тихо. Мирно. Странное место для разговора о тайнах — и самое, пожалуй, подходящее.

— Расскажи про моих родителей, — сказал я. — Верно я понял, что венчал ты их?

Никодим крякнул и почесал бороду.

— Верно, барин, верно, — кивнул он. — Ох, и прилетело мне от Григория Саввича за это! Ух! — он поморщился. — Дед ваш человек был крутой, не чета нынешним…

— Дед был против венчания, да? — спросил я.

— Против — не то слово! — уточнил Никодим. — Он вашего батюшку грозил наследства лишить и из дома выгнать! Зол был, как тысяча чертей!

— Но ты всё равно согласился. Почему?

— Да ну как же тут сердцам любящим откажешь? — Никодим глянул на меня искоса. — Я же видел, как ваш батюшка по матушке-то убивается. Любил он её больше жизни!

— А она его? — спросил я, внимательно глядя на Никодима.

— Да и она его тоже любила. Только страдала она сильно. Говорила, не ровня я тебе, и ровней никогда не стану. Не хотела и в усадьбу-то переезжать, да ваш отец тогда настоял.

— А дед что?

— А что дед? Смирился дед… Сначала чуть саблей не зарубил, вот в этой самой часовенке, когда за венчанием застал. Меня и вашего батюшку заодно. Да только против божьих уз-то не попрёшь. Пришлось ему смириться. Да, как мне кажется, со временем, невестку тоже полюбил. Она ведь добрая была, матушка ваша. Приветливая, тихая, улыбчивая. Такую не полюбить — надо камень вместо сердца иметь. А Григорий Саввич, при всей своей суровости, каменным не был. Да только вишь, как оно всё в итоге вышло…

Никодим замолчал, глядя на иконы.

— Как? — тут же задал я вопрос.

— А того я вам сказать не могу, клятву я давал. Спросите чего полегче, — покачал головой Никодим.

Я тяжело вздохнул.

— Как же вы утомили меня со своими клятвами, — пробормотал я. — Что ты, что Ерофеич… У всех клятва, у всех тайна, а я, значит, ходи дурак дураком и гадай.

— Ну, ты не дурак, барин, — Никодим посмотрел на меня с чем-то, похожим на сочувствие. — Далеко не дурак. Вот и кумекай. Правильный вопрос задашь — на правильный вопрос, может, и ответ найдётся. А на неправильный — уж прости, не могу.

Я помолчал и выдохнул. Ладно, зайдём с другой стороны.

— Правду говорят, что мать моя ведьмой была?

Никодим хитро прищурился.

— А то сам не знаешь, да?

Я вздохнул. Ну да, глупый вопрос.

Никодим, будто прочитав мои мысли, сел поудобнее и заговорил другим тоном. Тихим, серьёзным, без обычного ехидства.

— Кто ведьма, а кто даром особенным отмечен — то одному господу известно. И не нам о том судить. Да только зла в матушке вашей не было. Добрая она была душа, и тому, что её на тёмную сторону утащить пыталось, изо всех сил сопротивлялась. И даром своим она не пользовалась… Почти. Хотя его и изучала. Книги читала, записки вела, отвары варила, снадобья. Но тёмного дара касаться боялась. И за это я её уважал. Потому что представляю, каково это — иметь силу и не пускать её в ход. Это потруднее будет, чем с мертвяками рубиться.

— Ты, я смотрю, много знал… — я посмотрел на него.

— Ну а как не знать, ежели я её духовником был? — Никодим развёл полупрозрачными руками. — Она ко мне на исповедь ходила, душу облегчить. Рассказывала. Плакала иногда. Тяжело ей было, барин. Дар — он ведь не спрашивает, хочешь ты его или нет. Просто есть — и всё. И жить с ним — как жить с волком в избе. Вроде и ручной, а отвернёшься — цапнет.

— И ты никому не доложил? — я смотрел на него. — Никому ни словечка не сказал, хоть и должен был?

Никодим хмыкнул. Посмотрел на иконы и пробурчал будто бы в пустоту:

— А кому докладывать? Тому, кто сам тёмным даром по самую макушку перепачкан?

Я замер.

— Что ты хочешь сказать?

— Я? — Никодим посмотрел на меня невинными полупрозрачными глазами. — Ничего. Что я сказать-то могу? Мёртвый я, барин. Мёртвые вообще говорить не умеют, не знали, что ли? Но вот если вы мозгами раскинете — то, может, сами и поймёте. Я вам и так больше наболтал, чем следовало.

Он поднялся со ступеньки, отряхнул рясу — жест совершенно бессмысленный для призрака, но, видимо, привычный ещё с живых времён.

— Пойду я, барин. Пора мне. Спокойной ночи вам. И подумайте над тем, что я сказал. Подумайте хорошенько.

Никодим мигнул, поблёк и растворился, оставив после себя лёгкий запах ладана.

Я сидел на каменной ступеньке в пустой часовне и пытался осмыслить всё, что только что услышал.

Интересные дела. «Тому, кто сам тёмным даром испачкан»… Значит ли это, что…

Уф! Даже думать об этом не хотелось. Ерунда какая-то. Похоже, обиделся призрак на своих однокашников, напраслину возводит. Иначе… Иначе как это вообще?

Однако в глубине души я понимал, что не будет Никодим болтать попусту. Как понимал и то, что это теперь засядет у меня в голове, как заноза, и будет преследовать, пока я не найду ответ. Или пока ответ не найдёт меня…

М-да… Чудны дела твои, господи…

Я встал, вышел из часовни и побрёл к дому. На западе догорал закат — красный, тяжёлый и невообразимо красивый. Деревня затихала. Где-то мычала корова, где-то стучал топор, приятно тянуло дымком…

Постояв минуту и полюбовавшись природным явлением, я вздохнул и отправился спать. Завтра. Всё завтра. Утро вечера, как обычно, мудренее.

А сейчас — спать.

## Глава 9

Встал я ни свет ни заря, когда солнце ещё только выбиралось из-за леса и косые лучи тянулись по деревне, нащупывая крыши и заборы. По привычке сбежал к колодцу, облился, и, ухая от холода, вернулся в дом.

Умничка Глафира, увидев, что барин уже встал, крикнула мне в спину, что завтрак будет готов «сей момент». Я поблагодарил, переоделся и отправился в кабинет.

Усевшись за стол, я попытался прикинуть, за что хвататься в первую очередь. Дел в деревне хватало, а рук — не очень, и похоже было на то, что снова придётся впрягаться самому. Вот только у меня ещё от предыдущих трудовых подвигов мышцы гудели, а последовавшая бойня с ордой совсем не способствовала отдыху. В общем, от работы я не отлынивал, но, хотя бы сегодня предпочитал выбрать её для себя сам. Чтобы она была, по крайней мере, интересной.

От размышлений меня отвлекла Глафира, внёсшая завтрак. И конечно же, большую кружку ароматного цикория. Втянув воздух носом, я улыбнулся и мысленно выругался. Дожил. Суррогату радуюсь. Ну, ничего. Вот заберу премию церковную — обязательно кофию куплю. Правда, придётся учить Глафиру его варить, но она у нас девица хваткая, справится.

Подкрепившийся и повеселевший, я прицепил к поясу саблю и отправился в деревню. Пора было ставить мужикам задачи на день.

* * *

Кузня жила своей жизнью, и жизнь эта начиналась рано.

Ещё с улицы я услышал стук молотка, звяканье металла о металл и негромкое бормотание, в котором я уже научился различать признаки вдохновения Кузьмы. Если молчит — значит, делает работу нужную, но ему не шибко интересную. А когда вот так бормочет — значит, «собретает». В такие минуты лучше ему не мешать, но мне позарез нужно было с ним пообщаться.

Я толкнул дверь и вошёл. В кузне, как всегда, царил творческий хаос, от которого у любого унтер-офицера непременно случился бы удар.

Обрезки металла, проволока, какие-то пружины и шестерёнки, напильники разных калибров, молоточки от крохотного, едва ли не ювелирного, до здоровенной кувалды, которой быка свалить можно, — и всё это вперемешку, на верстаке, на полу и даже на подоконнике. Видимо, порядок нашему гению был чужд даже среди инструмента.

Сам Кузьма сидел за верстаком и сосредоточенно ковырялся в какой-то железяке. При моём появлении он вздрогнул, поправил очки на бечёвке и быстро накинул тряпку на плод своих трудов.

— Доброе утро, — сказал я, оглядывая бардак в кузне. — Что мастеришь?

— Пока не покажу, барин, — Кузьма мотнул головой. — И не просите! Ещё проверять надо. Может, и не выйдет ничего…

— А может, и выйдет?

— Может, и выйдет, — он ухмыльнулся, и конопатое лицо его озарилось тем особенным выражением, какое бывает у людей, одержимых идеей. — Но пока не покажу, простите. Рано ещё.

— Ну ладно, пусть так, — я не стал давить, потому что знал: Кузьму торопить — только дело портить.

Покажет, когда доведёт до ума. И наверняка это будет что-нибудь такое, от чего у меня волосы дыбом встанут. Как с Дурой вышло или с катапультой для горшков. Мальчишке семнадцать лет, а он уже изобрёл больше полезного, чем иной петербургский академик за всю жизнь… Нет, торопить «собретателя» я не стану. Ни в коем случае.

— Ладно, давай о деле, — сказал я. — Что у нас по мельнице? Ты же вроде посмотрел?

Тут Кузьма оживился, отложил свой секрет и заговорил быстро, сбивчиво, как всегда, когда речь заходила о механизмах.

— Да я давно уже всё осмотрел, барин. Ещё до орды, помните? Механизм цел, жернова на месте, привод в порядке. Что надо было поправить — поправил. Ремень приводной новый поставил — старый мыши сожрали. Хоть завтра запускай, барин, зуб даю.

— Угу. Вот только воды нет.

— А вот с водой беда, это да, — Кузьма поморщился и снял очки, протирая их фартуком, отчего стёкла стали только грязнее. — Ручей-то вроде как сочится, но тонкой струйкой, такого по весне раньше никогда не бывало. Колесо не провернёт. Где-то выше по течению точно что-то случилось — то русло изменилось, то ли завалило его, то ли бобры, прости господи, плотину поставили. Я бы и сам сходил посмотреть, да одному вы ходить не велели, а мужиков от работы отрывать не хотел.

— Ну и правильно, что не ходил, — улыбнулся я, довольный тем, что хоть кто-то прислушивался к моим вразумлениям. — Молодец. А что с нашей поджигой многоствольной? Смотрел ты её?

— Смотрел, барин, — Кузьма помрачнел. — Один ствол оторвало, когда вышечка завалилась, остальные — ничего, но подпорку переделать надо. И я тут подумал, что ежели второй экземпляр сделать, да чуть побольше калибром, да не шесть стволов, а, скажем, десять…

— Десять? — опешил я.

— Ну, может, восемь, — он поправился, заметив моё лицо. — Но идея-то хорошая! Восемь стволов, единый фитиль, и всё на колёсном лафете, чтоб двигать можно было. Пороху, конечно, жрать будет — ну так на то и запас…

— Давай сперва одну починим, а потом про вторую поговорим, — сказал я, представив того артиллерийского монстра, что задумал Кузьма, и даже поёжился. — Порох, кстати, дорогой и не бесконечный. Но на такое дело… В общем, посмотрим. Фальконет как?

— Да что ему станется? — отмахнулся Кузьма. — Подняли всем миром, почистили, стоит на вышечке, пороху ждёт.

Пороху. Опять всё в порох упирается. Ладно, сейчас дела текущие разгребём — и будем что-то думать. Один чёрт сейчас ничего не изменишь.

— Ну, хорошо. Мастери тогда. Если чего надо будет — я позову.

Вот только Кузьма меня уже не слышал. Поняв, что от него больше ничего не требуется, он моментально переключил внимание и снова принялся ковыряться в своём секретном «собретении». Я усмехнулся, покачал головой и вышел из кузни. Теперь нужно было найти Ерофеича.

* * *

Ерофеич обнаружился у забора, где командовал двумя мужиками, перетаскивавшими брёвна с одного места на другое. Занятие, судя по лицам мужиков, бессмысленное, но Ерофеич руководил им с таким видом, будто от этого зависело будущее всей Российской Империи.

— Ерофеич! — окликнул я.

Староста бросил подчинённых и засеменил навстречу.

— Доброго утречка, барин!

— И тебе не хворать. Скажи мне, как у нас дела обстоят с запасами зерна?

— С запасами у нас всё неплохо, барин, — Ерофеич развёл руками. — Полон амбар, почитай. Пересмотреть, конечно, надобно — мыши, сырость, жучок, но в целом — лежит, ажно с позапрошлого года. Как мельница замертвячилась, так, значицца, и всё. Архип-то, мельник наш, пропал, а потом сунулись было на мельницу — а там уж мертвяки хозяйничают. Ну и бросили. Что-то руками толкли, в ступе, значицца, чтоб хоть хлеба испечь, но сами понимаете, барин — ступой много не натолчёшь. Так что пришлось нам муку готовую выменивать у соседей да купцов…

— Понимаю, — я кивнул. — Значит, слушай. Первое. Пройдись по людям — по всем. По нашим, по валуйковским, по михайловским. Найди кого-нибудь, кто с мельницей управится. Не может быть, чтобы среди всех не нашлось ни одного человека, который хоть раз видел, как жернова крутятся. Кузьма механизм починил — нужен мельник. Или хоть кто-то, кого можно обучить.

— Да кто ж учить будет? — запричитал Ерофеич. — Архип-то наш, чтоб ему пусто было, всё сам делал, никого и близко не подпускал! Секреты, дескать, мельничные, тонкости…

— Какие, к чёрту, тонкости? Зерно засыпал, жернов крутится, мука сыплется. Архипа нет — значит, будет кто-то другой. Найди. Вон, Кузьму дёрнешь — тот враз объяснит, как чего делать надо.

— Найдём, барин, не извольте беспокоиться. У михайловских вроде мужик один был, Савка, тот толковал, будто у себя в деревне на мельнице пособлял…

— Вот с него и начни, — кивнул я. — Если он, конечно, не просто мешки там подавал. Второе — зерно просмотри. Что годное — отдельно, что испорченное — скотине или на выброс. Скоро людей в деревне прибавится, надо мельницу запускать.

Ерофеич почесал бороду.

— А где ж мы новых-то людей селить будем, барин? И так в тесноте живём — бабы по три семьи в избу набились, мужики в сараях кое-как ютятся, ребятишки спят вповалку…

— Вот и третья задача. Частокол мы поправили — теперь народ на ремонт изб направляй. Пройдись по заброшенным, посмотри со Степаном вместе. Что можно починить — чиним. Что совсем прогнило — разбираем на материал и ставим новые. Главное, чтоб понимание было, как у нас там вообще дела обстоят.

— Сделаем, барин, — Ерофеич с готовностью закивал. — А сколько людей-то ждать? Ну, новых?

— Точно пока не знаю. Надеюсь, семей десять привезу из Порхова, может, и больше. Исправник обещал беженцев отдать — у него их кормить нечем, а у нас земля пустует и руки нужны.

— Это вы что ж, опять уезжаете⁈ — Ерофеич посмотрел на меня с выражением матери, единственное дитя которой заявило, что в полнолуние идёт в дальний лес через болото смотреть на ведьминский шабаш.

— Не сегодня, Ерофеич, успокойся. Сегодня другие дела. Хочу вдоль ручья пройтись, посмотреть, что с водой случилось и почему до мельницы не доходит. Кузьма говорит, где-то выше по течению завалило.

— А, то дело доброе, барин! Только взяли бы вы кого с собой, не дело в одиночку-то по лесу…

— Ерофеич, — сказал я, и он замолчал.

— Понял, барин. Не смею.

— Вот и славно. Теперь дальше. Я в этих делах не великий знаток, но, кажется, самое время поле распахивать и посевы начинать. Считай, конец апреля, земля отошла, а ежели мы опять без урожая останемся — зимой зубы на полку положим.

— Посевы, барин, дело правильное, — Ерофеич вздохнул. — Только бы зерна свежего раздобыть. То, что у нас есть, оно уже который год одно и то же, и родит всё хуже и хуже. Мужики толковали — хорошо бы сорт сменить, а то мы тут из года в год одну и ту же репу тянем, и она всё тощей.

— Будет тебе новое зерно, Ерофеич. Из Порхова привезу. Главное — с полем начинайте, не ждите. Распашите, подготовьте. А зерно будет.

— Сделаем, барин! — Ерофеич приободрился, потому что конкретные задачи были для него как живая вода — он аж расцветал от них.

Староста уже открыл было рот, чтобы бежать распоряжаться, но вспомнил:

— Кстати, барин. А что с мертвяками-то делать? Которые за околицей. Они же с каждым днём пуще воняют, и вчера вон медведь приходил, вокруг куч бродил… Ежели жечь — так лесу понадобится столько, что мы остатки бурелома сожжём, и то не хватит.

Я задумчиво почесал в затылке. Про самое главное я-то и забыл…

Мертвяки… С ними ведь и правда делать что-то надо. Жечь — дело, конечно, правильное, привычное и, так сказать, традиционное. Почитай полторы тыщи тел под открытым небом — это не только вонь, это зараза, мухи, падальщики, да и просто зрелище, от которого мужики, проходя мимо, крестятся и сплёвывают.

Но жечь… Это не мертвяк-другой, дров на такую ораву уйдёт столько, что весь лес в округе вырубим. Да и вонища от такого костра будет не лучше, чем от самих мертвяков.

А что, если подойти с другого конца? Хм…

— Знаешь что, Ерофеич. Жечь мы их не будем. Отставить пока избы. Собирай всех свободных людей, берите телеги, грузите мертвяков и везите к оврагу у Комариной плеши. Известь раздобыть сможешь?

— Найдём, думаю, — Ерофеич наморщил лоб. — А пошто известь, барин?

— Ищи. Значит, так, смотри, как делать надо. Привезли первую партию мертвяков, вывалили в овраг, засыпали известью, закопали. Следующая партия — то же самое. И так, пока мертвяки не кончатся. Овраг глубокий, от нас далеко, даже если чего не так — нам оно всё равно не навредит. А жечь — это мы весь лес на дрова изведём, а он нам ещё пригодится.

Ерофеич покачал головой и зашевелил губами — считал. Телеги, люди, время. Полторы тысячи тел, даже если по двадцать на телегу — это семьдесят пять ходок. При двух телегах — на несколько дней работы.

— Долго провозимся, барин, — сказал он.

— Знаю. Но другого выхода я не вижу. Давай, Ерофеич, действуй. И начинать надо прямо сейчас — а то совсем мертвяки разложатся, даже вилами не справимся.

Ерофеич вздохнул с таким видом, будто самолично мертвяков на телеги грузить будет, и кивнул.

— Сделаем, барин, — он развернулся и засеменил к мужикам, на ходу выкрикивая распоряжения.

Мужики, только что бессмысленно перетаскивавшие мешки, встрепенулись и побежали в разные стороны. Что-то, а руководить Ерофеич любит и умеет. Ну вот пусть и работает. Глядишь, дня за три с божьей помощью мертвяков и повывозят.

Я посмотрел вслед Ерофеичу, хмыкнул и пошёл к дому. К прогулке вдоль ручья следовало подготовиться. Идти незнамо куда с одной саблей — дураков нет. Орду-то мы выбили, да кто знает, сколько мертвяков по округе разбежалось? Напороться на них в лесу — удовольствие сомнительное. Да и волка мертвяцкого я слишком хорошо помнил.

В общем, решено — сначала вооружиться, а потом уже и двигаться.

К собственному удивлению, я ощутил, как на глазах у меня начало подниматься настроение. Надо же — всего пару дней, как ничем не занят — а уже засиделся. Ну, вот мне и маленькое приключение. Разомнусь хотя бы.

Надеюсь, что оно действительно таковым и выйдет…

## Глава 10

К прогулке я подошёл основательно.

Штуцер за спину, Лепажи — в кобуры, терцероль — в жилетный карман, саблю — на пояс. А в свой видавший виды солдатский ранец я собрал перекусить и флягу с водой. Неизвестно, сколько я бродить буду, и было бы глупостью идти совсем налегке. По карманам я рассовал патроны, на голову надел дорожную шляпу и отправился в путь.

Идти я решил один. Некоторое время размышлял, не стоит ли взять с собой Петри или Григория, но, подумав, решил, что нет. Если придётся схлестнуться с какой-то нежитью, мне будет проще, если рядом не окажется свидетелей — тогда я смогу использовать не только оружие, но и Дар. И присутствовать при этом посторонним не стоит — и так вон сколько слухов ходит.

Если наткнусь на что-то, с чем не смогу справиться сам, тогда уже вернусь за подкреплением. А пока сам прогуляюсь. Проветрюсь да голову от мыслей дурных прочищу.

Прежде чем идти к ручью, я сделал круг и выкопал камень у варницы. Поколебался, глядя на зелёный кругляш на ладони, а потом надел на шею. Орду-то мы положили, это верно, но лес от этого безопаснее не стал.

Лучше учуять нежить загодя, чем потом объяснять Настасье, как так вышло, что мертвяцкую порчу нужно выводить теперь уже и из барина. Это в лучшем случае. Так-то тут такая дрянь может водиться, что после укуса и выводить уже ничего не придётся — потому что тот укус тебя надвое переломит.

Камень отозвался радостным узнаванием, словно ему было скучно и одиноко лежать в яме, и согрел грудь приятным теплом, как бы говоря «вот видишь, хозяин, со мной хорошо, а ты меня бросил».

Я скривился, будто сожрал лимон, и отправился к ручью.

* * *

Идти вдоль ручья было непросто. Берег зарос осокой и ольхой, протискиваться приходилось бочком, следя, чтобы ветки не цеплялись за ремни снаряжения. Самого ручья толком не было видно — только просвет в зарослях намекал, что где-то под спутанными кустами когда-то текла вода.

Дно в тех местах, куда мне удалось заглянуть, покрывал сырой ил. Кое-где в ямках блестели лужицы — маслянистые, с зеленоватым отливом. Значит, вода сюда доходила, просачивалась, но что-то её определённо держало выше по течению.

Что ж, постараемся выяснить, что ей мешает.

Я продирался вдоль берега, отводя ветки и выбирая, куда поставить ногу, чтобы не угодить в очередную промоину. Птицы орали над головой, солнце грело спину, и всё это было бы даже приятно, кабы не осока, норовившая полоснуть по руке при каждом движении.

Лес при этом понемногу расступался, деревья редели, и ручей из тощей канавки постепенно превращался в нечто более серьёзное — русло расширялось, берега становились круче, и на дне уже угадывалось направление, в котором когда-то шла вода.

Та самая речушка, что огибала деревню и кормила мельницу. Только от речушки осталось теперь одно лишь русло — широкое, пустое, с сухими комьями глины по краям. Когда-то здесь, судя по берегам, было достаточно глубоко — а сейчас я мог бы пройти по дну в домашних туфлях, не замочив ног.

Ну, почти. Под сапогами становилось всё сырее: сначала хлюпало, потом стало откровенно чавкать. Ещё через четверть часа я услышал воду.

Не журчание — скорее глухой мерный плеск. Звук слышался за поворотом русла, за густым кустарником, и я раздвинул ветки, протиснулся на небольшую прогалину — и остановился.

Вот, значит, куда делась вода. Что ж, примерно о чём-то таком я и думал, когда отправлялся на разведку.

Бобры.

Поперёк русла от берега до берега громоздилось сооружение, при виде которого я, надо признаться, даже в затылке почесал.

Мне доводилось видеть бобровые плотины. Тамошние бобры знали своё дело: брёвна были подогнаны плотно, замазаны глиной с толком, ветки уложены аккуратно — те сооружения выглядели так, будто их возводили несколько поколений работящих зверьков, и по своей тщательности могли бы поспорить с некоторыми крестьянскими срубами.

Здесь же плотина выглядела сильно иначе.

Брёвна лежали вповалку, кое-как, безо всякого порядка. Некоторые торчали под таким углом, что непонятно было, как вообще держатся: казалось, ткни пальцем — и всё рухнет. Сверху — слой ила, смазанный неровно, потёкший, местами смытый дождями. Ветки были набросаны как попало, без малейшего смысла, будто строители были не то пьяны, не то слепы, не то и вовсе не понимали, что делают.

Но плотина работала. Как бы криво ни были сложены брёвна, воде этого хватило — она разлилась по низине позади запруды мутным бурым разливом, и до мельницы, стало быть, не доходило ни капли. Вот и весь секрет пересохшего ручья.

Довершал картину труп.

Человеческий — вернее, то, что от него осталось. Лежал прямо поверх плотины, поперёк брёвен, как последняя щепка в кладке. Крайне несвежий, уродливый и нелепый в этом месте. Вообще замечательно. И откуда он тут взялся?

Я обошёл плотину, выбрался на берег у озерца, образованного разливом, и огляделся.

Деревья вблизи запруды были срезаны под корень. Не срублены — именно срезаны, ровными косыми плоскостями, и пеньки торчали над землёй аккуратными столбиками, сужающимися кверху, как заточенные карандаши. Стружка вокруг побурела, но не сгнила — работа свежая. Десяток деревьев, может, больше — ольха, осина, пара берёз.

Теперь сомнений быть не могло. Никакой мистики, никаких мертвяков, никакой злокозненной нежити. Обычные зверьки, которые обустраивали свою хатку. Вполне обыденное естественное явление, о котором я, в свете творящегося вокруг бардака, даже подумать не мог. Что ж, иногда самое обычное оказывается самым таинственным, а самое таинственное, наоборот — самым обыденным. И, кажется, сейчас как раз тот случай.

Значит, нужно разбирать плотину. Простите, бобры, но вам придётся переселиться.

Я подошёл ближе, присел на корточки у берега и наклонился над водой, разглядывая бобриное сооружение. Вода в озерце была чёрной, непрозрачной, покрытой ряской и мелкими пузырьками, которые время от времени всплывали откуда-то со дна. Глубина — бог весть. Может, по колено. Может, с головой. Отсюда не поймёшь. Надо бы вырубить слегу да проверить…

Внезапно ряска у края плотины пришла в движение, вода забурлила, и прямо передо мной из воды вылетела туша.

— Ах ты кур-р-рва!

Я отшатнулся, хватаясь за саблю, едва не потерял равновесие, отпрыгнул на два шага и уставился на то, что приземлилось на берег передо мной.

А приземлился передо мной бобр. Вернее, то, что когда-то им было.

Размером животина была с небольшого поросёнка, и это не фигура речи. Бурый мех свалялся клочьями, обнажая серовато-синюю кожу с восковым блеском — и я этого цвета уже навидался. Хвост — широкий, чешуйчатый — тащился по земле и мелко подрагивал. Морда тупая, приплюснутая, с двумя длинными резцами, которые даже у живого бобра выглядят внушительно, а уж у мёртвого, с неплотно прикрытой пастью и белёсой пеленой вместо глаз — так вообще мое почтение. Если эти резцы стачивают дерево, то чего человеке-то говорить?

В общем, передо мной сидел мёртвый бобр.

Он повернул голову в мою сторону, повёл тёмным, облезшим носом… А потом оскалился и бросился на меня.

Для такой туши он двигался неожиданно быстро. Оттолкнувшись короткими лапами, он взвился в воздух, и резцы схватили пустоту там, где секунду назад была моя рука. Я отступил на шаг, выхватил Лепаж и выстрелил ему в голову.

Грохнуло. Тушка, практически лишённая головы, перевернулась назад и шлёпнулась оземь. Хвост несколько раз хлопнул по земле, и бобр затих.

Я опустил пистолет, перевёл дух и посмотрел на тушку.

Мёртвые бобры, значит… Ну да, именно этого мне в окрестностях и не хватало для полного, так сказать, счастья…

Впрочем, чему я удивляюсь? Пора бы уже и привыкнуть. Мёртвые волки, мёртвые борзые, мёртвые мельники — почему бы и не бобры?

Мертвяцкая порча не разбирала, кого поднимать, а бобёр, между прочим, зверь крупный, зубастый и вполне способный отгрызть человеку ногу. О чём труп на плотине свидетельствовал красноречиво — с этого ракурса хорошо было видно, что ноги у бедолаги были обглоданы до самых бёдер.

Это объясняло многое, если не всё — и в первую очередь, почему так странно сложена плотина. Бобры просто действовали по привычке, вбитой в них ещё при жизни, не понимая, толком, что делают… И опосредованно лишили деревню мельницы.

— Вот же курвы! — уже во второй раз я невольно выругался подхваченным от Сабурова словечком. — Ладно. Бобры — так бобры, — пробормотал я и взялся за камень.

Сейчас я прикажу им выйти из воды, и…

Однако «и» не получилось. Сколько я ни тянулся Даром, нащупать огарочков так и не смог. Ни огарочка, ни холодка, ни намёка. Что за…

Я взялся за камень рукой и надавил Даром, пытаясь пробиться в мутную глубину. Снова ничего. Я напрягся сильнее, надавил так, что аж в висках загудело — и всё равно пусто.

Разозлившись, я хлестнул даром наотмашь, как плетью по воде, — и на долю секунды нащупал несколько тусклых огарочков, смутных, размытых, как отражение в мутном стекле. Вот только они мелькнули — и пропали.

Да что ж это такое⁈

Внезапно меня осенило. Вода! Вода глушила дар — или мешала ему настолько, что ни нащупать нежить, ни управлять ею не выходило. По крайней мере, другого объяснения я не видел. Значит, просто вытащить бобров на берег и заставить их, например, сожрать друг дружку, добив самого сильного, не выйдет. Придётся действовать по старинке.

Я начал с простого. Побегал по берегу, потопал, покричал — вдруг на звук пойдут, как обычные мертвяки. Потом начал бросать в воду камни, целясь так, чтобы те плюхались у самой плотины. Результата — ноль. Ряска всколыхнулась, разошлась волнами — и сомкнулась обратно. Тишина. Только птица орала где-то в вышине, не переставая, будто ей платили за это сдельно.

Я постоял, глядя на воду.

Может быть, что там нет бобров? Нет, не может. Один бобр такую плотину не поставит. Живут они семьями, работают скопом — даже это несуразное сооружение из кривых брёвен требовало больше одной пары лап и зубов. Значит, там их несколько. Просто сидят в воде и на берег, после того как первый не вернулся, не лезут.

То ли первый был не в меру любопытным, то ли остальные каким-то образом учуяли мой дар и решили, что лучше не связываться… Чёрт его знает. Факт оставался фактом: выходить на берег бобры не желали.

Ладно, не хотите по-хорошему — будет по-другому.

Я хмыкнул, подобрал штуцер и зашагал обратно в деревню.

* * *

Самым сложным во задуманном мною мероприятии оказалось протащить козу сквозь бурелом.

В деревне та пошла за мной охотно, стоило лишь яблоком поманить, однако в лес коза идти отказалась категорически. Уставилась в чащу жёлтыми глазами, повела ухом — и упёрлась всеми четырьмя копытами так, словно её приколотили к земле.

Умная животина. Поумнее некоторых крестьян будет, которым сколько ни говори из-за забора не высовываться, а всё равно по окрестностям шлындают.

Пришлось тащить козу едва ли не волоком, и тащить пришлось долго. Коза упиралась, орала дурным голосом и норовила боднуть меня в колено каждые пять шагов. К тому моменту, как мы добрались до плотины, я взмок, исцарапался и раза три помянул козу словами, которые при дамах употреблять не следует.

Вопрос, считать ли козу дамой, я решил оставить открытым. Рогатая же упрямица смотрела на меня с таким видом, будто я обманул её самые лучшие ожидания. Впрочем, наверное, это так и было. А если бы она ещё знала, что ей предстоит играть роль живца…

— Не бойся, — я попытался погладить козу по морде. — Я тебя в обиду не дам.

Коза обиженно мекнула и попыталась цапнуть меня за ладонь. Я вздохнул.

Ладно, приступим.

Длинную верёвку я привязал к дереву таким образом, чтобы до воды оставалось ещё несколько шагов. Я уже видел, что мёртвые бобры горазды прыгать, и намерений дать им добраться до козы не имел.

Козе, само собой, это не понравилось — она покосилась на меня, потом на верёвку, и что-то проблеяла. Вот ответ я лишь развёл руками. Коза фыркнула и принялась щипать траву, всем своим видом давая понять, что со мной ей всё ясно, но спорить — ниже её достоинства. В целом, мне только это и было нужно.

Сняв камень, я завернул его в бумагу, что дала мне Настасья, и убрал в карман. После чего потянулся к собственному Дару и пригасил его, как гасил, когда приезжал отец Евстахий. Если я прав, и бобры не суются на поверхность, чувствуя мой Дар, сейчас всё должно получиться. Расчёт был шаткий, но лучшего у меня не имелось.

Потом я отошёл к кустам, лёг в траву, разложил рядом оружие и принялся ждать.

* * *

Ждать пришлось долго.

Солнце припекало спину, трава кололась сквозь сюртук, и с первой же минуты стало ясно, что лежать в засаде — занятие, к которому кадетский корпус меня решительно не готовил.

Григорий бы тут лежал сутки и не шелохнулся, а я уже через десять минут начал ёрзать. Сапог, мокрый после утренней ямы, противно хлюпал при каждом движении. По руке прополз жук, зачесался кончик носа, а потом до меня добрались комары. Птица в вышине продолжала орать — та же самая или другая, я уже не понимал, но замолкать она не собиралась.

В общем, занятие оказалось тем ещё.

Коза щипала траву и время от времени поднимала голову, косясь в мою сторону. Я не шевелился, дышал через нос и ждал.

Прошло, наверное, с полчаса. Может, больше — когда лежишь в сырой траве и кормишь комаров, время тянется по-особенному.

Наконец, ряска у берега дрогнула.

Едва заметно, лениво и неохотно. Потом ещё раз, сильнее. А затем над водой, наконец, показалась морда бобра.

Этот был не меньше предыдущего, а может, даже и побольше. Тупая башка с торчащими резцами, мокрая свалявшаяся шерсть… Добравшись до берега, он медленно, словно боясь спугнуть добычу, направился в сторону козы.

Он шёл, как мужик после ярмарки, тряся головой и покачиваясь. Шёл туда, где пахло живым и тёплым. Прямо к козе, которая, не замечая мёртвого бобра, продолжала отрешённо жевать траву.

Вот только здесь его ждал сюрприз.

Я поднял штуцер, выровнял дыхание, поймал в прицел мокрую голову — и выстрелил.

Грохнуло. Бобра снесло в сторону, коза подпрыгнула, крутанулась и уставилась на тушку. Постояла немного, убедилась, что та не шевелится, и потянулась обратно к траве.

Я уже говорил, что хотел бы себе такие же нервы?

Достав из кармана патрон, я надкусил его и принялся перезаряжать штуцер.

Второй бобр показался минуты через три — вылез в том же месте, в тех же зарослях. Встал на лапы, развернулся к берегу и двинулся ровно по следу первого, будто по протоптанной тропинке. Я вжал приклад в плечо, прицелился… Выстрел! Готов. Вторая тушка легла рядом с первой.

Хорошо. Если так и будет продолжаться, я просто перещёлкаю их одного за другим, сколько бы их там ни было.

Я потянулся за патроном — и в этот момент озерцо буквально взорвалось двумя фонтанами воды.

Пара бобров не вылезла — вылетела из озера, разметав ряску и подняв брызги, и оба были уже на берегу, пока я ещё тянулся к штуцеру. Коза заорала и шарахнулась назад, натянув верёвку до треска. Один бобр кинулся к ней, а второй — вот сюрприз! — рванул ко мне.

Кур-р-рвы!

Вскочив, я схватился за Лепажи.

Вскинув пистоль в правой руке, я прицелился в бобра, что почти добрался до козы. Палец уже начал выбирать слабину спуска, когда коза метнулась в сторону, перекрыв мне линию огня. Чтоб тебя…

— В сторону! — заорал я.

Коза меня, разумеется, не послушала. А второй бобр тем временем коротко разбежался и прыгнул.

Я встретил его ударом ноги. Носок сапога впечатался прямо в морду, ногу пронзило болью, а бобр отлетел в сторону. Прыгнув за ним, я вскинул пистолет и разрядил его в башку зубастому непокойцу. И Тут же бросился к козе, которая с воплями продолжала метаться по поляне.

Бобр заурчал и кинулся на козу — и я понимал, что выстрелить так, чтобы не задеть бедную животину, не успею при всём желании. Вот только коза не собиралась просто так сдаваться. Прекратив метаться, она вдруг рванула в сторону бобра, наклонила голову, и наподдала ему рогами так, что тушка взвилась в воздух и с влажным шлепком ударилась о дерево.

Ну, дела!

Прыгнув вперёд, я вскинул пистоль — и через миг всё было кончено. Поляну в очередной раз затянуло пороховым дымом, а когда он рассеялся, бобры кончились. По крайней мере те, что решились выбраться на берег.

Я перевёл дух и принялся перезаряжаться. Шустрые бобры, прыгающие из воды, как диковинные заморские кенгуры, мне не понравились. И оставаться перед ними безоружным не было абсолютно никакого желания.

Я поймал на себе взгляд. Коза смотрела на меня с упрёком и обвинением. Глазами существа, которого только что предал человек, от которого оно этого ожидать никак не могло.

— Прости, — пробормотал я. — Сейчас закончим — и дам тебе ещё яблоко.

Коза возмущённо фыркнула и пнула копытом мёртвого бобра. Тот покатился по берегу и с плеском свалился в воду.

— И сена тоже, — пробормотал я, перезаряжая второй пистолет. — Целую охапку, обещаю.

Зарядив пистолеты, я взялся за штуцер. Закончил и присел в тени дерева.

Вода в озерце успокоилась, и больше никто из него выбраться не пытался. То ли мы с козой уничтожили всю семейку, то ли остальные оказались умнее.

Ещё спустя час ожидания я сдался. Так я ничего не высижу. Надо пробовать разбирать плотину. Тогда окончательно станет понятно, разобрался я с опасностью, или где-то в глубине ещё остались бобры-непокойцы.

Не попробуешь — не узнаешь.

Вот только пробовать разбирать плотину в одиночку я даже и не думал. Основную работу я сделал. Дальше — дело мужиков. Под присмотром, разумеется, моим и Григория.

Я повесил штуцер на плечо, отвязал козу и снова попытался её погладить. На этот раз кусаться она не стала — видимо, продумывала план более изощрённой мести. И кто я такой, чтобы её в этом винить?

— Ладно тебе дуться, — пробормотал я. — Хорошо же поработали.

Коза коротко проблеяла что-то несогласным тоном. Я вздохнул, покачал головой, и, взявшись за верёвку, зашагал к деревне.

## Глава 11

Бобровую плотину разбирали два дня.

Несмотря на усиленные меры предосторожности, больше из озерца никто не выпрыгнул. Ни в первый день, когда мужики разбирали верхний ярус и растаскивали брёвна, ни во второй, когда вода хлынула в русло и обнажила на дне бобровую хатку — пустую, если не считать костей и пары дохлых лягушек.

Видимо, мы с козой и впрямь уничтожили всю семейку.

В трупе, венчавшем плотину, опознали Ваську — деревенского дурачка, пропавшего незадолго до моего приезда. Ерофеич, стянув шапку и поскребя затылок, поведал историю, которая даже по местным меркам звучала дико.

Той весной разыгралась первая гроза — страшенная, с раскатами на полнеба, — и Васька, которому кто-то из мужиков на свою голову рассказал, что молнию можно поймать в мешок, схватил дерюжную суму и убежал в лес. Больше его не видели.

— Мы-то думали, мертвяки его утащили, — Ерофеич развёл руками. — А оно вон чего…

— Вот и поймал, — пробормотал я, глядя на то, что осталось от бедолаги. Одному богу известно, как он сюда забрался и каким образом угодил к бобрам.

Оставалось только подивиться, насколько Малое Днище богато на дурачков. Впрочем, учитывая, как ещё недавно выглядело местное бытие, — пожалуй, ничего удивительного. Здесь и поразумнее люди свихнуться могли.

Мельничный ручей вернулся в своё русло за сутки. Кузьма, сходивший к мельнице с каким-то хитрым отвесом, заявил, что напора вполне хватит для жерновов. Ерофеич, в свою очередь, откуда-то выкопал Митрича — седого мужичка из валуйковских, который при старом хозяине мельничничал и, со слов Ерофеича, «дело знал, как баба собственную кухню».

Митрич оглядел механизм, поцокал языком, постучал по чему-то деревянной колотушкой, покрутил что-то, помял бороду — и постановил: работать будет, только желоб подлатать.

Восстановлению мельницы обрадовались все — от мала до велика. Что ни говори, а приятно было видеть, как деревня оживает. Когда я сюда приехал, мельница стояла мёртвая, заводик кишел нежитью, а в частоколе дыр было больше, чем досок. А теперь — жернова крутятся, забор подлатан, ставятся новые избы, дозорные стоят на вышечках, и не вилами, а с поджигами и фузеями…

Не Петербург, конечно. Но, чёрт возьми, — моё. И я сделаю всё, чтобы деревня стала ещё лучше.

* * *

Убедившись, что работа кипит и без моего непосредственного участия — а точнее, что без моего участия она кипит даже бойчее, потому что мужики перестают нервно оглядываться на барина и начинают, наконец, работать по-человечески, — я засобирался в Порхов.

Сабуров был прав: не нужно заставлять деньги ждать. Могут и не дождаться.

С собой я решил взять Петри. Бывший старший егерь был достаточно образован, умён и сообразителен, чтобы выводить его в общество, не опасаясь конфузов — он, по крайней мере, не станет нюхать бокал, как Ерофеич, и не подерётся с городскими.

А ещё Петри был прекрасным охотником и умел ездить верхом. Последнее, собственно, и склонило чашу в его сторону: Григорий с Егором тут разберутся, а мне ездить одному не хотелось. Дар — даром, но попадёшь на стаю голодных волков — и привет. Да и в дороге веселее.

Лошадь ему подобрали из того скудного выбора, что имелся, — смирную гнедую кобылку, которая, кажется, была старше деда Игната и двигалась соответственно, но всё лучше, чем пешком.

Я собрал в перемётные сумы заказ для Якова, который, каким-то чудом успел выполнить скорняк и который должен был принести мне девяносто полновесных рублей серебром, собрал свой арсенал, и на рассвете мы выехали в Порхов. А к полудню впереди показались крепостные стены.

— А, барин из Днища! — стражник на воротах, усатый унтер, окинул взглядом Петри, которому я умудрился-таки вручить фузею вместо его привычного лука, не увидел ничего подозрительного и кивнул. — Порядки вы помните. С оружием ходить можно, но использовать лучше не надо. Ежели случится оказия — зовите стражу. Дешевле выйдет, чем штрафы потом платить.

— Проблем не будет, мы смирные, — пообещал я.

— Все так говорят, — проворчал унтер, но махнул рукой. — Проезжайте.

Мы и проехали.

Можно было снять комнаты в самом городе, но я снова направился к «Шелони». Постоялый двор мне понравился, тамошнее пиво было нахвалено Сабуровым настолько, что не попробовать его хотя бы на этот раз, было бы попросту невежливо, а цены — ниже городских. А учитывая, что впереди меня ждали расходы, которых я пока даже не представлял, экономить следовало на всём, на чём можно.

Как показали дальнейшие события, это оказалось очень верной стратегией.

Покончив с заселением и оставив Петри обихаживать коней, я направился к исправнику.

Щукин оказался у себя и принять меня согласился едва ли не с радостью — что само по себе было подозрительно, потому что в прошлую нашу встречу радости он не источал ни на грош.

— О, Александр Алексеевич, легки на помине! — он даже привстал из-за стола, что для чиновника его масштаба было жестом почти экстравагантным. — А я тут как раз о вас и думал.

— Надеюсь, не худое? — я с подозрением посмотрел на него.

— Да что вы, как можно! Исключительно хорошее. Сижу, думаю — вот приедет хороший человек и заберёт у меня дармоедов. Вы как, готовы?

Дармоедами, надо полагать, именовались те самые беженцы, которых Щукин при прошлой встрече описывал как «обузу для казны и гарнизона». Кормить их из городских запасов ему не хотелось, размещать было негде, а девать некуда — поэтому мой интерес к этим людям был для исправника подарком небесным. Что, разумеется, не мешало ему постараться содрать с меня за этот подарок втридорога.

— Я-то всегда готов, — сказал я, усаживаясь в предложенное кресло. — Но давайте обсудим всё обстоятельно. А то в прошлый раз мы к общему-то пришли, но деталей не уточняли.

— Обсудим, конечно, как не обсудить! — Щукин откинулся в кресле и сцепил руки на животе. — Итак, вам полагается семьсот пятьдесят рублей серебром. Кстати, свою часть Дмитрий Александрович уже забрал, с утра буквально. Так вот, на эти деньги мы можем вам выделить…

Он так подчеркнул слово «выделить», будто это не я прибыл избавлять его от лишних ртов, которые, по его же словам, скоро сожрут весь Порхов, а я нижайше испрашивал милости. Чиновник — он и есть чиновник.

— … при рыночной стоимости мужика в пятьдесят рублей… — начал Щукин, но я его тут же остановил.

— Стой-стой-стой, Антон Владимирович. Это где же ты такую рыночную стоимость нашёл?

— Как где? Известно где. В официальных бумагах, — он поправил пенсне, которое ему чудовищно не шло, и придало бы комичного вида, если бы не цепкие водянистые глаза за стёклышками. — Я и у Сергея Авдотьевича уточнил, всё по правилам. Мужик без навыков — двадцать пять рублей. Мужик с навыком — семьдесят пять. Девки сенные — пятьдесят…

— Остановись, Антон Владимирович, — я поднял руку. — Ты мне что же, штучно крестьян продавать собираешься?

— Ну а как ещё? — Щукин посмотрел на меня поверх пенсне. — Такова процедура.

— Нет, так дело не пойдёт, — я откинулся в кресле, копируя его собственную позу. — Я-то ехал избавить приятеля от неприятностей, а тут вдруг выяснилось, что на торги попал. Ну, если так — ладно. Будем штучно. На семьсот пятьдесят полагающихся мне рублей я возьму тридцать мужиков без навыка. Подготовите к завтрашнему утру, Антон Владимирович?

Я произнёс это не моргнув глазом, и с удовольствием наблюдал, как с лица исправника сползла благодушная мина.

— Э-э-э, Александр Алексеевич! Это где же видано, чтоб мужиков без семей покупали? Семьи разлучать нельзя, сам понимаешь!

— А где видано, чтоб товарища обирать, да ещё и за казённый счёт? — воззрился я на него. — Ты же сам жаловался, что кормить их не на что. Вот я и приехал забирать. А ты мне расценки зачитываешь, будто на ярмарке.

Дальше был долгий, яростный и чрезвычайно утомительный торг, достойный лучших купеческих домов Порхова.

Щукин давил на процедуру, на бумаги, на то, что «Сергей Авдотьевич не одобрит». Я отвечал тем, что крестьяне эти ему самому поперёк горла стоят, что гарнизонный паёк не резиновый, а девать людей некуда.

Щукин цеплялся за каждый рубль, как утопающий за соломинку. Я отвечал, что если рыночные расценки его так устраивают, то пусть ищет другого покупателя — с удовольствием подожду и посмотрю, как у него это выйдет. Потому что желающих скупать крестьян вокруг что-то не наблюдается, а те, что наблюдаются, берут только работных мужиков и ни копейки за стариков с детьми не дадут.

На исходе второго часа, когда мы оба вспотели и охрипли, дело, наконец, сдвинулось к нужному мне исходу.

Мы договорились, что я заберу двадцать семей. Без разбора — с мужиками, бабами, стариками и детьми. Полным скопом, как есть. По деньгам это было сильно ниже того, что Щукин изначально рассчитывал получить, но ситуация работала на меня: по рыночным расценкам я согласен был брать только мужиков, а сбыть оставшихся — баб без кормильцев, стариков, детей — у исправника не было ни единого шанса.

Закончив, мы оба достали платки и промокнули испарину. Щукин выдохнул, расправил плечи и посмотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили.

— М-да, — сказал он. — Видна сабуровская школа…

Я мог бы сказать, что Сабуров тут был решительно ни при чём, а торговаться меня научили карточные столы Петербурга, где ставки бывали и покрупнее, но зачем лишний раз расстраивать человека?

Исправник немного успокоился и предложил:

— Коньячку, Александр Алексеевич?

— Почему бы и нет? — дело шло к закату, в городе сегодня делать мне было уже нечего, так почему бы и не обмыть сделку? Особенно после дороги-то?

Щукин полез в ящик стола, достал бутылку и два пузатых стакана, разлил золотистую жидкость на два пальца и пододвинул мне.

Коньяк, к слову, оказался весьма приличным — пожалуй, даже получше, чем у Козодоева. Что, впрочем, логично. Уездный исправник — человек, может быть — исключительно «может быть», — и небогатый, но угодить ему норовит всякий. И совсем неудивительно, что в закромах его нашёлся коньяк, достойный лучших петербургских гостиных. Во всяком случае, я этому совсем не удивился.

Когда Щукин обновил содержимое стаканов, я перешёл ко второму интересующему меня вопросу.

— Есть у меня ещё одно дело к тебе, Антон Владимирович.

Тот отхлебнул коньяку и посмотрел на меня поверх пенсне.

— Я весь внимание.

— Я тут селитряный заводик восстанавливаю понемногу. Планирую порох варить. Уголь да селитру добыть не проблема, а вот с серой у меня затык. Нашёл, так сказать, одного поставщика, но работать с ним в будущем мне, боюсь, будет невыгодно. Нет ли у тебя купцов знакомых, или, может, серу у уезда можно купить?

Щукин медленно поставил стакан на стол, протёр пенсне его полой сюртука, надел обратно и посмотрел на меня, как на идиота.

— Александр Алексеевич, — вкрадчиво начал он, и в голосе его зазвучали те самые не понравившиеся при первом знакомстве нотки. — Ты это серьёзно?

— А что такого? — я с недоумением посмотрел на него.

— А то, что производство и продажа пороха с самого начала мертвяцкого мора — исключительно государственная прерогатива. В исключительных — подчёркиваю, исключительных случаях для производства пороха требуется покупать лицензию. И стоить она будет столько, что с десяток твоих Днищ купить можно. А то и два десятка.

Я удивлённо посмотрел на него.

— А за производство и торговлю без лицензии, — продолжал Щукин, — десять лет каторги. Это закон, Дубравин, жёсткий, и никаких исключений не предполагающий.

Я замер. Как интересно… Что ж, это многое объясняло. И взлетевшие цены, и табличку в лавке оружейника, на которой значилось, что «пороха нет»…

Если вдуматься, я и сам мог бы догадаться. Селитряный заводик — дело нехитрое, однако, несмотря на то, что каждый помещик спит и видит, как бы вооружить своих мужиков, порох никто не варит. Государственная монополия, стало быть, о как. И десять лет каторги…

Настроение моё сильно испортилось.

— В общем, так, Дубравин, — Щукин допил коньяк и поставил стакан на стол. — Если ты там у себя для собственных нужд что-то организовать собираешься — я ничего не слышал и ничего не знаю. Хотя я настоятельно не рекомендую. Понял?

— Понял, — угрюмо кивнул я.

— Но! Если собираешься что-то серьёзное на продажу затевать — лучше сразу забудь. Потому как тогда мне придётся к тебе приехать, арестовать, в кандалы заковать и на суд отправить. И тут уж извини, приятели — не приятели, знакомцы — не знакомцы… Никакого значения иметь не будет.

Он говорил это спокойно, без нажима, просто констатируя факт. И именно от этого спокойствия по спине пробежал холодок. В том, что исправник поступит именно так, я даже не сомневался.

— А вот селитру, — Щукин чуть смягчился, — у тебя я бы приобретал. С удовольствием. Этого добра нам не хватает, мало кто за вонючее дело берётся. Как будет — привози. Куплю или на порох выменяю, мне без разницы. Всё по закону, чин чинарём. Лады?

— Лады, — сказал я.

Мы пожали руки. Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и остановился на крыльце, глядя на народ, спешащий разойтись по домам до захода солнца.

Десять лет каторги за торговлю порохом, значит. И готов биться об заклад, Козодоев это знал. Не мог не знать. Крупный помещик, три сотни душ, связи с уездным предводителем дворянства, долговая тетрадь в кабинете с полусотней фамилий — и он не знал, что на порох нужна государственная лицензия? Он, которому в уезде каждая собака денег должна, — и не знал?

Знал. Разумеется, знал.

И когда наивный ссыльный дворянчик приехал к нему за серой, Козодоев уже всё просчитал. И что денег у меня нет, и что просить серу я буду в долг, и что взамен предложу долю от продажи пороха…

И что, когда заводик заработает и порох пойдёт, наивный ссыльный дворянчик уедет на каторгу. А он… Хм. Не знаю. Купит Днище по дешёвке, вместе с заводиком. Или вообще оформит на себя через Калинина, как я оформил выморочных крестьян.

Вот же гнида!

Вот теперь слова всех, кто говорил мне, что с Козодоевым нельзя вести дел, зазвучали совсем иначе. Я бы не удивился даже если б узнал, что Козодоев сам намеревался меня сдать властям. Видать, помещику очень нужен мой заводик. Но зачем?

Я стоял на крыльце, мысленно проматывая весь тот разговор в козодоевском кабинете — с сигарами и округлыми фразами про «взаимную выгоду». И с каждым оборотом злость во мне поднималась ещё на вершок.

Ладно, главное, что не успел вляпаться. А дальше разберёмся. Мои мечты о собственном порохе разбились о реальность, но то, что я договорился продавать селитру Щукину — уже хорошо. Ну и то, что её можно будет на порох менять, тоже отлично, без оружия деревня не останется. А что до Козодоева…

Что до Козодоева — это разговор отдельный. Но — не сегодняшний.

Я сплюнул в пыль, поправил дорожную шляпу и отправился обратно в «Шелонь».

## Глава 12

Ещё выходя от исправника, я решил, что к отцу Евстахию пойду уже завтра. Не то, чтобы я так сильно хотел оттянуть этот визит, хотя спорить не буду, такой мотив у меня тоже был, — просто на улице уже смеркалось, и заниматься делами в такое время можно, только если они невероятно срочные.

Но, как бы мне ни хотелось поскорее получить на руки обещанные сто рублей, я решил, что это может подождать до завтра. Поэтому я двинулся в «Шелонь», чтобы немного привести себя в порядок с дороги и переодеться: на вечер у меня имелись планы.

Вернувшись на постоялый двор, я поднялся к себе, умылся и переоделся из дорожного. Сунул в карман терцероль, немного подумал и пристегнул кобуры. Как выяснилось, здесь уже никого этим не удивишь, а если кто ещё и не в курсе — это будет прекрасным поводом представить собственную продукцию. Пристегнув к поясу саблю, я спустился в трактир…

И замер на нижней ступеньке.

Петри сидел за угловым столиком с кружкой пива, и лицо у него было такое, какого я за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

На обычно настороженном и сосредоточенном лице егеря блуждало размягчённое и благостное выражение. Удивительно. Впрочем, причина того стала понятна, едва я проследил своим взглядом за взглядом Петри. Ага. Ну, в целом, ничего удивительного.

Напротив Петри, навалившись на стол локтями и наклонившись вперёд, так, что сарафан больше открывал, чем прятал, расположилась Алёна. Хозяйская дочка была румяна, русая чёлка свесилась на лоб, и глядела она на Петри таким взглядом, при котором у мужчин обыкновенно отказывает голова и начинает работать всё остальное. А выдающиеся, прости господи, достоинства Алёнины были выставлены напоказ настолько откровенно, что я невольно отвёл глаза. Хоть и не очень хотелось.

Петри что-то шептал девушке, наклонившись через стол, и Алёна вся подалась к нему, порозовев до ушей, губы приоткрылись, и вид у неё был такой, будто ей только что пообещали луну с неба, и она уже прикидывала, куда её повесить.

Ну, дела… Вот тебе и чудь-молчун, за всю дорогу сказавший и двадцати слов. И ведь приехали только утром! Талант, ничего не скажешь.

Петри заметил меня и дёрнулся, едва не уронив кружку с пивом. Я усмехнулся и махнул рукой — отдыхай, мол, заслужил. И, не удержавшись, подмигнул.

Петри покраснел, Алёна тоже залилась краской, но позу менять не стала, и даже, кажется, вызывающе повела плечом. М-да, бойкая девица. Ох и натерпится с ней батюшка-трактирщик, если уже не натерпелся! Усмехнувшись, я вышел на улицу, оставив голубков наедине. У каждого свои дела.

И мои вели меня в «Три щуки».

* * *

В «Трёх щуках» было шумно, людно и пахло жареной рыбой. Народу, как обычно, набилось полный зал, половые шныряли между лавками с подносами и кувшинами, сбиваясь с ног и торопясь всех обслужить. На первый взгляд, мест не было, но это только на первый.

Сабурова я услышал раньше, чем увидел. Голос у Дмитрия Александровича был такой, что в бою, наверное, можно было обходиться и без горна, — и сейчас этот голос перекрывал весь трактирный гомон разом.

— Дубравин! — по своему обыкновению заорал на весь трактир Сабуров, грохнув ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки и тарелка с раками, и привстал, раскинув руки. — Я уж думал, и не явишься!

— Дела были, — сказал я, протискиваясь между столами.

— Дела у него! — Сабуров перехватил мою руку и сжал так, что в пальцах хрустнуло. Хватка у него, несмотря на недавний укус и лечение, была прежняя — медвежья. Настасья его, видать, основательно подлатала. — Садись давай. Человек! — рявкнул он через плечо, и половой материализовался из табачного дыма мгновенно, как чёрт из табакерки. — Приборы и пива нашему другу! Живо!

Рядом с Сабуровым сидел Ситников. Поручик приподнял кружку, кивнул мне и подвинулся, освобождая место на лавке. Перед ним возвышалась горка раковых панцирей, и судя по её размеру, Яков Петрович заседал здесь давно и основательно.

Пиво принесли быстро. Тёмное, плотное, с густой горчинкой и тяжёлой шапкой пены. Я отхлебнул и довольно крякнул. После тяжёлого дня — то, что нужно. Надо бы задуматься о собственной пивоварне у себя в Малом Днище. Вдруг есть специалисты? А то от Ерофеича ничего, кроме свекольной, и не дождёшься…

— Яков Петрович, — я повернулся к Ситникову, пока Сабуров рвал очередного рака. — У меня хорошие новости. Заказ готов, лежит у меня на постоялом дворе. Завтра смогу завезти.

Ситников расплылся в улыбке.

— Отлично! А то у нас тут как все с ума посходили, когда увидели новинку у Брюхова. Все опробовать хотят!

— Ну вот, завтра и опробуют. Знал бы, что вы здесь — с собой бы прихватил. Или может послать кого?

— Да ладно! — Ситников, которому явно не хотелось тащить на себе тюк с кобурами, лишь отмахнулся. — Завтра — значит, завтра. После полудня в казармы к нам подъезжай, спросишь меня. Тебя проведут.

— Договорились, — кивнул я.

— А как там мой заказ? — Сабуров расправился с очередным раком и посмотрел на меня. — Скоро в дозор ехать, хотелось бы уже с обновкой.

— А твой ещё делается, — ответил я. — Сам видел, как у меня дела обстоят. Заказов много — скорняк один. Всем кобуры хочется…

— Ой, цену-то себе не набивай, — добродушно усмехнулся Сабуров. — Но скорняка поторопи. Правда, быстрее надо.

— Потороплю, но чудес не обещаю, — кивнул я. — Такую работу быстро делать — только продукт портить.

— Ладно, ладно, — Сабуров отмахнулся и потянулся к кружке. — Буду ждать. А знаешь что, Дубравин?

Он допил пиво, крякнул, вытер усы тыльной стороной ладони и уставился на меня.

— А поехали со мной! — выпалил Сабуров так, что я от удивления вздрогнул.

— Куда?

— В дозор. Мне задач нарезали — во-от такую кучу, — он развёл руки, едва не заехав Ситникову в ухо. — А людей не хватает. Я новых набрал, да толку… Пока обтешутся, пока привыкнут… А ты мужик опытный, рубака отчаянный, тебе спину доверить не побоюсь. А это, поверь, комплимент, потому что спина у меня одна, и я к ней привязан.

— Дмитрий Александрович, — я поставил кружку. — Ты, должно быть, рехнулся. Ну какой дозор? Мне деревню поднимать надо. Людей вот взял, везти надо, избы им ладить, на работы распределять… Мельницу запустили, а надо ещё варницу ладить. Поле непаханое — и это не метафора, там сорняки в твой рост, два года люди не работали. Ну какой дозор?

— Да знаю, знаю, — Сабуров поморщился. — Деревня, мельница, варница… Всё понимаю. Но с людьми у меня — полный швах. И троих я потерял…

Он запнулся и проглотил окончание фразы. Троих он потерял в моём Малом Днище — в ту ночь, когда орда пришла, — и ему до зарезу хотелось об этом напомнить, потому что из этого следовало, что я ему кое-чем обязан.

Но Сабуров помнил и лавку в избе Настасьи, на которой он в жару валялся, и как травница тянула из него мертвяцкий яд, когда он уже прощался с жизнью и просил у меня пулю… Здесь, вроде как, опять из-за меня, да только я, хоть Сабурову и был благодарен, да только его на помощь не звал, он сам пришёл. И очень неплохо на этом заработал, между прочим.

— Дмитрий Александрович, — отказывать Сабурову мне в самом деле было неудобно, но иначе было никак. — Ну ты пойми — куда я сейчас поеду? Григорий с обороной-то справится, но хозяйство на нём не оставишь. Ерофеич один захлебнётся.

— Да я понимаю, — повторил Сабуров тише. — Понимаю. Вот только поверь — в твоих же это интересах, — Сабуров отхлебнул пива и поставил кружку на стол. Ситников в этот момент встал, извинился и отправился до ветру. Тактичный малый — почуял, что разговор пошёл туда, где третьему не место.

Сабуров проводил его взглядом, оглянулся по сторонам, подвинулся ближе и понизил голос.

— Ну давай я тебе тогда ещё один довод приведу, — сказал он, глядя мне в глаза. — Среди тех задач, что мне нарезали, есть одна главная и особенная. Разведка короткого торгового пути из Старой Руссы. Хотят дорогу прокладывать, станции почтовые ставить. Дело казённое, серьёзное, с деньгами. И от того, что я расскажу и напишу, во многом зависит, как эта дорога пойдёт. Через Сольцы, не к ночи будь они помянуты, — продолжил Сабуров, — или, скажем, через одно маленькое поместье, которое расположено весьма удобно и в котором живёт некий мой хороший знакомый… Смекаешь?

Он сделал многозначительную паузу, давая мне переварить услышанное.

Смекал ли я? О, да! Ещё и как смекал!

Официальный тракт через Малое Днище. Это не просто дорога — это совсем другая жизнь.

Тракт означал безопасность: оживлённые дороги государственного значения стараются патрулировать силами казны, а значит, мертвяков в округе становится меньше. А ещё тракт означал проезжающих — купцов, чиновников, курьеров — а проезжающие означали деньги.

Постоялый двор с конюшней при дороге… Лавка — кожевенная, с кобурами для пистолей штучной работы — последний писк моды! Или оружейная — с многозарядной поджигой конструкции кузнеца Кузьмы, специально для установки на телегу, восемь стволов, залповый огонь, спрашивайте у хозяина…

Да мало ли чего ещё можно придумать, когда мимо твоего забора каждый день проезжают десятки телег?

А если ещё и почтовую станцию поставят — казённую, да с финансированием, — то это уже не деревня. Это посёлок. А через десяток лет, глядишь, и городок…

— Понимаешь, да? — Сабуров хитро прищурился, глядя на меня.

Я молчал, а в голове уже видел, как моё Малое Днище превращается в самое настоящее Большое Дно. Дороги, постоялые дворы, почтовые станции, мастерские… Чёрт. Дальний дозор — это, конечно, дело опасное и непредсказуемое. Но зато если всё получится…

— Ладно, — сказал я. — Уговорил, чёрт языкастый. Когда выступать надо?

— Да как только — так и сразу, — повеселел Сабуров. — Ты мне скажи, когда готов будешь, тогда и двинемся.

— Мне нужно крестьян в деревню доставить… — начал прикидывать я… — Распределить, куда кого и как… Да к Козодоеву нужно бы съездить — туда и обратно, одним днём, без ночёвки… — я лишь махнул рукой в ответ на вопросительный взгляд Сабурова. — Дела кое-какие уладить нужно. В общем… Ну слушай, дня три мне дай, как из Порхова поеду, и можно отправляться.

— Замётано, — кивнул Сабуров. — Три-четыре дня — и жди, Дубравин. Я б тебе с крестьянами помог, да не могу — ватага на доукомплектовании здесь, надо ещё слаживать с новичками… Тебе бы тоже не помешало остаться, потренироваться с нами, да где там — ты человек занятой, помещик… Управляющего завёл бы себе, да и дело с концом, — буркнул он.

— Угу, — я кивнул. — Один был уже. Пропил всё, что не приколочено, а потом ещё и мертвяком обернулся. В озеро забрёл, да там и куковал три дня, пока мужики из жалости не пристрелили.

— Эх, всё у тебя не как у людей, Дубравин… — улыбнулся Сабуров. — Ладно. Договорились, значит. Решай свои дела — и едем. А сейчас давай-ка мы, брат, выпьем с тобой! — он хлопнул меня по плечу так, что я аж покачнулся на стуле. Если Сабуров и дальше будет так радоваться, до похода я не доживу — он мне ключицу сломает раньше.

Мы выпили, и я посмотрел поверх кружки на Сабурова.

— Только учти — две недели. Не больше! У меня деревня.

— Хватит, — кивнул Сабуров. — За глаза.

Вернулся Ситников, и на столе помимо пива возник штоф с водкой. Разговор из делового перетёк в застольный, и Сабуров, которому для подобного перехода требовалось примерно полсекунды, тут же принялся рассказывать байку.

— Это было на Кавказе, — начал он, наливая водку с щедростью, от которой Ситников покосился на свою стопку с уважением. — Командовал я тогда разведывательным отрядом… И вот, значит, заблудились мы в тумане…

Байка была длинная и включала турецкий пикет, караул из трёх янычар, бурдюк кислого вина и попытку Сабурова объясниться знаками, которая едва не закончилась стрельбой и таким пограничным скандалом, что объясняться потом пришлось бы не только ему, но и двум генералам по обе стороны границы.

Ситников хохотал, я с улыбкой слушал и отхлёбывал пиво. Водку я лишь пригубил и отставил. Расслабляться до состояния, когда язык работает быстрее мозгов, мне не хотелось. Да и дела на завтра ещё имелись…

Сабуров, впрочем, подобными предосторожностями себя не утруждал. Одна байка сменилась другой — про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего все запасы, включая сапоги прапорщика. Прапорщик потом месяц бил челом начальству на возмещение убытка, а начальство отвечало, что медведь — не обстоятельство непреодолимой силы, и казне убытки возмещать не с чего.

— А прапорщик-то что? — поинтересовался Ситников, утирая слёзы.

— А прапорщик потом того медведя выследил, убил и из его шкуры себе сапоги пошил, — Сабуров назидательно поднял палец. — Вот так надо с жизненными трудностями бороться. Запомни, Яков Петрович.

Я хмыкнул. Байка, скорее всего, была выдумана от первого до последнего слова, но рассказывал Сабуров так, что спорить с ним или проверять подлинность рассказа не хотелось совершенно.

Через пару кружек я откланялся и засобирался спать. Оставаться дольше смысла не имело — я уже знал, что дальше Сабуров пойдёт вразнос и потребует отправляться к дамам. А на них у меня нынче не было ни времени, ни настроения. Я попрощался и вышел в ночную прохладу.

Обратно на постоялый двор я шёл довольно быстро, однако не забывал поглядывать по сторонам, держа руку на рукояти терцероля. Слишком живы были в памяти воспоминания о такой же прогулке, случившейся недавно.

Однако ни живые, ни мёртвые бандиты меня так и не потревожили. Город спал. Только где-то далеко за крепостной стеной коротко взвыла собака, а другая ответила ей коротким бреханием.

На постоялом дворе было тихо. Даже в трактире уже не было ни единого посетителя — только хозяин, протиравший столы. Мы кивнули друг другу, и я поднялся в наши комнаты.

А вот тут меня ждал сюрприз. Дверь в комнату Петри осталась открытой, и отсюда было видно, что на кровати никого не было. И сапоги егеря отсутствовали. Я не удержался и широко улыбнулся. Ай да Петри, ай да ходок! Что ж, хоть кто-то получит удовольствие от нашей поездки.

Раздевшись, я привычно повесил саблю в изголовье, сунул терцероль под подушку, завалился на кровать и закрыл глаза. Завтра новый день, который, я не сомневался, готовил мне новые сюрпризы. И хотелось войти в него отдохнувшим.

Организм со мной, кажется, был согласен, и уснул я, едва накрылся одеялом. И в кои-то веки снились мне не мертвяки и утопцы, а постоялый двор, трактир и почтовая станция «Большое Дно».

## Глава 13

Проснулся я поздно — майское солнышко разгулялось не на шутку, вовсю било в окно, играло зайчиками, и в комнате было душно и жарко. Полежав с минуту и пытаясь вспомнить, где я нахожусь и зачем, я, наконец, сел, протёр глаза, натянул сапоги и спустился в трактир.

За стойкой уже шуровал хозяин. Завидев меня, он кивнул, выставил на стойку кружку с квасом и подвинул тарелку с хлебом и холодным мясом.

— Доброго утречка-с, барин. А вам тут записку-с оставили-с. С вечера ещё.

Он протянул мне сложенный вчетверо листок. Я хмыкнул и развернул его. Бумага, кстати, была хорошая, плотная. Почерк ровный, чернила свежие, и буковки, старательно выписанные одна к одной:

'Сын мой Александр. Был бы благодарен, ежели б ты нашёл время зайти ко мне завтра до полудня. Есть дело, требующее твоего участия.

Во Христе, отец Евстахий'

Я перечитал записку, сложил и убрал в карман. Аппетит немного поубавился, несмотря на вид нарезанных ломтей буженины.

Вопреки обещанной премии, видеться с церковником мне совершенно не хотелось. Как бы забавно и порой нелепо ни выглядел отец Евстахий, нужно было быть полным дураком, чтобы принимать его тем, за кого он пытался себя выдать.

Ну, а учитывая мои, так сказать, обстоятельства… Моя б воля — я бы вообще обходил церковь десятой дорогой.

Но не пойти нельзя. Премию забрать надо, а главное — отказ от встречи Евстахий запомнит. Отец Евстахий человек, быть может, и незлопамятный… Но в то, что может быть злым и с хорошей памятью, я вполне себе верил. Ну что же, надо — значит, надо.

Я доел хлеб, допил квас и вышел на улицу.

* * *

Утреннее солнце ложилось на белые стены храма так, что здание выглядело нарядным и мирным.

Почти — потому что у ворот, привалившись к столбу, стоял монах в чёрной рясе, широкоплечий, с руками, которые подходили скорее кузнецу, чем служителю божьему. Второй сидел на лавке у входа и чинил сандалию, но при моём приближении поднял голову и проводил меня взглядом — цепким, внимательным и запоминающим. Так не смотрят божьи люди, отрешённые от мира. Так смотрят часовые.

Внутри было прохладно и пахло ладаном. В полутьме горели свечи, и откуда-то из глубины доносилось бормотание. Я огляделся и перехватил проходившего мимо служку — молодого, тощего и лопоухого.

— Мне к отцу Евстахию нужно. Передай, что Дубравин Александр Алексеевич пришёл.

— Сей момент, — служка юркнул за колонну и исчез.

Вернулся он быстро. Поманил рукой и повёл меня через боковую дверь, мимо иконостаса, через какой-то коридор с низким потолком, пахнувший сыростью и воском.

По пути мой взгляд зацепился за ещё одну пару монахов — крепких, молодых и с неожиданно жёсткими лицами. Один из них стоял у двери, скрестив руки на груди, второй сидел за столом и что-то писал. Когда я проходил мимо, он поднял голову и посмотрел на меня так, что я мгновенно понял — это не писарь. Или не только писарь…

М-да, интересные здесь монахи… У некоторых сабуровских ватажников лица и то одухотворённее. Впрочем, кажется, именно так и задумывалось. Ну, что же…

Служка остановился у последней двери, постучал, дождался ответа и впустил меня внутрь.

Кабинет отца Евстахия оказался скромным и аскетичным. Стол, два стула, книжная полка, распятие на стене, да узкое окно, забранное решёткой. Ни позолоты, ни бархата, ни фарфоровых пастушек — ничего, что выдавало бы в хозяине человека состоятельного — что, впрочем, и неудивительно. Только книги. Много книг — на полке, на столе, стопкой на подоконнике…

Сам Евстахий сидел за столом и что-то писал. При моём появлении он поднял голову, отложил перо и улыбнулся — той улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк.

— А, сын мой! Заходи, заходи. Садись, — он указал на стул напротив. — Рад, что нашёл время.

— Ну как я мог отказать? — я сел, положил шляпу на колено и приготовился слушать.

Евстахий помолчал, разглядывая меня, а потом вдруг резко перешёл к делу. Без предисловий, без разминки, без чаю и разговоров о погоде. Взял быка за рога так, что бык и пикнуть не успел.

— Слышал я, дитя моё, что ты собираешься в разведку с ватагой Сабурова.

Я уставился на него.

Ватага Сабурова. Разведка. Вот это номер! Вообще-то мы договорились об этом вчера вечером, в «Трёх Щуках», за столом, вполголоса, и Ситников в этот момент был в нужнике. Меньше суток прошло, всего одна ночь. А Евстахий уже знает.

Спрашивать, откуда — бесполезно. Либо у Сабурова кто-то из людей на содержании у церкви, либо в «Трёх Щуках» у стен есть уши. Либо и то и другое. В любом случае разведка у отца Евстахия работала так, что оставалось только позавидовать.

— Допустим, еду, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И чего?

— Нам бы очень не помешал в этой разведке свой человек, — Евстахий сложил руки на столе. — Такой, чтобы умел по сторонам смотреть, подмечать странное и язык за зубами держать.

— Нам — это кому?

— Нам — это церкви, дитя моё, — сказал Евстахий, и улыбка его стала чуть шире.

Я помолчал, переваривая.

— А Сабуров разве по окончании похода не отчитается? — я сказал это, лишь бы что-то сказать. Потому как заход Евстахия был настолько неожиданным и странным, что я даже растерялся.

— Он-то отчитается, — Евстахий кивнул. — Да только не мне, а городским властям. А что там на самом деле было и что до меня дойдёт — одному богу известно. Чиновники, сын мой, имеют свойство пересказывать события так, как им выгодно, а не так, как было. Это не грех и не злой умысел, а просто такова натура человеческая.

— Вы что же это, не доверяете исправнику? — вскинул я брови.

— Я доверяю одному только Господу Богу, сын мой, — Евстахий посмотрел на меня, и в голосе его лязгнула сталь. — Так что? Согласишься?

— А мне с того какой резон? — предложение Евстахия мне не нравилось, и я теперь лихорадочно тянул время, пытаясь понять, как выпутаться из этой передряги.

Евстахий откинулся на стуле. Некоторое время церковник смотрел на меня молча, и я видел, как за этими умными глазами что-то щёлкает, складывается, взвешивается.

— Резон такой, сын мой, — сказал он наконец, и голос его стал тише, — что с церковью лучше дружить, чем ссориться.

Глаза его вспыхнули — и я готов был поклясться, что это не метафора. Что-то в них мелькнуло, какой-то свет, какая-то сила, от которой у меня по хребту прокатился холодок. Я уже видел подобное, тогда, в деревне, и мне показалось, что померещилось. Сейчас я уже не был так уверен.

— Церковь умеет быть благодарной, — продолжал Евстахий, и голос его звучал ровно и спокойно, будто он читал проповедь. — Но церковь может быть и жестокой. Не зря про наши костры так много говорят.

И вот тут меня пробрало по-настоящему, до костей. Потому что стоял я перед человеком, который имел полномочия эти костры разжигать, и слова его были не угрозой, а констатацией факта. Просто информация.

Я собрал в кулак остатки воли и равнодушия, и пожал плечами.

— Ну, так костры — то для колдунов да еретиков. А мне-то что с того?

Евстахий улыбнулся.

— Был бы человек — а костерок под него найдётся, — произнёс он почти что ласково.

Слова повисли в тишине. Лишь свечи потрескивали, да из-за дверей доносилось отдалённое бормотание. Я сидел на стуле, держал шляпу на колене, и очень, очень старался, чтобы лицо моё выражало лёгкую иронию, а не ту ледяную жуть, которая поселилась где-то между рёбрами и не желала уходить.

— Ну, в этом я не сомневаюсь, — я продолжал играть роль, которую выбрал: алчный авантюрист, которого интересуют только деньги. — Но всё же размер благодарности хотелось бы обсудить заранее. Дорога дальняя, в пути что угодно случиться может. Да и как ватага отнесётся, если кто узнает, что среди них шпион?

— Не шпион, сын мой, — Евстахий поморщился, будто я сказал что-то неприличное. — А почти что проводник воли Господа нашего. Но я тебя понял.

Он выдвинул ящик стола, порылся в нём и выложил на столешницу кошель. Тяжёлый, набитый, глухо брякнувший серебром.

— Вот это твоя премия. Сто рублей серебром, как и было обещано. Заслужил, что правда, то правда.

Потом рядом лёг второй кошель, немного поменьше.

— А вот это — ещё половина от неё. Столько же получишь, если узнаешь в пути что-то полезное. Ну так что? Согласен?

Я посмотрел на кошели и с трудом сдержался, чтобы не хмыкнуть. С одной стороны — деньги. Не то чтобы очень большие, но по моим нынешним меркам весьма внушительные.

А с другой — положение, в котором я оказался, и которое выбора мне особо не оставляло. Отказать церкви — нажить настолько могущественного врага, что легко и пожалеть можно. А согласиться — что, собственно, от меня требуется? Смотреть по сторонам и молчать? Так я это и без Евстахия умею.

— Не могу противиться воле Господа, — пожал плечами я и сгрёб со стола кошели.

Евстахий довольно усмехнулся.

— То-то же. И вот ещё что, — он открыл другой ящик, и на стол, тихо звякнув, лёг предмет, при виде которого я невольно замер.

На тёмном дереве стола лежала мизерикордия. Четырёхгранный стилет с узким жалом клинка и крестообразной гардой. Точно таким я, за неимением священника, пользовался, оказывая последнюю милость покойным на похоронах.

Неотъемлемый атрибут церковника — такой с начала мора был у каждого священника. Только у этого гарда была серебряной и выполнена в виде распятия. Серьёзный инструмент, недешёвый. И внушительный.

— Если вдруг узнаешь что-то срочное или нужна тебе будет помощь, а рядом будет кто-то из наших — просто покажи вот это, — Евстахий кивнул на стилет. — И рассказывай, ничего не боясь. Тебе помогут.

Я взял мизерикордию. Стилет оказался лёгким, ухватистым — не просто обрядовый предмет, а вполне рабочее оружие. Интересная штуковина. Подумал — и убрал во внутренний карман сюртука. Позже придумаю, куда его пристроить.

Поняв, что аудиенция закончилась, я встал и поклонился. Евстахий кивнул, я пошёл к двери и уже взялся за ручку, когда меня нагнал его тихий голос:

— И не дай бог я узнаю, что ты кому-то проболтался. Или утаил что-то от меня, сын мой.

Я обернулся. Глаза Евстахия вспыхнули — и на этот раз я точно не ошибся, это был не свет из окна и не блик свечи. По спине продрало так, будто за шиворот сунули горсть снега.

— Не дай бог, — повторил Евстахий.

А через мгновение выражение его лица переменилось, и передо мной снова стоял добрый пастырь с ласковой улыбкой.

— Иди с Богом, сын мой.

Я вышел из кабинета, плотно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что меня никто не видит, стёр со лба выступившую испарину.

Вот же, чтоб меня, вляпался!

* * *

Крестьян принимали у северных ворот, где за караулкой была площадка, на которой обычно формировали обозы. Щукин был уже здесь — стоял в стороне, скрестив руки на груди, с видом человека, наконец избавляющегося от докучливой обузы.

Я посмотрел на своих будущих — или уже нынешних — людей и приуныл.

Вид у крестьян был потрёпанный. Стариков — много. Баб — ещё больше, и большинство с детьми, мелкими совсем, которые жались к материнским юбкам и глядели по сторонам испуганными глазами.

Мужики — угрюмые, молчаливые, какие-то замызганные, в рваных армяках, и стояли они не скопом, а порознь, будто каждый сам по себе. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то жевал корку. Скарб — узлы, корзины, пара сундуков, одна телега. Небогато… Ещё думать придётся, как их переместить в деревню с минимальными потерями…

Ну что ж, выбирать не приходилось. Кто есть — тот есть. Вон тому, в рваном тулупе, лет шестьдесят, не меньше, но руки крепкие, рабочие. Баба с двумя детьми — молодая ещё, справится. Парень у телеги — сутулый, смотрит исподлобья, но плечи широкие. Разберёмся.

— Итак, — Щукин повернулся к толпе и возвысил голос. — Волею его величества государя императора вы все передаётесь под начало и попечительство их благородия Александра Алексеевича Дубравина, помещика сельца Малое Днище Порховского уезда. Он ваш новый хозяин. Слушайтесь его, как отца родного, работайте, как положено — и будет вам счастие.

Речь получилась краткой, до зубного скрежета казённой, и произнесена она была тоном человека, который делал это не первый раз и давно перестал вкладывать в слова хоть какой-то смысл.

Крестьяне, в свою очередь, слушали молча, с усталым выражением, какое бывает у людей, давно привыкших к тому, что их передают из рук в руки, как мешки с зерном.

Я вздохнул и шагнул вперёд.

— Так, мужики. И бабы тоже. Меня зовут Александр Алексеевич, и с этого дня я ваш барин. Вы меня не знаете, я вас не знаю, и что из этого знакомства выйдет — это одному богу известно. Но пару вещей скажу сразу.

Я обвёл взглядом толпу. Лица у всех были настороженные, глаза недоверчивые. Привыкли, что от барина ничего хорошего ждать не приходится. Ну, это мы менять будем.

— Первое. Бояться меня не надо. Я не зверь, шкуру драть ни с кого не собираюсь. Кто работает, тот ест. Кто работать не может, от голода тоже не умрёт. Просто и понятно. Второе. Деревня у меня только поднимается. Врать не стану — будет непросто. Избы чинить и новые ставить, поле пахать… Да много чего. Работы — по горло. Но! Работаем все вместе, кормимся с общего котла. Ни оброка, ни подати — пока деревня не встанет на ноги.

По толпе прошёл гул. Тихий, недоверчивый, но — заинтересованный. Мужик в рваном тулупе поднял голову и посмотрел на меня внимательнее.

— Третье, — продолжил я. — Скоро мы запустим селитряный заводик. Дело, скажу честно, вонючее и не самое приятное. Но те, кто будет на нём работать, будут получать за это деньги. Не когда-нибудь потом, не на том свете — а каждый месяц, звонкой монетой. Это не пустое обещание — это моё слово. А слов я на ветер не бросаю.

Гул стал громче. Бабы переглядывались, мужики переминались с ноги на ногу. Парень у телеги выпрямился и перестал смотреть исподлобья.

— Выедем в деревню мы завтра. Пока поступаете в распоряжение вот этого человека — я подтолкнул вперёд Петри. — Он подскажет и поможет. До деревни — день пути. Вопросы потом. Всё.

Я развернулся и отошёл к Щукину. Тот смотрел на меня с выражением, в котором недовольство боролось с изумлением.

— Это что ж ты такое крестьянам несёшь, Александр Алексеевич? — сказал он вполголоса. — Какие деньги? Какой общий котёл? Так баловать крестьян — до добра не доводит. Сначала ты им вольницу, а потом они, чего доброго, взбунтуются ещё!

— Антон Владимирович, — я посмотрел на него. — Мне этих людей кормить, вооружать и защищать от нежити. Если они будут работать из-под палки, толку от них — как от мертвяков. А если будут знать, что работают на себя, — тогда и результат будет другой. Так что я уж как-нибудь сам разберусь.

Щукин пожал плечами и скорчил недовольную гримасу. Было видно, что я в его глазах несколько подупал.

— Ну, дело хозяйское. Бумаги подписаны, люди ваши. Удачи вам, Александр Алексеевич.

Мы пожали руки. Щукин развернулся и пошёл к канцелярии, а я нашёл взглядом Петри — тот стоял у телеги, уже о чём-то разговаривая с мужиками, — и махнул ему: давай, принимай народ, занимайся. Егерь кивнул и взялся за дело.

Я отошёл в сторону, прислонился к забору и на секунду прикрыл глаза.

Утро выдалось, прямо скажем, насыщенное. Церковный шпион с мизерикордией за поясом, двадцать семей бог знает откуда, два кошеля с серебром в карманах и ощущение, что я вляпался во что-то, из чего выбраться будет куда труднее, чем влезть.

Впрочем, когда у меня было иначе?

Я поправил шляпу, оттолкнулся от забора и пошёл обратно в город. На сегодня у меня ещё были намечены дела.

## Глава 14

Ситникова я нашёл в казарме — тот сидел за столом, разбирая какие-то ведомости, и при виде меня вскочил так, будто я принёс ему весть о повышении.

— Александр Алексеевич! Привезли?

— Привёз, — я выложил на стол свёрток. Холстина развернулась, и двадцать кобур легли на ведомости ровными рядами — тёмная кожа, медные застёжки, строчка аккуратная, одна к одной. Ситников взял одну, повертел, пощёлкал застёжкой, сунул в неё свой пистоль — тот вошёл плотно, как влитой, — и вынул обратно одним движением. Чисто, быстро, удобно…

— Ну, хороша, — он посмотрел на меня с уважением. — Мастер у вас толковый.

— Мастер — золото, — согласился я. — А оплата — серебром.

Ситников усмехнулся, кивнул, без лишних слов открыл ящик стола и отсчитал деньги.

Монеты упали в кошель приятной тяжестью, я убрал кошель в карман и откланялся. Ситников уже раскладывал кобуры на столе и что-то прикидывал, видать, распределяя их по бойцам — видно было, что ему не терпится вручить подопечным новую экипировку.

На улице я мысленно подбил итоги. Девяносто от Ситникова, сто премии от Евстахия, да пятьдесят — аванс за шпионство. Двести сорок рублей серебром в карманах, не считая тех денег, что были при мне до этого. Как ни крути — а неплохо.

В Петербурге, иной раз особо азартные господа могли и больше за карточным столом оставить, но петербургские мерки мне теперь что покойнику — галстук. Да и раньше-то, если честно, не сказать чтоб такие выкрутасы по карману были. А тут — ещё и честно заработанные. Приятно.

Настроение заметно улучшилось. С деньгами мир выглядел приветливее, улицы — шире, солнце — ярче, и даже лужа перед казармой, в которой отражалось небо, казалась не такой уж и грязной.

Удивительное свойство денег — они не решают проблем, но дают силы о них не думать. Хотя бы ненадолго.

* * *

К Брюхову я направился с лёгким сердцем и тяжёлыми карманами — сочетание, которое, как известно, для торговых людей является самым желанным.

Я толкнул дверь и под звон колокольчика вошёл в оружейную лавку.

Внутри было тесно, сумрачно и пахло оружейным маслом — запах, от которого я немедленно почувствовал себя как дома. Стены были увешаны ружьями, саблями, патронташами. На прилавке — россыпь капсюлей, свёртки с пулями…

За прилавком стоял сам Брюхов — невысокий, сухонький старик, одетый, впрочем, с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу — пенсне в золотой оправе, а из жилетного кармана, как всегда, торчала рукоять терцероля.

— А, Александр Алексеевич! — он расплылся при виде меня, слез с табурета и протянул руку — мягкую, но крепкую. — Рад, рад. Какими судьбами?

— Дела, Тихон Кузьмич. Заехал узнать, как наши кобуры продаются.

— Ох, — Брюхов закатил глаза с таким выражением, будто я спросил его о здоровье, а у него вся родня при смерти. — Кобуры-то? Спрашиваете ещё! Продаются? Да их расхватывают, как пирожки на ярмарке!

Он полез под прилавок и извлёк оттуда гроссбух — толстый, засаленный, с загнутыми уголками страниц, — шлёпнул его на стойку и принялся листать.

— Так-с… За последние три недели… Вот, извольте. Тридцать две штуки. Тридцать две, Александр Алексеевич! И ещё шестеро в очереди, ждут следующую партию. Офицеры берут, купцы, даже один чиновник из палаты — тот, правда, долго мялся, но взял. Ещё бы! Вещь-то нужная, а конкурентов у нас, — он постучал по прилавку, — нету. Пока что, по крайней мере.

Тридцать две штуки. Я вспомнил, что и сам, пока ходил по Порхову, раза три замечал на людях знакомые кобуры — тёмная кожа, медные застёжки, характерная строчка. Выходит, прав был Сабуров — пошёл товар.

Приятно.

— Что ж, Тихон Кузьмич, — я облокотился на прилавок. — Стало быть, причитается мне кое-что?

— Причитается, причитается, — Брюхов кивнул, но с таким видом, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Полез в ящик, достал счёты и начал щёлкать костяшками, перемещая каждую так, будто та была золотой монетой, каждую из которых он отрывал от сердца.

Пока Брюхов считал, я заложил руки за спину и пошёл прогуливаться по лавке. Взгляд мой скользил по мушкетам, фузеям и штуцерам, пока не наткнулся на оружие, которое выглядело здесь, как балерина в театральном костюме посреди Малого Днища.

На стене висела двустволка с вертикальным расположением стволов.

Стволы были длинные и бурые, с характерным отливом, каким отделывают только дамасскую сталь. Узор проступал по всей длине — тонкий, змеящийся, как разводы на текучей воде, и при каждом повороте менялся, играл.

Калибр — на глаз — чуть крупнее, чем у моего штуцера. Замки — капсюльные, с изящными курками на боковых досках, каждый с собственным спуском: два спусковых крючка в скобе, один за другим. Тёмное ореховое ложе с масляным блеском и тонким шахматным рисунком на шейке и цевьё. Затыльник приклада — латунный, с гравировкой…

Ружьё было красивым. Не вычурным, не с позолотой и завитушками, не красотой для каминной полки — рабочей и функциональной. Вещь, сделанная для дела, а не для витрины.

Брюхов перехватил мой взгляд и немедленно оживился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Заметили? — он уже снимал ружьё с крюков. — Глаз у вас, Александр Алексеевич, как у ювелира. Вот, извольте.

Он положил двустволку на прилавок, развернув ко мне.

— Работа Гастинне-Ренетт, — сказал Брюхов таким голосом, каким отец Евстахий мог бы говорить о святых мощах. — Париж! Стволы из дамасской стали, ложе — орех кавказский. Капсюльная, нарезная, калибр — под штуцерную пулю. Бой — как из пушки. Кучность на пятьдесят шагов — в ладонь. Ну и на расположение стволов обратите внимание. Таких во всей губернии, может, три штуки наберётся. Штучная вещь, Александр Алексеевич. Штучная!

Я взял ружьё в руки. Лёгкое — фунтов семь, не больше. Приложился — приклад лёг в плечо, как по мерке, и щека сама нашла нужное место на гребне.

Щёлкнул правым курком. Механизм сработал мягко, с коротким сухим щелчком, без люфта. Левый — так же. Оба спуска тугие, чёткие, без провала.

Брюхов наблюдал за мной с выражением человека, который видит, что рыба уже заглотила наживку, и теперь нужно только не дёрнуть леску раньше времени.

— Штуцер ваш, Александр Алексеевич, — вещь, конечно, — начал он, облокотившись на прилавок с видом доверительного собеседника. — Но заряд-то один. Выстрелил — и перезаряжай. На охоте оно, может, значения не имеет, зверь хоть и торопится, но жизни лишить не всегда спешит. А вот в нашей местности…

Он понизил голос и наклонился ближе.

— Сами знаете, когда непокоец выскакивает — оно не до перезарядки бывает. А тут — два заряда. Одним промазал или не уложил — второй тут же. Просто — раз, и готово.

— Бери и не думай, отличная штука! — послышался за спиной очень знакомый рёв.

Сабуров собственной персоной ввалился в лавку, как медведь в берлогу, — широкий, громкий, в пыльном сюртуке и с ухмылкой от уха до уха. Брюхов за прилавком при виде его вытянулся, как солдат на смотре.

— Дмитрий Александрович, — я обернулся. — А ты здесь каким ветром?

— Да тебя ж ищу! — Сабуров стянул шляпу и хлопнул ею по колену, подняв облачко пыли. — Раз у Яшки ты уже побывал, значит, точно сюда направишься. Ну-ка, дай сюда.

Он бесцеремонно забрал у меня ружьё — я даже возразить не успел, — развернулся к свету, прицелился в стену, прищурился, пощёлкал курками. Провёл пальцем по стволам, заглянул в дульный срез, тронул замки.

— Хорошая машинка, — сказал он с видом знатока. — Гастинне-Ренетт, если не ошибаюсь?

— Они самые-с, — подтвердил Брюхов, расцветая.

— Баланс приличный. Стволы — песня, — Сабуров повернулся ко мне. — Бери, Дубравин. Не пожалеешь.

Я вздохнул.

— Сколько, говорите, стоит это чудо? — повернулся я к Брюхову.

— Двести пятьдесят рублей, — не моргнув глазом, ответил тот.

Сабуров повернулся к Брюхову.

— Сколько???

— Двести пятьдесят рублей — отчеканил Брюхов с видом человека, объявляющего приговор.

— Да ты обалдел, братец, — Сабуров положил ружьё на прилавок и упёр руки в бока. — Вертикалка — вертикалкой, а ей красная цена — сто восемьдесят. И то — если с чехлом и запасом капсюлей.

— Помилуйте, Дмитрий Александрович! — Брюхов прижал руки к груди. — Это же Гастинне-Ренетт! Париж! Дамасская сталь! И вертикалка, Дмитрий Александрович, вертикалка! Вы мне хоть одну такую в Порхове найдите — я вам её даром отдам! Двести пятьдесят — это я ещё по-божески, по-соседски, из уважения-с!

— Из уважения — это сто восемьдесят, — отрезал Сабуров. — А двести пятьдесят — это из жадности. Ты мне-то не рассказывай, я на этом деле собаку съел! Замки хороши, стволы хороши, а ложе — ореховое, не палисандровое. И гравировка на затыльнике — штамп, не ручная работа. Двести — потолок.

Брюхов округлил глаза и схватился за сердце с таким драматизмом, что ему бы на сцене Шереметьевского театра цены б не было.

— Двести⁈ Дмитрий Александрович, вы меня без ножа режете! У меня семья!

— У всех семья, — невозмутимо парировал Сабуров. — А у Дубравина — вообще целая деревня.

«Которую всю за эти деньги купить можно», — добавил мысленно я.

Я ещё не дал согласия, а в лавке уже закипел торг.

Сабуров давил, как индийский боевой слон, Брюхов отбивался, причитал, божился, дважды хватался за сердце и один раз чуть не заплакал. Я стоял рядом, держал рот на замке и наблюдал. Выглядело всё это, нужно сказать, презабавнейшим образом.

Когда пыль улеглась, итог оказался таким: двести рублей за ружьё. Которые, разумеется, Сабуров вычел из того, что должен был мне Брюхов. Тот, услышав это, посветлел лицом и даже высчитал так, что ещё двадцать рублей доплатил мне сверху.

Правда, Сабуров и тут остался собой, и к ружью в нагрузку пошли кожаный чехол, коробка капсюлей и горсть пуль — «в подарок-с, за хорошее знакомство-с» — с кислой миной процедил Брюхов. После чего выпроводил нас и остался в лавке оплакивать свои потери.

На улице я взвесил в руках нежданное приобретение и посмотрел на Сабурова.

— Двести рублей, — сказал я. — Не дорого ли отдал?

— Дубравин, — Сабуров посмотрел на меня как на ребёнка. — В Петербурге тебе такое за все триста продали бы. А то и за триста пятьдесят. Старый абрикос сам не понял, какое сокровище к нему в руки попало. Ещё и чехол, вон, отдал. Ружьё — отличное, поверь мне. А уж в дозоре так вообще цены второму выстрелу не будет. Так что даже не думай — отличная покупка. Особенно учитывая, что своих денег ты за неё не отдавал.

— Ну да, — хмыкнул я. — И даже двадцать рублей сверху получил.

— Вот и славно, — Сабуров хлопнул меня по спине, отчего чехол подпрыгнул. — Впрочем, сейчас мы эти двадцать рублей и потратим.

Я с недоумением на него уставился:

— В смысле?

— В прямом! за одёжкой тебе пойдём, барин!

Я посмотрел на свою одежду и снова перевёл непонимающий взгляд на Сабурова.

— А что не так с моей одеждой? Или для мертвяков она не годится, в высший мертвяцкий свет не пустят?

— Всё не так, Дубравин, — Сабуров покачал головой. — Решительно всё. Нет, брат, это никуда не годится. Сейчас мы тебя правильно одевать будем.

* * *

Противостоять Сабурову, когда тот что-то вбил себе в голову, было решительно невозможно. Тот не хотел ничего объяснять, твердил лишь «увидишь — сам поймёшь». В конце концов, я плюнул, и пошёл следом за ним. Спорить с ним всё равно было бесполезно.

Сабуров привёл меня на Торговую, через два дома от Брюхова, к лавке с вывеской «Дорожная одежда и амуниция. Сукно, кожа, готовое платье». Вывеска была свежая, буквы — аккуратные, и над дверью болтался жестяной всадник с ружьём за спиной. Не самая обычная вывеска для портного, но и Порхов — не самый обычный город, если подумать…

Едва мы переступили порог, откуда-то из-за стойки выскочил приказчик — юркий, вертлявый малый в жилетке поверх рубахи — и тут же принялся суетиться.

— Добро пожаловать-с! Чего изволите-с? У нас имеется широчайший выбор одежды для верховой езды, сюртуки дорожные, плащи-с, накидки-с…

— Не то, — оборвал его Сабуров, как обрубил. — Зови хозяина.

Приказчик пискнул что-то, юркнул за занавеску и исчез. Через минуту вышел хозяин — невысокий жилистый мужик с короткой бородой и цепкими глазами. Надет на нём был кожаный фартук, а подкатанные рукава белой рубашки открывали тёмные мозолистые руки, какие бывают от работы с дратвой и шилом, а не с пером и бумагой. Мастер, а не торговец. Или и то и другое разом.

— Дмитрий Александрович, — он кивнул Сабурову без подобострастия, спокойно, как равному. — Давно не заходили.

— Всё никак поводу не было, Прохор Ильич, — Сабуров хлопнул его по плечу. — Вот, друга надо одеть. Так же, как моих.

Прохор Ильич окинул меня взглядом — коротким, профессиональным, и я понял, что он уже снял с меня мерки, прикинул рост, ширину плеч и длину рук, причём сделал это быстрее, чем я успел поздороваться.

— Что ж, — он кивнул. — Это можно. Пойдёмте.

Он повёл нас через лавку — мимо полок с сукном и рулонов ткани — в заднюю комнату, поменьше и потемнее, с одним окном и несколькими вешалками вдоль стен. Здесь висела другая одежда. Не сюртуки и не мундиры — кожа, тяжёлая, тёмная, с матовым блеском.

Я хмыкнул и посмотрел на Сабурова.

— Готовое платье?

— А это, братец, одежда не для того, чтобы в салонах блистать, — Сабуров ухмыльнулся. — Это — для работы.

Прохор Ильич подошёл к ближайшей вешалке, снял с неё плащ и разложил на столе. Длинный, чуть ниже колена, изготовленный из плотной кожи — тёмно-коричневой, выделанной до мягкости, но толстой и увесистой. Не плащ-накидка, а скорее что-то среднее между кавалерийским пальто и охотничьим сюртуком, только длиннее и тяжелее обоих.

— Вот здесь, здесь и здесь, — Прохор Ильич коснулся предплечий, плеч и воротника, — двойной слой кожи. Нижний — воловья, толстая, верхний — яловая, помягче, между ними — прослойка войлока. Чтобы, значит, никакой мертвяк прокусить не мог.

— И не прокусывали? — поднял я бровь.

— Ежели кому и удалось, — Прохор Ильич мрачно усмехнулся, — мне о том неизвестно. Жаловаться никто не приходил.

Сабуров загоготал черноватой шутке.

— Не, Дубравин, отличная вещь, подтверждаю, — вступил он. — Мне как-то псина мёртвая в руку вцепилась, думал — всё, конец. Сдавило, как тисками, аж кости захрустели. Ан нет — не прокусила. Так что тут Прохор Ильич не обманывает, вещь стоящая.

Я потрогал кожу на плече. Плотная, упругая, два слоя действительно чувствовались. Не жёсткая, как доспех, — скорее как толстая, хорошо выделанная перчатка. «Мертвяк обыкновенный» по классификации исправника, такое точно не прогрызёт. Откормленный — тот и с рукой оторвать может. Но всё равно лучше моего сюртука, тут уж согласен.

— Вот тут, — Прохор Ильич поднял воротник, — дополнительная защита шеи. Стоячий, высокий, при нужде поднимается до затылка и застёгивается. Назначение то же: не дать мертвяку сзади в шею вцепиться.

Он расстегнул плащ и распахнул полы.

— Здесь у нас разрезы по бокам от бедра. Чтобы и на лошади удобно сидеть, и через забор перелезть, и бежать, ежели нужда припрёт. — Он отогнул правую полу. — Скрытый карман для дорожного пистолета. Непромокаемый, на кнопке, пистоль не выпадет, даже если кувырнёшься через голову.

— Вот тут, на груди, — Прохор Ильич коснулся нагрудного кармана, плоского, на застёжке, — место для кремня и огнива. Или часов. Или чего угодно мелкого, что терять не хочется. Вот в эти, — он показал два больших кармана по бокам, на клапанах с пряжками, — удобно класть патроны. И вот тут, — он отогнул подкладку на левой поле, — скрытый карман для документов. Непромокаемый, как и тот, что для пистолета. Бумаги и в ливень сухие останутся.

Я почесал в затылке. А ведь выглядело и правда внушительно. И при этом никогда не скажешь, что это настоящий доспех. Со стороны — ну плащ и плащ. А тут — такое. Полезная штуковина, продуманная.

— А вот штаны, — Прохор Ильич выложил на стол вторую вещь. — Тоже двойные вставки, на коленях, на заднице и в паху. Чтобы и в седле не стереть, и по земле ползти можно было, и мертвяку до ноги не добраться.

Он развернул штаны и показал:

— Вот тут — скрытые ножны на бедре, под клапаном. Карманы глубокие, на пуговицах, не расстегнутся. И крой под широкий ремень — ваш, кстати, отлично подойдёт.

Сабуров толкнул меня в бок.

— Ну? Чего стоишь? Давай, примеряй, не кочевряжься.

Я лишь вздохнул и покорно кивнул.

— Сейчас подберу ваш размер, — Прохор Ильич окинул меня взглядом, ушёл к вешалкам и вернулся с комплектом.

Я зашёл за ширму.

Первое, что я понял, натянув штаны, — кожа села так, будто её на мне и шили. Куда там платью по индивидуальным меркам! Ножны на бедре оказались именно там, где рука ложится сама, когда тянешься за оружием. Карманы — глубокие, удобные, и пуговицы застёгивались одной рукой.

Плащ оказался ещё лучше. Он сел на плечи как хороший мундир, к которому привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать.

На спине плащ оказался стачан из двух частей, между которыми была вшита полоса плотной ткани. Не кожа, а что-то дышащее вроде парусины. Вентиляция, значит. Летом, на жаре, без неё в такой коже сваришься заживо. Я сунул в пистольный карман терцероль и поразился: ну кобура, как влитой сидит! С каждой минутой одежда мне нравилась всё больше.

Я застегнулся, подвигал плечами, поднял руки, присел, развернулся. Свободно. Можно рубить, можно стрелять, можно бежать. Воротник поднял — закрыл шею до затылка, подбородок. Тепло и глухо, как в крепости…

Весьма привлекательно.

Я вышел из-за ширмы.

Сабуров оглядел меня, склонил голову набок и нахмурился.

— Хорошо, — сказал он. — Но чего-то не хватает.

— Шляпы, конечно же, — Прохор Ильич уже стоял рядом с коробкой. — Вот, извольте, последний писк моды. В Петербурге, говорят, сейчас такие носят. Ну а я немного переделал на свой лад.

Он раскрыл коробку и протянул мне шляпу. Кожаная, тёмная, с широкими полями, чуть загнутыми по бокам, и тульей, перехваченной плетёным ремешком. Лёгкая, жёсткая — не свалится на скаку и от дождя прикроет.

— Называется шляпа-боливар, — пояснил Прохор Ильич. — Я поля чуть шире сделал и ремешок добавил, чтобы ветром не сдуло. Кожа, как и на плаще, пропитана водоотталкивающим маслом.

Я надел шляпу. Та села плотно, не ёрзая, и поля бросили тень на лицо.

Сабуров хлопнул в ладоши.

— Вот! Вот теперь то, что доктор прописал!

Прохор Ильич молча указал на зеркало у стены. Я повернулся к нему — и замер.

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я не сразу узнал. Кожаный плащ до колен, высокий воротник, широкополая шляпа… Отросшая за последние недели щетина, которую я так и не удосужился сбрить, загорелая, обветренная кожа — не петербургская белизна, а деревенский загар, честный, от солнца и ветра.

И глаза — усталые, настороженные, с прищуром. Глаза человека, который привык оглядываться по сторонам и держать руку на оружии.

Из зеркала на меня смотрел не ссыльный столичный щёголь, не мальчишка-кадет, не карточный игрок и повеса… На меня смотрел матёрый, отпетый головорез, которого лучше не злить и которому на пути лучше не попадаться.

— Да, отлично, — кивнул Прохор Ильич, встав за моим плечом. — Добавим перчатки с крагами, чтобы запястья прикрыть. И шейный платок — от пыли, от ветра, а при нужде и лицо закрыть можно. И вылитый охотник на мертвяков!

Я посмотрел мастера, на Сабурова, снова покосился на своё отражение и кивнул. Тратиться не хотелось. Но нужно было признать — одежда была не просто хорошей, она была правильной. Для того, чем я планировал заниматься, эти вещи были гораздо удобнее сюртука да жилета.

— Беру, — сказал я.

— Вот и отлично! — Сабуров расплылся в улыбке. — Давай, расплачивайся — и пошли. Нас уже ждут.

— Ждут? Где? Кто?

— Как где? — Сабуров посмотрел на меня с таким изумлением, будто я спросил, где восходит солнце. — В «Трёх Щуках», конечно! А кто — тоже ясное дело. Кружки, стаканы, штофы… Мяско свежее только с огня… — Сабуров мечтательно закатил глаза. — Да и раки, небось, уже заждались. Надо же обмыть твои приобретения!

— Сабуров, побойся бога! Мне ещё закупиться надо! Припасы сделать! Я ж не прогулки ради приехал!

— Не занимайся ерундой, — Сабуров отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи. — Будет ещё барин по городу мотаться, закупая всякое, как приказчик какой-то. Позорище! Отправим моего денщика, он все лавки знает, всё купит и ничего не забудет. А сами — кутить!

Я в очередной раз вздохнул и махнул рукой. Я ведь уже говорил, что спорить с Сабуровым бесполезно? Особенно когда дело касается выпивки.

Это как спорить с дождём. Можно не любить, можно ругаться, но, в конце концов, промокнешь.

Да и в конце концов… Дела уже сделаны, а когда мне отдохнуть ещё доведётся — одному богу известно. Я вздохнул и понуро кивнул.

Кутить — значит кутить.

Главное, чтоб не пожалеть о своём решении наутро. А с Сабуровым это очень даже возможно.

## Глава 15

Проснулся я с твёрдым намерением убить Сабурова.

Не сразу, конечно. Сначала — встать. Потом — понять, где я нахожусь. Потом — вспомнить, почему потолок качается, почему во рту такой вкус, будто в нём ночевал кавалерийский полк, и почему правый кулак распух и болит при каждом шевелении пальцев.

Я сел на кровати, и комната поехала вбок. Замерла на миг — и поехала обратно. В голове было мутно и гулко, как в пустом амбаре, по стенам которого кто-то лупит кувалдой.

Перед глазами двоилось. Я попытался сфокусировать взгляд на собственных руках и обнаружил четыре штуки. Две из них — правые — были украшены ссадинами на костяшках, кожа содрана до мяса, и суставы опухли.

Это наводило на определённые размышления.

Я закрыл глаза и попытался восстановить события вчерашнего вечера. Итак. «Три Щуки». Пиво. Раки. Сабуров рассказывает очередную байку. Ситников смеётся. Водка. Ещё водка. Потом Сабуров зачем-то решает, что нам совершенно необходимо попробовать «Северное сияние» — адскую смесь из шампанского и водки, которую, по его словам, изобрели гусары после Аустерлица, хотя я подозревал, что изобрели её черти в аду специально для таких, как Сабуров.

Шампанского в «Трёх Щуках» не оказалось. Точнее, оно было, но кончилось. Это должно было стать концом истории. Разумный человек на этом месте сказал бы — ну и ладно, обойдёмся водкой.

Однако Сабуров повернулся к соседнему столику, за которым сидела шумная компания, увидел у них на столе бутылку шампанского и решил, что она должна быть нашей. Компания не согласилась. Сабуров счёл это личным оскорблением. Дальше всё стало… мутным.

Я невольно потряс сбитым кулаком.

Нет, кое-что всё-таки вспоминалось, но так, обрывками. Опрокинутый стол. Чей-то вопль. Ситников, зачем-то оказавшийся на полу. Сабуров, державший кого-то за грудки и объяснявший, почему делиться шампанским — христианская добродетель. И я — почему-то стоявший посреди всего этого безобразия с бутылкой в одной руке и чьей-то шляпой в другой.

А потом, кажется, пришёл хозяин. И урядник. И было много крика. И Сабуров что-то совал уряднику. И потом мы почему-то пили с этим же урядником на брудершафт…

Или мне это приснилось?

Я посмотрел на кулак ещё раз. Нет, это вряд ли.

— Скотина ты, Дмитрий Александрович, — пробормотал я и осторожно, как столетний дед, сполз с кровати. — И я вместе с тобой, — буркнул я, с трудом ловя равновесие и делая робкий шаг к умывальнику.

Умывание помогло. Не сильно — но хотя бы потолок перестал качаться, и рук снова стало две. Я тяжело вздохнул, глянул в окно и принялся собираться. Моя бы воля — я бы тут ещё на день остался. Хотя бы для того, чтоб хорошенько выспаться и чтоб пол под ногами перестал качаться, как палуба.

Одевшись в новую дорожную одежду, сунув пистолеты в кобуры и прицепив саблю, я шагнул к зеркалу. Из мутного стекла на меня смотрел небритый головорез с красными глазами, распухшим кулаком и выражением лица, от которого на улице будут шарахаться лошади.

Кожаный плащ, широкополая шляпа, кобуры на поясе — вчера в лавке это выглядело внушительно, а сегодня, с похмельной рожей, — просто устрашающе. Разбойник с большой дороги, не иначе. Я бы при виде такого на другую сторону улицы перешёл.

Покачав головой, я подхватил седельные сумки, собранные, слава богу, со вчерашнего дня, повесил на плечо новенькую двустволку и пошёл вниз.

Хозяин «Шелони», кажется, и ночевавший за стойкой, посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Квасу, барин? — спросил он.

— Квасу, — кивнул я и сел за стойку. Стоило бы идти дальше, но сил пока не было.

Квас оказался холодным, резким и невероятно вкусным. Я выпил кружку, выцедил вторую, и мир стал казаться чуть менее отвратительным местом, чем за минуту до этого.

— Приказчик ваш просил передать, что идёт собирать людей и ждёт вас у ворот, там, где обозы разгружаются. Конь ваш напоен, накормлен и осёдлан.

— Спасибо, — сказал я и подумал, что Петри — человек, которого я решительно не заслуживаю.

Я положил на стойку рубль. Хозяин принял его с достоинством, кивнул и убрал в передник. Хороший трактир. Надо будет и впредь здесь останавливаться.

На конюшне Буян встретил меня тычком морды в грудь — привычка, от которой я уже устал его отучать. Потом обнюхал, фыркнул и посмотрел с тем выражением, с каким обычно смотрел на мертвяков. Впрочем, я сейчас выглядел не лучше.

— Не начинай, — буркнул я, затягивая подпругу.

Буян, разумеется, начал — попытался куснуть за плечо. Я увернулся, и голова тут же напомнила о себе тупой пульсирующей болью. М-да. День обещал быть долгим.

А у ворот кипела работа.

Петри стоял у головной телеги и что-то негромко объяснял мужикам — те слушали и кивали. Несколько лошадок были впряжены в телеги, нагруженные мешками, ящиками и бочонками — денщик Сабурова вчера не подвёл и всё закупил, как было сказано.

Проверять телеги я не стал — не до того сейчас, да и видно было, что порядок наведён. А уж подозревать приказчика Сабурова в том, что он захочет меня объегорить, и вовсе низко. Крестьяне стояли кучками, старики, бабы и дети сиделина телегах рядом со своим нехитрым скарбом. Вид у всех был настороженный, но не испуганный. Скорее, выжидающий.

— Все на месте? — спросил я Петри.

— Все, барин. Пересчитал дважды. Двадцать семей, шестьдесят три человека. Двадцать один мужик, остальные — бабы, дети и старики, их подробно не считал, уж не обессудьте.

Я лишь махнул рукой. Шестьдесят три. Население Малого Днища разом практически удваивалось. Ерофеич, когда увидит, или обрадуется до слёз, или в обморок хлопнется. Скорее всего, и то и другое в произвольном порядке.

— Хорошо. Трогаемся.

Я уже развернул Буяна к дороге, когда за спиной раздался стук копыт — торопливый, приближающийся — и у хвоста обоза остановился всадник.

— Дубравин Александр есть ли среди присутствующих?

Я обернулся — и похолодел. Потому что всадник был одет в чёрную рясу, подоткнутую для верховой езды, с дорожным мешком у седла и крестом на груди. Церковник.

Этого ещё не хватало…

— Ну я, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?

Всадник подъехал ближе, и я рассмотрел его как следует.

Молодой. Не старше меня, а может, и моложе. Высокий, крепкий, широкоплечий — под стать тем, которых я в церкви давеча видел. Лицо загорелое с аккуратной тёмной бородкой, из-под дорожной шапки выбивались чёрные кудри… Глаза тёмные, живые. Бабы таких любят, мелькнуло у меня в голове. За плечом у церковника висел штуцер, что несколько выбивалось из общего образа.

— Позвольте представиться, — сказал всадник. Голос у него был глубокий, звучный, хорошо поставленный. — Отец Спиридон. Приписан к приходу Малого Днища, как новый священник.

Я подавил вздох. Ну, разумеется. Евстахий сдержал слово. Обещал священника — и вот, пожалуйста. Оперативно, ничего не скажешь. Вот же…

Я посмотрел на Спиридона внимательнее. Внешность, чёрт бы его побрал, такая, что бабы деревенские на исповедь в очередь выстроятся. Явка на службы будет стопроцентная.

Вот только почему-то мне казалось, что отец Спиридон больше похож на брата-инквизитора, чем на батюшку из сельского прихода. Совпадение? Хотелось бы надеяться…

— А чего это ты, отец Спиридон, с ружьём? — спросил я, кивнув на штуцер. — Разве церковникам положено оружие в руки брать?

— Времена нынче неспокойные, Александр Алексеевич, — Спиридон улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, открытая, без евстахиевской хитрецы. — Злые силы добро ежедневно на крепость пробуют. А добро, как известно, должно быть с кулаками.

— Угу, — буркнул я, разворачивая Буяна к дороге. — Убьём всех злых людей, сожжём их деревни и заберём их женщин. Потому что мы добрые, и не оставим же их голодать на пепелище…

— Простите, не расслышал? — Спиридон наклонил голову.

— Говорю — занимай место в обозе, божий воин, и поехали, — я натянул поводья. — И так уже задержались.

Спиридон кивнул, тронул коня и встроился в колонну. Я посмотрел на обоз, вздохнул и двинул Буяна вперёд.

Малое Днище прирастало не только людьми, но и, судя по всему, неприятностями.

Впрочем, когда было иначе?

* * *

Дорога до Малого Днища оказалась длинной.

На добром коне, никого не дожидаясь, я добрался бы до деревни часов за пять. Во главе гружёного обоза с бабами, детьми, стариками и хромающей на левую переднюю ногу кобылой дело обстояло несколько иначе.

Сначала у одной из лошадей отлетела подкова. Пришлось останавливаться. Я уже приготовился к долгому ожиданию, но не успел даже спешиться, как из толпы вышел коренастый мужик, молча достал из-за пояса клещи, из телеги вытащил подковный набор, и через четверть часа кобыла была подкована так, будто побывала у кузнеца.

Мужик похлопал её по крупу, убрал инструмент и вернулся к своим, не сказав ни слова. Кузнец, что ли? Хорошо. Будет Кузьме подспорье. Уже не зря съездил. Один умелый кузнец рублей на триста тянет. И не ассигнациями…

Потом отвалилось колесо у телеги. Ось скрипнула, телега просела, мешки поехали набок, баба на козлах взвизгнула. Но не успел я выругаться, как к телеге со всех сторон набежали мужики. Молча, без команды, без суеты, подхватили телегу, подставили чурку, насадили колесо обратно, зафиксировали, подбили — и уже через десять минут мы снова ехали.

Ну что ж. Похоже, мужики мне достались не совсем пропащие. Это радовало.

Пока чинили колесо, Петри отозвал меня в сторону и молча протянул охотничий бурдючок. Я сделал глоток и почувствовал, как во мне разливается благоговение.

Пиво. Холодное, свежее. То самое, нахваленное Сабуровым из «Шелони», надо полагать. Откуда оно взялось у Петри, ни одной ночи не ночевавшего в своей комнате, полагаю, спрашивать не нужно было. Я глотнул ещё — и реальность заиграла новыми красками. Голова по-прежнему гудела, но теперь с этим уже можно было мириться.

— Спасибо, — сказал я, возвращая бурдючок.

Петри кивнул и убрал бурдюк в сумку. Мужики к тому моменту поставили телегу на ход, и наша процессия снова двинулась в путь.

К вечеру обоз вытянулся по лесной дороге длинной неровной змеёй. Смеркалось. Лес стоял по обе стороны, тёмный и тихий, и тишина эта мне не нравилась. Не было слышно птиц, не трещали ветки, не шуршала листва. Не трещали ветки, не шуршала листва. Неприятная тишина, зловещая.

Скрипели старые колёса головной телеги. Кобыла шлёпала копытами по грязи. Уставший дед на козлах курил трубку и сосредоточенно думал о чём-то. Надо полагать, о ночлеге. Периодически он наклонялся вперёд и что-то шептал лошади. Я прислушался и смог разобрать только «быстрей в село вези, родимая».

Внезапно кобыла всхрапнула и встала. Резко, намертво, так что дед чуть не полетел с козел, выронив трубку. В хвосте обоза заржала лошадь, к ней присоединилась ещё одна. Потом послышался пронзительный женский крик, и тут же кто-то заорал:

— Волки!

Я рванул двустволку из-за спины, и в тот же миг из чащи, из черноты между деревьями, прямо перед мордой кобылы вымахнул волк — огромный, матёрый, с оскаленной пастью.

Я вскинул ружьё и выстрелил.

Отдача ударила в плечо, грохот хлестнул по ушам. Пуля вошла в грудь — я видел, как зверя дёрнуло, как шерсть на груди взрыло тёмным. Такой выстрел должен был уложить любого волка на месте…

Но этот лишь оскалился и прыгнул снова.

Мертвяцкий волк. Курва!

Палец сам перешёл на второй спуск — и вот тут я мысленно сказал спасибо и Брюхову, и Сабурову, и всем святым разом. Второй ствол грохнул без паузы, и волк, получивший, на этот раз заряд свинца, куда следовало, в голову, кувыркнулся и упал в грязь у самых ног кобылы. Та шарахнулась, дед схватился за вожжи, удерживая животное.

Я развернул Буяна и рванул назад.

Обоз — длинный, растянутый по дороге — должен был превратиться в хаос. Должны были быть крики, паника, разбегающиеся бабы, мужики, бросающие всё и лезущие в лес. Так было бы нормально, и именно это я ожидал увидеть.

Вот только вместо этого я увидел другое.

Покуда я справлялся с первым волком, мужики развернули телеги, составив их в квадрат — так, что получилось не идеально, кривое, но — полноценное каре. Борт к борту, дышло к дышлу, перегородив дорогу от обочины до обочины. Внутри — лошади, бабы, дети. На телегах и вокруг них — мужики, похватавшие импровизированное оружие.

Ещё один волк выскочил из чащи и прыгнул прямо на телегу через борт. Вот только его там уже ждали. Один из мужиков принял его на вилы прямо в воздухе. Зубья вошли в грудь, мужик крякнул, провернул, тварь перевернулась в воздухе, как сноп сена, и грохнулась на дно телеги, пришпиленная к доскам.

Тут же откуда-то сбоку подскочил парень с топором и рубанул по шее. Раз, другой — готово! Они настолько ладно упокоили волка, будто тренировались это делать.

Я выхватил из кобуры Лепаж и погнал Буяна вдоль обоза. Из леса выскочил ещё один мертвяк, на этот раз — двуногий. Крупный, откормленный, быстрый, нацелившийся на ближайшую телегу.

Я направил Буяна наперерез. Жеребец врезался в мертвяка грудью, тот опрокинулся, покатился по дороге, захрипел, пытаясь подняться, — и я выстрелил ему в затылок, перегнувшись с седла. Тот дёрнулся и обмяк.

Хлопнуло ещё несколько выстрелов, и всё затихло. Я осадил Буяна, осматриваясь.

На земле валялись несколько трупов. Теперь уже мёртвых окончательно. Три волка, несколько откормленных живчиков и пара борзых. Над одной из них стоял отец Спиридон, невозмутимо перезаряжая штуцер. Встретился со мной взглядом, кивнул — мол, в порядке всё, и пошёл к своей лошади.

Тишина. Отбились, стало быть.

Я посмотрел на трупы внимательнее.

Стая. Небольшая, сборная, без водителя — скорее всего, осколок, отбившийся от орды. Или приблудные, сбившиеся в кучу. Неважно. Отбились — и хорошо.

А вот то, что я их не почуял, — это плохо. Расслабился, проворонил. Без камня, с похмельной головой, на знакомой дороге — решил, что пронесёт. А оно вон как…

Впрочем… Может, оно и к лучшему. Я покосился на Спиридона, который уже сидел в седле, держа в руках ружьё. Так бы шарахнул Даром по мертвякам с перепугу, а тут… Ладно. Пронесло и пронесло. А батюшка ничего так, боевой. Кажется, он начинал мне нравиться.

— Все целы? — крикнул я, развернув Буяна. — Никого не покусали?

Нестройный гул голосов: целы, барин, всё в порядке, никто не тронут, слава тебе господи.

Я подъехал к телеге, с которой мужики сбрасывали на обочину тушу волка.

— Молодцы, — сказал я. — Отлично сработали. Хвалю. И не испугались же…

— Да чего бояться-то, барин, — мужик вытер лоб рукавом и усмехнулся. — Мы этой нечисти столько перевидели… А уж когда деревню нашу, Ясное-то, пожрали, так и вообще. Их там целая орда была. Такого насмотрелись…

Он замолчал и отвёл взгляд.

— Ясное? — я нахмурился. — Это где?

— Да почитай посреди лесов да болот, барин. Вёрст пятнадцать от Порхова. За Волышовом.

За Волышовом. Я мысленно развернул карту. Волышово — это к западу от Порхова. А орда, которая пришла к Малому Днищу, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление. Что-то я ничего не понимаю…

— Ты ничего не путаешь?

Мужик посмотрел на меня с обидой.

— Да как же можно дом родной спутать, барин?

Я помолчал, вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. В деревне завтра поговорить надо будет. А сейчас равняйте обоз, ехать надо, пока ещё кто на дороге не приключился.

Мужик кивнул и спрыгнул с телеги, а я поехал обратно в голову обоза.

Ясное — это интересно. Орде там взяться неоткуда, но мужик явно говорил, что их деревню орда пожрала. Но ведь орда была в это время совсем в другом месте! Этот вопрос следовало прояснить. Обязательно прояснить, и, вероятно, обсудить с Сабуровым.

Но не сейчас. Сейчас — домой.

Обоз загремел, заскрипел и двинулся вперёд. Бабы укачивали детей, дед на козлах нашёл свою трубку, раскурил её и снова что-то забормотал кобыле, только теперь уже настойчивее.

Я ехал впереди, поглаживая двустволку, и в который уже раз за последнее время радовался, что скоро окажусь дома, за крепким частоколом, глубоким рвом и под охраной Большой Дуры и фальконетика.

Дома… В последнее время я называл своё поместье домом всё чаще. И эта мысль уже не вызывала отторжения. Ну что же. Значит — домой.

## Глава 16

Спал я, словно младенец.

Похмелье, дорога, стресс после схватки с мертвяками — всё это смешалось в ядрёную смесь, валившую с ног почище ерофеического свекольного самогона, и в итоге возвращение в деревню для меня прошло как в тумане.

Оставив старосту принимать пополнение и отдав несколько не терпящих промедления указаний, я ушёл в дом, где и свалился без задних ног, успев только раздеться да стянуть сапоги. Зато теперь я, кажется, был бодр, свеж и готов к новым свершениям. Даже разбудивший шум не раздражал. А когда я углядел в окно его источник, и вовсе почувствовал удовлетворение и умиротворение.

Жизнь в деревне кипела. Во дворе вовсю сновали мужики — старые, новые, наши, валуйковские, михайловские, те, кого я привёз из Порхова…

У дальнего конца улицы уже стояла новая изба — и туда всем миром заносили скарб. Распоряжалась ими какая-то дородная баба в платке, командуя мужиками ловко и непринуждённо. Рядом поднимался новый сруб, мужики заводили стропила и уже готовились крыть крышу.

Над соседним срубом мелькали топоры, и стены уже были по грудь. Посреди всего этого бегал Ерофеич, маленький и всклокоченный, с таким видом, будто если он остановится хоть на секунду — всё немедленно рухнет.

Я посмотрел на это, хмыкнул и пошёл умываться.

* * *

К тому, что Глафира приносит цикорий раньше, чем я попрошу, я уже привык. А следом за цикорием последовал и завтрак. Нет, я категорически никуда не отпущу эту девку, когда буду расселять первый этаж — оставлю при себе. В конце концов, какой барин без прислуги?

Только отхлебнув цикорий, я вспомнил о купленном в Порхове кофии. Впрочем, ладно. Потом отдам на кухню, покажу и расскажу, как зёрна молоть, как заваривать… А пока и так неплохо.

За окном продолжали стучать топоры. Кто-то покрикивал, кто-то смеялся, то и дело до меня доносились звуки беззлобного переругивания мужиков. Хорошие звуки. Правильные. Оживает деревня. Ну, то ли ещё будет…

В дверь поскреблись, и почти сразу же, не дожидаясь ответа, вошёл Ерофеич. Прижимая шапку к груди, староста подошёл к столу и замялся, не понимая, продолжать ли ему стоять, или уже можно сесть. Я отставил тарелку в сторону, промокнул губы салфеткой и махнул Ерофеичу.

— Садись уже, чего маячишь. В ногах правды нет. Рассказывай.

Ерофеич уселся, положил шапку на колени и приосанился, как всегда, когда докладывал об успехах.

— Народ разместили, барин. Одна изба готова, уже заселяется. Вторую, скорее всего, сегодня под крышу подведут — так, чтоб хотя бы переночевать можно было. Ещё две старых подлатали, их тоже заселяют. И ещё пара строится, но тут время надо. Остальные пока по соседям ютятся. Вот достроим избы — и их тоже заселим…

— Это хорошо, — я кивнул. — С пополнением уже познакомился? Посмотрел, кто чем дышит?

— Дык, барин, да! Удачно вы съездили! Один, Фёдором звать, кузнецом оказался, — Ерофеич даже руками всплеснул. — Сначала на Кузьму смотрел, как солдат на вошь, а сейчас ничего, снюхались уже, что-то там у кузни обсуждают, чертят, чего-то сооружают вместе… Плотник есть, Фомич, опытный мужик. Охотники, почитай, через одного — с ружжами правда, беды, но вы же енто решите, да?

— Решу, решу, — кивнул я, ухмыляясь. — В телеге, что вчера с грузом пришла, найдёшь свёрток с фузеями, отдашь Григорию. Пусть посмотрит, в порядок приведёт и вооружает мужиков по своему разумению.

— Сделаю, барин, не извольте беспокоиться! — закивал Ерофеич.

Я отхлебнул цикория и посмотрел на старосту.

— А что там новый священник? Познакомились уже? Что он там, часовню принимает? — мне было очень любопытно, как примет нового настоятеля Никодим. Не начнёт ли он там барагозить и пакостить? Хотя… Что-то мне подсказывало, что отец Спиридон и с призраком справится так же лихо и без эмоций, как с нежитью на дороге.

Ерофеич на секунду запнулся — и на лице его появилось некоторое смятение напополам с удивлением.

— Да вот, барин… Не поверите. С утра пораньше переоделся в мирское, рукава засучил — и вместе с мужиками брёвна таскает. Я к нему подошёл, говорю, мол, отец Спиридон, может, не след вам… А он отвечает — служба подождёт, пока людям жить негде.

Я удивлённо вскинул брови. Хм. Даже так? Интересно…

— Так что вот, барин. Он сейчас мужикам помогает стропила затаскивать.

Надо же. Вообще, я подозревал, что Спиридон будет шнырять среди мужиков и вынюхивать, но чтоб вот так… Интересного батюшку нам Евстахий сосватал, интересного.

— Значит так, Ерофеич, — я облокотился на стол, подавшись вперёд. — При Спиридоне — лишнего не болтать. Особенно про удачливого барина, которого мертвяки стороной обходят. И про Настасью тоже. Сам рот держи на замке и мужикам накажи. Есть у меня ощущение, что Спиридон — казачок засланный. Будете языками, как помелом, мести — и приедут уже дознаватели. А нам только этого не хватало.

— А что «нам», барин? — Ерофеич прищурился. — Да нам жеж разве есть что скрывать?

Ох и не понравился мне взгляд, с которым староста на меня посмотрел! Вроде невинный, простой и даже глуповатый — а на донышке хитринка плещется. Всё забываю, что Ерофеичу палец в рот не клади и что совсем он не такой глуповатый и нелепый, каким порой кажется.

— Нам, — я специально подчеркнул это слово, — есть что. Настасью, например. Мужиков, из которых она мертвяцкую порчу вытянула. Отвары её, знахарство и вот это всё. Мне продолжать? Или хочешь последнего шанса деревни на исцеление лишиться?

Ерофеич замотал головой, поняв, что дал маху.

— Понял, понял, барин. Всё понял. Буду нем, как рыба. И мужикам накажу. И бабам тоже. Марфа с ними беседу проведёт, это я обещаю, не извольте беспокоиться! Она у меня баба башковитая, всё этим курицам растолкует…

— Хорошо, — я кивнул. Вот уж в ком, а в Марфе я не сомневался. Та если уж чего возьмётся сделать — комар носа не подточит. Чего я не всегда мог сказать о Ерофеиче.

— Молодец. Теперь дальше. К делам не столь насущным, но тоже важным.

Я допил цикорий и отставил кружку.

— Нам, Ерофеич, нужен план расширения деревни. Так что как с делами разберёшься, садись и думай. Думай, где поставить большой постоялый двор, трактир и конюшню гостевую. Большую, приличную, не наш сарай на три лошади с коровами в соседних стойлах. С трактиром. И… — я задумался ненадолго, но решился всё же. — И насчёт почтовой станции тоже подумай, как её разместить поудобнее будет. Кузьму в помощь возьми, он грамотный, в чертежах понимает. К моему возвращению чтоб был готовый план. Ну и сколько времени на всё это понадобится, тоже подумай. И материалов. Кто нужен — того и привлекай, скажешь — я распорядился.

Ерофеич уставился на меня так, будто я ему поставил задачу возвести крепостные стены вокруг Малого Днища. Со сторожевыми башнями на каждом углу.

— Почтовую станцию? Постоялый двор? Трактир? — опешил он. — Барин, да кто ж в нашу глушь-то поедет? Я, конечно, понимаю, вы по Петербургу скучаете… В Порхове, опять же, бываете часто. Вам, ясное дело, хочется, чтоб у нас тоже было, как в городе — ну эта, как её… Цивилизанция! Да только кто в тот трактир ходить будет? Никодим?

Я усмехнулся.

— Нормально всё, Ерофеич. Это сейчас у нас глушь. А чуть позже… Позже посмотрим. Просто подумай. Место прикидывай, размеры. Расскажу подробнее, когда вернусь.

— Когда вернётесь, значицца, — Ерофеич нахмурился. — Это куда же вы, барин, собрались опять? Только ведь жеж приехали — и снова на коня⁈

Он аж руками всплеснул от негодования.

— Я в поход уезжаю, Ерофеич, — объяснил я. — С ватагой Сабурова. В разведку, получается. Недели на две, а может, и на три — видно будет. Так что вы с Григорием тут за главных остаётесь. Ну и Марфа пусть за бабами приглядывает да командует.

Ерофеич скуксился так, будто я сказал, что ухожу на войну, но выражать недовольство не посмел.

— Да ладно тебе, не кисни, — уныние надо пресекать в зародыше. — Если всё получится… Я вздохнул. — Короче, Ерофеич. Языком не трепли, но если я в этот поход съезжу удачно, есть вариант, что через нас тракт пойдёт — от самой Старой Руссы до Порхова. И тогда, сам понимаешь, трактир с постоялым двором нам будет ох как к месту…

Ерофеич почесал бороду и кивнул. В голове у него будто счёты костяшками защёлкали. Что-что, а выгоду Ерофеич понимать умел. И считал, вопреки всему, не хуже какого-нибудь порховского приказчика.

— Да, барин, — сказал он наконец. — Тогда тут я вас от поездки отговаривать не стану. Дело вы задумали нам всем полезное. Если получится — заживёт деревня… Ох, заживёт…

Я улыбнулся ещё шире.

— Отож. Но то дело дальнее. Ты-то кумекай, но и о насущном не забывай. Сейчас все силы бросайте на жильё. Лес, стройка… Но и о караулах тоже не забывайте. А ещё людей отдельно выдели — и начинайте пахать. Я, вон пару, лошадёнок в Порхове купил. Не бог весть что, но в плуге ходить сгодятся. А ещё надо огородами заняться. Пока сделайте один, общий, чтобы народу меньше отрывать и чтоб работали все по очереди. Видел, я из Порхова посадочный материал привёз?

Ерофеич замялся и принялся крутить шапку в руках.

— Ну, чего ты? — поторопил я.

— Да я хотел просить, барин, чтоб вы репы на посадку привезли, да забыл. Думал, вы догадаетесь… А вы, уж простите, непонятно что привезли. Несколько мешков, и что с этим делать — ума не приложу…

Я усмехнулся.

— Это, Ерофеич, не «непонятно что». Это последний писк петербургской застольной моды. Это картофель, башка твоя соломенная! Подземный хлеб!

— Чёртово яблоко, что ли? — Ерофеич посмотрел на меня уже не с нескрываемым скептицизмом, а с суеверным ужасом.

— Сам ты яблоко. Картофель! Сажать несложно, ухаживать — тоже, урожай даёт хороший, и с едой с ним зимой куда лучше, чем с репой. Жарить можно, варить, тушить, в похлёбку, с мясом, без мяса — что хочешь делай. Попомни мои слова: будешь ещё за обе щёки уплетать и спасибо скажешь.

— Ну не знаю, барин… — Ерофеича моя проповедь явно не убедила. — Новая мода ента ваша… Кар-то-шка… — протянул он. — Да у нас её никто и сажать-то не умеет… Енто ж учить людей надо, растолковать, чего да как…

— Да что там её сажать? Проще пареной репы, — отмахнулся я. — Длинные грядки, в каждую лунку зарываешь пару-тройку картофелин… Там и бабы с детьми справятся. Так что их туда и отряжай, потому как сажать уже пора, чтоб к концу лета или началу осени урожай собрать. А там… Ух, Ерофеич, поверь, с картошкой мы не пропадём.

Ерофеич задумчиво почесал нос и неуверенно кивнул.

— А как с варницей быть, барин? — встрепенулся он, вспомнив, о чём хотел спросить.

— Варницу мы пока отложим, — уверенно сказал я. — Восстанавливать её мы будем обязательно, Я и с исправником кое о чём договорился. Но это — позже. Сначала нужно людей всех расселить. А то живём… Семеро по лавкам… В общем, занимайся. Да! И кликни Петри. Скажи ему, чтоб со мной собирался. Через час выезжаем.

Ерофеич вскочил и всплеснул руками.

— Так вы что ж это, барин? Прямо сейчас уезжаете? В разведку-то?

Я качнул головой.

— Нет. В разведку — завтра или послезавтра, как Сабуров заявится. Но сегодня мне тоже уехать надо. Но не переживай, к вечеру вернёмся.

— Да куда ж это вы всё время, барин?

Меня эти причитания уже порядком начали раздражать, и я едва сдержался, чтоб не рявкнуть на Ерофеича.

— По делам, Ерофеич. По делам.

— Эх, барин, — Ерофеич вздохнул и поднялся, — не жалеете вы себя совсем… Ну хоть не одни едете, и то хорошо. Не извольте беспокоиться — всё здесь справим.

— Уж надеюсь, — сказал я.

Ерофеич поклонился и ушёл. А я ещё посидел, отхлебнул остывшего цикория и принялся собираться в дорогу.

Нет ничего хуже незаконченных дел и не отданных долгов. А некоторые долги нужно отдавать сразу. Пока они не напомнили о себе в самый неподходящий момент.

И тот долг, с которым я собирался разобраться сейчас, был именно из таких.

## Глава 17

Как ни торопился я со сборами, но за ворота нам удалось выехать только около полудня.

Дозорный на вышечке проводил нас взглядом и что-то крикнул Деду Игнату, который торчал у ворот и, кажется, считал своим долгом лично проверять каждого входящего и выходящего. Дед Игнат посмотрел на нас, буркнул нечто одобрительное — мол, вот же придумали, шастать, нет бы в деревне сидеть, — и махнул рукой: мол, проезжайте.

Я ехал первым. Новый плащ сидел ладно — кожа уже немного обмялась и перестала поскрипывать при каждом движении. Лепажи привычно лежали в кобурах на бёдрах, терцероль приятно оттягивал нагрудный карман, а за спиной висела новая, но уже опробованная в деле двустволка. Шляпа-боливар бросала приятную тень на лицо, прикрывая от солнца, и было мне так хорошо и привычно, словно я так и ходил всю жизнь. Надо будет Сабурову хоть спасибо сказать, что ли…

Петри ехал за мной на своей смирной кобылке, которая, впрочем, за последние дни слегка ожила — то ли отъелась, то ли просто привыкла. Одет он был по-охотничьему, в свой обычный потёртый кафтан, перетянутый кушаком, за спиной висела фузея. А вот к седлу в длинном кожаном чехле были приторочены лук и колчан со стрелами.

Я покосился на лук и поморщился, но промолчал.

Глупо лишать охотника привычного оружия только потому, что считаешь его устаревшим. Я слишком хорошо помнил, как Петри обращался с луком, и запрещать брать его с собой было бы непростительным идиотизмом. Фузея — дело хорошее, но когда против тебя такой лучник, как Петри, я бы задумался, на кого поставить. В общем, пусть таскает, что хочет, лишь бы толк был.

Некоторое время мы ехали молча. По сторонам от дороги ласково шумел майский лес. Деревья ещё не до конца оделись листвой, солнце пробивалось сквозь ветки и ложилось на дорогу пятнами. Буян шёл ровно и ходко — нести на себе всадника моему боевому коньку было приятнее и привычнее, чем уныло стоять на конюшне в компании беспородных деревенских кобыл.

— Барин, — подал голос Петри, когда мы миновали развилку и свернули на южную дорогу. — Позвольте полюбопытствовать, куда путь держим? Ерофеич сказал только, что нужно ехать и к вечеру обернёмся, а куда — не сказал.

— Он и не знает, — хмыкнул я. — Едем мы, можно сказать, в гости. Есть у нас сосед один, Козодоевым кличут, Михаилом Васильичем. Слышал, может?

— Слышал, — спокойно отозвался Петри. — Мужики поминали. По-разному… — он сделал многозначительную паузу.

— Вот именно, что по-разному. Очень неоднозначный, стало быть, человечек. У меня перед ним должок образовался, надо бы вернуть. И чем скорее — тем лучше. А то не из тех он людей, перед которыми в долгу стоит ходить.

Я сказал это с таким выражением лица, что Петри посмотрел на меня внимательнее обычного. Помолчал немного, потом коротко спросил:

— Мы ждём неприятностей?

Я пожал плечами.

— Вообще — нет. Козодоев — человек расчётливый, в открытую пакостить не станет. Но ты, как с лошадьми останешься, от них не отходи. Мало ли что…

Не то чтобы я думал, что Козодоев устроит какие-то козни. Но доверять людям я в последнее время разучился. Так жить спокойнее. Когда от каждого ждёшь подвоха, не пропустишь его от того, кто и правда злое задумал.

Да и история с лицензией на порох не добавляла доверия. В общем, я нынче был склонен готовиться к самому плохому исходу в любой ситуации, и, думается мне — не зря.

Петри серьёзно кивнул.

Ещё пару вёрст мы молчали, а потом я решился.

— Есть ещё кое-что. Завтра или послезавтра я собираюсь поехать в дальний дозор с Сабуровым. Охотник на нежить, отставной офицер, ты видел его. У него вольная ватага в найме, и я теперь в ней тоже вроде как состою. Поедешь со мной? Денщиком.

Петри повернулся ко мне.

— А почему вы спрашиваете, барин? — удивился он. — Я человек подневольный. Скажете — поеду. Не скажете — продолжу лес валить да брёвна таскать.

— Спрашиваю, потому что неволить тебя в этом деле я не хочу, — мягко ответил я. — Мне нужен не столько денщик — хотя он тоже нужен, скрывать не буду, — сколько человек, на которого я могу рассчитывать. Который в случае чего прикроет и язык за зубами удержит. А если человека тащить против воли, толку от него не будет. Будет он только кручиниться, на судьбу жаловаться и работу из-под палки делать. А мне таких не надо, особенно в дозоре.

Петри помолчал, потом негромко хмыкнул.

— Нравится мне ваш подход, барин. И вы тоже нравитесь, скрывать не буду. Поеду с вами. Всё лучше, чем брёвна таскать. Я ж охотник, моё дело — в лесу пропадать да дичь выслеживать, а не плотником работать. Ну а здесь, — он чуть усмехнулся, — тоже дичь. Только мёртвая.

— Верно, — улыбнулся я.

— Ну, тем интереснее.

Я невольно хмыкнул. «Интереснее», ну-ну. Можно и так сказать, правда, это «интереснее» подразумевает вероятность быть сожранным, укушенным, разорванным или затоптанным… Но, кажется, Петри очень не хватает острых ощущений в деревне. Что ж. Дальний рейд должен обеспечить их. С лихвою.

— Ну, тогда как вернёмся — собирайся, — кивнул я. — Срок похода — недели две, может, и все три. Если чего не хватает, говори, не стесняйся.

— Да мне собраться — только подпоясаться, — Петри ухмыльнулся. — Меня так-то ничего и не держит. Ни жены, ни семьи… Надо будет — и на месяц можно.

Он задумался.

— А что до того, чего нужно… Для фузеи нужен порох, пули, капсюли. Сам-то я больше с луком, по старинке, мне с ним привычнее. А всё остальное в лесу добуду.

— Сделаем, — отозвался я. — А теперь давай-ка ускоримся, Петри. Очень хочется засветло обернуться.

Петри тронул кобылу, и та — впервые на моей памяти — прибавила шагу без длительных уговоров. Видимо, почуяла, что впереди не привычная тоска, а что-то поинтереснее.

* * *

С момента моего прошлого визита Язвищи не изменились. Тот же частокол из свежего леса, сторожевые вышечки, а за ними вились дымком и крыши большой деревни. Правда, сейчас вид Козодоевского имения уже не навевал на меня такую тоску. Ничего. Дайте срок — и Малое Днище не хуже будет. А то и лучше. Я уж постараюсь.

С вышечки нас окликнули, едва мы подъехали к воротам.

— Стой! Кто такие?

Бородатый мужик с мушкетом настороженно смотрел на нас сверху. Оно и понятно: двое верховых весьма странного вида. Один — в кожаном плаще и в шляпе, да до зубов вооружённый. Другой — и вовсе полуверец-сету с луком у седла. Не самая привычная картина для здешних мест.

— Помещик Дубравин к хозяину, — сказал я, задрав голову. — Из Малого Днища. Открывай.

Мужик всмотрелся, пожевал губами и крикнул вниз — то ли узнал, то ли решил, что лучше не связываться. Створки заскрипели и медленно поехали в стороны.

— Погодите здесь, барин, — мужик перегнулся через край. — Сейчас мальца к хозяину пошлю, доложить…

— Некогда мне ждать, — я тронул Буяна. — Дорогу знаю. Хочешь предупредить хозяина — пусть малец бежит быстрее.

Мужик окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на кобурах и двустволке, — и спорить не решился. Какой-то босоногий мальчишка сорвался с места и помчался к барскому дому так, что только пятки засверкали.

Мы с Петри поехали, не торопясь. Если в прошлый раз деревня Козодоева казалась мне каким-то недостижимым идеалом, то сейчас я смотрел на неё иначе. Да, чище и крепче моего Днища, но в целом — тот же уклад: бабы у колодца, мужики на дворах, куры, свиньи, запах навоза и свежей стружки. Ничего нового. На нас оглядывались, но без страха — козодоевские крестьяне были сыты и привычны к гостям.

У каменного забора барского дома мы спешились. Тут же подскочил конюх — ловкий, расторопный, в чистой рубахе, — и принял поводья. Я повернулся к Петри.

— Жди здесь. От лошадей не отходи.

Петри кивнул, поправил фузею за спиной и двинулся за конюхом. Я же сбил пыль с плаща, подоткнул шляпу и знакомой дорогой, среди скульптур и газонов, направился к крыльцу хозяйского дома.

Козодоев встречал меня на верхней ступеньке, и вид у него был — само радушие. Широкая улыбка, руки раскинуты в стороны, глаза приветливо щурятся… Глаза его, впрочем, как всегда, не улыбались — но к этому я привык. А теперь ещё и понимал, что именно плещется на их дне. Алчность. Жадность. Коварство…

— Александр Алексеевич! — голос помещика аж загудел, как из бочки. — Вот уж кого не ожидал увидеть! А мы тут как раз чай сели пить. Присоединитесь?

Он спустился на ступеньку, оглядел меня и крякнул.

— Ух, вот это у вас видок! Прямо не узнать! Неужто Сабуров вас затащил в ряды своих головорезов? Или решили на большую дорогу податься?

Последнее было подано с улыбкой, как шутка. Я улыбнулся, но шутка мне не понравилась. Козодоев, кажется, это прочувствовал и моментально сменил тему.

— Да что же мы стоим, Александр Алексеевич? Пойдёмте, пойдёмте! Ох, как Варенька обрадуется! Всё время о вас вспоминает, не поверите!

— Вы уж извините, Михаил Васильевич, — я снял шляпу и шагнул через порог, — да только некогда мне чаи гонять. Я к вам на минутку буквально, по делу. Уделите?

Козодоев смерил меня цепким взглядом. Улыбка не исчезла, но будто подёрнулась инеем — чуть застыла и потускнела.

— Ну, ежели по делу, — он пожал плечами и повернулся к двери, — тогда извольте в кабинет. Дела, как вы помните, я веду там.

Мы вошли в дом, прошли через знакомый коридор и вошли в столовую.

За столом, заставленным чашками, вазочками с вареньем и блюдцами с печеньем, сидела Варенька. Светлые волосы барышни были распущены по плечам, одета она была в простое домашнее платье, а на губах блуждала рассеянная улыбка. Рядом суетилась служанка в накрахмаленном переднике, подливая чай.

А напротив Вареньки, в кресле с чашкой в руке и видом, будто он здесь самый желанный гость, сидел молодой Краснов.

Вот это встреча!

Краснов заметил меня и едва не поперхнулся чаем. Чашка, сжимаемая тонкими пальцами, дрогнула, и я увидел, как на лице его последовательно меняют друг друга узнавание, ужас и мучительное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Щёки молодого человека, оправдывая фамилию, залились густой краской. Он дёрнулся — не то чтобы вскочить, не то чтобы нырнуть под стол — и замер в каком-то промежуточном положении, вцепившись свободной рукой в подлокотник.

Варенька подняла голову — и расцвела.

— Ооо, Александр Алексеевич! — девица привстала, и глаза её заблестели. — Я вас так сразу и не узнала! Вот это вид у вас! А вам очень идёт… Вы такой… — она запнулась, подбирая слово, и закончила едва ли не с придыханием: — Опасный!

— Только для тех, кто не входит в круг моих близких знакомых, Варвара Михайловна, — я улыбнулся ей, но взгляд мой был направлен на Краснова. — Ну, скажем, для тех, кто, не уследив за языком своим поганым и получив по заслугам, с папенькой за ручку к исправнику бежит жаловаться. Для таких — да, пожалуй, опасный. Для всех остальных — совершенно безобиден, — я улыбнулся, но в улыбке моей сквозил холод.

Варенька прыснула, прикрыв рот ладонью, а Краснов побагровел так, что я испугался, не хватит ли его удар. Рот его открылся и снова закрылся, как в пантомиме, но что-либо ответить он не осмелился. Трезвый Краснов был куда тише пьяного. Должен сказать, что таким он мне нравился куда больше — если слово «нравился» вообще было применимо к этому человеку.

Козодоев, стоявший в дверях, перевёл взгляд с меня на Краснова — и чуть приподнял бровь. Видимо, об инциденте с исправником он был не в курсе и сейчас занёс его в свой мысленный гроссбух.

— А вы к нам надолго, Александр Алексеевич? — Варенька смотрела на меня, и в голосе её прорезалась та хрипотца, от которой у меня в прошлый раз что-то дёрнулось в груди. Да и в этот, чего врать, тоже. — Составите компанию? Чайку? Или, быть может, чего покрепче?

— Варвара Михайловна, не рвите мне сердце, — я приложил руку к груди. — С вами бы я и чайку, и чего покрепче…

Краснов на этих словах побагровел, но не издал ни звука — как монах, давший обет молчания.

— … но, к сожалению, меня к вам привели дела. И времени у меня нет абсолютно, нижайше прошу извинить.

— Жаль, — сказала Варенька, и я готов был поклясться, что она это сказала искренне.

— Пойдёмте же, Александр Алексеевич, — Козодоев чуть повысил голос, стараясь скрыть нетерпение. — Мне не терпится услышать, что у вас за дело такое, ради которого вы готовы манкировать компанией Варвары Михайловны.

Я кивнул, отвесил Вареньке лёгкий полупоклон, на который она ответила улыбкой, от которой Краснов чуть окончательно не закипел, и пошёл следом за Козодоевым.

Кабинет с моего прошлого визита не изменился. Книги, карта губернии на стене с карандашными пометками, стол тёмного дерева, два кресла — всё строго и по-деловому, без вычурных позолот и пастушек. Единственное честное место в этом доме.

Возможно — честнее своего хозяина.

Козодоев привычно развалился в кресле за столом и полез в ящик.

— Сигару, Александр Алексеевич?

— Нет, благодарю.

Я остался стоять у двери, держа шляпу в руке, и по лицу моему, видимо, было понятно, что чай и сигары мне без надобности. Козодоев пожал плечами, невозмутимо выбрал сигару и принялся неторопливо обрезать её маленькими серебряными ножницами.

— Ну, тогда поведайте, какое же дело вас ко мне привело? — он поднёс сигару к свече и затянулся. Слишком глубоко, как и в прошлый раз. — Ещё сера нужна? В долг, полагаю?

Он выпустил дым, покашлял и продолжил, не дожидаясь ответа:

— Или просто денег ссудить? Понимаю, конечно… О вас вся округа гудит: от орды отбились, деревню отстояли — небось, на восстановление средства нужны серьёзные. Я же с радостью, Александр Алексеевич, по-соседски! Вот только дружба дружбой, а денежки, как говорится, врозь. Вернуть придётся с процентиком, сами понимаете. Ну, так сколько нужно? Назовите сумму!

Я слушал этот монолог, и с каждым словом помещика злость, которую я давил в себе всю дорогу, подступала на ещё один вершок. Я медленно закипал, а Козодоев продолжал что-то щебетать.

Лживо-радушный монолог прервал звон кошеля, упавшего на дубовую столешницу.

Козодоев осёкся. Посмотрел на кошель, потом перевёл взгляд на меня.

— Возвращаю долг, — сказал я. — За серу.

Козодоев молчал.

— Я навёл справки в Порхове. Пуд серы стоит одиннадцать рублей. В мешке, что вы мне передали, было три пуда. То есть на тридцать три рубля. Здесь — тридцать пять. Я, правда, не уточнил, серебром вы считали или ассигнациями, а возвращаться и переспрашивать было некогда, потому — серебро.

Козодоев продолжал молчать и пристально смотреть на меня.

— Скажите, что мы в расчёте, и я поеду, — закончил я. — Если, конечно, я ничего не должен за бочонок пороха, который вы мне пожаловали в прошлый приезд. Если должен — назовите цену. Прямо сейчас.

Козодоев откинулся в кресле. Сигара тлела в его пальцах, и дымок поднимался к потолку ровной серой нитью. Лицо его не изменилось — всё та же улыбка, те же прищуренные глаза, — но что-то в его голове снова пришло в движение, как шестерёнки в часовом механизме.

— Александр Алексеевич, — сказал он, и голос его стал мягче и вкрадчивее. — Я не понимаю вашего неприязненного тона. Я-то думал, что мы компаньоны, что у нас впереди большое будущее…

— Боюсь, Михаил Васильевич, — бесцеремонно перебил его я, — что ваше большое будущее имеет мало общего с моим настоящим. Мне, знаете ли, на каторгу за торговлю порохом без лицензии не очень хочется.

Козодоев замер и едва не выронил сигару. Глаза его метнулись к двери, и всё радушие слетело с него, как шелуха.

— Ты чего орёшь? — зашипел он, подавшись вперёд. — Нашёл о чём кричать! Тише не можешь? Даже у стен уши бывают!

Я усмехнулся.

— Что-то в прошлый раз, когда вы мне расписывали выгоды совместного предприятия, о тех ушах не беспокоились, Михаил Васильевич.

— Я расписывал? — Козодоев ткнул в меня сигарой. — Вообще-то, это ты пришёл ко мне просить об одолжении! Ты! И я тебе его оказал! И готов оказывать дальше! Если, конечно, перестанешь быть благородным дураком и посмотришь на ситуацию здраво, — продолжал Козодоев. — Лицензия — это для крупных производств. Для заводов. А десяток-другой пудов пороха погоды не сделают. Щукин — напыщенный индюк, носу не кажущий дальше Порхова. А если я ему скажу — он о существовании твоего Нижнего Донца…

— Малого Днища, — не задумываясь, поправил я.

— Да хоть Гажьих Сопок! — рыкнул Козодоев и ударил кулаком по столешнице.

— Ежели я скажу — он о твоей деревне вообще позабудет. А мы с тобой будем торговать и богатеть. Об этом подумай, прежде чем нос задирать!

Сигарный дым повис между нами, как занавес. Козодоев сидел в кресле, грузный, красный, с бычьей шеей, и смотрел на меня снизу вверх — а казалось, что сверху вниз. Так он, видимо, смотрел на всех, кто оказывался перед ним в этом кабинете. И большинство, надо полагать, опускали глаза.

— Я уже подумал, — сказал я. — И решил, что предпочту зарабатывать деньги честно и ни от кого не скрываясь.

— Рыская за мертвяками по оврагам? — Козодоев снова едва не зашипел. — Да ты хоть понимаешь, чего тебе предлагают, мальчишка? А главное — кто?

— Прекрасно понимаю. — Злость, которую я давил всю дорогу, наконец нашла выход, и я перестал её сдерживать, выплеснув наружу. — Я понимаю, что меня хочет использовать и подставить местный помещик, возомнивший себя пупом земли оттого, что ссуживает местным чиновничкам деньги под процент. Вот только он не понимает, что это по здешним меркам он большая шишка. А по столичным он — не более чем скряга-лавочник, торгующий из-под прилавка.

Козодоев побагровел. Его глаза налились кровью, а жилы на бычьей шее вздулись.

— Ты что… — голос его стал сиплым, утробным. — Ты… Да ты… Ведьмин выкормыш! — выдал он наконец, — и будто сам испугался того, что сказал.

На миг мне показалось, что я весь превратился в камень. Я сделал шаг вперёд, а рука, будто сама по себе, легла на рукоять сабли.

— А ну-ка повтори, жаба, — процедил я, и собственный голос показался мне чужим — так много в нём было злобы и ярости. — Повтори — и я отстригу твою тупую голову прямо здесь!

Козодоев посмотрел на меня, окончательно осознал, что ляпнул и втянул голову в шею. Краска схлынула с лица, оставив серую нездоровую белизну, а щёки затряслись.

Повторить оскорбление он, конечно же, не решился.

Я убрал руку с сабли.

— Впредь советую думать, что говорите, Михаил Васильевич, — голос мой выровнялся, и я снова перешёл на «вы», а Козодоев дёрнулся, как от пощёчины. — А то, не ровён час, сболтнёте что-нибудь подобное при свидетелях. И оскорбление придётся смывать кровью. А кровь пускать я, как вы уже могли удостовериться, умею. И далеко не всегда за дурной язык удаётся заплатить лишь кончиком уха.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Ты об этом ещё пожалеешь, щенок, — прошипел Козодоев мне в спину.

Я предпочёл сделать вид, что не услышал — потому как опасался не удержать себя в руках на этот раз. А убивать помещика без свидетелей за закрытыми дверьми кабинета — дурная примета. К каторге, говорят.

Но своего момента я обязательно дождусь.

Как мне ни хотелось изо всех сил хлопнуть дверью, доставлять такого удовольствия Козодоеву я не стал. Аккуратно взявшись за ручку, я прикрыл её за собой, выпрямился и зашагал по коридору к выходу.

## Глава 18

Дальний дозор начался просто и буднично.

Через день после моей поездки к Козодоеву у ворот появился Сабуров с ватагой и поинтересовался, готов ли я. Учитывая, что сумки были собраны ещё с вечера, а в случае с Петри «собраться — только подпоясаться» оказалось не фигурой речи, а чистой правдой, — много времени сборы не заняли.

Выйдя к воротам, я оглядел ватагу и присвистнул.

Перед воротами собралось два десятка человек. Все верхом, при оружии, с двумя гружёными телегами.

Впереди всех был Сабуров на крупном вороном мерине, который смотрелся рядом с моим Буяном как старший брат — широкий, спокойный, привыкший к долгим переходам. За ним — ватажники, и с первого взгляда было видно, что это не крестьянское ополчение и не гарнизонные служаки.

Люди были разные — молодые, средних лет, один совсем седой, — но выглядели они почти одинаково: спокойные, без суеты и нервов, в сёдлах сидели так, будто там и родились, и оружие на них смотрелось, как часть тела — просто и привычно, возможно, даже буднично.

У каждого виднелось ружьё за спиной, сабля на боку, пистоли в перемётных сумах. Частенько встречалось и запасное ружьё — обычное, длинное, или обрезанное, вроде поджиги. Многие были в кожаных плащах, таких же, как на мне самом. У одного из-за спины торчал здоровенный топор на длинной рукояти, другой вёз притороченную к седлу рогатину.

Сабли тоже были у многих, причём выглядели они совершенно по-разному, но объединяло их одно — в каждом случае это был явно привычный и любимый инструмент, подобранный индивидуально под свои особенности и потребности.

В общем, народ передо мной предстал серьёзный, суровый и бывалый. А, судя по оружию, коням и облачению — ещё и не бедный.

— Ну, долго тебя ещё ждать? — крикнул Сабуров, завидев меня.

— Минуту, — я поднял руку и обернулся.

Ерофеич стоял за моей спиной, мял шапку и изо всех сил старался не причитать, как это было всегда, когда я куда-то собирался. Получалось у него плохо. Губы старосты шевелились, и я подозревал, что он беззвучно читал молитву — то ли за моё здоровье, то ли за собственное спокойствие на время моего отсутствия.

— Ерофеич, — сказал я быстро, потому как времени на прощальные речи не было. — Повторяться не буду. Вы с Григорием — за старших. Что делать, я думаю, ты и сам знаешь. Единственное — не вздумай забыть про посадку картошки. Я помню, как ты относишься к этим моим «чёртовым яблокам», но попомни моё слово — зимой добавки просить будешь. И ещё. Про Спиридона ты всё понял? Помнишь, что я тебе говорил?

— Помню, барин. Буду нем, как рыба.

— Молодец. Надеюсь на твоё благоразумие. Ну, всё. Бог даст — через две недели вернусь.

— Бог-то даст, — пробормотал Ерофеич, — да вот примут ли…

Я вскинул брови, но уточнять, что имел в виду староста, не стал. Только хлопнул его по плечу, сбежал с крыльца и, подняв с земли здоровый баул, бухнул его в телегу ватажного обоза.

— Кобуры, — коротко ответил я на немой вопрос Сабурова. — Как обещал.

Не знаю уж, как наш скорняк справился, но он действительно успел к отъезду, как я его и просил. А теперь был загружен изготовлением новых, которые я планировал либо сбыть потом в Порхове, либо придержать на заказ, и созданием эскиза своей версии моего дорожного наряда.

Упускать выгоду я не собирался, и если у нас тут действительно будет постоялый двор с почтовой станцией, такая одёжка, полагаю, придётся весьма по вкусу многим людям. Особенно тем, кому приходится много путешествовать.

Закончив с кобурами, я пошёл к Буяну, которого Петри уже вывел и держал под уздцы.

— Ну, наконец-то! — Сабуров развернул мерина. — Значит так, господа! Это, стало быть, Александр Алексеевич Дубравин. Человек бывалый, бесстрашный и порядочный. Многие из вас его уже знают, некоторые — видят впервые, но могу заверить всех: это лучшая кандидатура на пост моего заместителя, какую я только мог найти. И с этой минуты он им и является. Слушать его — как меня, шутить… Да, пожалуй, сами поймёте, что не стоит, когда он в ответ пошутит. Спину доверить — как себе самому, можете не бояться. А теперь двинулись, господа! Дозор ждать не будет!

Я вспрыгнул в седло, ватага зашумела, и, перешучиваясь и подтрунивая друг над другом, пришла в движение.

Мой дозор начался. Чем он закончится? А кто ж его знает… Но я приложу все усилия для того, чтобы именно так, как я рассчитывал.

* * *

Насчёт того, что мы спешили, Сабуров не шутил, и с места мы взяли настолько быстрый темп, какой только могли выдерживать наши гружёные телеги.

К полудню у меня уже ломило спину, а Буян начал недовольно мотать головой. Привалы были короткими, по четверть часа, только чтоб лошадям дать отдышаться и напоить их. Сами же мы фактически не ели — жевали в сёдлах сухари и вяленое мясо. Разговоров особо тоже не было: не до них, когда конь идёт рысью и тебя трясёт так, что зубы лязгают.

Ватага, впрочем, не жаловалась — привыкли. Для них это был обычный переход, каких, надо полагать, были десятки. Ехали молча, деловито, только изредка перебрасывались короткими фразами — «объезд слева», «яма на дороге», «лошадь хромает, подожди».

Никакой болтовни, никаких баек — видимо, это Сабуров оставлял для кабаков. В поле он был другим человеком: собранным, внимательным, с жёстким взглядом, каким он оглядывал лес по обе стороны дороги.

Я ехал рядом с ним, Петри остался чуть позади. Кобылка его, к моему удивлению, неплохо держала темп — видимо, присутствие полутора десятков других лошадей её подстёгивало. Не хотелось упасть в чужих глазах лошадёнке — в прямом и переносном смысле.

Дорога шла на юг через лес. Мы миновали овраг у Комариной Плеши, в которой совсем недавно мужики закончили закапывать остатки мертвяков, объехали само болото и углубились в лес.

Берёзы и осины сменились ельником, дорога сузилась, и свет едва пробивался через кроны. Отряду пришлось растянуться, несколько всадников переместились за телеги, сформировав тыловой дозор, и в таком порядке мы шли до самого обеда, когда, наконец, Сабуров оглядел явно знакомую местность впереди, вскинул над головой кулак, останавливая ватагу, и скомандовал привал.

Привал устроили у ручья в небольшой ложбинке, прикрытой с двух сторон ельником. Телеги составили треугольником, лошадей привязали внутри, выставили двоих дозорных. Остальные ватажники расположились у костра, который развели быстро и умело, и через десять минут над ложбинкой уже плыл запах каши и варёного мяса.

Я слез с Буяна, размял спину — хрустнуло так, что Петри оглянулся — и направился к Сабурову. Тот сидел на поваленном бревне, разложив на коленях карту, и что-то прикидывал, водя пальцем по дорогам.

— Дмитрий Александрович, — позвал я. — Поговорить бы надо.

— Садись, — он подвинулся, не отрываясь от карты. — Что там у тебя?

Я сел рядом и некоторое время подбирал слова. Потом решил не подбирать — Сабуров ценил прямоту.

— По дороге из Порхова, когда я с крестьянами возвращался, на нас напала стая мертвяков. Мертвяцкие волки, борзые, несколько откормленных… Либо приблудные, либо остатки орды.

Сабуров рассеянно кивнул и пробурчал, продолжая изучать карту:

— Ну, судя по тому, что ты сейчас сидишь рядом со мной, вы от них отбились…

— Верно. Но толкую сейчас не об этом. После боя я разговорился с одним из новых мужиков. Очень уж ладно они отбивались. Ну я и спросил, откуда, дескать, такие навыки? А он отвечает: мы, мол, привычные, у нас в Ясном целая орда деревню сожрала, мы вот только и остались. Насмотрелись, мол, всякого.

В первые секунды Сабуров не придал никакого значения моим словам, но потом до него, видимо, дошло. Он оторвался от карты и поднял голову.

— В Ясном?

— Именно так. В Ясном.

— Так это ж вёрст пятнадцать от Порхова, а то и все двадцать… В лесах…

— Вот именно, — кивнул я.

— Так это же Запад. А орда, которая пришла к вам в Днище, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление.

Я лишь многозначительно кивнул.

Сабуров медленно сложил карту и посмотрел на меня.

— Это как вообще так? Не врут твои мужики?

Я почесал в затылке, сдвинув дорожную шляпу.

— В том-то и дело, что не вижу резона. Зачем им врать? Сбеги они просто из деревни, прятались бы по лесам или подались к родне куда-нибудь подальше отсюда. А они припёрлись в Порхов к исправнику, сдались властям. Не ведут себя так люди, которые что-то скрывают. Это поведение людей, которым некуда деваться.

— И то верно, — Сабуров кивнул и задумчиво потеребил ус. — Кто ж добровольно к Щукину пойдёт, если не от беды… Ну или от скудоумия… И что тогда, Александр Алексеевич?

— Одно из двух, — я загнул палец. — Либо у страха глаза велики и их деревню разорила обычная стая. Большая, злая, но стая. Мужики перепугались, назвали ордой и побежали.

— Либо… — Сабуров посмотрел на меня, прищурившись.

— Либо есть ещё и вторая орда. С другого направления. На западе.

Несколько секунд над поляной висела тишина. Лицо Сабурова медленно мрачнело.

— Твою ж да через коромысло… — сказал он негромко.

— Именно, — согласился я.

— Это как же исправник-то их допрашивал? — Сабуров стукнул кулаком по бревну. — Как? У него люди из сожранной деревни сидят, рассказывают про орду, а он что? Записал и в ящик положил? Запросы разослал и забыл? Да мы же ему докладывали, что наша орда с юга шла! Через Валуйки! Он что, карту ни разу не развернул?

Я лишь пожал плечами.

— Орд много лет никто не видывал. Может, не верили до конца, пока одна такая в Днище не пожаловала?

— Индюк! — Сабуров выругался ещё раз, уже куда затейливее. Потом встал, прошёлся до костра и обратно. Сел и посмотрел на солнце, прикидывая время.

— Вернуться бы, — сказал он. — Всё рассказать, Щукина за шкирку взять и потрясти… Да не успеем. И дозор важен, — Сабуров мотнул головой. — Но если там и правда вторая орда, Дубравин… Если она кружит где-то к западу от Порхова, набирает силу, как та, первая… Это же не просто плохо, это полная…

Он не закончил, но по выражению лица было понятно, какое слово он имел в виду.

— Слушай, — он вдруг повернулся ко мне. — Вот что! Садись и пиши письмо. Обстоятельное, по-петербуржски, как вы там умеете — с датами, с именами, с направлениями. Всё, что знаешь. Что мужик рассказал, где это Ясное, откуда пришла орда, почём фунт лиха. Я отправлю с ним одного из своих обратно в Порхов, пусть доставит Щукину лично в руки. Если не проверят, так пусть хотя бы начеку будут. А если людей на проверку отправят, и того лучше.

— Сделаю, — кивнул я.

Сабуров хлопнул себя по коленям и встал.

— Где-то у меня в обозе бумага была, и чернила… Митюха! — рявкнул он, подзывая денщика. — Притащи-ка из моей сумки письменный прибор!

Я сел на козлы ближайшей телеги, разложил на колене лист бумаги и принялся писать.

Петербургская выучка, за которую мне в кадетском корпусе ставили «отлично» по чистописанию и «посредственно» по поведению, пригодилась, как ни странно, именно здесь — посреди леса, на козлах телеги, с чернильницей, привязанной бечёвкой к доске, чтобы не опрокинулась.


'Его высокоблагородию уездному исправнику Порховского уезда А. В. Щукину

Милостивый государь Антон Владимирович!


Довожу до Вашего сведения следующее. При переходе обоза из Порхова в Малое Днище на лесной дороге мой отряд подвергся нападению стаи мертвяков, включающей несколько мертвяцких волков, борзых и откормленных мертвяков. Стая была уничтожена без потерь среди людей.

В ходе разговора с одним из крестьян, ранее проживавшим в деревне Ясное, что за Волышово (приблизительно 15 вёрст к западу от Порхова), выяснилось, что означенная деревня была уничтожена ордой мертвяков. Обращаю Ваше внимание на то, что орда, разорившая Валуйки и впоследствии атаковавшая Малое Днище, двигалась с юга. Деревня Ясное расположена к западу от Порхова, то есть в направлении, не совпадающем с установленным маршрутом движения означенной орды.

Из сего следует одно из двух: либо нападение на Ясное было совершено отдельной крупной стаей, ошибочно принятой жителями за орду, либо в окрестностях Порхова действует вторая орда, движущаяся с западного направления.

Настоятельно прошу Ваше высокоблагородие принять меры к проверке данных сведений, а именно: направить людей в район деревни Ясное для осмотра и оценки обстановки.


С совершенным почтением,


помещик сельца Малое Днище

Александр Алексеевич Дубравин'

Я перечитал написанное. Сухо, казённо, скучно — то есть именно так, как нужно для чиновника. Щукин не станет читать эмоции и догадки — ему нужны факты, даты и направления. Факты я дал. Направления — тоже. Теперь дело за исправником.

Я подождал, пока чернила подсохнут, сложил письмо и отнёс Сабурову.

Тот взял, прочитал, мрачнея всё больше, кивнул и запечатал письмо своей личной печатью.

— Грамотно, — сказал он, потом повернулся к своим и кликнул:

— Фёдор! Евстигнеев! Поди-ка сюда!

Из-за телеги поднялся жилистый ватажник лет двадцати пяти с обветренным лицом и спокойными глазами, по которым было видно, что человек привык к поручениям, после которых не все возвращаются.

— Скачешь в Порхов, — сказал Сабуров. — Нигде не останавливаешься, ни с кем не разговариваешь, пока не доберёшься. Это письмо — лично в руки исправнику. Лично, не через канцелярию, не через помощника. В руки! Скажешь, что Сабуров и Дубравин настоятельно просят прочитать при тебе. Ответ не нужен. Закончишь — оставайся в Порхове, ну или возвращайся в имение, как тебе лучше будет. Этот дозор для тебя закончен. Но имей в виду — дело ты делаешь сейчас не менее важное, чем мы. А, может быть, и более. Понял?

— Понял, — Фёдор взял письмо, убрал за пазуху и пошёл к своей лошади. Через минуту он уже выезжал из лагеря — быстро, без прощаний и без лишних слов.

Сабуров проводил его взглядом и повернулся ко мне:

— Ну вот. Сделали что могли. Дальше Щукин пусть думает, а у нас свои дела.

— А если он не отреагирует?

Сабуров пожал плечами.

— Тогда, когда вернёмся, навестим его лично и объясним доходчиво. Надеюсь, что будет, куда возвращаться. А теперь пошли лопать. Война — войной, а обед — по расписанию.

* * *

Каша была перловая, на солонине, густая и горячая. Не Марфины щи, конечно, но после полудня в седле вполне сошла за обед, приближенный к царскому. Я съел миску, запил водой из фляги и сидел, глядя, как ватажники неторопливо собираются: гасят костёр, увязывают тюки, проверяют упряжь.

Делали они это так, как, наверное, делали уже сотни раз, каждый занимаясь своим, и ни о чём друг другу не напоминая. Всё — молча, без команд, без окриков. Механизм, отлаженный годами.

Петри, к его чести, не выбивался. Сидел в стороне, ел из своей миски и наблюдал — спокойно, внимательно, как наблюдает охотник за незнакомой стаей, прикидывая, кто вожак, кто загонщик, а кто просто бежит за остальными. Когда я подошёл к нему, он поднял голову.

— Хорошие люди, — сказал он. — Толковые. Каждый своё дело знает.

— Заметил, — кивнул я.

— Только вот тот, рыжий, у второй телеги, — Петри чуть понизил голос. — Нервничает. Оглядывается часто, руки на ружьё держит, хоть угрозы никакой нет. С ним бы я на крупного зверя не пошёл.

Я посмотрел. Действительно — молодой, рыжеватый парень, которого я раньше не замечал, сидел у телеги и заметно нервничал — ёрзал, перекладывал ружьё с колена на колено, то и дело озирался.

— Новенький наверное, — пожал плечами я. — Сабуров ведь тоже людей потерял, когда деревню защищали. Пришлось брать кого-то на замену.

— Я бы такого человека не взял, — прищурившись, тихо ответил Петри. — И спину такому бы не доверил. Держитесь от него подальше, барин.

Я с уважением посмотрел на сету-охотника и кивнул. А вот я, похоже, не ошибся, выбирая себе денщика и телохранителя. Наблюдательный, молчаливый, тихий, опасный… Лучше кандидатуры и не найти.

— Хорошо, Петри, — проговорил я. — Спасибо.

Тот лишь кивнул и, глотнув из фляги, пошёл к своей кобылке.

— По коням! — рявкнул Сабуров, и ложбинка мгновенно пришла в движение, а через пять минут мы снова были на дороге.

* * *

Послеполуденное солнце било в спину, и тень от шляпы ложилась на холку Буяна длинным тёмным пятном.

Лес поредел, дорога пошла через поля — заброшенные, заросшие бурьяном, с торчащими кое-где столбами бывших заборов. Деревень не было — только пепелища, заросшие травой, и колодезные журавли, торчащие над пустошами, как скелеты. Мёртвая земля. Ничья.

Я ехал и думал о письме.

Если Щукин отреагирует — пошлёт людей к Ясному, проверит, убедится, — тогда можно будет понять масштаб. Одна стая или орда, сколько голов, куда двигается. Если же не отреагирует… Ну, тогда — как сказал Сабуров — мы сделали все, что могли.

Вот только мне не давало покоя одно обстоятельство. Если это действительно орда, если она идёт с запада, — то получается, что мертвяки подбирались к Порхову с двух сторон. Свою мы положили. Но та, вторая… Я вспомнил ощущение злой чужой силы, которую почувствовал во время гибели водителя. Который, на самом деле, сам был марионеткой. Которым кто-то управлял. И если со второй ордой всё обстоит так же, то…

Кто стоит за всем этим? Ведь это не мертвяцкий ум собирает легионы нежити и отправляет её жрать уезд. Нет. Мертвяки, даже с водителем, не очень-то умные. Но тогда получается, что за этим стоят люди? И тогда сила, которую я ощутил, — это разум человека? Некроманта?

Но кто? И зачем?

Об этом я думать не хотел. Пока не хотел. Человеку вообще свойственно откладывать неприятные мысли, а мне они сейчас всё равно не принесли бы никакой пользы…

— Дубравин! — гаркнул на ухо незаметно подъехавший совсем близко Сабуров, — Не спи! Через час будем на месте!

Я поднял голову. Солнце уже клонилось к горизонту, и по всему выходило, что до Валуек мы доберёмся только к вечеру. А вечер в здешних краях — время, когда по полям и оврагам начинает шевелиться то, с чем встречаться совсем не хочется. Особенно на пепелище сожранной мертвяками деревни.

Я вздохнул, поправил двустволку за спиной, пришпорил Буяна и поспешил нагнать уехавшего вперёд Сабурова.

## Глава 19

К Валуйкам мы подъехали на закате.

Я понял, что мы приближаемся, ещё до того, как увидел деревню, — по ватажникам.

Минут за десять до выезда из леса что-то изменилось. Негромкие переговоры в хвосте колонны стихли. Кто-то из молодых перестал жевать сухарь, сунул его обратно в суму и потянулся за ружьём. Один из бойцов впереди вынул из седельной кобуры обрез и положил его поперёк седла.

Рыжий новичок у второй телеги, и без того нервный, побледнел и вцепился в поводья так, что побелели пальцы. Митюха, ехавший рядом с ним, что-то негромко сказал — коротко, успокаивающе, — и парень кивнул, но легче ему, судя по выражению лица, не стало.

Эти люди здесь уже были. Они хорошо запомнили то, что видели, и возвращаться им сюда явно не хотелось. Но они возвращались, потому что это была их работа — ездить туда, куда нормальные люди ездить отказываются.

Сабуров ехал впереди и не оборачивался, но спина его стала прямее, а правая рука легла на кобуру — небрежно, привычно. Буян подо мной напрягся, пошёл мельче, чаще, начал водить ушами — учуял что-то, чего я пока не чувствовал.

А потом под моей рубахой начал подрагивать камень. Мелко, едва ощутимо, как дребезжит оконное стекло, когда вдалеке грохочет гром. Это не было предупреждением, нет. Словно эхо. Эхо чего-то, что было здесь совсем недавно и пока ещё окончательно не ушло.

Петри, ехавший рядом со мной на своей кобылке, тоже изменился. Сел в седле ровнее, глаза его сузились, а ноздри чуть раздувались — принюхивался. Охотник, почуявший дичь. Или, точнее, — охотник, вошедший на территорию, где дичь может оказаться крупнее охотника.

Ну, или человек, вернувшийся на пепелище своего дома…

Лес расступился — резко, как занавес, — и деревня открылась вся разом, от края до края.

Вначале я увидел частокол. Вернее, то, что от него осталось.

Толстые брёвна были сломаны в нескольких местах, вывернуты наружу, расщеплены, как спички, и обломки торчали под всеми углами. Такое не сделает ветер. Такое не сделает и человек. Ветер повалит пролёт, человек сожжёт или проломит забор… Но это сделала именно орда — сотни мёртвых тел, навалившихся всей массой, ломая брёвна и выдирая из петель ворота.

Ворота, кстати, валялись здесь же, на земле. Одна створка треснула пополам, вторая лежала плашмя, вдавленная в грязь. Отряд проехал по ним, стуча подковами, и доски под копытами хрустели глухо и протяжно. Как кости.

За воротами мне удалось рассмотреть деревню подробнее.

Три избы сгорели — стояли чёрные, с провалившимися внутрь крышами, и головни торчали из остовов, как обломанные зубы. Загорелись, видимо, в ночь нападения — от опрокинутой лампы, от упавшей свечи, от факела, которым кто-то пытался отбиваться. И никто их не потушил — потому что тушить их было уже некому.

Остальные избы стояли целыми, но от этого было ещё страшнее, чем от пожарищ. Двери распахнуты, окна выбиты. На одном крыльце валялось опрокинутое ведро, рядом — детский лапоть, один, без пары. У колодца стояла тачка, нагруженная каким-то скарбом, да так и брошенная. На верёвке между столбами висело бельё — серое, в копоти и саже, кое-где разорванное на лоскуты.

Деревня не была разрушена. Деревня была убита. Убита в одну ночь, и всё в ней замерло ровно в том положении, в каком было, когда мёртвые вошли в ворота. Брошенные вёдра, недоеденная каша в горшке на столе, тряпичная кукла в грязи у крыльца… Жизнь, оборвавшаяся на полувздохе.

Мы ехали через деревню медленно, и смотреть по сторонам мне не хотелось, но я смотрел. У одной избы на завалинке стоял сапог. Хозяин, видимо, выскочил босиком. Успел ли обуть второй? Добежал ли до частокола? Или стоит теперь где-то в чаще, с бельмами вместо глаз, а второй сапог волочится на полуразложившейся ноге?

Рядом с колодцем валялась опрокинутая скамья, а возле неё — разбитая крынка. Молоко давно впиталось в землю. На крыше ближайшей избы сидела ворона — единственное живое существо во всей деревне, — и смотрела на нас равнодушным взглядом.

Кое-где на траве ещё виднелись бурые пятна. В паре мест валялись обглоданные кости, растащенные по двору. Но костей было мало, удивительно мало для деревни, которую пожрала орда. Но причину этого я уже знал.

Мертвяки приходили не жрать — они приходили пополнять орду. Каждый укушенный вставал и уходил вместе с ней, пополняя её ряды. Полторы сотни живых стали полутора сотнями мёртвых, влившихся в войско нежити. Войско, которое шло дальше, чтобы жрать и расширяться.

Смотреть на всё это мне было особенно тошно, потому что я прекрасно понимал: точно так же, до мельчайшей детали, могло выглядеть Малое Днище, если бы мы не отбились в ту страшную ночь. Те же распахнутые двери, то же ведро на крыльце, та же кукла в грязи. Только вместо чужих детских лаптей — Ерофеичевы валенки. Вместо чужого колодца — наш. И кровь, бурыми пятнами впитавшаяся в землю, тоже была бы нашей.

В деревне царила мёртвая тишина, и это было не фигурой речи. Ни птицы, ни ветра, ни мышиного писка. Даже лошади шли тихо, как будто понимали, что здесь шуметь нельзя. Даже Буян, обычно норовивший куснуть ближайшую лошадь или боднуть всадника, сейчас шёл смирно, прижав уши. Притихли и мы.

Барский дом стоял в глубине деревни за каменным забором.

Дом оказался солидным — большой, каменный, двухэтажный, с флигелем и хозяйственными пристройками. Покойный хозяин Валуек, чьи бестолковые, по словам Петри, решения и привели деревню к гибели, строил на совесть. Или же строил его предок. Стены толстые, окна узкие, крыша черепичная. При других обстоятельствах — крепость. Но орда не знает, что такое крепость. Орде нет дела до стен. Особенно когда внутри некому их оборонять.

Ворота были распахнуты и висели на одной петле. Мы въехали внутрь, и копыта зацокали по камню. Двор был усыпан битым стеклом, щепками, обломками беседки. У коновязи лежал лошадиный скелет — обглоданный дочиста, только рёбра торчали кривой решёткой.

Дверь в дом была выбита, одна половина валялась на ступенях, другая — в глубине прихожей, куда её, видимо, вмяло ударом. По каменной стене тянулись длинные борозды, параллельные и глубокие, словно кто-то скрёб по камню когтями. Я видел тех, кто способен оставить такие следы. И встречаться с ними снова мне не хотелось.

Из разбитого окна второго этажа свисала занавеска. Когда-то белая, а теперь серая, истрёпанная ветром. Она покачивалась, и это единственное движение во всём дворе придавало картине завершённость. Казалось, что мёртвый дом дышал, и от этого было ещё страшнее. Потому что покойники дышать не могут.

Сабуров осадил мерина посреди двора и огляделся. Лицо его было непроницаемым, но под кожей ходили желваки.

— Спешиться, — скомандовал он. — Телеги — в центр. Ночуем здесь. Расставить караулы. Сменяться каждые два часа. Костров не разводить, пока я не скажу.

Сабуров повернулся ко мне.

— Пойдём, осмотримся. Фрол, со мной!

Тот, кого назвали Фролом — невысокий и кряжистый, почти квадратный ватажник с топором, — невозмутимо кивнул и двинулся к нам. Топор висел у него за спиной, и рукоять, густо покрытая насечками, покачивалась при каждом шаге.

Я попытался прикинуть — сколько их там? Полсотни? Больше? Каждая насечка — упокоённый мертвяк. И я бы совершенно не удивился, если бы узнал, что это уже не первая рукоять на этом оружии. На других просто не осталось места.

— Петри, — позвал я.

Сету уже стоял рядом. На плече — мой собственный бурдыкинский штуцер, врученный охотнику перед самым выездом. На втором плече висел лук. Несмотря на то, что вокруг был его дом, убитый подлым и коварным ударом, держался охотник спокойно.

Вчетвером мы вышли со двора через пролом в каменном заборе. Камень был выворочен наружу — глыбы, каждая в пуд весом, валялись на траве, как осколки. Кладка разошлась, обнажив нутро стены. Пролом был широкий — в него свободно прошли бы двое в ряд, а то и трое. Рядом на камнях бурели засохшие пятна.

— Вот здесь они и прошли, — сказал Сабуров, остановившись у пролома. Голос его был ровным и деловым, как у офицера, описывающего вчерашнее сражение. — Сначала сняли часовых, если тут вообще были часовые. Потом вперёд пошли откормленные. Просто взяли и сломали стену. Камень, Дубравин! Каменную кладку! А после ринулись на дом. Людей, должно быть, подняли на ноги, когда забор уже трещал, — не успели ни собраться, ни построиться, ни толком до оружия добраться…

Он помолчал.

— Мы когда приехали в первый раз, тут такая вонища стояла… Сейчас-то уже выветрилось, но тогда…

Он переступил через обглоданный лошадиный скелет и вышел за забор. Перед нами лежала полоса вытоптанной земли, уходящая к опушке. Трава была содрана до грунта и перемешана с бурой дрянью. Тропа, протоптанная сотнями мёртвых ног.

Сабуров прошёл вперёд, остановился на полпути к лесу и посмотрел на деревья.

— Отсюда пришли, — сказал он, ткнув рукой в сторону чащи. — Сюда и ушли, когда закончили. Мы в тот раз пошли по следу. Зашли в чащу, прошли немного — и наткнулись на хвост. Еле выбрались. Двоих там оставили.

Он помолчал.

— Хорошие были ребята, — сказал тихо.

А потом тряхнул головой и снова стал Сабуровым — жёстким, деловым и собранным.

Я стоял рядом и смотрел на лес. Тёмный, сомкнутый, с низкими ветвями. Камень под рубахой подрагивал — ровно, монотонно, будто чувствовал что-то вдалеке. И мне это не нравилось.

Я на всякий случай потянулся в лес Даром — но всё было пусто. Ни огонька, ни огарочка на всё расстояние, на которое я только мог дотянуться. Ну, хотя бы это хорошо.

Петри вдруг присел.

Бесшумно опустившись на колено, он наклонился к земле. Провёл пальцами по траве, по грунту, сдвинулся на шаг влево, даже принюхался…

— Чего там? — спросил я.

Он, не оборачиваясь, поднял левую руку с раскрытой ладонью — подождите, мол…

Потом, почти уткнувшись носом в землю, охотник начал двигаться кругами. Медленно, сосредоточенно, отходя от пролома и вытоптанной тропы. Прошёл к опушке, остановился у куста, раздвинул ветви, посмотрел, вернулся. Присел у корня, ковырнул глину ногтем, а затем встал, прошёл к самой кромке леса — туда, где деревья смыкались и тень была гуще всего, — и вернулся снова.

Мы с Сабуровым ждали молча. Фрол стоял чуть в стороне, опираясь на топор, и с интересом наблюдал за охотником.

Наконец, Петри выпрямился и стряхнул с колен землю.

— Вы отсюда их преследовали? — спросил он, обращаясь к Сабурову.

Тот посмотрел на него с недоумением.

— Ну да. Пришли, увидели следы. Зашли в лес, прошли немного, забрались в чащу. Там наткнулись на мертвяков — пришлось отступать.

— На конях?

— Нет, пешком пошли. На коне в этом лесу не развернёшься, деревья плотно стоят.

Петри хмыкнул — тихо, себе под нос.

— Почему спрашиваешь? — я посмотрел на него.

— Здесь были люди, — сказал Петри. — Конные. Шестеро всадников. Были примерно в одно время с мертвяками — может, несколькими часами позже. Подъехали вот оттуда, — он показал направление, — со стороны леса, из-за деревьев. Покрутились у пролома. Не спешивались. Потом уехали обратно в лес. Конными, не торопясь.

На поляне повисла гнетущая тишина, и мы с Сабуровым переглянулись. Я вопросительно вскинул брови.

— Это не мы, — сказал Сабуров медленно. — Мы сюда прибыли спустя несколько дней. И коней оставляли внутри двора. Может, беженцы?

Петри покачал головой.

— Беженцев уводил я, — сказал он. — Мы забрали тягловых лошадей из деревенской конюшни — тех, кого не сожрали. Впрягли в телегу, уходили воротами, с боем. Те подковы я знаю — деревенская работа, мелкие, кривоватые. А здесь другие. Крупные, ровные, хорошо подогнанные. Кавалерийские. На хозяйском дворе таких лошадей не было — уж я-то точно знаю. Каждую скотину в конюшне по копытам помню.

Мы с Сабуровым с недоумением переглянулись. Кому бы это в голову пришло за ордой в лес, да ещё и на конях, ехать?

— Когда, говоришь, это было? — я снова посмотрел на охотника.

— Либо в ночь нападения, либо следующим утром, — ответил Петри. — Точнее не скажу. Дожди подмыли, но грунт тут глинистый, долго держит. Вот тут, — он шагнул к кусту и раздвинул ветви, — ветка обломана на высоте всадника. И вот тут, — он указал на едва заметную вмятину, — отпечаток. И я не знаю, кто бы это мог быть. До ближайших соседей с десяток вёрст, и никто из наших в ту сторону не уходил. Да и неоткуда было — те деревни орда сожрала раньше наших, как я теперь знаю.

Сабуров посмотрел на Петри — долго, оценивающе.

— Сможешь провести нас по этим следам?

Петри кивнул.

— Могу. Я всё-таки старшим егерем у здешнего барина служил, упокой Господь его душу бестолковую. Каждую тропку помню, каждый овраг. Пять лет по этим чащам зверя гонял.

— Далеко следы ведут? — спросил я.

Петри пожал плечами.

— Отсюда не скажу. Смотреть надо.

— Значит, пойдём по следу, — кивнул Сабуров.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Сейчас, что ли?

Тот мрачно качнул головой.

— Нет. Сейчас соваться в лес — дураком быть надо. Утром пойдём. Но пойдём обязательно. Шесть конников, не боящихся орды — это уж очень интересно. Особенно учитывая, что взяться им здесь было неоткуда…

— Ну, значит, решили, — кивнул я. — А сейчас что?

— Сейчас идём обустраивать ночлег. Хотя, если начистоту, Дубравин, ночевать мне здесь совсем не хочется, — неожиданно признался Сабуров. — У меня от этого места мороз по коже и пот липкий по спине. И постоянно кажется, что смотрит кто-то, хотя точно знаю, что смотреть-то уже некому…

Я кивнул. Я и сам ощущал то мрачное и неприятное тянущее чувство, о котором говорил Сабуров — и мне тоже оно не нравилось. Да и поведение камня тоже было в новинку…

— Всё, — заключил Сабуров. — Возвращаемся, господа.

Он развернулся и первым пошёл к пролому. Фрол молча двинулся за ним, закинув топор на плечо.

Петри задержался, посмотрел на меня и покачал головой.

— Не нравится мне всё это, ваше благородие, — сказал он негромко.

— А мне-то как не нравится, Петри, — вздохнул я…

Хотел было продолжить, но решил промолчать. Повернувшись, я бросил последний взгляд на чащу. Закатный свет ещё лежал на верхушках деревьев, но внизу, между стволами, уже копился сумрак — густой, плотный и живущий своей жизнью.

Тропа, вытоптанная мёртвыми ногами, уходила в эту черноту и пропадала. Где-то по ней проехали шестеро всадников, которые явно знали, куда едут. И от этого мне ещё сильнее становилось не по себе.

Камень под рубахой вибрировал ровно и мерно, как второе сердце. Я крякнул, тряхнул головой, развернулся и пошёл к господскому дому.

## Глава 20

Когда мы вернулись в дом, ватага завершала обустройство на ночлег.

Ночевать решили внутри, за каменными стенами барского дома, что было вполне логично.

Лично для меня было немного непривычно то, что внутрь собирались завести и коней, но с другой стороны, а что их, на улице оставлять? Я представил себе, каково остаться без лошадей в этих гиблых местах, и едва заметно вздрогнул. Ну, да. Взвешенное решение.

В общем, лошадей завели в большую залу, привязав к колоннам и балясинам лестницы. Буян, разумеется, попытался куснуть чью-то кобылу, получил от неё хвостом по морде и угомонился.

Кобылка Петри вошла со спокойным достоинством существа, которое давно перестало удивляться. Мне с каждым днём всё больше нравилась эта лошадёнка. Кажется, когда я её выбирал, мной управляло само провидение. Да и сету-охотнику она очень подходила.

Телеги разгрузили. Тюки, ящики, мешки с провизией перетаскивали внутрь, складывая у стен. Кто-то уже разносил топором здоровенный дубовый стол в столовой. Ещё недавно за ним сидела семья и принимали гостей, — а теперь он шёл на дрова, потому что дров вокруг не было, а камин нужно было разжечь, если мы не хотели околеть. Доски трещали и разлетались, и звук этот в мёртвом доме звучал громче, чем следовало.

Другие ватажники вытаскивали из комнат мебель, освобождая место для людей и одновременно баррикадируя окна и двери. После визита орды целых ставней и дверей в доме не осталось, а ночевать с голыми проёмами среди ватажников дураков не было.

Кресла, стулья, какой-то комод с выдвинутыми ящиками, тяжеленный шкаф — всё шло в ход. Кажется, никто даже не задумывался, что ещё недавно этими вещами пользовались люди, которых больше нет.

Впрочем, кажется, у ватажников был другой, гораздо более прагматичный взгляд на подобные вещи. И пожалуй, это и правильно. Это для меня всё в новинку, а у них это далеко не первое разорённое селение… И я подозревал, что не последнее.

Всё было спокойно и буднично. Люди делали то, что делали — обживали чужой мёртвый дом, превращая его на одну ночь в лагерь. Никто не вздрагивал, не шарахался от теней, не таращился на бурые пятна на стенах… Привыкли.

Я стоял у лестницы, наблюдая за работой и прикидывая, где лечь самому, — наверху, во втором этаже, где я был бы избавлен от конского храпа и запаха, или внизу — где было банально ближе к Буяну и сумкам со снаряжением.

В конце концов, желание комфорта победило. Если поход затянется, с лошадьми поспать я ещё успею, а тут хоть какое-то подобие привычного ночлега.

В этот момент ко мне подошёл один из ватажников — немолодой, с аккуратной бородкой и спокойными глазами.

— Ваше благородие, — сказал он негромко. — Не сочтите за беспокойство, но, думаю, вам с командиром стоит на это взглянуть.

В его голосе не было ни тревоги, ни спешки. Просто человек нашёл что-то и счёл нужным об этом доложить. И я не думаю, что он хотел показать нам кружевные панталоны хозяйской дочки.

— Сабуров! — позвал я.

Командир обернулся от телеги, где проверял порох. Я кивнул — мол, подойди. Сабуров подошёл, за ним привычно возник Фрол, а Петри, как обычно, материализовался словно из ниоткуда и встал чуть позади меня.

— Тут вроде нашли что-то интересное, — пояснил я. — Говорят, нам стоит взглянуть.

— Что там? — спросил Сабуров у ватажника.

— Пойдёмте, вашбродь, покажу.

Он провёл нас через коридор мимо столовой, где уже тоже трещали обломки стола, мимо какой-то комнаты с перевёрнутой кроватью — в большую гостиную.

Комната была просторной, с высоким потолком и двумя окнами, одно из которых было забито досками, а второе зияло чернотой. Мебели почти не осталось: диван с разодранной обивкой, пустая книжная полка, какие-то рамы без картин на стенах…

Вроде бы ничего особенного, даже глазу не за что зацепиться. Просто ещё одна разорённая комната в разорённом доме.

Потом мой взгляд упал на камин.

Камин был большим и каменным, с добротной чугунной решёткой, и, на первый взгляд, в нём не было ничего необычного. Но это только на первый. Потому что потом я различил в нём обгоревшие поленья и довольно свежий пепел. А рядом — аккуратную стопку дров.

Кто-то складывал их, подкидывал в камин, следил за огнём… И я очень сомневался, что свою последнюю ночь хозяева дома встретили, сидя кружком вокруг очага.

Нет. Кто-то здесь был уже после визита орды — и явно никуда не торопился.

Я глянул на Сабурова. Он тоже смотрел на камин и молчал, потом медленно обвёл взглядом комнату.

— Вот ещё, — сказал ватажник и показал в дальний угол.

Я повернулся. В углу у стены на полу лежала кучка конского навоза. Подсохшая, но не старая. И рядом — остатки сена.

— И вот тут, — ватажник указал на пол у двери.

Теперь я заметил следы подков на каменных плитах. Царапины, вмятины — лошадей заводили именно сюда, в эту комнату. Привязывали, кормили — делали всё то же самое, чем занимались сейчас мы.

— Спасибо, — сказал Сабуров ватажнику. — Иди, занимайся делом.

Тот кивнул и ушёл. Мы остались вчетвером.

Сабуров подошёл к камину, присел на корточки, потрогал пепел пальцами, понюхал…

— Петри, — позвал я.

Тот уже был у камина. Присел рядом с Сабуровым, осмотрел пепел, обгоревшие поленья, провёл пальцем по краю решётки. Потом встал и пошёл к углу, где лежал навоз. Присел, осмотрел. Потрогал сено, растёр между пальцами. Прошёлся по комнате, осматривая царапины от подков на плитах, — наклоняясь, водя ладонью по камню, считая следы.

Мы ждали.

Наконец, Петри выпрямился и повернулся к нам.

— То же время, — сказал он. — Пепел, навоз, следы — всё совпадает со следами у пролома. Те же подковы, те же лошади. Шестеро всадников. Заехали, завели коней в дом, развели огонь и переночевали. Утром уехали.

— Переночевали, — повторил Сабуров, и голос его был глухим.

— Именно.

Сабуров выпрямился, отряхнул руки и посмотрел на меня.

— Значит, вот что получается, — сказал он медленно. — Орда нападает на Валуйки, жрёт деревню и уходит в лес. А следом — через несколько часов, может, через ночь — приезжают шестеро таинственных незнакомцев. На хороших конях, не торопясь. Заезжают на хозяйский двор, заводят коней в дом. Разводят огонь, ночуют, и утром спокойно уезжают — в лес, по следу орды.

Я молча кивнул.

— А всё это время снаружи бродят мертвяки. Свежие, неупокоенные, только что вставшие, из тех, кого орда покусала и не успела забрать. Пока деревня ещё воняет кровью, пока на улице ещё валяются тела — шесть всадников заезжают в барский дом, как к себе домой, ночуют и едут дальше. Интересно. Очень интересно…

Я молчал, потому что добавить мне было нечего. Картина была ясной, и от этой ясности становилось скверно.

— Кто ночует на пепелище, Дубравин? — спросил Сабуров негромко. — Сразу после орды, когда любой нормальный человек бежит оттуда без оглядки…

— Тот, кому мертвяки не страшны? — предположил я.

Командир наградил меня тяжёлым взглядом.

— Вот именно.

Сабуров ещё раз оглядел комнату. Лицо его было мрачным и сосредоточенным, и я видел, как он перебирал варианты, пытаясь подобрать объяснение, которое бы его устроило. И не находил его.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Сейчас гадать бессмысленно. Утром пойдём по следу. Может, что-нибудь и выяснится. А может, и нет. Но идти надо.

Он развернулся к двери.

— А пока — ночлег. Фрол, — он обратился к денщику, — убедись, что все понимают серьёзность ситуации. Не нравится мне всё это.

Сабуров вышел, и Фрол молча двинулся за ним. Я же остался задумчиво стоять, тупо глядя в камин. Пепел, угли, аккуратно сложенные поленья… Кто-то сидел здесь, грелся у огня и смотрел на пламя. А за стенами бродили мертвецы — те, кто ещё вчера были крестьянами. Пахарями, бабами, детьми… И тот, кто сидел у камина, знал об этом — и спокойно отправился на боковую.

Кто мог оказаться на такое способен?

Я подозревал, что знаю ответ. И, должен признаться, этот ответ мне категорически не нравился.

* * *

Ночлег всё же обустроили в двух комнатах второго этажа.

Как выяснилось, Сабуров оказался со мной солидарен в том, что наверху и спокойнее, и безопаснее. Мебель, правда, выбросили и ночевали на скатках, толпой. Часть в одной комнате, часть в другой.

Внизу часовые развели огонь, убедившись, что снаружи его не было видно. Я некоторое время стоял и смотрел, как пламя пожирает свежие дрова — обломки хозяйского стола — на том же месте, где несколько недель назад грелись неизвестные. Потом отвернулся, потому что толку от разглядывания огня не было, а ужин сам себя не съест.

Ужинали молча. Каша, солонина, сухари да вода из ручья. Ватажники ели деловито, без разговоров — устали, да и не до баек было.

Рыжий новичок, как я заметил, сидел у стены и на кашу почти не смотрел — ковырял в миске ложкой, то и дело озирался по сторонам и прислушивался к каждому звуку. Сидевший рядом Митюха что-то негромко ему сказал. Парень кивнул и попытался есть.

Петри же ел спокойно и обстоятельно. Он, собственно, всегда всё так делал. Доел, вычистил миску, отошёл к окну и встал так, чтобы видеть двор. Я поймал его взгляд — он чуть качнул головой: пока ничего.

После ужина все поднялись на второй этаж, оставив внизу лишь часовых. Я лежал на полу, подстелив попону и подложив под голову перемётную суму, и смотрел в потолок. Потолок был расписной — когда-то, видимо, нарядный, с цветами и завитушками, а теперь облупившийся, с чёрными пятнами копоти.

Из головы не выходили непонятные конники. Камень на груди, казалось, приноровился к эманациям этого места и успокоился, давая о себе знать лишь спокойным, уютным теплом. Рядом ровно дышал Петри. Из соседней комнаты доносился храп ватажников и тихое побрякивание — кто-то ворочался, задевая оружие.

Я закрыл глаза.

Завтра мы пойдём по следу. Завтра, может быть, что-то прояснится. А пока — спать. Потому что утро в мёртвой деревне начинается рано, и кто знает, что оно принесёт…

* * *

Проснулся я среди ночи. И отнюдь не из желания справить нужду.

Камень под рубахой полыхнул так, что я дёрнулся и сел, хватая ртом воздух, и инстинктивно приложил руку к груди, где, казалось, горел ожог. Вибрация камня, до этого ровная и сонная, стала резкой, пульсирующей, а сквозь ткань пробился зеленоватый отсвет. Я прижал камень ладонью, гася отблеск.

Рядом мгновенно поднялся Петри — бесшумно, уже перехватив штуцер.

— Что? — спросил он одними губами.

Я качнул головой и хлестнул Даром в темноту — коротко, жёстко, без осторожности… И отшатнулся, будто сунул руку в кузнечный горн. В висках тупо стукнуло.

Костёр. Яркий, злой, обжигающий — совсем рядом. В полусотне шагов от дома, за стеной.

— Сабуров, — позвал я негромко.

— Не сплю, — тот уже сидел у стены, в руке блеснул пистоль. — Что там?

— Слушай! — сказал я.

Мы, все трое, превратились в слух. Снаружи доносились шаги. Тяжёлые, медленные, уверенные. Так могло ступать существо, твёрдо уверенное в том, что ему ничего не грозит.

И шло оно прямиком к дому.

Сабуров взял ситуацию в руки мгновенно. Несколько коротких приказов вполголоса — и мёртвый дом ожил.

Двое ватажников остались наверху, занимая окна. Остальные спустились в столовую, к лошадям и часовым. Всё происходило быстро и тихо — ватажники двигались в темноте уверенно, без шума, разве что кто-то звякнул стволом о косяк, да кто-то сдавленно зашипел, когда ему наступили на ногу.

Я натянул сапоги, застегнул кобуры, подхватил двустволку и вышел в коридор. Петри тенью скользнул за мной.

Впрочем, тишину можно было уже не соблюдать. Лошади внизу будто обезумели.

Буян бил копытом по каменному полу так, что летели искры, рвал поводья, прижав уши. Остальные кони сбились в кучу, толкались, ржали, часовые хватали их за уздцы, гладили — без толку. Лошади чуяли тварь, что бродила за стенами. И явно её боялись, даже мой конь…

Тварь продолжала нарезать круги вокруг дома. То останавливалась, будто принюхиваясь, то снова шла, будто прикидывала, откуда ей удобнее проникнуть внутрь, чтобы добраться до такого вкусного и желанного мяса. Тварь щупала дом, как ощупывают орех, прежде чем раскусить.

Я посмотрел на Сабурова — тот стоял у лестницы и смотрел на баррикаду, которую мы устроили на месте двери. Кажется, сейчас ему, как и мне, казалось, что несколько шкафов и комодов — совсем не та преграда, за которой можно чувствовать себя в безопасности. В руке ватажник держал пистоль.

Шаги за стеной стихли.

Секунда. Две. Три. Лошади замерли, прижав уши…

Послышался треск. Сухой, резкий… А после этого последовал удар, от которого вся баррикада вздрогнула, а шкаф подпрыгнул и сдвинулся по полу, скрежетнув ножками. С потолка посыпалась извёстка. Лошади испуганно заржали, и тут тварь ударила ещё раз. Доски лопнули, обломки полетели внутрь…

Сабуров просто и буднично глянул на меня. Его лицо было абсолютно спокойным, будто он только что поднялся к завтраку, а не оказался разбужен среди ночи визитом неведомой твари.

— Пойдёмте, ваше благородие. Поглядим, кто к нам пожаловал.

Я сбросил с плеча двустволку, и мы двинулись к прихожей. За нами без команды двинулись Фрол и Петри. Сету сжимал в руках ружьё, Фрол поигрывал обрезом с широким дулом.

Мы приблизились к баррикаде. Здесь, с фузеями на изготовку, уже стояли двое ватажников. Раздался ещё удар, и шкаф отъехал на вершок. Верхняя доска треснула и повисла. В щель потянуло ночным воздухом — сырым и тухлым, словно мы находились на болоте.

Темнота за проломом шевельнулась.

Первой в пролом просунулась огромная лапа. Широкая — шире моей ладони, — с чёрными загнутыми когтями длиной в палец. Лапа упёрлась в шкаф и отодвинула его, как детскую игрушку. Тяжеленный дубовый шкаф, который волокли к дверям шестеро ватажников, поехал по полу, будто ничего не весил.

А затем в проёме показалась голова.

Массивная, лобастая, с приплюснутой мордой, покрытой бурой шерстью. Череп покрывали толстые пластины хитина — тёмные, бугристые, сросшиеся с костью. Они шли ото лба к затылку, закрывая верхнюю часть головы сплошным панцирем. Местами они уходили под шерсть, местами торчали поверх — уродливыми наростами, как корни дерева, проросшие сквозь камень.

Плечи были прикрыты теми же пластинами, ребристыми, перекрывающими друг друга внахлёст. А между ними — клочья свалявшейся мокрой шерсти и серо-синяя кожа с восковым блеском.

Глаза — молочно-белые, без зрачков. Мёртвые. И пасть, полная огромных клыков, топорщащихся в разные стороны.

Несколько мгновений я смотрел на существо, а потом пришло узнавание, от которого где-то внутри меня зародилась противная меленькая дрожь. Да уж, такого я ещё не видел.

Перед нами стоял медведь. Огромный шатун, покрытый костяной бронёй, злой, как тысяча чертей, голодный и, безо всякого сомнения, мёртвый.

Я потянулся к нему Даром и чертыхнулся. Да. Именно эта тварь разбудила меня. Именно от неё шла та волна злобы и тупой ярости, от которой лошади сошли с ума, а камень полыхнул зелёным…

Медвежья голова повернулась в нашу сторону — медленно, тяжело, будто нехотя, и бельма уставились в глубину прихожей, туда, где стояли мы.

Несколько секунд тварь присматривалась, будто бы прикидывая, стоит ли с нами связываться, а потом приняла решение, окончательное решение, и шкаф разлетелся едва ли не в щепки от удара мощной когтистой лапы.

Медведь заревел и пошёл в атаку.

## Глава 21

— Огонь! — рявкнул Сабуров.

Залп в тесном помещении — это не то же самое, что залп на открытом воздухе. По ушам ударило так, что у меня на секунду пропало восприятие окружающей действительности.

Зрение, слух, мысли, ощущение собственного тела — на миг я будто куклой соломенной стал. К счастью, это быстро прошло… Правда, лучше не стало. Дым заволок всё помещение от стены до стены, и несколько мгновений я просто стоял и смотрел в дымовую пелену, внутри которой что-то двигалось.

Движение в дыму стало чётче, и через миг я увидел медведя.

Он даже не остановился — просто мотнул башкой, как лошадь, отгоняющая слепня, и пошёл дальше. Всё, чего ватажники добились залпом — несколько белёсых отметин на хитине. Выстрел из нескольких мощных ружей не нанёс медведю никакого вреда, только разозлил тварь. И теперь с этим нужно было что-то делать.

— Назад! — скомандовал Сабуров. — В столовую! Не толпиться, живо!

Люди попятились. Медведь шёл следом — неторопливо, чуть вразвалку, невозмутимо и спокойно. Он не спешил. Добыча никуда не денется, торопиться некуда — именно так это и выглядело, и от этого становилось особенно скверно.

Я нашёл взглядом Сабурова.

— Может, наружу? В окна? Пока есть возможность?

Он лишь покосился на меня и дёрнул щекой.

— На улице он нас прикончит за минуту. — Голос его звучал ровно и без эмоций. Таким голосом Сабуров мог бы обсуждать, где лучше укрыться от дождя. — Ты ходил на медведя, Дубравин? Я — да. Это невероятно быстрая тварь. Снаружи мы можем спастись, только если разбежимся в разные стороны, а бежать нам нельзя — у нас здесь лошади. Обычного медведя можно хотя бы пристрелить. А с этим… Единственный наш шанс — дать бой здесь, где ему не толком не развернуться.

Я лишь выдохнул. Сабуров был прав — но я категорически не понимал, как воевать с огромным голодным мёртвым медведем в столовой барского дома.

— Да уведите же вы коней! — рявкнул Сабуров.

Несколько ватажников кинулись исполнять приказание — и я им не завидовал. Кони к этому моменту совсем потеряли голову — Буян норовил встать на дыбы, кобылы ржали и толкались, один из меринов попытался куснуть человека, который его тащил. Ватажники хватали животных за уздцы, за гривы, за что придётся, и буквально волоком утаскивали в глубину дома, подальше от этой комнаты. Остальные пинками и руками расшвыривали к стенам перевёрнутые стулья, какие-то ящики, деревянный диван с разодранной обивкой — всё, что хоть как-то могло помешать твари или замедлить её приближение. Трещало дерево, кто-то сквозь зубы матерился…

Медведь тем временем вошёл в столовую.

Он огляделся — медленно, по-хозяйски, поведя башкой из стороны в сторону, — и, кажется, он даже сейчас совсем не торопился. Потолок здесь был достаточно высок, чтоб тварь встала в полный рост, и она не преминула это сделать. Поднявшись на задние лапы, медведь задрал голову и зарычал.

— Рогатины! Быстро! — рявкнул Сабуров.

У меня по коже пробежали мурашки.

Охота на медведя с рогатиной — рискованное и опасное развлечение. Изначально с рогатиной на медведя ходили дворяне, желающие доказать, что в их жилах течёт не водица. Потом забава распространилась.

Вот только смертность у охотников при этом была совсем не забавной. Малейшая ошибка, малейший просчёт — и охотник сам становился добычей. Это занятие для самых хладнокровных и сильных духом.

И всё это — в случае с обычным медведем. В случае со зверем, чувствующим боль, ярость, умеющим ошибаться… Сейчас же против нас было существо, вернувшееся из самого посмертия. Существо, которым двигали лишь голод и ненависть ко всему живому. Существо, не чувствующее боли…

И мне сейчас очень не хотелось быть тем, кому придётся взять в руки рогатину…

Но от меня этого и не требовалось.

Шестеро ватажников с непонятно откуда взявшимися рогатинами рассыпались полукругом. Лица сосредоточены, ладони сомкнуты на древках… Остальные отступили им за спины, держа наготове огнестрельное оружие.

Я занял позицию справа, сжимая двустволку и прикидывая, куда бить — голова у твари была сплошь покрыта хитином, достать можно разве что снизу, под мордой… Но как туда добраться?

В то же время Фрол, то ли получив особое распоряжение от Сабурова, то ли действуя самостоятельно, начал медленно смещаться влево вдоль стены, стараясь не привлекать к себе внимания. Медведь, впрочем, казалось, его и вовсе не замечал. Перед ним было столько вкусной и легкодоступной пищи, что отдельные ватажники его не интересовали. Один рывок — и он насытится.

И долго ждать этого рывка не пришлось.

Медведь ринулся вперёд — и ватажники с рогатинами пришли в движение. Шесть остро отточенных наконечников с лопатообразными остриями впились в мёртвую плоть, и натиск твари был настолько силён, что им удалось даже пробить хитин.

Вот только одно дело — пробить, и совсем другое — удержать. Шестеро здоровых мужиков попятились разом — подошвы жалобно заскребли по камню, кто-то крикнул «держи!», кто-то кинул под ноги чужой тюк, чтоб хоть как-то застопориться, — и весь полукруг поехал назад, медленно, шаг за шагом, несмотря на то что люди упирались изо всех сил.

Лица ватажников побагровели. Одно из древок с треском согнулось и переломилось — и этот звук прозвучал, словно погребальный набат.

— Огонь! — заорал Сабуров. — Беглый огонь! В голову! По очереди, не залпом!

Загрохотали ружья. Стрелки били почти что в упор, каждый выстрел заставлял медведя дёргать мордой, сбивал ритм движения на долю секунды, не давал ему полностью вдавить рогаточников в стену, однако существенной пользы это не приносило.

Медведь тряс башкой, но продолжал переть вперёд, тесня ватажников. Я сжимал двустволку и ждал момента, когда выстрелить получится наверняка.

Вот только момент всё никак не наступал.

Фрол продолжал двигаться за спиной медведя — неспешно, бесшумно, словно тень, сжимающая огромный боевой топор. Я, кажется, разгадал его замысел. Ещё пара шагов, и он сумеет подкрасться к мёртвому зверю… Если тот, конечно, хоть на пару мгновений замрёт…

Вот только замирать медведь не планировал.

Он рванулся вперёд — и один из ватажников с рогатиной упал. В полукруге образовалась брешь, и медведь тут же усилил натиск. Стало понятно, что ещё несколько секунд — и он разметает сдерживающих его бойцов. Медлить было больше нельзя.

Рука сама нащупала камень под рубахой, и я потянулся зелёной ниточкой к медведю.

Меня тут же опалило жаром. Некротическое пламя медведя было яростным, плотным, раскалённым добела, и когда я к нему потянулся, меня едва не отшвырнуло обратно — как тело само отшатывает руку от горящей печи.

Я почувствовал почти что физическую боль — но сдержался, чтобы не взвыть. Однако стало понятно, что пытаться затушить это пламя или обуздать его, попытавшись взять под контроль, было то же самое, что пытаться удержать в руке раскалённую добела кочергу.

Из последних сил, чувствуя, как стучит в висках и ломит в затылке, я обхватил огарочек разума медведя — хотя какой, к чертям свинячьим, огарочек, — это был самый что ни на есть полыхающий костёр! — и отдал всего одну команду. Как в тот, самый первый раз, когда велел остановиться мертвяцкому волку.

Всю свою силу, всю свою волю я вложил только в один приказ…

«СТОЙ!!!».

Медведь не остановился. Однако на какую-то секунду он всё же замешкался, мотнул головой, словно растерявшись — и Фролу этого хватило.

Нырнув вперёд, он широко размахнулся топором, и изо всех сил обрушил его на единственное уязвимое место мёртвой твари — выступающее и не прикрытое хитином сухожилие задней лапы.

Медведь взревел. Не думаю, что он почувствовал боль — мертвяки лишены этой способности. Скорее, просто твари в целом не понравилось, что кто-то имел наглость подобраться к нему со спины.

Он развернулся с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание, и в тот же момент я разорвал контакт — потому что удерживать его дальше было попросту невозможно. В голове полыхнула яркая вспышка, а из носа потекла кровь. Отшатнувшись, я прислонился к стене и потряс головой, пытаясь вернуть себе нормальное зрение.

Фрол уже откатывался в сторону. Медведь рванулся за ним — и припал на лапу, которая больше не могла его держать. Яростно взревев, огромная тварь со всего маху рухнула на пол, и от грохота, кажется, содрогнулся сам каменный дом.

Ватажники с рогатинами без команды ринулись вперёд, и через секунду медведь лежал, распятый на полу, словно подготовленный к принесению в жертву.

— Фрол! — срывая голос, заорал Сабуров.

Впрочем, Фролу команда не требовалась. Прыгнув, денщик приземлился прямо на загривок медведя, и топор снова взметнулся к потолку.

Первый удар расколол хитин на загривке — и звук вышел таким, будто Фрол рубил бревно. Второй уже добрался до кости. Третий почти перерубил позвоночник. Четвёртый закончил дело.

Опустив топор в последний раз, Фрол отпрыгнул — и воздух в том месте, где он был ещё лишь секунду назад, распорола когтистая лапа. Туша билась ещё долго — дольше, чем следовало ожидать, но, в конце концов, затихла.

Практически обезглавленный медведь замер на полу, а ватажники, стоявшие полукругом вокруг неё, почти одновременно выдохнули с облегчением.

В доме стало тихо. По-настоящему тихо — только потрескивали угли в камине где-то в глубине дома, да в соседней комнате всхрапывали лошади, до которых, кажется, тоже дошло, что опасность миновала.

— Что это, мать вашу, было? — прервал, наконец, тишину Сабуров. — Кто-нибудь понимает вообще?

Ответом ему была тишина.

— Полагаю, что это был медведь, — не удержался я.

— Дубравин! — возмущённо прогудел Сабуров, будто ему не понравилось, что я назвал ночь ночью.

— Ну ладно, — пожал я плечами. — Откормленный медведь.

Сабуров шумно выдохнул.

— Ну, спасибо, Александр Васильевич. Впредь буду знать.

Некоторое время он стоял, озадаченно глядя на тушу, потом тряхнул головой и принялся распоряжаться.

— Тушу — выволочь и прикопать. Сейчас же. Чтоб ни одна тварь на запах не пришла. Башку его — в телегу. Засолить, приготовить к перевозке. Я такой трофей не брошу. Все, кто не занят в дозоре, могут идти отдыхать. Утром вы мне понадобитесь отдохнувшими. Всё, расходимся. Глазеть здесь больше не на что.

Я тихонько хмыкнул. Ну да. И правда, на что тут глазеть? Подумаешь, мертвяцкий медведь, которого не смог остановить некромант, совладавший с водителем орды. Эка невидаль…

— Дубравин, ты что-то имеешь против? — покосился на меня Сабуров.

— Выпить хочу, — неожиданно для себя абсолютно честно выпалил я.

Сабуров некоторое время стоял, молча глядя на меня, а потом кивнул.

— Пожалуй, сегодня это лучшее предложение, которое я от тебя слышал, — пробурчал он вполголоса. — Следующими в столовой дежурим мы с его благородием, — объявил он чуть громче. — Дров нам приготовьте и валите спать, — закончил ватажник. — Надеюсь, сюрпризов этой ночью больше не будет.

В доме снова закипела суета, а я отошёл в сторону и вытер всё ещё сочившуюся из носа кровь. Глядя, как ватажники возятся с тушей, я всё пытался поймать мысль, вертевшуюся где-то в голове — и мысль эта мне категорически не нравилась.

Валуйки оказались чертовски странным местом — одни следы неведомых всадников чего стоили. Но даже это меня не сказать, чтобы сильно удивляло. Для себя я уже сделал выводы и теперь только ждал их подтверждения или опровержения.

Покоя мне не давало другое.

Медведь, безусловно, был жуткой и сильной тварью. Но как ни крути, он был обычным мертвяком. Откормленным, покрытым хитином, невероятно опасным и почти неуязвимым. Это понятно. Я таких уже встречал.

Но откуда, чёрт возьми, в нём оказалось столько некротического духа, что даже я едва не надорвался, пытаясь с ним совладать, и в итоге успел лишь отдать короткую команду, замедлившую тварь не больше, чем на пару секунд?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

И, положа руку на сердце, я не был уверен, что вообще хочу его получать.

## Глава 22

Караул мы отстояли честно, все два часа.

Ну, точнее — отсидели. В хозяйских креслах у очага, задумчиво глядя в огонь и передавая друг другу бурдюк с лёгким вином. Кроме нас бодрствовали ещё два ватажника, камень молчал, и караул в доме был, скорее формальностью, чем необходимостью.

Вино, ожидаемо, после боя с медведем не пьянило и даже не грело, и вскоре мы с Сабуровым, не сговариваясь, отставили бурдюк — чего зря продукт переводить? Когда нас сменили, я добрался до своей попоны на одеревеневших ногах и рухнул, не успев толком ни о чём подумать.

А потом меня разбудили.

Я сел рывком, одной рукой уже стиснув эфес сабли, второй нашаривая пистоль за поясом, и несколько мгновений тупо смотрел перед собой, пытаясь понять, какая тварь на этот раз ломится в дом. Тварью оказался Петри.

— Завтрак готов, ваше благородие, — сообщил он невозмутимо, будто не заметив ни сабли, ни моего более чем красноречивого выражения лица.

Я потряс головой, прогоняя остатки сна, и поморщился — затылок ещё ныл после вчерашнего, да и нос забила неприятная сухая корка. Спал я, кажется, час. Может, два. По ощущениям — минут пятнадцать, не больше.

К умывальнику — пустому деревянному корыту с водой из ручья — выстроилась короткая очередь зевающих и помятых ватажников. Я дождался своего череда, плеснул в лицо холодной водой, отчего сон отступил окончательно, и поплёлся обратно в дом, где меня встретил запах, ради которого, кажется, стоило просыпаться даже после такой ночи.

Каша с салом. Жареная солонина, шипящая на сковороде. Запах ударил в нос ещё на подходе, и в животе у меня заурчало так требовательно, что я едва не оттолкнул кого-то по дороге к котлу.

Ели молча — впрочем, недолго. Уже через пару минут за столом, сооружённым из ящиков и составленных в ряд досок, завязался разговор, и говорили, разумеется, только об одном.

— Я всяких мертвяков повидал, — рассуждал один из ватажников, пожилой, с глубоким шрамом через всё лицо. — Но такого — ни разу. Это ж сколько он жрать должен был, чтоб эдакую тушу нарастить?

— А чего ему не отрастить? — отозвался другой, помоложе. — Может, кого из беглецов от орды отловил, мож теми, кого орда задрала, да не подняла… Да и лошади здесь были, вон, костяки обглоданные валяются…

Я слушал, прихлёбывая горячий отвар, и в спор не лез — мне своих мыслей хватало.

Но тут неожиданно заговорил Фрол. Негромко, ни к кому особо не обращаясь, будто рассуждая сам с собой:

— Сильный был. Такого ещё не попадалось. Будто полыхал весь изнутри. Еле удержал его… сам не понимаю, как сумел.

Я машинально повернул голову.

Полыхал? Удержал?

Как интересно…

Фрол почувствовал мой взгляд, отвернулся и прикусил язык. Кажется, сам понял, что сказал лишнего, потому что тут же уткнулся в свою миску с таким сосредоточенным видом, будто каша внезапно потребовала всего его внимания.

За столом стало тихо — не нарочито, просто разговор как-то сам собой увял, и через пару мгновений ватажники нашли себе другую тему.

Я молча допил отвар и пошёл сполоснуть посуду.

После завтрака Сабуров отвёл меня за угол дома, подальше от чужих ушей, — и некоторое время мялся, явно подбирая слова, что для него было совсем не характерно.

— Тут это… — начал он наконец, потирая шею. — Раньше, наверное, тебя предупредить надо было, да всё как-то не выпадало момента. В общем, дело такое. Я на твоё благоразумие надеюсь. И на умение язык за зубами держать. Шила в мешке всё одно не утаишь, так что лучше сразу скажу, чем чтоб ты сам докопался да бог весть что подумал…

Я удивлённо посмотрел на него.

— Давай уже, Дмитрий Александрович, выкладывай, не ходи вокруг да около. Заинтриговал донельзя.

Сабуров сделал паузу, словно всё ещё прикидывал, стоит ли продолжать, потом махнул рукой — была не была.

— Фрол мой… В общем, он мертвяков чует. И замедлять их умеет. Не намного, на пару мгновений всего, да только этого иногда хватает с лихвой. Вот и медведя он вчера из последних сил удержал. Ты только не подумай чего, — он покосился на меня быстро и остро. — Это не некромантия никакая. Просто чует — и всё.

Я слушал, стараясь сохранить лицо абсолютно невозмутимым, что давалось мне с некоторым трудом.

— Ты ж сам понимаешь, — продолжал Сабуров уже тише, — снимаешь ли ты мертвяцкую порчу, — он бросил на меня многозначительный взгляд, явно намекая на Настасью, — или чуешь приближение нежити загодя — церковникам всё едино. На костёр и тех и других потащат с одинаковым удовольствием. Так что я о твоей лекарке молчу, а ты мою тайну храни. А не то все вместе гореть будем, причём весело.

Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть в голос.

Фрол, значит, медведя удержал. Из последних сил. Очень интересно, особенно если учесть, как у меня после его сдерживания кровь из носа хлестала. Аж платок насквозь промок, а в голове до сих пор будто кто-то сидел и колотил молотком по наковальне.

Впрочем, выкладывать всё это Сабурову смысла не было решительно никакого. Пусть лучше так и думает — мол, денщик его особенный, чует нежить да тормозит маленько, ничего сверхъестественного. Спокойнее всем будет. А вот к самому Фролу стоило, пожалуй, присмотреться повнимательнее. На досуге, без спешки.

— Не переживай, — сказал я вслух. — Я не дурак болтать о таких вещах. Да и боец, который мертвяков чует, в ватаге дороже десятка обычных стоит. Зачем мне его судьбу портить?

Сабуров заметно повеселел — расправил плечи, будто скинул невидимый груз и хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся.

— Вот это разговор, Дубравин. Люблю, когда люди понимают друг друга с полуслова. — Он обернулся к дому и гаркнул так, что несколько ватажников вздрогнули над своими мисками: — Собираемся! Хватит брюхо чесать, не на отдых приехали! Фрол, бери с собой четверых, да выступаем. А то мы так до сумерек не соберёмся!

Я хмыкнул, почесал в затылке и пошёл собираться, размышляя о том, что секретов на этом постоялом дворе судьбы у каждого, кажется, набралось уже порядочно. Моих, Фроловых, Настасьиных — впору отдельную бухгалтерскую книгу заводить, кто кому и сколько молчания должен.

* * *

Утро выдалось обычным — прохладным, с лёгкой сыростью, что оседала на траве мелкими каплями и заставляла сапоги темнеть от влаги уже на первой сотне шагов.

Сейчас, при свете дня, лес за забором оказался густым, но ничем особо не примечательным. Сосны вперемешку с березняком, кое-где подлесок, в кронах на все голоса перекликались птицы, и я поймал себя на мысли, что после всего пережитого ночью этот обычный, живой лес кажется почти неприличным в своей обыденности.

Шли молча, растянувшись цепочкой. Кто-то из ватажников ещё дожёвывал на ходу кусок вчерашней лепёшки, кто-то проверял, удобно ли висит на плече фузея, и весь этот деловой, будничный вид отряда странно не вязался с тем, что мы вообще-то отправились искать неведомых всадников, ночевавших в доме мертвецов сразу после визита орды.

Впрочем, я давно заметил: ватажники Сабурова умели работать. А поиск следа в лесу был для них именно работой, не приключением.

Петри шёл первым. Двигался неторопливо, то и дело приседая на корточки, разглядывая землю, мох, обломанные ветки — и снова поднимался, шагал дальше, ведя нас вглубь чащи.

Сабуров держался чуть позади него, я — рядом. Фрол и четвёрка ватажников шли чуть позади, контролируя тыл и фланги. Временами я ловил на себе задумчивый взгляд Фрола и почти инстинктивно глушил дар. Чёрт знает, на что ватажник ещё способен помимо своего «чуять да сдерживать». Береженого бог бережёт… Впрочем, полагаю, что это не мой случай. Но всё равно лучше поостеречься.

Так мы шли около часа, может, чуть больше. Лес не давал поводов для беспокойства — ни странных звуков, ни липкой тишины, что обычно предвещает беду. Где-то долбил дерево дятел, в стороне хрустнула ветка — судя по звуку, какой-то некрупный зверь метнулся прочь, заслышав чужих.

Следы чётко виднелись в земле, и Петри почти не останавливался… Пока этот след не пересёкся с ещё одним.

Петри остановился. Что-то пробормотал под нос, присел на колено у края едва заметной прогалины, вгляделся в след и едва слышно выругался.

— Что там, Петри?

Охотник лишь отмахнулся, продолжая изучать следы. На этот раз он молчал дольше обычного. Трогал землю, прошёл несколько шагов в одну сторону, потом в другую, вернулся, снова присел.

— Ну что там такое? — не выдержал Сабуров.

Петри поднял голову, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

— Я ошибся, — сказал он просто. — Мы идём не по тому следу. Тот след, по которому мы идём, свежее. И он идёт параллельно следу орды. А вот этот — более старый. Он тоже следует за ордой. Только он идёт не туда. Он идёт оттуда.

Я не сразу понял, в чём разница, но, судя по тому, как помрачнел Сабуров, разница была существенной.

— То есть, — медленно проговорил он, — Они не просто пришли в Валуйки и пошли за ордой. Они сначала пришли вместе с ней?

— Похоже на то, — кивнул Петри.

Сабуров с минуту молчал, разглядывая лес впереди — такой же обычный, такой же ничем не примечательный, как и час назад, — а потом коротко выдохнул и махнул рукой.

— А вот теперь мне стало по-настоящему интересно, кто они такие и откуда пришли. Идём дальше. Туда, откуда они заявились. Веди, Петри.

Шли мы теперь иначе — медленнее, напряжённее, будто сам факт того, что след вёл не туда, куда мы думали, заставил всех разом насторожиться. Я заметил, как один из ватажников переложил фузею поудобнее, как Фрол на ходу проверил, легко ли выходит топор из петли за спиной…

Лес вокруг по-прежнему оставался самым обыкновенным лесом, и именно это, пожалуй, тревожило больше всего — будь здесь хоть что-то странное, хоть какой-то знак, было бы проще. А так — сосны, мох, птичий гомон, и где-то впереди шестеро всадников, выехавшие из этой самой чащи прямиком к разорённой ордой деревне.

Идти пришлось ещё около получаса, прежде чем лес начал редеть и впереди показалась просека — не дорога даже, скорее, старая лесная колея, давно нехоженая, заросшая по обочинам конским щавелем и молодым ивняком.

И на этой просеке нас встретило зрелище, от которого я невольно замедлил шаг.

Не так давно здесь был лагерь.

Несколько кострищ, выгоревших до углей и давным-давно остывших, успевших намокнуть и снова высохнуть от дождей. Опрокинутая телега на боку посреди дороги, одно колесо лениво покачивалось на лёгком сквозняке, поскрипывая осью. Вторая телега стояла чуть в стороне, целая, но без лошадей — постромки были обрезаны или оборваны.

По всей просеке были разбросаны вещи — котелки, мешки с просыпавшимся, успевшим подгнить содержимым, обломки ружейных лож… Две фузеи валялись прямо в траве, ржавея под открытым небом, словно их попросту не успели подобрать.

Чуть в стороне у самой опушки я заметил палаточный шест, воткнутый в землю наискось, — сама палатка либо сгорела, либо её утащили, но шест так и торчал, одинокий, никому уже не нужный.

Ватажники за моей спиной примолкли. Я слышал, как кто-то тихо сплюнул в сторону, а другой негромко выругался себе под нос, и понимал их прекрасно — для людей, насмотревшихся всякого, зрелище разорённого лагеря, видимо, говорило о многом, и ничего хорошего эта картина не сулила.

Тел не было. Ни одного.

Я обвёл взглядом просеку, отмечая то, что не сразу бросалось в глаза, но что складывалось в довольно ясную картину.

Кострища были разворочены — кто-то явно опрокинул их в спешке, а не потушил аккуратно. Земля во многих местах была взрыта, истоптана множеством ног — и было их гораздо больше, чем могло принадлежать обычной горстке людей. Кусты по краю просеки оказались поломаны, примяты, причём в самых разных направлениях, будто люди метались, не понимая, куда бежать. На одном из обломанных ружейных лож остались тёмные потёки, давно высохшие до черноты.

— Не меньше двух десятков человек тут стояло, — заметил Сабуров, медленно обходя лагерь. — Судя по кострам и телегам. Большой отряд.

— А тел нет, — добавил я.

— А тел нет, — согласился он мрачно. — И куда они делись — я, кажется, знаю. Кого не сожрали — того подняли. Тут и к гадалке не ходи.

Я прошёлся вдоль края просеки, разглядывая то, что осталось от стоянки. У одного из кострищ валялась оловянная ложка, погнутая, будто на неё кто-то наступил второпях. Чуть дальше — клочок бумаги, размокший от дождей до полной нечитаемости, превратившийся в серую труху, которую и поднять-то было страшно, не то что прочесть.

Под перевёрнутой телегой нашёлся образок на потемневшем гайтане — кто-то, видимо, выронил и забрать уже не вернулся.

Никаких следов того, что отряд готовился к обороне, я не заметил — ни рва, ни вала, ни хотя бы наспех составленных телег кольцом, как делают, завидев опасность. Лагерь стоял открыто, буднично, как стоит отряд, переночевавший в пути и собирающийся утром двигаться дальше.

Похоже, удар застал их врасплох — глубокой ночью или на рассвете, когда большая часть людей спала, а часовые, надо думать, попросту не успели поднять тревогу вовремя.

Петри тем временем отошёл к перевёрнутой телеге, присел, что-то выудил из-под обломков и протянул Сабурову, не говоря ни слова. Тот развернул находку — рваный, потемневший от грязи мундир, с остатками шитья на воротнике, — повертел его в руках, всмотрелся в то немногое, что осталось от отличительных знаков, и тихо выругался.

— Стрельцы, — сказал он наконец. — Из Старой Руссы, если я ещё в этом что-то понимаю.

— Старой Руссы? — переспросил я. — Откуда бы им здесь взяться? Да ещё в таком количестве?

— Вот именно. — Сабуров отбросил мундир обратно в траву. — Что они тут забыли, в этой чащобе, за столько вёрст от своих — ума не приложу.

— Может, перебрасывали куда? — предположил я. — Гарнизон менять, подкрепление вести…

— Может, — Сабуров пожал плечами, явно не слишком убеждённый этой версией. — В лесу лешего сменить шли. Ты, Дубравин, видел, чтоб наш исправник горел желанием экспедиции за стены гонять? Вояки сидят и не отсвечивают. Только мы по лесам болтаемся. Не думаю, что в Руссе как-то иначе дела обстоят…

Я молчал, но мысли уже выстраивались сами собой, одна за другой, складываясь в неприятную, но довольно ясную картину.

Среди тех мертвецов, что штурмовали частокол Малого Днища, попадались бывшие солдаты — я помнил это совершенно отчётливо. Помнил выцветшие остатки мундиров среди прочей нежити, помнил, как удивлялся тогда, откуда в рядах орды взялись солдаты. Теперь, кажется, ответ нашёлся сам собой. И он не радовал.

Орда сожрала лагерь в лесу — целиком, без остатка, превратив два десятка живых солдат в два десятка новых мертвецов, — и только после этого, уже пополнившись, покатилась дальше, на Валуйки, а оттуда направилась дальше, пока не нашла свою окончательную смерть под нашим частоколом.

— Значит, сперва солдат, — проговорил я вслух, — а уже потом Валуйки.

— Похоже на то, — кивнул Сабуров, и в голосе его не было ничего, кроме мрачного согласия с очевидным.

Петри тем временем снова двигался вдоль края просеки, разглядывая землю с прежним внимательным спокойствием, и через несколько шагов остановился, присев на корточки у самой опушки.

— Здесь, — позвал он.

Мы подошли. Конский след выходил из леса совсем рядом со следом орды, пересекал просеку наискосок и снова уходил в чащу, теперь уже в другом направлении.

— Прошли в тот же день, когда разорили лагерь, — констатировал Петри.

— Интересно… — пробормотал Сабуров, задумчиво подкручивая ус. — Опять они. Что ж это за молодчики шли за ордой, буквально наступая ей на пятки?

— Может, это тоже ватага? — высказал я, наконец, предположение, которое давно крутилось в голове. — Охотники на мертвяков…

— Ага, — с готовностью кивнул Сабуров. — Вшестером шли за ордой и выжидали момент, чтоб, значит, ка-а-ак напасть на неё! И всем — головы с плеч! Нет, Дубравин. Никакой здравомыслящий охотник не таскался бы за ордой, как обоз за ватагой. Если бы это были охотники, то про орду мы бы узнали гораздо раньше, чем к тебе пришли твои беженцы. Тут что-то другое. Что — не имею понятия. Но очень хочу узнать.

Он постоял немного, разглядывая след, потом поднял голову и посмотрел на лес, куда тот уводил.

— Ну что ж. Идём дальше. Раз уж выяснять, так до конца. Посмотрим, откуда пришли эти ребятки…

Мы с Петри лишь переглянулись, и я машинально поправил висевшую на плече двустволку. Меня тоже разбирало любопытство, мне тоже было интересно, кто это такие и откуда они взялись…

Вот только я очень сильно сомневался, что ответы мне понравятся.

## Глава 23

Мы продолжали идти по следу, и чем дальше он нас вёл, тем меньше мне нравилось то, куда мы забираемся.

От Валуек, прикинул я, мы отошли уже вёрст на пять, а то и больше — лес давно перестал быть редким и светлым березняком, через который мы шли утром, а превратился в настоящую чащобу.

Ели стояли стеной, плотно, корни выпирали из земли, и солнце, пробиваясь сквозь кроны, давало не свет, а скорее намёк на него — зеленоватый, дрожащий, обманчивый. Тропа, по которой мы шли, то и дело терялась в зарослях папоротника, а Петри то и дело приходилось останавливаться, кружить и искать след заново.

Разговаривать никому не хотелось. Шли молча, экономя дыхание — подъёмы здесь чередовались со спусками, овраги попадались один за другим, и каждый приходилось обходить — что всё равно было лучше, чем штурмовать их напролом, цепляясь за корни и проклиная всё на свете.

Один раз Сабуров скомандовал короткий привал — десять минут, не больше, просто чтобы перевести дух и сжевать по куску лепёшки с вяленым мясом, не разводя костра и не снимая поклажи. Потом двинулись дальше.

Никто не жаловался, но я видел, как осунулись лица, как тяжелее обычного шаркали по земле сапоги, и понимал, что усталость накапливалась у всех, а не только у меня.

Петри по-прежнему вёл уверенно, останавливаясь всё реже — то ли след становился отчётливее, то ли охотник просто притёрся к нему, привыкнув читать те же шесть пар подков на любой почве, какая бы ни попадалась. Я следил за ним, и мне казалось, что чем дальше мы заходили, тем меньше времени Петри тратил на раздумья, — словно след сам вёл его, не давая сбиться.

Один раз пришлось настороженно замереть — впереди, между деревьями, мелькнуло что-то серое, и я уже потянулся к двустволке. Но это оказался обычный волк, не мертвяк, метнувшийся прочь при виде такой компании. Живой зверь в этих местах выглядел почти диковинкой — я успел отвыкнуть от мысли, что лес может населять что-то, кроме нежити.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в неприятный ржавый цвет, я готов был признать, что мы забрались туда, куда забираться явно не следовало.

Лес неожиданно стал редеть. Сперва я решил, что это просто очередная прогалина, каких мы уже видели с десяток за день. Но потом сквозь поредевшие стволы проступили очертания, которые ни с чем не спутаешь.

Покосившиеся срубы, чёрные проплешины на месте крыш, завалившийся, потемневший от времени и дождей плетень, тянущийся вдоль того, что когда-то было деревенской улицей…

— Стой, — негромко скомандовал Сабуров, и весь отряд замер, рассыпавшись по краю опушки.

Несколько минут мы просто стояли и смотрели.

Деревня — небольшая, дворов на двадцать, не больше — была мертва давно. Она погибла не вчера, не неделю и даже не месяц назад. Пожарища успели зарасти, сквозь чёрные головешки и обугленные брёвна уже пробивалась трава.

Срубы почернели и осели, но ещё не превратились в труху — дерево было обугленным, но крепким, ещё держало форму, и по этому я мог прикинуть, что разорили это место не годы, а от силы месяца три-четыре назад. Раньше Валуек, заметно раньше. Но не настолько, чтобы время успело стереть подробности.

Самым странным было не разорение само по себе — мало ли я видел разорённых деревень за последние месяцы, — а то, насколько нетронутым оставалось всё после.

Никто не приходил сюда. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. Ни свежих троп, протоптанных мародёрами или уцелевшими родичами, ни следов того, что кто-то приходил хоронить погибших или хотя бы разобрать завалы в поисках уцелевшего добра.

Брошенная утварь так и валялась там, где её оставили — расколотый горшок у одного из порогов, перевёрнутая телега посреди улицы, кадка для воды, давно пересохшая и растрескавшаяся на солнце… Даже тишина здесь звучала иначе. Не так, как в Валуйках- эхом недавней кровавой беды, нет. Она была здесь старая, устоявшаяся. Такая наступает, когда место окончательно вычеркнули из летописи живых и предпочли забыть.

Камень на груди начал теплеть, чего я не ощущал с того момента, как мы покинули Валуйки. На всякий случай, оглянувшись на Фрола, я потянулся Даром — но ничего не нащупал. Здесь не было ни живых, ни мёртвых.

Но отчего же при взгляде на пепелище мне стало так тревожно?

— Жуткое место, — пробормотал кто-то из ватажников за моей спиной, и я мысленно с ним согласился.

Мы осторожно двинулись вдоль улицы. Прошли мимо избы, что была покрепче остальных — видимо, дома старосты или зажиточного мужика. Тесовая крыша частично уцелела, но дверь висела на одной петле, раскрытая внутрь, и в темноте сеней было совершенно тихо. Ставни на окнах — там, где они вообще остались — были распахнуты или сорваны, и в провалах темнели пустые комнаты.

Петри отделился от группы и двинулся к дальнему краю деревни, где за покосившимся плетнём виднелся пустырь. Деревенское кладбище. Мы потянулись следом.

И там, у кладбищенской ограды, я понял, почему мне так отчаянно не хотелось сюда идти.

Могил было немного — десятка три, может, чуть больше, — но нетронутой не нашлось ни одной. Земля стояла вздыбленными буграми, кое-где провалилась внутрь, кресты были выворочены и брошены как попало, иные расколоты пополам. Тут и там виднелись прорехи в земле — узкие, тёмные, ведущие вниз, туда, где раньше покоились те, кому полагалось покоиться вечно.

— Твою мать, — не выдержал Сабуров. И я его хорошо понимал.

Если всё, с чем мы сталкивались до этого, было лишь следствием беды, мертвяцкой порчи, сравнимой с эпидемией, то сейчас мы столкнулись с тем, что её породило.

Некромантия.

Если порча передавалась, подобно болезни, через укус, кровь, слюну, то поднять мёртвых, коим давно положено покоиться в могиле, могли только те, кто эту порчу и создали. Только обладатели Дара — или проклятия, непонятно, как это называть — были на такое способны. И сейчас, кажется, я стал немного больше понимать, кем были те неизвестные, по чьим следам мы шли всё это время.

И что-то мне подсказывало, что эти ребята прошли по тёмной тропе намного дальше, чем следовало бы.

— Идём дальше, — мрачным голосом скомандовал Сабуров.

Судя по его лицу, он думал примерно о том же, о чём и я. Но, прежде чем выдвигать догадки, следовало осмотреть деревню полностью. А как раз впереди виднелось нечто интересное — и буквально смердящее тёмной силой. Как бы мне ни хотелось развернуться и просто уйти, осмотр следовало завершить.

Мы вышли на небольшую поляну посреди кладбища — ровную, расчищенную, будто кто-то нарочно выкорчевал здесь все кусты и молодую поросль. В центре поляны зиял остаток кострища — большой, гораздо больше обычного бивачного костра, с толстым слоем золы и обугленных головешек, успевших уже частично порасти травой по краям. Земля вокруг была вытоптана в широкий, почти правильный круг — будто кто-то долго и упорядоченно двигался вокруг костра, утаптывая землю до твёрдости камня.

Камень завибрировал.

Мы подошли ближе, Петри почти сунулся в круг, когда Сабуров вдруг поднял руку и почти выкрикнул команду:

— Стоять! Ни шагу дальше!

Петри замер с поднятой ногой, а потом аккуратно перенёс вес на другую и шагнул назад. Я присмотрелся.

Внутри круга через одинаковые промежутки были врыты столбы. На столбах болтались цепи. А в цепях…

— Люди, — процедил Фрол на вдохе, втягивая воздух. — Здесь были прикованы люди…

И ватажник был совершенно прав. Кое-где ещё остались фрагменты костей — плоть давно склевали вороны, или… Впрочем, про «или» думать мне не хотелось. Я пригляделся и сглотнул. От каждого столба к центру круга вёл вырытый в земле желобок. И даже сейчас, спустя столько времени, в этих желобках были видны тёмные пятна.

По желобкам текла кровь.

— Тёмный ритуал, — выдохнул Сабуров. — Никому не входить в круг! И вообще — отойдите, лучше, подальше…

Учитывая, что этим он лишь подтвердил мои мысли, легче от этих слов не стало. Некромантия. Чёрная сила. Твою ж мать…

До этого момента я воспринимал собственный Дар, как нечто странное, но несомненно полезное. Чувствовать мёртвых, уметь их сдерживать, отдавать им приказы — полезный навык в наше время.

Но только сейчас, глядя на место, где, возможно, ещё живых людей принесли в жертву, справляя тёмный ритуал, я, наконец, понял, о чём говорил призрак матери, предостерегая меня.

Чем дальше ты зайдёшь по тёмной тропе, тем сложнее будет с неё свернуть…

Те, кто сделали это, они не просто шли по тропе. Они радостно бежали по ней вприпрыжку. И вот он, результат. У меня перед глазами. Думая о том, кем надо быть, чтобы сознательно сотворить такое с людьми, даже у меня, прожжённого, как я считал, циника, голова шла кругом.

Эти существа — полагаю, они больше не были людьми. Ибо ни один человек не сможет сотворить такое по собственной воле. По крайней мере, я бы — не смог.

Сабуров долго молчал, обходя круг по широкой дуге и стараясь держаться от него подальше. Потом остановился рядом со мной, и лицо у него было таким, какого я прежде не видел — без обычной уверенной грубоватости, без привычной готовности немедленно действовать. Сабуров был… Напуган?

— Что думаешь? — посмотрел я на него.

— Думаю, что орда зародилась именно здесь, — мрачно произнёс Сабуров. — И не сама по себе. Её создали сознательно. И те, кто это сотворил, они знали, что делали. Такое, Дубравин, по наитию не делается. Фигура, жертвы… — Сабуров вздохнул. — От этого места буквально смердит чёрной магией.

— Но чего они добивались? — я ещё раз посмотрел на ритуальный круг.

— А ты ещё не понял? — Сабуров хмыкнул. — Здесь они создали водителя. Или придали ему сил. Не знаю. По ритуалам — это к церковникам. Но я готов спорить на собственную шляпу, что дело было именно так. Согнали людей из деревни, принесли их в жертву, напитали тварь силой, подчинили её себе — и вот она, орда. Тварь, которая водила орду — она не сама по себе так действовала.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на место ритуала и продолжил:

— Я ещё тогда подумал, что орда действует слишком разумно для мертвяков. Ею управляли, Дубравин. И сейчас я готов поставить своего лучшего коня против драного лаптя, что если поискать, то неподалёку от твоего Днища мы найдём точно такие же следы, по которым пришли сюда. Эти сволочи всё просчитали. Не предусмотрели только одного — что аккурат перед нападением орды в забытую богом деревеньку сошлют одного не в меру жизнелюбивого и продуманного дуэлянта. И если бы не ты…

Сабуров замолчал, но в продолжении нужды не было. Мысли уже выстраивались сами собой, складываясь в картину настолько неприятную, что мне хотелось бы её не складывать вовсе.

В варнице, когда я тянулся даром к тому существу, мне казалось, что я имею дело с чем-то вроде зверя — тупого, злого, безмозглого, но всё же действующего по своей собственной, пусть и извращённой, воле.

Однако всё, что им двигало, было не более, чем животными инстинктами: голод, ярость, что-то тёмное и первобытное. Когда же я пытался сломать волю водителя, пришедшего с ордой… Меня до сих пор передёргивало от ощущения чего-то чужого и чуждого на той стороне нити.

И теперь я понимал, кто это был.

Некромант.

Кто-то — человек, не зверь, не тварь — водил орду от селения к селению. Кормил её, растил, как растят стадо на убой, перегоняя с пастбища на пастбище. Эта безымянная деревня, где родилась орда, Валуйки, Михайлов Погост… А о скольких мы ещё не знали? Кто-то методично и последовательно кормил мертвяков людьми, чтобы пополнить и укрепить орду. И вёл её всё дальше. Пока на его пути не оказалось Малое Днище.

Не останови мы тогда орду у собственного частокола, она покатилась бы дальше, на Порхов. На уездный город с сотнями, тысячами жителей — и не спасли бы его ни стены, ни пушки, ни гарнизон. А что было бы потом? Куда орда двинулась бы следом?

От этой мысли у меня неприятно засосало под ложечкой, и дело тут было вовсе не в голоде.

— Некромантия, Дубравин, — повторил Сабуров. — Самая чёрная и мерзкая, какую только можно вообразить. Не случайно проснувшаяся склонность — это тщательно взращеннный и выпестованный чёрный дар. Намеренное убийство людей ради того, чтобы натравить мертвечину на других людей. Я повидал многое за свою службу, но такого… — Он не договорил, просто покачал головой и отвернулся от круга, будто видеть его дальше было выше его сил. — Знаешь… Иногда мне кажется, что церковники знают, что делают. Лучше сжечь десяток невинных, чем пропустить появление одного такого…

В этот момент раздался топот сапог, и от деревни прибежал один из ватажников, посланных Сабуровым осматривать дворы, — запыхавшийся, бледный, и с очень испуганным лицом.

Я уже не брался гадать, что могло до такой степени напугать матёрого рубаку, чей хлеб — охота на нежить.

— Вашбродь, — выдохнул он, — Дмитрий Александрович. Там это… посмотреть бы вам надо.

Сабуров мгновенно подобрался, коротко кивнул мне, и мы пошли за ватажником обратно в деревню. Мрачные Фрол и Петри последовали за нами.

Ватажник привёл нас к трём избам в стороне от главной улицы, и поначалу я не понял, чем они отличаются от остальных, — такие же покосившиеся закопчённые срубы, как и все остальные… Понял, только приглядевшись.

Окна изб были заколочены. Не так, как закрывают проёмы в нежилых домах, нет — основательно, крепко, так, чтобы сдержать нечто сильное, что может через эти окна полезть.

Вот только была одна особенность — окна были заколочены снаружи.

На дверях, уцелевших, но распахнутых, тоже были следы гвоздей. После доски, видимо, отодрали, но изначально их укрепили так, что и медведь, наверное, не выбил бы…

И тоже снаружи.

Я подошёл к ближайшей избе и раньше, чем сумел разглядеть хоть что-то, почувствовал тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна настолько, что даже месяцы не выветрили его до конца. Желудок вздрогнул и подпрыгнул к горлу.

— Не подходите ближе, — негромко предупредил ватажник. — Не надо вам смотреть на это, ваше благородие. — Я такое уже видал. На Смоленщине, по молодости, когда на некроманта охотились…

Я всё же не удержался, заглянул — и тут же отступил в сторону, закрывая рот рукой. Не выдержал, склонился над ближайшим кустом и избавился от недавнего скудного обеда.

Внутри избы были навалены кости. Грудами. На костях виднелось подгнившее мясо — будто тот, кто обгладывал их, под конец настолько привык к подношению, что особо уже не старался. Зато старались тысячи мух, чьим глухим гудением была наполнена вся изба.

— Что это? — спросил я, хотя, кажется, уже начинал догадываться сам.

— Откормочная яма. — Ватажник сплюнул в сторону, не глядя на меня. — В нашем случае — изба. Сажают мертвяка, загоняют живых — и ждут. Мертвяк, который жрёт без передышки, разрастается совсем по-другому, чем тот, кто перекусил разок да успокоился. Откормленный получается. Сильный.

Сабуров остановился у соседней избы — там жерди были выломаны, словно кто-то всё же пытался выбраться, да так и не смог.

— Три избы, — сказал он, обводя взглядом улицу. — Три разом заполнили и заколотили. — Он помолчал, разглядывая чёрные проёмы окон. — Говоришь, у твоего водителя свита была? Вот здесь её и откармливали.

Я молчал, глядя на заколоченные окна, и меня снова замутило — не от страха, который давно стал привычным спутником, а от той деловитой, хозяйственной обстоятельности, с какой кто-то превратил три обычные деревенские избы в подобие коптилен для выращивания чудовищ. Я пытался понять, кем надо быть, чтобы вот так, хладнокровно и без сомнений, скармливать живых людей нежити. Понять не получалось.

— Идём обратно, — сказал Сабуров отрывисто. — Не на что тут больше смотреть.

Мы в молчании двинулись к выходу из деревни.

Когда мы уже почти вышли за ворота, нас нагнал отлучавшийся куда-то Фрол.

— Вашбродь, — глухо буркнул он, обращаясь к Сабуров. — Я тут нашёл кое-что. Взгляните.

Сабуров остановился, разглядывая что-то, лежавшее у ватажника на ладони. Я тоже шагнул ближе, заглядывая через плечо.

В пальцах Фрола блеснул небольшой металлический комочек — свинцовый, потемневший, частично оплавленный с одного бока. Сабуров взял находку, повертел в руках, потёр большим пальцем по уцелевшей стороне, счищая копоть, — и я увидел проступивший оттиск. Круглая печать, и на ней, несмотря на оплавленный край, ещё читался рисунок: что-то вроде котла или чана, окружённого незамысловатым узором.

Сабуров долго смотрел на эту находку. Слишком долго для человека, которого трудно было удивить чем бы то ни было.

— Это пломба, — сказал он наконец. — Свинцовая пломба, какими опечатывают казённые грузы, — он постучал ногтем по оттиску. — А это, Дубравин, городской герб. Соляной чан. Старая Русса испокон веков солью промышляет, у них в гербе этот котёл с незапамятных времён красуется.

— И? — не до конца понял я, что он хотел сказать.

— Ты где это нашёл? — вместо ответа Сабуров повернулся к Фролу.

— На улице. Между камнями закатилась. А рядом — бочонок из-под пороха, — ответил тот. — И что-то говорит мне, вашбродь, что в деревеньке, которой даже на карте нет, мужики не могли заказать порох из Старой Руссы…

— Что ж, — мрачно прогудел Сабуров. — Вот и нашли мы ниточку. Теперь, по крайней мере, понятно, где концы искать.

Я посмотрел на Сабурова.

— Думаешь, те шестеро из Старой Руссы?

— А больше неоткуда, — пожал плечами командир. — Я тебе больше скажу. Ты видел на том бочонке, что подарил тебе Козодоев, пломбу казённую?

При упоминании помещика из Язвищ меня аж передёрнуло, но я сдержался.

— Не видел, — вынужден был я признать.

— А на том, что тебе пожаловал Щукин на оборону деревни? — задал новый вопрос Сабуров.

Я попытался припомнить — и похолодел.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что нам нужно в город, — отрезал Сабуров. — И чем быстрее — тем лучше. У меня появилось много вопросов к тамошнему исправнику.

Он выпрямился, обвёл взглядом погибшую деревню, и лицо его потемнело так, что мне стало не по себе.

— Всё, — сказал он отрывисто, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее самому себе. — Возвращаемся. И запомните — о том, что мы видели здесь — ни одной живой душе. Даже в ватаге. Всем ясно?

Мы синхронно кивнули, и Сабуров, более не оглядываясь, направился к выходу из деревни. А нам не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

## Глава 24

До Валуек засветло мы бы уже не успели — это стало ясно ещё на подходе к опушке, когда солнце окончательно скрылось за вершинами елей, оставив после себя только тусклую, быстро гаснущую полосу света над горизонтом. Сабуров остановился, оглядел отряд, прикинул что-то про себя и коротко скомандовал привал.

Никто не предложил вернуться в деревню и заночевать там, под крышей, за стенами и у настоящего очага. Никто об этом даже не заикнулся. Спать рядом с выпотрошенным кладбищем и местом тёмного ритуала, не хотелось никому, включая и самого Сабурова.

Поэтому лагерем мы стали прямо в лесу, на небольшой проплешине между елями, в доброй версте от деревни — настолько далеко, чтобы не видеть отсюда даже её силуэта в сумерках.

Костёр развели маленький, едва тлеющий, скорее для того, чтобы согреться и сварить немного каши, чем для света. Ужинали быстро и почти не разговаривая — после всего увиденного за день у людей попросту не осталось сил на разговоры.

Дозорных в эту ночь меняли чаще обычного, но и те, кто по графику должен был отдыхать, лишь дремали вполглаза. После такого дня спокойно спать не получалось ни у кого.

Я лежал, завернувшись в попону, и время от времени машинально прислушивался к фону через камень — хотя кругом, насколько хватало моего ощущения, было совершенно пусто. Ни одного огарка, ни одной слепой искры. Но рука всё равно тянулась к груди снова и снова, будто проверяя, не подкрался ли кто-то незаметно, и я никак не мог заставить себя расслабиться по-настоящему, хотя бы на час.

Ночь, к счастью, прошла спокойно. Просто долгая, вязкая темнота, в которой я то задрёмывал ненадолго, то снова открывал глаза, вглядываясь в неподвижные силуэты елей.

Едва небо на востоке начало сереть, мы уже были на ногах.

Обратный путь дался легче — мы уже знали дорогу и не тратили время на поиски следа. Петри вёл нас напрямик, экономя каждую лишнюю версту.

Шли быстро, почти не разговаривая, и я ловил себя на мысли, что весь отряд, как сговорившись, старался поскорее оставить позади и мёртвую деревню, и кладбище, и три заколоченные избы.

К полудню лес поредел, потянулась знакомая местность, и ещё через час впереди показалась знакомая крыша валуйковского барского дома.

Оставшаяся часть ватаги встретила нас с явным облегчением — видно было, что задержка отряда порядком всех взволновала. На многочисленные вопросы Сабуров отвечал коротко: по следу прошли, нашли два десятка мёртвых стрельцов из Руссы, след потеряли, заночевали в лесу, вернулись.

О наших страшных находках, как и договаривались раньше, молчали. То ли Сабуров не доверял своим ватажникам, то ли доверял, но не всем… Как бы то ни было, я был с ним согласен: о некоторых вещах лучше молчать. Хотя бы для того, чтобы сберечь разум собеседника.

— Всё, — подытожил Сабуров, обведя людей тяжёлым взглядом. — Хватит здесь рассиживаться. Тут ничего нового мы уже не найдём. Переходим к основному заданию: разведке наиболее удобного пути для тракта в Старую Руссу. И я намерен закончить с ним, как можно быстрее. Так что обедаем — и собираемся. Выступаем, как только управимся с лошадьми и припасами.

Сборы много времени не заняли. Те, кто оставался в Валуйках, уже навели некое подобие порядка в барском доме, и после обеда ватага без особой суеты разобрала поклажу, навьючила лошадей, и уже к вечеру мы выступили на запад.

* * *

Следующие полторы недели слились для меня в череду одинаковых рутинных дней.

Мы разведывали местность, прикидывая, где удобнее будет в будущем проложить тракт. Искали броды через речушки, обходили непролазные топи, отмечали для себя удобные стоянки и опасные участки.

Иногда приходилось делать изрядный крюк в обход особенно гиблого болотистого места, и тогда Сабуров чертыхался вполголоса, подсчитывая в уме, во сколько вёрст выйдет будущая дорога, если её прокладывать с учётом всех этих неудобств.

Дважды мы натыкались на одиночных мертвяков, бредущих по лесу без всякой цели, — оба раза управились быстро и без особых хлопот. Один раз, уже под вечер, пришлось спугнуть стаю волков — обычных, живых, оголодавших и осмелевших настолько, что они подошли к лагерю на опасно близкое расстояние.

В остальном дни шли спокойно — насколько вообще можно говорить о спокойствии применительно к тому времени, что я провёл с тех пор, как впервые увидел мертвяка в придорожной канаве.

И вот, наконец, сегодня к полудню мы увидели вдали Старую Руссу.

Город открылся не сразу — сперва над лесом показались дымы, поднимающиеся плотными, неспешными столбами в безветренное небо, и я не сразу сообразил, что это такое, пока Сабуров не пояснил.

Варницы. Соляные промыслы, ради которых город и существовал испокон веков, и из-за которых на гербе у него красовался тот самый чан, оттиснутый на оплавленной пломбе.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось, что Старая Русса — это не Порхов. Город был значительно крупнее, и даже посад был окружён каменной стеной, а не деревянным частоколом. Через равные промежутки вздымались сторожевые башни, и на тех, что ближе к воротам я разглядел жерла пушек.

Вокруг города теснились предместья — слободы, не успевшие поместиться внутри стен, с собственными огородами, банями, кузницами, и над всем этим висел особый, ни с чем не сравнимый запах — солоноватый, дымный, перебивающий даже привычную деревенскую вонь навоза и скотины.

— Город старый, — заметил Сабуров, придерживая коня рядом со мной. — Соль тут варили, говорят, ещё когда в Новгороде вечевой колокол не отлили. С тех пор и стоит, и стены такие не за один год нарастил.

К воротам тянулась изрядная очередь — телеги с дровами и сеном, торговцы с тюками, баба с двумя козами на верёвке, какой-то паломник, устало опиравшийся на посох…

Стража у ворот — несколько дюжих мужиков в кожаном доспехе, с фузеями и бердышами — работала неспешно, придирчиво оглядывая каждого, кто хотел попасть внутрь, и когда очередь дошла до нас, старший из стражников — рябой детина с заметным шрамом на брови — окинул наш отряд таким взглядом, что я даже поёжился. Что, впрочем, неудивительно: с виду мы, должно быть, мало отличались от шайки лихих людей с большой дороги.

Два десятка конных, увешанных оружием, в потрёпанной за полторы недели в лесу одежде, с небритыми рожами, с усталыми лошадьми и притороченными к сёдлам тюками — кем бы мы ни были на самом деле, выглядели мы именно так, как выглядит шайка разбойников, которая только что вышла из леса не с самыми мирными намерениями.

— Кто такие? — буркнул стражник, упирая бердыш в землю и преграждая дорогу. — Откуда, куда, по какому делу?

Сабуров, ничуть не смутившись, выехал вперёд.

— Дмитрий Александрович Сабуров, отставной офицер, при отряде, — представился он тоном человека, которому не впервой объясняться у городских ворот. — Идём из Порхова, по найму у тамошнего исправника — мертвечину гоняем да дороги проверяем. Бумаги есть, коли надобны.

Стражник смерил его взглядом ещё раз, теперь уже чуть внимательнее, явно прикидывая, насколько правдоподобно звучало объяснение.

— Бумаги покажи, — сказал он, наконец, без особой враждебности, но, скорее по обязанности.

Сабуров полез за пазуху, достал подорожную с печатью канцелярии и протянул стражнику. Тот повертел бумагу в руках, хотя, судя по лицу, читал не очень бойко, кивнул напарнику, и тот махнул нам — проезжайте.

— В городе не балуйте, — добавил рябой напоследок, уже без особой строгости в голосе. — У нас тихо. Хотим, чтоб и дальше так было.

— Само собой, — заверил его Сабуров, и мы тронулись дальше под гулкий каменный свод воротной башни, мимо стражи, телег и торговцев, провожавших нас не самыми приветливыми взглядами.

Внутри город оказался плотнее и теснее, чем я ожидал.

Улицы здесь не петляли вольно, как в Порхове, а шли почти прямыми линиями, мощёными где брёвнами, где просто утрамбованной землёй с проложенными поверх досками. Дома стояли впритык друг к другу, в два, а кое-где и в три этажа, с резными наличниками, потемневшими от времени и дыма.

Тут и там попадались лавки с выставленным напоказ товаром — горшки, ткани, какие-то скобяные изделия, — и зазывные крики торговцев мешались с грохотом телег по мостовой и гомоном толпы.

Запах соли преследовал даже здесь, в самой гуще улиц, — не резкий, скорее, просто въевшийся в каждую доску, в каждую стену, в саму атмосферу города. Старая Русса столетиями пропитывалась этим духом, и местные давно перестали его замечать, в отличие от заезжего человека вроде меня.

Один раз пришлось придержать коня, пропуская вереницу телег с мешками — соль везли, судя по всему, прямиком с варниц на торг, и возницы покрикивали друг на друга, расчищая дорогу.

Мы проехали мимо рыночной площади, заставленной рядами навесов, под которыми торговали рыбой, холстиной, глиняной посудой, и в этой пёстрой, шумной толчее мелькали самые разные лица — купцы в добротных кафтанах, мужики в посконных рубахах, какой-то монах с кружкой для подаяний, нищий калека у самого края площади…

Я невольно отметил, что людей здесь было куда больше, чем в Порхове, — и куда меньше тревоги в лицах, словно Старая Русса успела привыкнуть к мертвечине настолько, что перестала шарахаться от каждой тени. Ну, или здесь было настолько спокойно, что мертвяки были не частью окружающей картины, а диковинкой.

В целом, вспоминая жизнь в столице, я больше склонялся ко второму варианту: чем больше город, тем в нём безопаснее.

Сабуров уверенно вёл отряд через путаницу переулков, явно ориентируясь по памяти, и через четверть часа мы выехали к постоялому двору — добротному, двухэтажному, с широким двором для лошадей и вывеской, изображавшей, кажется, рыбу, хотя краска успела облезть настолько, что с равным успехом это могла быть и свинья, и что угодно другое.

Устроились быстро и без особых хлопот — Сабуров бывал в Старой Руссе не раз, и с ватагой, и по прежней службе, потому и знал, к кому стучаться. Хозяин, узнав ватажников, не задавал лишних вопросов, выделил несколько комнат и конюшню, и уже через полчаса я сидел на жёсткой лавке в своей каморке, с наслаждением стягивая дорожные сапоги, успевшие за полторы недели едва ли не намертво прирасти к ногам.

Комната оказалась маленькой, но чистой — топчан с тощим тюфяком, стол, табурет, на стене приткнулась закопчённая лампадка под потемневшей иконкой.

После полутора недель ночёвок на земле, под открытым небом или в наспех сооружённых шалашах, даже такая каморка казалась почти роскошью, и я с трудом удержался от соблазна растянуться на топчане прямо в дорожном платье и проспать остаток вечера без задних ног. Однако на этот вечер у меня были свои, особенные планы.

Внизу в общей зале уже слышался смех и звон кружек — ватажники, дорвавшись наконец до настоящей крыши и свежего пива, не теряли времени даром. Я их прекрасно понимал. Полторы недели в седле и в лесу способны довести до бешенства даже самого терпеливого человека, и сейчас им хотелось одного — отмыться, наесться и забыть на вечер про мертвечину, кладбища, леса и болота.

В дверь без стука заглянул Сабуров — уже переодетый, в чистой рубахе, с явным намерением куда-то немедленно отправиться.

— Дубравин, — сказал он, остановившись на пороге. — Я собираюсь к здешнему исправнику. Хочу поинтересоваться, не пропадал ли у него часом отряд солдат человек в двадцать. Хочешь — пойдём вместе.

Я покачал головой, продолжая возиться со вторым сапогом.

— Устал я с дороги, Дмитрий Александрович, если честно. Да и подозреваю, что разговор у вас с исправником кончится штофом, а то и не одним. А мне сейчас не до того. Задница от седла болит — хоть отстёгивай. Да и охота по лавкам пройтись, посмотреть, чем тут торгуют. Давно я в настоящем городе не был — успел соскучиться по мостовым да вывескам. Так что, если моё присутствие для дела не обязательно, я бы воздержался. Уж не обессудь.

Сабуров фыркнул, но спорить не стал.

— Дело хозяйское, — сказал он, пожав плечами. — Гуляй, Дубравин. Только без приключений мне тут, ладно? Поспрашивай у хозяина, какие тут места приличные, какие нет, и в тёмные переулки в одиночку не суйся — городок хоть и тихий с виду, а народ всякий ночами шастает.

— Обещаю быть самым скучным и примерным ватажником в этом городе, — заверил я его с самым честным выражением лица, на какое только был способен.

Он хмыкнул и вышел, и я ещё какое-то время сидел на лавке, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Я тоже не собирался задерживаться.

Привести себя в порядок после полутора недель в седле оказалось делом небыстрым — пришлось как следует отмыться, переодеться во всё чистое, и тут я, поразмыслив, выбрал не дорожный кафтан, в котором щеголял последний месяц, а партикулярное платье — простое, без особых украшений, такое, в каком меня примут за обычного небогатого дворянина, заехавшего по делам, а не за командира вооружённого отряда, только что вернувшегося из леса. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы на меня глазели или, того хуже, запоминали в лицо.

Одевшись, я сел за стол, достал письменные принадлежности, ненадолго задумался, а потом обмакнул перо в чернила и принялся писать. На то, чтобы изложить всё, что я хотел рассказать, пришлось извести два листа бумаги, зато я, кажется, ничего не упустил. Закончив, зажёг свечу, нагрел сургуч и запечатал письмо личной печатью.

Вот теперь готово. Можно идти.

Саблю к поясу я всё же пристегнул — без неё дворянину в городе появляться было бы попросту неприлично, да и спокойнее с ней. Терцероль привычно лёг в карман — с ним я не расставался уже давно, и без этой тяжести в жилетном кармане я чувствовал бы себя голым. Мизерикордия тоже привычно отправилась в сапог.

Я бросил на себя взгляд в зеркало и, удовлетворившись увиденным, вышел из комнаты.

В общей зале шумели ватажники, кто-то уже заказывал вина, и шум этот был мне только на руку. К своему удивлению, чуть в стороне я увидел Петри. Приведший себя с дороги в порядок сету сидел у стойки и о чём-то мило общался с помощницей хозяина — дородной девахой, чьи прелести едва сдерживал вырез платья.

Не знаю уж, чего он там ей говорил, но слушала она его с приоткрытым ртом. Я лишь усмехнулся. Ох и Петри, ох и ходок! А так ведь и не скажешь! Готов спорить на пять золотых, что сегодня ночью спальня моего денщика опять будет пустовать…

Спустившись по лестнице, я юркнул в тень и покинул постоялый двор через чёрный ход. Мимо кухни, откуда тянуло жареным луком и хлебным духом, мимо служанки, удивлённо посмотревшей на меня, вышел во двор, а оттуда — в переулок, тесный и кривой, пропахший помоями и свежей соломой.

Вечерело. Тени от домов вытянулись через всю улицу, кое-где в окнах уже зажигали лучины, где-то неподалёку звонко переругивались две бабы, не поделившие место у колодца. Я шёл быстрым шагом, держась ближе к домам, минуя торговые ряды, уже закрывавшиеся на ночь.

Вокруг меня гудела Старая Русса — чужая, незнакомая, дымная, и где-то в этом гомоне мне предстояло найти то, что я искал. Сабуров прав: места здесь были незнакомые, а народ ночами и впрямь мог попадаться разный. Так что лучше бы мне обернуться поскорее.

Я нащупал конверт за пазухой, проверил, легко ли выходит из ножен сабля, и зашагал вперёд, стараясь держаться подальше от любопытных глаз.

## Глава 25

Прежде чем свернуть в нужную сторону, я ещё с четверть часа кружил по городу без всякой видимой цели — заглядывал в лавки, делая вид, что разглядываю выставленный товар, останавливался у колодцев, будто бы переводя дух, дважды менял направление безо всякой на то причины.

Один раз даже завернул в проулок, который никуда не вёл, постоял там с полминуты, прислушиваясь к шагам за спиной, и, не услышав ничего подозрительного, вышел обратно тем же путём. Не то чтобы я всерьёз опасался слежки — кому в новом, незнакомом городе, в котором я оказался впервые, за мной следить?

Тем не менее я решил перестраховаться. Не нужно никому знать, куда я собираюсь. Зачем мне в ватаге лишние подозрения?

Город к этому часу понемногу затихал. Лавки закрывались одна за другой, хозяева убирали товар с улицы, кое-где уже зажигали фонари у крылец, и редкие прохожие, попадавшиеся мне навстречу, спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания — обычный дворянин в партикулярном платье вызывал здесь не больше любопытства, чем ещё одна телега на мостовой.

Убедившись, что ни одна тень не повторяет мой маршрут слишком уж старательно, я, наконец, позволил себе свернуть к каменной церкви, которую заметил ещё по дороге от постоялого двора.

Вблизи она оказалась внушительнее, чем издали, — высокие своды, потемневшие от времени купола, массивная дубовая дверь, окованная железом. Я толкнул её, и она поддалась неожиданно легко, без скрипа, словно петли смазывали регулярно и тщательно.

Внутри пахло воском и ладаном, горело несколько свечей у образов и было совершенно пусто — ни прихожан, ни службы в этот час. У дальней стены сидел служка — молодой, тощий, в скромной чёрной рясе, — и при моём появлении поднял голову с привычной, дежурной полуулыбкой человека, готового указать дорогу или ответить на вопрос о расписании служб.

Я подошёл, не говоря ни слова, достал из сапога мизерикордию и показал ему.

Служка несколько мгновений просто смотрел на клинок, будто не вполне веря собственным глазам, потом перевёл взгляд на моё лицо. Дежурная улыбка слетела с него мгновенно.

Он переменился в лице так быстро, что я невольно подивился — глаза расширились, кадык дёрнулся, и благодушно-сонный вид слетел с него, словно кто-то дёрнул парня за шиворот.

— Подождите здесь, — произнёс он, и голос у него тоже изменился — стал тише и одновременно твёрже. — Я сейчас вернусь.

Он почти бегом скрылся за неприметной дверцей сбоку от алтаря, и я остался один в гулкой пустой церкви, разглядывая лики на потемневших образах и размышляя, правильно ли я поступаю, или не очень…

Где-то за алтарём приглушённо хлопнула дверь, потом другая, послышались торопливые шаги, чей-то тихий голос — слов было не разобрать, но интонация выдавала спешку. Я терпеливо ждал, разглядывая закопчённые лики святых, и думал о том, что, должно быть, не каждый день к местному служке является посетитель с подобным знаком за пазухой.

Служка вернулся быстро, минуты через три, и теперь в его глазах читалось нечто похожее на робость пополам с любопытством.

— Отец Никифор примет вас сейчас же, — сказал он. — Прошу за мной.

Мы прошли через боковую дверцу, по узкому коридору, мимо нескольких келий с закрытыми дверями, и я по пути отмечал фигуры монахов, попадавшихся навстречу.

Иконы, свечи в нишах, запах ладана и сырого камня — всё было привычным, ничем не отличающимся от любой другой обители, какие мне доводилось видеть. Да и монахи, пожалуй, тоже.

Один, проходя мимо, кивнул служке коротко, по-военному, и я машинально отметил разворот плеч, тяжёлую поступь и цепкий взгляд, скользнувший по мне. Второй стоял у одной из дверей, подобно часовому — спиной к стене, лицом к проходу, готовый сорваться с места в любое мгновение.

Третий, мелькнувший в глубине коридора, нёс что-то завёрнутое в холстину — по форме и весу это вполне могла быть сабля, а не богослужебная утварь. Ничего нового, в сущности. Я уже видел такую породу людей у Евстахия — там тоже под рясами скрывались плечи, привыкшие не к веригам, а к доспехам.

Служка остановился у одной из дверей, постучал, и изнутри тут же раздался короткий, ровный голос:

— Войдите.

Парень распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и тихо притворил её за моей спиной, оставшись снаружи.

Келья оказалась небольшой, но обставленной с неожиданной для такого помещения основательностью — крепкий стол, два кресла, полка с книгами в потёртых кожаных переплётах, на стене — образ, перед которым теплилась лампадка.

Ни единой лишней вещи, ни намёка на тот уют, что обычно заводят люди, проводящие в одном месте годы, — комната выглядела так, будто её хозяин в любой момент готов был собраться и уехать, не оставив после себя ничего, что выдало бы его присутствие.

За столом сидел человек, и первое, что я подумал, взглянув на него, — что он являл собой полную противоположность отцу Евстахию.

Отец Никифор оказался высоким, статным, крепким мужчиной — пожалуй, моложавым для священника, лет сорока на вид, не больше, — с окладистой русой бородой и широкими плечами. Лежавшие на столе руки — крупные, с заметно набитыми костяшками.

Что-то в его прищуре, в том, как он оглядел меня с головы до ног, прежде чем заговорить, мне сразу не понравилось — холодное, оценивающее, совершенно лишённое того смирения, какое полагается являть служителю церкви.

Впрочем, тут же одёрнул я себя — чему тут удивляться? На кого церковники вообще смотрят без подозрения? Тем более что, как я подозревал, Никифор, как и Евстахий, проходил в церковной иерархии немного не по тому ведомству, что принимает исповеди и служит обедни. Подозрительность — часть их ремесла, не меньше, чем для меня — умение держать саблю.

— Здравствуйте, — сказал я, остановившись у стола. — Дубравин, Александр Алексеевич. Помещик из Малого Днища Порховского уезда Псковской губернии.

— Можете звать меня отцом Никифором, — отозвался он, не вставая и не предлагая мне сесть. Голос у него был ровный и без особых интонаций, отчего становилось ещё более не по себе.

— Ты показал интересный знак, сын мой. Откуда он у тебя? — внимательно глядя на меня, поинтересовался отец Никифор.

— Его дал мне отец Евстахий из Порхова, — ответил я. — И сказал, что если мне понадобится помощь, достаточно будет показать его любому из вашей братии.

— Допустим. — Никифор сцепил пальцы на столе перед собой, и взгляд его не отрывался от моего лица ни на мгновение. — Какого рода помощь тебе нужна?

— Мне нужно передать донесение для отца Евстахия.

Священник чуть прищурился, и в этом прищуре, как мне показалось, мелькнула насмешка.

— Ты что же, думаешь, у нас тут почтовая служба? Курьерский тракт от Старой Руссы до Порхова, по первому требованию заезжих помещиков?

— Нет, — сказал я, постаравшись, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сама формулировка «заезжих помещиков» царапнула неприятно — будто меня уже успели мысленно занести в какой-то отдельный разряд просителей, не самый почётный. — Я думаю, что когда речь идёт о деле государственной важности, вы найдёте способ доставить весть гораздо быстрее, чем я сумею добраться до Порхова сам.

Несколько долгих секунд Никифор молча разглядывал меня, явно прикидывая, насколько я сам понимаю то, что говорю, и в этом молчании было что-то такое, отчего мне захотелось переступить с ноги на ногу.

— Что ж, — произнёс он наконец. — Рассказывай, сын мой.

Я полез за пазуху, извлёк сложенное письмо, запечатанное моей личной печатью, и протянул его через стол.

Никифор взял письмо, повертел его в руках, не торопясь ломать печать, поднёс ближе к свету лампадки, разглядывая оттиск с таким вниманием, будто проверял его на подлинность, а потом снова посмотрел на меня — теперь уже с откровенным неудовольствием.

— Ты полагаешь, у братьев есть тайны друг от друга? — спросил он, опуская письмо на стол перед собой, не вскрывая.

— Я полагаю, что только так я могу достоверно подтвердить, что письмо написано именно мной, — ответил я, стараясь, чтобы это не прозвучало дерзостью. Хотя, подозреваю, именно так это и прозвучало.

— Любой может подделать печать, — заметил Никифор сухо. — Отпечаток на сургуче ничуть не сложнее подделать, чем подпись.

— Возможно, — согласился я. — Но письмо при этом останется письмом, и его содержание никуда не денется, прочтёте вы его сами или передадите нераспечатанным. И я предпочёл бы, чтобы решение об этом принимали вы, а не я.

Никифор смотрел на меня ещё несколько мгновений, и, кажется, так и не пришёл ни к какому выводу.

— Тогда расскажи мне обо всём на словах, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, и, наконец, показывая мне на стул. — Ты ведь понимаешь, что я не могу верить на слово каждому, кто является сюда и называет имя отца Евстахия. Мало ли кто и зачем мог раздобыть подобный знак.

Спорить смысла не было, да и не видел я в этом ничего предосудительного — собственно, ради этого разговора я сюда и явился. Я уселся, вздохнул, собрался с мыслями и начал рассказывать.

Про Валуйки, разорённые ордой, и про ночлег в барском доме, где мы нашли свежий пепел в камине и навоз чужих лошадей в гостиной. Про следы шестерых всадников, что ночевали там сразу после резни, будто заехали к себе домой — спокойно, неторопливо, не таясь от мертвечины, бродившей у них под окнами.

Про разорённую военную стоянку в лесу. Про мёртвую деревню, разорённую раньше Валуек, про выпотрошенное подчистую кладбище и про круг ритуальной поляны. Про три заколоченные снаружи избы, в которых неделями откармливали мертвечину живыми людьми, потому что простой добычи кому-то показалось мало…

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становилось лицо Никифора. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в столешницу, и пальцы его, до того спокойно лежавшие на письме, сжались, сминая угол сложенного листа.

Один раз он перебил меня коротким, отрывистым вопросом — уверен ли я, что пломба именно со старорусским гербом, — и, дождавшись подтверждения, снова замолчал, давая мне закончить.

Когда я закончил, в келье повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием лампадки. Никифор сидел, не шевелясь, глядя куда-то поверх моего плеча, и по его лицу я не мог понять, о чём именно он сейчас думал — то ли прикидывал, кого следует немедленно оповестить, то ли просто пытался уложить в голове услышанное.

— Хорошо, — сказал наконец Никифор, и в этом коротком слове было куда больше тяжести, чем в любой длинной фразе. — Это очень важные сведения, сын мой, и ты поступил правильно, что передал их именно так. — Он взял со стола моё письмо, на этот раз не разглядывая, а просто держа в руке, будто взвешивая. — Иди с Богом и ни о чём не беспокойся. Мы дадим знать всем, кому это важно, и письмо твоё дойдёт до отца Евстахия в самые скорые сроки, какие только возможны.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и я тоже встал, хотя ноги после долгого стояния успели слегка занеметь.

— Где ты остановился? — спросил Никифор уже у двери, будто вспомнив об этом в последний момент. — На случай если ты вдруг снова понадобишься.

Я назвал постоялый двор, и Никифор кивнул.

— Хорошо, сын мой. — Взгляд его снова на мгновение остановился на мне с тем же неприятным, оценивающим выражением, что и в самом начале разговора. — Если понадобишься, мы сами тебя найдём.

В этой последней фразе мне почудился не столько обычный пастырский оборот речи, сколько обещание — или, пожалуй, предупреждение, — и я предпочёл не уточнять, что именно он имел в виду. Опыт последних месяцев приучил меня к мысли, что не всякий ответ стоит того, чтобы его добиваться.

Я попрощался, насколько мог учтиво, и вышел из кельи, а затем и из церкви, провожаемый тем же служкой, что встретил меня у входа, — теперь куда более молчаливым, чем прежде. У самой двери паренёк всё же не удержался и покосился на меня с тем же выражением, что было у него в самом начале, — смесью робости и любопытства, будто он силился понять, что за птица заявилась к ним нынче вечером и почему отец Никифор принял её без малейшего промедления.

На улице уже совсем стемнело. Фонари у крылец горели через один, кое-где из распахнутых окон доносились обрывки разговоров, смех, звон посуды — город жил своей вечерней жизнью, ничего не зная ни про разорённые деревни в лесу, ни про откормочные избы, ни про оплавленную пломбу с казённым гербом.

Я зашагал обратно к постоялому двору и по пути размышлял о только что состоявшемся разговоре и о человеке, с которым этот разговор довелось вести.

Отец Никифор мне не понравился. Решительно и определённо не понравился — что-то в этом прищуре, в этой манере цедить слова, выдавало человека, привыкшего командовать, а не служить. Впрочем, я тут же одёрнул я себя, шагая по тёмной улице — кому и когда нравились церковники? Всё, что от меня зависело — я сделал, и теперь никто не сможет меня упрекнуть в том, что я сделал недостаточно.

А дальше… А дальше будет видно.

## Глава 26

На постоялом дворе меня встретил хозяин — тучный, лысоватый мужик с вечно прищуренным левым глазом, — и, едва я переступил порог, замахал руками, подзывая к стойке. Я как раз успел настроиться на скорый сон и потому не сразу сообразил, чего от меня хотят.

— Ваше благородие, — сказал он, понижая голос, будто сообщал нечто заговорщицкое. — Тут этот, ваш, приходил давеча. Сабуров который. Велел передать — как явитесь, чтоб сразу шли в «Солёный ковш». Дело, говорит, важное, не терпит.

Я мысленно вздохнул. После разговора с отцом Никифором мне хотелось одного — рухнуть на топчан и проспать до утра, не думая ни о мертвечине, ни о ритуалах, ни тем более о затеях Сабурова, которые редко оказывались простыми. Но раз дело не терпит — значит, не терпит.

— Далеко это заведение? — спросил я.

— Да тут через две улицы, ваше благородие, не заплутаете. Вывеска — бочонок с солью намалёван.

Я поблагодарил хозяина и вышел обратно на улицу, уже погружавшуюся в вечерние сумерки.

«Солёный ковш» отыскался именно там, где обещал хозяин постоялого двора, — приземистое бревенчатое строение с широкими ярко освещёнными окнами, из которых на улицу выплёскивался гул голосов, звон посуды и чей-то хриплый смех.

Над входом на скрипучей цепи покачивалась вывеска — деревянный бочонок, из которого сыпалась намалёванная белая крошка, надо думать, соль, хотя издали это с равным успехом можно было принять за муку или снег.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь, в духоту, пропахшую пивом, жареным мясом и табачным дымом. Зал оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи, — низкие закопчённые своды, длинные дощатые столы, набитые до отказа посетителями всех мастей: ямщики в заляпанных грязью кафтанах, какие-то мастеровые, компания рыбаков, судя по запаху, только что вернувшихся с озера.

— ДУБРАААВИН! — донеслось из дальнего угла зала, перекрывая весь остальной гомон. — Иди сюда, чего встал столбом!

Половина трактира обернулась в мою сторону, кто-то хохотнул, кто-то проводил меня любопытным взглядом, и я, стараясь сохранить остатки достоинства, направился к столу в глубине зала, за которым восседал Сабуров — раскрасневшийся, довольный, с расстёгнутым воротом рубахи. Рядом с ним ёрзал на лавке невысокий щуплый человечек в мундире мелкого чиновника, явно уже успевший принять на грудь больше, чем следовало бы при исполнении.

Стол ломился от снеди — блюдо жареной рыбы, миска квашеной капусты, каравай, несколько кружек, от которых тянуло пивным духом, и початый штоф чего-то покрепче.

— Знакомься, Дубравин, — Сабуров махнул рукой в сторону соседа, едва я опустился на скамью. — Это Прокофий Ильич Гущин, помощник тутошнего исправника. Интересные вещи рассказывает, послушай-ка. — Он повернулся к чиновнику и без всякой деликатности толкнул того в бок. — Повтори, Прокофий Ильич, что мне давеча говорил.

Гущин моргнул, будто пытаясь сообразить, где находится, потом кивнул с той преувеличенной серьёзностью, что обычно свойственна изрядно выпившим людям, желающим доказать окружающим свою трезвость.

— Дело такое, — начал он, понизив голос и наклонившись вперёд, отчего чуть не опрокинул свою кружку. — Пару месяцев тому, значит, начали у нас купеческие караваны пропадать. Сперва думали — так, случайность, мало ли, дорога дальняя, всякое бывает, лошадь захромала, колесо сломалось, задержались где-нибудь по пути. А потом ещё один пропал, и ещё, и уже не по одному вознице, а с товаром, с людьми, с лошадьми — всё разом, будто сквозь землю провалились. Да и люди по округе стали пропадать — кто в лес по грибы пошёл да не вернулся, кто с мельницы домой не дошёл. А одну девку так и вовсе неделю искали, всей деревней прочесали, да без толку…

— И что исправник? — спросил я, хотя ответ уже начинал угадываться.

— А что исправник, — Гущин махнул рукой обречённостью, какая бывает у человека, годами наблюдающего за начальственной нерасторопностью. — Сперва отмахивались, мол, всякое случается, крестьяне у нас пугливые, наврут — не разберёшь. А потом уж, как совсем невмоготу стало, отправили отряд — разобраться. Решили, лихие люди засели где-то. Мож из крестьян беглых сколотилась шайка, мож ещё какие разбойники с большой дороги пожаловали.

— Отряд, — повторил я медленно. — Большой?

— Да человек двадцать, а то и поболее, — кивнул Гущин, потянувшись за кружкой и делая солидный глоток, прежде чем продолжить. — С неделю от них ни слуху ни духу не было, а потом прискакал гонец — один-единственный, вымотанный весь, конь под ним чуть не пал. Доложил, что напали, дескать, на след, ведёт в леса, идут дальше разбираться. И всё. Больше никого из отряда никто не видел. Ни солдат, ни офицера, ни самого гонца того — он потом тоже как в воду канул, будто и не приезжал вовсе.

Он развёл руками, всем своим видом изображая крайнюю степень недоумения, и снова приложился к кружке.

Я покосился на Сабурова. Тот сидел, откинувшись на лавке, с выражением человека, слушающего давно знакомую историю, и в глазах его, несмотря на всю показную расслабленность, читалось что-то другое — цепкое, внимательное.

— Понял, Дубравин? — Сабуров посмотрел на меня в упор. — Пару месяцев назад, значит…

Я кивнул, стараясь, чтобы кивок вышел как можно более безразличным. Сабуров явно не хотел вслух упоминать при Гущине найденную нами деревню с выпотрошенным кладбищем и обугленными костями на ритуальной поляне, но намёк был более чем ясен.

Пара месяцев назад — как раз тогда, судя по всему, кто-то и начал закладывать основу будущей орды. Сперва подняли кладбище. Потом устроили жертвоприношение, создавая водителя. Потом, надо думать, занялись избами, откармливая свиту про запас — на случай, если простой мертвечины окажется мало.

Чей-то холодный, расчётливый ум обдумывал всё это заранее, шаг за шагом, как хозяин, готовящий скотину к торгам.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось — облегчение, смешанное со стыдом за это самое облегчение. Облегчение оттого, что теперь это дело касалось не только меня одного, что где-то там, в Порхове и здесь, в Старой Руссе, уже зашевелились люди, способные разобраться в этом лучше меня.

Но следом за облегчением пришло и другое куда менее приятное воспоминание.

Тогда у частокола Малого Днища, когда я тянулся Даром к водителю, в самый последний момент, перед тем как тварь, наконец, пала, мне почудилось, что там, на другом конце незримой нити, что-то на мгновение отозвалось.

Не звериным инстинктом, не тупой яростью загнанной в угол твари, а чем-то другим — цепким, внимательным, будто некто, стоявший далеко-далеко, вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня в ответ.

Тогда всё случилось так быстро, в самом пекле боя, что я даже не успел толком испугаться — только запомнил это ощущение, отложил его куда-то на самое дно памяти, среди прочих вещей, о которых не хотелось думать лишний раз.

Я тогда предпочёл списать это на усталость, на кровь из носа, на предельное напряжение сил. Теперь, слушая рассказ Гущина о пропавшем отряде и глядя на мрачное лицо Сабурова, я уже не был так в этом уверен.

— Нашли мы твоих солдат, Прокофий Ильич, — вдруг сказал Сабуров, обращаясь уже не ко мне, а к чиновнику, и полез за пазуху. — Ну, точнее, как — нашли… Следы их лагеря нашли. А сами твои вояки, брат, мертвяками стали. В составе орды до самого Малого Днища добрались. Вон, если б не Дубравин…

Он бросил на стол небольшой металлический значок, споротый, судя по неровным краям нитей, с чьего-то кителя, — потускневший, помятый, но ещё вполне узнаваемый как знак отличия.

Гущин уставился на находку так, будто перед ним лежала ядовитая змея, готовая ужалить. Он даже отодвинулся немного на лавке, будто расстояние в поларшина могло его защитить, и несколько мгновений просто моргал, глядя то на значок, то на Сабурова, то снова на значок.

Хмель с него слетел мгновенно — весь его вид разом подобрался, глаза прояснились, и уже совсем другим, трезвым и настороженным голосом он спросил:

— Это… это официальная информация?

— Официальная, официальная, — кивнул Сабуров с той благодушной невозмутимостью, за которой я уже научился угадывать самый расчётливый и внимательный взгляд. — Только ты уж, будь умницей, попридержи её несколько дней. Раз вы месяцами про это ничего не знали, то от лишней недели молчания хуже не станет.

— А зачем тебе это? — с подозрением прищурился Гущин, вглядываясь в лицо Сабурова так, словно пытался разглядеть в нём что-то, скрытое до сих пор.

Сабуров помолчал, а потом наклонился к чиновнику и заговорил тише, почти шёпотом, но так, что я всё равно прекрасно расслышал каждое слово.

— Затем, Прокофий Ильич, что сдаётся мне — следы ведут сюда, к вам, в Старую Руссу. Нечисто у вас тут что-то. Сам-то ничего такого не замечал? Может, странные лица какие в городе появлялись, может, разговоры какие подозрительные слышал?

Гущин затряс головой с таким усердием, что чуть не расплескал остатки пива из кружки.

— Не, ничего, — забормотал он. — У нас всё спокойно, тихо всё… Богом клянусь, ничего такого не видал и не слыхал.

— Вот пусть пока так и остаётся, — Сабуров похлопал его по плечу с той дружелюбной тяжестью, что легко можно было принять за угрозу, если приглядеться повнимательнее. — Я на твоё благоразумие надеюсь, Прокофий Ильич. Мы же с тобой ссориться не хотим, верно?

Чиновник закивал ещё быстрее, забормотал что-то про то, что конечно-конечно, никаких ссор, и разговор после этого как-то незаметно свернул на другие, куда менее опасные темы — про виды на урожай, про цены на соль, про то, кто из здешних купцов в этом году особенно жирует.

Но лёгкость, что была в начале вечера, уже не вернулось. Гущин то и дело поглядывал на дверь, ёрзал на лавке и минут через десять всё же засобирался, торопливо простился и почти выбежал из трактира, словно опасаясь, что его задержат ещё каким-нибудь неудобным вопросом.

Я проводил его взглядом, а потом повернулся к Сабурову.

— А зачем ты вообще ему всё это рассказал? — спросил я, понизив голос, хотя вокруг и без того было достаточно шумно, чтобы никто не расслышал нашего разговора. — Ты же сам меня учил — никому ни слова, никому верить нельзя. А тут при первом встречном чиновнике выкладываешь такие вещи.

— Первом встречном, — фыркнул Сабуров, наливая себе ещё пива. — Дубравин, ты меня совсем за дурака держишь? Я этого Гущина ещё до тебя приметил. Спросил у трактирщика, кто в городе имеет отношение к власти да при этом язык за зубами держать не умеет. Такие люди, знаешь ли, для дела иногда полезнее самых честных и молчаливых.

Он ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая у него обычно предвещала что-то хитрое.

— Затем, друг мой ситцевый, — продолжил он, — что я хочу разворошить это болотце как следует. Если кто-то в этом городе связан с тем, что творится в лесу, и узнает, что мы под него копаем — он обязательно задёргается. Занервничает. А занервничавший человек рано или поздно себя проявит, как ни старайся. Нам только того и надо.

— А если он сам замешан? — уточнил я. — Гущин этот?

— Вряд ли, — Сабуров пожал плечами с показным равнодушием. — Но даже если и так, хуже не будет. А ты думаешь, Дубравин, он первый человек, с которым я сегодня об этом деле разговаривал?

Я хмыкнул, отпивая пива из своей кружки. В этом свете мой собственный тайный визит к церковникам, о котором я предпочёл умолчать перед Сабуровым, вдруг перестал казаться таким уж вопиющим предательством. Похоже, у каждого из нас в этом городе нашлись свои маленькие тайны и свои маленькие игры — и, возможно, оно было даже к лучшему, что мы вели их порознь, не путаясь друг у друга под ногами.

Ещё около часа мы просидели за столом, лениво прикладываясь к пиву, доедая рыбу и капусту, перебрасываясь ничего не значащими фразами о делах ватаги, о лошадях, о том, что неплохо бы прикупить в дорогу свежих припасов, прежде чем двигаться дальше.

Сабуров рассказал забавную историю про то, как один из его ватажников по молодости чуть не женился на купеческой дочке в каком-то захолустном городке да сбежал прямо из-под венца, узнав, что тесть в приданое сватал не деньги, а долги.

Я слушал вполуха, отдавая должное рыбе, которая оказалась на удивление хороша — свежая, только что с озера, зажаренная с луком до хрустящей корочки.

Разговор шёл легко, без напряжения, и на какое-то время мне даже удалось забыть про мёртвую деревню, про отца Никифора с его неприятным прищуром и про странное, тревожное чувство, засевшее где-то на дне сознания с тех самых пор, как я вспомнил тот последний бой у частокола.

Когда мы, наконец, поднялись из-за стола и вышли на улицу, снаружи была уже глубокая ночь.

Темно оказалось почти как в лесу — фонари у крылец давно потухли, ставни на окнах закрыты, и лишь кое-где сквозь щели пробивался тусклый, дрожащий свет лучины. Мы шли неспешно, слегка отяжелевшие от съеденного и выпитого, и Сабуров, против обыкновения, помалкивал, погружённый, судя по всему, в собственные мысли — то ли о Гущине, то ли о чём-то ещё, о чём не спешил делиться.

Один раз он всё же нарушил молчание — заметил вполголоса, что город этот ему нравится всё меньше, хотя объяснить, чем именно, не взялся, только пожал плечами.

Людей на улицах становилось всё меньше — сперва навстречу попался припозднившийся торговец с пустой тележкой, потом какой-то пьяный, привалившийся к стене дома, потом и вовсе никого. И чем дальше мы уходили от освещённых окон трактиров и постоялых дворов, тем гуще становилась тишина, нарушаемая только нашими собственными шагами по мостовой да редким собачьим лаем где-то вдалеке.

Улицы здесь, ближе к окраине, сузились, дома стояли теснее, отбрасывая длинные рваные тени, и я поймал себя на мысли, что после стольких месяцев в лесу среди мертвечины, эта темнота отчего-то тревожила меня едва ли не больше, чем темнота ночного леса, — в лесу хотя бы понятно, чего опасаться.

И вот тогда сзади послышались шаги.

Двое, судя по звуку. Не таились — шли быстро, почти бегом, явно стремясь нас догнать.

— Эй! Любезнейшие! Постойте! — раздался голос сзади, запыхавшийся, дружелюбный. — Это не вы обронили?

Я машинально обернулся на голос — и в то же самое мгновение краем глаза заметил движение спереди и сбоку, там, где темнел провал ближайшего переулка.

Тени скользнули оттуда бесшумно, слаженно, будто заранее знали, где именно нужно встать. Я успел заметить лишь смутные силуэты — плащи, надвинутые капюшоны, — прежде чем рука сама потянулась к рукояти сабли.

## Глава 27

Первый удар пришёлся мимо — я успел уйти в сторону скорее по наитию, чем по расчёту, и клинок нападавшего лишь скользнул по моему рукаву, не задев кожи.

В следующее мгновение сабля уже была у меня в руке, а вокруг разворачивалось то, что можно было бы назвать боем, если бы не одна деталь: происходило это почти в полной тишине.

Ни криков, ни ругани, ни привычного гвалта, каким обычно сопровождается уличная драка. Шестеро нападающих, кем бы они ни были, — двигались молча, слаженно, только сталь звенела о сталь да глухо стучали подошвы по мостовой.

Люди, вышедшие на это дело, явно не хотели, чтобы город проснулся раньше времени.

Улица оказалась узкой, и это, пожалуй, было единственное, что играло нам на руку, — толком развернуться и окружить нас всей толпой разом нападавшие не могли, приходилось лезть по двое-по трое, стесняя друг друга. Я успел заметить, как один из них, обходя товарища, поскользнулся на мокрой брусчатке и на долю секунды потерял равновесие — и этой доли секунды Сабурову хватило с избытком.

Сабуров рубился рядом со мной — кавалерийским палашом, тяжёлым, безжалостным, и замешкавшийся противник поплатился за это рукой: клинок Сабурова прошёл наискось, и отсечённая кисть с зажатым в ней ножом отлетела в сторону. Мужик взвыл — коротко, на одной ноте, — но крик оборвался мгновенно, потому что следующий удар пришёлся ему точно в шею.

Я не успел толком осмыслить увиденное — на меня уже наседал второй, невысокий, жилистый, работающий коротким клинком с резкой, экономной точностью, что выдаёт человека, для которого это далеко не первое подобное дело.

Я парировал, отступил на полшага, снова парировал — и в короткой паузе между ударами всадил саблю ему под рёбра, провернул и выдернул, оставляя нападающего оседать на брусчатку.

Развернуться к следующему я успел ровно настолько, чтобы уйти от бокового удара, — и, уходя, левой рукой выдернул из сапога мизерикордию.

Обманное движение — я чуть подался вправо, будто открываясь для новой атаки — и в тот момент, когда противник среагировал на финт и метнулся вперед, узкий клинок мизерикордии коротко и точно вошёл ему в кадык. Он захрипел, схватился за горло обеими руками и повалился набок.

Сабуров тем временем расправлялся с четвёртым — палаш мелькнул, звякнул о чужой клинок, отбил его в сторону, и следующий удар довершил дело, уложив нападавшего на землю рядом с прочими.

Пятый оказался громилой — на голову выше остальных, с палицей вместо сабли, и когда он размахнулся, метя мне в голову, я на одно короткое, паршивое, мгновение по-настоящему испугался — каким бы прекрасным фехтовальщиком ты ни был, когда над твоей головой нависает огромная дубина, первый порыв — сжаться в комок и прикрыть руками голову.

Понимая, что этот удар не сдержать, и громила попросту размозжит мне голову, я не стал полагаться на саблю. Рука метнулась к жилетному карману, а в следующий миг я разрядил оба ствола громиле в голову, почти в упор. Он дёрнулся, качнулся и рухнул навзничь, так и не успев довести замах до конца, а палица со стуком покатилась по брусчатке.

Последний — щуплый, невысокий, явно самый молодой из всей компании, — оценил обстановку одним быстрым взглядом и, не будучи, судя по всему, самоубийцей, развернулся и бросился бежать со всех ног, растворяясь в темноте переулка.

В этот момент из-за угла, тяжело дыша, вылетели двое — я узнал Фрола и ещё одного ватажника — оба взмокшие, с окровавленным оружием в руках.

— Долго! — рявкнул на них Сабуров, всё ещё держа палаш наготове и оглядывая улицу на предмет новых угроз. — Нас чуть не пришили тут, пока вы где-то шлялись!

— На нас самих напали, — выдохнул Фрол, тяжело дыша. — Прикончили троих. Едва отбились.

Сабуров нахмурился, но спорить не стал — по одному виду обоих было ясно, что врать им не с чего.

— Проследи за тем, — он мотнул подбородком в сторону переулка, куда скрылся последний из нападавших. — Но тихо. Выясни, куда пойдёт. Глаз с него не спускай.

Фрол кивнул и тут же метнулся следом, растворяясь в темноте так неестественно бесшумно, что я чуть не присвистнул. Пожалуй, Сабуров знает о своём денщике куда больше, чем рассказывает. Второй ватажник молча последовал за Фролом.

Я перевёл дыхание, только теперь ощутив, как колотится сердце и как противно подрагивают пальцы, всё ещё сжимающие рукоять разряженного терцероля. Пять тел лежали на мостовой в самых разных позах, и тёмные пятна расползались под ними на мокром от вечерней росы камне, почти неразличимые в темноте.

— Какого чёрта происходит? — спросил я, оглядываясь на распростёртые на мостовой тела. — И откуда вообще взялся Фрол?

— Страховал нас, — коротко ответил Сабуров, уже опускаясь на корточки рядом с одним из убитых. — На всякий случай. Только видишь, как вышло… Быстро, гляжу, у здешнего исправника нервы сдали, раз уж он на такое решился.

— А ты уверен, что это его рук дело? — сомневался я.

— Сейчас посмотрим.

Он присел рядом с одним из убитых и принялся его обыскивать. Безуспешно. Тогда, нахмурившись, Сабуров рванул ворот рубахи на убитом — резко, без всякой деликатности, будто перед ним лежал не человек, а туша на разделочном столе, — и вполголоса выругался так, что я невольно вздрогнул.

— Что там? — спросил я, подходя ближе.

— Погоди, — бросил он, не оборачиваясь, и передвинулся к следующему телу, повторяя ту же операцию.

Ругань повторилась — та же самая, слово в слово, будто у Сабурова закончился запас других выражений на такой случай. Я заглянул ему через плечо и увидел то, что его так возбудило: на шее второго убитого висел крест. Не грубая и дешёвая поделка, какую носят крестьяне и мелкий люд, а серебряный, тонкой работы, явно недешёвый. И точно такой же, до последней завитушки, висел на шее первого.

Одинаковые.

Я, в свою очередь, присел над одним из тел и принялся его обыскивать, хотя руки мои после боя ещё слегка подрагивали.

Карманы оказались почти пусты — ни бумаг, ни денег, ни каких-либо личных вещей, будто человек нарочно вышел на дело налегке, не оставляя после себя ничего, что могло бы его выдать. За голенищем сапога обнаружился узкий клинок, и когда я разглядел его, у меня внутри что-то неприятно оборвалось.

Мизерикордия. Почти неотличимая от той, что я сжимал сейчас в собственной руке, — та же форма, та же простая, без украшений рукоять, тот же узкий обоюдоострый клинок…

Я поднялся и посмотрел на Сабурова. Тот уже смотрел на меня в упор, и по его лицу было ясно, что мы пришли к одинаковым выводам.

— Ты видишь то же, что и я? — спросил я тихо.

— Да, — коротко ответил он. — Церковники.

Несколько секунд мы просто стояли среди пяти трупов на пустой ночной улице, и я слышал, как где-то вдалеке залаяла собака, потревоженная, видимо, недавним шумом. Сабуров ещё раз глянул на кресты, на мизерикордию в горле у одного из убитых, потом на меня самого — и в этом взгляде мелькнуло что-то, что мне очень не понравилось.

— Какого беса им понадобилось нас убивать? — произнёс наконец Сабуров, неотрывно глядя на меня. — Мы им дорогу где-то перешли? Или дело в чём-то, о чём я не знаю?

Я молчал, чувствуя, как в голове одна за другой выстраиваются мысли, складываясь в картину, от которой мне становилось совсем не по себе.

— Кажется, я знаю, зачем, — проговорил я наконец, наклоняясь, выдергивая стилет из горла мертвого церковника, обтирая клинок о его одежду и засовывая обратно за голенище. — Но этого просто не может быть.

Сабуров глянул на меня искоса, явно ожидая продолжения, но, видимо, что-то в моём лице заставило его не настаивать прямо сейчас.

— Потом расскажешь, — отрезал он, уже пряча палаш и оглядываясь по сторонам. — А сейчас валим отсюда, пока городовые не сбежались на шум. Пошли искать Фрола.

Мы бросились бежать — быстро, почти рысью, петляя по переулкам, стараясь держаться подальше от освещённых улиц, огибая лужи и кучи мусора, которых в этом квартале хватало с избытком.

Удалившись на приличное расстояние от места драки, мы замедлили шаг и принялись приводить себя в порядок. Сабуров отряхнул рукав кафтана, на котором виднелись бурые пятна, провёл ладонью по щеке, стирая какую-то грязь, я оглядел себя — рукав тоже оказался испачкан, хотя в темноте это едва ли бросалось в глаза случайному прохожему.

— Терпимо, — оценил Сабуров, окинув меня взглядом. — В темноте не разглядят. Идём с видом гуляк, что засиделись в трактире.

Я хмыкнул. В какой-то мере так и было. Так что особо и играть не придется.

Мы зашагали неспешно, стараясь выглядеть как можно беспечнее. Сабуров даже что-то замурлыкал себе под нос, фальшиво и вполголоса, будто заправский гуляка, возвращающийся домой после доброй попойки.

По дороге я, понизив голос, рассказал ему все: про отца Евстахия, по факту, завербовавшего меня, не оставив выхода, про визит к церковникам, письмо, и про отца Никифора с его неприятным прищуром и холодной, чрезмерной для служителя церкви обстоятельностью.

Сабуров слушал, не перебивая, изредка кивая, и лицо его при этом выражало нечто среднее между досадой и удивлением.

— Мог бы и раньше рассказать, — проворчал он, когда я закончил. — Ходишь тут по своим делам, не докладываешь…

— А ты мне много докладываешь? — не удержался я.

Он хмыкнул, признавая справедливость упрёка, и махнул рукой.

— Ладно. Так даже, пожалуй, лучше вышло — по крайней мере теперь понятно, откуда взялись эти молодцы с крестами. Но церковники… — Он покачал головой, и в голосе его прозвучало что-то похожее на настоящее потрясение. — Кто бы мог подумать.

Из ближайшей подворотни заухал сыч — условный знак, который я уже научился узнавать за время похода.

Сабуров тут же свернул туда, и я последовал за ним, невольно размышляя о том, что теперь мой утренний визит к отцу Никифору выглядел уже не просто неприятным разговором с подозрительным человеком, а чем-то куда более зловещим. Если убийц действительно послали церковники — а два одинаковых креста и почти неотличимая от моей собственной мизерикордия говорили сами за себя, — то напрашивался вопрос, на который мне очень не хотелось знать ответ.

Неужели Никифор решил избавиться от меня сразу же после того, как я передал ему донесение? И если так — то что такого страшного было в моих словах, что стоило моей жизни?

Фрол ждал в тени, привалившись плечом к стене, и по его лицу трудно было понять, устал он или нет, — как всегда, впрочем.

— Догнал? — спросил Сабуров.

— Так точно.

— Проследил, куда пошёл?

— Проследил.

— Показывай.

Фрол молча кивнул и повёл нас узкими, петляющими переулками, пока мы не выбрались на широкую, куда лучше освещённую улицу, застроенную домами явно не бедного люда: резные наличники, крепкие каменные ограды, кое-где фонари у самых ворот, хотя час был совсем не тот, чтобы кто-то ими сейчас пользовался.

Мы остались в тени у самого края переулка, и Фрол молча кивнул в сторону одного из зданий — большого, каменного, с высоким крыльцом и добротной оградой.

— Туда пошёл, — тихо сказал он. — В этот дом. Больше никуда не заходил, не останавливался.

— Точно? — переспросил Сабуров, хотя, судя по тону, уточнял скорее для порядка, чем из сомнения.

— Точно.

Сабуров некоторое время молча разглядывал особняк, будто пытаясь через тёмные окна и запертые ворота разглядеть что-то важное. Я занимался тем же самым, изо всех сил пытаясь понять, что за люди могли жить за такими стенами и какое отношение они имели ко всей этой истории с наемными убийцами, крестами и мизерикордиями.

— Что думаешь делать? — спросил я, глядя на него. — Может, стоит к исправнику пойти? Заявить, доложить…

Сабуров качнул головой, не отрывая взгляда от дома.

— Я в этом городе больше ни одной собаке не поверю, — сказал он глухо. — Особенно после сегодняшнего. Исправник, помощник его, церковники эти — все хороши, один другого стоит. Нет уж, Дубравин. Пойдём к исправнику — глазом моргнуть не успеем, как половина города будет знать, что мы что-то вынюхиваем, а вторая половина — уже поджидать нас на следующем углу с чем-нибудь потяжелее сабель. А то и в остроге окажемся…

— Думаешь, церковники повязаны с исправником? — спросил я. — Или с кем-то из его людей?

— Может, и так, — пожал плечами Сабуров. — А может, и нет. Мы теперь ни в чём не можем быть уверены до конца, покуда сами всё не разузнаем.

— И что ты думаешь делать?

— Я думаю, Дубравин, — он повернулся ко мне, и в глазах его горело что-то вроде мрачного азарта, — что мы наведаемся в этот особняк сами и побеседуем с его хозяином. Мне очень интересно, Дубравин, почему несостоявшийся убийца, драпая с места неудачного покушения, побежал именно сюда, а не куда-нибудь ещё.

— Сами? — переспросил я. — Втроём?

— Не втроём, — Сабуров усмехнулся, впервые за весь вечер по-настоящему весело. Он повернулся к Фролу. — Дуй на постоялый двор. Приведи пятерых, кому доверяешь больше всего. Мухой.

— И Петри возьми, — добавил я.

Сабуров глянул на меня с прищуром.

— Веришь ему?

— Верю, — ответил я без колебаний.

— Ладно, — он махнул рукой. — Петри тоже возьми. Через час чтоб все были здесь, у этого переулка.

Фрол кивнул и растворился в темноте так же бесшумно, как появился, а мы с Сабуровым остались вдвоём в тени переулка, наблюдая за тёмным фасадом особняка, за оградой которого не горело ни единого огонька.

Где-то в глубине двора едва слышно тявкнула собака и тут же замолкла, будто кто-то шикнул на неё изнутри дома, и эта короткая, оборванная на полуслове тишина отчего-то встревожила меня больше, чем весь недавний бой.

— Ну что ж, — пробормотал Сабуров себе под нос, но достаточно громко, чтобы я расслышал. — Посмотрим, кто в теремочке живёт…

## Глава 28

Ватажники появились раньше, чем я успел толком продрогнуть в тени переулка, — минут через тридцать, не больше, во главе с Фролом, бесшумно вынырнувшим из темноты. За ним потянулись остальные, и последним, чуть отставая, шёл Петри.

Недовольство своё он старался не показывать — лицо у сету, как обычно, оставалось невозмутимым. Но по тому, как он на ходу поправлял колчан, как чуть резче обычного дёрнул плечом, я без труда угадал — ночная прогулка спутала ему какие-то планы, и планы эти, судя по общему выражению его лица и тому, что я видел на постоялом дворе, носили скорее романтический характер, чем деловой. Впрочем, расспрашивать я не стал — не время сейчас было.

Сабуров коротко ввёл всех в курс дела. В доме засели лихие люди, сказал он, и не исключено — очень даже не исключено, — что это именно те, по чьим следам мы шли последние полторы недели.

При этих словах лица ватажников разом посуровели.

Отряд, который привёл Фрол, состоял как раз из тех, кто вместе с нами видел и выпотрошенное кладбище, и ритуальную поляну, и три заколоченные снаружи избы. Не нужно было объяснять им дважды — суровая решимость явственно проступила на их лицах, и я мысленно отметил: жалости или снисхождения тем, кто сейчас сидел за стенами этого дома, ожидать не придётся. Да я и сам, признаться, не был расположен к снисхождению.

План проникновения родился быстро — особых изысков в нём не оказалось, да и обстоятельства оным не благоволили. Фрол и Петри бесплотными тенями скользнули к забору, обогнув пятно света от единственного уличного фонаря, и тут же растворились в темноте так лихо, что я на мгновение потерял их из виду, хотя стоял в двух шагах.

Послышался шорох кустов, за ним — едва слышный собачий взвизг, оборванный на середине. Потом — чьё-то захлёбывающееся хрипение, короткое и тихое.

Через пару минут с той стороны забора дважды крикнул сыч.

Сабуров оглядел бойцов и кивнул в сторону калитки.

Та уже оказалась открыта. За ней стоял Фрол, вытирая нож от крови с кровожадной, и, как ни странно, почти детской ухмылкой. Отряд, стараясь держаться в тени, двинулся к дому.

Из-за угла вдруг показалась тёмная фигура — какой-то запоздалый сторож, судя по всему, — и в тот же миг тренькнула тетива. В воздухе тихо просвистела стрела, и фигура ничком повалилась на землю, не издав ни звука.

Я невольно сглотнул. Работа Петри и Фрола была настолько чистой, настолько лишённой той суеты и хаоса, что обычно сопровождают убийство, что мне на мгновение стало не по себе — не от жалости к погибшим, а от осознания того, насколько привычным для этих людей было то, что для меня всё ещё оставалось из ряда вон выходящим событием.

Дом высился перед нами — большой, каменный, двухэтажный, и явно недешёвый. Резные наличники, добротная кровля, узорчатая кладка вокруг окон. Абы кто в таком доме не поселится, его сможет позволить себе только зажиточный человек, даже и в аренду.

Я невольно принялся прикидывать, что нам грозит, если мы вдруг ошиблись — если вдруг Фрол что-то перепутал, и человек, за которым он шёл через полгорода, оказался обычным гулякой, забежавшим сюда в поисках дальнего родственника или знакомого, а вовсе не тем, за кого мы его приняли. От этой мысли по спине пробежал холодок, но отступать было уже поздно.

Мы обошли дом, направляясь к чёрному ходу, — трое ватажников при этом остались у парадного входа, замерев в ожидании сигнала. Я едва не споткнулся о лежащий на земле труп, и, переведя взгляд на Фрола, поймал его едва заметный кивок, сопровождаемый всё той же плотоядной улыбкой. Я мысленно покачал головой, в очередной раз пытаясь понять, что за птица этот денщик Сабурова, что успел за такой короткий срок наворотить всё это. Ещё и почти бесшумно.

Мы подобрались к заднему ходу. Сабуров тронул ручку — заперто. Он сделал знак Фролу, и тот, стащив с плеча топор, шагнул к двери. Остальные бесшумно обнажили оружие.

Фрол вогнал лезвие в щель между дверью и косяком, дождался кивка Сабурова — и всем весом навалился на топорище.

Дерево хрустнуло, что-то с треском поддалось — и дверь распахнулась. В ту же секунду с парадного входа донёсся грохот — ватажники ворвались в дом с другой стороны.

В доме не спали.

Свет горел повсюду — плотные шторы на окнах не пропускали его наружу, и потому снаружи здание казалось тёмным и вымершим. Но внутри полыхали свечи и лампы, и коридор, по которому мы устремились, оказался ярко освещён. Мы бежали к лестнице, ведущей на второй этаж, когда по ней вниз скатился франтовато одетый мужчина со штуцером в руках. И этот штуцер в тот же миг оказался направлен на нас.

Я не раздумывал ни секунды — рука сама выхватила терцероль, и я разрядил его в грудь мужчине. Грохот, вспышка, франт согнулся и покатился по ступеням вниз, застыв у подножия лестницы неподвижной грудой.

Из глубины дома донеслись крики.

— Обыскать нижний этаж! Быстро! — рявкнул Сабуров, устремляясь вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступени. Я бросился следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Мы взлетели на второй этаж, и навстречу нам выскочили двое. Сабуров на ходу срубил первого палашом, а второй отскочил назад и вскинул руку с пистолем. Грохнуло так, что у меня зазвенело в ухе, а пуля выбила щепу из дверного косяка прямо над моей головой. Я, не мешкая, выстрелил в ответ — терцероль дёрнулся в руке, и человек с простреленной головой осел на пол.

И тут сзади кто-то ухватил меня за плечо.

Рывок развернул меня, и я отшатнулся, чувствуя, как холодеет внутри. За моей спиной стоял тот самый франт, которого я минуту назад застрелил на лестнице. Лицо его перекосилось, глаза заволокло молочно-белой мертвенной пеленой, а рот превратился в перекошенную пасть.

Проклятье!

Я не успел даже подумать — тело само извернулось немыслимым образом, а рука вбила мизерикордию, выхваченную из сапога, мертвяку прямо в глаз, по самую рукоять.

Тело обмякло и рухнуло к моим ногам, а я почувствовал странное, неуместное сейчас облегчение — раз в этом доме поднимаются мертвецы, значит, мы всё-таки пришли по адресу.

Снизу донеслись крики. Судя по звуку, поднимались и остальные убитые слуги.

Сабуров всё понял без слов — коротко кивнув, он рванул по коридору дальше, а я устремился следом, на бегу перезаряжая терцероль.

Достигнув дверей в конце коридора, Сабуров с разбегу ударил в них ногой — и тут же, как-то по-щенячьи взвизгнув, отлетел назад, сложившись пополам.

Я ощутил это мгновением позже — тяжёлый давящий удар, разлившийся по голове от виска до затылка, подобный тому, что я ощутил, сражаясь с водителем у частокола Малого Днища. Камень на груди вспыхнул ядовитым огнём, приняв часть удара на себя, и я пошатнулся, но устоял на ногах, стиснув зубы.

Собрав остатки воли, я шагнул в кабинет, и на миг замер от увиденного.

Вся мебель была сдвинута к стенам, а толстый пушистый ковёр небрежно отброшен в угол, обнажив каменный пол. В центре комнаты, в круге со звездой, начерченными по всей видимости чужой кровью, лежал заколотый человек. А над ним стоял мужчина в дорогом костюме-тройке, с причудливым галстуком на шее и странной формы ножом в руке, которым он, судя по всему, только что вычерчивал на теле некий узор.

Взглянув на убитого, я был готов поспорить, что ещё недавно эти двое были если не лучшими друзьями, то по меньшей мере соратниками — слишком уж схожими были покрой и качество одежды, слишком уж одинаково дорогими выглядели пуговицы и запонки. Сомнений больше не оставалось. Мы действительно нашли тех, кого искали. Полагаю, что и на конюшне сыщутся лошади с характерным узором на подковах…

Глаза человека в костюме вспыхнули зелёным.

На меня обрушилась новая волна — сильнее прежней, и я едва успел отгородиться от неё Даром, чувствуя, как трещит что-то в самой глубине сознания. Прикрывшись, я ударил в ответ — резко, всей силой, какую только смог в себе собрать.

Некромант едва заметно пошатнулся. Зелёный огонь в его глазах на мгновение погас, и он уставился на меня с нескрываемым удивлением — а потом в этом взгляде вспыхнуло узнавание, будто он, наконец, разглядел во мне что-то, чего не ожидал увидеть.

— Так это ты… — прошипел он и вскинул руку.

Не дожидаясь, что за этим может последовать, я бросился вперёд, отчётливо понимая, что обратного пути уже не будет.

И в ту же секунду мне на спину кто-то прыгнул.

Я не успел сгруппироваться и рухнул плашмя, сабля вылетела из руки и, звякнув о камень, отлетела в сторону. Надо мной кто-то исступлённо рычал, роняя слюну мне на шею, и вес навалившегося тела вдавливал меня в пол так, что дышать становилось всё труднее.

Я разозлился.

Не испугался — именно что разозлился. Той тяжёлой, холодной злостью, которая приходит, когда терпение лопается, как перетянутая струна. Я перестал сдерживать Дар, отпустил его настолько, насколько вообще был способен, и, мгновенно нащупав огарочек навалившегося на меня существа, просто выдернул его — рывком, как выдёргивают репу из грядки, не жалея ни земли, ни корней.

Хватка на спине мгновенно ослабла. Я сбросил обмякшее тело и вскочил на ноги, оказавшись лицом к лицу с человеком в костюме-тройке.

— Ты! — прорычал он, снова вскидывая руку.

Камень на груди тут же раскалился, а волю мою будто стиснули ледяные пальцы.

— Ты же один из нас! — продолжал он, и голос его при этом звучал почти обиженно, словно он действительно не понимал, что происходит. — Такой же, как и мы! Так что же ты творишь?

— Стараюсь, чтобы таких, как ты, было как можно меньше, — прохрипел я, пытаясь сопротивляться давлению, стискивающему разум.

Он усмехнулся кривой, торжествующей усмешкой человека, уверенного в собственной правоте настолько, что чужие возражения его лишь забавляли.

— Мы — носители великого Дара, — заговорил он, и в голосе его зазвучали нотки настоящей, искренней страсти проповедника. — Владетели смерти. А если заглянуть чуть дальше, за самый край бытия — то и жизни тоже. А эти черви, что возомнили себя служителями высшей силы, жгут нас на кострах, словно мы какая-то зараза, словно мы не выше их на голову, на две головы… — Взгляд его упал на мизерикордию, всё ещё зажатую в моей левой руке, и в глазах мелькнуло нечто похожее на злорадство. — Неужели ты не понимаешь, что когда перестанешь быть нужным своим хозяевам — тебя ждёт то же самое? Костёр!

— У меня нет хозяев, — прохрипел я, продолжая бороться с давлением, стискивающим сознание всё туже и туже. — Я не такой, как вы! Я не скармливаю живых мертвецам ради собственной силы!

Перед глазами вспыхнула картина. Три заколоченные снаружи избы, тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна, ритуальный круг со следами крови… Воспоминание придало мне сил и злой, отчаянной решимости, и я мысленно потянулся к камню, зачерпывая оттуда всё, что мог, полными пригоршнями.

Давление на сознание вдруг ослабло. Я рванулся вперёд, поднимая руку с мизерикордией, чувствуя, как пространство вокруг подёргивается странной рябью, как будто сам воздух в комнате натянулся до предела и вот-вот лопнет — как лопнуло минуту назад моё терпение.

Некромант дёрнулся, словно от удара, и в глазах его на мгновение мелькнуло что-то похожее на настоящий страх. Он ударил в ответ — изо всех сил, без остатка, вложив в этот удар, кажется, всё, что у него оставалось.

У меня помутнело в глазах. Пол под ногами качнулся, звуки в комнате слились в один сплошной гул, и я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, — рука с мизерикордией так и не успела подняться до конца.

А потом всё закончилось.

Хрипя и кашляя, я осел на пол, хватая ртом воздух, и первое, что увидел, — отсечённую голову некроманта, медленно катившуюся по каменным плитам, а за ней тянулся тёмный кровавый след. Над некромантом стоял Сабуров, сжимавший окровавленный палаш, а на лице его застыла растерянность, словно он только что совершил нечто, смысл чего сам до конца не осознал.

И в этот же момент меня накрыло.

Поток силы — невиданной, огромной, куда мощнее всего, что мне доводилось ощущать прежде, — обрушился на меня разом. На мгновение это показалось почти приятным: тело словно приподнялось над полом, и каждая клеточка во мне наполнилась чем-то тёплым и живым…

Но уже через пару секунд эйфория обернулась раздирающей, невыносимой болью, словно меня пытались растянуть изнутри, разорвать на части избытком того, что не помещалось в отведённые пределы.

Силы, высвобожденной некромантом после смерти, оказалось слишком много, и сейчас она разрывала меня изнутри.

На самой грани сознания, уже почти теряя его, я вцепился в камень обеими руками, напрягся из последних сил и направил бьющий в меня поток туда — в холодный зелёный минерал на груди.

Камень на миг раскалился добела, обжигая кожу сквозь рубаху, — и всё закончилось так же резко, как и началось.

Я упал на колени, кашляя и хватая ртом воздух, чувствуя, как по вискам стекает пот, смешанный, кажется, с кровью. Несколько долгих секунд Сабуров стоял над обезглавленным телом, переводя взгляд с убитого некроманта на меня и обратно, — а потом, брезгливо поморщившись, вытер палаш о край шторы.

— Сдаётся мне, Дубравин, — произнёс он наконец, глядя на меня в упор, — я о тебе чего-то не знаю.

— Сдаётся, так, — прохрипел я, откашливаясь и с трудом поднимаясь на ноги.

— Ну и как ты это объяснишь? — Сабуров сложил руки на груди, разглядывая меня со странным выражением лица.

— А ты уверен, что тебе нужно объяснение? — спросил я, отряхивая колени. — Многие знания — многие печали, Дмитрий Александрович.

Сабуров ещё несколько секунд молча смотрел на меня, потом закатил глаза, шумно выдохнул и вложил палаш обратно в ножны.

— Эх, чует моя душа, добром всё это не кончится. Гореть мне на костре вместе с вами, ироды окаянные… — пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Где-то внизу, в глубине дома, всё ещё доносились крики и звон стали — ватажники заканчивали работу, начатую нами наверху.

Но здесь, в разгромленном кабинете, среди мёртвых тел и чужой крови на каменных плитах, наступила та особая, звенящая тишина, что бывает только после боя, отнявшего у человека куда больше, чем просто силы.

И я ей был рад, как никто другой.


Дорогие читатели!

Третий том завершён. Благодарим вас за внимание к этой истории.

Четвертый том уже ждёт вас по ссылке: https://author.today/work/618773

Если вам понравилась эта книга, поддержите её лайком и поделитесь впечатлениями в комментариях.

Авторам будет очень приятно!

## Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

> Еще у нас есть:

> 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

> 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

> * * *

> Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

> Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник