Спал я в ту ночь мало, плохо и урывками.

Ерофеич у меня, конечно, мужчина опытный, но в одночасье разместить тридцать душ — это не бык поссал. Постоянно возникали какие-то вопросы, и самым простым способом их решить было рявкнуть. Если с Ерофеичем мужики ещё спорили, то меня побаивались, потому моменты вроде «не дам подушек, пущай на соломе спят» или «я в своей избе одна живу, одна и помру, и нечего тут шастать» с моим вмешательством решались гораздо проще.

Однако на этом проблемы не кончались. Народу было много, а места — мало. Своих-то мужиков уплотнили кого куда, но на тридцать человек лишних в деревне из пятидесяти душ места не нашлось бы, даже если бы каждая изба была дворцом, а не покосившейся хибарой, в которую и хозяева-то влезали с трудом.

К тому времени, как рассвело, я успел трижды обойти деревню, лично заселить четыре семьи в избы, которые считались заброшенными, но ещё стояли на своих венцах, переругаться с Ерофеичем по поводу колодца, выслушать причитания двух баб, одна из которых жаловалась, что ей подселили чужую старуху, а вторая — что старуху подселили не к ней, и под конец, совершенно одуревший от бессонницы, принять единственное решение, которое пришло мне в голову.

Я пустил беженцев в барский дом.

Не то чтобы это далось мне легко. Дом, который я с таким тщанием обживал последние недели, в котором разбирал дедовскую библиотеку и протирал портреты предков, в одночасье превратился в общежитие для баб с детьми. Но деваться было некуда: гостевые комнаты первого этажа стояли пустые, комнаты для прислуги — тоже, а люди сидели во дворе, кутаясь в тряпьё, и лишь от меня зависело, будут они сегодня спать под крышей или под телегой.

Ерофеич, узнав о моём решении, крякнул, пожевал бороду и выдал:

— Дык это… барин… а как же оно… дом-то барский всё ж…

— Ерофеич, — сказал я. — У нас тридцать человек на улице. Дети, бабы… Мертвяки шастают, как тараканы по трактиру… Ты что, предлагаешь их на улице оставить? Дом большой, я один. Арифметика простая.

— Дык оно, конечно… — Ерофеич вздохнул, почесал затылок и, видимо, не найдя больше возражений, засеменил распоряжаться.

Кажется, единственной, кто не утратил присутствия духа во всём происходящем, была Марфа. Она приняла новость о великом переселении с невозмутимостью, достойной гвардейского полковника, молча кивнула, повязала платок потуже и пошла организовывать баб готовить кашу на тридцать ртов. Я мысленно отметил, что в следующей жизни хотел бы обладать хотя бы десятой долей Марфиной практичности.

Хотя в этой тоже не помешало бы…

Спал я в итоге мало, погано, постоянно просыпаясь то от утопцев во сне, то от шума в доме, и окончательно проснулся от грохота где-то внизу, от которого, казалось, даже кровать подпрыгнула.

Да что они там, шкаф, что ли, уронили, ну в самом-то деле!

Следом раздался такой оглушительный детский рёв, что на секунду мне почудилось — мертвяки проломили частокол и хлынули в деревню. Потом рёв перешёл в захлёбывающийся плач, и чей-то женский голос зашипел торопливо и сердито: «Тише ты, ирод, тише! Барина разбудишь!»

Поздно.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок и пытаясь сообразить, который час и как так вышло, что ещё несколько недель назад главной моей заботой было что надеть на очередной приём, а теперь я отвечаю за восемьдесят человек, к деревне предположительно движется орда в полтысячи мертвяков, и в моём собственном доме чужие дети роняют мебель. Жизнь, определённо, имела склонность к иронии. В Петербурге бы оценили.

За окном было серо и пасмурно. Судя по свету, часов восемь. Выходило, что я проспал часа четыре, и это, пожалуй, было очень даже неплохо для последних суток.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул сапоги и сюртук и спустился.

В сенях стоял тот особенный дух, какой появляется в помещении, где ночевало много людей. Запах Марфиной каши перебивал его лишь отчасти. Из гостевой доносились голоса, приглушённые, осторожные — бабы разговаривали шёпотом, стараясь не шуметь.

Едва я вышел в коридор первого этажа, мимо меня пронеслись двое мальчишек лет шести, босые, в рубашонках до колен, и исчезли за углом с топотом, от которого задрожал подсвечник на стене. За ними с выражением вселенской усталости на лице шла женщина — худая, с запавшими глазами и платком, повязанным до самых бровей.

— Доброго здоровьица, барин, — она остановилась, прижала руки к груди и поклонилась так низко, что я испугался, не упадёт ли. — Простите Христа ради, за деток-то… Говорю им — не бегайте, а они…

— Да ладно, ничего, — сказал я и понял, что это почти правда. — Дети есть дети. Скажи, как устроились, всего ли вам хватает?

— Ох, барин, вовек доброты вашей не забыть! — женщина аж вскинулась. — Да всего нам хватит, а чего вдруг нет — то мы сами решим! Благодарность вам наша сердечная. Ежели б не вы, точно на улице ночевали бы…

Я движением руки остановил этот поток благодарностей, который, не прерви я его, мог бы длиться бесконечно.

— Полно вам. Скажи-ка вот что лучше: мужик с вами пришёл, вчера ночью. Невысокий, круглолицый, в шляпе такой смешной. Это он вас привёл, так? За старшего у вас, правильно понимаю?

Лицо женщины просветлело.

— Батюшки, так это Петри! Егерь барина нашего, царствие небесное. Он нас и вывел через болота, дай бог ему здоровья, если б не он — и нас бы пожрали, как остальных… — она торопливо перекрестилась, и глаза её блеснули.

— Петри, стало быть, — повторил я. — Где найти его?

— Так знамо где — с утра вашим мужикам помогает, я его из окна видала. Там, за церквушкой-то, избы ладят.

Я кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. Вслед мне продолжало нестись тихое, но искреннее бормотание:

— Храни вас Бог, барин. Спасибо, что приютили…

Я на ходу кивнул, не оборачиваясь, и вышел на крыльцо.

Утро выдалось хмурое, с низким серым небом, обещавшим к полудню либо дождь, либо ещё большую серость. Малое Днище, впрочем, не обращало на погоду ни малейшего внимания.

Деревне было не до погоды. Она гудела, как потревоженный улей. Такого количества народу на улице я не видел с самого приезда — да и тогда, признаться, зрелище было другим. Тогда мужики стояли и глядели на нового барина с тоскливым недоумением. Сейчас — работали.

Стук топоров разносился от самого частокола до барского холма. У заброшенных изб на дальнем конце улицы суетились люди, и среди своих, привычных, мелькали чужие — валуйковские, — отличавшиеся разве что одеждой побогаче, да лицами, на которых ещё не улеглось выражение страха.

Степан с двумя мужиками правили покосившуюся крышу одной из изб, которые мы определили, как обветшавшую, но к жилью ещё пригодную. Сруб клали на совесть, а крышу подновить — это дело наживное. Чем сейчас мужики и занимались — без команды барина, что было особенно приятно.

Среди работавших я без труда нашёл того, кого искал.

Петри сбросил куртку и остался в одной вышитой рубахе, засучил рукава до локтей и орудовал вместе с чужими ему мужиками так, будто всю жизнь тут прожил. Невысокий, коренастый, с круглым обветренным лицом и соломенными волосами, выбивавшимися из-под неизменной шляпы, он даже командовал — задорно, азартно, и, что характерно, его слушались!

— Раз-два — навались! — кричал Петри, упираясь плечом в бревно, и трое мужиков рядом наваливались. — Ещё маленько! Пошло, пошло!

Бревно с треском легло на место. Петри утёр лоб тыльной стороной ладони и что-то весело сказал стоявшему рядом мужику — тот ухмыльнулся.

Я постоял, наблюдая, как он командовал моими мужиками, и подошёл ближе.

Петри обернулся, заметил меня, стянул шляпу и коротко поклонился.

— Доброго утречка, ваше благородие. А мы тут вашим мужикам взялись пособить. Всё одно сидеть без дела совесть не позволяет, а руки-то есть, слава богу. Пока хоть чем-то…

— Это вы правильно, — сказал я. — Это вы хорошо. Пойдём, Петри, побеседуем.

Он кивнул, набросил куртку на плечо и зашагал рядом. По пути я перехватил Ерофеича, который нёсся куда-то с озабоченным лицом и охапкой каких-то тряпок.

— Ерофеич, бросай своё рукоделие. Пойдём к тебе, разговор есть. Тебе тоже послушать будет полезно.

— Дык, барин, я тут как раз…

— Ерофеич!

— Иду, иду, — он торопливо сунул тряпки ближайшей бабе, буркнул ей что-то на ухо и засеменил следом. — А только Марфу бы кликнуть, она бы и чайку…

— Марфу как раз кликать не надо, — сказал я. — Нам сейчас лишние уши ни к чему.

Ерофеич бросил на меня удивлённый взгляд, но переспрашивать не стал, молча кивнул и заторопился следом. Скоро мы уже расположились у него в избе.

Тут было тепло, уютно и пахло вчерашними щами. Ерофеич суетливо собрал со стола какие-то крынки, смахнул крошки рукавом и принялся возиться с чаем — собственноручно, с той особой значительностью, которую он придавал всем действиям, совершаемым в присутствии барина.

Петри сел на лавку у стола, положив шляпу рядом с собой, и с интересом осмотрелся. Я сел напротив, помолчал секунду. Спрашивать хотелось о многом, но начал я не с орды.

— Имя у тебя чудное — Петри. Вроде и по-нашему, а вроде и нет. Ты откуда будешь?

Петри чуть улыбнулся — привычно, как человек, которому на этот вопрос отвечать не впервой.

— Да сам-то я, барин, из-за лесу. С Печорской стороны. Давнёхонько уж, почитай, годов двадцать, как ушёл.

Ерофеич, ставя на стол глиняный чайник, глянул на него и бросил через плечо — негромко, но отчётливо:

— Чудь, что ли? Полуверец?

Петри повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Быстро, остро — и тут же отвёл глаза. Ему явно не понравилось, как его назвали, но одёргивать хозяина дома в его собственной избе он не стал.

— И так, бывало, называли, — сказал он спокойно.

Я взял чашку, отхлебнул. Чай у Ерофеича был жидковат и отдавал веником, но горячий, и после бессонной ночи — то, что нужно.

— Стало быть, ты егерем у вашего барина служил?

— Так и есть, ваше благородие, — Петри кивнул. — Барин Илья Семёныч, царствие небесное, подобрал меня, почитай, мальчишкой ещё. Жизнь мне спас… Я ему тогда поклялся служить верно, покуда жив буду, — голос Петри чуть дрогнул, и он замолчал на секунду, глядя в стол. — Да вот не уберёг.

Помолчали. Ерофеич тихо присел на лавку в углу, сложив руки на коленях.

— Расскажи, как было, — сказал я. — Не торопись. Что случилось в Валуйках?

Петри вздохнул, обхватил чашку обеими руками и заговорил — негромко, ровно, глядя в стол.

— Да как случилось-то… Кто б знал, как оно случилось, барин… Пришли они ночью, стало быть. Орда здоровенная, голов пятьсот, может, и боле — кто ж их считал. Мы-то знали, что неспокойно вокруг: доходили слухи, что хутора севернее и к востоку о нас разоряют. Да только слухи — они и есть слухи, сами понимаете. Надо было озаботиться, кабы загодя, да хорошо думать, что делать надобно. Плохо только то, что сделать уже ничего не сделаешь.

Он отхлебнул чаю. Руки у него были спокойные, крепкие, с широкими ладонями и короткими, обломанными ногтями — руки человека, привыкшего к работе и к оружию.

— Главное — не заметил никто, — продолжил Петри. — Дозорные ли уснули, лукавый ли попутал — а только вот так всё закончилось. И не со стороны ворот они пришли, барин! Из лесу вывалили. Проломили забор и в деревню хлынули, а там уж… — он махнул рукой. — Мало того что набралось их — не продохнуть, так ведь и непростые были. Огромные попадались, барин, с трёх мужиков ростом, и рыком таким, что ноги отнимаются. Быстрые — на четырёх лапах шли, что твои собаки, а в холке иному мужику по грудь будут. Таких я раньше и не видал…

Пальцы на чашке дрогнули. Ещё увидев мельника, я понял, что у нас проблемы, встреча с борзыми и чудищем на острове это только подтвердили. И вот. «Откормленные» и «быстрые» — среди орды, сожравшей Валуйки. Дела…

— Барин наш, Андрей Семёныч, — Петри говорил теперь тише, и Ерофеич в своём углу подался вперёд, чтобы слышать, — он ведь не из робких был. Шашку наголо — да в бой, как привык. Егеря за ним, дворня, кто с ружьём, кто с вилами. Да куда ж там, ваше благородие… Их пятьсот, а нас три десятка от силы. Барина первого и… — Петри сглотнул и уставился в чашку. — Первого и пожрали. А как барина не стало, егеря побежали. И остальные за ними…

Ерофеич тихо перекрестился.

— Я смекнул, что в бою нам не сдюжить, — продолжил Петри после паузы. — Кинулся людей собирать. Баб, детишек, стариков — кого нашёл, кого дозвался. Через огороды вывел, задами, пока мертвяки в деревне… — он не договорил, и я не стал просить. — Кого смог, того через лес в болота вывел. Отбивались с мужиками по дороге, десятка два непокойцев, стало быть, положили и вырвались. Остальных пожрали, барин, как и не было их. Такие дела…

Он замолчал. Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Полторы сотни душ — и за одну ночь от деревни осталось тридцать баб и детишек, часть которых сейчас ютились у меня на первом этаже. А Валуйки были побольше нашего, и барин при них был, и егеря, и частокол не хуже…

— Как же так вышло, что не заметили орду? — спросил я, хотя ответ, в общем-то, уже знал. — Пятьсот мертвяков — это не трое доходяг из канавы. Шум, запах…

Петри покачал головой.

— Умные они, барин. Вот что я скажу — умные. Точнее, сами-то они тупые, как пробка, да только будто вёл их кто. По дороге не шли — из чащобы выломились. Не мычали, не стонали, как обычно — тихо шли. Дозорных пожрали, на забор в одном месте навалились — и сразу к господскому дому. Будто управлял ими кто-то, говорил, что делать надобно, — он поднял на меня глаза, и в них было не суеверие, а усталая, спокойная убеждённость человека, который видел то, что видел, и не собирался от этого отказываться. — Я охотник, ваше благородие. Зверя по следу читаю, как поп по книге. А мертвяки — они ж что звери твои. Неразумные, и не хитрые даже. Но не эти, барин, не эти. Эти… Эти сообща действовали, и что им делать, стало быть, знали.

Повисла тишина, в которой было слышно, как Марфа гремела вёдрами у колодца и как где-то вдалеке стучали топоры.

Я отхлебнул чаю. И правда — дела.

Самое скверное было даже не количество мертвяков. К количеству можно приспособиться — рвы, рогатки, огонь, ещё чего придумать… А вот то, что описал Петри… Обычные мертвяки — тупая скотина, которая прёт напролом и лезет на частокол, пока не застрянет. А эти, получается, обходили препятствия. Выбирали, где ударить. Если у нежити завёлся свой полководец — это уже не мор. Это война.

А воевать мне было, положа руку на сердце, почти нечем.

— Барин, — подал голос Ерофеич, и голос у него был тихий и без обычной суетливости. — А чего делать-то будем? Ежели к нам та орда придёт, что тогда?

Я посмотрел на него. Потом на Петри, который сидел молча, крутя шляпу в руках. Потом снова на Ерофеича.

— Не боись, Ерофеич, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Прорвёмся.

Ерофеич шумно выдохнул. Кажется, он мне до конца так и не поверил.

— Значит, так, — я поставил чашку на стол. — Ерофеич, отправляй мужиков в лес, всех, кто свободен. Дерева нам понадобится много. Частокол усилить, рогаток наделать, да мало ли что ещё. И пусть по сторонам смотрят в оба. Ежели завидят что, пусть всё бросают и бегом назад. Люди нам нужнее любого бревна.

Ерофеич закивал, загибая пальцы.

— Второе: гостей наших пока на постой определим. Пускай отдышатся, в себя придут, а там уж сами решат, как дальше быть. Передай своим, — я повернулся к Петри, — стойте, сколько удобно будет. Как решите, что делать дальше, так и уйдёте.

Петри молча наклонил голову, и в этом жесте прослеживалась искренняя благодарность.

— Всё, совет окончен. Давай, Ерофеич, действуй. Петри, ежели ваши мужики помогут чем смогут, благодарен буду.

Тот снова кивнул. Ерофеич поднялся, одёрнул рубаху и засеменил к двери с привычной расторопностью. У порога обернулся: — А вы, барин?

— А я думать пойду, — сказал я.

Ерофеич кивнул и исчез за дверью. Петри поднялся следом, надел шляпу и посмотрел на меня — выжидающе, спокойно.

— Иди пока, помогай мужикам, — сказал я. — Если что ещё вспомнишь, найди меня. Я тут, в деревне, буду.

— Как скажете, ваше благородие, — он коротко поклонился и вышел.

Я остался сидеть за Ерофеичевым столом. Чай давно остыл, и допивать его не хотелось. За печкой Марфа, допущенная обратно в собственное хозяйство, гремела ухватами. На улице стучали топоры. Где-то далеко, за частоколом, за полями, за лесом, на юге от нас, шла орда — пятьсот голов, может, больше, — и шла она сюда.

Отставив кружку, я поднялся и вышел на улицу.

Работы было много, а времени — мало. Настолько, что даже жаловаться некогда было. Да и некому. Да и без толку. Не время жаловаться, время думать, как дальше быть.

Заводик, мельница, посевы — всё на второй план уходило. Сейчас бы отбиться…

А чтобы отбиться, нужно сначала понять, с чем всё-таки мы имели дело. И, кажется, я понимал, как это разузнать.

Оглядев суетящуюся свою деревню, я почесал в затылке и задумчиво пошёл к барскому дому.

Весь день я провёл на ногах, крутясь по деревне, раздавая указания и решая многочисленные проблемы, и к вечеру ноги гудели так, что подниматься на второй этаж барского дома пришлось, хватаясь за перила и тихо ругаясь сквозь зубы.

Героический барин, нечего сказать. Ещё неделю назад я бы посмеялся, если б мне сказали, что подъём по лестнице станет подвигом, достойным награды. Впрочем, неделю назад я ещё не знал, что такое — целый день распоряжаться нежданно привалившими беженцами, а иной раз и брёвна таскать наравне с мужиками и при этом делать вид, будто тебе не тяжело.

Снизу доносились приглушённые голоса — бабы укладывали детей. Кто-то тихо пел колыбельную, и от этого стало, как ни странно, спокойнее: пока в доме поют колыбельные, мир ещё не окончательно сошёл с ума.

Я зашёл в дедов кабинет, запалил свечи и прикрыл дверь. Сел за стол, побарабанил пальцами по столешнице и достал из ящика «Некронику».

Камень я снял ещё днём. Сунул в жестяную шкатулку, шкатулку — в нижний ящик стола, ящик запер на ключ. Не то чтобы я боялся камня, но после болотного монстра, который от одного его вида озверел и ломанулся напролом, таскать на шее штуку, привлекающую мощную нежить, было бы, мягко говоря, неразумно.

Сначала разберусь, что это, а потом уже буду носить. Может быть. Да, камень, бесспорно, усиливал мои способности, но и негативные стороны у него были. Я был более чем уверен, что он каким-то образом приманивает мертвяков. Ведь пёрлись же на остров зачем-то те, кем потом обедала та огромная тварь…

«Некроника, или мрецов вразумление» лежала передо мной — тяжёлая, в потрёпанном кожаном переплёте, с латунными уголками, позеленевшими от времени. От страниц тянуло чем-то горьковатым, травяным — то ли полынью, то ли чабрецом. Видимо, немало времени книга хранилась между пучками трав, оттого и пропиталась.

Я открыл книгу и принялся читать.

Занятие это оказалось не из лёгких. Писано было на таком языке, что из трёх слов я понимал два, а третье приходилось угадывать по смыслу. Церковнославянская вязь, буквицы, яти, титлы — будто автор нарочно старался сделать текст как можно менее доступным. Почерк при этом был мелкий, убористый, с завитушками — явно не материнская рука. Книга точно была старше, перешла через несколько поколений. Кое-где на полях виднелись пометки другим почерком — более крупным, женским, с мягкими округлыми буквами. Материнские? Вполне возможно.

О новых знаниях, полученных в доме на болоте — тех, что касались моей семьи и моего происхождения, — я старался не думать. Не время пока. Нужно подождать, пока всё в голове уляжется да немного спокойнее станет. Впрочем, когда это «спокойнее» вообще наступит — я пока даже не загадывал. И за «Некронику» сейчас взялся с исключительно с практическим смыслом.

Первые страницы я пролистал быстро — общие рассуждения о природе мертвяцкого мора, молитвы, что-то про «гнев Господень» и «испытание, ниспосланное за грехи». Про свежих и старых мертвяков, про то, что дар сильнее действует на недавно поднявшихся — это я уже читал на болоте, второпях, при свете фонаря. Теперь в тишине и безопасности можно было копнуть глубже.

И я копнул.

Раздел о «вразумлении» — то есть, собственно, о том, как управлять мертвяком, — занимал страниц десять убористого почерка. Я до сих пор действовал наугад, как слепой, нащупывающий дорогу палкой: гаркнул «стоять» — сработало, потянулся мысленно — получилось. А тут, оказывается, была целая методика.

«Дабы мреца вразумить, потребно разумом своим к нему потянуться и нащупать в нём огарочек разума мертвяцкого. Огарочек сей подобен свече, что едва тлеет и вот-вот погаснет. Нащупав же оный, надлежит его ладонью невидимой сжать — не грубо, но крепко, — и мысленно представить приказ, который мрецу отдать желаешь. Чем яснее и чётче представишь — тем вернее мрец приказ исполнит…»

Ладонью невидимой сжать. Я перечитал дважды, и ведь — чёрт побери — именно так оно и ощущалось. Каждый раз, когда я «дотягивался» до мертвяка, было чувство, будто нащупываешь что-то холодное, едва тлеющее, и сжимаешь. Не руками, а чем-то другим, чему названия я не знал. А вот автор «Некроники» — знал. «Ладонь невидимая». Грубо, но точно.

Дальше шли подробности:

«Приказы мрецу давать надлежит краткие и простые, ибо разум мертвяцкий подобен разуму дитяти малого: сложного не разумеет и путается. Ежели приказ будет мудрён — мрец его не поймёт и сотворит невесть что, а то и вовсе встанет столбом. Простое же — „стой“, „иди“, „возьми“ — исполняет верно…»

Это тоже совпадало. Когда я на мельнице командовал мертвякам «ко мне» — шли. Когда пытался что-то посложнее — начиналась каша. Мертвяк — не солдат, ему не прикажешь «обойди с фланга и ударь в тыл». Ему прикажешь «иди сюда» — и он пойдёт. Всё, что сложнее, — от лукавого.

А вот следующий абзац я перечитал трижды.

«Мрецы же отъеденные приказы разумеют куда лучше простых, ибо и разум у них сохраняется крепче. Сим мрецам можно отдавать и приказы мудрёные — и исполнят. Однако же и вразумить их стократ тяжелее, ибо огарочек у них не чуть тлеет, а горит, и ладонь невидимая должна быть крепка, и Дар на то потребен сильный. Малый Дар над отъеденным мрецом власти не имеет, и попытка вразумить его окончится для малодарного болезнью, а то и смертью…»

Я отложил книгу и откинулся в кресле.

То есть вот какая выходила картина. Обычный мертвяк — тупой, команды понимает простые, зато вразумить его легко. Откормленный — умный, понимает сложные приказы, но попробуй до него дотянись. Чем сильнее тварь, тем больше от неё толку, но тем мощнее нужен дар. А мой дар, откровенно говоря, пока едва тянул на «малый» — с мельником Авдеем я справился еле-еле, с кровью из носа и трясущимися руками. Что будет, если я попробую вразумить что-то покрупнее, думать не хотелось.

Ладно, хватит про вразумление. Сейчас меня занимали вещи более насущные.

Я перевернул несколько страниц, ища то, что не давало мне покоя с утреннего разговора с Петри. Откормленные мертвяки — их природу я уже, считай, понял. Но оставался вопрос: почему они изменяются по-разному?

И нашёл.

«Токмо не всякая плоть мрецу одинаково полезна. Мрец, что пожирает мозговую ткань — людскую ли, звериную ли, мрецову ли — тот быстрее прочих силу набирает и обличье меняет, ибо в мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает. Мрец, что токмо мясо пожирает, раздувается и крепнет, но Дара сильного над ним не потребно. А тот, что мозгами питается, тот и умнеет, и растёт, и делается по виду иной, от прежнего мреца отличный…»

Я отложил книгу, потёр виски и уставился в стену.

Выходит, всё дело в мозгах. Тварь, которая жрёт мозги — неважно чьи, хоть человеческие, хоть звериные, хоть других мертвяков, — та растёт быстрее, умнеет и меняется. Мясо тоже питает, но медленнее и без изменений особых. А вот мозги — это, если верить «Некронике», главное лакомство.

«В мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает». Что именно содержится, автор не уточнял, но, по совести, меня это волновало меньше, чем практические выводы.

А выводы были такие. Какие именно способности тварь получит, зависит, похоже, от того, чьих мозгов больше сожрала. Я вспомнил козодоевских борзых — мёртвых псов, обросших хитиновыми пластинами, вымахавших втрое против живого размера. Борзые, очевидно, жрали зверьё — и превратились в нечто звериное, стремительное, закованное в панцирь.

Мельник Авдей жрал людей — раздулся, обрёл рык-паралич, и в бельмах его мелькала пародия на разум. Болотный монстр на Ведьмином острове жрал всё подряд годами, в одиночку, без разбору — и вырос до полутора саженей с костяным гребнем на башке. Закономерность, определённо, прослеживалась. Жуткая, омерзительная, но — закономерность.

При этом — и тут я перечитал дважды, чтобы убедиться — «мрец, что в стае обитает, своих единоплеменников не пожирает. Токмо тех, что уже вторично мертвы, ибо стая его признаёт, а он — стаю, и сие есть их уклад». То есть откормленная тварь не трогает живых мертвяков в своей стае — жрёт только трупы. Мёртвых мертвяков, если так можно сказать.

Замечательно. У нежити, оказывается, есть свой уклад и своя кормовая база, и база эта — мозги, и чем больше мозгов сожрано, тем страшнее тварь. А я-то наивно полагал, что хуже мельника Авдея уже некуда.

Свеча оплыла на треть. Я снял нагар, подтянул книгу ближе и полистал дальше.

Несколько страниц были посвящены способам «вразумления» — то есть управления отъеденными мертвяками через Дар. Автор описывал, как дотянуться до мёртвого разума, как удерживать контроль, как отпускать. Описывал сухо, деловито, как описывают приёмы фехтования или правила верховой езды, — и от этого делалось не по себе, потому что фехтованию и верховой езде меня учили в кадетском корпусе, а некромантии — никто. Некромантии придётся учиться по учебнику, и учебник этот я читал, запершись в кабинете, при свече, как какой-нибудь заговорщик из дурного романа.

Впрочем, «вразумление» немного подождёт. Сейчас меня занимало кое-что поважнее.

Орда.

«Будто вёл их кто», как сказал Петри. Я видел мертвяков достаточно, чтобы понимать: так они себя не ведут. Мертвяки прут напролом, вгрызаются в заборы, лезут на частокол и застревают в нём, как мухи в паутине. Они тупые. Они не обходят с тыла. Они не выбирают, где ударить.

Если только ими не управляет кто-то. Или что-то.

Я листал, и листал, и листал — мимо наговоров, мимо описаний трав, мимо молитв и заклинаний, — пока не наткнулся на нужное. Страница была захватана, с масляным пятном в углу, и на полях — пометка материнским почерком: «Осторожно!!!» — с тремя восклицательными знаками.

«Бывает, хотя и нечасто, что мрецы собираются в великие стаи, кои числом достигают многих сотен. Стаи сии движутся единообразно, яко воинский отряд на марше, и истребляют всё живое на пути своём. Действуют же они разумно и хитро, будто ведёт их чья-то воля, да токмо ведомо, что Даром таковым числом мрецов управить невозможно: никакой силы на то не достанет, ибо разумы мрецов в стае сливаются, подобно каплям в луже, и отделить один от другого нельзя…»

Я сглотнул. Это было в точности то, что я чувствовал сам, когда пытался дотянуться до стаи, — всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. Автор «Некроники» знал об этом. Знал — и записал.

«Стая великая бродит, покуда не пожрёт всё вокруг себя, либо покуда не будет рассеяна. Для рассеяния же потребно сыскать того, кто стаей управляет — ибо без водителя мрецы теряют хитрость и становятся тупы, яко дерево. Кто есть тот водитель — автор сего труда постичь не смог, и как его из других выделить — тоже…»

Я закрыл книгу, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

Ну, спасибо. Стало яснее. Управлять ордой Даром нельзя — никакой силы не хватит. Но чтобы рассеять орду, нужно найти и убить того, кто ею управляет. Поди туда, не знаю куда, да найди то, не знаю что.

И ведь это были ещё не все весёлые новости. Петри говорил — пятьсот голов. Пятьсот — это те, кто пришёл. Но в Валуйках жило полторы сотни человек, и большую часть из них пожрали. Значит, укушенные встали и пополнили стаю. Пятьсот плюс сотня с лишком — это уже шестьсот с гаком. И это если не считать скотину.

Шестьсот мертвяков, с откормленными тварями, с неведомым «водителем»… И вся эта радость — в тридцати вёрстах от Малого Днища и движется на юго-запад. В нашу, стало быть, сторону…

Я посидел, глядя на огонёк свечи, потом встал и подошёл к окну. За стеклом было черно. Ни звёзд, ни луны — тучи затянули небо. Где-то за частоколом, в темноте, среди мёртвых полей и заброшенных хуторов, шла орда. Не думаю, что их целью было Малое Днище — шли они, я думаю, на Порхов, а то и Псков. Такой орде и еды надо много, и сомневаюсь, что малыми деревнями они насытятся…

Нл было у меня ощущение, что дело не просто в кормовой базе для мертвяков. Про большие орды уже давно нигде не слышали, и появление такой — событие. Хотя… Что я знал о здешних местах? Глушь… Здесь полуезда сожрать могут, пока кто-нибудь хватится…

Ладно, по крайней мере, у меня теперь есть хотя бы некое представление, как справиться с ордой. Найти и убить «водителя». Вот только даже без управления и координации полтыщи мертвяков — это полтыщи мертвяков. Нам десятка-то в прошлый раз едва не хватило…

Я вернулся к столу, хотел было снова открыть книгу — и тут в дверь постучали.

Тихо, осторожно, костяшками. Будто стучавший до конца не был уверен, стоит ли это делать.

— Да? — сказал я, поспешно убирая книгу.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Петри в своей неизменной шляпе.

— Простите, ваше благородие, что поздно так… Я бы не стал тревожить, да только дело важное. Можно ли словечко молвить?

— Заходи, — я задвинул «Некронику» под стопку бумаг. Незачем ему видеть, что барин по ночам читает древние книги по некромантии. — Садись. Что стряслось?

Петри вошёл, прикрыл за собой дверь и сел на край стула. Огляделся — и я проследил за его взглядом. Кабинет выглядел неплохо, если не считать пыли на книжных полках. Стол, кресло, шкаф с книгами, камин да ружейный шкаф. Ничего, что выдавало бы некромантические занятия барина, если не считать свечного огарка, оплывшего на добрую треть за вечер чтения.

— Стряслось — не стряслось, ваше благородие, а поговорить надо бы. Я тут… В общем, потолковал я с вашими мужиками. С Ерофеичем, опять же, побеседовал. Огляделся за день… Со своими поговорил…

Он замолчал, подбирая слова.

— Ну? — подбодрил я.

— Мы у вас остаться хотели бы, — выпалил Петри и тут же добавил, торопясь, будто боялся, что перебьют: — Всем миром, то есть. Бабы, дети, мужики — кто есть. Если примете.

Я вскинул бровь.

— С чего это вдруг?

Петри перестал мяться и заговорил — медленнее, обстоятельнее, глядя мне в глаза.

— Мы ведь люди подневольные, ваше благородие. Крепостные, себе не принадлежим. Барин наш помер, царствие небесное, а стало быть, имение его казне отойдёт, а нас кому определят, тому и определят. Може, хорошему барину достанемся, а може — такому, что шкуру сдерёт и не поморщится. Как карта ляжет. — Он помолчал. — А тут я огляделся — и вижу, что вы, ваше благородие, не из таких. Я, признаться, немало господ повидал, и хороших, и дурных, — но таких, чтоб свой дом барский для чужих баб и детишек открыл… Таких я не видал, ваше благородие. Не бывает так. А у вас — вот оно, бывает.

Я молча кивнул.

— Ну и мужики наши потолковали тут с вашими, — продолжил Петри. — Говорят — барин справедливый. Строгий, но не зверь. Кормит, оружие даёт, сам впереди идёт, ежели мертвяков бить надо. Такого поискать ещё. Вот мы и решили — лучше попросимся к вам, чем ждать, куда нас судьба закинет.

Я побарабанил пальцами по столу. Люди, тридцать душ. Мужиков из них — с десяток. Мне люди были нужны позарез. Подарок судьбы, если уж на то пошло. Руки, которых так не хватает. Правда, в комплекте с бабами, детьми и стариками… Но…

— Значит, так, Петри, — сказал я. — Врать не буду — люди мне нужны. Это ты и сам видишь. Но и ты пойми: жизнь тут — не сахар. Работы до чёрта, и будет ещё больше. Расслабляться некогда.

— Мы работы не боимся, ваше благородие, — Петри выпрямился. — Люди у нас привычные. Скорняк есть. Мужики, тоже из мастеровых, крепкие. Бабы рукодельные, шить-прясть умеют. Ничего не просим — дайте только место, избы сами отстроим, и деревню защищать будем. С мертвяками-то сталкивались уже…

Я помолчал. Соблазн был велик — кивнуть, сказать «договорились» и закрыть вопрос. Но если бы всё было так просто…

— Одно дело — хотеть, Петри. Другое — как это оформить. Чужих крепостных к себе просто так не перепишешь, тут бумаги нужны, разрешение, канцелярия уездная, казённая палата — мороки на полгода, и это если никто палки в колёса не вставит. А вставят непременно.

Петри кивнул — видно было, что он об этом думал.

— Понимаю, ваше благородие. Но покуда бумаги те делаются — мы бы тут жили. И работали. А там, глядишь, и утрясётся как-нибудь.

Утрясётся…

Я вздохнул.

Вообще, его предложение звучало разумно. И по совести говоря, вариантов у меня было не так чтобы много. Отказать — и остаться с неполными двумя десятками мужиков и шестью поджигами против шестисот мертвяков? Арифметика не в мою пользу.

— Ладно, — решился, наконец, я. — Живите. Ерофеича слушайте, он тут за старосту, как ты уже понял. Глупостей не творите. Избы ладим — селитесь, обживайтесь. Мужиков завтра ко мне пришли, познакомиться хочу, посмотреть, кто на что годен. А я пока подумаю, как лучше всё обставить. Но — сам понимаешь. Закон есть закон. Если вдруг в уезде заупрямятся — я против них не попру, придётся выдавать вас. Не в беглые же вам идти. Пока так, а там… Там, может, и видно будет.

Петри поднялся и просиял, словно у него с души камень свалился. И я его понимал. Тревожила людей неизвестность. А тут хоть что-то понятно. Хотя на деле — ничегошеньки.

— Спасибо, ваше благородие. Не пожалеете.

— Посмотрим, — сказал я. — Иди, Петри. Поздно уже. А с людьми твоими я завтра поговорю, скажу, когда собрать их надо будет. Так и передай.

— Скажу, ваше благородие. Непременно скажу, — он поклонился и вышел, тихо притворив дверь.

Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь. Снизу было тихо — дети уснули, бабы угомонились. Только ветер гудел за окном да где-то за стеной шуршали мыши.

Вздохнув, я убрал книгу в ящик.

Походило на то, что завтрашний день снова обещает быть трудным. Впрочем, с того момента, как уехал я из Петербурга, каждый день был не из простых, а самый лёгкий — вчера. Пожалуй, стоит к этому привыкнуть, тогда, глядишь, и жить станет попроще — если заранее не ждать ничего хорошего.

Кажется, я начинал понимать, почему у моих мужиков лица такие угрюмые.

Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.

Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.

На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал — за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.

Я макнул перо в чернила и начал.

Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри — улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик — ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа — поле, а за полем — лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.

Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика — один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.

Оставалось убедить в этом остальных.

К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.

Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку — даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом — подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.

Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.

Степан — хмурый, тощий, с топором за поясом, представлявший у нас трудовой люд как главный плотник, — сел в углу и уставился на меня исподлобья. Тоже не из многословных — если не слышать, как он костерит, на чём свет стоит, подручных во время работы. Но сейчас он был хмур и молчалив.

Кузьма пришёл с чернильными пятнами на пальцах и свежим ожогом на запястье — видно, с утра уже поработал в кузне. Очки, как обычно, держались на бечёвке и божьем промысле, на голове — вторчащие во все стороны вихры. Наш кузнец постоянно озирался и видно, что чувствовал себя неловко: впервые участвовал в сборе, будучи ещё и лично приглашённым.

У окна, привалившись к стене, стоял Егор — спокойный, сосредоточенный и внимательный. Ему тоже было неловко, что его выделили из всего люда и позвали к барину на военный совет, и эту свою неловкость он старательно маскировал.

Последним пришёл Петри. Вошёл, снял шляпу, кивнул присутствующим и встал у двери — не садясь, не напрашиваясь, но и не прячась.

— Ну, — сказал я, оглядев собравшихся. — Все в сборе, так что давайте к делу. Времени у нас мало, обойдёмся без длинных предисловий.

Я развернул на столе свой лист. Мужики подались вперёд — все, кроме Григория, который только покосился из-за чьей-то спины, и Степана, который продолжал хмуриться.

— Значит, так. С северо-востока на нас идёт орда мертвяков. Голов шестьсот, может, больше. Это не десяток бродяг из канавы — это та самая орда, которая Валуйки за одну ночь сожрала. Петри это видел своими глазами и может подтвердить.

Петри возле двери молча кивнул.

— Деревня была побольше нашей, — продолжил я. — С хорошим забором, с егерями, с собаками… Ничего не помогло. Пришли тихо, с тыла, через лес — даже дозорные проспали. В итоге Валуек нет.

— Батюшки, — прошептал Ерофеич, будто слышал эту историю впервые, и тут же замолк.

— Орда движется в нашу сторону. Я думаю, что идут они на Порхов, но и нас не минуют. И потому что мы по пути, и потому что, поглощая малые деревеньки, орду свою они преумножают. Так что придётся ждать в гости.

Лица окружающих потемнели. Одно дело — догадываться и даже знать, другое — услышать дурную весть своими ушами, как свершившийся факт.

— Теперь хорошие новости, — продолжил я. — Первая: мы знаем, что они идут. Петри нас предупредил, и за это ему отдельное спасибо. Валуйковские не знали — и их смели. А мы — знаем. А предупреждён — значит вооружён. Вторая: мы не собираемся сидеть и ждать, пока они придут. Будем строить оборону. Вот, — я ткнул пальцем в схему, — смотрите, что я тут намозговал.

Мужики снова подались вперёд. Даже Степан привстал, вытягивая шею.

— Вот это — частокол, — я обвёл пальцем овал. — Вот эти рисочки — бойницы. Небольшие окошки, чтобы фузею или поджигу высунуть, прицелиться и пальнуть. Со ставенками, чтобы закрывались, когда не стреляешь. Размер — вот такой, — я показал руками, — чтобы ствол прошёл и мушку видно было. Это самое простое, что нам нужно сделать. Думаю, даже мальчишек отрядить можно.

— Дык мальчишки-то у нас рукастые, — подал голос Ерофеич, оживляясь. — Тот же Прошка с пилой управится, да и Васятка Анисьин, и…

— Вот и отлично, — перебил я, пока Ерофеич не перечислил поимённо всех мальчишек деревни с родословной до третьего колена. — Вот ты их и организуй. Дальше. Вот это и вот это, — я показал на два квадратика, — вышечки. Нужно поставить их так, чтобы стрелок видел поверх частокола и мог бить по мертвякам на подходах, вдаль. На одну вышечку ставим фальконет. Кузьма, нужен вертлюг. Помнишь, говорили с тобой?

— Вертлюг готов будет, барин, — негромко вставил Кузьма. — Мне б ещё пару дней, и…

— Вот к тому моменту, когда первая вышечка встанет, вертлюг должен быть готов. Степан, — я повернулся к плотнику. — Вышечки на тебе. Материал — тот, что пошёл с разобранных изб. Там дерево крепкое, сгодится. Брёвна под опоры из лесу притащим. Возьми себе помощников, кого надо. Пары мужиков тебе хватит?

Степан поскрёб подбородок, посмотрел на схему, потом на меня и кивнул.

— Хватит, — буркнул он и снова замолк. Но по лицу было видно — мозги у него уже заработали, он прикидывал размеры, брусья, крепёж. Степан за своё дело брался крепко и делал так, что не придерёшься.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь самое простое, но и самое трудозатратное. Вот здесь, — я провёл пальцем по полукругу перед частоколом, — нужно выкопать ров. Полукругом — с той стороны, где озерцо нас не прикрывает.

Мужики переглянулись.

— Воду мертвяки не любят, в массе своей, — добавил я, потому что исключения, как выяснилось, бывают, и они мне до сих пор снились. — Ров надо сделать чем глубже, тем лучше. На дно поставим колья, заострённые. Из земли, которую выкопаем, соорудим вал. Вот здесь, за рвом, чуть дальше. И весь его тоже надобно утыкать ветками да кольями, чтобы мертвяки путались, пока взбираются.

— Это сколько ж копать-то, барин… — пробормотал Ерофеич, глядя на полукруг. — Народу-то нашего…

— Много нужно, Ерофеич. Потому и говорю — начинать надо сегодня. Ты земляные работы на себя берёшь. Организуй мужиков, раздели на смены, чтоб не падали. И поясни им, что это не блажь барская, а дело общее. Выкопаем ров — глядишь, живы останемся. Не выкопаем — так нас самих и прикопать будет некому.

Ерофеич проглотил это и угрюмо кивнул. Мрачноватая причина, конечно, но до мужиков такое доходит лучше, чем призывы к гражданскому долгу.

— Дальше, — я показал на топорщащуюся линию вокруг деревни, нарисованную за рвом и валом. — За рвом у нас будет засечная полоса. Рогатки повбивать, на них заструги положить, обратные концы вкопать, чтобы выдернуть нельзя было. С этим и бабы наши справятся, если показать, что делать. Наша задача — замедлить и рассеять орду. Если шестьсот голов навалятся на нас скопом, в одном месте — быть беде. А если мы их на подходах рассеем, растащим по кустам и рогаткам — тогда, может быть, и выстоим. Стреляй себе из-за частокола через бойницы — и считай попадания.

Мужики переглянулись. Кузьма что-то чертил ногтем по колену, прикидывая. Григорий смотрел на схему с выражением человека, который видел крепости и посерьёзнее, но, кажется, в целом находил замысел разумным.

— Можно слово, ваше благородие? — подал голос Петри от двери.

— Говори.

— Ежели бы меня спросили, — сказал Петри, помяв шляпу, — я бы за застругами ещё верёвки да сети натянул. Это просто, даже бабы с малыми детьми справятся, а мертвяки путаться будут. Ну и веток под ноги накидать, кустарника нарубить. Чем больше хлама на пути — тем медленнее они идут. Ещё можно силков да капканов понаставить. Один попал, запутался, другие в него уткнулись, замедлились — всё толк.

Я кивнул — толково. Взял перо и пририсовал на схеме ещё одну черту, между засечной полосой и рвом. Точками накидал силки, капканы… Да, выглядело неплохо.

— Добро. У нас, Петри, правило простое — кто предложил — тот и выполняет. Верёвки, сети, силки — на тебе. Ещё что?

— Ну и да, ваше благородие, — Петри чуть выпрямился. — Вы на наших мужиков тоже рассчитывайте. Уж коли мы пока здесь у вас осели, грех будет не поучаствовать. Мужики все крепкие, копать умеют, парочка с топорами управляются не хуже, чем с ложкой. Да и бабы сиднем сидеть не будут.

— Слышал, Ерофеич? — сказал я. — Принимай рабочее пополнение.

Ерофеич лишь молча кивнул.

— Теперь, — я снова ткнул в схему, — смотрите внимательно. Вот здесь, после рва и вала я в засечной полосе специально оставил проход. Его нужно так и сделать, как нарисовано. Понятно?

— Это ещё зачем? — спросил Григорий, впервые за весь разговор подав голос.

— А затем, чтобы те мертвяки, кто пролезет через засеку и через ров, — а они пролезут, потому что их тьма целая, — не растеклись по всему периметру, а полезли в одно место. Туда, где проход. Тварь тупая, она идёт, где легче. Увидит щель — полезет в щель. А за щелью, вот тут, — я показал на квадратик вышечки, — стоит фальконет, заряженный картечью. И один залп накрывает всю толпу разом. Пока новые соберутся — перезаряжай и жди.

Мужики переглянулись. Кузьма аж привстал, чтобы лучше видеть схему, и очки у него съехали на кончик носа.

— Стало быть, мы их, как в воронку… — пробормотал он.

— Именно.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина — но хорошая, рабочая. Ерофеич загибал пальцы, считая что-то, Степан смотрел на квадратики вышечек, и, кажется, уже прикидывал, сколько бруса понадобится… В общем, кажется, мои «офицеры» серьёзностью момента прониклись и отлынивать от работы не собирались.

— Настоящая фортеция получается, барин, — уважительно сказал Ерофеич.

— До фортеции нам далеко, — сказал я. — Но уж постараемся сделать так, чтобы нас не сожрали. Теперь дальше. Григорий.

Тот оторвался от схемы.

— На тебе ополчение, — сказал я. — Всё наше славное воинство, которое до сих пор стреляет куда-то в направлении вороны. Возьми Егора в помощники — он обращение с оружием знает, и мужики его слушают. Сделайте мишени нормальные — не доску с углём, а что-нибудь приличное — и учите всех обращаться с поджигами. Кузьма двенадцать штук сделал, хватит на первое время. Кто будет стрелять лучше других — тому будем дедовы фузеи раздавать. Почти всех вооружить получится.

Григорий поморщился. Гонять мужиков по плацу — это не в лесу мертвяков выслеживать, и было видно, что удовольствия от назначения он не испытывал. Но спорить со мной он не стал и молча кивнул.

— С этим, значит, решили, — сказал я. — Кузьма, фальконет на вышку нам нужен кровь из носу. Как первая вышечка встанет — вертлюг должен быть. Понял?

— Понял, барин. Там осталось-то — цапфы подогнать да вилку выковать. День, ну два, может, ежели железо не подведёт. — Кузьма уже смотрел мимо меня, пальцы шевелились — считал, прикидывал, собирал в голове чертёж.

— Вот и славно. Постарайся поскорее, ты мне ещё по другим вопросам нужен будешь. — Я поднялся. — Ладно, господа, расходимся. Каждый знает, что делать. Вопросы — ко мне, Ерофеич распределяет. За работу.

Мужики загомонили, засуетились, направились к двери. Ерофеич уже на ходу что-то втолковывал Степану, который слушал молча и хмуро. Кузьма выскочил первым, едва не сбив Петри с ног. Григорий протиснулся в дверь последним, снова задев макушкой притолоку, и выругался — тихо, но выразительно.

Петри задержался в дверях и обернулся.

— Толково придумано, ваше благородие, — сказал он. — Если всё поставим, как нарисовали, — может, и устоим.

— Может, — сказал я. — Иди, Петри. Работы много.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. За окном покрикивал Ерофеич, что-то голосили бабы, и тихим, уверенным голосом гудел Григорий. Пошла работа. Успеть бы только её закончить…

Сев в кресло, я посмотрел на свою схему. На бумаге всё выглядело складно — ров, вал, засека, бойницы, вышечки, фальконет… Настоящая фортеция, как сказал Ерофеич. Вот только фортеции обороняли гарнизоны с артиллерией и запасами пороха на месяцы осады. А у меня — двадцать пять мужиков, двенадцать поджиг, один фальконет без станка и бочонок козодоевского пороха, которого хватит… А бог знает на сколько. Надо бы рассчитать. Но порох — это одна беда. Меня больше беспокоила другая.

Мне не хватало людей. Не хватало отчаянно. Копать ров, насыпать вал, строить вышки… А ведь помимо обороны нужно ещё и жить.

Надо по ручью подняться, найти запруду и разрушить её — мельница без воды не работает, а без мельницы нет муки, а без муки нет хлеба. Надо пахать — заморозки кончились, земля просохнет через неделю-другую, а если пропустим сев, то к осени будет голод, и мертвяки покажутся меньшей из бед.

Огороды крестьянские тоже сами собой не вскопаются. И всё это — теми же двадцатью пятью мужиками, которые одновременно должны копать ров, ставить вышечки, учиться стрелять и нести дозоры.

А ещё — заводик. Селитряный заводик, в котором сидела нежить и который нужно зачистить, чтобы наладить собственное производство пороха. Без пороха фальконет — просто бронзовая тумба, а поджиги — палки с дыркой. Козодоевского бочонка надолго не хватит, а снова ехать к Козодоеву… Опять поклоны, условия, семьдесят процентов или тройная цена…

Я потёр виски.

Ладно, сначала — орда. Если её не пережить, то пахать и сеять будет некому. А значит — бросаем все силы на оборону. Ров, вал, засека, вышечки. Потом, когда стены будут стоять и дозоры расставлены, — можно будет думать о заводике, о пахоте, о Козодоеве и его сере. Не раньше.

Потом. Всё — потом.

Я сложил схему, убрал в ящик стола, поднялся и вышел из кабинета.

Внизу, на первом этаже, валуйковские бабы уже возились по хозяйству — кто-то мыл полы, кто-то штопал какие-то тряпицы, двое мальчишек дрались из-за деревянной лошадки и были немедленно разняты подоспевшей бабой, которая огрела обоих полотенцем с точностью, выдающей многолетнюю практику. Дети заткнулись, баба невозмутимо вернулась к печи.

На улице суетились мужики. Ерофеич уже распределил работы — и куда подевалась его вечная нерасторопность? — мимо меня протащили длинное бревно, кто-то звенел пилой, кто-то долбил местами мёрзлую ещё землю лопатой у частокола. Степан стоял возле будущей вышечки, задрав голову, и что-то прикидывал, щуря один глаз. Рядом уже лежали отобранные брусья — шустрый мужик, всерьёз задачу принял.

Двое мальчишек — Прошка и ещё кто-то — пилили бойницу в частоколе под присмотром деда Игната, который руководил процессом исключительно при помощи мата. Пила визжала, опилки летели, дед Игнат стоял, подбоченясь, и крыл пацанов такими конструкциями, которые и на ярмарке не каждый извозчик бы выдал.

У дальнего конца частокола валуйковские мужики уже копали. Петри в неизменной шляпе размечал колышками линию будущего рва, отмеряя шагами расстояние от стены. Дело он своё знал — колышки стояли ровно, через равные промежутки, будто по нитке.

Работа шла.

На всё это бесстрастно взирала коза, меланхолично жующая засохший прошлогодний стебель.

Я постоял на холме, оглядел всё это, вздохнул, и, поправив саблю на поясе, медленно пошёл в деревню. У меня тоже были дела. Много. На десятерых. А я — один. И за меня их никто не сделает.

Под сапогом чавкнула грязь. Я спустился с холма и пошёл работать.

Прошло часа два. Я успел обойти ров, который мужики начали копать перед воротами, поругаться с Ерофеичем из-за того, что колья для дна рва получились слишком короткие, поговорить с Кузьмой, оценить заготовку для вертлюга и даже немного помочь мужикам, строившим вышечку, когда в ворота заколотили наши лесорубы.

Запыхавшиеся, красные, все с выпученными глазами. За главного в этой партии был Митяй — мужик лет тридцати, кудлатый, с бородой до груди. С ним — ещё четверо. Четыре лесоруба и охранение с поджигой, стало быть.

— Барин! — заорал Митяй, ввалившись в ворота. — Барин, там мертвяки! В лесу!

Я отставил кружку с водой — денёк выдался тёплый, и я успел основательно запыхаться, даже сюртук снял. Посмотрев на Митяя, я почувствовал, как сердце медленно уходит в пятки. Не успели. Орда пришла. Теперь-то нас всех и…

— Так. Стой, — то ли Митяю, то ли самому себе, скомандовал я. — Дыши. Сколько их?

— Пятеро, барин, — Митяй согнулся пополам, упираясь руками в колени. — Мы это… как вы учили — увидали, да дёру. Еле ушли!

— Еле ушли? — я, моментально успокоившись, вскинул брови. — От пяти мертвяков? С поджигой и топорами?

— Так точно, барин, — подтвердил Митяй, всё ещё не поняв моего тона. — Как вы и говорили…

— Ну да, ну да… — пробормотал я. — А стрелять хотя бы пробовали?

— Конечно! — воодушевлённо подтвердил мужик. — Стреляли — да не попали. А перезаряжать уж не стали, драпанули, что было ног, — широко улыбнулся невероятно гордый собой лесоруб.

— Поня-я-ятно… — протянул я и оглядел не сулившим ничего хорошего взглядом пятерых здоровых мужиков с топорами и огнестрельным оружием, сбежавших от пяти бродячих мертвяков, которые, судя по всему, даже не были откормленными, — и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать раздражение.

— Значит, получается, — стараясь говорить как можно спокойнее, начал я. — Вы, пятеро мужиков при оружии, не смогли сладить с пятью мертвяками. Которые, ходят медленнее, чем пьяный дьячок с обедни. Стрелок, значит, промазал. А остальные что? Топорами помахать забыли? Или побоялись, что топор затупится?

Перед воротами повисло густое молчание. Митяй шмыгнул носом. Кажется, до него стало доходить, что барин не то, чтоб не гордится тем, как выполнили его наказ, а очень даже наоборот.

— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Сейчас вы идёте к Ерофеичу. Все пятеро. Скажете ему, что я велел поставить вас на ров. Копать, пока не стемнеет. Завтра — опять копать. Послезавтра — тоже. Пока не научитесь отличать мертвяка от пугала. Ясно? Ну и хорошо. Свободны.

Мужики понуро поплелись искать Ерофеича. Митяй, уходя, оглянулся — видно, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Иногда лучше молчать, чем говорить. Посмотрев им вслед, я тяжело вздохнул, допил воду, и, подхватив сюртук, двинулся к дому.

В кабинете я пару минут постоял, глядя в стену и думая о том, что нагрешил я в этой жизни не так уж и много. По крайней мере, расплата за грехи мои, коей, несомненно, стало Малое Днище с его населением, казалась мне несколько несоразмерной.

Пять обычных, дохлых, медленных мертвяков, от которых любой здоровый мужик с топором отобьётся, если не будет стоять столбом от страха, — и мои лесорубы от них сбежали. А ведь таких мужиков у меня двадцать пять. И Григорию их ещё в ополчение превращать… Эх. Удачи охотнику…

Впрочем, злиться на мужиков было бессмысленно. Они не солдаты. Они крестьяне, которые до моего приезда прятались за частоколом и молились, чтобы мертвяки прошли мимо. Их нужно учить. Но учить — это время, а времени у меня не было.

Зато у меня была идея.

Я открыл нижний ящик стола, отпер шкатулку и достал камень. Зелёный, тяжёлый, он лежал на моей ладони. Холодный, гладкий и тихий. Ни вспышек, ни зова, ни зелёного свечения — просто камень. Пока не наденешь.

Что ж, кажется, настало время его испытать.

Я сунул камень в карман, взял штуцер, перевесил саблю поудобнее, и, проверив в жилетном кармане терцероль, вышел из кабинета. Зашёл в кладовку, прихватил там пустой мешок и двинулся на выход.

У ворот, ожидаемо, я столкнулся с Ерофеичем.

— Барин, а вы куда это? — староста с подозрением уставился на мешок.

— В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

— Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

— Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался — и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки — неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом — даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел — ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк — отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один — чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет — просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.

Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.

Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк — в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду — и осело, как мешок с отрубями.

Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей — рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками — медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.

Четвёртый вылез из-за сосны — видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир — то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.

Остался пятый.

Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная — сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся — значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.

Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.

Огарочек. «Некроника» была права — именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.

Так, ну поехали.

— Стоять, — сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было — в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.

Прошла, наверное, секунда — и мертвяк замер. На полушаге, с поднятой ногой, качнулся — и застыл, как столб. Бельма уставились на меня, и в них мелькнул какой-то отголосок былого разума.

Работает. Работает, дери меня черти!

Я подождал. Мертвяк стоял. Не дёргался, не рвался — просто стоял, замерев посреди леса с поднятой ногой. Со стороны это, наверное, выглядело комично. Ага. Сгореть от смеха, если б кто из церковников увидел…

— Иди, — сказал я и мысленно представил: шаг вперёд, ко мне.

Мертвяк опустил ногу и пошёл. Медленно, неуклюже, но — пошёл. Ко мне. Как телок на верёвочке.

— Стоять.

Встал.

— Сядь.

Ничего. Стоял, покачивался. Я представил ярче — задницей вниз, на землю, сесть. Мертвяк дёрнулся, повёл плечом — и тяжело рухнул на колени, а потом завалился набок.

Ну, почти…

— Встань.

Мертвяк неуклюже поднялся. С трудом, коряво, цепляясь руками за землю, — но встал.

Я гонял его минут десять. Стоять. Идти. Стоять. Повернуться. Идти туда. Стоять. Простые команды — как с собакой, которую учишь впервые. Мертвяк слушался, но туго, с задержкой, будто команда доходила до него через болото — медленно и с потерями.

Когда я просил что-то сложнее «иди» и «стой», начинались проблемы: мертвяк путался, дёргался, застывал, а один раз вместо «повернись направо» развернулся кругом и пошёл обратно в лес, и мне пришлось хватать его заново, сжимая огарочек до ломоты в висках.

Однако он меня слушался.

К этому моменту мы с моим подопечным мертвяком уже успели перебраться через овраг и вернуться на место вырубки. Присев на пень, я попытался отдышаться. Виски ломило, но терпимо — камень брал на себя основную тяжесть. Без камня после десяти минут такой работы у меня бы кровь из носа пошла. С камнем — просто ноющая боль, как от долгого чтения при плохом свете.

Так. Ну, попрактиковался я, хорошо. Как бы теперь пользу из этого извлечь?

И тут я увидел топор.

Он валялся в кустах шагах в пяти от меня. Обычный колун с берёзовым топорищем, ничего особенного. Видимо, мои растяпы обронили, когда от ужасных мертвяков драпали. Вот же балбесы…

Так. А что, если…

— Подойди, — скомандовал я мертвяку. — Подними.

Мертвяк подошёл к кустам, постоял, покачиваясь. Я мысленно сжал огарочек крепче и представил: топор, на земле, взять, поднять. Руки мертвяка дёрнулись, пальцы разжались и сжались — раз, другой, третий, — и, наконец, ухватили топорище. Держал мертвяк топор криво, одной рукой, как палку.

— Обеими руками, — сказал я и показал мысленно: двумя руками, крепко, за рукоять.

Мертвяк перехватил. Коряво, но получилось.

— А теперь, — я встал с пня и подошёл к ближайшему дереву, молодой сосенке в руку толщиной, — руби.

И представил: замах, удар, топор в дерево. Сильно, как рубишь дрова. Как живой мужик рубит дрова.

Мертвяк подошёл к сосне. Замахнулся. Ударил…

Тюк.

Топор вошёл в ствол на полпальца.

Ну, не то чтобы впечатляет. Живой мужик эту сосну с первого удара бы срубил. Мертвяк тюкал, как дятел — мелко, без силы, без замаха. Бил, но не рубил. Бестолковый какой…

Я сосредоточился. Сжал огарочек крепче, до ломоты в висках, и попробовал представить не просто удар, а его ощущение: вес топора, тяжесть замаха, разворот плеч, хруст дерева под лезвием. Вложил в это всё, что мог — не слово, а образ, не приказ, а чувство.

Мертвяк замахнулся шире и ударил.

Тюк — уже громче. На этот раз топор вошёл глубже.

Ещё.

Тюк. Тюк. Тюк…

Сосна затрещала, накренилась — и повалилась.

Мертвяк стоял с топором и смотрел на упавшее дерево бельмами, в которых не было ровным счётом ничего. Ни удивления, ни удовлетворения, ни понимания. Тупая, пустая нежить. Но — нежить, которая только что срубила дерево.

— Угу, — сказал я вслух. — Значит, работает.

Дальше я рискнул. Мысленно ткнул мертвяка в сторону соседнего дерева — руби, мол, следующее — и отпустил огарочек. Не совсем, не до конца, но ослабил хватку. Сам отошёл за куст, присел, спрятался. Скрыл дар, как умел — убрал «руку», свернулся внутри себя, затаился.

Мертвяк постоял, покачался, повернулся к соседнему дереву — медленно, как заржавевший флюгер.

Тюк.

Я выдохнул. Рубит! Без моего прямого контроля — рубит. Приказ остался в нём, как в заведённой пружине, и работал, пока не кончится завод.

Тюк. Тюк. Тюк…

А насколько этого завода хватит?

Сосенка затрещала и повалилась. Мертвяк стоял секунду, другую — потом повернулся, увидел ещё одно дерево — едва успевшую пустить ветки берёзку — подошёл и начал рубить.

Не то.

Я выскочил из-за куста и перехватил огарочек обратно.

— Стоять.

Мертвяк замер.

Проблема была ясна. Приказ «руби дерево» мертвяк понял как «руби любое дерево». После второго он полез к третьему, потом полезет к четвёртому, и так далее, пока не свалит весь лес или пока не сломается топор. А мне нужно, чтобы он рубил конкретные деревья, там, где я укажу, и не трогал остальные. «Приказы надо давать краткие и простые» — писала «Некроника». Но и конкретные, добавлю от себя.

Я подумал, потом достал саблю и обошёл поляну, выбирая деревья. Четыре сосенки, подходящие по размеру для опор вышечки, например. Или для частокола. С каждой я содрал полосу коры, обнажив белую влажную древесину. Отметки бросались в глаза — яркие, заметные, не перепутаешь.

Вернувшись к мертвяку, я снова сжал огарочек и представил: дерево с содранной корой. Белое пятно на стволе. Рубить только такие. Больше никакие. Только с меткой.

Мертвяк постоял, покачался — и двинулся к ближайшей отмеченной осине. Подошёл, поднял топор.

Тюк. Тюк. Тюк.

Работает!

Я был вне себя от радости. Кажется, только что я придумал, как освободить моих мужиков от части работы, перебросив их на другие направления. Непонятно, правда, как потом объяснить людям, откуда в лесу берутся деревья… Но это все мелочи. Потом что-нибудь придумаю. А пока…

Я отпустил хватку и отошёл. Мертвяк продолжал с упоением рубить дерево. Улыбнувшись, я пробежался по полянке и отметил ещё десятка два подходящих. Что ж. Возможно, чего из этой затеи и выгорит…

За спиной тяжело рухнуло дерево. Мой неторопливый лесоруб вразвалку направился к следующему. Я ещё раз усмехнулся. Работает!

Вернувшись к трупам, я достал мешок и расстелил его на земле. На то, чтобы отделить все четыре головы от тел, ушло совсем немного времени. Оставлять мертвяцкие мозги на прокорм своему подручному желания у меня не было. Возможно, он станет быстрее рубить и лучше соображать, откушав их, а возможно превратится в очередную страховидлу и меня же этим топором потом и зарубит. Нет уж, мне это не подходит.

Взяв головы за волосы, я сунул их в мешок, обернул его так, чтобы не перепачкаться, и, насвистывая, двинулся к деревне.

Интересный сегодня день получается.

В деревню я вернулся к полудню. Штуцер на правом плече, мешок — на левом. Дозорный на козлах, установленных пока что вместо вышечки, уставился на мешок, из которого капало, но ничего не сказал. Мальчишки у бойницы бросили пилу и вытаращились. Мимо прошёл дед Игнат, покосился, крякнул и пошёл дальше — деда Игната мало что могло удивить в этой жизни.

— Ерофеич! — крикнул я. — Собери мне лесорубов. Тех, что утром из леса прибежали. И ещё кого найдёшь — пусть придут послушают.

Ерофеич метнулся исполнять. Через десять минут у крыльца барского дома собралась толпа — человек пятнадцать, считая баб и мальчишек, которые набежали поглазеть. Митяй стоял в первом ряду, хмурый, с лопатой — его уже приставили ко рву. Васька, его напарник, мялся рядом, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я опустил мешок на землю.

— Значит, так, — сказал я, оглядев собравшихся. — Утром пятеро моих мужиков прибежали из леса, потому что встретили пятерых мертвяков. Впятером. С топорами. С поджигой. Сбежали, бросили деревья, которые рубили и даже инструмент потеряли. Молодцы, нечего сказать.

Тишина. Мужики переминались с ноги на ногу и боялись смотреть на меня.

— Я понимаю — страшно, — продолжил я. — Мертвяк — штука поганая, спору нет. Но бежать от пяти мертвяков впятером — это не осторожность, мужики. Это позор. Я вам сказал бежать при опасности — это значит, если их тьма несметная, если откормленный прёт, если справиться не можете. А не когда пять дохлых бродяг из канавы на вас шипеть пытаются.

Я развязал мешок и перевернул его. Четыре головы выкатились на не землю и уставились на собравшихся потухшим бельмами. Кто-то из баб взвизгнул, другая звонко шлёпнула по руке мальца, с интересом потянувшегося к мертвячьим бошкам. Кто-то из мальчишек присвистнул, а мужики пристыженно уставились на головы.

— Четыре штуки, — сказал я. — Пятого не нашёл, уж простите. В одиночку, без помощников, без стрелка с поджигой за спиной.

Воцарилось молчание. Митяй смотрел на головы. Васька побледнел.

— Это всё я говорю не к тому, что я герой, — сказал я. — Это к тому, что мертвяк — тварь тупая и медленная. С топором и минимальной храбростью от него отбиться может любой из вас. Но для этого надо не бежать, а стоять и бить. Желательно в голову.

Я помолчал, давая словам улечься в головах.

— Теперь по делу. В то место больше за деревом не ходить. Мертвяки могут вернуться, а мне лишние потери ни к чему, — ложь слетела с языка легко и ловко. Не хватало ещё, чтоб мужики опять туда попёрлись, и, воодушевлённые моей речью, забили моего дохлого дровосека, как мамонта. Он мне ещё пригодится. — Деревья рубите у мельницы — там ближе, и заодно лес вокруг расчистите. Ерофеич, организуй. Всё, расходимся. За работу!

Мужики загомонили, разбредаясь. Митяй задержался, посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но потом махнул рукой, подобрал свою лопату и молча ушёл ко рву.

Я собрал головы обратно в мешок. Кузьма подскочил откуда-то сбоку.

— Вот ты-то мне и нужен. Головы — сжечь. Вот, держи. Только не завоняй нам всю деревню.

Спорить и уточнять задание Кузьма не стал, просто подхватил мешок и потащил.

Я посмотрел ему вслед, потом повернулся к деревне. Мужики копали ров, Степан стучал топором на вышечке, мальчишки продолжали пилить бойницы.

А где-то за частоколом, в лесу, прилежно рубил деревья одинокий мертвяк.

Надеюсь, ему там не скучно.

Я усмехнулся, поправил штуцер на плече и направился к дому.

Вернувшись с показательного выступления, я заперся в кабинете. Ещё по дороге из лесу мне пришла в голову мысль, которая теперь не давала покоя.

Если орда идёт в нашу сторону — значит, движется она в сторону Порхова. И несмотря на то, что путь её непредсказуем — даст бог, и вовсе стороной обойдёт, хотя я в этом сильно сомневался, но, даже если так — кто знает, куда она сунется дальше? Может, сгинет в болотах, а может выйдет под стены, разорив по дороге пару деревенек и вобрав в себя ещё полтыщи мертвяцких рыл.

И хоть в уезде и крепостица хорошая, и гарнизон расквартирован, а вот только никогда не поймёшь, в какую сторону оно может повернуться… А значит — нужно в Порхов послать весточку. Каким-то образом. Да и соседей предупредить не помешало бы. А то как-то это… Не очень по-соседски получается…

Вот только как это сделать?

Коней на текущий момент в Малом Днище было семь голов. Мой Буян, две местные заморенные лошадки и четыре тягловые, которых привели с собой беженцы. Из них всех на почтового скакуна походил только Буян. И вот как интересно тут получается.

Одно дело — отправить коня с мальчишкой домой, когда до дома рукой подать, вокруг относительно безопасно, а сам не знаешь, вернёшься или нет. И совсем другое — вручить верного боевого товарища не пойми кому, чтобы скакать за бог знает сколько вёрст с докладом. И даже если не сгинет всадник вместе с конём по дороге, гарантий, что мужика или того же мальчишку послушают в уезде, нет. Хорошо, если ещё не вздёрнут как конокрада.

Ехать же самому, когда вокруг такое… Сегодняшний день очень наглядно показал, что оставить деревню на Ерофеича — не самая лучшая идея. Вообще, я смотрел и дивился. Вроде мужики все взрослые — а как дети малые. Как они вообще без меня тут выживали?

Впрочем, ехать всё равно придётся. Разве что выжду пару дней, дабы убедиться, что работа налажена. Потому как за непредупреждение о смертельной опасности могут и к ответу призвать. С людьми, что пришли с Петри, опять же, что-то решить надо.

И, положа руку на сердце, неплохо бы заглянуть к кому-нибудь из уездного начальства и напомнить, что в Малом Днище живут люди, а не призраки, — потому что за десять лет, пока деревня стояла без хозяина, о ней, кажется, благополучно забыли. Глядишь, и выделит уездный предводитель отряд каких-нибудь конников при фузеях на защиту самого своего крайнего форпоста на пути орды мертвячьей… Потому как, если правильно я всё прикидывал, между ордой и Порховом только Малое Днище и осталось.

Я сидел в кресле, прикидывая так и эдак, когда по лестнице простучали шаги, и кто-то заскрёбся в дверь.

— Кто там?

— Солдаты, барин! Солдаты приехали!

Солдаты? Какие ещё солдаты?

В первый момент мне почему-то представился отряд церковников, сопровождаемый конниками, и прибывший, конечно же, по мою душу. Сердце ушло куда-то в пятки, но я тут же отогнал глупые мысли и, схватив саблю, выскочил из кабинета. Солдаты — это из Порхова. Больше им здесь взяться неоткуда. Неужели прислали гарнизон к приходу орды?

Однако на казённых солдат прибывшие не походили. Когда я самолично поднялся на козлы у ворот, то увидел пару телег обоза и два десятка конных, сопровождаемых целой сворой собак. И одеты эти конные были… скажем так, не по-казённому. Кто в армяках, кто в мундирных куртках, кто в шляпах охотничьих, кто простоволосый… Но все — при оружии. Сабли, у некоторых короткие пики к седлу приторочены, и у всех по штуцеру или фузее в седельном чехле.

Однозначно сказать, кто это такие, было сложно, но видно было одно: люди бывалые и пороху нюхавшие. Понять бы теперь, чего им у нас тут потребовалось…

Я пригляделся и улыбнулся. Ага. Всё оказалось гораздо прозаичнее, чем мне предполагалось.

Впереди на крупном вороном жеребце ехал здоровяк с пшеничными усищами, в распахнутой шинели поверх мундирной куртки, с саблей на боку и уже знакомой мне лёгкой усмешкой.

К нам пожаловал Сабуров Дмитрий Александрович со своей ватагой. Собственной, так сказать, персоной.

— Ну, здравствуй, Александр Алексеич! — гаркнул Сабуров, ещё не доехав до ворот. Голос у него был как у полкового командира на плацу — густой, рокочущий, слышный, наверное, до самой мельницы. — Живой ещё, гляжу? А то я думал — может, уже и заезжать незачем!

— Живой, — сказал я, спускаясь с козлов. — Заезжай, Дмитрий Александрович. Чем обязан? Эй, открыть ворота! Впустите людей!

Двое караульных тут же бросились открывать тяжёлые створки.

Сабуров спешился — тяжело, с хрустом в коленях, — бросил поводья ближайшему из своих молодцов и подошёл, протягивая руку. Ладонь у него была как лопата, а рукопожатие — как тиски.

— Да мимо ехал, с оказией — сказал он, оглядывая деревню. — Решил заглянуть, предупредить кой о чём… Хотя, кажется, ты и без меня в курсе, — он кивнул в сторону уже наметившегося рва. — Рвы роешь. Толково.

— Рою, — кивнул я. — Ну, давай, заходи, чего в воротах толковать? Ерофеич! Прими гостей, размести. Коней напои, накорми… Сена у нас хватит?

Ерофеич, уже семенивший навстречу, забормотал что-то, явно недовольный предстоящим расходом, но быстро исправился:

— Дык хватит, барин, хватит! Как не хватить! — и метнулся к обозу, на ходу распоряжаясь. Прозвучало это настолько фальшивенько, что я невольно порадовался рачительности моего старосты.

Двадцать сабуровских молодцов ввалились в деревню, как полурота на постой. Кони, сёдла, оружие, собачий лай, ругань, хохот. Мужики побросали лопаты и с явной завистью вытаращились на бравую ватагу. Откуда-то высыпали бабы и тоже уставились на гостей — но по другой причине. Двадцать вооружённых мужиков, многие — молодые, загорелые, весёлые. Ну-ну…

— Пойдём, покажешь своё хозяйство, — Сабуров хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся. — Давно не видел таких… Как бы помягче выразиться… самобытных поместий.

Мы прошлись по деревне. Сабуров шагал широко, по-хозяйски, оглядывая всё с профессиональным интересом — и не просто оглядывая, а оценивая. Бывший офицер, воевавший с турками, французами и на Кавказе, повидавший крепости и редуты покрепче моего частокола, — он смотрел и прикидывал, как военный.

— Бойницы — это правильно, — кивнул он, остановившись у частокола. Заглянул в одну, примерился. — Низковато. Кто тебе их пилил, пацаныва, что ли? Мужику даже среднего росту нагибаться придётся. Пусть пацаны твои хоть скамью какую подставляют, когда пилят…

— Учту, — сказал я. Дельное замечание, чёрт побери. Сам не додумался до такой мелочи — а оно вон как выйти могло бы…

— Ров неплох, — Сабуров подошёл к краю, глянул вниз. — Но стенки отвесные делай, не покатые. На покатую мертвяк, может, и вскарабкается. На отвесную — хрен. Да и углубить бы ещё немного…

— Мужики и так с ног валятся, — мрачно ответил я.

— А мертвяки не валятся, — резонно заметил Сабуров. — Засеку делаешь? Тоже правильно. А это у тебя что? — он ткнул пальцем в сторону козел, на которых лежала пушечка, пока ещё без станка и вертлюга. — Никак фальконетик?

— Фальконет. Вот, вышку доделаем, вертлюг сладим, поставим…

— Хорош! — Сабуров подошёл, похлопал по стволу, заглянул в дуло. — Ну ты даёшь, Дубравин! Это ж бронза, старое литьё. Знатная штука. Картечью зарядить — и в упор по толпе… — Сабуров аж зажмурился и едва не облизнулся, предвкушая эффект. — Это, брат, серьёзно. Одним залпом десяток положить можно, а то и больше… Если повезёт, конечно…

— И если порох будет, — отчего-то настроение моё делалось с каждой минутой всё мрачнее.

— Да, — Сабуров помрачнел. — Порох — это вечная песня. У меня тоже негусто. Ладно, пошли, покажешь дом.

Мы дошли до барского дома, поднялись на крыльцо. Сабуров шагнул в сени — и остановился.

По коридору первого этажа носились двое мальчишек. У стены сидела баба с грудным ребёнком на руках. Из гостевой тянуло кашей и звучал приглушённый женский разговор. Из кухни выглянула Марфа, увидела незнакомого громилу в шинели с саблей — и скрылась обратно.

— Это что у тебя тут? — Сабуров огляделся, задержав взгляд на бабе с грудным ребёнком. — Лазарет? Богадельня?

— Беженцы. Бабы и дети, как видишь. Больше негде было разместить — пустил на первый этаж.

Сабуров посмотрел на меня — внимательно, без обычной своей ухмылки, потом перевёл взгляд на мальчишек, которые, завидев громилу в шинели, притихли и прижались к стене.

— Ну-ну, — проговорил он. Больше не сказал ничего, но по тону было ясно, что молодой Дубравин в его глазах только что поднялся на ступеньку. Может, на две. Даже удивительно. Интересно, что такой, по сути, неплохой мужик делает в компании Козодоева?

Мы поднялись на второй этаж, в кабинет. Сабуров огляделся, глянул на камин, на стол и шкаф с книгами, и удовлетворённо кивнул.

— А ничего так. Уютненько, — он подошёл к стене, на которой висела моя схема фортификации, и заложил руки за спину, разглядывая. — Ров, вал, засека… Бойницы, вышечки… Толково, толково. Это ты рисовал? Кто тебя учил фортификации, Дубравин?

Сабуровская фамильярность звучала весело и необидно. В какой-то мере даже развлекала. Действительно, прямой мужик. Как штык. Что на уме — то и на языке. Наверное.

— Второй кадетский корпус, — ответил я, усмехнувшись.

— Ну, для кадетского корпуса — вполне. Для действующей армии — маловато, но ты, слава богу, не против армии обороняешься. Против мертвяков — сойдёт. Хотя… Для грамотного инженерного обеспечения обороны обособленного объекта, коим твоё, с позволения сказать, поместье, и является, недостаёт нескольких важных моментов. Может, ты, конечно, их и предусмотрел, но на схеме я их не вижу. И первое — это дозоры. Если мужики твои зевнут — сожрут вас всех, ни за понюшку табаку сгинете. Нужно за частокол выставить дозорных, по одному на каждое вероятное направление подхода, — в Сабурове явно проснулся военный, и он заговорил тем характерным полуказенным языком, который я, покинув свой второй кадетский, уже и слышать отвык. — В полуверсте, а то и в версте. И, желательно, конных.

— Далее — продолжал он, — надобно организовать систему боевого управления. Чтоб все твои мужики, которых ты расставишь, когда зоны огневого поражения определишь, знали, по какой команде стрелять, по какой портки сушить, а по какой — драпать. Заряжающего к каждому приставь, смену назначь… Определи тех, кто будет боеприпасы подносить, кто — воду, если понадобится… Помощь, опять же, медицинскую нужно предусмотреть. У нас-то тут не турки, если мертвяк кого кусил — тот труп уже, почитай, но ведь кто-то себе в ногу стрельнёт, кто-то на собственный штык наткнётся… Помощь оказать нужно, хоть и лопухи. Ну и куда баб с детями и стариками убрать, тоже подумай. Чтоб, если вдруг мертвяки прорвались… Ну, ты понимаешь сам, — Сабуров подкрутил усы и глянул на меня.

Я стоял, смотрел на Сабурова, и на лицо моё наползала идиотская ухмылка.

— Не пойму, я смешное говорю что ли? — почти обиделся Сабуров.

— Ни в коем случае, — я покачал головой, шагнул к шкафу и достал из него бутылку крымского. — Всё ты верно говоришь, Дмитрий Александрович, — открыв бутылку, я взял два фужера, плеснул и протянул один Сабурову. — Сразу видно, что офицер ты дельный. Вот только забыл ты вещь одну. Ну, или вовсе не подумал, — я сел в кресло, знаком пригласив присаживаться и Сабурова. Тот уселся, кресло жалобно скрипнуло под его весом.

— Ну какие дозоры? Какие смены, какие заряжающие? У меня мужиков двадцать пять душ, и те с пришлыми. Тут бы на бойницы хватило… А ты — дозоры, посыльные… — тяжело вздохнув, я качнул бокалом в сторону Сабурова. Тот, слегка стушевавшись, потянулся навстречу, чокнулся, выпил одним глотком. Крякнул.

— Хорошее вино. Козодоевское?

— Козодоевское.

— Узнаю. У Михал Васильича вкус отменный, чего уж. — Сабуров откинулся на спинку и ещё раз посмотрел на схему моей «фортификации».

— Н-да. Прав ты, Александр Алексеевич. Что-то зарапортовался я. Двадцать пять мужиков, говоришь? — он покачал головой и цокнул языком. — Уходили бы вы отсюда. Не удержите. Как говаривал наш полковник в таких ситуациях — «Сынки! Я вас не пугаю, но вам всем…» — Сабуров многозначительно замолчал, не договорив фразу.

— Некуда нам идти, — отрезал я. — Я людей своих на прокорм мертвякам не оставлю, а с ними… — я развёл руками и покачал головой.

— И то правда. Ладно, Бог не выдаст — мертвяк не съест, — Сабуров протянул мне опустевший фужер. — Наливай. Про орду откуда знаешь?

— Беженцы ко мне пришли, — ответил я, разлив ещё по порции. — Из Валуек. Егерь бывший барина тамошнего, вывел кого смог. Остальных пожрали. Думал вот как раз, как в Порхов весточку подать, да, гляжу, знают там уже…

— Знают, — кивнул Дубравин. — Я, собственно, потому здесь и оказался. В Порхов добрались несколько человек из Валуек, сбежать от орды умудрились на лодке по реке. Рассказали… Вот меня и отправили — объехать уезд, предупредить, кто жив, да поглядеть, что к чему. Я уж всех объехал, один ты остался. Вот от тебя поедем орду разведывать, смотреть, далеко ли, да какой дорогой движется. Потом обратно, в Порхов. Отчитываться.

— Далеко-то полезешь? — спросил я, отхлебнув вина.

— А как получится. Если нарвусь, разверну оглобли. Я нынче человек не казённый, мне лишних потерь тоже не надо. У меня двадцать штыков всего, и каждый на счету. — Сабуров отхлебнул вина и покрутил бокал в пальцах. — Слушай, Александр Алексеич, а я ведь гляжу — людишек-то у тебя вроде прибавилось, а? Это беженцы те самые, что ли?

— Те самые, — кивнул я. — Кого егерь вывести смог.

— Ага, — Сабуров прищурился. — И чего с ними делать думаешь?

— Просятся остаться, — сказал я. — Говорят, лучше у меня, мол, чем неизвестно у кого. Барин их погиб, имение казне отойдёт, крестьян определят бог знает куда…

Сабуров покачал головой.

— Ну, если просятся — дело хозяйское. Только ты их оформи по закону, Дубравин. А то как наедет кто из канцелярии — в беглые их запишут, а про тебя скажут, что их укрываешь или вовсе угнал. Проблем не оберёшься. Оно тебе надо?

— Ясное дело, что оформить надо. Да только как сейчас в Порхов ехать? Дороги сам знаешь, какие. Да и деревню бросать…

— Знаю, — кивнул Сабуров. — Потому и еду с ватагой. Слушай, а давай так: я сейчас дальше двину, а на обратном пути заеду к тебе. И со мной поедешь в Порхов. Мне всё одно отчёт держать, а тебе — бумаги подавать. Вместе и безопаснее, и быстрее. Дня через два, думаю, обернусь. Ты за это время работы наладишь. А в Порхове я, глядишь, и пособлю чем, чтоб не застрял ты там надолго.

Такого предложения я даже не ожидал. И чем больше думал о нём — тем больше оно мне нравилось. В Порхов всё равно ехать, одному не хотелось бы, а с бравой ватагой — почему нет? И надолго деревню бросать не придётся, если Сабуров подсобит… Нет, решено, надо соглашаться!

— Идёт, — сказал я. — Договорились.

— Ну вот и ладно, — Сабуров допил вино и поставил бокал. — А теперь позови мне того егеря, что людей вывел. Хочу сам послушать, как там было. Из первых рук, так сказать.

Я высунулся в коридор, окликнул Ерофеича — тот, разумеется, торчал у лестницы, навострив уши, — и велел привести Петри.

Тот появился минут через пять, снял шляпу, поклонился Сабурову, сел на краешек стула. Сабуров оглядел его — быстро, цепко, как оглядывают новобранца на смотру, и кивнул каким-то своим мыслям.

— Егерь, значит?

— Так точно, ваше благородие.

— Ну, рассказывай. С самого начала, не торопись.

Сабуров расспрашивал его минут двадцать — деловито, по-военному. Сколько мертвяков, откуда пришли, как быстро двигались. Были ли откормленные — какого размера, как выглядели. Были ли быстрые — на четвереньках, прыгали или ползли. Как себя вели — тупо лезли или обходили. Откуда ударили — с какой стороны, в какое время. Кто командовал обороной и что из этого вышло. Петри отвечал ровно, спокойно, обстоятельно. Сабуров слушал, задавал уточняющие вопросы, и с каждым ответом лицо у него делалось мрачнее.

Когда Петри закончил, Сабуров покрутил ус, помолчал. Потом посмотрел на меня.

— Скверно, Дубравин, — сказал он негромко. — Шестьсот голов с откормленными — это не ватагой вычищать. Тут полк нужен. А полка у нас, вестимо, нет.

— У нас много чего нет, — сказал я. — Но деваться некуда.

— Это точно. — Сабуров помолчал. — Ладно. Я Петри твоего услышал. Это мне пригодится для отчёта. Ну а теперь, твоё благородие, ехать мне пора — служба ждёт, а вот мертвяки ждать не будут. Кстати! — он хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! У меня ж для тебя гостинчик, от его благородия Козодоева. Пойдём, передам.

Пройдя через деревню, мы подошли к обозу. Сабуров подвёл меня к задней телеге, откинул рогожу — и я невольно хмыкнул.

Под рогожей лежала кабанья голова, выделанная и укреплённая на дубовой доске. Тот самый секач, которого я уложил одним выстрелом на козодоевской охоте, — восемь пудов при жизни, а сейчас — клыки, щетина, стеклянные глаза и оскал, от которого Ерофеич, заглянувший было мне через плечо, ойкнул и отскочил в сторону.

Работа была не идеальная — торопились, судя по всему, кое-где щетина топорщилась криво, а левый глаз косил, — но в целом узнаваемо. Быстро управились. То ли мастера у Козодоева не хуже столичных, то ли сделали на скорую руку, чтобы не тянуть.

— И вот это тоже твоё, — указал Сабуров на пудовый бочонок с клеймом на боку. — И записку велели передать. Вот, держи.

Записка была сложена вчетверо и запечатана козодоевской печатью — в сургуче весьма натуралистично был выдавлен медведь с дубиной. Я сломал печать, развернул и принялся читать.

'Александр Алексеевич, нижайше кланяюсь.

Дошли до меня сведения, что между вами и ордой, что с северо-востока прёт, теперь никого и нет, окромя пустого поля. Стало быть, вы у нас теперь щит и заслон, хотите вы того или нет. А щиту потребен порох, а без серы пороху не бывает. Посему — будь по-вашему. Две цены, в счёт первой партии пороха. Жду с нетерпением.

Ваш покорный слуга, Козодоев М. В.'

Я дважды перечитал, убрал записку в карман и невесело ухмыльнулся. Вот ведь жук! Вроде как не просто на мои условия согласился, но снизошёл в силу непреодолимых, так сказать, обстоятельств. Решил с партнёра, который грудью его от мертвяков загородит, не три шкуры содрать, а две.

Впрочем, жаловаться всё равно грех: меня тоже за язык никто не тянул. Сам такую цену предложил и с первой партии вернуть обещал. А обещания… Насчёт обещаний Козодоев мне тоже намекнул, прислав кабанью голову. Дескать, вот, я свои выполняю, и ты, Александр Алексеич, тоже будь добр. М-да. Даже удивительно, как это Михал Васильич в захудалом уезде сидит, а не в столице паутину свою плетёт.

— Передай Михал Васильичу мою благодарность, — сказал я Сабурову. — Если увидишь его раньше меня.

— Передам, — Сабуров усмехнулся. — Ладно. Давай, разгружай, да мы дальше поедем. А о дозорах подумай. Мои ребята тут совсем под боком у тебя мертвяка упокоили. В двух шагах от дороги. Собаки почуяли, в лес сунулись, а он там. И, представляешь? — Сабуров широко усмехнулся, будто анекдот рассказывал. — Заскочили в чащу, а он там — с топором. Сперва думали, человек, набрехали собаки. А присмотрелись — натурально мертвяк. Стоит и сосну рубит. Тюк, тюк… — Сабуров оглушительно расхохотался. — Чудны дела твои, господи… В общим, мои парни лесоруба того и положили, а ты по сторонам-то посматривай. Негоже совсем рядом с деревней мертвяков разводить.

С этими словами он взлетел в седло и направился к воротам. Ватага потянулась за ним. А я стоял, смотрел ему вслед и думал, что в следующий раз нужно найти более глухое место для своих экспериментов.

— Через два дня заеду! — крикнул Сабуров уже из-за ворот. — Жди, Дубравин! И ров углуби, ей-богу!

Колонна скрылась за лесом, пыль осела, и в деревне снова стала тихо — если не считать стука топоров и мата деда Игната, доносившегося от частокола.

Большую часть оставшегося дня я крутил патроны.

Занятие это монотонное, привычное, почти медитативное, как и многие другие, досталось мне ещё от дядьки Фомы, отцовского денщика, который учил меня обращаться с оружием задолго до кадетского корпуса.

Бумага, мерка пороха, пуля, скрутка, загиб — и готово. Бумажный патрон — штука нехитрая, но в бою на вес золота: разорвал зубами, порох — в ствол, пулю следом, шомполом утрамбовал — и готов стрелять. Без патрона перезарядка — это целая история. С пороховницей, с меркой, с рассыпанным порохом и трясущимися руками. С патроном — дело десяти секунд.

Я крутил их на всех — на штуцер, на фузеи, на мушкеты, на поджиги. Руки работали сами, а голова думала о заводике, который завтра предстоит зачищать. И мысли эти были не самыми радостными.

К ночи у меня было три десятка штуцерных патронов, два десятка фузейных, десяток мушкетных и горсть зарядов для поджиг. Козодоевский порох уходил, как вода в песок, и каждый патрон был маленьким укором — каждый выстрел, потраченный завтра, это выстрел, которого не будет при обороне от орды. Но без пороха, который мог бы дать заводик, обороняться будет нечем. Замкнутый круг. Чтобы получить порох, нужно потратить порох… Что ж, значит, будем тратить.

Я зевнул так, что едва не вывихнул челюсть, и, решив, что на сегодня с меня достаточно, отправился спать.

Утро вечера мудренее.

Утром я занялся сбором отряда для зачистки заводика.

Отрывать людей от работ не хотелось — каждый человек был на счету. Каждая пара рук — это лопата на рву, топор на вышечке, пила на бойнице. Но и заводик не зачистится сам, а без заводика не будет пороха, а без пороха все рвы, вышечки и бойницы — не более, чем декорация. Так что вариантов у меня не было.

Собрав у ворот своё ополчение, я внимательно оглядел бойцов.

Григорий стоял чуть в стороне, со штуцером на плече и пистолем за поясом. Молчал, жевал травинку, щурился в сторону леса, и вид у него был такой, будто он собирался на обычную охоту — только дичь другая.

Бывший солдат Егор пришёл с фузеей, которую я ему выдал ещё после мельницы, встал рядом с Григорием, кивнул ему. Тот кивнул в ответ — вот и весь разговор. Суровые мужики лишнего слова зря не потратят.

Приковылял дед Игнат. Его я позвал, потому что старик стрелял метко, не трусил, а матерился так, что мертвяки имели все шансы помереть от стыда ещё до того, как мы до них доберёмся. Особых иллюзий на этот счёт я не питал, но мало ли… В нашей ситуации стоило использовать любые возможности. Дед пришёл с рогатиной, увидел фузею, которую я ему протягивал, крякнул, взвесил в руках, проверил замок и выдал свой вердикт:

— Годная. А рогатину я всё ж прихвачу. Для верности.

Четверо мужиков — двое с большими щитами, наспех сколоченными из толстых досок, двое с длинными вилами — топтались чуть поодаль. Щиты были тяжёлые, неуклюжие, но свою задачу выполнить могли: если мертвяк полезет, пока стрелки перезаряжаются, — удержать его хотя бы на несколько секунд, пока ему не разнесут голову. Мужикам было откровенно страшно, хоть они изо всех сил пытались этого не показывать. Ну, я их понимал. Самому не по себе, несмотря на то что за последнее время опыт в борьбе с мертвяками у меня накопился — будь здоров.

Последним пришёл Петри.

Охотник вызвался добровольцем, и я согласился, почти не думая. Во-первых, мне хотелось посмотреть на егеря в деле, а во-вторых… Когда человек вызывается на зачистку по доброй воле, намного меньше шансов, что он всё бросит и побежит в самый неудобный момент. Насчёт мужиков у меня такой уверенности не было.

Я ожидал увидеть Петри со штуцером или фузеей — егерь, как никак, но он явился со своим луком. Я в этом оружии не разбирался и не мог сказать, насколько тот плох или хорош, но висел он на плече охотника привычно и ладно. На боку — колчан со стрелами, за пояс заткнут топорик… Выглядел охотник спокойно и собранно, будто собрался на прогулку, а не на зачистку занятого живыми мертвецами селитряного заводика.

— Это что? — спросил я, кивнув на лук, после того, как поздоровался с охотником.

— Лук, ваше благородие, — невозмутимо ответил Петри.

— Я вижу, что лук. Ружьё почему не взял?

— Уж простите, ваше благородие, — Петри чуть развёл руками. — Мне с этим сподручнее. С ружьём тоже могу, но только я с малолетства к луку привычен. Ружьё пока перезарядишь, тебя уж и сожрали. Стрелу же наложил — и бей. Пока ружьё зарядишь, я пять стрел выпустить успею.

Я скептически посмотрел на Петри.

— В голову мертвяку попадёшь? С двадцати шагов?

— С пятидесяти попаду, — сказал Петри без хвастовства. Я посмотрел на его спокойное и уверенное лицо — и поверил.

— Ладно, — вздохнул я. — Станешь пока во вторую линию за стрелками, на подстраховку. Если кто-то перезаряжается, а мертвяк лезет — бей.

Петри кивнул и занял место позади Григория.

Я оглядел свой отряд. Четыре стрелка — я, Григорий, Егор, дед Игнат. Один лучник — Петри. Четверо мужиков со щитами и вилами. Девять человек на цельный заводик, в котором засело неизвестно сколько мертвяков. Негусто. Но на мельницу нас ходило меньше, и ничего — управились. Правда, там и помещение было всего-то одно… Но вообще, польза от прироста населения, конечно, налицо. Раньше для такой операции мне пришлось бы снять с работ почти всех мужиков, способных держать оружие, а сейчас вот собрались, а топоры и пилы слышно. Работают.

— Ну, значит, так, — проговорил я, закончив смотр. — Стало быть, идём на заводик. Всё, как на мельнице, за небольшим исключением. Первыми идут щитовики, за ними стрелки. Стреляем только в голову, поодиночке вперёд других не лезем. Если стрелок перезаряжается или мешкает, щитовики держат мертвяков, мужики с вилами их тормозят и задерживают. Если я скажу отходить — отходим, без разговоров. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда идём.

Заводик стоял на отшибе в полуверсте за деревней, на опушке леса. Идти пришлось по раскисшей тропе мимо заброшенных огородов и пустых выгонов, заросших бурьяном в пояс. Морось не прекращалась, и к тому времени, как мы дошли, все промокли — не насквозь, но достаточно, чтобы настроение, и без того невесёлое, упало ещё ниже.

Зрелище заводик представлял такое же мрачное и унылое, как и наше настроение.

Шесть построек, обнесённых покосившимся забором, в котором не хватало половины досок. Главное здание — варница — стояло в центре, большое, тёмное, с просевшей крышей, из щелей которой торчали гнилые стропила. Слева от неё был дровяной склад, заваленный по самую крышу. Справа — малое здание растворной, приземистое, вросшее в землю по самые окна. Дальше — навес сушильни, у которого одна стена провалилась наружу. Склад мешков представлял собой покосившийся сарай. И где-то за варницей — погреб, яма для отходов.

Между постройками были проходы, заваленные бочками, телегами, дровами, обломками досок. Узкие, тёмные, неуютные. Именно такие, в которых мертвяк может торчать за углом, и ты его не увидишь, пока не упрёшься мордой.

— Ну и местечко, — пробормотал дед Игнат, сплюнув.

Я сжал камень через рубаху и потянулся к заводу.

Мир должен был измениться — как в лесу, когда огоньки мёртвых разумов проступили ясно и отчётливо. Но вместо этого я как будто слушал мир через подушку, словно ватой набили голову. Здесь что-то было, совсем рядом, вокруг, в этих стенах, — но я не мог вычленить ни единого огонька, ни единого разума. Всё сливалось в мутный, грязный фон, похожий на гул толпы за стеной: слышно, что кто-то есть, но сколько и где — не разберёшь.

Я отпустил камень, возвращаясь в привычную реальность, и нахмурился.

У меня было два объяснения происходящему. Первое — дар мой ещё слишком слаб, и что-то здесь мешало ощутить мертвяков: стены, расстояние, грязь, бог знает что ещё… Второе мне нравилось куда меньше. Потому что оно означало, что мертвяков здесь слишком много, и их разумы сливаются в ту самую «лужу», про которую писал неизвестный в «Некронике».

И мне очень хотелось верить в первое.

— Барин, — негромко позвал Григорий, — чего встали?

— Ничего, — сказал я. — Начинаем с малых зданий по одному. Варница напоследок. Растворная — первая.

Растворная стояла ближе всего к забору — приземистая, вросшая в землю, с одним маленьким окошком, забитым доской. Дверь — тяжёлая, разбухшая от сырости — висела на одной петле и скрипела от ветра.

Сюда идти с щитовыми смысла не было, только мешать будут, слишком мало места. Потому я подошёл первым и махнул Григорию. Тот понятливо встал напротив двери, подняв штуцер. Егор с дедом Игнатом остались чуть в стороне, так, чтоб не попасть в кого-то из нас, если придётся стрелять. Петри с щитовиками стояли поодаль.

— Открываю, — сказал я и потянул дверь на себя.

Петля взвизгнула так, что я невольно вздрогнул — мерзкий ржавый визг в тишине прозвучал как крик. Дверь отошла на полшага и застряла — снизу что-то подпирало. То ли земля разбухла, то ли мусор.

Из темноты дохнуло кислым — едким, застоявшимся, от чего защипало в носу. Селитряный раствор, перебродивший за годы без присмотра. Не отравиться бы дурным духом…

Я рванул дверь на себя, и та, жалобно скрипнув петлей, отвалилась, рухнув набок. Вжимая приклад штуцера в плечо, я шагнул в проём.

Темнота. Окошко было забито, свет шёл только из дверного проёма — узкая полоса, в которой плавали пылинки. Глаза привыкали медленно.

Помещение было маленькое — шагов шесть в длину, четыре в ширину. Полуподвал, пол ниже уровня земли, ступенька на входе. Потолок низкий — Григорий, войди он сюда, согнулся бы в три погибели. Вдоль стен были навалены корыта, вёдра, бочки, какие-то ковши на длинных ручках. Всё покрыто слоем грязи и плесени, зеленоватой, склизкой. На полу — лужи. В углу — куча мешков, слежавшихся в бесформенную кучу.

Тихо. Только капало откуда-то — мерно, гулко, противно.

Я шагнул вперёд и обвёл помещение стволом. Заглянул за корыта — пусто. За бочки — никого. В угол с мешками — только мыши шарахнулись.

— Чисто, — сказал я, выдохнув. И только тут заметил, что рука занемела — так сильно стискивал ложе штуцера.

Григорий заглянул в дверь, окинул помещение взглядом и кивнул.

— Идём дальше, — скомандовал я.

Дальше была сушильня. Не здание даже, навес. Четыре столба, крыша из жердей и дранки, задняя стена каменная, остальные — открытые, затянутые от дождя рогожей, которая давно сгнила и висела лохмотьями. Внутри были деревянные настилы в три яруса, на которых когда-то сушили селитряные кристаллы. Полки, лотки, корыта. Пол — земляной, покрытый трухой, щепой и прелой соломой. Крыша провалилась с дальнего конца, и оттуда торчали обломки стропил, как рёбра дохлой лошади.

Здесь было светлее — свет проникал через дыры в крыше и через прорехи в рогожных стенах. Собственно, было сразу понятно: здесь ловить нечего. Никакой хоть немного уважающий себя мертвяк не станет здесь обустраивать своё логово, когда под боком — надёжные, тёмные и уютные сараи. Однако сушильню мы на всякий случай тоже проверили.

Мы прошли навес насквозь, заглядывая под каждый настил, за каждое корыто, в каждый угол. Пусто. Крысы, мыши, паутина, гниль — но ни одного мертвяка. Как, собственно, и ожидалось. На верхних полках обнаружились истлевшие мешки, из которых высыпалась белёсая труха — остатки селитры, выветрившейся и намокшей. Надо будет потом проверить мешки — может что-то из этого можно использовать…

Когда мы закончили с сушильней, дед Игнат поправил на плече фузею, потянул воздух носом и смачно сплюнул на землю.

— Мертвечиной тянет, — сказал он, сопроводив эту короткую фразу ёмкой непечатной конструкцией. — Оттуда, — кивнул в сторону варницы.

Я принюхался. Дед был прав. От главного здания потянуло ветерком, и в его дуновении сквозь едкую селитряную вонь отчётливо ощущались знакомые миазмы. Я кивнул. Ну да, не новость. Мы как бы и рассчитывали, что на заводе будут мертвяки. Но, прежде чем соваться в главное здание, нужно было проверить остальные. Как минимум — чтобы исключить возможные сюрпризы.

— Знаю, — сказал я. — Дойдём.

Григорий молча поправил ремень штуцера и первым шагнул к следующему зданию.

Склад мешков и инструментов оказался покосившимся сараем с дверью, которая не закрывалась — висела нараспашку, перекосившись на петлях, и из проёма торчал край перевёрнутой тачки. Внутри — стеллажи вдоль стен, крюки под потолком, на которых болтались обрывки верёвок, ржавые подвесы, какие-то крючья. На полу — мешки, вёдра, лопаты, кирки, обломки черенков. Всё вперемешку, всё ржавое, гнилое, покрытое пылью и крысиным дерьмом.

— Чисто.

Егор зачем-то подобрал с пола лопату, попробовал черенок на прочность — тот хрустнул и развалился в руках.

— Инструмент — дерьмо, — констатировал дед Игнат, ковырнув рогатиной кучу мешков. — Сгнило всё к едрене фене.

— Потом Кузьме покажем, — ответил я. — Может, хоть железо сгодится на перековку. Потом разберёмся. Надо идти дальше.

Дед Игнат снова сплюнул, недовольно посмотрел на затянутое тучами небо и пробормотал что-то себе под нос. Надо узнать, один он живёт? Потому как если он женат, было бы интересно взглянуть на бабу, что терпит его характер. Непростая женщина, ох, непростая!

— Ладно, идём дальше, — я стряхнул с рукава пыль и посмотрел на угольный склад. Вот бы и дальше всё было гладко и спокойно, а мертвяки, занявшие заводик, оказались деревенской байкой… Вот только, боюсь, здесь немного другая ситуация.

Склад дров и угля стоял слева от варницы — тёмное, приземистое строение с широкими воротами, одна створка которых была сорвана и валялась рядом, вторая была открыта настежь. Из проёма тянуло мертвечиной — полноценной вонью, густой, тяжёлой, от которой хотелось дышать ртом. Шансов на то, что внутри не окажется мертвяков, было примерно ноль.

У входа я остановился и поднял руку. Все замерли.

Внутри было темно. Свет внутрь почти не проникал, ложился косой полосой на земляной пол и тонул в темноте уже через пару саженей. Дальше была чернота, в которой угадывались контуры наваленного хлама: поленницы, бочки, телега с одним колесом, какие-то ящики, кучи угля.

Много укрытий. Узкие проходы между кучами. Тёмные углы. Именно такое место я бы и выбрал, если бы был мертвяком.

Надеюсь, в ближайшем будущем мне это не грозит.

Я вновь потянулся даром и снова утонул в том самом непонятном пульсирующем фоновом шуме. Мне показалось, что я сумел вычленить из него отдельные «огарочки», но слишком смутно, чтобы попытаться нащупать и уж тем более взять под контроль.

— Щитовые — вперёд, — скомандовал я негромко. — Стрелки — за ними. Петри — на улице, держи проём.

Двое мужиков со щитами выдвинулись к воротам, встали по бокам, перекрывая проход тяжёлыми щитами. Подумав, я убрал штуцер за спину и достал терцероль. С длинным стволом в узких проходах особо не развернёшься, а ещё так у меня будет два выстрела вместо одного. После терцероля, если понадобится, пойдут Лепажи.

Я шагнул внутрь и остановился, чтобы дать глазам время привыкнуть к темноте. Запах стал гуще и теперь мог трактоваться абсолютно однозначно: мертвечина, настоявшаяся в замкнутом пространстве, перемешанная с угольной пылью и сыростью, забивающая ноздри, как мокрая тряпка.

Слева тянулись поленницы: высокие, до потолка, когда-то уложенные аккуратно, а теперь осевшие, наполовину обрушившиеся. Между ними — проходы в локоть шириной. В проходах — чернота. Я пожалел о том, что мы не взяли с собой достаточно фонарей, но в неверном сером свете мрачного дня, боюсь, они бы давали только больше теней, заставляя дёргаться от каждой.

Сжимая рукоять терцероля, я медленно пошёл вперёд.

Справа расположились бочки, составленные в два ряда. За ними почему-то была телега, перевёрнутая набок. Дальше — куча угля, рассыпавшегося по полу, и за ней глухая стена, из которой торчали крюки для инструмента.

Я сделал ещё шаг. Носок сапога чиркнул по чему-то твёрдому. Я пригляделся. Кость. Белая, обглоданная, с явными следами зубов. Человеческая, если я хоть что-то помнил из анатомии.

Костей было много — пол был практически усеян ими. Человеческими были далеко не все — да это и понятно. Столько людей в окрестностях просто не было. Видимо, сюда забредали животные — а мертвяки их жрали. Долго, месяцами, а то и годами. Да. Здесь определённо было гнездо. И оставалось только удивляться, как эти протянули здесь так долго, не отправившись на поиски еды куда-нибудь, где её было больше. Наверное, иметь надёжное укрытие мертвякам было важнее.

Я повернулся было к Григорию, чтоб сказать ему о костях, и в этот момент справа, из-за перевёрнутой телеги, метнулась тень.

Тварь вылетела из темноты на четвереньках, оттолкнулась от пола и прыгнула на ближнего щитового. Тот успел поднять щит, мертвяк врезался в доски с глухим стуком, мужика отшвырнуло назад, каблук проехал по мокрой глине — и он рухнул на спину, прижатый щитом, из-за которого тянулись серые руки и жадно клацали зубы.

Одновременно — слева, из-за поленницы — выскочили ещё двое. Крупные, быстрые… Откормленные.

Вскинув пистолет, я выстрелил. Терцероль грохнул в замкнутом пространстве так, что уши заложило, вспышка высветила стены и голова ближайшего мертвяка лопнула, брызнув бурым во все стороны.

Рядом грохнул пистоль Григория. Второй, покрупнее, получил пулю в лоб на полушаге и свалился у поленницы, обрушив на себя полстенки дров. Поленья загрохотали, покатились по полу, добавляя хаоса и неразберихи.

Мертвяк, что навалился на щитового, не оставлял попыток добраться до его горла. Я поднял пистолет, прицелился, выстрелил — и ровно в эту секунду мертвяк дёрнулся, будто почувствовав. Мимо! Я потянулся за Лепажом, поскользнулся на бревне и выронил пистолет.

Да чтоб тебя!

— Игнат! — заорал я.

Дед Игнат стоял со вскинутой фузеей, но не стрелял — боялся попасть в щитового, а мертвяк на нём ворочался, рвал доски когтями, пытаясь добраться до горла. Второй щитовой испуганно прижался к стене, закрываясь, а мужики с вилами и вовсе отскочили назад, и было видно, что взывать к ним бесполезно. Я выхватил вилы у ближайшего, шагнул вперёд и резко вбил зубья мертвецу в шею — будто сноп сена насаживал.

Мертвяк зашипел, дёрнулся, а потом рванулся вбок, оттолкнулся от щита и прыгнул. Я отпрянул, сам практически парализованный ужасом. Мертвяк вытянул руки, пытаясь дотянуться до деда Игната, и в этот момент где-то сзади звонко тренькнуло.

Воздух с коротким свистом пронзила стрела и ударила мертвяка прямо в глаз. Тот дёрнулся, рухнул на пол прямо у моих ног, и, пару раз вздрогнув, затих.

Тишина. Только звенело в ушах от выстрелов, да где-то в глубине склада катилось полено, сброшенное мертвяком со штабеля.

Дед Игнат стоял, глядя на мертвяка у своих ног. Потом медленно поднял руку и потрогал ворот рубахи — там, куда только что чуть не дотянулись скрюченные пальцы.

— Ёб твою… — сказал он тихо и сел на ближайшую бочку.

Я обернулся к воротам. Петри стоял в проёме, подсвеченный серым дневным светом, с луком в опущенной руке. Вторая стрела была уже наложена на тетиву. Я смерил взглядом расстояние, посмотрел на мертвяка и тихонько присвистнул. Шагов двадцать, не меньше. В полутьме. В прыжке. В глаз.

Да, кажется, Петри не хвастал, когда говорил, что хорошо владеет луком…

Я молча кивнул ему. Петри кивнул в ответ и опустил лук.

— Спасибочки, родимый, — прохрипел дед Игнат с бочки, не поднимая головы. — Я тебе это… Того… С меня причитается.

— Не за что, отец, — спокойно ответил Петри.

Мужик со щитом кое-как поднялся — лицо белое, руки тряслись, но цел, не укушен. Зато щит в паре мест погрызен был до щепок — мертвяк не особенно разбирал, что грызть, пытаясь добраться до вожделенной плоти. Второй щитовой помог встать товарищу, оба дышали тяжело.

— Целы? — спросил я.

— Живые, барин, — хрипло ответил мужик. — Зубастый, гад. Чуть доску не прогрыз.

Подобрав Лепаж, я бросил уничтожающий взгляд на мужика, у которого забрал вилы. Тот понурил голову — вину свою понимал, тут даже кричать смысла не было, много кто испугался бы, — но инструмент взял, и вроде как, даже наизготовку. Я дождался, пока остальные перезарядятся и соберутся, и скомандовал идти дальше.

Мы прошли склад до конца. Больше мертвяков не было — только кости. Человеческие, звериные, птичьи. Много, даже на троих. Ещё бы пара месяцев — обросли бы хитином, как козодоевские борзые.

Я выругался, ещё раз оглядел сарай и направился к выходу.

Мы вышли на воздух, и я жадно вдохнул — даже промозглая морось показалась сладкой после вони гнезда.

— Хороший выстрел, — сказал я Петри, который стоял у ворот склада, пряча тетиву от мороси.

— Благодарствую, ваше благородие, — Петри чуть улыбнулся. — Лук — он, конечно, не ружьё. Но своё дело знает.

Дед Игнат откашлялся и оглядел компанию с такой уверенностью, будто не он только что сидел белый как полотно.

— Ну, — сказал он. — Чего встали? Дальше-то пойдём?

— Пойдём, — кивнул я. — Погоди минуту.

Я снова осмотрел своё воинство и покачал головой.

— Мужики, — негромко проговорил я. — Так дело не пойдёт. Я понимаю — испугаться может каждый. Я сам боюсь так, что аж живот подводит. Но и вы поймите: сначала надо дело сделать, а бояться потом будем. Товарища вашего когда сожрать пытаются — вы бойтесь, но делайте! Иначе и сами сдохнете, и товарищей за собой потянете. Это понятно?

— Понятно, барин, — раздались понурые голоса вразнобой.

— Если кто боится — давайте лучше назад. Мы лучше пойдём дальше меньшим числом, но с теми, на кого можно положиться. Наказания не будет — просто учту на будущее, что кому-то не с мертвяками воевать, а скотину пасти, пока их защищает кто-то посмелее. Ну!

Желающих не оказалось. Я вздохнул и сунул Лепаж обратно в карман. Что ж. Будем надеяться, это было боевое крещение и дальше мужики не подведут. Но надеяться лучше на тех, в ком уже уверен.

Я перевёл взгляд на варницу. Нам осталось зачистить её. Здание стояло перед нами — большое, тёмное, с просевшей крышей и широкой дверью, распахнутой нараспашку. Оттуда тянуло мертвечиной — густо, тяжело, безошибочно. В складе дров, при всей его тесноте, жило трое. А варница в три раза больше…

Я сжал камень через рубаху. Тот же мутный фон — но теперь, когда три огонька погасли, гул стал плотнее. Тяжелее. Что-то цельное, тёмное, будто бы дышало за этими стенами… И ждало нас.

Я перезарядил терцероль, Егор проверил замок фузеи, а Дед Игнат в очередной раз выругался, сплюнул и перекрестился. Щитовые подняли свои тяжёлые конструкции, мужики с вилами встали за ними…

— Ну, с богом! — пробормотал я и жестом скомандовал выдвигаться.

Сейчас дверь, ведущая в варницу, казалась мне пастью какого-то неведомого чудища, которое ехидно скалилось, глядя на моё импровизированное ополчение. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и, крепче сжав рукоять терцероля, пошёл вперёд.

Едва я переступил порог варницы, как в нос ударила густая, сладковатая, тяжёлая вонь. Хуже, чем на бойне, когда туши лежат уже не первый день. Я задержал дыхание, но это не помогло — вонь забивалась в ноздри, как вата, и от неё начинало мутить.

А ещё я сразу почувствовал давление. Камень на груди похолодел, а голову сдавило до боли в висках. Фон, который снаружи я воспринимал размытым гулом, здесь стал оглушительным. Оно было вокруг — за стенами, за бочками, наверху, под полом, — я не мог вычленить отдельные разумы, но чувствовал их присутствие каждой жилкой, каждым нервом, и камень будто забился на груди, холодный и тяжёлый.

Что характерно — кажется нечто подобное ощутили и мои спутники. Я видел, как подрагивали руки щитовых, видел их огромные расширившиеся глаза. Мужики с вилами жались к ним сзади, и один из них дышал так громко и часто, что я уже хотел прикрикнуть — но передумал. Тишина сейчас была нужнее, но если мужику так легче — пусть дышит.

Григорий шёл рядом со мной, штуцер у плеча, приклад прижат к щеке. По его лицу ничего нельзя было прочесть — окаменело, застыло. Однако желваки ходили так, что было ясно — он тоже это чувствовал. Ствол Егоровской фузеи мелко подрагивал, позади слышалось сопение деда Игната, прерывающееся периодическим бормотанием. Я так и не понял, ругался он, или шептал молитву. Скорее всего, и то и другое попеременно.

Петри, со стрелой на тетиве, держался позади всех.

Помещение было большим — раза в три-четыре больше дровяного сарая, и после тех, которые мы только что обшарили, казалось огромным. Потолок уходил высоко, и там, наверху, в темноте, угадывались балки, стропила и дощатый навес чердака. Щели в крыше пропускали тонкие полосы серого света, и полосы эти ложились на пол наискось, высвечивая то край бочки, то опорный столб, то лужу на полу — и оттого казалось, что помещение нарезано на ломти, а между ломтями — чернота, в которой может быть что угодно.

Слева от входа стоял варочный чан — огромный, позеленевший, на кирпичной кладке. За ним была печь, тоже кирпичная, из которой горкой высыпалась зола. Прямо впереди виднелись три опорных столба в ряд. Между ними — бочки, корыта, какие-то ковши на цепях, свисавших с потолка. Справа — тёмный угол, заваленный мешками и ветошью, и за ним — узкий проход вдоль дальней стены.

Пол был мокрый. Глина, какая-то жижа, что-то ещё… Под сапогом чавкнуло, нога поехала — и я едва удержался, схватившись за край чана.

Мы прошли шагов десять. Полоса света из двери осталась за спиной, и теперь мы шли в полутьме между столбами, между бочками, и с каждым шагом темнота только густела.

Тишина. Чавканье сапог по мокрому полу. Дыхание мужика за спиной. Капель — где-то далеко, в глубине. И — шорох. Тихий, осторожный. Наверху, в углу, за печью — везде. Скрежет когтей по дереву — короткий, будто кто-то переступил с ноги на ногу и замер.

Я остановился и поднял руку. Все замерли. Мужик за спиной перестал дышать — буквально, зажал рот ладонью.

Шорох прекратился. Снова тишина. Капель. Стук крови в ушах.

Я сделал ещё шаг. Держа штуцер наготове, обошёл столб слева, заглянул за бочку — пусто. Ещё шаг. За вторым столбом было перевёрнутое корыто, и за ним — тоже пусто. Всё пусто. Тихо. Ничего. Может, показалось?

— Чисто пока, — шепнул я и шагнул вперёд.

И тут сверху, с балки прямо надо мной, что-то тяжёлое упало мне на спину.

Я не успел ни выстрелить, ни крикнуть — удар швырнул меня на пол, лицом в жижу. Штуцер выскочил из рук и заскользил по мокрой глине. Тяжесть придавила сверху, в шею дохнуло мертвечиной. В сантиметре от уха клацнули зубы, и я услышал этот звук так отчётливо, что он будет сниться мне ещё долго.

Я извернулся, вскинул локоть, ударив наугад, и рванулся в сторону. Тварь отлетела, шлёпнулась на пол рядом, вскочила на четвереньки и снова кинулась на меня. Я выхватил терцероль и выстрелил, лёжа в луже, снизу вверх. Вспышка высветила серое лицо, разинутую пасть — и голова мертвяка дёрнулась. Тело обмякло и рухнуло на меня, тяжёлое и вонючее.

Я столкнул его с себя и вскочил.

В это же мгновение слева, из-за чана, и справа, из тёмного угла, выскочили ещё двое. Григорий выстрелил в левого раньше, чем я успел встать, — штуцер рявкнул, мертвяк отлетел назад и ударился спиной о чан. Егор снял правого — фузея грохнула, и тварь закувыркалась по полу, разбрасывая бурые ошмётки.

Из-за столба метнулся ещё один. Дед Игнат пальнул из фузеи, попал в плечо, тварь крутанулась — дед выматерился в три этажа, перехватил рогатину и одним ударом разнёс ей череп. Наступила короткая пауза.

Четыре тела валялись на полу. Пороховой дым плавал в полосах света. И — страх затопил помещение. Несмотря на то, что мы успешно справились с четырьмя мертвяками, фон никуда не делся. Больше того — стало хуже. Намного хуже. Давление в голове нарастало, и шевеление — шорох, скрежет, шарканье — доносились отовсюду. Из-за бочек, над головой, их прохода справа…

Здесь остался не один мертвяк, не двое… Их было много.

Наплевав на последствия, я потянулся даром — и едва не захлебнулся криком от боли.

Мне прострелило виски, из носа хлынула кровь, перед глазами вспыхнуло… Из чистого упрямства я положил руку на камень и попытался продавить фон, добраться до того, что скрывалось за ним, пряталось, как под одеялом — и внезапно увидел.

Откуда-то из глубины варницы тянулись невидимые обычному глазу зеленоватые нити. Тонкие, мерцающие, они раскинулись во все стороны. Десятки нитей, тянущихся к десяткам огоньков — не огарочков, полноценных свечек, что засели за бочками, на балках, в проходах, в углах… Везде.

Я попытался проследовать вдоль этих нитей. Туда, где не тлел огарочек, не горела свеча, туда, где пылал настоящий костёр — тёмный, пульсирующий, огромный. И когда я почти дотянулся до него…

Удар, обрушившийся на меня, был такой силы, что я покачнулся и упал на колени. Чужая воля вломилась мне в голову, грубо, напролом, и мой собственный огарочек, мой разум, сжали, стиснули и потянули к себе. На секунду мне показалось, что я сейчас сам встану на четвереньки и пойду к нему, как те мертвяки, послушный и тупой…

Я рванулся, собрал волю в кулак и неимоверным усилием разорвал контакт — с болью, с хрустом, будто выдернул руку из капкана. Отшатнулся, ударился спиной о столб, схватился за него, чтобы не упасть… Перед глазами плыло.

— Барин! — Григорий склонился надо мной, лицо у него было испуганное. Надо же, я, кажется, впервые видел, как бывалый охотник испугался.

— Уходим! — прохрипел я. — Быстро! Их тут… Много…

Ответить Григорий не успел.

Мертвяки полезли разом. Будто кто-то открыл заслонку — хлынули со всех сторон, из-за каждой бочки. Пространство варницы наполнилось треском, шарканьем и мертвяцким хрипом.

Кто-то заорал. Грохнул выстрел, потом второй, третий. Вспышки кромсали темноту — и в каждой видно было больше, чем хотелось: мертвяки лезли через бочки, по столбам, ползли по полу… Щитовой орал и бил краем щита по серым рукам, которые тянулись из-за перегородки, мужик с вилами тыкал в темноту наугад… А мертвецы стягивались к нам.

Я выхватил Лепаж и выстрелил в мертвяка, который карабкался через корыто. Есть. Потянулся за вторым пистолетом — на меня кинулся ещё один, сбоку, откуда не ждал. Я отбросил его локтем, он отлетел, поскользнулся на мокром полу и упал, но тут же начал вставать. Я всадил ему пулю из второго Лепажа в затылок.

Григорий и Егор стреляли и перезаряжали — быстро, зло, пятясь назад и страхуя друг друга. Выстрел — шаг в сторону — патрон зубами, порох в ствол, пуля, шомпол, выстрел… Из дверного проёма тренькала тетива. Петри стрелял без суеты, без паники, каждая стрела находила цель — вот только я бы не сказал, что мертвяков от этого становилось меньше.

Слева закричали. Крик — тонкий, на одной ноте, — через секунду оборвался, захлебнулся хрипом и перешёл в бульканье. Твою ж…

— ОТХОДИМ! — заорал я. — ВСЕ К ДВЕРИ! НАЗАД!

Дед Игнат возился с зарядом. Руки старика тряслись, пуля не лезла в ствол. Я схватил его за шиворот и потащил.

— Брось, дед! Пошли!

Мы пятились назад, огрызаясь выстрелами, а после, когда времени на перезарядку не осталось — и ударами. Я вцепился в щит, помогая мужику, что прикрывал нас, а из-за щита тянулись серые руки, скребли по дереву, и всё пытались впиться в живую плоть. Второго щитового я не видел — как и не видел мужиков с вилами. Впрочем, я сейчас не видел ничего — только оскаленные морды за щитом, да щели в потолке, сквозь которые падали рассеянные лучи света.

Наконец, мы вывалились наружу. Серый свет ударил по глазам. Воздух — сырой, промозглый, прекрасный — потоком хлынул в лёгкие. Григорий развернулся в дверях и выстрелил в мертвяка, который лез следом. Егор добил второго прикладом. Я выхватил саблю и тычком упокоил мертвяка, так и цеплявшегося за щит.

— Дверь!

Навалились все, кто мог. Створка захлопнулась. Изнутри ударило, дверь загудела. Мы подпёрли её щитом, кто-то приволок оглоблю, бочку… Через полминуты вокруг двери образовалась настоящая баррикада. Но вот что странно — стоило нам покинуть варницу, как напор мертвяков ослаб. В дверь побились ещё с минуту, и всё стихло. Было слышно только шарканье, будто непокойцы снова расползались по своим углам.

И, кажется, я понимал, почему они прекратили атаку.

Отступив, я вытер кровь с лица рукавом и оглядел своих.

Григорий. Егор. Дед Игнат. Петри. Щитовой. Ваш покорный слуга.

Шестеро.

А нас сюда пришло девять.

Куда делись остальные, спрашивать я не стал. Ответ слышался изнутри — в хрусте и чавканье, громком, голодном… Ответ был в этих звуках, и ответ этот никому не нравился.

Дед Игнат снял шапку и перекрестился. Григорий перезаряжал штуцер, и двигался он заметно медленнее обычного.

Мертвяки внутри затихали. Они не пытались вырваться и сожрать нас — хотя будь их воля, они бы обязательно попытались. Но их воли больше не существовало. Она была порабощена существом, что скрылось внутри. Существом, что очень боялось остаться без охраны — и слуг, которые доставляют ему пропитание.

— Егор, — проговорил я хриплым голосом. — Пулей в деревню. Бери лошадь, телегу, грузи мешки с сеном, горшки с маслом — всё, что способно гореть. Скажи Кузьме зарядить фальконет. Грузите его на телегу тоже, бери ещё мужиков, фузеи, поджиги, всё, что у нас есть — и бегом сюда.

— Но…

— Быстро!

Старый солдат кивнул и опрометью бросился в деревню.

— Эт что ж такое, барин? — Дед Игнат повернулся ко мне. — Это что вы такое задумали?

Я помолчал секунду, глядя на помещение варницы, и сплюнул на землю тягучей, липкой слюной.

— Жечь, дед. Я задумал всё здесь сжечь.

— Но ведь завод… Селитра… — тут даже Григорий не выдержал.

Я посмотрел на него. Как объяснить охотнику, что, если то, что укрылось внутри, наберёт ещё силы и вырвется наружу — не будет ни заводика, ни селитры, ни Малого Днища… Не будет ничего. А на месте разорённой деревни зародится новая орда. Которая двинется вперёд, пожирая всё на своей дороге и останавливаясь только для того, чтобы переварить сожранное, стать сильнее, больше и идти дальше?

Как объяснить ему весь тот ужас, что захлестнул меня, когда мой разум соприкоснулся с тем, что скрывалось внутри? С чем-то скользким, жутким, абсолютно нечеловеческим и очень, очень сильным?

Я покачал головой.

— Печь и чаны уцелеют. Варницу отстроим. А вот людей, если потеряем ещё — их будет уже не вернуть.

Кажется, такая мотивация охотнику была вполне понятна. Ну и хорошо.

Главное — устоять, если тварь из варницы со своими слугами полезут наружу, когда запахнет жареным. Не дать мужикам дрогнуть, побежать… Главное, чтобы Кузьма смог выстрелить из фальконета, когда это понадобится. И — чтобы смог попасть. Иначе…

Иначе даже сам Господь бог, в которого так истово верили мужики, нас не убережёт.

Я отошёл подальше, пнул к дереву бочку, валявшуюся неподалёку, уселся на неё и принялся перезаряжать оружие.

К тому моменту, как из деревни вернулся Егор с телегой и подмогой, внутри всё затихло.

Нет, мертвяки всё ещё недовольно скреблись, периодически пробовали дверь на прочность, но оголтело ломиться наружу перестали. Тягловый конь, притащивший телегу, фыркал, прял ушами и переступал с ноги на ногу, явно не желая приближаться к варнице. Бедная коняга выглядела такой испуганной, что я заставил мужиков выпрячь её и отправить обратно в деревню с одним из вездесущих мальчишек, а телегу дотолкать самостоятельно.

Установив её ровно напротив двери, мужики принялись выгружать мешки с сеном. Масла, на которое я рассчитывал, в деревне ожидаемо оказалось негусто, но, поразмыслив, я решил, что и без него справимся — доски и брёвна варницы были пропитаны селитряным духом за годы работы. Загорятся, ещё как загорятся…

— Хворост тащите из сарая и дрова посуше выберите, — скомандовал я. — Да не бойтесь, там уже никого нет. Всех упокоили, — уже тише закончил я. — Дед! — я повернулся к Игнату. — Поди с ними, а то они до вечера трястись будут!

Дед Игнат мрачно кивнул и, бормоча что-то о том, что мужик нынче пошёл не тот, а вот в его время мужик был что надо, да только тот мужик нынче совсем уж дед, прихрамывая и не забыв фузею, отправился за мужиками.

— Что там внутри? — спросил Петри. Он, казалось, даже не испугался всего произошедшего. А вот любопытство его мучило.

— Лучше бы тебе не знать, — буркнул я, но, покосившись на нахмурившегося Григория, разъяснил: — Тварь там. Водитель. Как та, что орду ведёт, только ещё пока слабая и трусливая. Слуг у неё мало, вот она наружу и не рвётся. Но если поймёт, что пахнет жареным… А она поймёт, потому что именно поджарить её я и намерен, — может быть беда. Если вырвется, да с мертвяками — беда будет точно. А уж если уйти сможет — то и подавно. Поэтому как только огонь разожжём, нужно варницу в кольцо взять и бить всякого, кто посмеет полезть оттуда. Егор, Григорий — это на вас. Организуйте кольцо из мужиков, да мертвяков не упустите. А ты, Кузьма, — я посмотрел на парня, подозрительно притихшего у телеги, — у тебя самое важное задание будет. Если тварь вылезет наружу, я её на себя приманить постараюсь. А ты по ней из нашего фальконетика вдаришь. Зарядил же?

— Зарядил, ваше благородие, — кивнул пацан. — Обрезки железа, гвозди гнутые, ну и ещё… Всякое… — парень хмыкнул, и я почему-то уверился, что мертвяку заряд Кузьмы не понравится.

— Ну вот и постарайся тогда. Помни — второго выстрела у тебя не будет. Если тварь с первого не ляжет — не возись с пушкой. Беги. А мы уж тут будем думать. Понял?

— Понял, — кивнул тот.

Через десять минут варница была обложена со всех сторон. Хворост, дрова, сено — мужики натаскали щедро, благо в дровяном сарае, в котором мы недавно упокоили троих откормленных, этого добра хватало. Вдоль стен легли валки сена, на них сложили настоящую поленницу в половину человеческого роста, щели в досках забили паклей и тряпьём… Сухо, легко, горюче. То, что надо.

Мужики с поджигами и фузеями рассредоточились вокруг варницы — кольцом, шагах в двадцати от стен. Стрелков хватало впритык, но ближе подходить было нельзя — когда селитряные доски займутся, жар будет такой, что волосы опалит. Да и не факт, что если мертвяки вдруг прыгнут, мужики среагировать успеют. Так что двадцать шагов — то, что надо.

Кузьма сидел на телеге рядом с фальконетом. Пушечку поставили на временный лафет — две доски крест-накрест, примотанные к телеге верёвками. Сорвёт, конечно, после первого же выстрела, но у нас времени на второй и не будет. Фитиль дымился в руках у Кузьмы, и руки у парня не дрожали. Пока что, по крайней мере…

Я взял пучок соломы, поджёг его от огнива, подошёл к варнице и остановился. Из-за двери доносилось шарканье. Мертвяки ждали, что будет дальше. И то, что ими управляло, — тоже ждало.

Ну, вот и дождалось.

Я сунул горящую солому в сено у стены. Пламя лизнуло сухие стебли, побежало по ним — сначала неуверенно, потом смелее. Перекинулось на хворост, затрещало. Я обошёл варницу и поджёг ещё в трёх местах — у каждого угла. Отбежал в сторону и приготовил штуцер.

Первую минуту не происходило почти ничего. Огонь набирал силу, пламя ползло вверх по стенам, лизало доски, дымило. Внутри варницы было тихо. Я стоял в кольце мужиков, сжимая заряженный штуцер, и ждал. Камень на груди молчал. Фон никуда не делся, но пока не превращался в тот безумный гул, который едва не свёл меня с ума.

Потом огонь схватился по-настоящему.

Доски, пропитанные за годы селитрой, занялись так, будто их облили маслом. Пламя взметнулось по стенам, побежало по крыше, затрещало, загудело — и внутри варницы началась суета. Шарканье, стук, скрежет. Мертвяки внутри задвигались, заметались, забились, как мухи в банке.

Откуда-то с дальней стороны варницы послышался треск. Доски проломились наружу, и в проём полез мертвяк — горящий, дымящийся, с тлеющими лохмотьями одежды. Грохнул выстрел — дед Игнат положил его из фузеи. Голова мертвяка лопнула, тело завалилось обратно внутрь.

— Есть! — рявкнул дед. — Давай, вылезай, кто следующий!

С другой стороны тоже затрещало. Сразу два мертвяка, мешая друг другу, пытались выбраться сквозь узкий пролом. Кто-то из мужиков выстрелил из поджиги, развалив мертвяку голову, ещё один подбежал и начал тыкать его вилами, но попадал то в шею, то в грудь. Мертвяк напоролся, дёрнулся, вилы согнулись.

— В голову! — заорал я. — В голову бейте, мать вашу!

Григорий, услышав, повернулся и с тридцати шагов упокоил оставшегося мертвяка. Общее внимание снова сосредоточилось на варнице и беснующихся внутри мертвяках.

Огонь набирал силу, стены трещали, и несколько секунд казалось, что всё — что мертвяки внутри сгорят, и можно будет просто стоять и смотреть. Я даже начал думать, что обойдётся.

Не обошлось.

Кусок стены с левой стороны вывалился разом — целый пролёт шириной в сажень. Из пролома хлынул дым, жар, искры, и следом — мертвяки. Трое, четверо, пятеро — я сбился со счёта. Некоторые горели, и горящие были даже страшнее обычных, потому что двигались быстро, бешено, и от них летели угольки и ошмётки тлеющей одежды.

Мужик, стоявший напротив пролома, выстрелил из поджиги и попал — первый мертвяк упал. Перезарядить он не успел — второй налетел на него, и оба покатились по земле. Мужик орал и отбивался ногами, пока Петри не всадил стрелу мертвяку в затылок. Мужик вскочил, схватил поджигу за ствол и начал бить третьего мертвяка, который полз к нему, как дубиной — пока череп не треснул.

С правой стороны тоже полезли. Тут дело обстояло лучше — Егор и двое мужиков держали позицию, и Егор стрелял метко, без промаха, а мужики, глядя на него, тоже не сплоховали. Один, здоровый рыжий парень из валуйковских, подхватил бревно от забора и орудовал им, как оглоблей, сшибая мертвяков на подходе. Другой добивал упавших топором.

Огонь разгорался. Пламя охватило крышу, стропила начали трещать и прогорать, и с крыши посыпались горящие головни — мужикам приходилось уворачиваться не только от мертвяков, но и от падающих брёвен. Дым валил чёрный, жирный, и в дыму мелькали искры. Жар усиливался — кольцо стрелков отступило ещё на несколько шагов, кто-то из мужиков кашлял, прикрывая лицо рукавом.

Из-под стены, из какой-то дыры, которую я раньше не заметил, выполз ещё один — тихо, как пластун. Полз прямо к ногам мужика, который стоял, сжав поджигу, смотрел на пожар и не заметил бы непокойца, если бы Петри его не окликнул. Мужик глянул вниз, ойкнул, отпрыгнул — и Петри всадил мертвяку стрелу в темя.

— Глаза разуй! — крикнул Петри, и я впервые услышал в его голосе раздражение.

Мужик, бледный, как мел, кивнул и вцепился в поджигу. Руки у него тряслись, но оружие он не выпустил. Молодец.

Мужики держались. После боя в варнице, после всего, что натерпелись в деревне, после страха и позора, после гибели товарищей — стреляли, перезаряжали, стреляли опять. Кто-то даже орал — не от страха, а от злости. Рыжий с бревном ревел что-то вроде «вы мне ещё за Валуйки ответите!», и с размаху сшибал очередного мертвяка, да так, что те отлетали обратно в горящий пролом.

А потом раздался рёв.

Не мертвяцкий стон, не хрип — рёв, от которого, казалось, сама земля под ногами задрожала. Низкий, утробный, оглушительный, полный боли и бешенства, вроде того, что издавал мельник, только во много раз сильнее.

Камень на груди вспыхнул холодом, и в голове будто что-то взорвалось — ярко, больно, ослепительно. Я снова увидел мир в другом цвете, и сейчас он выглядел иначе. Нити, которые управляли мертвяками, рвались одна за другой, каждый обрыв отдавался вспышкой боли, и тварь ревела. Ей очень не нравилось, что весь её привычный вонючий мир варницы, включающий мертвяков и её саму, горел ярким пламенем — в самом что ни на есть, буквальном смысле.

Часть стены в стороне от двери разлетелась вдребезги. Щепой брызнули доски, переломилось пополам бревно, и, разметая в стороны горящие бочки, из пламени вывалился водитель. И выглядел он, надо сказать, страшно…

Огромную, в несколько мельников, оплывшую кучу плоти венчала огромная же вытянутая на затылке голова размером с тележное колесо. Раздувшаяся, с затылком, покрытым бурыми хитиновыми пластинами, и мордой — перекошенной, расплывшейся, с огромным ртом и маленькими, злобными глазками. Из тела торчали конечности — хлипкие, тонкие, будто всё мясо ушло в тулово с головой, они волочились по земле. Кривые, подламывающиеся ноги неясно, как таскали вообще такую тушу. Твари досталось от огня: бока были опалены, спина дымилась, на хитине затылка тлели угольки, — но, кажется, на её боевых качествах это не отразилось.

Тварь вывалилась из пролома, ударилась боком о край стены, вывернув несколько досок, и закрутилась на месте, вертя огромной башкой, высматривая путь. Мужики замерли, кто-то вскрикнув, уронил поджигу и попятился.

Тварь поняла, что, лишившись слуг, её единственный путь — побег, увидела просвет — между дровяным сараем и забором, где не было людей, — и неожиданно шустро рванулась туда.

Я выскочил наперерез.

— Куда пошёл, урод? — заорал я и стиснул камень.

Монстр заверещал, совсем как свинья на бойне, развернулся ко мне и ударил волной того мрака и ужаса, что я уже ощущал в варнице. Он будто жрал мне мозг изнутри — лез в глубину сознания, давил, корёжил, но, вместе с давлением я почувствовал его страх. Он был на грани паники. Вокруг огонь, вооружённые люди, власти над слугами больше нет, и тварь боялась. Боялась остаться беззащитной.

А раз боится — значит, слабеет.

Перебарывая охватившие сознание страх и отвращение, я потянулся невидимой рукой, как тянулся к мертвячьим «огарочкам». Но я не пытался взять чудище под контроль. Нащупав её внутренний полыхающий костёр, я сжал воображаемую руку в кулак и врезал прямо по нему. Со всей дури, как бьёшь в драке, когда терять уже нечего.

Тварь заревела. Звук был такой, что у ближайшего мужика подкосились ноги. Нити, что ещё тянулись к уцелевшим мертвякам, лопнули разом, и непокойцы вокруг варницы замерли — застыли столбами, враз отупевшие, ставшие почти такими же, как были до того, как водитель взял их в оборот.

А водитель, обезумев от боли, бросился на меня.

Он двигался быстрее, чем я ожидал от хлипкого тела и кривых ног. Огромная голова мотнулась, пасть разинулась, длинные руки загребли воздух — и тварь рванулась вперёд, прямо на меня, волоча ноги по грязи и загребая землю руками, стремясь поскорее наказать того, кто причинил ей боль… Или избавиться от того, кто заставил её почувствовать страх.

Впрочем, в моём случае это было одно и то же.

— Давай, мой хороший! За мной, быстрее! — азартно выкрикнул я и бросился в сторону телеги. Тварь метнулась следом, а мужики бросились врассыпную.

Сапоги сквозили в грязи, кто-то справа орал, на периферии мелькнуло испуганное лицо Григория, вскинувшего штуцер. Тварь догоняла, ещё несколько секунд — и она меня схватит. Но у меня не было выбора. Я рвался вперёд, выводя её в единственное место, что могло меня спасти: прямо под дуло фальконета.

За спиной свистнуло, длинная серая рука мазнула по плечу, зацепив сюртук когтями, и я прыгнул — вперёд и вниз, упав в грязь и перекатываясь в ней. Тварь, заревев, рванулась следом, я прыгнул ещё раз, вбок, катнулся в сторону — и в то же мгновение громыхнул фальконет.

Телегу подбросило, Кузьму отшвырнуло назад, фальконет улетел со своего импровизированного лафета, задрав дуло в небо, и было понятно, что второго выстрела ему в этом бою уже не произвести.

Впрочем, второй выстрел уже был не нужен.

Облако дыма, огня и железного лома ударило прямо в тварь с десяти шагов. Обрезки железа, гнутые гвозди, «всякое», которое Кузьма набил в ствол, — всё это вошло в раздувшуюся голову и хлипкое тело одновременно, вспарывая плоть, ломая хитин, корёжа и разрывая водителя на части.

От мысленного вопля, раздавшегося у меня в голове, едва не лопнуло всё, что ещё могло лопаться, в глазах помутнело, из носа снова хлынула кровь, а силы оставили тело. Ноги отнялись, и я упал плашмя в грязь. Лежал, глядя на букашку, которая, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, деловито тащила куда-то соломинку прямо у меня под носом, и наслаждался тишиной. Тишиной?

Я перевернулся на спину и сел.

То, что осталось от твари, лежало в двадцати шагах от меня. Расколотая, будто лопнувшая изнутри голова, изрешеченное, порваное на части тело, из которого кое-где торчали гвозди, обрезки металла и какие-то скобы…Кузьма, видно, набил в фальконет всё, что нашёл в кузне.

Гул в голове, преследовавший меня с того момента, как я подошёл к заводику, исчез. Впервые за весь день я наслаждался тишиной: настоящей, полной, без гула и давления. Только треск горящей варницы и чьё-то тяжёлое дыхание рядом.

Я поднялся на ноги. Качнулся, колени подогнулись — Григорий подхватил меня за локоть.

— Барин, вы…

— Живой, — сказал я. — Отпусти, не упаду.

Мужик глянул с сомнением, но отпустил. Я постоял секунду, чтобы убедиться, что действительно не упаду, и огляделся.

Варница горела. Столб огня и искр поднимался к серому небу — высокий, яркий, видный, наверное, до самой деревни. Стены ещё стояли, но уже прогорали насквозь — сквозь дыры было видно пламя, и жар шёл такой, что на двадцати шагах припекало лицо. Что ж, стены — дело наживное. То, что внутри… Посмотрим, но ничего кирпичу и литью медному не станется. Мы сделали самое главное.

Мужики добивали мертвяков, которых отпустил водитель. Отупевших, медленных, слабых, их били топорами и тыкали вилами, вымещая всё накопившееся за долгое время. На лицах людей я впервые видел не страх, а азарт и воодушевление. Для деревни это была победа — большая, громкая, за которую не грех и выпить вечером. И, пожалуй, я даже запрещать не стану. Только проконтролирую, чтобы дозор выставили.

Кузьма сидел в телеге рядом с фальконетом. Бледный, всклокоченный, с округлившимися глазами, и щеками, перепачканными сажей, с фитилём, который всё ещё дымился в руке. Очки съехали на кончик носа. Он смотрел на то, что осталось от твари, и рот у него был открыт.

— Барин, — проговорил он, — это что ж такое было?

Я посмотрел на ошмётки твари, на Кузьму, на фальконет, из которого ещё курился дымок, уже привычным жестом вытер кровь с лица и хмыкнул.

— А это, Кузьма, называется «артиллерийская поддержка». Ты молодец. Всё правильно сделал. И попал.

Кузьма моргнул, поправил очки и вдруг расплылся в ухмылке — широкой, глупой, счастливой.

— Да куда бы я делся, барин. С десяти-то шагов…

Молодец.

Я встал, потянулся к камню — и вдруг почувствовал что-то новое. Будто камень, до того сомневавшийся, теперь наконец-то принял меня за своего и покорился. Мир выцвел и посерел, время стало медленнее, а звуки тише — но теперь это не сопровождалось болью и ломотой в висках. Камень признал хозяина и больше не пытался ему сопротивляться.

За спиной с треском и грохотом провалилась внутрь крыша варницы, и я улыбнулся, отняв руку от камня. Ещё один день прожит не зря. Мертвяков на заводе больше нет, водитель мёртв, а я стал сильнее. И пусть этот путь способен привести меня на костёр, но я намерен пройти по нему как можно дальше. Хотя бы для того, чтобы больше не погибал никто из этих доверившихся мне мужиков.

А варница… А варницу мы отстроим.

Я сидел в кабинете, самым что ни на есть бесстыднейшим образом забросив ноги на стол. В руке дымилась сигара, рядом стоял бокал крымского. На коленях у меня лежала «Некроника».

Внизу было тихо — бабы давно уложили детей, мальчишки угомонились… За окном тоже было темно и тихо, даже мужики, праздновавшие победу и поминавшие погибших у костров на лобном месте, разошлись и угомонились.

Самогон у Ерофеича, видно, водился в количествах неисчерпаемых — это притом, что если старосте верить, так запасов отродясь не бывало. А что мужики пьяные — так это они сами, видать, где-то нашли, барин, ей-богу, вот те крест…

Пока они не разошлись, я слышал гомон, долетавший до моих окон. Рыжий из Валуек, наверное, в четвёртый раз пересказывал, как ловко он снёс мертвяка обратно в пролом ударом бревна, а дед Игнат — как лично упокоил десятерых, причём половину рогатиной, четверть — фузеей, а остальных — исключительно своим словарным запасом. Я не стал запрещать. Пусть пьют, пусть поминают, пусть хвастаются. Это роднит и объединяет.

Насчёт дозоров я не волновался: Григорий с Егором приняли по чарке, а дальше зорко следили за ополчением, и тем, кому заступать, многого не позволяли. В общем, на моих командиров можно было положиться.

Праздновать, впрочем, хотелось не всем. Вдова Митрошки — двадцатитрёхлетнего мужика с щитом, которого сожрали в варнице, — сидела в своей избе с бабами и выла тихо, на одной ноте. Особенной горечи ситуации добавляло то, что баба его была уже на сносях. Ерофеич, рассказывая мне про Митрошку, впервые на моей памяти дал петуха голосом — знал парня с пелёнок.

Второй, Ефим, мужик с вилами, — жил один. Тихий, нелюдимый. Я его толком не знал, и от этого было ещё поганее. Третий был из пришлых, валуйковских, и вызвался добровольцем. Что, впрочем, не умаляло общей печали.

Перед баней — Ерофеич натопил от души, и я провёл на полке добрых полчаса, выколачивая из себя копоть и вонь, — я стоял у костра, держа в руках чарку с вонючим самогоном, и думал, что должен сказать мужикам.

Что-то правильное, что-то важное. Про жертву, про долг, про то, что мужики погибли не зря. Но правильные слова не шли, и я сказал только одно: вдове поможем, ребёнка не оставим. Мужики кивнули, дед Игнат снял шапку, и на этом всё кончилось, ибо что тут ещё скажешь. Правда, кажется, эти мои обещания сказали мужикам больше, чем любое пустословие. По крайней мере, в глазах мужиков я увидел уважение.

А потом — баня, чистая рубаха, крымское… И «Некроника», в которой я уже который час искал хоть слово про камень и не находил ни хрена.

Камень лежал на столе, рядом с бокалом. После сегодняшнего дня он ощущался иначе — не чужой, не враждебный, а привычный, как рукоять сабли, которая притирается к ладони. Нужно было понять, как им пользоваться. Не на ощупь, не наугад, а осознанно.

Сегодня камень спас мне жизнь, усилив дар настолько, что я смог ударить по водителю. Без камня — лёг бы там вместе с мужиками. Но вместе с тем камень и привлекал нежить — по крайней мере, болотная тварь рвалась именно на него. Так что нужно понять правила, прежде чем играть дальше.

Я листал рукопись, вчитывался в вязь старого языка и ломал голову, пытаясь разобрать написанное… Страница за страницей — какие-то молитвы, непонятные наговоры, рецепты отваров, описания видов нежити, способы вразумления… Про камни, позволяющие усиливать способности — ни строчки.

Сигара дотлела до половины. Крымское убывало. Я перевернул очередную страницу, прищурился, глядя на мелкий почерк, и вздохнул.

— Не там ищешь, — послышалось рядом, и я вздрогнул.

Голос был женский — тихий, с лёгкой хрипотцой. И я его, определённо, уже слышал.

Я вскочил. Стул качнулся, бокал звякнул о чернильницу, сигара полетела на пол — я неуклюже наступил на неё и уставился на стоявшего подле окна призрака.

Полупрозрачный силуэт, сквозь который проступали переплёты оконной рамы. Светлые волосы, убранные назад, простое платье. Лицо — молодое, мягкое, спокойное.

Я стоял и смотрел. И вдруг увидел то, что должен был увидеть давным-давно, когда глядел на себя в зеркало и удивлялся — откуда у потенциального наследника дубравинского шнобеля вдруг взялся такой нос? Тонкий, прямой, совсем не дедов, и даже не отцов… Прищур — да, папенькин. Но глаза из-под прищура — другие. Тёмные, внимательные. Двадцать с лишком лет я принимал их за свои собственные. А они были…

Они были её…

— Матушка? — спросил я севшим голосом.

Призрак чуть наклонил голову.

— Сходил, значит, в дом, — сказала она, и в голосе прозвучала грусть — светлая, тихая, давняя. — И камень приручить, вижу, смог. Значит, и правда тебе дар наш по наследству передался… Я-то надеялась, что стороной обойдёт…

Я смотрел на неё — на ту, чьего облика до недавнего времени даже не знал, и в голове моей роились вопросы. Как у них с отцом всё вышло? Узнал ли дед? Почему мне никто ничего не рассказывал? Что с ней случилось? И почему я вижу именно её призрак?

Словно услышав мои мысли, мать подняла полупрозрачную руку:

— У меня мало времени. Надо о главном. Вопросы — потом. Когда-нибудь.

Я захлопнул уже открывшийся рот и кивнул.

— В книге ты о камне ничего не найдёшь, — продолжала мать. — Он младше книги и тщательно скрывался. Запомни — в нём твоя главная сила и главная слабость. Когда ты с камнем, ты сильнее. Но и слабее тоже. Тебя слышат мертвецы. Они слышат зов камня и идут на него. И не только мертвецы. Другие, такие, как ты — тоже…

— Другие?

— Ну ты же не думаешь, что ты один живёшь с таким даром? — она горько улыбнулась. — Хотя правильнее назвать это проклятием… Но об этом потом. Времени мало, — повторила она. — Тебе нужно набраться сил. Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки!

Огарочки? В камень?

— Как? — всё ещё не до конца понимая, о чём речь, спросил я.

— Поймёшь сам. Ты способный, — призрак матери помолчал, и лицо его вдруг стало строже. — Но помни: большая сила — это и большая ответственность. Чем сильнее становится камень, тем громче он будет звать тебя, и тем выше будет соблазн пойти по тёмной тропе. Но как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…

— Какая тёмная тропа? Что за соблазн? Поясни!

— Пробуй. Учись, — голос стал тише, мерцание слабело. — Когда научишься — поймёшь. А я приду ещё… Если смогу…

— Подожди! — я шагнул к ней. — Не уходи! Мне нужно…

За окном запели петухи. Один, второй, третий — хриплая перекличка, раздирающая предрассветную тишину.

Призрак матери улыбнулся и исчез.

Я стоял посреди кабинета. Бокал остался на столе, сигара валялась на полу, «Некроника» была раскрыта на бесполезной странице. В предрассветной серости за окном горланили петухи.

Подобрав сигару, я посмотрел на неё и бросил в камин. Сел за стол, одним глотком допил вино и взял в руки камень. Поднеся его к глазам, я посмотрел сквозь него на догорающую свечу. Свет преломился, и внутри будто мелькнуло что-то — искра, блик, тень.

Питать камень. Делать его сильнее. Что ж. Кажется, мой путь — путь экспериментов. Главное — чтобы не завёл на тёмную тропу.

Я выругался и налил себе ещё. Сплошные загадки. Вот хоть кто-нибудь нормально бы пояснил!

Одним махом опустошив бокал, я поставил его на стол и пошёл спать. До утра осталось совсем немного.

Следующий день ознаменовался тем, что приехал Сабуров. Приехал к полудню, со своей ватагой… И выглядел, что он, что его люди, так, будто их прожевало и выплюнуло.

Ватага подъехала к деревне молча, без обычного гогота и собачьего лая. Кони шли понуро, головы их были опущены, и всадники в сёдлах горбились не лучше. Шинель у Сабурова была заляпана грязью до самого воротника, роскошные усищи обвисли, а физиономия приобрела тот землистый оттенок, который бывает у людей, несколько дней не спавших, не евших и видевших при этом такое, что лучше бы не видеть. Из седла он спустился так, будто ему не сорок с чем-то, а все шестьдесят, — тяжело, с кряхтением, держась за луку.

Я, к тому времени, оповещённый дозорными и успевший прийти к воротам, пересчитал всадников. Восемнадцать. А от меня два дня назад уезжало двадцать. Да и собак, кажется, поменьше стало. А те, что остались, больше не хорохорились, скалясь на деревенских барбосов, а, поджав хвосты, жались к всадникам.

— Здорово, Дмитрий Александрович, — сказал я, подходя к ватажнику. — Вижу, поездка удалась.

— Не смешно, Дубравин, — Сабуров пожал мне руку — вяло, без обычных тисков, — Совсем не смешно. Не знаю, скучал ли ты тут, но нам совсем не до скуки было.

— Вижу, — кивнул я. — Нарвались?

— А-а-а… — Сабуров вяло махнул рукой. — Позже расскажу. Жрать хочу, как собака. И выпить тоже. Желательно — чего-нибудь покрепче, чем крымское. Уважишь?

— Тебя уважить мне только в радость, — серьёзно ответил я. — И поесть, и выпить найдётся. А вот твоих орлов… Ты не пойми превратно, Дмитрий Александрович, да только у меня самого восемьдесят рыл, и всех кормить нужно. А нечем особо.

— На этот счёт не переживая, — отмахнулся Сабуров. — У меня, так-то, обоз с собой, нетронутый почти. Ещё и ваших накормить можем. Вот только готовить сил никаких нет.

— С этим проблем не будет, — уверил я его и кликнул старосту. — Ерофеич! Принимай гостей! И кого-нибудь из баб позови — пусть готовку организуют. Гости со своим, — оговорился я, предвосхищая справедливый бубнёж рачительного старосты. — Приготовить только надо.

— Приготовить — это мы легко! — забормотал сразу же повеселевший Ерофеич, поняв, что на деревенские припасы никто не покушается. — Приготовить — это мы завсегда…

— И коней обслужите. Воды, сена, овса… Или что там мой Буян вместо него жрёт… — буркнул я, и Ерофеич сразу поскучнел. Не зря, ох, не зря его старостой выбрали!

Ерофеич убежал распоряжаться. Сабуровские молодцы сползали с коней и разбредались по деревне — кто к колодцу, кто к обозным телегам, кто просто садился на землю и сидел, глядя перед собой.

Мужики наши, побросав лопаты, глазели на ватагу с тем тревожным любопытством, с каким глазеют на солдат после боя: вроде свои, а вид такой, что лучше не спрашивать…

Впрочем, нашим мужикам лопаты бросить — был бы повод. Особенно учитывая, что многие из них после вчерашнего выглядели также помятыми, будто вместе с Сабуровскими из боя вернулись.

А в том, что Сабуровская ватага побывала в бою, я не сомневался. Но пока не расспрашивал. Сам расскажет. Видно, что тяжело было человеку, и хотелось тяжесть эту с души выпустить.

Учитывая, что Сабурова нужно было накормить, домой я его не повёл — там в чулане мышь повесилась, не её же гостю предлагать? Мы двинулись к избе Ерофеича.

Марфа, едва завидев гостей, без лишних вопросов метнулась к печи. Подоспевший Ерофеич опасливо глянул на жену, потом — на мрачного Сабурова, и с видом человека, принявшее судьбоносное решение, которое непременно приведёт к его смерти, приволок из-за печи бутыль мутного самогона. Выставил на стол, поставил две кружки и замер, глядя будто бы в сторону. Я вздохнул, едва заметно кивнул, и староста тут же сорвался с места, чтоб через миг вернуться с третьей.

Я самолично разлил самогон, мы чокнулись и выпили. Сабуров крякнул, утёр усы и некоторое время молчал, глядя в стол.

— Дошёл я до Валуек, — заговорил, наконец, Сабуров. — Страшное зрелище. И ещё более страшно — тел почти нет. Не жрать шли — обращать будто бы.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я плеснул по новой. Снова чокнулись, снова выпили. Марфа, осуждающе глянув на мужа, плюхнула перед гостем плошку с солёными грибами — закусите, мол, пока готовится.

Что характерно, ни я, ни Ерофеич такой чести не удостоились. Ерофеич — понятно, а я, кажется, переместился в Марфиной личной табели о рангах с позиции «дорогой гость» до позиции «проклятый собутыльник», что грозило мне вскоре быть вовсе от Марфиных щей отлучённым. Надо бы поостеречься, не хочется подобного допустить.

— Ещё три хутора нашли, — продолжил Сабуров. — Выжранные подчистую. А орда рассеялась и в лес ушла. Сунулись было за ними — и едва выбрались. Двоих потерял. Мишку Рябого и Федотова. С конями вместе… И собак с десяток, наверное…

Он снова сделал паузу, которой я воспользовался, чтоб налить по третьей. Сабуров благодарно кивнул и опрокинул кружку в себя, не чокаясь. Он глушил самогон, будто воду колодезную, пытаясь растворить ту тоску, что плескалась на дне его глаз, и было видно, что настолько хреново у него на душе, что не хватило бы Ерофеичевой бутыли…

Марфа поставила перед ним щи. Сабуров посмотрел на миску, кивнул ей благодарно и принялся есть — жадно, молча, обжигаясь. Я сидел, крутил кружку в руках и ждал. Торопить его не хотелось — пусть поест, отогреется, почувствует себя в безопасности. Вопросы никуда не денутся.

— Вот что меня беспокоит, — снова заговорил он, отодвинув пустую миску и утерев усы рукавом. — Орда не идёт напрямик. Она петляет. К ближайшему жилью идёт. Выжирает всё живое в округе — хутора, одинокие дворы, охотничьи заимки. Расходится по лесам, жрёт, потом собирается обратно. И каждый раз после этого больше становится. Будто нарочно силы копит.

— Перед Порховом? — посмотрел я на него.

— Перед Порховом, — Сабуров кивнул. — Я тоже так думаю. Но перед тем, как к стенам выйти, будто специально массу набирает. Чтобы к стенам выйти в силах тяжких. Будто разумная. Будто управляет ей кто-то… Откуда она только взялась, мать её?

Я едва заметно хмыкнул и отхлебнул самогону. Откуда? У меня был ответ на этот вопрос. Проспали где-то. Зародился водитель. Сил набрался, отожрался, слугами обзавёлся… Голод рос, орда росла, и чем больше жрала — тем умнее становился водитель и тем сильнее орда. Проморгали бы мы здесь, в Днище, водителя — и ещё одна появилась бы. Вот так это, как выяснилось, и случается.

Рассказывать об этом Сабурову я, конечно, не стал. Слишком много ненужных мне вопросов это породило бы. Отвечать на них совсем не хотелось. Слово за слово, хреном по столу — и вот уже в ворота церковники въезжают. А за некромантию у нас, знаете ли, штрафом да ссылкой не отделаешься…

— Бог знает откуда, — пожал я плечами. — Может, с болот пришла. Может, в лесах зародилась. Мертвяки плодятся — ты сам видел, как.

— Это верно, — Сабуров покачал головой и потянулся к кружке. — Ну и дела. Ладно, Дубравин, вот что я тебе скажу. Ближайшие дни нападения на тебя, думаю, ждать не стоит — орда далеко, кружит южнее. Но дотянется. Это вопрос времени. Неделя, две — и придёт. И когда придёт — твои рвы и поджиги её не остановят. Солдаты нужны, настоящие. Кавалерия, артиллерия и всё, что прилагается… Надо ехать в Порхов и трясти уездное начальство, пусто гарнизон присылают. Иначе — конец. И тебе, и мне, и Козодоеву, и всей округе. Поедешь со мной в Порхов, Дубравин? Тебе ж оно тоже надо.

Я помолчал. Подумал, да налил ещё по одной.

— Давай так, Дмитрий Александрович, — сказал я. — Ты только не обижайся. Ты сейчас с коня свалишься, не доехав. Не потому, что выпил, а потому что вижу я, как вымотался ты. И мужики твои тоже. Полдня уже прошло, пока соберёмся, пока выедем — стемнеет. А ночью по здешним дорогам…

Сабуров нахмурился, но возражать не стал. Он и сам понимал, что я прав, — только признавать не хотел, потому как офицерская натура требовала действия, а не отдыха.

— Ты сам говоришь, орда далеко, — продолжил я. — Отдохните пока. Коней покормим, людей разместим. Выедем завтра, свежие и сытые. Если гарнизон решать высылать, ему сюда идти два дня максимум с обозом вместе. Успеем, если всё так, как ты говоришь. Полдня погоды не сделают.

Сабуров побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в окно, где его мужики уже разгружали обоз и таскали мешки. Посмотрел на кружку с самогоном. И вздохнул.

— Ладно, Дубравин, убедил. Тем более что я от седла задницу отсидел до полной бесчувственности.

— Вот и славно, — сказал я. — А пока можешь баньку опробовать. У Ерофеича она диво как хороша.

Сабуров посмотрел на меня, и впервые за весь разговор физиономия его разгладилась.

— Банька, — сказал он. — Банька — это ты хорошо придумал. Банька — это аргумент!

— Ерофеич! — я повернулся к старосте. — Слыхал?

Из-под густой бороды донеслось что-то вроде «дык, барин, дрова-то…», но спорить староста не стал. Ежели останутся гости дорогие, так может и ещё пара чарочек проскочат, прежде чем Марфа коромыслом по горбу перетянет…

Вскочив, староста побежал исполнять приказ.

— Единственное, — проговорил я, — Как размещать вас, голову ломаю. Тебя-то я к себе в гостевую поселю, а вот бойцов твоих… Сам видел, что у меня творится. Тот случай, когда семеро по лавкам — не фигура речи.

— Ай, оставь, Дубравин, — махнул рукой слегка осоловевший Сабуров. — Ребятам моим и сеновала достаточно будет. По деревне-то у тебя мертвяки ещё, чай, не шоркаются по ночам?

— Когда как, Дмитрий Александрович, когда как, — без тени улыбки проговорил я, породив у Сабурова приступ воистину конского гогота.

— Ну, если пожалуют — то сами виноваты, — резюмировал он. — Наливай, Дубравин! Выпьем ещё по чарке, да пойду посмотрю на своих остолопов. За ними тоже, знаешь ли, глаз да глаз нужен.

Спорить с ним я не стал. Если уж господин офицер скомандовал «наливай», то уж кому-кому, но не мне ему возражать.

На том и порешили.

— Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой — той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной — бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

— Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

— Я справлюсь, Егор, спасибо, — кивнул я. — Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

— Знаю, барин, — ответил тот, — Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и — тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею — я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, — это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр — и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан — закопчённый, но целый — и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес — всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница — это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша — это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу — охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие — заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.

Ну, что ж, ребятки. У меня хорошие новости: у вас будет новый хозяин.

Отпустив камень, я подобрал холщовый мешок и пошёл в лес.

Первого мертвяка я нашёл шагах в ста от заводика. Здоровый мужик в остатках армяка, с руками, которые были толще моих бёдер, — откормленный, но ещё не начавший обрастать хитином. Он стоял между двух берёз и раскачивался из стороны в сторону, таращась в никуда слепыми бельмами.

Я сжал камень и потянулся к его разуму — ну, точнее, к тому, что от него осталось.

И — к моему удивлению — мертвяк поддался сразу. Не просто поддался — потянулся навстречу, как пёс, который скулит у двери и ждёт, когда хозяин впустит. Разум, привыкший быть под контролем водителя, сам искал руку, которая его сожмёт. Не огарочек — свечка, яркая, тёплая, послушная. Я обхватил её невидимой ладонью, и мертвяк замер, уставившись на меня с выражением тупого ожидания.

— Стоять, — сказал я. — Ждать.

Тот послушно замер, а я пошёл дальше.

Второй мертвяк нашёлся через десять минут, третий — ещё через пять. Все — бывшие слуги, все откормленные и послушные до оторопи. Стоило протянуть руку, нащупать «свечку» и сжать — и они замирали, покорные, готовые выполнить любой приказ.

То ли камень давал мне столько силы, что для них я был неотличим от водителя, то ли разумы, однажды сломленные и привыкшие быть под контролем, повторно подчинялись без сопротивления. Я не знаю. Но меня это и не интересовало, по крайней мере, сейчас. Главное, что результат был, и он меня устраивал.

Четвёртого пришлось поискать — он забрёл далеко и стоял перед ручьём, с опаской глядя на воду. Этот оказался покрупнее остальных, и на плечах у него уже проступали бурые бляшки. Ещё пара месяцев — и обрастёт хитином, как козодоевские борзые. Я сжал его «свечку» крепче, с усилием — этот сопротивлялся, хоть и вяло, как сонный пёс, которого тянут за ошейник, — и мертвяк, дёрнувшись, подчинился.

По дороге назад я наткнулся на пятого. Он стоял в стороне, упёршись в берёзу, и будто чего-то ждал. Я хмыкнул, накинул на него незримый поводок и увлёк за собой.

Пятеро. Пятеро откормленных, подконтрольных мертвяков, стянутых ко мне зеленоватыми нитями.

Голова гудела, но терпимо. Камень пульсировал в такт ударам моего сердца, работая, подобно отлаженному, привычному инструменту. И никакого кровоизлияния носом, никаких обмороков. Хорошо.

Собрав мертвяков, я повёл их за собой. Добравшись до нужного места, остановился, выставил их перед собой строем, как мёртвую гвардию, и вытряхнул из мешка два топора, которые утром умыкнул в деревне.

— Подойди, — приказал я ближайшему мертвяку. — Возьми.

Мертвяк подошёл, нагнулся, ухватился за топорище… Двумя руками, крепко, привычно, так, будто держал его раньше. Я хмыкнул и приказал взять топор второму. Тот же результат. Что ж, это не может не радовать.

Я обошёл поляну, выбирая деревья. На тех, что казались мне годными для строительства, как и в прошлый раз, я делал пометку саблей. Для начала десятка стволов будет достаточно. Вернувшись к мертвякам, я отдал новый приказ.

— Рубить, — скомандовал я и мысленно представил: деревья с содранной корой. Белое пятно — рубить. Без пятна — не трогать. Срубил — очистить от веток. Очистил — тащить к варнице.

Я тщательно представил всю последовательность действий, прокрутив её в голове. Для обычного мертвяка приказ был слишком сложным, запутается, бросит, убежит. Но эти — уже не обычные. «Мрецы отъеденные приказы разумеют куда лучше простых», — писал неведомый автор «Некроники». И оказался прав.

Двое с топорами двинулись к ближайшему помеченному дереву. Первый размахнулся и ударил — с замахом, с разворотом плеч — только щепки полетели. Да, это тебе не вялое тюк-тюк, как у моего первого лесоруба! Второй удар, третий, четвёртый — дерево затрещало и наклонилось.

Дерево рухнуло. Мертвяк без промедления перешёл к следующему, а тот, что стоял с топором, но без дела, знатно меня удивил, занявшись очисткой срубленного дерева от веток. Это они чего, сами, что ли, роли распределили? Ну дела…

Когда дерево оказалось очищено, троица мертвяков без топоров синхронно направилась к дереву. Подхватили, без какого-то видимого усилия подняли, понесли… Минут через пять они вернулись — к тому моменту мертвяк на подхвате уже начинал очищать от веток второе дерево, срубленное мертвяком-лесорубом.

Работает! Работает, надо же! Мертвяки выполняли заданную мной последовательность действий без моего прямого участия. Я специально ослабил хватку, «отпустил» мертвяков — но они продолжали выполнять поставленную задачу. Да, чего-то особо хитрого поручить им нельзя, но вот такую монотонную работу выполнять они способны. А это значит, что можно освободить четыре-пять человек от работы по заготовке леса. В наших обстоятельствах это было немало.

Оставалось последнее. Я накинул незримый поводок на пятого мертвяка и потянул его к себе. Тот послушался. Для заготовки леса мне и четверых хватит, а для этого у меня была другая задача.

Поставив его перед собой в нескольких шагах, я склонил голову набок, осматривая мертвяка. Страшная картина. Кожа серая, волосы длинные, свалявшиеся, изо рта выпирали явно увеличившиеся уже после смерти жёлтые зубы, превратившиеся в настоящие клыки… Жуть. Я потянулся к огоньку его разума и крепко сжал.

«Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки! Ты способный, поймёшь сам!»

М-да. Способный, конечно…

Глядя на мертвяка, я попытался увидеть ту самую зеленоватую нить, что вела от меня к его разуму. Получилось. Так. А теперь… Ладно, попробуем по-простому.

Я обхватил «огарочек», как хватают репу, готовясь выдернуть её из земли, и потянул. Мертвяк что-то буркнул и шагнул назад. Я усилил хватку, крепче сжал невидимую ладонь и потянул сильнее. Тот снова забурчал. Сжав зубы, я примерился в третий раз и дёрнул что было сил.

На этот раз получилось.

«Огарочек» вышел из… Не знаю, из головы, наверное, мертвеца, как всё та же репа из земли — я едва ли не физически это почувствовал. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я протянул невидимую нить между огарочком и камнем и представил, как невидимое нечто, трепыхающееся в моей воображаемой ладони, погружается в камень, растворяется в нём. Мертвяк дёрнулся, обмяк — и повалился на землю, как пустой мешок. Тело лежало на мокрой траве, и от него больше не тянуло силой. Пустая оболочка. Мясо без огонька.

А камень на моей груди рассыпался зелёными искрами, которые было видно даже под рубахой — как россыпь светлячков, которые вспыхнули и погасли. А в следующую секунду я вдруг почувствовал небывалый прилив сил. В голове прояснилось, мир вокруг проступил вдруг чётче, острее. Я будто ледяной водой в жаркий день облился.

Длилось это какое-то мгновение, потом наваждение схлынуло, и всё прошло. Я даже решил, что мне всё это показалось. Однако от камня на груди ещё расходилось тепло по телу, намекая, что всё было взаправду. Камень был тем же, но чувствовал я его иначе. Чуть теплее, чуть живее, чуть послушнее…

«Как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…».

Что ж, посмотрим. Что-то мне подсказывало, что первый шаг по тёмной тропе я уже сделал. Теперь оставалось только следить, чтоб она не завела меня в чащу.

Я постоял, глядя на мёртвое тело. Голова не болела, из носа не текло, виски не ломило.

У меня получилось упокоить мертвяка, и что-то мне подсказывало, что, если сильно захотеть, поднять его обратно можно будет аналогичным образом. Но мне этого пока не нужно.

— Ну вот, матушка, — сказал я вслух. — Первый шаг.

На поляне у заводика стучали топоры. Я вернулся, посмотрел, как двое мертвяков тащили к пожарищу очищенный от веток ствол, а ещё двое самозабвенно рубили следующее помеченное дерево. Хмыкнул, погладил камень под рубахой, достал саблю и шагнул в рощу.

Нужно было поставить задачу моим лесорубам. А ещё — сделать так, чтобы никто на них не наткнулся. Но на этот счёт у меня были соображения. Думаю, всё получится. Всё-таки у меня довольно смышлёные работники.

Сабурова я нашёл у Ерофеича.

Довольный, раскрасневшийся и явно успевший принять лекарство от вчерашнего, он сидел за столом, улыбался в усы и с видимым наслаждением хлебал щи. Перед ним стояла чарка — не пустая. Напротив устроился не менее довольный Ерофеич, тоже с чаркой, однако в отличие от Сабурова, умиротворённости в его позе не наблюдалось.

Староста то и дело косился в сторону печи, у которой суетилась Марфа, и видно было, что каждый глоток он делает с той особой опасливостью, с какой мышь грызёт сыр в мышеловке.

Достаточно было потянуть носом, чтобы понять: пили они не чай.

Я хмыкнул и сел за стол. Ерофеич, уже заметно осоловевший, тут же расправил плечи и окликнул жену приказным тоном:

— Марфа! Подай барину поесть! И выпить тоже подай!

Из-за печи раздался звук, от которого Ерофеич съёжился, а Сабуров поперхнулся щами.

— Вот ужо подам! Ух, как подам! Тебе — как баре поедут! А как молодой барин вернётся — и ему тоже! Совсем с цепи сорвались! Ни дня штоб насухую!

Ерофеич втянул голову в плечи, а Сабуров, зажав рот ладонью, фыркал так, что усы раздувались.

Я повернулся к Марфе.

— Марфа, выпить мне не надо. Чаю, если есть, буду благодарен. А Ерофеичу ты, как мы уедем, всыпь, конечно, чтобы субординацию вспомнил. Но совсем не убивай, пожалуйста. Староста он хороший, мне такого сыскать сложно будет.

Марфа негромко, но отчётливо хмыкнула и загремела чайником. Сабуров фыркнул ещё раз и окунул усы в щи. Ерофеич покосился на меня с выражением собаки, которую любимый хозяин угостил палкой вместо куриных потрохов.

— Барин, да я же… — заблеял он. — Да чтоб как лучше… Мы вот с Дмитрием Александровичем с утра опохмелились и сидим тут, как огурчики. Это ж лучшее средство…

— Если средство лучшее — выкатывайся из избы и проследи, чтобы Буяна оседлали, да коней гостевых обиходили, — сказал я. — А не сиди здесь, щёки надувай. Огурчик нашёлся…

Ерофеич вскочил и моментально исчез за дверью. Нет, всё-таки нужно иногда старосту моего одёргивать, а то он что-то при Сабурове совсем важности набрался.

Марфа поставила передо мной кружку с чаем и тарелку с кашей. Молча, без улыбки — кажется, «проклятый собутыльник» в табели о рангах за ночь не поднялся. Ну и ладно. Лишь бы не коромыслом, а остальное стерпится.

Сабуров отодвинул пустую миску, откинулся на стену и посмотрел на меня.

— А знаешь, Дубравин, — сказал он. — Хорошо тут у тебя. Душевно. Я вот с утра прошёлся по деревне, так наслушался — «наш барин то, наш барин сё». Гордятся. Восхищаются. Мои стервецы, небось, только и делают, что кости мне за глаза перемывают.

Я отхлебнул чаю и пожал плечами.

— У меня всё просто, Дмитрий Александрович, — сказал я. — От каждого по способностям, каждому по потребностям. Если все как один работать будем — так ни одна орда не возьмёт. А ежели в чёрном теле народ держать, так никаких мертвяков и не надо. Сами зашибут, стоит отвернуться. А потом разбегутся.

Сабуров крякнул.

— Кажется мне, Дубравин, ты какую-то ерунду говоришь. Ежели всем крестьянам волю дать творить что вздумается, так добром это не кончится. — Он помолчал. — Но что-то в твоих словах есть… Наверное.

В дверь постучали.

— Открыто! — гаркнул я.

На пороге появился Петри. Замер на миг, коротко поклонился и шагнул вперёд.

— Доброго утра, ваше благородие. Слышали мы, в дорогу вы собираетесь…

Я подозрительно посмотрел на него.

— Ну допустим. И?

— Вы не серчайте только, барин, — Петри замялся, но продолжил. — Видел я, когда варницу зачищали, как пистоль у вас из кармана выпал и как бедою чуть не закончилось. Негоже так — пистоли по карманам таскать. Того и гляди в самый неподходящий момент…

Я нахмурился. Сабуров, заинтересовавшийся, отставил чарку и повернулся, наблюдая.

— И?

— Федька наш, Потапов сын — скорняк, руки золотые, — Петри положил свёрток на стол и развернул тряпицу. — Пришёл я к нему, обсказал, что да как, покумекали мы с ним… И вот, в общем.

На столе перед нами оказалась мешанина из кожаных ремешков, пряжек, шнуровок и каких-то петель. Я посмотрел на это, потом поднял глаза на Петри.

— Это что такое?

— Кобуры, барин, — сказал Петри. — Вроде как седельные, только на человека. Для пистолей ваших. Позвольте, покажу. Пистоли-то с вами?

Я хмыкнул, полез в ранец и достал футляр с Лепажами. Сабуров, увидев знакомую коробку, ухмыльнулся.

— В Порхов с собой тащишь? Там тоже ухо кому отстрелить собираешься?

— Привычка, — пожал я плечами я. — Я уж, почитай, пару лет с ними не расстаюсь. Ну, давай, Петри, показывай.

— Снимите сюртук, ваше благородие.

Я нахмурился, но послушался. Петри подошёл и принялся хлопотать вокруг меня.

Пояс стянул широкий ремень с двумя петлями, на которых и впрямь висели две кожаные кобуры. Кобуры легли на бёдра — удобно, ладно, не болтаясь. Дополнительный ремешок — от каждой кобуры вниз, к ноге, пристёгивается, чтобы при ходьбе не болталось. Через рукоять пистоля — узкий шнурок с петлёй: придерживает, не даёт выпасть, но выхватить можно мгновенно — дёрнул, петля соскочила — готово.

Я вложил Лепажи в кобуры и хмыкнул. Как влитые! Глазомер у Петри был что надо.

— Вот, барин, не обессудьте. Теперь и пистоль потерять сложно, и выхватить — секундное дело.

Он покраснел, отступил ещё на шаг и замолчал — видно, заготовленная речь кончилась.

Я опустил глаза. Лепажи лежали на бёдрах удобно и не мешаясь. Попробовал выхватить — рука привычно легла на рукоять. Дёрнул — петля соскочила, и пистоль оказался в руке. Действительно, удобно. Вот только ремней на мне было теперь столько, что я чувствовал себя лошадью в упряжи. Не хватало только вожжей и хомута.

Я вставил Лепаж обратно и перехватил его петлей. Ладно сидит. Не выпадет, хоть ты кувырком по грязи катайся — чем я, собственно, и занимался в варнице.

— Спасибо, Петри, — сказал я. — Передай Федьке — добрая работа.

Петри кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Эмоций своих он не выдал, но было видно: егерь был рад, что подарок барину пришёлся по душе. А по душе ли?

Я ещё раз скептически осмотрел обновку.

Сабуров, наблюдавший за всей процедурой с нарастающим интересом, не выдержал и вскочил.

— Вот это номер! Нет, Дубравин, ты точно какое-то тайное слово знаешь! Не может быть, чтоб крестьяне барина так любили! — он обошёл меня кругом, оглядывая кобуры, цокая языком. — Дай-ка посмотреть… Ишь ты, как ладно сидит! Ремешок к ноге — это правильно, на скаку не замотается. А петля эта… — он потянул за шнурок, тот соскочил. — Ловко! Мои-то остолопы до такого ни в жизнь не додумаются…

Сабуров выпрямился, и глаза у него загорелись тем самым азартом, который я видел, когда он разглядывал фальконет.

— Знаешь что, Дубравин! Закажи-ка ты своему скорняку таких же двадцать штук! Всю ватагу одену — и себе оставлю. Это ведь удобно как — и на коне можно, и пешком, а помимо штуцера ещё всегда с собой два выстрела! — он бухнул на стол кошель, звякнувший монетами. — В долгу не останусь. А если и правда удобно будет… Дубравин, мы с тобой в этих штуках в Порхов приедем, шороху наведём — новую моду устроим! Скорняк твой озолотится, зуб даю! Пока другие не смекнут!

Я посмотрел на кошель, потом на кобуры. До сабуровского восторга я, честно говоря, не до конца понимал, как к этой сбруе относиться. Но если бывалый офицер за минуту оценил и полез за кошельком — значит, штука действительно годная. Что ж, это меняет дело.

— Договорились, — кивнул я. — Как готово будет, дам знать, — кошель непринуждённым жестом переместился ко мне в карман. — Ну что, собираться будем?

Сабуров кивнул, опрокинул чарку, бухнул ею о стол и поднялся.

— Ну, пора и честь знать! Спасибо, хозяюшка! — повернулся к Марфе и отвесил ей поклон — галантный, с размахом, как на балу. — Век таких вкусных щей не едал!

Марфа зарумянилась, поправила платок и спряталась за печью от смущения.

— Ну что, Дубравин? — Сабуров расправил плечи, подкрутил усы и посмотрел на меня с той самой ухмылкой, которую я помнил с первой встречи. Отдых и баня сделали своё дело — от вчерашней хандры не осталось и следа. — Поехали? Порхов не ждёт!

Я снова надел сюртук, пытаясь привыкнуть к тяжести кобур на бёдрах. И правда, хорошая штука. В городе я так ходить, конечно, не буду, но в седле испытаю. В дороге всякое может случиться.

Мы вышли из избы. У ворот уже ждали кони. Буян, завидев меня, мотнул головой и фыркнул — мол, наконец-то, а то я тут стою, как дурак, пока барин чаёвничает.

Ерофеич лично суетился у стремени, проверяя подпругу. Сабуровские мужики стояли у коней — отдохнувшие, вымытые, в чистых рубахах. Лица посвежели, спины выпрямились, и даже собаки бодро вертели хвостами.

Я сел в седло и огляделся. Деревня жила — копали ров, стучали топоры, визжала пила. У бойницы Прошка вбивал клин, рядом дед Игнат руководил мальчишками, стоя с фузеей. На лице его блуждало одухотворённое выражение полководца, ожидавшего генерального сражения. На уже готовой вышечке Степан примерял вертлюг, который Кузьма наконец доделал.

Кипела работа.

— Ерофеич, — сказал я, наклонившись с седла. — Я уеду на два-три дня. Справишься?

— Дык, барин, справлюсь, как не справиться, — Ерофеич вытянулся, расправил плечи. — Вы только не задерживайтесь там, ваше благородие. А то нам тут без вас…

— Смотрите здесь, чтоб нормально всё было. Григорий — за старшего в обороне, мужиков гоняй, чтоб не расслаблялись. Работы не прекращать, дозоры не снимать. Ясно?

— Ясно, барин.

— Ну, бывай.

Я тронул Буяна. Сабуров пристроился рядом, ватага двинулась следом. Ворота открылись, и мы выехали на дорогу.

Где-то впереди ждал Порхов. А я изо всех сил надеялся, что эта поездка не окажется бессмысленной и мы получим помощь. Надежда, как известно, умирает последней.

Хотя в наших краях и мёртвые не больно-то торопятся умирать.

Порхов показался за поворотом ещё до сумерек.

Дорога вынырнула из леса, пошла вверх по пологому холму — и на гребне, за излучиной Шелони, открылся город. Я придержал Буяна и невольно присвистнул.

Сложенная из серого известняка крепость возвышалась на высоком берегу, а над ухоженными стенами с подновлённой кладкой поднимались четыре башни. На самой высокой из них торчала колокольня с крестом, а ниже, из бойниц, выглядывали воронёные стволы пушек. Настоящие, не фальконетик мой, а полноценные орудия.

Город жался к крепости, как цыплёнок к наседке. Основная застройка располагалась внутри стен и на подступах — деревянные дома, купеческие особнячки, церкви, лавки. Всё тесно, плотно, друг на друге. Снаружи за стенами тоже стояли дома, но посад был обнесён дополнительным частоколом, и видно было, что строили его отнюдь не для красоты

Внутри стен над крышами поднимался собор, рядом разместились присутственные места, казённые здания и торговая площадь с гостиным двором. Берега Шелони соединял плавучий мост.

После деревни, где главная достопримечательность — покосившаяся церквушка без батюшки, Порхов выглядел почти как столица. Пушки на стенах, караулы на башнях, дым из труб и колокольный звон к вечерне. Здесь были солдаты, порох и каменные стены — всё то, чего мне так не хватало в Малом Днище.

Ехали мы не спеша. Кони сабуровской ватаги, хоть и отдохнули за ночь, всё ещё были подуставшие после разведки, и Сабуров, несмотря на нетерпение, своих не гнал. Жалел. И правильно — в этих краях сложно было найти лошадь на замену.

Зато времени для разговоров у нас было в избытке. Сабуров, при всей своей манере рубахи-парня, оказался собеседником неожиданно толковым. Шутил грубовато, но метко, рассказывал истории из кавказских походов — одну смешнее другой, — и между делом давал советы, которые в учебниках не вычитаешь.

— Вот что я тебе скажу, Дубравин, — проговорил он, когда мы выехали на большак и до Порхова оставалось вёрст пять. — Насчёт крестьян твоих. Ты к Калинину сразу иди, как приедешь.

— К секретарю?

— К нему самому. Сергей Авдотьевич — мужик непростой, но правильный. Ежели ему всё обсказать, без утайки, как есть — поможет. Он по закону человек, но и по совести тоже. А главное — он тут, в уезде, почитай, всех знает и со всеми может договориться. Без него ты в канцелярии месяц просидишь и ничего не добьёшься, а с его словом за два дня бумаги выправят.

— Да с чего бы это? — усомнился я. — Что я ему, брат или сват, что ли?

— Брось, — Сабуров усмехнулся. — Ты нам всё ж не чужой человек. Козодоев тебя рекомендовал, я за тебя поручусь. Да и история с ордой — это, Дубравин, не пустяк. Калинин тоже понимает, что тебе лишние руки — на вес золота. Не дурной, чай. Так что не переживай, выправит.

Я вздохнул. Твои бы слова, да к богу в уши, Сабуров…

Порховский посад укреплён был не чета моему частоколу. Вышки, на вышках — пушки, у пушек — солдаты. Перед окованными железом воротами — брёвна, рогатки, при воротах — караул, четверо солдат в потрёпанных мундирах и с фузеями. Не парадный, конечно, вид, но и не спящие — бдели. Времена такие, что бдительность лишней не бывает.

— Стой! Кто такие, по какому делу?

Сабуров выехал вперёд и откликнулся привычно, по-офицерски:

— Сабуров, Дмитрий Александрович, с ватагой. Ездил по заданию исправника, возвращаюсь с докладом. Со мной — Дубравин Александр Алексеевич из Малого Днища, по делам канцелярским.

Старший караула — унтер с рябым лицом и выцветшими глазами — оглядел нас, оглядел ватагу, задержал взгляд на собаках, которые жались к лошадиным ногам.

— Сабуров, — унтер хмыкнул. — С ватагой, значит… Ну, езжайте. Только оружие при себе держите, а не палите по воронам, как в прошлый раз ваши молодцы устроили, когда перепились…

— Это не мои были, — Сабуров ухмыльнулся, и было непонятно, правду он говорит или нет.

— Ага, конечно, — буркнул унтер. — Открывай! — скомандовал он солдатам.

Ворота открылись, и мы въехали в Порхов.

После деревенской глуши город ошарашивал. Не размерами — Порхов уместился бы в пару петербургских кварталов, — а тем, что здесь были люди. Много людей. Живых людей, которые ходили по улицам, не оглядываясь через плечо и не хватаясь за топор при каждом шорохе.

Внутри крепости было тесно — дома стояли впритык, улочки кривые, узкие, две телеги не разъедутся. По деревянным мостовым грохотали колёса, на углах торговали пирогами и сбитнем, мальчишки гоняли по канаве мяч и орали так, что кони шарахались.

У коновязи перед трактиром фыркали лошади, из дверей тянуло щами и табачным дымом. Купеческие дома — деревянные, на каменных подклетах, крепкие, с вывесками: «Лавка суконная», «Аптека». На перекрёстке маячил будочник и провожал нашу кавалькаду ленивым взглядом.

Среди обычной городской суеты то и дело мелькало военное — солдаты в мундирах, фузеи у караулок, пушечные стволы на стенах. Город жил мирной жизнью, но жизнь эта проходила за каменными стенами и под охраной гарнизона, и это уже не казалось никому странным.

Мы ехали вместе до перекрёстка у собора, потом Сабуров придержал коня и повернулся ко мне.

— Ну, Дубравин, мне к исправнику. Доклад, бумаги, вся эта волокита. А ты давай размещайся, с дороги приведи себя в порядок. Есть тут постоялый двор, «Шелонь» называется, на набережной сразу за мостом. И перина без клопов, что по нынешним временам уже чудо, и пиво вкусное подают, и, — Сабуров наклонился ближе и понизил голос, — дочка хозяйская — страсть, как хороша. Мы-то, старые пни, нам уже ничего не грозит, а вот некоторые, молодые, горячие, да с самого Петербургу…

Сабуров откинулся в седле и расхохотался так, что лошади вздрогнули, а проходившая мимо баба с корзиной шарахнулась и перекрестилась.

— Дмитрий Александрович, — сказал я с достоинством, — я по делу приехал, а не за…

— А я тебя про дела и говорю! — перебил Сабуров, разом посерьёзнев. — Ладно, слушай сюда, Дубравин. Разместишься, умоешься — и как стемнеет, приходи в трактир «Три щуки». Это тут, на Торговой, любой покажет.

— Зачем?

— Я тут подумал по дороге, — Сабуров снова понизил голос и наклонился ближе. — Я к исправнику сейчас, доложусь по разведке. А после отдохнуть хочу. Исправник он тоже, после дня, так сказать, трудового. Тоже, думается, захочет еще порговорить, уже в неформальной, так сказать, обстановке. А там, глядишь, и Калинина с собой приведу. Настоящие дела, брат, — он ткнул пальцем мне в грудь, — не в кабинетах делаются. Смекаешь?

Я смекал. В кабинетах — бумаги, доклады, канцелярский язык и чиновничья осторожность. А в трактире — выпивка, разговор по душам и решения, которые принимаются до того, как их оформят на бумаге. Сабуров был не так прост, как хотел казаться.

— Смекаю, — сказал я. — «Три щуки», как стемнеет. Буду.

— Вот и ладно, — Сабуров протянул руку, и я её пожал. — Давай, Дубравин. Приведи себя в божеский вид и приходи. Калинин — человек аккуратный, ему нравится, когда собеседник выглядит прилично.

— Учту.

— А дочку хозяйскую зовут Алёной! — крикнул Сабуров уже на ходу, разворачивая коня. — Запомни!

И загоготал так, что с крыши ближайшего дома снялись голуби.

Ватага потянулась за ним. Я смотрел им вслед и думал, что Сабуров, пожалуй, из тех людей, которых полезно иметь в друзьях. И опасно — во врагах.

Я тронул Буяна и поехал искать постоялый двор «Шелонь». Перина, пиво и дочка хозяйская — это, конечно, заманчиво. Но «Три щуки» вечером важнее. Если Сабуров и вправду приведёт Калинина и исправника за один стол, полдела будет сделано ещё до того, как я переступлю порог канцелярии.

Когда стемнело, я отправился на поиски «Трёх щук».

Постоялый двор разместился у самого частокола в той части посада, где улочки петляли и ветвились, как заячьи тропы в кустарнике. Фонарей почти не было — два-три на весь квартал, и те чадили так, что от них было больше дыма, чем света. Закоулки, тупики, проходные дворы, заборы — сам чёрт ногу сломит. Я дважды свернул не туда, прежде чем выбрался на главную улицу.

Из дорожного я успел переодеться. Чистая рубаха, сюртук, сапоги протёр — не франт, конечно, но и не оборванец с большака. Кобуры с Лепажами снял и оставил в комнате — и так, пока по городу ехали, насобирал взглядов. Из оружия я оставил саблю на боку и терцероль в жилетном кармане. В городке-то спокойно, но привычка — дело такое.

После дороги я успел умыться, перекусить, и чувствовал себя, надо сказать, вполне по-человечески. Пива, нахваленного Сабуровым, пить не стал — вечер обещал быть деловым, и являться к исправнику с пивным духом было бы дурным тоном. А вот на дочку хозяина посмотрел.

Итак, она звалась Алёной.

И правда, ладная. Русая коса до пояса, румянец во всю щёку, глаза — карие, с чертовщинкой. И, кажется, рекомендована была Сабуровым не зря, потому что, когда подносила мне миску с кашей и кувшин с квасом, так и стреляла глазками из-под ресниц, так и норовила задеть плечом. И ту самую миску поставила на стол, наклонившись так, что я получил исчерпывающее представление о достоинствах, которые Сабуров деликатно обозначил как «выдающиеся».

Представление было впечатляющим. В другое время я бы, пожалуй, и задержался, и к пиву перешёл, и ещё разок попросил каши — исключительно ради повторения представления. Но сейчас было не до того. Потому я пообедал, кивнул хозяину и отправился в город.

Главная улица вела к центру — к Торговой площади, на которой расположились присутственные места и собор. Народу стало меньше, зато чаще попадались патрули — двое-трое солдат с фузеями, обходивших внутренний периметр. Один из них покосился на мою саблю, но ничего не сказал — дворянину оружие по закону положено, а по сюртуку и сапогам видно, что не бродяга.

На углу я перехватил босого вихрастого мальчишку, из той братии, что носятся по улицам до полуночи, и никакие мертвяки им не указ.

— Братец, «Три щуки» — это где?

— А это вам вон туда, барин, — мальчишка ткнул пальцем в переулок. — По Кузнечной до конца, потом налево, там и вывеска.

Я кинул ему копейку, он поймал на лету, сверкнул зубами и растворился в темноте. Шустрый народ — порховские мальчишки.

Трактир нашёлся там, где и было сказано, в конце Кузнечной, за углом, в приземистом каменном доме с широкими окнами. Над дверь болталась вывеска — три щуки, нарисованные друг за дружкой, кружком, каждая хватает предыдущую за хвост. Выполнено бойко, с огоньком — видно, что маляру заплатили, не поскупившись.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри, несмотря на ранний вечер, было людно, шумно и густо накурено. Табачный дым висел слоями, огоньки свечей еле пробивались сквозь мглу, и в этой мгле галдели, хохотали, спорили и стучали кружками по столам человек, наверное, полсотни.

Все столы были заняты. Публика собралась самая разнообразная: купцы, мелкие чиновники в мундирах с засаленными воротниками, отставные офицеры, мещане, какие-то подозрительные личности в углу, которые притихли, когда я вошёл, и снова зашептались.

Место, в общем, было из тех, в каких и за кошельком следить надо, чтоб не лишиться, и за языком — чтоб не нарваться. То ли на вызов на дуэль, то ли просто на перо в бок в том самом тёмном переулке, по которому я сюда пришёл.

Я стоял у входа, оглядываясь и пытаясь разглядеть в дыму Сабурова, когда из дальнего угла раздался рёв, от которого вздрогнул ближайший купец и пролил пиво на соседа какой-то офицерик:

— Дубравин! Давай сюда, к нам!

Весь трактир, разумеется, повернулся на этот рёв. Полсотни пар глаз уставились на меня с тем жадным любопытством, с которым провинциальная публика разглядывает каждое новое лицо, — а лицо моё ещё и было объявлено на весь кабак фамилией, которую тут, может, кто-то и слышал.

Замечательно. Ну спасибо, Дмитрий Александрович. Нет ничего лучше известности для человека, которого и так половина уезда считает ссыльным душегубом.

Я, ругаясь про себя, протиснулся между столами — кто-то подвинулся, кто-то нет, и одного мне пришлось обойти вместе со стулом, потому что мужик был такой комплекции, что между ним и стеной не прошёл бы и кот, — и добрался до дальнего стола.

Стол был заставлен. Бутылка водки — уже початая. Штоф с чем-то тёмным, огромное блюдо с жареной рыбой — судак, если не ошибаюсь, миска солёных груздей. Хлеб, нарезанный ломтями, пара крынок с квасом. Сабуров, видно, не поскупился — или не из своего кармана угощал.

Сам Сабуров сидел у стены, раскинув локти, с чаркой в руке и усами, блестящими от жира, — видно, к рыбе уже приложился. Рядом с ним сидел человек средних лет — крепкий, коренастый, в гражданском сюртуке, но с выправкой, которую гражданский сюртук скрыть не мог. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вперёд — так сидят люди, которым мундир привычнее партикулярного платья. Лицо у него было обветренное, жёсткое, с аккуратными бакенбардами. И глаза — цепкие, внимательные, оценивающие.

Напротив сидел Сергей Авдотьевич Калинин собственной персоной — секретарь уездного предводителя дворянства, а по совместительству мой недавний секундант. Увидев меня, он кивнул — сдержанно, но без холода.

— А, Дубравин, — Сабуров поднялся, широким жестом указал на свободный стул. — Присаживайся, в ногах правды нет. Калинина, Сергея Авдотьевича, ты уже знаешь, виделись. А это, — он повернулся к крепкому мужику, — стало быть, наш уездный исправник, Щукин Антон Владимирович. Антон Владимирович — это Дубравин Александр Алексеевич. Я вам о нём, ваше благородие, рассказывал.

Я пожал протянутую руку. Рукопожатие у исправника оказалось сухим, но крепким. Щукин. Три щуки. Я вспомнил вывеску и тихонько хмыкнул. Что ж, кое-что начинало проясняться. Я ведь ещё на входе удивился, с чего бы исправнику и секретарю предводителя дворянства сидеть в заведении для купцов и мещан. А оно вон как — хозяин, видимо, не чужой человек. Или заведение… не чужое, скажем так.

— Вот, держи! — не успел я сесть, как Сабуров ткнул мне в руки наполненную чарку. — За знакомство! Александр Алексеич у нас — тот ещё рубака и истребитель нежити, — Сабуров обращался к исправнику, но голос его разносился, подозреваю, до соседних столов. — У Козодоева на охоте кабана положил одним выстрелом! А потом саблей с десяток непокойцев настрогал, когда они в овраге Варю Козодоеву сожрать пытались!

— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.

Сабуров широко оскалился.

— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!

— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.

За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.

— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич, приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.

Он помолчал.

— Да только я вас предупредить хочу. Мне в моём уезде беспорядков не надо. Я их не терплю. Мне тут и без того с мертвяками возни по горло. Так что имейте в виду, пожалуйста, Александр Алексеевич.

Я смотрел на исправника. Тон разговора мне не нравился. Категорически не нравился — эта манера сначала предъявить, потом сказать «я всё знаю», и в конце как бы предупредить. Как бы по-добренькому. Следственный приём, не беседа. Но делать нечего. Исправник — не Краснов. С исправником ссориться нельзя, а стреляться — уж тем более. Особенно когда тебе от него нужны солдаты, бумаги и добрая воля.

— Я вас услышал, Антон Владимирович, — сказал я.

По тону было понятно, что это именно «я вас услышал» — а не «слушаюсь» и не «не извольте беспокоиться».

Щукин посмотрел на меня. Я посмотрел на Щукина. Калинин, доевший груздь, с интересом натуралиста смотрел на нас обоих.

Сабуров, почуявший, что разговор пошёл в совсем иное русло, хлопнул ладонью по столу.

— Так, господа! Что-то мы куда-то не туда завернули. Это всё от излишней трезвости, я вам точно говорю. Давайте-ка выпьем, закусим как следует, а дела — дела потом. Кстати! Помню, был у меня на Кавказе случай…

Дальше всё пошло по накатанной. Сабуров травил байки, Калинин периодически смеялся, но всё больше налегал на водочку и закуски. Исправник хмыкал, слушал Сабурова с интересом, но без подобострастия.

Трактир шумел, я сидел без настроения, не отказываясь от выпивки, когда наливали, не обжираясь, но закусывая и всё больше думая о своём. Мысли в голове вертелись мрачные, не давала покоя история с Красновым.

Не зря, стало быть, Варя меня предупреждала. И впрямь — говно человек оказался. Надо же, после проигранной дуэли взять отца и побежать исправнику жаловаться… В Петербурге после такого ему бы ни в одном салоне руки не подали. Здесь нравы попроще, да…

Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!

Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…

Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.

— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!

— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…

— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и повернулся к Калинину. — Сергей Александрович. Александр Алексеевич к нам по делу канцелярскому приехал. Он к тебе завтра зайдёт — ты уж сделай так, чтоб оно в его пользу решилось, добро?

— Всенепременнейше, Антон Владимирович, всенепременнейше, — закивал Калинин, бросив на меня взгляд. — Не извольте беспокоиться. Сделаем всё, что сможем, в лучшем виде.

А вот тут настроение у меня приподнялось. Стало быть, Сабуров с Щукиным уже и моих крестьян выморочных обсудить успел? Ну, хват, ну молодец! М-да. Видимо, если орду сдюжим, придётся его в гости звать, стол накрывать. Я и не надеялся, а оно вон как…

Впрочем, полностью погрузиться в ликование мне не дали два слова, которые я только что услышал в разговоре. И звучали эти слова как «бочонок пороха».

— Спасибо за содействие, Антон Владимирович, — повернулся я к исправнику. — Скажите, а я вот сейчас про порох услышал… Его же всем, кто на пути орды стоит, выделяют, получается? На оборонные нужды? — мой голос звучал слаще шербета, но Щукина было не провести.

Впрочем, то ли и правда он человеком был неплохим, просто строгим, то ли Сабуров был прав, и всё это исключительно от излишней трезвости, только осаживать он меня не стал, лишь засмеялся да отсалютовал чаркой.

— А тебе, Александр Алексеич, палец в рот не клади — по локоть откусишь. Вылитый отец, как есть… Зайдёшь завтра в управу, выпишу тебе бумагу, заберёшь у интенданта свой бочонок. На вас ведь орда и впрямь в первую очередь навалится…

Дальше выпили за щедрость государя — на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.

— Да ты чего, Дубравин! — гудел на весь трактир Сабуров. — Да поедем кутить! Ночь только начинается!

С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.

Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.

Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.

Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.

Пожав плечами, я пошёл дальше — и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.

Старательно делая вид, что ничего не изменилось, я сознательно изменил маршрут, желая понять, вправду ли за мной кто-то увязался, или это возвращается на постоялый двор такой же припозднившийся гуляка.

Тот, кто шёл следом, кем бы он ни был, свернул следом за мной. Окончательно уверившись, что таких совпадений не бывает, я начал прикидывать варианты.

И в тот момент, когда я уже почти решился развернуться и спросить у преследователя, какого, собственно, чёрта он ко мне привязался, впереди из подворотни навстречу мне шагнула фигура.

— Ваше благородие, не уделите минутку? — послышался хриплый голос. Крупная фигура перегородила проход, а шаги позади ускорились.

Сомнений у меня не осталось. Сделав быстрый шаг в сторону, я развернулся так, чтобы видеть обоих неизвестных, выхватил саблю и прижался спиной к стене.

— Конечно. Я к вашим услугам, господа. Чего изволите?

Скрываться дальше моим преследователям не было смысла. Блеснула сталь, и, не говоря ни слова, два здоровенных мужика бросились на меня.

Тот, что справа, атаковал первым. Взмахнул рукой — я услышал свист раньше, чем увидел удар, и нырнул влево, вжавшись в стену. Что-то ударило в кладку над головой — глухо, тяжело, посыпалась крошка. Попади удар мне в висок — стоять бы здесь уже не пришлось.

Кистень. Оружие романтиков с большой дороги. Таким не пугают, такое берут убивать.

Да чтоб тебя!

Второй не дал мне времени порадоваться, что я ещё жив. Он шагнул вперёд и шибанул дубинкой. Я принял удар на саблю, клинок лязгнул о дерево, руку тряхнуло до плеча — и тут же блеснул нож. Здоровенный, охотничий, из тех, что кабану загривок вскрывают. Лезвие чиркнуло по сюртуку, распоров ткань на животе, — я отпрянул и ударился спиной в стену.

Переулок был узкий. Это спасало и губило одновременно. Втроём мы тут не разойдёмся, и они не могли взять меня с двух сторон. Но и мне деваться было некуда — слева стена, справа стена, впереди кистень, сзади дубина и нож.

Двигались душегубы быстро и споро — видно было, что им такое проворачивать не впервой. Сомневаюсь, что парочка посещала фехтовальные курсы, но оно им было и не надо. Их ремесло — зажать в углу, задавить, ошарашить, оглушить, а потом добить одним точным ударом. Или горло перехватить от уха до уха. И, судя по слаженности, в этом ремесле они были не новички.

Теперь я пожалел, что сразу схватился за саблю, а не за терцероль. Один выстрел — и правый лежит. А где первый — там и второй, благо зарядов в пистолете два. Но теперь уже было некогда — первый душегуб замахивался снова, и свист рассечённого воздуха заставил меня присесть. Цепь просвистела над макушкой, груз ударил в стену — посыпалась извёстка.

Вот только и я был не лыком шит. Хоть драки на кулачках считаются делом недворянским, провёл я в них в пору обучения в корпусе едва ли не больше времени, чем на фехтовальных матах. И главное, чему научился тогда — в драке побеждает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто первым ломает картину в голове противника.

Сделав обманное движение саблей влево, я пнул того, что с кистенем, в голень. Судя по ощущениям, попал. Тот охнул и подался вперёд, а я уже развернулся и заехал гардой в скулу второму. Хруст, сдавленный вскрик — и на секунду, на одну-единственную секунду оба разошлись, и я протиснулся в щель между ними и стеной.

Теперь они были передо мной, а не с двух сторон.

Свистнула сабля. Мужик с дубинкой и ножом попытался отшатнуться, но в узком переулке сильно не напляшешься — клинок достал его по предплечью, рассёк рукав и мясо под ним. Дубинка выпала, мужик схватился за руку, выругался — матерно, хрипло, — и полез на меня с одним ножом, зажав его в левой. Правая висела плетью, на землю капала кровь.

Я замахнулся, чтобы закончить дело, но тут справа налетел второй. Свистнула цепь, я рванулся в сторону, и груз прошёл так близко, что я почувствовал ветерок на щеке. Мокрая мостовая поехала под сапогом, я качнулся, с трудом удержался — и понял, что с кистенем шутить нельзя. Ещё один такой замах — и мне конец. Нужно заканчивать этот балаган.

Кистень — страшное оружие. Будь ты хоть сто раз лучшим фехтовальщиком, да только когда гудит воздух, рассекаемый цепом с грузом, всё, чего тебе хочется — сжаться в комок и прикрыть голову руками. Такова уж человеческая натура. Однако я сумел себя пересилить, и, вместо того, чтобы закрыться или отпрянуть, перешёл в атаку. Оттолкнувшись левой ногой, я поднырнул под кистень, устремился вперёд и одним чётким движением вонзил остриё сабли прямо в сердце душегуба.

Первый есть!

Клинок глубоко вошёл в грудину. Мужик охнул, выпустил кистень, и, схватив ртом воздух, стал медленно оседать. Я выдернул саблю и развернулся ко второму.

Каким бы длинным ни был его нож, моя сабля была длиннее. Один на один в переулке, где не убежишь — шансов у него не было. Он это знал. Но всё равно попытался.

Отчаянным движением он рванулся вперёд, выставив нож перед собой, и я инстинктивно ударил раньше, чем подумал. Сабля чиркнула по кисти, нож отлетел в сторону, и следующим движением я вогнал клинок ему в шею.

Мужик захрипел, схватился за горло руками и сполз по стене.

Раздери меня чёрт…

До меня только сейчас дошло, что убивать второго было совершенно необязательно. Как бы даже наоборот. Следовало нанести ему пару порезов — болезненных, но не смертельных, — свалить, придавить сапогом и выпытать, какого, собственно, ляда они за мной увязались. Вот только за последнее время я слишком привык биться с мертвяками. Из них собеседники паршивые, потому заканчивать с ними лучше как можно скорее. Вот и сейчас я действовал, как с мертвяками, машинально. Быстро и без лишних размышлений.

Ну что же… Поздно плакать по волосам, когда голова по земле катится.

Я присел на корточки, вытер клинок о полу потрёпанного армяка ближнего из душегубов и огляделся. Переулок был пуст. Ни фонарей, ни прохожих. Из ближайшего дома не доносилось ни звука, ставни были закрыты. Если кто и слышал — решил, что лучше не высовываться. Разумно.

Я убрал саблю в ножны и начал обыскивать тела.

Первый, тот, что с кистенем. Крупный мужик, широкоплечий, одет в армяк, под ним — рубаха, сапоги стоптанные, но добротные. Руки мозолистые, привычные к работе, но не крестьянские. Скорее — ремесленные, или… Я посмотрел на кистень, валявшийся рядом. Хорошая работа. Не самоделка — грузик литой, свинцовый, цепь кованая, рукоять обмотана кожей. Делалось с любовью, с таким годами ходят. Профессиональный инструмент профессионального душегуба.

В карманах не нашлось ничего интересного. Ни бумаг, ни записок, ни подорожных. Лишь тощий кошель — я прикинул на вес — с десяток монет, не больше. Задаток за мою голову?

Второй мужик был поменьше, пожиже, но тоже не хлюпик. Нож у него был охотничий, ухоженный, с рукоятью из дерева странного зеленоватого цвета. Одежда — попроще, армяк потасканный, сапоги скоро жрать попросят. Руки — тоже мозолистые, но грубее, с въевшейся грязью под ногтями. Лицо — самое обычное, из тех, что в толпе не запомнишь.

Никаких меток, никаких знаков, никаких зацепок.

Я пару мгновений поколебался, потом кошель первого перекочевал ко мне в карман. Что с бою взято — то свято. И нечего тут морализаторствовать. Кистень и нож я оглядел, не прикасаясь, потом спихнул в канаву носком сапога.

Так, и что теперь с этим всем делать?

Сейчас-то я понял, что взгляды, которые я чувствовал спиной в трактире, плодом моего воображения не были. Пасли меня аж оттуда. Но кто? И зачем? Я даже в Петербурге таких дел, чтоб прям убийц подсылать, не творил сроду, а здесь и подавно. Я тут и не знаю-то никого… С одним только Красновым поссориться успел, но не настолько же он идиот?

Или, наоборот, причина как раз в том, что я здесь человек новый и прежде не виданный? Тогда отпадает версия со слежкой от трактира. Сабуров так ревел мою фамилию, что, наверное, мои мертвяки на лесозаготовке слышали. И вряд ли мелкие грабители кидались бы на того, кто с ватажником, исправником да секретарём дружбу водит…

Или и впрямь совпадение и случайные сявки бросились? Да ну, бред какой-то. Порхов, конечно, как любой пограничный город, моралью не блистал, чтоб там ни пытался изобразить Щукин, но и до того, чтоб дворян на улицах шантрапа резала, пока не докатился.

Я на секунду представил, как выгляжу, стоя среди ночи с окровавленной саблей над двумя трупами. Ещё и с чужим кошелём в кармане. Если патруль наткнётся, весело будет. Столичный душегуб во всей красе. За тощий кошелёк двух мужиков зарезал.

Первым позывом, кстати, было тот самый патруль и кликнуть, но, немного подумав, я от этой идеи отказался. Не далее как пару часов назад уездный исправник прямо заявил мне, что беспорядков не потерпит. И тут — добрый вечер, пожалте бриться, как по заказу. Интересно, два мёртвых лиходея — это беспорядок, или, наоборот, очень даже порядок? Проверять что-то не хочется…

Нет, я так-то в своём праве, даже брехать ничего не придётся, вот только затянется это разбирательство надолго. А мне надо ехать назад, в Малое Днище. Там у меня крестьяне орду ждут и мертвяки лес валят. Это уже не говоря о том, что сегодня, вроде как, обо всём с исправником сговорились, а когда я приду к нему с двумя остывшими телами… Кто знает, как оно повернётся. Глядишь, и передумает Антон Владимирович.

Нет, рисковать нельзя. Но что же делать? Как есть оставлять тоже нельзя, но не прятать же мне тела самолично! Если с двумя трупами застанут — вовек не отмоешься.

Стоп. А ведь есть ещё один вариант…

Я сунул руку во внутренний карман и нащупал камень. Тот, до этого сыто дремавший и не подававший никаких признаков жизни, будто проснулся, радуясь мне, как радуется хозяину верный пёс. Я сжал его в кулаке и посмотрел на одно из тел. А что, если…

Сосредоточившись, я мысленно погрузил руку в камень, пытаясь отыскать там «огарочек», что самолично запихнул внутрь совсем недавно. Руку обдало жаром — будто в печь сунул. Стиснув зубы, я продолжал свои поиски — и они всё-таки увенчались успехом. Огарочек — тот ли самый или какой другой — не знаю уж, ткнулся мне в ладонь, я тут же сжал её и выдернул из камня. Есть! Не открывая глаз, я представил, как проникаю всё той же воображаемой рукой в голову мертвецу, и…

Ничего.

Так, попробуем ещё раз.

Получилось у меня только с третьего раза — но получилось! Мне удалось каким-то чудом переместить огарочек в голову мёртвому телу — вот только он был совсем слабеньким и трепыхался, как от дуновения ветра, готовый погаснуть в любую секунду.

Действуя, скорее, по наитию, я щедро зачерпнул из камня силы и влил её в огарочек. Тот встрепенулся, скакнул — и превратился в ровное, сильное пламя свечи. Как бы я даже не перестарался — выглядел он сильнее, чем у тех же откормленных, которых я лес валить оставил.

Уверенно потянувшись к мертвяку невидимой глазу зелёной нитью, я скомандовал:

— Встань!

Тот дёрнулся, зашевелился и вдруг резко сел, глядя на меня мёртвыми глазами.

— Встань! — повторил я. Мертвяк послушался. Я оглядел его придирчивым взглядом.

Крови почти не было видно. А учитывая, что тело было самым что ни на есть свеженьким, отличить такого мертвяка от человека было невозможно… Ну, почти. Если в глаза не смотреть. А кто здесь, в ночи, будет случайному прохожему в глаза заглядывать?

Я вздохнул, прикрыл глаза и представил последовательность действий, выстраивая в голове приказ, который собрался отдать мертвяку. Закончив, открыл глаза, посмотрел на него и скомандовал: медленно, членораздельно, подкрепляя каждое слово картинкой, которую представлял в голове.

— Возьми тело. Забрось руку на шею. Иди с ним к реке. Сбрось тело в реку и следом прыгни сам.

Если честно, я полагал, что не получится ровным счётом ничего. По крайней мере, с первого раза. Однако, как ни странно, мертвяк послушался. Подойдя к мёртвому товарищу, он нагнулся, забросил его руку себе на шею, поднял, и, приобняв, поволок куда-то в темноту. Ни дать ни взять, два перебравших гуляки домой возвращаются. Патрулей в этой части города не найти или ходят редко, река недалеко… Авось и дойдут.

Шелонь в этих местах быстрая. Часа не пройдёт — унесёт тела за город. А там — поминай как звали. Если и найдут утопленников, будет это нескоро, а я сам к тому моменту буду далеко.

Хм. А что дальше?

Воду мертвяки не любят, это факт. Однако приказу противиться «мрец вразумлённый» не станет. Как миленький прыгнет. А вот потом…

Я самолично бился на болоте с утопцами, которые от пребывания в водной стихии никакого видимого дискомфорта не испытывали. И сейчас, получается, я самолично породил одного из них?

Не об этом ли тёмном пути говорила мать, предостерегая меня? Не шагнул ли я сейчас на кривую дорожку, которая приведёт меня прямиком на тёмную сторону? Не знаю. Зато точно знаю одно: поступи я иначе — и вся моя деревня рисковала бы остаться без барина к моменту прихода орды. Все пятьдесят — а теперь больше — доверившихся душ. И мне их жизни были куда важнее каких-то двух залётных душегубов. А одним утопцем больше, одним меньше…

Я тяжело вздохнул, вытер саблю о траву, вложил её в ножны и направился на постоялый двор. На Страшном Суде рассудят — если бог есть. А если нет — то и бояться мне нечего.

Проснулся я затемно — по привычке, намертво вбитой за последние недели в Малом Днище, где рассвет означал начало работ, а кто проспал — тот не поел.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. Перина — и правда, без клопов, Сабуров не соврал — была мягкой, тёплой и совершенно не хотела меня отпускать. Но голова работала, и работала она не в ту сторону, в какую хотелось бы. Перед глазами всё стоял вчерашний переулок. Тёмные стены, свист кистеня, лязг стали… И двое «гуляк», шаркающих к реке в обнимку.

Правильно ли я поступил?

Совесть меня мучила вовсе не из-за двойного убийства. Тут я, куда ни кинь, в своём праве был. Они напали, я защищался, тут вопросов быть не может. А вот то, что поднял мертвеца, чтобы спрятать тела, — вот тут уже сложнее. Можно было позвать патруль. Можно было бросить их так и уйти. Можно было… Да много чего можно было. Но я выбрал то, что выбрал, и теперь где-то по Шелони плывёт утопец, которого я создал собственноручно. Первый мертвяк, которого я не подчинил, а поднял. Разница — существенная. Как между тем, кто оседлал дикого коня, и тем, кто этого коня вырастил.

Вот только за разведение коней на кострах не сжигают.

«Первый шаг по тёмной тропе…»

Я полежал ещё минуту, потом махнул рукой — мысленно, потому что руку из-под одеяла вытаскивать не хотелось. Сделанного не воротишь, а мертвяка из реки не выловишь. Да даже если и выловишь… Одним утопцем больше, одним меньше… В Шелони, говорят, и без моей помощи нечисть водится.

Я встал, умылся холодной водой, которую кто-то, видимо, всё та же Алёна, оставила с вечера у кровати. Стало чуть получше. Хотя всё равно в голове после вчерашних посиделок в «Трёх щуках» шумело основательно. Не то чтобы трещало — терпимо, но мир вокруг казался чуть мутнее, чем следовало бы.

Сабуров, чтоб ему, наливал щедро, а отказываться в компании исправника и секретаря было как-то неловко. Вот и не отказывался. За что теперь и расплачивался в полной мере.

Я оделся, пригладил волосы, проверил терцероль — заряжен, на месте. Теперь без него вообще никуда. Привычно повесил на пояс саблю и отправился вниз.

Трактирный зал постоялого двора — он же столовая, он же гостиная, он же единственное место, где можно было поесть, не выходя в город — был пуст. Раннее утро, все постояльцы ещё спали. За стойкой протирал кружки хозяин — широкий, бородатый мужик с добродушной физиономией, которая, впрочем, наверняка умела делаться и не такой доброжелательной, когда постоялец задерживал оплату.

— Доброго утречка, барин! — хозяин расплылся в улыбке. — Как почивали?

— Сносно, — сказал я. — Завтракать есть чем?

— Обижаете, барин! Сейчас всё будет, в лучшем виде. Кашка, яички… — хозяин сочувственно оглядел мою физиономию и добавил, понизив голос: — Не желаете ли пивка с утра? Для поправки, так сказать, здоровья? У нас свежее, вчера только варили…

Я скривился и мотнул головой.

— Не, не желаю. А вот кваску кувшинчик — не помешает.

— Сию минуточку!

Хозяин исчез за занавеской. Загремела посуда. Послышался женский голос, звон посуды, шкварчание яиц на сковороде, и буквально через пять минут через минуту из-за занавески вышла хозяйская дочка. В простом платье, с косой, перекинутой через плечо, с засученными рукавами и мучной пылью на щеке, она выглядела иначе, чем вчера. Не хуже, нет. Просто вчера была трактирная красотка, которая стреляет глазками и знает, чем берёт, а утром — работящая девка, раскрасневшаяся от печи, и оттого, пожалуй, даже более симпатичная.

Девица поставила передо мной тарелку с кашей и жареными яйцами, кувшин с квасом и кружку, наклонившись так, что я получил повторное и ещё более полное представление о тех самых достоинствах, стрельнула глазками из-под ресниц и улыбнулась — коротко, лукаво.

— Приятного аппетиту, барин, — сказала она и ушла, качнув бёдрами так, что я на секунду забыл и про утопцев, и про тёмную тропу, и про исправника Щукина.

Впрочем, только на секунду.

Я принялся за еду. Каша была горяча и в меру смазана маслом, яйца переливались желтками, и я сам не заметил, как в считаные минуты проглотил её всю. Следом пошёл квасок — холодный, кислый, крепкий, от него в голове прояснилось, и мутный мир обрёл привычные очертания. Ненадолго, скорее всего, но хоть так. Хорошо. Нынче мне нужна ясная голова: Калинин, канцелярия, бумаги, а потом за порохом к интенданту — и домой. Каждый час на счету.

Я допивал квас, когда в дверь трактира ворвался мальчишка. Босой, вихрастый, запыхавшийся — из тех, что в любом городе несутся по улицам с утра до ночи с поручениями, за которые им кидают полушку, и живут этим не хуже иного приказчика.

Мальчишка подлетел к стойке, что-то спросил у хозяина. Тот кивнул в мою сторону. Мальчишка развернулся и подбежал ко мне, едва не опрокинув кувшин с квасом.

— Ваше благородие! — выпалил он. — Послание от его благородия!

— От кого? — я отставил кружку.

— От Сабурова! Дмитрия Александровича! Его благородие велит вашему благородию передать, что как в город направитесь — те дуры с собой возьмите!

Я моргнул.

— Те дуры?

— Ага! — мальчишка наморщил лоб, силясь вспомнить. — Не, не дуры… Как-то по-другому… — он зашевелил губами, проговаривая про себя, и вдруг просиял: — Кордуры! Во! Кордуры!

— Кобуры?

— Точно! Они самые! — мальчишка обрадовался, что его, наконец, поняли.

Я хмыкнул. Вот уж интересно, зачем Сабурову опять они понадобились? Или хитрый вояка решил кому-нибудь показать, чтоб скопировали? С него станется.

Впрочем, между нами договор уже есть, и обратного хода он не имеет, а если Дмитрий Александрович надумал кого научить такие же делать — так я противиться, пожалуй, и не стану. За знакомство с исправником я ему, как ни крути, обязан, а долг — он платежом красен.

— Спасибо, братец, — я кинул мальчишке монетку. Тот поймал, сверкнул зубами и был таков.

Я откинулся на стуле, потягивая квас. Кобуры так кобуры. Труда немного, а Сабуров — человек, которому отказывать не хочется. Допив, я подозвал хозяина, расплатился за завтрак и попросил оседлать Буяна. Потом поднялся в комнату — собираться.

Сборы, впрочем, много времени не заняли. Единственное, что те самые кобуры я с собой захватил, да и Лепажи с ними вместе — если кому показывать, то так нягляднее. Оглядел себя в зеркале, пригладил вихры, подхватил седельную сумку и вышел из комнаты.

Утро было свежее, солнечное — первое солнце за несколько дней, и даже лёгкий ветерок казался уместным. Осёдланный Буян стоял у коновязи и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Пора.

В городе ждали Калинин, канцелярия, интендант и бочонок пороха. А в Малом Днище — мертвяки, которые валили лес, мужики, которые копали ров, и орда, которая, по словам Сабурова, кружила где-то южнее, выжирая всё живое и набирая массу.

Нужно было торопиться.

В канцелярии сидели в очереди несколько человек, но едва меня заметили, как слуга тотчас повёл меня к двери, на которой висела табличка: «Провинциальный секретарь Калинин С. А». Сергей Авдотьевич, стало быть. Ну, именно он-то мне и был нужен.

Завидев меня, секретарь улыбнулся уголками губ, велел слуге принести чаю и усадил меня на стул возле своего рабочего стола. И только когда на столе появились чай и печенье, он повернулся ко мне и заговорил.

— Александр Алексеевич, я весь внимание. Излагайте, какое у вас ко мне дело.

Я вздохнул и изложил. По мере моего рассказа Калинин несколько раз менялся в лице — от озабоченности до облегчения — и, в конце, стало сугубо деловым. Он полез в папку, которую достал с антресолей, полистал её и кивнул:

— Думаю, всё получится. От вас мне нужно, Александр Алексеевич, немногое, — сказал он, отодвигая папку. — Прежде всего, прошение на имя казённой палаты. Составим его здесь же, чтобы без лишних толкований.

Он вынул чистый лист, обмакнул перо в чернила и, глядя на меня, продолжил:

— Писать будем так: вы, движимый ревностью к хозяйству и заботой о казённой пользе, изъявляете готовность принять разорённое имение в содержание… — он чуть усмехнулся, — с обязательством привести его в надлежащий порядок и не допустить расстройства душ.

— Стоп-стоп-стоп… — я поднял руки перед собой. — Сергей Авдотьевич, вы, видимо, меня неверно поняли.

— Да-с? — он выгнул бровь.

— Мне не нужно имение покойного барина. Мне нужно сделать так, чтобы люди его, к тому имению приписанные, остались у меня. Вы про имение толкуете, а его, по сути, и нет уже. Бумага одна осталась. Мне до него и дела нет. Люди ко мне пришли. Голодные, босые. Если их сейчас не пристроить — разбредутся или подохнут.

— Хм. Понимаю… — протянул он, а я увидел, в глазах его защёлкал арифмометр. Зуб даю, ушлый секретарь уже прикидывал, как заодно присвоить и выморочные земли. Имение в Валуйках, полагаю, было куда благоустроеннее моего Малого Днища, но мне-то что с того? Нет, не скрою, на миг соблазн возник, но я тут же себя оборвал. Не по моему ротку кусок. Тут своё бы сохранить, а не чужое проглатывать.

— Что ж, — кивнул Калинин. — Полагаю, так будет даже проще.

— Значит, так и будем писать.

Калинин кивнул, будто именно этого и ждал. Он потянул к себе лист и начал быстро выводить строки:

— «…ввиду крайнего расстройства и невозможности восстановления на месте…» — пробормотал он, — «…крестьяне остались без надзора и средств к существованию…»

Он поднял глаза:

— Ключевое здесь — не земля, а души. Вы их не «приобретаете», вы их… — он на мгновение задумался, — принимаете под своё попечение.

— Из жалости? — усмехнулся я.

— Из пользы, — сухо поправил он. — Для казны. Чтобы не пропали.

Он снова углубился в бумагу:

— Дальше так: розыск наследников, разумеется, объявим. Без того нельзя — порядок есть порядок. Но это, — он чуть махнул рукой, — дело нескорое и, откровенно сказать, в вашем случае малосущественное.

— То есть ждать не придётся?

— Не придётся, — подтвердил он. — Пока будут искать, мы оформим передачу людей вам… во временное содержание.

— Всех? — переспросил я.

— Именно. С местом их прежнего жительства всё ясно — там жить нельзя. Стало быть, остаётся одно: приписать их к вашему имению. Временно, разумеется.

Он сделал паузу и добавил тише:

— А временное у нас, как вы понимаете, часто длится весьма долго.

Я кивнул.

— И что, прямо всех?

— Кого укажем в описи, — ответил он. — Потому важно, чтобы опись была… разумной. Без излишков, но и без потерь.

— А если всё-таки объявится какой-нибудь троюродный внучатый племянник? — я посмотрел на Калинина. — Что тогда?

— А вот здесь я вас, Александр Алексеевич, попрошу времени зря не терять и в нужный момент крестьян выкупить.

— Как же я их выкуплю, когда они чужими будут? Да ещё и после претензии наследника?

Калинин усмехнулся одними губами.

— Тут, знаете ли, дело такое. Претензия — документ непростой. Его изучить надо, установить правомочность… К тому времени и срок выйти может. Особенно — если оно вдруг… Потеряется. А к тому времени выяснится, что и налог в казну уже уплачен когда надо, и что бумаги все составлены честь по чести… Так что, милый мой, не извольте беспокоиться.

Он аккуратно сложил лист:

— В донесении напишем, что крестьяне уже стеклись к вам, что вы их содержите, кормите, приводите в порядок. Оставить их без вашего надзора — значит допустить гибель казённого имущества. А этого там ох, как не любят!

— И палата это примет?

Калинин чуть улыбнулся:

— Палата любит, когда за неё уже всё сделано.

Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу:

— Итак: прошение от вас, донесение от нас. Розыск — для формы. А до той поры люди будут числиться при вас.

Он задержал на мне взгляд:

— Вам ведь нужны не бумаги, Александр Алексеевич. Вам нужны руки.

— Руки, — подтвердил я.

— Ну вот, — сказал он. — Считайте, что они у вас уже есть.

— Спасибо, Сергей Авдотьевич! — от души поблагодарил я.

— Спасибо скажете, когда всё документально оформим, — хищно усмехнулся Калинин, взял новый лист бумаги, и что-то застрочил на нём аккуратными мелким почерком. — А до той поры просто постарайтесь, чтоб вас вместе с вашими новыми крестьянами орда не сожрала. Вот вам документ. Если кто будет интересоваться, по какому праву люди у вас живут — смело предъявляйте. Только печать сейчас поставлю…

Он достал из ящика стола печать и оставил на бумаге жирный оттиск.

— Всё. Не смею более задерживать. А как делу ход будет дан в вашу пользу — приезжайте в гости. Надо же будет отметить это событие…

Я усмехнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекал Калинин. Да я и не прочь. К тому моменту у меня, надеюсь, дело уже будет поставлено.

Если, конечно, переживём нашествие орды.

Я распрощался с ним и покинул канцелярию. Теперь — к исправнику, за порохом, потом — проведать Сабурова, а там и честь знать пора. Дела почти что сделаны, домой спешить надо.

От Калинина я направился к исправнику.

Управа располагалась рядом — через площадь, в каменном двухэтажном здании с колоннами, которые, впрочем, были скорее декоративными, нежели архитектурными, и навевали мысли не о Парфеноне, а о купеческих амбициях предыдущего владельца. Впрочем, что мне до колонн. Мне — к Щукину.

Которого на месте, впрочем, не оказалось.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидел помощник — молодой чиновник с прилизанными волосами и чернильным пятном на манжете. Увидев меня, он привстал.

— Чем могу-с?

— Дубравин, Александр Алексеевич. К его благородию Антону Владимировичу.

— Их благородие-с отбыли, — помощник развёл руками. — Ни свет ни заря умчались на набережную. Там то ли утопленников выловили, то ли ещё чего…

Утопленников? Я сохранил на лице выражение вежливого безразличия, хотя внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Понятно, — сказал я. — А когда будет?

— Не могу знать-с. Как вернутся. Но вы, позвольте-с, как ваша фамилия-с? Дубравин? — помощник полистал бумаги на столе, вытянул один лист и оглядел его. — Дубравин, Дубравин… А, вот! Насчёт вас уже распорядились, Александр Алексеевич. Антон Владимирович утром оставили, перед тем, как отбыть. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне лист. Я взял и прочёл.

«Выдать Дубравину А. А. из специального фонда пороху — один пуд, на оборонные нужды. Свинцовых пуль разных видов — десять наборов. Капсюлей и кремней — по одной коробке».

Дата. Подпись. Печать.

Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.

Причём не просто сдержал — сверху насыпал. Порох-то, как обещано, а вот про пули, капсюли и кремни ни одного слова не было сказано. С таким набором уже жить можно, не зажимая каждый выстрел, как нищий зажимает последний сухарь…

Настроение, и без того неплохое после Калинина, подпрыгнуло ещё на пару ступенек.

— Благодарю, — сказал я помощнику, аккуратно складывая бумагу и убирая во внутренний карман. — К интенданту — это куда?

— В крепость, в арсенал-с. Через главные ворота и налево, там указатель. Караульным бумагу покажите — пропустят.

— Благодарю, — повторил я и двинулся к двери.

— Александр Алексеевич! — окликнул помощник. — Их благородие ещё просили передать на словах: «Использовать исключительно для мертвяков, не для дуэлей».

Я хмыкнул и обернулся. Помощник смотрел на меня с совершенно невинным лицом.

— Передайте их благородию мою искреннюю признательность, — сказал я. — И за порох, и за совет.

Я вышел на площадь. Солнце припекало, по мостовой громыхала телега, у собора толклись бабы с корзинами. Обычное утро уездного города, в котором всё на своих местах: исправник ловит утопленников, секретарь оформляет бумаги, а ссыльный барин с некромантическим камнем в кармане идёт получать казённый порох.

Утопленники, значит… Я вздохнул и прибавил шагу.

У интенданта я провозился не меньше часа — пока нашли, пока отсчитали, пока выписали расписку. Пудовый бочонок пороха, десять наборов свинцовых пуль в промасленной бумаге, жестяная коробка капсюлей с казённым клеймом, такая же — с кремнями.

Всё это добро интендант — сухонький старичок в мундире, сидевшем на нём, как на вешалке, — выдал с таким выражением лица, будто у него вырывали зуб. Причём последний. Каждую коробку пересчитал, осмотрел, а бочонок с порохом передавал, как первенца, — двумя руками и с напутственной речью о том, что казённое имущество следует хранить в сухом, проветриваемом помещении и вдали от источников огня. Я пообещал, поблагодарил и вытащил всё это на крыльцо, где ждал Буян.

Достав из седельной сумы ремни, я принялся вязать вьюк. Затянул, подвязал, проверил — сидит крепко, не съедет. Повесил за седло. Буян обернулся, покосился на вьюк и фыркнул — неодобрительно, но без лишней драмы, на которую мой конь был мастер. Не та ноша, чтобы прямо тяжело стало, но своё мнение выразить считал необходимым.

— Потерпи, — сказал я ему. — Скоро домой вернёмся, сахару тебе дам.

Буян фыркнул ещё раз и отвернулся.

Я сел в седло и поехал искать Сабурова. Вчера тот обмолвился, где остановилась ватага — постоялый двор на Мельничной, у северных ворот. Нашёл без труда — двор, собственно, и трудно было не найти: у коновязи стояло полтора десятка коней, а из ворот доносился знакомый собачий лай.

Во дворе у поилки, двое сабуровских мужиков чинили сбрую. Увидев меня, один поднял голову.

— Дня доброго, — поздоровался я. — Мне б Дмитрия Александровича увидеть.

Мужик ухмыльнулся.

— В «Трёх Щуках» с утра заседает. Как ушёл — так и не возвращался. Езжайте туда, ваше благородие, не ошибётесь.

Я покачал головой. Нет, определённо, Сабуров — человек невероятной стойкости. Или невероятной привычки. Или и того и другого. Железо! После вчерашнего — и снова в «Три Щуки», надо же…

Я оставил Буяна у коновязи — рядом с сабуровскими конями, которые приняли его в компанию с лошадиным равнодушием, — подхватил из седельной сумы ранец с Лепажами и кобурами, испрошенными Сабуровым в записке, и пешком отправился в «Три Щуки». Дорогу я уже знал.

В кабаке с утра было пусто. Только пара помятых гусар, невесть как оказавшихся в Порхове, да за дальним столом, у того самого окна, где мы вчера сидели с исправником и Калининым, обнаружился Сабуров. Перед ним стояла кружка пива, а на столе красовалось блюдо с варёными раками, которых Дмитрий Александрович поглощал с таким видом, будто кроме этого занятия более увлекательных в его жизни не существовало.

Рядом с ним сидел незнакомый мне мужик. Был он довольно молод, лет тридцати, крепко сбитый, с загорелым лицом и белёсыми, выгоревшими на солнце бровями. Военная косточка видна была за версту: посадка, разворот плеч. Но при этом какой-то расхлябанный, весёлый, с расстёгнутым воротником мундирной куртки и кружкой пива, в которую он то и дело нырял носом.

— О! — Сабуров увидел меня первым. — Дубравин! Вот, лёгок на помине! Иди, иди сюда. Пиво будешь?

— Нет, — сказал я и сел. Пива с утра мне не хотелось ни вчера, ни сегодня, и, надеюсь, такого утра, когда захочется, у меня не будет долго.

— Знакомься, — Сабуров ткнул раком в сторону соседа. — Яков Петрович Ситников, поручик. Командует экспедиционным отрядом здешнего гарнизона. Разведка, вылазки, зачистки — всё на нём. Яша, это Дубравин. Тот самый, про которого я тебе рассказывал.

Поручик протянул руку. Рукопожатие его было крепкое и будто бы дружеское. Глазами он смотрел на меня живыми, весёлыми, и, кажется, никакого подвоха в том взгляде не было.

— Наслышан, — кивнул Ситников. — Дмитрий Александрович тут про вас такого наговорил, что я уж думал — привирает, как обычно.

— Я никогда не привираю! — оскорбился Сабуров. — Я приукрашиваю. Это разные вещи, понимать надо! Ну! — он повернулся ко мне. — Принёс?

— Принёс, — я поставил ранец на лавку. — Объяснил бы ещё, на кой с ними таскаться…

— А ты не спрашивай, а надевай, — Сабуров махнул рукой. — Покажи Якову Петровичу. А то я ему на словах обрисовал, а он никак в толк взять не может.

Я хмыкнул, достал из ранца кобуры и ремень, снял сюртук, надел кобуры. Вложил пистолеты, затянул ремешки на бёдрах и замер, сложив руки на груди. Сабуров наблюдал с выражением антрепренёра, представляющего публике новый аттракцион.

— Вот! — он ткнул надкусанным раком в мою сторону. — Видишь, Яша? Обычно пистоли у тебя где? В седле, в чушках. Слез с коня — и всё. Стоишь с фузеей или штуцером, да перезаряжаешь после каждого выстрела. А мертвяк-то ждать, пока ты перезарядишься, не станет. Он не хочет ждать, Яша, он жрать тебя хочет. А тут — у тебя ещё два выстрела, всегда при себе. На скаку не выпадут, ходить не мешают, выхватить — одна секунда. Ещё и смотрятся так, что дамы в обморок падать станут. Ну?

Ситников привстал, обошёл вокруг меня, присел, посмотрел, как сидят кобуры. Потянул за петлю, достал пистоль. Попробовал вложить обратно, накинул петлю… Присел ещё раз, оглядел ремешки на ногах, подёргал.

— Годится, — сказал он, выпрямившись. — Ладно скроено. Кто делал?

— Да скорняк один, — ответил я. — Руки у него, как видишь, откуда надо растут.

— Тут не поспоришь, да, — Ситников кивнул. — И что, ты на весь отряд себе взял? — повернулся он к Сабурову.

— Как есть, — Сабуров откинулся на стуле и заложил руки за голову. — Двадцать штук. Жду не дождусь, пока сделают.

Ситников посмотрел на кобуры, почесал в затылки и сел.

— На весь отряд я, пожалуй, брать не стану… А вот, как ты, двадцать штук закажу. Сколько?

Сабуров глянул на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать. Кажется, оно означало «молчи, Дубравин, и не мешай».

— Двенадцать рублей за комплект, — сказал Сабуров. — Две кобуры и ремень.

Ситников поперхнулся пивом.

— Ты ошалел, что ли? За двенадцать рублей пистоль купить можно!

— Ага. И носить его в кармане. Или в седельной чушке, откуда ты его, когда мертвяк на тебя прыгнет, доставать будешь до второго пришествия. Нет, Яша, двенадцать — цена честная.

— Двенадцать — грабёж, — Ситников скрестил руки на груди. — Восемь. И без ремня, ремень мы свой приладим.

— Десять. И то только потому, что без ремня.

— Девять.

— Девять? — Сабуров сделал паузу, будто мучительно размышлял, потом кивнул. — Но только из уважения к тому, что сразу большой заказ. По рукам?

— По рукам.

Они ударили по рукам — буквально, хлопнув ладонями над столом так, что кружки подпрыгнули. Ситников полез в карман, отсчитал монеты — задаток, половину суммы, — и ссыпал на стол. Сабуров не считая, сгрёб кучу в сторону.

— Присылай, как будут готовы, — сказал Ситников, поднимаясь. — Мне к казарме пора, у меня через час построение. Рад знакомству, Александр Алексеевич, — кивнул мне. — Надеюсь, увидимся ещё. Если мертвяки не сожрут, — он ухмыльнулся, откозырял Сабурову и вышел.

Я стоял посреди трактира, в кобурах и с Лепажами на бёдрах, и пытался осмыслить то, что только что произошло.

— Дмитрий Александрович, — сказал я медленно. — Это что сейчас было?

Сабуров, уже вернувшийся к ракам, посмотрел на меня поверх кружки и широко ухмыльнулся.

— Это, Александр Алексеич, была выгодная сделка. Я ж тебе говорил, что мы с тобой здесь новую моду устроим? Вот так и будет. А когда Яшкины стрельцы в таких кобурах щеголять начнут — ух, что начнётся! Их ещё на балы надевать станут, помяни моё слово! Это ж вещь, Дубравин, вещь!

— Подожди, — я сел и поднял руку. — Это всё прекрасно. Но мой скорняк — один человек. Он твоих двадцать… Ну осилит. Ещё двадцать — ну допустим, если баб ему в помощь дать. А остальное? У меня ж не мануфактура!

Сабуров допил пиво, вытер усы и встал.

— А это тоже вопрос решённый. Допивай своё… А ты что, так ничего и не заказал? Ну ладно. Забирай деньги и пойдём.

— Куда?

— Увидишь, — Сабуров подмигнул и двинулся к двери.

Я собрал со стола монеты, ссыпал в карман, убрал в ранец свою сбрую и пошёл следом. Что бы Сабуров ни задумал, спорить с ним было бесполезно. Это я уже усвоил.

Сабуров вёл меня по городу уверенно и не оглядываясь. Свернули раз, другой, прошли мимо лавки мыловара, от которой несло щёлоком, мимо сапожника, мимо скобяной и, наконец, остановились перед вывеской: «Оружейная лавка Брюхова. Ружья, пистоли, принадлежности».

Заведение было основательное — каменный первый этаж, деревянный второй, решётки на окнах. Через мутное стекло виднелись стволы, ложа, ремни, и на прилавке, прямо у окна — табличка крупными буквами: «ПОРОХУ НЕТЪ!» Ниже было приписано помельче, другой рукой: «Совсемъ нетъ!»

Сабуров толкнул дверь и вошёл, я — следом за ним. Звякнул колокольчик. Внутри пахло ружейным маслом, кожей и деревом. По стенам были развешаны фузеи, мушкеты, штуцера, на стендах стоял пистоли разных калибров и фасонов, на полках были разложены расходники: пули, фляги, пороховницы, шомполы, кремни. На отдельном прилавке — сбруя: чушки седельные, перевязи, ремни, ножны. Лавка для серьёзных людей, не для мальчишек с рогатками.

Из-за стойки выскочил вихрастый мальчишка-подмастерье в кожаном фартуке.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Хозяина зови, — сказал Сабуров.

Мальчишка юркнул за занавеску. Через полминуты из глубины лавки вышел старик. Невысокий, сухонький, но одет был с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу монокль в золотой оправе, из жилетного кармана, что характерно, торчала рукоять терцероля.

Увидев Сабурова, старик расплылся в улыбке.

— Ба! Какие люди! Дмитрий Александрович! Пополнять припасы пришли?

— Нет, Тихон Кузьмич, — Сабуров ухмыльнулся. — Куда интереснее. Показать тебе кое-что хочу.

Он повернулся ко мне и кивнул. Я достал из ранца кобуры, ремень, вложил Лепажи — и протянул старику. Тот принял, надел монокль поплотнее и начал рассматривать — молча, внимательно, обстоятельно. Повертел, подёргал ремешки, достал пистоль, вложил обратно, попробовал ещё раз.

— Работа неплохая, — сказал он наконец. — Но можно было бы и лучше сделать. Кожа сыромятная, а надо бы дублёную — дольше прослужит. И заклёпки латунные поставить бы, а не железные — не заржавеют. Пряжки вот тут — грубоваты, натирать будут. Я бы по-другому скроил.

— Вот за тем и пришли, — Сабуров усмехнулся.

Старик посмотрел на него поверх монокля.

— Индивидуальный заказ будет стоить… — он прикинул. — Дорого. Кожа хорошая нынче дорога, латунь тоже, да и работа…

— Нет, Тихон Кузьмич, ты не понял. Платить будем не мы. Платить будешь ты.

Брови у старика взлетели к лысине.

— Это что ж за речи такие, Дмитрий Александрович?

Сабуров сел на прилавок, отодвинув задницей коробку с кремнями, и сложил руки на груди.

— Я к тебе с деловым предложением, Тихон Кузьмич. Слушай внимательно. Через пару недель в таких штуках, — он ткнул пальцем в кобуры, — будет ходить вся моя ватага. Двадцать человек. А заодно и Яшкины стрельцы. Смекаешь, чего потом будет?

— Не смекаю, — мрачно ответил тот.

— Дальше будет то, что каждый, кто в портках чего-то имеет, захочет выглядеть так же, как бравые охотники на мертвяков. И начнётся что? Правильно. Начнётся ажиотация.

— И? — старик всё ещё смотрел настороженно.

— И ты начнёшь эти штуки делать и им продавать. Почём — это уж насколько совести хватит, тут не мне тебя учить. Но с каждого заказа ты будешь четыре рубля откладывать в отдельную кассу. И передавать мне раз в месяц.

Старик снял монокль, протёр, надел обратно.

— И за что ж такое я тебе платить буду, Дмитрий Александрович, если сам всю работу делать буду?

— За то, чтоб не нарушить манифест «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах», — Сабуров ухмыльнулся так, что усы встопорщились. — На эту вещицу привилегия оформлена.

Привилегия? Я с большим трудом сохранил лицо.

— А что, и впрямь привилегия имеется? — старик покосился на кобуры с новым интересом.

— Не сомневайся, — кивнул Сабуров. — Сейчас с собой не захватили, но в следующий раз принесу, покажу. Тогда и соглашение оформим по всей форме. А пока — на словах. Четыре рубля с комплекта.

Старик покачал головой.

— Четыре — много, Дмитрий Александрович. Им красная цена — рублей двенадцать, это если с ремнём. А кожу купи, скорняку заплати, латунь, заклёпки… Три рубля — и то с натяжкой.

— Давай ни по-твоему, ни по-моему. Четверть.

Старик посчитал в уме и радостно кивнул, решив, по всей видимости, что считает Сабуров значительно хуже, чем бьёт мертвяков. Зря, как выяснилось.

— Четверть — это можно. Четверть — это справедливо, — закивал он.

— Но — от всего, — уточнил Сабуров, и в голосе его послышался звук, с каким захлопывается капкан. — От кобур с ремнями, и от кобур без ремня, и от индивидуальных заказов, и от массовых.

Радость на лице старика увяла. Он открыл рот, закрыл, пожевал губами. Понял, что сам себя загнал в ловушку: согласившись на «четверть», не уточнил — от чего. А «четверть от всего» — это совсем другие деньги, чем «четверть от двенадцати рублей». Потому что индивидуальный заказ может стоить и двадцать, и тридцать, а «четверть от тридцати» — это уже не три рубля.

Но — слово сказано.

— Ладно, — проговорил старик. — Но только чтоб в уезде один я ими торговал. Больше — никто.

— Только ты и будешь, — кивнул Сабуров. — Тут тебе слово даю.

— По рукам?

— По рукам. И, Тихон Кузьмич, — Сабуров кивнул в мою сторону, — вот Александр Алексеевич Дубравин. Деньги забирать будет он. Ему — как мне самому доверяй.

Старик перевёл взгляд на меня, кивнул. Потом посмотрел на кобуры.

— Кобуры-то оставишь зарисовать? Мне ж мерки снять, прикинуть, как лучше скроить… Полчаса где-то…

— Оставлю. Позже зайдём.

Сабуров глянул на меня — я кивнул. Старик подхватил кобуры и исчез в подсобке, бормоча что-то про дублёную кожу и пряжки. Сабуров подхватил меня под руку и повлёк на улицу.

За дверью я повернулся к ватажнику.

— Дмитрий Александрович, — сказал я негромко. — Нет у меня никакой привилегии.

— А тебе она и не нужна, — Сабуров поморщился. — Там заплатить — полторы сотни, ещё и завернуть могут. Скажут, ничего нового не придумал, кожаных мешков для пистолей и до тебя было полно. Да и всё равно через полгода их в каждом подвале шить будут. За всеми с привилегией бегать станешь, что ли? Нам сейчас сливки снять — а дальше, глядишь, Федька твой ещё чего-нибудь придумает.

— А твой интерес во всём этом какой? — прищурился я.

Сабуров посмотрел на меня и усмехнулся.

— Сказал бы, что нравишься мне, Дубравин, да ты ведь не поверишь. Я тебе задаток внёс — сделает твой скорняк мне кобуры, и квиты. Мне делов-то было — языком помолоть минут десять, а экономии — сотня рублей. Да пивом ты меня сейчас угостишь перед отъездом. Ты когда ехать собрался?

— Сегодня. Только на базар бы заскочить, закупить кое-чего для обороны.

— И повезёшь это как? На Буяне? — Сабуров хмыкнул. — Давай так. Мы сейчас вернёмся в «Три Щуки», дашь список служке — он тебе всё закупит в лучшем виде. А домой я тебя отправлю с сопровождением. Телегу да пару конников дам. Времена нынче неспокойные, по дорогам в одиночку ездить — дело такое… Вон, сегодня, говорят, мертвяка прям в городе из реки выловили, представляешь? Сожрут тебя в пути, и кто тогда от орды отбиваться будет? Всё на мои слабые плечи упадёт.

— А что, думаешь, отобьюсь? — посмотрел я на него.

— Думаю, отобьёшься, — сказал Сабуров, и голос у него стал серьёзнее. — Есть в тебе что-то… эдакое. — Он помолчал, потом тряхнул головой и ухмыльнулся. — Ладно, пошли уже. Пиво — оно, брат, ждать не любит.

Мы вышли из лавки и зашагали к «Трём Щукам». Солнце стояло высоко, по улице грохотала телега, у собора звонили к обедне. Обычный день уездного городка, в котором торгуют, молятся и пьют пиво. Даже уезжать как-то не хотелось. Но уезжать надо. Потому как ждут меня там. И крестьяне, и орда, будь она неладна.

Пиво, впрочем, тоже ждать не любит. Сабуров прав. Так почему бы тогда и не выпить кружечку на дорогу, коли такое дело?

Малое Днище показалось на закате. Как ни пытался я вырваться раньше, мне это не удалось. И дело было даже не в Сабурове и его желании выпить пива.

Придя в «Три Щуки», я попросил у трактирщика перо и бумагу и по-быстрому набросал список того, что мне было нужно. Потом вдумчиво посчитал и показал Сабурову. Тот взглянул, вскинул брови и выразительно хэкнул.

— Да у тебя тут рублей на восемьдесят, братец… А зачем тебе всё это? Ты что, задумал «греческий огонь», что ли смешивать?

Я лишь пожал плечами:

— А какие у меня варианты?

Сабуров почесал в затылке, позвал мальчонку и отправил его на постоялый двор, где расположились его бойцы. Дождавшись, пока пацан убежит, повернулся ко мне:

— С такой суммой, братец, служку уже не отправишь. Или сам сбежит, или объегорят, или скажет, потерял часть… Не, брат, тут люди серьёзные нужны…

В итоге, пока мы с Сабуровым пили пиво, его люди кружили по Порхову, разыскивая и закупая нужные мне ингредиенты. И в итоге я сейчас ехал впереди телеги, в которой были уложены три бочки дёгтя, две бочки смолы, бочка льняного масла, несколько больших бутылей скипидара и целый воз разнокалиберных горшков и кувшинов из глины.

Изначально я не планировал так закупаться — да и денег у меня особых не было, но, раз уж хлопотами Сабурова я разбогател, да ещё он мне и телегу обещал выделить — так чего ж кочевряжиться?

Мелькнула было мысль купить пороху, но едва я озвучил её Сабурову, как тот расхохотался в голос. Весь порох в городе был определён под казённые нужды, торговать им запрещали под страхом каторги, и ведал им исключительно исправник. И, как заверил меня Сабуров, я должен был быть благодарен всем богам за то, что мне выделили этот несчастный бочонок. Потому что о продаже частным лицам не могло быть даже и речи.

В этот момент я немного призадумался насчёт своих планов по предстоящей торговле порохом, но до этого было ещё далеко, и размышления я отложил. Даст бог день — даст бог пищу. Про изготовление в своих целях я пока ничего не услышал, а что не запрещено — то разрешено. Так что дай бог пока что хотя бы себе что-то изготовить. А долг Козодоеву… О нём тоже будем позже думать, когда с ордой разберёмся.

Памятуя о необходимости как-то пояснить своим крестьянам внезапное появление строительных материалов, которые, как я надеялся, мои верные лесорубы уже успели заготовить в достаточном количестве, направил я нашу процессию в объезд, дорогой через лес, так, чтоб мимо заводика проехать.

Деревня отсюда не просматривалась — за годы запустения подлесок разросся так, что нам в прошлый раз пришлось в обход полями идти. Завидев целый штабель брёвен у варницы, я усмехнулся. Отработали, значит, как положено. Конечно, если кто из крестьян углубится в лес и обнаружит свежую вырубку на том месте, где я оставил мертвяков, вопросы возникнут, но там я что-нибудь придумаю. В конце концов, других способов повысить производительность труда в деревне я не видел.

Стиснув в кармане камень, я потянулся зелёными ниточками — и тут же наткнулся на своих лесорубов. Четыре ярких, ровных огонька горели в отдалении. Мертвяки чётко исполнили мою команду, отданную перед отъездом — работать только по ночам, убираясь в лес ещё до первых петухов. И за две ночи, что были в их распоряжении, заготовили столько стройматериала, сколько мои мужики за неделю не заготавливали. На то, чтоб поставить над варницей хотя бы навес, полагаю, хватит.

Потянувшись к мертвякам нитями, я отдал команду:

«В лес. Спрятаться. Не выходить, не шевелиться, пока не позову», — и постарался чётко визуализировать картинку в голове. В ответ пришло что-то вроде упругой волны, огоньки заворочались и начали удаляться.

— Поехали, — скомандовал я, и тронул Буяна шпорами.

То, что мы увидели, когда свернули на дорогу к деревне, меня порадовало.

Ров протянулся почти ровной дугой вдоль всей «парадной» стороны частокола и уже завернул за угол. Над ним возвышался вал бруствера, утыканный ветками. Кое-где застругами были прикрыты уже целые участки, между застругами болтались сети и верёвки. Две вышечки возвышались над частоколом, на одной из них гордо смотрел в сторону леса фальконет на вертлюге. В общем, без меня здесь не отлынивали — и это радовало.

— Барин приехал! — донёсся крик с одной из вышек, и ворота тут же отворились.

Я привычно соскочил с коня, бросив поводья на коновязь, и распорядился спешащему навстречу Ерофеичу:

— Телегу разгрузить, коней напоить… Так, а это ещё что?

Я во все глаза уставился на две телеги, перегородившие улицу. Возле них стоял с десяток незнакомых и, что характерно, неплохо вооружённых, мужиков, три бабы и двое детей.

— Дык эта, барин… — запыхавшийся Ерофеич не сразу нашёл слова. — Беженцы это. С хутора лесного.

— В смысле — беженцы? — опешил я.

— Орда опять объявилась. Разорила Михайлов Погост. Это где Алексеевы помещичали… Сейчас-то та деревенька совсем плохая стала, недалече от нашей ушла… Ну, до вашего приезда, конечно. Молодой барин там, говорят, — Ерофеич воровато огляделся и понизил голос, — удержу в питии не знал. Вот деревенька и хирела. За счёт охоты держались, в основном. Вот их орда, значится, и пожрала. Вот только три семьи и спаслись, кто на лесном хуторе на промысле был. Да токмо семьи неполные. Вон у того, коренастого, Михаилом кличут, жену пожрали и двух ребятят. Эх… — Ерофеич тяжело вздохнул. — Говорят, хотел бежать, орду искать, чтоб поквитаться, насилу удержали.

— Понятно, — вздохнул я. Михайлов Погост — это уже значительно ближе к нам. Не критично, но близко. Приближается орда, получается. Торопиться надо…

— И куда они дальше? В Порхов?

— Никак нет, ваше благородие! — почему-то по-военному ответил Ерофеич. — У нас остаться хотят.

— У нас? С какой стати? — нахмурился я. — Они что, не понимают, что мы для орды — следующие?

— О том не ведаю, — Ерофеич отвёл глаза, как делал всегда, когда что-то недоговаривал. — Какие у них резоны, о том уж вы у них сами спрашивайте…

Ну и дела…

— Ясно. Ладно, сейчас разберёмся, — я повернулся к Сабуровским. — Уважаемые, вы, верно, ночевать будете? Стемнеет скоро…

— Нет, спасибо, ваше благородие, — отозвался тот, что был за старшего. — Нам велено сегодня же и возвращаться. Да вы не переживайте, — предупредил он мои возможные возражения. — Мы телегу у вас оставим, и конными втроём до города и доберёмся. Не впервой. Коней только напоим чуток.

— Ну, как знаете, — покачал головой я.

Мне-то так даже удобнее. Хоть об этом голова болеть не будет — и так вон, с пополнением разбираться…

— Хорошо. Ерофеич, скомандуй коней обиходить, да пойдём потолкуем. И зови, кто тут у вновь пришлых за старшего, разговаривать будем.

В избе у Ерофеича было тепло и пахло кашей — собственно, как всегда. Марфа хлопотала у печи, гремела чугунками и бросала на меня встревоженные взгляды, явно не зная, то ли накрывать на стол, то ли то ли вообще выйти и не мешать.

Она явно жалела о своих словах, сказанных при Сабурове — а может, ещё и Ерофеич провёл беседу с женой. Но мне сейчас было откровенно не до неё. Я сидел за столом, грел руки о кружку с чаем и пытался привести в порядок мысли, которых за последние полчаса набралось столько, что впору было составлять реестр.

Беженцы. Ещё одни. Михайлов Погост — это вёрст двенадцать от нас, если напрямик через лес. Орда движется. Не просто кружит, а целенаправленно жрёт всё на своём пути, наращивая массу, и с каждой сожранной деревней становится ещё крупнее. Весело, ничего не скажешь.

Люди — это хорошо, конечно, особенно учитывая, что из вновь прибывших большая часть — мужики, ещё и вооружённые, вот только есть нюанс. Я и с людьми, которых Петри привёл, только-только разобрался, и то не до конца, а тут — новый сюрприз.

От размышлений меня отвлёк шум в сенях. За дверью послышались шаги, голос Ерофеича — «сюда, сюда, милый человек» — и в избу вошёл Михаил.

Первое, что я отметил — мужик не тушевался. Шагнул через порог, снял шапку, перекрестился на образа в углу, коротко поклонился в мою сторону и замер в двух шагах от стола. Стоял он спокойно, смотрел прямо, руки держал по швам. Коренастый, широкоплечий, с густой окладистой бородой, побитой ранней сединой. Лет сорока с виду, может, чуть меньше. Лицо тёмное, обветренное, глаза запавшие.

На плече у него висела… Двустволка. Добротная, с латунными приборами, на хорошей кожаной перевязи. Штука рублей в пятьдесят, а то и подороже. Видеть такое оружие у простого крестьянина было примерно так же естественно, как видеть бриллиантовый перстень на пальце у кухарки. Я прищурился.

— Садись, — я кивнул на лавку. — Марфа, налей человеку чаю.

Михаил сел — осторожно, на краешек. Марфа поставила перед ним кружку, плеснула травяного отвара и тут же отступила к печи.

— Как зовут, я знаю. Михаил, верно?

— Верно, барин. Михаил Савельев, — отвечал он ровным, спокойным голосом, что сразу располагало к нему.

— Ну, рассказывай, Михаил Савельев. Откуда, что случилось, как сюда попали.

Мужик кивнул. Говорил он коротко, без причитаний, по-мужицки.

— С Михайлова Погоста мы, барин. Имение Алексеевых. Были на заторе лесном, на промысле — я, Бажен, Василий, да с нами ещё шестеро. С бабами и ребятишками, которых с собой взяли. Зверя в тот день гоняли, далеко забрались. А под вечер прискакал Агафонов сын. Верхом, без седла, в одной рубахе. Кричит — мертвяки, мол, деревню жрут, батька велел нас предупредить.

Михаил помолчал. Пальцы сжали шапку чуть крепче.

— Мы — туда. Ружья похватали — и бегом. Да только куда там… Пока добрались — уж и всё. Частокол порушен, двери в избах поломаны, и столько их там было, мертвяков-то, что… — он осёкся, тяжело сглотнул и замолчал.

Я подождал. Марфа у печи перестала греметь чугунками.

— Слыхал, что твои там были, — сказал я негромко.

Михаил коротко кивнул. Лицо его потемнело, будто тень на него легла, скулы обозначились резче, и на мгновение показалось, что ещё слово — и мужика сломает, прямо тут, за столом. Но он справился. Стиснул шапку, вздохнул тяжело и продолжил ровным, глухим голосом:

— Жена. И двое ребят, мальцы ещё совсем, пяти и семи годков. Не успел я, барин. На час бы раньше — может, и удалось бы чего, да только…

Я промолчал. Что тут скажешь? Что «на час раньше» — это то, что каждый в его ситуации говорит себе до конца жизни, и что от этих слов ничего не меняется? Так он и без меня это знает. И что с ордой он бы ничего не сделал — знает тоже. Так к чему пустые разговоры?

— И чего вы сейчас от меня хотите? — спросил я, выждав паузу.

Михаил поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд был тяжёлый, тёмный, и горело в нём что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Слышали мы, барин, что вы с ордой биться собираетесь. Вот и хотим остаться. Помститься за своих.

— А не боитесь? — я откинулся нк стене. — Орда — это не пяток мертвяков из канавы. Это полтысячи голов, а наверняка уже и того больше.

— А чего бояться? — Михаил чуть повёл плечом, и жест этот выглядел так, что я поверил его словам сразу и безоговорочно. — Я и так считай мёртвый теперь. Барин наш, скотина пьяная, — тут голос его хрустнул, и Михаил оборвал себя, сжал зубы, переждал. — Прости Господи, проспал он всё. Пока продрал глаза — уж и деревни нет. А у меня теперь нет семьи. У Бажена батьку пожрали, у Василия — деда с бабкой и брата малого. Нет нам пути другого, барин. Хотим с ордой биться. А если упокоимся — ну, значит, такова на то Божья воля.

Я отпил чаю. Кружка была горячая, обжигала пальцы — и это было хорошо, это было правильно, потому что помогало думать не о том, каково это — оказаться на месте этого мужика, — а о деле.

— Допустим, — кивнул я. — А почему именно ко мне? Других деревень вокруг нет, что ли?

Михаил замялся, покрутил шапку в руках и опустил глаза.

— Ну, говори давай, — сказал я. — Не бойся.

— Да говорят, барин… — он помялся ещё секунду, потом махнул рукой, будто решившись. — Говорят, фартовый вы. На мертвяков сами ходите, и не по одному, а помногу зараз, и ничего вам не делается. Смертушка вас стороной обходит. А иные шепчутся, что и вовсе заговорённый вы от мертвяков, будто боятся они вас, едва ли не разбегаются…

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Это кто ж такое говорит?

Михаил стыдливо опустил глаза.

— Говори, — чуть жестче повторил я.

— Да слухи, барин, они ж как птицы — сами летят, не остановишь. — Мужик развёл руками. — Кто-то коробейнику словечко обронил, тот дальше понёс, на ярмарке пересказали, в трактире подхватили… Глядь — уже по всему уезду гуляет. Ещё, — он чуть помедлил, — ещё говорят, что вы добрый и справедливый. Что людей своих не бросаете. Что беженцев приняли, когда другие ворота перед ними заколачивали. Ну мы и подумали — может, и нас не прогоните…

Слухи, значит. Заговорённый от мертвяков. Фартовый. Добрый и справедливый. Я медленно повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Тот стоял у двери и очень старался стать незаметным. Получалось у него примерно так же, как у медведя, спрятавшегося за берёзу. От моего взгляда он втянул голову в плечи и замер, как кот, которого застукали за кражей сметаны.

Я повернулся обратно к Михаилу.

— Ладно, допустим. Но ты-то, Михаил, мужик неглупый, должен понимать: вы — чужие крестьяне. У вас барин свой был. Если кто-нибудь из уезда прознаёт, что я вас у себя держу, меня первого за укрывательство беглых к ответу потянут. А то и за сманивание чужих крепостных. Оно мне надо?

Михаил кивнул. Спокойно, без суеты, словно заранее знал, что разговор свернёт в эту сторону.

— Знаем, барин. Да только, пока орда идёт, кому до нас дело? Не до того сейчас властям, уж простите. А потом… Если не поляжем — как скажете, так и будет. Велите в уезд идти, каяться — пойдём. Велите остаться — останемся. А если поляжем, — он пожал плечами, — так и спрашивать будет не с кого.

Логика была железная. Спорить здесь было не о чем. Я посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Ладно, оставайтесь покамест. Утро вечера мудренее. С ночлегом тяжело у нас пока, не обессудьте. Баб с детьми найдём куда приткнуть, а вам самим либо на сеновале придётся ночевать, либо в избе заброшенной — сами выбирайте. Ну и охраняйте себя ночью тоже сами, значит. Как надумаю — кликну завтра. Годится?

Михаил кивнул, поднялся и поклонился.

— Благодарствуем, барин.

Он уже шагнул к двери, когда я окликнул его:

— Постой, Михаил.

Тот обернулся.

— А вот ружьё это твоё, — я кивнул на двустволку у него на плече. — Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.

Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.

— Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, — он чуть помедлил, — вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.

При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:

— Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…

— Ясно, — сказал я. — Ну, иди. Располагайтесь.

Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич — у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.

— Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.

Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.

Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…

И кто их распускает.

Ерофеич сидел на лавке, сцепив руки на коленях, и старательно разглядывал потолочную балку. Смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Тридцать лет в этой избе живёт, а тут — надо же — балку обнаружил.

— Ну, — сказал я. — Рассказывай.

— О чём, барин? — Ерофеич поднял на меня честнейшие, преданнейшие глаза.

— О барине, конечно, — хмыкнул я. — Какой он фартовый. Какой заговорённый. Как его мертвяки боятся и, того гляди, стороной обходят. С поклонами.

Ерофеич тут же вскинулся, как кот, увидевший собаку.

— А я-то тут при чём, батюшка? Это ж люди про вас говорят, не я! Вы выйдите как-нибудь на улицу да послушайте. Вы ж им надежду дали, барин! Вы ж для них — как… как…

— Ерофеич.

— … как свет в окошке, вот! — победно закончил тот, решив, видимо, что удачное сравнение всё спишет.

— Ерофеич, — повторил я терпеливо. — Допустим, люди говорят. Допустим, свет в окошке. Но в других-то деревнях про это откуда узнали? Михайлов Погост — это двенадцать вёрст по лесу, через мертвяков. Как слухи туда добрались?

— Дык вон Мишка-то пришлый верно сказал, барин! Слухи — они ж как пташки! — Ерофеич всплеснул руками. — Вылетели — и поди поймай! Разве ж за ними углядишь?

— Красиво, — кивнул я. — А вот мне интересно: как эти пташки наш частокол перепорхнули? Из-за ворот-то кто их выпустил?

Ерофеич захлопал глазами. Кажется, на этот вопрос заготовленного ответа у него не нашлось.

— Ерофеич, — сказал я. — Давай проще. Без пташек. Как слухи дальше деревни ушли?

— Ну… — он замялся. — Мож, через коробейника. Мож, ещё как…

— Какого ещё коробейника? — я непонимающе посмотрел на Ерофеича.

— Дак есть у нас один, Гордей. Из вольных. Катается между деревнями с сынками, значится, на свой страх и риск, скупает всякое, меняет на разное. Мы ему шкурки сдаём, что Григорий добывает. Ну и соли берём, когда есть, иголок, ниток, того-сего…

Интересно. То есть, в разгар мертвяцкого мора между деревнями катается вольный торговец. Либо отчаянный, либо безумец, либо заработки настолько хороши, что стоят риска. Впрочем, кто-то же должен — без такой вот мелкой торговли деревни не то чтобы умерли, но жить в них стало бы значительно тяжелее.

— А почему я его никогда не видел? — спросил я.

— Дак он к нам обычно и не заезжает, барин. На перекрёстке ожидает, что по дороге в паре вёрст. Ему к нам ехать — крюк, да и прибыли мало, деревня-то маленькая. Проще на перекрёстке обождать, мы сами к нему выходим. Когда мальчишек посылаем, когда из баб кого с ними отправляем…

Я на секунду прикрыл глаза.

— Мальчишки с бабами, значит, да? Пара вёрст, за частоколом. Через лес, где мертвяки бродят. Правильно понимаю? Ничего не упустил?

— Ну мертвяки, ну бродят. Дык что ж теперь, барин? — Ерофеич, кажется, даже обиделся. — Не жить, что ли? Вы уж не обессудьте, но мы и до вас так жили и сейчас продолжаем. Крутиться-то как-то надо. Соль сама себя не купит. Да и Гордей днём ездит, на дороге-то днём не так опасно, мертвяки днём вялые, вы и сами знаете…

Я знал. Ещё я знал, что «не так опасно» и «безопасно» — это две очень разные вещи, и что любого мертвяка, даже вялого, мальчишке двенадцати лет от роду хватит за глаза. Но ещё я понимал, что Ерофеич был прав: до моего приезда деревня как-то жила, торговала, крутилась, и если я сейчас всё это запрещу — лучше от этого никому не станет. Только злее будут. Но порядок навести придётся. Хотя бы мужика приставить вооружённого, или мальчишкам поджигу выдавать… Впрочем, это потом. Сейчас разговор не об этом.

— Ладно, — я отодвинул кружку. — С коробейником потом разберёмся. Сейчас мне другое интересно. Вот эти песни, что мне Мишка сейчас пел, про фартового, заговорённого, про то, что мертвяки боятся… Это он откуда взял? Что именно люди говорят?

Ерофеич помолчал. Потом, будто решившись, выпрямился на лавке и посмотрел мне в глаза — прямо, без обычного своего юления.

— А вы и вправду хотите знать, барин? Или мне лучше помолчать?

— Говори.

— Ну так, а вы сами посудите, — Ерофеич заговорил иначе — тише, серьёзнее, без причитаний и без своего постоянного «дык». — Вы на мертвяков ходите, как на охоту. Рубите их, стреляете, а они вас тронуть не могут. Мельницу зачистили. Заводик — там троих потеряли, царствие им небесное, но вы ж сами-то целёхоньки вышли, а там тварь была такая, что у мужиков до сих пор ноги трясутся, как вспомнят. Люди видят, барин. Люди не дураки. — Он помолчал, набрал воздуху и добавил: — И ещё я вам больше скажу.

Он снова помолчал, будто собирался с духом.

— Вы думаете, я не знаю, куда вы ходили давеча? Думаете, не догадаюсь, откуда все в грязище вернулись, когда к нам Петри людей привёл? Знаю, барин. На Комариную плешь вы ходили. На Ведьмин остров. И люди знают — не все, но кто поумнее, те сложили. И говорят, — тут Ерофеич сглотнул, но голос его стал ещё тише, — говорят, что вы наследие вашей ма…

Он осёкся и прикусил язык. Дёрнув щщекой, Ерофеич торопливо поправился:

— … что вы наследие колдовское на том острове приняли, — закончил он другими словами, глядя в стол. — И что теперь вам мертвяки нипочём.

«Вашей ма…»

Староста не договорил, оборвал себя, но слово уже повисло между нами, тяжёлое, как камень на дне колодца.

Я молча смотрел на Ерофеича, а тот сидел, уставившись в столешницу, и пальцы его подрагивали на коленях от напряжения. Вывел я его на откровенность всё-таки, и староста сболтнул больше, чем собирался. И, кажется, сейчас об этом сильно жалел.

— Ерофеич! Что ты знаешь о моей матери?

В горнице повисла тишина. Даже печь, кажется, перестала потрескивать. Ерофеич медленно поднял голову, и лицо у него было такое, какого я ещё ни разу не видел. Физиономия обычно улыбчивого старосты будто окаменела.

— Барин, — сказал он глухо. — Хоть секите…

— Ерофеич.

— Тайна не моя, и клятву я дал, — голос его стал ровным и твёрдым. — И нарушать я её не стану. Хоть она и покойнику уже дана. Не сочтите за своенравие, барин, но есть обещания, которых нарушать нельзя. Хотите — стреляйте. Хотите — за ворота гоните. А только ничего я вам говорить не буду.

Я сидел и молча смотрел на него. Ерофеич — суетливый, угодливый, причитающий Ерофеич, который ни разу мне не перечил, который бегал, кланялся, юлил и выкручивался, — сидел сейчас передо мной, как камень. Ни один мускул не дрогнул. Глаза смотрели прямо, без вызова, но и без уступки.

Он не врал и не блефовал. Он действительно скорее позволит выгнать себя за ворота, чем скажет хоть слово. Клятва покойнику — для такого, как Ерофеич, это свято. Тут не продавишь.

Знать бы ещё, что это за покойник…

Я помолчал ещё секунду, потом досадливо махнул рукой.

— Чёрт с тобой.

Я встал, подхватил ранец с пола и двинулся к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, распорядился:

— Бочки, что я привёз, отнести к Кузьме в кузницу. Порох и принадлежности — ко мне в чулан. Дозорам не спать, за новыми мужиками присматривать. Чуть что — будить меня.

Не дожидаясь подтверждения, я захлопнул двери и вышел из избы.

Дверь за мной скрипнула и закрылась.

Снаружи было темно и холодно. Пахло дымом и навозом, где-то за частоколом ухнул филин, и ему из лесу ответил второй. На соседнем крыльце кто-то из валуйковских баб укачивал ребёнка, тихо напевая колыбельную — простую, заунывную, в три ноты, от которой почему-то защемило в груди. Я постоял, вдохнул сырой ночной воздух и пошёл к барскому дому.

Злой и раздосадованный, я шагал по тёмной деревенской улице, и мысли мои беспорядочно кружили, как мухи над навозом. Клятва Ерофеича, колдовское наследие, слухи, расходящиеся, как круги на воде от брошенного туда камня…

Я вздохнул. Как-то слишком быстро всё это происходит. Так, глядишь, не успеешь моргнуть — а в ворота уже церковники с солдатами стучатся. Так дело не пойдёт, но сделанного уже не воротить. Так, глядишь, рано или поздно, и до Порхова слухи доберутся. А что потом будет… Одному богу известно.

Возле садика меня что-то насторожило, и я сбавил шаг, а после и вовсе остановился, пытаясь понять, что мне показалось странным. Принюхавшись, я понял.

Запах. Тонкий, цветочный, едва уловимый — мята, ромашка и ещё что-то, чему я не знал названия, но что уже однажды чуял. И даже помнил, при каких обстоятельствах.

Я облокотился о низенький заборчик и стал ждать. Между яблонями, едва различимыми в темноте, мелькнула тень — и замерла.

Некоторое время ничего не происходило. Тень стояла за деревом и, видимо, надеялась, что я пройду мимо.

— Будет тебе прятаться, — сказал я в темноту. — Выходи, я тебя видел.

Пауза. Потом из-за яблони шагнула Настасья — и даже в темноте было заметно, что ей неловко.

— Доброго вечера, барин.

— Доброго вечера, Настасья. Чем обязан?

— Вы говорили, что я могу в ваш садик наведываться, — она чуть приподняла корзинку, накрытую тряпицей. — Вот, пришла кое-что посадить. Там, у дальней стенки, место хорошее, солнечное…

— Говорил, — кивнул я. — И слов своих назад не забираю. Вот только не говорил ли я тебе, что по ночам по деревне одной лучше не ходить?

— Говорили, барин, — Настасья быстро овладела собой и заговорила смелее. — Да только заработалась я. Пока отвары поставила, пока зелья перебрала — глядь, уже и стемнело. А что, проводить хотите?

Я усмехнулся. Кажется, в прошлый раз она о подобном и слышать не хотела. Даже фыркнула, когда я предложил — мол, не хочу, чтоб деревенские видели да судачили. А тут вдруг такое? Ну-ну.

И тут меня вдруг захлестнуло бесшабашной удалью. Может, от раздражения на Ерофеича, может, от усталости, а может — от того, что после всех этих тайн, клятв и недомолвок захотелось чего-то простого и живого.

— Хочу, — сказал я. — Но сначала хочу на добро добром ответить. Пойдём со мной. В прошлый раз ты меня угощала — в этот я тебя угощу.

— В гости, что ли, приглашаете? — в голосе её мелькнула улыбка.

— А почему нет?

— А что скажут в деревне завтра? У вас же нынче полон дом гостей.

Я устало вздохнул.

— А не плевать ли, что завтра скажут? Обо мне и так, как выяснилось, многое говорят. Да и спят они давно уже. Пойдём. Мне твоя помощь нужна.

— Никак поранились? — голос девицы тут же зазвучал обеспокоенно, по-деловому.

— Нет. Другого рода помощь, — я понял, как это прозвучало, и поспешил добавить: — Показать тебе кое-что хочу. Разобраться никак не могу.

— Ну, раз помощь — как я откажу?

Настасья вышла из полумрака, и я, наконец, разглядел её как следует. Белая рубаха, расстёгнутая на пару пуговиц, сверху — цветастый сарафан, перехваченный пояском. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в руке — неизменная корзинка.

— Прошу, — я пропустил её вперёд.

В доме было тихо. Валуйковские бабы уложили детей, и с первого этажа доносилось только мерное сопение да изредка сонное бормотание какого-то малыша.

Мы пробирались по лестнице, как двое заговорщиков, замирая каждый раз, когда ступенька скрипела под ногой. Настасья обернулась, прижала палец к губам и беззвучно рассмеялась. Я закатил глаза. Ссыльный барин крадётся по собственному дому, чтобы не разбудить чужих детей. И смех и грех.

В кабинете я бросил ранец на пол, зажёг свечи и растопил камин. Пока огонь разгорался, достал из шкафа два фужера, откупорил бутылку крымского и разлил в оба густое, тягучее вино. Из ранца вытащил купленные у трактирщика ветчину, сыр, хлеб, расстелил на столе чистое полотенце, нарезал. Усевшись, принялся разжигать сигару — душа желала отдыха.

Настасья сидела в кресле, держала фужер двумя руками и принюхивалась. Носик её чуть сморщился.

— Что не так? — спросил я.

— Не обращайте внимания, барин, — она отмахнулась. — Я просто больше к натуральному привыкла. К ягодному, к медовому… А это, — она покрутила фужер, — кислое какое-то. И голова от него назавтра болит, говорят.

Я хмыкнул. Деревенская целительница оказалась утончённее иных петербургских дам, которым крымское заходило за милую душу.

— Так в чём вы ждёте помощи, барин? — Настасья отпила глоток, поставила фужер и выжидающе на меня посмотрела.

Я затянулся сигарой, выпустил дым к потолку и некоторое время молчал, раздумывая. Потом отпер ящик стола, достал «Некронику» и положил перед Настасьей.

Та поморщилась от дыма, но книгу взяла. Аккуратно, бережно. Раскрыла, провела пальцем по странице, перевернула, ещё одну, ещё…

— Интересная книга, — сказала она задумчиво. — И старая. Очень старая. Этому переплёту лет сто, не меньше. А бумаге — и того больше.

Я прищурился.

— В смысле — старая? Мор-то когда пришёл? Десять лет назад? Девять?

Настасья подняла на меня глаза и усмехнулась — грустно, как усмехаются над ребёнком, который спрашивает, почему небо синее.

— И что же вы думаете, барин, раньше такого никогда не было?

Я уставился на неё.

— Не первый раз мёртвые по земле идут, — продолжила она спокойно, листая страницы. — Не первый раз от живых едят. Только раньше справлялись проще и прятать проще было. Деревня поднялась — деревню сожгли. Село вымерло — списали на мор, на чуму, на гнев божий. Кто проверять станет? А сейчас… — она помолчала. — Не справились церковники, вот оно и выплеснулось.

Я затянулся сигарой и некоторое время переваривал услышанное. То есть, мертвяцкий мор не впервые идёт по этой земле? Получается, мертвяки поднимались и раньше. Просто масштаб был другой, и прятали концы лучше. Если это правда — а, судя по тому, как Настасья об этом говорила, по ровному, обыденному тону, каким говорят о вещах давно известных и много раз обдуманных, — это была правда, — то картина мира менялась довольно существенно.

— А ты откуда знаешь?

— Мать рассказывала. А ей — её мать. А ей — бабка. Дар — что мой, что ваш — он давно по земле ходит. Давно искушает. Кто-то оказывается сильнее, не ступает на тёмную тропу. А кто-то — поддаётся.

— Что ты имеешь в виду? — услышав про «тёмную тропу», я вскинулся.

— Не спрашивайте, барин, — она покачала головой. — О чём мне говорили — то я вам передаю. Я простая девка деревенская, откуда мне тайны такие знать?

Угу, простая девка. Вот только про мор знает больше, чем весь Петербург. Ну-ну. Я подумал, что она слегка темнит, но давить не стал. Налил себе ещё. Настасья своё всё ещё пила маленькими глотками.

— А от вас, — заметила Настасья, отхлебнув вина и глянув на меня поверх фужера, — уже не искры летят. Пламя тень отбрасывает. Ровное, сильное. Занимаетесь, стало быть?

Я замялся.

— Ну… так. Пытаюсь.

— И топоры, что за деревней по ночам стучали, — ваших рук дело?

Я тяжело вздохнул. М-да. Кажется, мой секрет — не такой уж и секрет…

Настасья продолжала смотреть на меня. Спокойно, без осуждения, без страха. Просто ждала ответа.

— Ты слышала?

— Да все слышали, барин. Вы бы поосторожнее. Люди разное говорят, да в одном сходятся: мол, даже если барин колдунством каким овладел на Ведьмином острове, так лучше уж с ним, чем от мертвяков полечь. Не серчайте — это не мои слова, это что в деревне говорят.

Я выругался про себя, но лицо удержал. Спросил с каменным лицом:

— И много говорят?

— Немного. Те, кто поумнее, между собой переговариваются. Те, кто поглупее, и не заметили ничего. Да только слухи всё равно расползаются. И лучше бы вам к этому готовым быть. — Она помолчала, потом вдруг спросила: — А что у вас в кармане лежит?

— В смысле?

— В сюртуке. В правом кармане. Будто уголёк тлеет.

Я хмыкнул. Полез в карман сюртука, висевшего на спинке стула, достал камень и положил на стол.

Настасья вскочила. Фужер качнулся, вино плеснуло на полотенце, но она этого не заметила — отпрыгнула от стола на два шага и прижалась спиной к стене.

— Спрячьте, — выдохнула она. — Спрячьте немедленно!

Я ничего не понял, но камень убрал — быстро, не раздумывая. Что-то в её голосе было такое, что заставило послушаться раньше, чем голова успела сообразить.

— Не так спрячьте, — Настасья стояла у стены, и руки её, которыми она только что спокойно листала «Некронику», мелко подрагивали. — Лучше, надёжнее. Если это церковники почуют — гореть нам всей деревней. И вам поперёд всех.

— Да что это такое? Поясни! — едва ли не взмолился я.

Настасья помолчала, собираясь с духом, потом сцепила пальцы перед собой и заговорила — тише, глуше, будто слова давались ей с трудом:

— Что это такое — мне неведомо. Да только чую я силу в камне этом. Злую. Чёрную. Старую, как… — она поискала слово и не нашла. — Не знаю. Да только лучше б вам эту штуку закопать где-нибудь. А ещё лучше — в болоте утопить.

— Да в чём дело-то? Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?

— Нет у меня объяснений, барин, не серчайте, — она, наконец, отлепилась от стены и села обратно в кресло, но на стол, где только что лежал камень, старалась не смотреть. — Я уже говорила — я простая деревенская травница. Но зло чую. Будьте осторожны с камнем. И если почувствуете, что не то, что-то чужое, — избавьтесь. Не раздумывая.

Я сидел, молча курил сигару и смотрел на огонь в камине. Настасья допила вино одним нервным глотком и поставила пустой фужер на край стола.

— Пойду я, барин, — сказала она, поднимаясь. — Поздно уже. Не провожайте, мне тут близко, и зла по дороге нет, я знаю.

Она подхватила корзинку, шагнула к двери, остановилась на пороге и обернулась.

— Вы хороший человек, Александр Алексеевич. Не хотелось бы, чтоб вы по чёрной тропе на тёмную сторону пошли. Лучше бы вы этот камень не находили.

Она бросила на меня быстрый взгляд и вышла, прикрыв за собой дверь. Ни скрипа, ни шороха — будто её и не было.

Я сидел в кресле, докуривал сигару и смотрел, как огонь в камине обгладывает полено. Сегодняшний день породил очень много вопросов — а ответов взять и неоткуда. В ящике стола лежала древняя книга, написанная, когда мертвяки впервые ходили по земле. В кармане сюртука лежал камень, который усиливал мой дар, помогал управлять мертвяками и дважды спас мне жизнь… И от которого, по словам Настасьи, лучше избавиться. Камень, который достался мне от матери.

И будто бы все вокруг меня знали больше, чем говорили — один я, как неразумный слепой котёнок тыкался по углам в поиске ответа — и не находил. Просто замечательно!

Выругавшись, я бросил недокуренную сигару в камин, допил вино и отправился спать.

Утро вечера мудренее? Не факт. А вот вымотался я за сегодня капитально — и морально, и физически. Так что подумаю обо всём этом завтра.

Если время на размышления будет.

Проснулся я от крика петуха, который устроился прямо под окном и орал так, будто от его воплей зависела судьба мироздания. Разлепив глаза, я уставился в потолок и некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям.

А ощущения были паршивые. В висках тупо ныло — то ли от сладкого крымского, то ли от вчерашних разговоров, да ещё перед глазами стояло лицо Ерофеича, — каменное, незнакомое, с этим его «хоть секите, барин». Эх. Много бы я сейчас отдал за возможность перевернуться на другой бок, натянуть одеяло на голову и проспать до обеда. А лучше и вовсе до ужина.

Но увы, дела сами себя не сделают, и дел этих было в избытке. Новые беженцы, которым нужно определить место, оборона, которая выстроена хорошо, если наполовину, орда, которая всё ближе с каждым днём и неизвестно откуда явится… А ещё и бочки с дёгтем и смолой имеются, из которых предстоит сварить что-нибудь полезное…

Эх, петербургская вольница — балы, карты, утренний кофий с булочками… Как же ты далека! Впрочем, от кофию я бы и сейчас не отказался.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул штаны с сапогами и вышел во двор. Парочка вёдер ледяной воды из колодца быстро привели меня в чувство. Хорошо! Вот теперь жить можно. Сейчас бы ещё позавтракать — и буду готов к любым подвигам.

Обтёршись рубахой, я вернулся в дом, поднялся по лестнице — и замер.

У двери в кабинет стояла девка. Молодая, круглолицая, в чистом переднике, с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала поднос, на котором шкворчала яичница с салом, лежала половина краюхи свежего хлеба и дымилась кружка чего-то горячего, тёмного, пахнущего почти как…

Кофе? Сердце моё дрогнуло.

Нет, не кофе. Цикорий, который ушлые лягушатники приспособили вместо кофия, когда англичане им блокаду устроили. Но на безрыбье, как говорится…

Кажется, я овладел не только некромантическим даром, но теперь и мысли материальными делать научился. Подумал о завтраке и кофии — и вот, пожалуйста. Научиться бы ещё таким же манером создавать порох и серу — и вообще никаких проблем в жизни не останется.

— Барин, вы где откушать изволите? — девка присела в подобии книксена, от которого поднос опасно накренился. — В спальне стол накрыть или в кабинете?

— В кабинете, — сказал я, посторонившись.

— Сей момент.

Девка юркнула мимо, расстелила на столе полотенце, расставила всё быстро и ловко — видно было, что не первый раз прислуживала. Выпрямившись, она сложила руки на переднике.

— Ещё чего изволите?

— Нет, пожалуй, — я сел за стол и подцепил вилкой яичницу. — А ты кто такая вообще и откуда взялась?

— Валуйковская я, барин. Глафирой звать, Глашей. — Она улыбнулась открыто, бойко. — Меня тётка Матрёна за вами приставила. Сказала, коли уж мы ваш дом заняли, так надо хотя бы барину пособить. А то непорядок — барин без прислуги, сам себе и кашу варит, и одёжу стирает. Так что если чего надобно, вы обращайтесь.

При этих словах она определённо стрельнула глазками. Или мне показалось? Впрочем, не имеет значения. Яичница была горячая, хлеб свежий и ароматный, а цикорий оказался вполне сносным, если не особо вспоминать вкус настоящего кофия.

— Понял, — сказал я, прожевав. — Нужно мне кое-что, Глафира, раз ты вызвалась. Вон в спальне у кровати одежда дорожная валяется — её бы в порядок привести.

— Справим, барин, не извольте беспокоиться, — Глафира снова присела. — Могу идти?

— Ступай.

Девка выпорхнула из кабинета, а я остался наедине с яичницей, цикорием и первым за много дней ощущением, что утро — не такая уж плохая часть суток.

Покончив с завтраком, я прицепил саблю, привычно сунул в карман терцероль и вышел из дома повеселевший, сытый и готовый к тому, что этот день подкинет.

Деревня работала. Это было видно и слышно даже в этот ранний час — по стуку топоров, по голосам, по тому деловитому гулу, который бывает там, где люди заняты делом, а не отлынивают. Несколько мужиков — из валуйковских, судя по незнакомым лицам — ладили сруб на месте заброшенной избы. Видать, и впрямь решили обосноваться, а не просто переждать лихие времена.

Частокол выглядел уже как нечто, претендующее на звание оборонительного сооружения. Худшие участки полностью заменены свежим лесом, в нужных местах пропилены бойницы, на угловых вышечках маячили дозорные. Ров тянулся дугой по всей открытой стороне, и вал за ним был утрамбован и утыкан заострёнными кольями.

Неплохо. Совсем неплохо, если учесть, что ещё месяц назад здесь стояла гнилая ограда, через которую любой мертвяк мог пролезть, не нагибаясь.

Вопрос в другом. Знать бы, откуда придёт орда. Ров вокруг всей деревни не вырыть — там, где лес подступает вплотную к частоколу, копать негде, сплошные корни. Да и рук не хватит.

Я остановился, оглядел лесную сторону и прикинул. А ведь можно проще. Не копать, а валить. Просто рубить деревья и оставлять как есть, навалом, крест-накрест, и чем гуще, тем лучше. Через бурелом в три слоя ни один мертвяк не пролезет. Хорошая идея, жаль, не сразу в голову пришла. Ну, ничего. Дерево повалить, не чистить его и не таскать — тут и мертвяки-лесорубы справятся за пару ночей. Жаль только, что их рубить вдоль забора не отправишь. Надо всё же хоть какие-то приличия соблюдать, если не хочу дымом в небо отправиться.

Так, ладно. С противоположной стороны у нас озерцо, а мертвяки воду не любят и плавать не умеют. В Валуйках, по рассказам Петри, орда зашла со стороны господского дома, откуда не ждали. Но тут за барским домом — болото, и любой мертвяк в нём завязнет по пояс, прежде чем до частокола доберётся. Так что, выходит, прикрыть нужно только лесную сторону — и считай, полдела сделано.

Это обнадёживало.

По дороге я завернул в кузницу. Дверь была распахнута, изнутри валил жар. Я шагнул через порог и остановился.

Кузьма стоял спиной ко мне, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно прилаживал, бормоча себе под нос. На верстаке возвышалась конструкция, при виде которой я озадаченно наклонил голову.

Штуковина напоминала вязанку поджиг, стянутых вместе железными хомутами, — шесть стволов в ряд на общей деревянной колодке, с какими-то канавками по бокам и торчащим снизу штырём. Рядом лежали обрезки фитиля и россыпь мелких медных гвоздиков.

Я откашлялся.

Кузьма подпрыгнул, крутанулся на месте, едва не уронил молоток и уставился на меня, хлопая глазами. Потом поправил очки на носу привычным жестом и выпрямился.

— Здравья, ваше благородие. А я вас и не заметил…

— Кто б сомневался, — хмыкнул я. — Рассказывай давай, что это за чудо-юдо?

— Это? — Кузьма покосился на конструкцию и слегка порозовел. — Это, барин, мне давеча мысль одна в голову пришла. Фальконетик-то у нас один, а надо бы больше. А больше взять негде. Вот я посидел, подумал…

Он оживился, глаза загорелись, и дальше его понесло, как всегда, когда речь заходила о его изобретениях:

— Это как бы поджига, только многоствольная. На шесть стволов, стало быть. Все разом заряжаются, вот здесь идёт фитиль общий — кремень тут ни к чему, только лишняя морока. Поджигаешь фитиль, он, значится, загорается, по канавкам ко всем стволам разбегается, а потом кааааак жахнет! — Кузьма сделал круглые глаза и широко развёл руками, изображая, как именно оно жахнет. — Если всё это дело картечью зарядить — мертвякам мало не покажется! С рук, правда, стрелять не выйдет, отдача убьёт, но я уже подпорку специальную придумал, вроде как вилка на колышке. Заряжать долговато, конечно, но я думаю, штука ладная выйдет.

Я обошёл верстак, присел и оглядел конструкцию с другого бока. Стволы сидели плотно, хомуты держали крепко, канавки для фитиля пропилены аккуратно. Грубовато, конечно, но идея здравая.

— А не разорвёт?

— Не должно. — Кузьма озадаченно почесал затылок и тут же поправился:

— Испытывать надо.

— Ну, как испытывать будешь — меня позови. Посмотреть хочу.

Кузьма просиял и кивнул.

— Так, — я выпрямился. — Я к тебе, собственно, за другим зашёл. Бочки тебе вчера притащили?

— Притащили, барин. Я открыл, понюхал, — Кузьма хитро прищурился. — Нешто греческий огонь варить будем?

Я вытаращился на него во все глаза.

— А ты знаешь, что это такое?

— Слыхал, барин, — осклабился кузнец. — Читал в книжке одной, что от отца осталась.

— Подожди, — я посмотрел на него ещё внимательнее. — Ты что, грамотный?

— Ну, не то чтоб совсем грамотей, — Кузьма смущённо поправил очки, — но чему-то обучен. Меня отец Никодим учил, поп наш покойный, царствие ему небесное. А батька мой всё это дело очень поощрял. Он-то вообще хотел, чтоб я в город подался, учиться, да… — парень запнулся и пожал плечами. — Где уж теперь… Мать с сестрёнкой кормить надо.

Я покачал головой. Кузнец-самоучка, который мастерит многоствольные поджиги по наитию, оказался ещё и грамотным. Мир полон сюрпризов.

— Это очень хорошо, — сказал я. — Значит, долго объяснять не придётся. Сумеешь смешать в нужных пропорциях?

— Сумею, барин, как не суметь? В книжке той и плепорция прописана…

Вот как. Интересные книженции читал отец Кузьмы…

— Отлично, — кивнул я. — В общем, так. К тебе Ерофеич пригонит баб с ребятишками, а у ворот стоит телега с горшками да кувшинами — это сосуды для огня будут. Вот вам занятие. Сделаешь один кувшин со смесью — испытай. Только, Христа ради, не спали деревню. Запомни всё и остальным растолкуй. Чтоб каждый кувшинчик был готов и снаряжён. Будут под твоим началом работать.

Кузьма расправил плечи, явно гордый тем, что под его начало поставили людей.

— Слушаюсь, барин!

— Да, — я огляделся по кузне, — и найди место, где всё это хранить. И разливать лучше не здесь, а подальше от построек. А то точно спалим всё к едрене фене вместе с кузней.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, всё в лучшем виде сделаем! — успокоил Кузьма.

— Ну вот и славно, — я двинулся к выходу. — И на испытание штуковины своей не забудь позвать. Интересно мне.

— Никак нет, барин, не забуду!

Я вышел из кузни довольный. Кузьма — это, конечно, подарок судьбы. Обнаружить в загибающейся деревне обученного грамоте кузнеца-изобретателя, да ещё с такой творческой жилкой — это как брильянт в навозной куче найти. Эх, мне бы такое везение да в карты… Лишь бы не спалил ничего. А то задора у парня хватает, а вот опыта пока — не очень.

Дальше я занялся инспекцией нашей линии обороны. Вышел за ворота, прошёлся вдоль рва, попытался подняться на утыканный сучьями бруствер. Неплохо, неплохо. В ров прыгать не стал, но и отсюда было видно, что был он глубже моего роста и даже мне целая история была бы из него выбираться. А уж мертвякам и подавно.

Оценил заструги, между которыми были натянуты сети и верёвки, осмотрел проход, в который, по плану, мертвяки должно было сгонять под выстрел из фальконета… Вроде бы все грамотно сделали. Бес знает, что тут ещё придумать можно.

Вернувшись за забор, я поднялся на вышечку и оглядел всё хозяйство сверху. Ров тянулся полукругом, за ним — бруствер, после, через промежуток — полоса с застругами… Вторая вышечка, уже завершённая и накрытая навесом, стояла дальше, и на ней красовался фальконет на вертлюге, рядом — ящик с картечью, прикрытый рогожей, рядом топтался дозорный с поджигой.

Неплохо, — мысленно повторил я. Очень неплохо, если вспомнить, с чего мы здесь начинали. А учитывая, сколько у нас рук и сколько времени, — так и вовсе образцово. Теперь бы не проспать орду, а там…

Загадывать не хочется, но с такой обороной, с камнем, да с божьей помощью — глядишь, и отобьёмся. Хотя нет. Думать о дурном не хотелось, так что не так. Отобьёмся — и точка. По-другому и быть не может. А вот как после этого жить — потом посмотрим.

Я спустился с вышечки, нашёл Ерофеича и велел позвать Григория, Егора, Петри и Михаила для разговора. Каждому из них мне было что сказать и что поручить. Глянул на небо, вытряхнул из сапога засыпавшуюся землю и принялся ждать.

В этот раз я собрал мужиков, ради разнообразия, не у Ерофеича в избе, которая уже превратилась чуть ли не в штаб, а в садике под навесом. День был солнечный, тёплый, и сидеть на воздухе — сплошное удовольствие. Так чего б и не совместить приятное с полезным?

Мужики пришли быстро. Григорий, как обычно, едва кивнув, привалился к столбу навеса, пожёвывая травинку. Место подле него так же молчаливо занял Егор — спелись, кажется, мои военачальники. За ними пришёл слегка запыхавшийся Петри с неизменным луком за спиной. Последним Ерофеич привёл Михаила. Тот держался настороженно, зыркал по сторонам, но старался казаться спокойным.

— Значит, так, — начал я без предисловий. — Петри, я обещал — я сделал. Вот, смотри.

Достав из кармана сложенную бумагу, я протянул её егерю. Тот взял, развернул, поглядел — и хотя читать, по-моему, не умел, печать и подпись оценил, кивнув с умным видом.

— Решил я ваш вопрос, — продолжил я. — Вы теперь официально приписаны к Малому Днищу под моим временным попечением, всё чин по чину оформлено через уездную канцелярию. Можете оставаться и ничего не бояться. Позже, конечно, выкупать вас придётся, но это дело не сегодняшнее. Сначала у нас орда.

Петри кивнул, аккуратно сложил бумагу и вернул мне.

— Спасибо, барин. Век не забудем. Отработаем, всем, чем сможем.

— В том, что поработать придётся, можешь даже не сомневаться, — усмехнулся я и повернулся к Михаилу.

— Вот, гляди. Это народ из Валуек, Петри у них, вроде как, за старшего. Мужики себя показали, я бумагу выправил, всё честь по чести. Теперь за вами дело. Покажете себя хорошо — не обижу. Не знаю, как оно сложится дальше, но пока — оставайтесь. В тесноте, да не в обиде. Твои, кто с тобой пришли, охотники всё, правильно понимаю?

Михаил кивнул.

— Всё, барин. Десять душ, считая меня.

— Вооружены?

Михаил едва заметно улыбнулся.

— Вооружены, ваше благородие. Кто ж без оружия на зверя ходит? Моя вот двустволка, да ещё четыре фузеи, три мушкета и пара штуцеров.

Я сдержался и не присвистнул, но далось мне это непросто. Десять стволов — это не шутки. Это серьёзное пополнение арсенала, считай, вдвое от того, что у нас было. Я кивнул, стараясь не показать, как обрадовался.

— Хорошо. Значит, смотри. Вас я приписываю к ополчению. От работ это не освобождает, только обязанностей прибавится. Первым делом поступите в распоряжение к Григорию и Егору. Они посмотрят, кто из вас как стреляет, кто на что годится. Потом к Ерофеичу — он на работы распределит. Без обид, но мне знать надо, на кого в каком деле положиться можно. А они у меня за главных по этим вопросам. Военачальники, можно сказать.

Григорий что-то буркнул в бороду и на миг мне показалось, что он усмехнулся. Хотя на деле такого, конечно, быть не могло никаким образом. Григорий и улыбка — вещи несовместимые. Скорее солнце на востоке зайдёт, чем наш нелюдимый охотник улыбнётся.

Михаил серьёзно кивнул. Возражений с его стороны не последовало.

— Дальше. Григорий, ты патроны крутить умеешь?

Охотник коротко кивнул.

— Умею, как не уметь.

— Хорошо. Потом возьмём пару мужиков, пойдём ко мне. Выдам порох, пули, все принадлежности, и начинайте. Нужен запас, и чем больше, тем лучше. Как будет готово — обучите с Егором мужиков, как пользоваться.

— Сделаем, барин, — на этот раз голос подал Егор.

— Я тоже обучен, — подал голос Михаил. — Да и наши умеют, не первый день на промысле.

— Тем лучше. С Григорием и начнёте, он решит, сколько народу надо. Дальше, — я посмотрел на Григория и Егора. — Я вам передам весь арсенал, что от деда остался. Распределите между теми, кто стреляет получше. Поджиги, что Кузьма доделал, — между остальными. Потом доложите, сколько мужиков у нас вооружены. И пусть с оружием везде ходят, привыкают. Ров копают, лес валят — без разницы. Чтоб везде вооружённые ходили. Кто дурочку валять будет — наказывайте, на меня ссылаясь. Только смотрите, чтоб никто себе не отстрелил ничего.

Мужики переглянулись и кивнули.

— Ладно. С военными делами вроде покончили, — я повернулся к Ерофеичу. — Что у нас со рвом? Когда закончим, как думаешь?

— Да сегодня, барин, поди, и готово будет, — Ерофеич приободрился, оказавшись в привычной роли хозяйственника. — Почти к озерцу дотянули.

— Хорошо. Как мужики освободятся — отправляй в лес, к той стороне, что к частоколу подходит. Мне нужно, чтоб на выстрел из фузеи перед забором всё было вырублено. Деревья никуда не таскать — оставлять навалом, на таком же расстоянии, как ров идёт. Чтоб пройти нельзя было. Я хочу, чтобы вдоль забора был такой бурелом, чтоб там сам чёрт ногу сломил, не то что мертвяки. Понятно?

— Понятно, барин, — закивал Ерофеич. — Обеспечим, не извольте беспокоиться.

— И ещё. Собирай всех баб да ребятню, что от работ свободны, и отправляй к Кузьме. Он знает, что делать, всё расскажет и покажет. Пусть отнесутся серьёзно. Итак, всем всё ясно?

— Так точно, барин, — донёсся нестройный гул голосов.

— Ну и отлично, — выдохнул я. — Расходимся — и за работу.

Мужики ушли, а я остался под навесом один. Сел, откинулся спиной к стене и некоторое время смотрел в небо. Высокое, чистое, с лёгкими облаками. Эх. «Как божественна природа и проста…», как сказал кто-то из классиков. Кто именно — не помню, но что классик — точно.

Ладно, поэзия — это хорошо, но пора вставать. Распоряжения розданы, осталось мужикам арсенал выдать с принадлежностями, да своими делами заняться. А дела эти — из тех, которые лучше без лишних глаз делать.

Я вздохнул, поднялся и пошёл к барскому дому. День только начинался и обещал быть очень длинным.

К тому моменту, как я вернулся в барский дом, Григорий с парой мужиков уже дожидались меня у крыльца. Проверочные стрельбы, как я понял, много времени не заняли — я всего-то с десяток выстрелов и услышал, пока ещё у Ерофеича под навесом сидел. Видать, и правда Михаил с мужиками охотниками были хорошими, что Григорий с Егором их мучить не стали.

— Что, как стрелки? — глянул я на Григория.

— Годные, — прогудел он. — Не хуже меня. Я удивлённо вскинул брови: из уст Григория это была высшая мера похвалы. — Столкуемся, — довольно добавил он, поразив меня окончательно.

Хмыкнув, я лишь покачал головой и велел мужикам следовать за мной. Отперев чулан, выдал им бочонок с козодоевским порохом и полученные в городе наборы с пулями и принадлежностями.

— Крутите, как следует, — наказал я. — Здесь и на меня тоже будет, потом приду, возьму часть.

Григорий кивнул, мужики распределили между собой ношу и ушли. Дождавшись, пока они уйдут, я свесился через перила и крикнул в лестничный пролёт:

— Глафира!

Тут же послышался топот босых ног, и девка материализовалась внизу с быстротой, которой позавидовал бы любой денщик.

— Слушаю, барин!

— Сделай мне ещё кофи… — я осёкся, поморщился, — тьфу. Цикория. Кружку цикория сделай и принеси в кабинет, пожалуйста.

— Сей момент!

В ожидании напитка я заглянул в спальню и удивлённо остановился на пороге. Кровать была застелена, да как! На неё не просто набросили одеяло, а перестелили, взбили перину, расправили подушки и даже набросили какое-то кружево поверх.

Полы тоже подмели и вымыли, половицы ещё были влажными. И моя дорожная одежда тоже исчезла — видимо, утащили стирать. А окно, которое я уже привык видеть слегка мутноватым, оттёрли до такой чистоты, что стекло аж смеялось на солнце.

Пожалуй, решение пустить валуйковских в барский дом было не просто удачным, а прямо-таки дальновидным и благоразумным. Нужно будет эту тётку Матрёну как-нибудь поблагодарить.

В кабинете обнаружился тот же образцовый порядок: пыль вытерли, свечные огарки убрали, камин вычистили. Я сел, принял из рук возникшей в дверях Глафиры кружку с цикорием и отпил. Цикорий был горячий, крепкий и горьковатый. Почти как кофе. Сойдёт.

— Спасибо, Глафира, — кивнул я. — И за уборку тоже.

Девица чуть кокетливо опустила глаза.

— Рады угодить, барин. Нам-то не сложно… Ежели ещё что понадобится, вы кликайте.

Девица ушла, а я глотнул ещё цикория, отпер ящик стола, достал «Некронику» и раскрыл на том месте, где остановился.

Читал я долго — не меньше часа. Старый язык давался мне с трудом, половину слов приходилось угадывать по контексту, а почерк автора — мелкий, убористый, с завитками — местами расплылся от времени и сырости.

Но кое-что полезное я всё-таки выудил. Автор «Некроники» — кем бы он ни был — описывал способы управления вразумлёнными мертвяками на расстоянии, и, в частности, упоминал, что «огарочек, единожды зажжённый волею вразумителя, горит, доколе воля та не иссякнет, и чем крепче воля, тем далее огарочек чуется».

Чуется, значит. Вопрос — насколько далеко. Это стоило проверить.

Мертвяков я нашёл там же, где оставил — в глубине леса, за оврагом, в буреломе. Все четверо стояли неподвижно: руки вдоль тела, топоры у ног, бельма уставлены в никуда. Камень в кармане отозвался привычным теплом, и четыре огонька вспыхнули в сознании — ровные, послушные.

Я подошёл к ближайшему непокойцу. Здоровый мужик, бывший при жизни, видимо, лесорубом или плотником — широченные плечи, ручищи как лопаты. Сейчас же — серая кожа, ввалившиеся щёки и мерзкий запах, к которому я, впрочем, уже почти привык. Почти.

— Иди, — сказал я вслух, одновременно толкнув мысленный приказ и вложив в него направление: прямо, через лес, по просеке. — Иди и не останавливайся, пока не скажу.

Мертвяк покачнулся, переступил с ноги на ногу и пошёл. Не быстро, не медленно, тупым механическим шагом, каким ходили все вразумлённые: будто кто-то за невидимые верёвки дёргает. Под ногами хрустели ветки, недовольно шуршали кусты, а мертвяк ломился вперёд, не обращая на всё это никакого внимания. Вскоре он вовсе исчез из виду.

Я стоял и мысленно считал мертвяцкие шаги, примерно прикинув, с какой скоростью он движется. Огонёк удалялся — медленно, но верно. Сначала горел ярко, потом стал тусклее, потом ещё тусклее, словно свечу несли по длинному коридору.

Шагов через триста я почувствовал, что нить натягивается — не рвётся, но становится тоньше, звенит. Через четыреста — огонёк замерцал, и мне пришлось стиснуть камень крепче, чтобы не потерять его. Через пятьсот он почти погас, превратившись в слабую, едва различимую точку на краю восприятия.

— Стой!

Мертвяк не остановился. Шёл дальше — шаг, другой, третий. Я повторил команду, вложив больше силы, и огонёк, наконец, дрогнул и замер. Но не сразу. С задержкой, будто звук долетал издалека, и мертвяк не сразу его разобрал.

Интересно.

Я двинулся по его следу. Идти оказалось не так-то просто — просека кончилась быстро, пришлось огибать болотце, продираться через ельник, перелезать через поваленную берёзу… Шёл я долго, вспотел, ещё и ободрал руку о сломанный сук. Наконец, нашёл мертвяка — тот стоял среди елей, неподвижный, терпеливый, как и положено вразумлённому, получившему приказ.

Я оглянулся. Деревни видно не было, даже дыма из труб не видать. Я прикинул расстояние по времени ходьбы, как шёл мертвяк, без учёта болотца и крюка. Получалось почти верста. Без малого верста — и всё ещё слышит. Слабо, с задержкой, но слышит.

Хорошо. Очень хорошо.

Я отправил мертвяка обратно к остальным и пошёл в деревню, по дороге лихорадочно размышляя. Что там говорил Сабуров, когда осматривал нашу оборону? Дозоры нужны? Орда придёт, а ты и не узнаешь, пока орда в ворота не постучит? Что ж.

Людей на дозоры у меня нет. Каждая пара рук на счету. Снять мужика с работ и поставить торчать в лесу на карауле — роскошь, которую я себе позволить не мог. Не говоря уже о том, что мужика в том лесу могли попросту сожрать.

А вот отправить в лес мертвяка…

Мертвяк не устаёт, не спит, не просит жрать. Стоит, где поставили, пока не прикажут иначе. Идеальный часовой, если разобраться. Единственная проблема — связь. Мертвяк не прибежит с докладом, не крикнет «орда идёт». Но если я чувствую его на версту — значит, почувствую и то, что с ним происходит, верно?

Водитель, ведущий орду, стремится подчинить себе как можно больше мертвяков. И моего дозорного — тоже попытается. И, если огонёк погаснет, значит, орда рядом. Ну, или бойцы проезжающего мимо Сабурова снова оказались чересчур бдительны. В любом случае, потеря связи с мертвяком — повод обратить внимание.

В общем, кажется, я придумал, как обеспечить дозоры.

Вернувшись в деревню, я прошёл мимо изб, кивнул встреченной бабе с вёдрами и свернул за баню. Место было укромное — ни окон, ни прохожих, только поленница да колода для колки дров. Я сел на колоду, прижал ладонь к камню в кармане и потянулся к мертвякам.

Сосредоточившись, я «нащупал» моих мертвяков. Слабо, на пределе, но нащупал. Отсюда, из центра деревни, я их чувствовал. Значит, буду чувствовать и из дома: из кабинета, из спальни… Если верить неведомому автору «Некроники», если огонёк погаснет, я почувствую это даже во сне. Ну, будем надеяться, что так оно и есть.

Я «подцепил» первого мертвяка и дал ему команду: обойти деревню по широкой дуге, через лес, выйти к дороге, что вела с юга, и встать там, в чаще, в стороне от тропы. Не выходить, не шевелиться. Просто стоять и ждать.

Огонёк послушно качнулся и начал перемещаться.

Второго я решил отправить на юго-запад, к той стороне, откуда, по словам Петри, пришла орда на Валуйки. Третьего — на запад, к просеке за мельницей. Четвёртого — на восток, к дороге на Порхов.

Четыре мертвяка. Четыре стороны света. Четыре огонька, которые я буду проверять каждый час — а ночью, перед сном, ещё разок. Погаснет один — значит, с той стороны идут. Погаснут два — значит, что-то идёт не по плану. Погаснут все четыре…

Ну, тогда дозоры мне уже не понадобятся.

С первым я управился быстро. Со вторым пришлось повозиться: мертвяк попался тупой даже по мертвяцким меркам и никак не мог взять в толк, что «на юго-запад» — это не «прямо в болото». Пришлось перехватить и буквально вести за руку, мысленно разворачивая на каждом повороте.

Третий пошёл легче, но к четвёртому я уже выдохся — отправлял его через силу, стиснув камень до белых пальцев и чувствуя, как в висках нарастает знакомое тупое давление. Когда огонёк, наконец, качнулся и поплыл на восток, к порховской дороге, я выдохнул и разжал руку.

Уф…

Пальцы не слушались, перед глазами плыло, в висках стучало… Умаялся я капитально. Управление всего четырьмя мертвяками на такой дистанции требовало много сил, и я даже не представлял, как водитель управляется со своей ордой. Это ж какая у него силища-то?

Я посидел ещё, тупо глядя перед собой и ни о чём не думая, и через некоторое время всё-таки пришёл в себя. Начал, так сказать, воспринимать окружающую действительность. И первым, что я услышал, был плеск воды, сквозь который пробивались женские голоса. Я нахмурился. Смех, визг, плеск. Чей-то густой контральто выводил что-то протяжное, заунывное, отдалённо напоминающее песню. Так, чего-то я не понимаю. Или…

Твою ж да через коромысло! Да это ж бабы в бане!

Я огляделся и с некоторым ужасом осознал два обстоятельства. Во-первых, пока я развлекался с мертвяками, начало темнеть — солнце село за лес, и в садике за баней сгустились длинные сизые тени. Во-вторых, я сидел на колоде за баней, в которой мылись женщины, и если кто-нибудь меня тут обнаружит — объяснения будут… затруднительны. «Я тут мертвяков по лесу расставлял» — звучит не сильно лучше, чем «я решил на сон грядущий за моющимися бабами подглядеть». Вот же оказия!

Я поднялся, разминая затёкшие ноги — колода, надо сказать, была не самым удобным сиденьем, — и двинулся вдоль стены, стараясь не шуметь. Нужно было просто обогнуть угол и выйти на улицу, пока никто не заметил…

У меня почти получилось.

До угла оставалось всего несколько шагов, когда прямо перед собой я увидел… Фигуру.

Какой-то крупный мужик, согнувшись, стоял у стены, припав к щели между брёвнами. Переступал с ноги на ногу, покачиваясь, и бормотал, причмокивая:

— Ай, хороша, чертовка! Ай, хороша…

Я остановился и положил руку на саблю.

— Эй! — сказал я негромко. — Ты кто такой и чего тут делаешь?

Мужик ойкнул, подпрыгнул, развернулся ко мне и выпрямился, будто доску проглотил. Я пригляделся и почувствовал, как брови мои удивлённо ползут вверх.

Поповская ряса. Чёрная, длинная, засаленная на животе. Шапка-скуфейка с маленьким крестом. Окладистая борода, в которой, кажется, до сих пор застряли крошки… Крупный нос, мясистые щёки, большой живот, на котором ряса натянулась так, что потёртая ткань того и гляди лопнет… Поверх внушительного пуза — цепь с нательным крестом, а под шапкой — глаза. Хитрющие, живые, в которых сейчас плескался неприкрытый ужас пойманного на месте преступления.

Однако удивил меня совсем не внешний вид незнамо откуда взявшегося попа. В целом, он выглядел вполне обычно, если не сказать — хрестоматийно. Если бы не один нюанс.

Фигура попа была полупрозрачной. Сквозь неё я отчётливо различал соседнюю избу и козу на другой стороне дороги, с задумчивым видом жующую чьи-то панталоны.

Хм… Походу Ерофеич не сказки рассказывал. Вот, значит, кто у нас в колокол бьёт, когда мертвяки подходят…

Передо мной стоял — вернее, слегка парил над землёй — отец Никодим собственной персоной. Во плоти, так сказать. Хотя нет, как раз не во плоти. Очень даже наоборот.

— Ой, — сказал призрак. — Ваше благородие! Не велите казнить, велите миловать! Я тут мимо проходил, а тут радикулит скрутил, проклятый, нагнулся, а разогнуться-то и не могу…

— Угу, — сказал я. — И аккурат напротив дырки в стене, да?

— Дырки? — отец Никодим сделал лицо, которое, вероятно, должно было выражать искреннее изумление. Получилось неубедительно. — Какой дырки? Нет тут никакой дырки, ваше благородие, что вы такое говорите, грех-то какой…

— Отец Никодим, — сказал я укоризненно. — Не стыдно? Святому отцу-то?

Призрак вздохнул — тяжело, протяжно, с таким искренним сокрушением, что я почти поверил.

— Какой святой отец, ваше благородие, — сказал он с непритворной горечью. — Был святой отец, да весь вышел. Только вот это недоразумение и осталось. — Он развёл руками, демонстрируя себя, и руки его слегка просвечивали в сумерках. — Ни причастия тебе, ни исповеди, ни даже выпить по-человечески. Одни, значится, радости и остались…

Он осёкся. Уставился на меня, наклонив голову, будто собака, услышавшая подозрительный звук.

— Стоп, — сказал он медленно. — Это что ж получается… Вы меня видите?

— Вижу, — подтвердил я.

— И слышите?

— И слышу.

Призрак обошёл вокруг меня — медленно, задумчиво, разглядывая с головы до ног. Я стоял и позволял себя разглядывать, потому что, честно говоря, не очень представлял, что ещё в такой ситуации делать.

— Интересно получается, — протянул отец Никодим, завершив обход и остановившись передо мной. — Очень даже интересно. А церковь-то в курсе?

— В курсе о чём?

— О том самом, барин, — призрак погрозил полупрозрачным пальцем. — Вы мне тут не это самое! Я хоть и помер, а кой-чего ещё соображаю. Меня-то видеть только те могут, в ком тёмный дар плещется! Стало быть, проснулся дар родовой у молодого барина. Проснулся, стало быть, значится…

Я изогнул бровь.

— Что ты об этом знаешь?

Отец Никодим тут же сменил выражение лица. Хитрость и любопытство как ветром сдуло, и на их место заступило нечто совсем другое — серьёзное, тяжёлое, упрямое. Я уже видел это выражение. Совсем недавно. На лице Ерофеича.

— Знаю много, барин, — сказал призрак тихо. — Да говорить не могу, не обессудьте. Клятва мною дадена такая, что даже в посмертии обойти возможности нету.

Я стиснул зубы. Второй раз за сутки! Та же песня, тот же куплет. Клятва, тайна, не могу, хоть стреляйте. Только на этот раз — призрак. Которого даже за ворота не выгонишь.

— Да вы сговорились, что ли? — не выдержал я. — Все надо мной, что ли, издеваетесь? Один — клятва, молчу. Другой — клятва, молчу. Может, мне ещё Буяна спросить? Он тоже, небось, клятву давал?

— Никак нет, барин, — отец Никодим развёл руками. — Не издеваемся. Просто так вышло. Вот если вы мне правильные вопросы зададите — тогда, может, кой-чего и смогу рассказать. А вот так, напрямую — уж простите, никак.

— Правильные вопросы — это какие?

— А вот до этого, барин, вы сами дойти должны, — призрак всплеснул руками с видом искреннего сожаления. — Не серчайте. Рад бы помочь, да руки связаны. Вернее, — он глянул на свои полупрозрачные ладони, — то, что от них осталось.

Я смотрел на него и пытался решить, злиться мне или смеяться. Покойный поп, застуканный за подглядыванием в бане, рассуждает о тёмном даре и правильных вопросах. День, который начался с неожиданной яичницы и цикория, заканчивался разговором с призраком о клятвах, которые действуют даже после смерти. Нормально. Обычный вечер в Малом Днище, ни дать ни взять.

— Ладно, — сказал я. — Ладно уж.

— Вы, если чего надумаете, — отец Никодим поднял палец, — в церквушку приходите. Там и пообщаемся. Без лишних глаз, так сказать. — Он покосился на баню и добавил тише: — И без лишних… эт самое…

— Без лишних щелей, — подсказал я.

— Вот-вот, — призрак закивал и начал бледнеть, растворяясь в сумерках. — Приходите, барин. Буду ждать. Всенепременно буду…

Голос растаял вместе с фигурой. Воздух чуть дрогнул — и всё. Только запах ладана остался, слабый, мимолётный, и тот через секунду растворился в банном пару.

Я постоял, почесал затылок и пошёл домой.

Мысли путались. Не деревня, а бардак какой-то! Все знают больше меня, и все молчат, как рыба об лёд! Будто в игру какую-то со мной играют! «Правильные вопросы» — это какие? Ну, судя по всему не «расскажи мне всё, что знаешь о моей матери и наследственном некромантическом даре». Видимо, клятва работает так, что прямо рассказать нельзя, а вот ответить на конкретный вопрос — можно? Или не так?

Нужно посмотреть в «Некронике». Вдруг там есть что-нибудь про призраков и клятвы. А если нет… Если нет, остаётся один вариант — идти к Настасье. Не факт, что девушка знает, о чём речь, но советоваться мне больше не с кем.

При мысли о Настасье настроение почему-то поднялось, и я поймал себя на том, что насвистываю. Но тут же оборвал. Нашёл время. Первым делом — оборона. Девушки — потом. Если на них время останется.

Я толкнул дверь барского дома, поднялся по лестнице, и уже на пороге кабинета услышал за спиной торопливые шаги.

— Барин! Барин, ужинать-то будете? — Раскрасневшаяся Глафира стояла внизу, придерживая передник. — У нас каша с грибами, и пироги тётка Матрёна напекла…

— Буду, — угрюмо буркнул я — Неси в кабинет.

Каша с грибами и пироги — это прекрасный ужин. Особенно — если добавить к нему бутылочку «Крымского». Праздновать мне было нечего, но я всем нутром ощущал, что если немедленно не выпью — сорвусь и кому-нибудь нагрублю. А ведь вокруг меня — достаточно милые люди… Вон, накормить хотят…

Давая волю раздражению, я хлопнул дверью так, что с потолка посыпались опилки, сел за стол, зажёг свечу и вытащил из ящика «Некронику».

Однако, вопреки моим чаяниям, ни на следующий день, ни через день, ни даже через три, свободного времени у меня не оказалось. Рабочих рук ощутимо не хватало, и мне не оставалось ничего, кроме как переодеться в робу и присоединиться к мужикам.

Пот заливал рубаху, рукоять топора набила мозоли на ладонях — поверх тех, что уже были, — но тело, как ни странно, радовалось работе. Наверное, потому, что работа — это простое, понятное дело: замахнулся, ударил, дерево упало. Не то что тайны, клятвы и призраки, подглядывающие за бабами.

Я рубил, чистил от веток и таскал, а голова тем временем была занята другим.

Кое-что в «Некронике» тем вечером я всё-таки нашёл. Упоминание о призраках там имелось. Куцее, вскользь, будто автор считал тему не стоящей подробного разбора. Но одна фраза зацепила меня и не отпускала. Звучала она так:

«Безвинно убиенные по чьей злой воле оставляют по себе духовное воплощение, суть эманацию духа своего, и тот, кто даром вразумления наделён, способен оных духов зрети и беседу с ними вести. Освободити же духа возможно лишь двумя путями: обретши кости его и предавши оные огню, либо же отмстивши убийце его…»

Я перечитал этот отрывок раз пять, прежде чем до меня дошло.

Безвинно убиенные. По чьей злой воле. То есть — не те, кого сожрали мертвяки, не те, кто помер сам, от старости или пьянства, как, собственно, и полагалось помереть отцу Никодиму по версии Ерофеича. Безвинно убиенные — это те, кого убили. Намеренно. Со злым умыслом.

И тогда получается, что и отца Никодима, и мою мать убили. Намеренно, с умыслом, с какой-то целью. Понять бы только, кто и зачем…

Не с этими ли обстоятельствами связана клятва? Не потому ли молчат и Ерофеич, и Никодим — что знают, кто убийца? Но почему? Кому они дали клятву? С чего им покрывать убийцу? Чтобы обезопасить его от меня… Или меня от него?

Вопросов с каждым днём становилось всё больше, а ответов не прибавлялось. И с каждым днём я убеждался, что разобраться в этом будет очень и очень сложно. По крайней мере — самостоятельно.

— Барин! Водички не желаете?

Я поднял голову. Передо мной стоял один из михайловских, протягивая ковшик. Я взял, отпил холодной и оттого невероятно вкусной колодезной воды, и сел на пенёк, оглядывая место работы.

Почти закончили. За эти несколько дней мы проделали работу, от объёма которой у меня самого голова шла кругом. Вырубка тянулась вдоль всего лесного края деревни — деревья лежали навалом, крест-накрест, в три-четыре слоя, образуя такой бурелом, что через него и здоровый мужик продерётся не сразу, а уж мертвяк и подавно. Оставался дальний край, но там работы на пару часов, до темноты как раз управятся.

Мужики работали на совесть. Михайловские охотники рубили наравне с моими, валуйковские тоже не отставали. Может, потому, что барин работал с ними бок о бок — в старой рубахе, с топором, мокрый как мышь, и матерящийся не хуже деда Игната, когда очередная берёза падала не туда, куда надо. А может, просто понимали, для чего всё это. Когда орда на пороге, дурака валять желания не возникает.

Кое-какие сюрпризы для непокойцев мы тоже подготовили. Горшки с огнём испытания прошли на ура, и даже многоствольная поджига, которую мужики, не сговариваясь, окрестили Большой Дурой, пальнула пару раз и не развалилась. В итоге решили её задействовать: если уж испытания выдержала, так и в бою не подведёт. Главное с порохом не переборщить.

Фальконет пристреляли, места для стрелков определили и пометили, артиллеристов выделили… Ну и ещё всякого по мелочи придумали.

С Григорием, Петри и Егором мы ещё несколько раз обсудили и утвердили план обороны. Можно сказать, что к приходу орды мы были готовы. Если к такому вообще можно быть готовым.

Я встал, отряхнулся и посмотрел на садящееся солнце. Косые лучи пробивались сквозь оставшийся лес и ложились длинными полосами на срубленные стволы. Пора и честь знать. То, что осталось, мужики доделают сами.

Прихватив топор, я зашагал в деревню.

Вымывшись и переодевшись в чистое, я стоял посреди кабинета и думал. Наконец-то выдался свободный вечер. Первый за три дня, когда не нужно валить лес, крутить патроны или выслушивать доклады Ерофеича о том, сколько муки осталось и на сколько ртов хватит. Мысль о том, чем заняться, пришла в голову сама по себе.

Нужно сходить к Настасье. Не давала мне покоя эта история с призраками и клятвами, а девушка, при всём её «я простая деревенская травница», явно знала больше, чем говорила. И кроме неё мне спросить не у кого — Ерофеич замкнулся, Никодима и мать я больше не видел, а «Некроника» отвечала на один вопрос и тут же порождала десять новых.

Ну и вообще, интересно было поглядеть, как живёт травница. Ни разу у неё не бывал — всё как-то она ко мне приходила, а не я к ней.

Решено!

Я прицепил саблю, сунул в карман терцероль и вышел из дома.

Изба Настасьи стояла на отшибе, в стороне от остальных, за неприметной тропинкой, которая сворачивала с деревенской улицы и терялась в зарослях бузины. Я шёл по ней, отводя ветки, и думал о том, что место выбрано не случайно — травнице, которую в любой момент могут объявить ведьмой, лучше жить подальше от чужих глаз.

Вскоре показалась изба за невысоким забором. Изба, кстати, крепкая, ладная — небогатая, но ухоженная. Крыша перекрыта явно недавно, наличники на окнах резные, крыльцо подметено. Чистенько и аккуратно. Приятно.

Дойдя до невысокого заборчика, я остановился и присвистнул.

Садик за забором производил впечатление. Не чета тому запущенному клочку земли у барского дома, куда Настасья ходила за травами. Здесь грядки были вскопаны и укрыты рогожей, кое-где уже пробивалась ранняя зелень. Вдоль забора росли кусты смородины, голые ещё, но подрезанные, подвязанные. У южной стены избы — низенький парничок из жердей и промасленной холстины, под которым, видимо, подрастала рассада. И всё расчерчено по грядкам с такой тщательностью, что впору было заподозрить немецкую кровь в хозяйке. Земля ещё не отошла толком, а Настасья уже вовсю готовилась к сезону.

Хм, выглядит так, будто садик у барского дома был не столько необходимостью, сколько поводом. Может, там и впрямь росло что-то, чего здесь не было, но глядя на это великолепие, сомнения закрадывались.

Я толкнул калитку, прошёл по дорожке из плоских камней, поднялся на крыльцо и постучал.

Из-за двери донёсся раздражённый окрик:

— Закрыто! Сюда нельзя ходить, сколько раз говорила! Кто там? Что случилось?

Я хмыкнул. Вот тебе и тихая, лукавая Настасья с бойкими глазами. Оказывается, может быть и вот такой — злой, колючей, как ежиха, которую разбудили не вовремя. Забавно. И, пожалуй, даже располагает.

— Ну раз нельзя — тогда я как-нибудь в другой раз, — сказал я и сошёл с крыльца.

За спиной лязгнул засов, скрипнула дверь.

— Ваше благородие?

Я обернулся. На пороге стояла Настасья. Рукава рубахи закатаны до локтей, руки перепачканы чем-то жёлто-зелёным — то ли пыльца, то ли растёртые листья… Волосы собраны в узел на затылке, из которого выбились пряди. На щеке — мазок того же жёлтого. И выражение лица — от раздражённого к смущению и обратно, и всё это за одну секунду.

— Простите, барин. Я думала, это опять кто-то из деревенских. Повадились ходить, то зуб болит, то дитё не спит, то корова не доится… Случилось чего?

— Да нет, — сказал я. — Просто минутка свободная выдалась. Первая за три дня, если честно. Решил зайти, спросить у тебя кое-что, но, вижу, не вовремя…

— Да вы проходите, — она отступила в сторону.

— Так ведь нельзя же, — я кивнул на дверь.

— Вам, — она сделала ударение на этом слове, — можно.

Мне не осталось ничего, кроме как развести руками, усмехнуться и войти.

Внутри было… интересно. Вот, пожалуй, самое точное слово. Не бедно, не богато — интересно. Печь, лавки, стол — всё как в любой избе. Но на этом сходство заканчивалось.

Под потолком висели пучки трав — десятки пучков, сотни, перевязанных бечёвкой и развешанных на жёрдочках так густо, что потолка было почти не видно. Пахло сложно и пряно, и с каждым шагом менялся запах — мята сменялась полынью, полынь — чем-то цветочным, сладким, отчего слегка кружилась голова, этот запах переходил в терпкий, почти мускусный…

На полках вдоль стен были расставлены глиняные горшочки с деревянными крышками, каждый был подписан аккуратным почерком. Рядом — мешочки из грубого полотна, перевязанные разноцветными нитками. Стеклянные бутылки с тёмными и светлыми жидкостями. Сушёные грибы на нитке, связка чесноку. И книги — три или четыре потрёпанных тома на отдельной полочке, прикрытые чистой тряпицей.

Я невольно вспомнил подвал на Ведьмином острове, где хранились материнские вещи. Похоже, очень похоже — та же логика расположения, тот же принцип: всё под рукой, всё на своём месте, каждый горшочек знает своё имя. Только там было заброшено и пыльно, а здесь всё живое, рабочее, тёплое…

— Присаживайтесь, барин, — Настасья кивнула на лавку у стола. — Чаю?

— Не откажусь.

Она засуетилась у печи — привычно, ловко, без лишних движений. Сняла с крюка глиняный чайник, плеснула кипятку в кружку, бросила щепоть чего-то из одного мешочка, щепоть из другого… Отвар зашипел, запахло цветами, целым букетом, и от этого букета в голове как-то сразу прояснилось, будто протёрли мутное стекло.

— Цветочный, — сказала Настасья, ставя кружку передо мной. — Бодрит, голову чистит и настроение поднимает. Это если совсем коротко.

Я благодарно кивнул и отпил из кружки. Чай был горячий, чуть горьковатый, и с приятными медовым послевкусием. Хорошо…

Пока пил, я огляделся. На рабочем столе у окна были нож, каменная ступка, горстка засушенных лепестков жёлто-зелёного цвета. Рядом — банка, в которой таких лепестков было ещё с полфунта. И немного порошка, в который Настасья, видимо, уже успела часть растолочь, прежде чем я её прервал своим визитом. Вот этой пыльцой у неё и были перепачканы руки.

Было в этом что-то… правильное. Смотреть, как кто-то занимается своим делом — настоящим, не из-под палки, а потому что умеет и любит. Как Кузьма у наковальни. Как Григорий в лесу. Как Настасья — здесь, среди своих горшочков и трав.

— Так зачем пришли, барин? — спросила она, присев напротив и обхватив ладонями свою кружку. — Чего спросить-то хотели?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом решил — а чего тянуть? — и рассказал.

Всё без утайки. Про призрака матери, что указала мне дорогу на ведьмин остров. Про Никодима. Про клятвы, что связывали и живых, и мёртвых. Про то, что написано в «Некронике» — что призраками становятся только невинно убиенные, и это означало, что и Никодима, и мою бедную мать, которую я не знал и не помнил, кто-то убил…

О том, что совсем не понимаю, что с этим всем делать — тоже рассказал, хоть и было это необязательно. Просто хотелось облегчить перед кем-то душу. Перед кем-то, кто поймёт, о чём я говорю. Устал я весь этот груз в себе тягать, если честно…

Настасья слушала, не перебивая, и по мере моего рассказа лицо её менялось. При упоминании матери она нахмурилась, при слове «убита» — сжала губы. Когда я дошёл до клятв, медленно опустила кружку на стол. Когда я замолчал, она тоже молчала — долго, с минуту, может больше.

— Про призраков я вам ничего не скажу, барин, — произнесла она наконец. — Мой дар — другой природы. Я их чувствую — как сквозняк, что ли, или как холодное пятно в тёплой комнате. Но не вижу и не слышу. Так что тут я вам не помощница. Да и с клятвами не помогу. Я ж не знахарка, не ведунья. Простая деревенская травница. Знаю, как отвар смешать, чтоб бодрил и спать не давал. Знаю, как здоровье вернуть. Знаю даже, как мертвяцкую порчу вытянуть. Но это…

Она покачала головой.

— Слыхала, что такое бывает. Мать упоминала. Но подробностей не знаю.

Я вздохнул. Чего-то подобного я и ожидал, но всё равно было досадно.

Настасья молчала, глядя в стол. Потом подняла голову, и я увидел, что лицо у неё изменилось. Раздражение, с которым она открыла дверь, и деловитость, с которой заваривала чай, — всё это ушло. Осталось что-то другое. Тихое. Грустное.

— Значит, вашу мать убили, — сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Значит, правда. Я… подозревала. Слухи-то ходили разные. Старики шептались, что не своей смертью ушла. Но одно дело слухи, а другое… — она помолчала. — Я ведь её помню, барин. Смутно, совсем мала была. Но помню. Добрая была, приветливая. Меня по голове гладила, пряник дала как-то. И улыбалась так… тепло. А потом — раз, и нету. И никто ничего не говорит, только шепчутся по углам.

Она не договорила. Помолчала, потом заговорила — тише, другим голосом:

— Моя мать тоже… Не так, конечно. Её не убивали. Она просто… не смогла. Столько людей вылечила — от лихорадки, от морового поветрия, от укусов мертвяцких. Когда лихоманка ходила, полдеревни спасла. Дни и ночи напролёт, от постели к постели, и ни одного не потеряла, ни единого! А потом у соседки коровы передохли, — голос Настасьи стал жёстче. — А кто виноват? Травница, конечно. Ведьма. Порчу навела, не иначе. Побежали к батюшке, батюшка побежал к исправнику… Пришлось уходить. Ночью, с узелком, как тати… Мне семь лет было. Дед ваш приютил, царствие ему небесное. Единственный, кто не побоялся. А мать… она после того побега уже не оправилась. Будто надломилось что-то. Всех лечила, а себя — не смогла. Сгорела, как свечка…

В избе было тихо. За окном догорал закат, и последний свет ложился Настасье на лицо, высвечивая скулы и тёмные ресницы. Печь негромко потрескивала, пахло травами и цветочным чаем, и вся обстановка — тёплая, тесная, уютная — была такой, что хотелось остаться и никуда не уходить. По щеке Настасьи покатилась одинокая слезинка, разделяя щеку на две равные части…

Неожиданно для себя самого я протянул руку и стёр слезу кончиком пальцев. Кожа у неё была тёплая и гладкая, и палец мой, за последние дни покрывшийся мозолями и ссадинами, на этой коже смотрелся грубо и неуместно.

Настасья повернулась ко мне. Глянула тёмными, блестящими глазищами — и я утонул. Она смотрела прямо на меня, и во взгляде этом было столько всего, что я, повидавший за свою короткую жизнь немало женских взглядов, вдруг оробел и дрогнул.

Я потянулся к ней — за цветочным ароматом, к приоткрытым губам. Она подалась навстречу. Между нами оставалось ладонь, не больше, я уже чувствовал на своём лице её дыхание, и запах её — мяты, цветов, юности и невинности…

И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.

Будто натянутая струна дёрнулась и оборвалась. Я не сразу понял, в чём дело, но уже через секунду от осознания произошедшего мне стало не по себе. Огонёк — один из четырёх, тот, что тлел в лесу у тракта, — вспыхнул ярко, судорожно, и погас. Как задутая свеча.

Я дёрнулся и отпрянул.

Настасья распахнула глаза.

— Что?..

Ответить я не успел. Потому что в ту же секунду, разорвав вечернюю тишину, загрохотал колокол. Тяжёлый, хриплый, частый звон — не благовест, не набат, а именно тревога, бешеный звон, от которого дрожали стены.

Отец Никодим бил в колокол так, будто от этого зависело посмертие его души.

А с вышки, перекрывая колокол, донёсся крик дозорного:

— ТРЕВОГА!

Я выскочил из избы, на бегу поправляя саблю. Колокол бил, не переставая — частые, тяжёлые удары, от которых, казалось, дрожал воздух. Отец Никодим старался вовсю — и дай бог ему здоровья, хотя здоровье призраку, строго говоря, ни к чему.

Настасья выбежала следом, на ходу вытирая руки о передник.

— В дом! Запрись и не выходи! — рявкнул я через плечо.

— Барин, у меня раненых принимать можно, если что, у меня всё готово…

— Потом! Сейчас — в дом!

Она хотела сказать ещё что-то, но я уже бежал по тропинке, перепрыгивая через корни, и слышал только колокол, колокол, колокол… Бузина хлестала по лицу, сапоги скользили на мокрой траве, а о бедро билась сабля.

Погас огонёк мертвяка, что следил за трактом. Значит, я оказался прав: мертвяки идут по пути наименьшего сопротивления — по дороге. То есть оттуда, откуда мы их и ждали. Это — хорошие новости. Какие будут плохие? Сложно сказать. Доберусь до вышки — увижу.

Добежав до деревенской улицы, я увидел, что всё уже пришло в движение. Мужики выскакивали из изб, бабы тащили детей. Кто-то орал, кто-то матерился. Мимо меня пронёсся Алёшка с поджигой наперевес и чуть не сбил с ног деда Игната, который шёл к частоколу с рогатиной на плече и фузеей в руке, бурча что-то непечатное.

Я подбежал к воротам и взлетел на вышечку. Наверху уже стоял дозорный — один из михайловских, с фузеей наперевес, бледный как мел.

— Что видишь?

— Вон, барин, глядите! По дороге чешет!

Я посмотрел в указанном направлении. По дороге в облаке пыли неслась четвёрка лошадей, запряжённая в нечто, что при всём воображении было трудно назвать определённым словом. Не карета, не телега, не кибитка — а какая-то помесь всего сразу. По бокам — ящики, притянутые верёвками, сзади болтался отвязавшийся бочонок, подпрыгивая на ухабах, как мячик. На козлах, нахлёстывая коней, сидел мужик и орал:

— Отворяй! Ворота отворяй, мать твою!

С обеих сторон от кибитки неслись два всадника. Кони были в мыле. Ходуном ходили бока, из ноздрей валил пар, глаза — бешеные, белые… Так загоняют лошадей, когда за спиной — смерть.

— В ружьё! — заорал я с вышки. — Всем в ружьё! Ворота отворить!

Внизу загрохотало — мужики вскакивали с мест, хватали оружие, переругивались. Створки ворот поехали в стороны, и кибитка влетела в деревню на полном скаку, едва не снеся левым колесом столб коновязи. Кони захрапели, встали, роняя пену с удил. Мужик на козлах бросил вожжи и сидел, согнувшись, хватая воздух ртом. Рядом остановились всадники — два молодых парня со штуцерами в седельных кобурах.

Я спустился с вышки и подошёл к нему, по пути внимательно рассмотрев его повозку. Не кибитка — настоящий фургон. Длинный, сидящий невысоко над землёй, добротные борта обшиты металлом, а со всех сторон торчали металлические же шипы. Интересный транспорт…

— Ты кто такой? — спросил я, подойдя ближе.

Мужик поднял голову. Было ему лет сорок пять, может, больше. Лицо красное, обветренное, борода лопатой, глаза навыкате. Одет добротно — тулуп хороший, крепкие сапоги. На козлах, рядом с ним, — ружьё.

— Гордей, — выдавил он, всё ещё задыхаясь. — Коробейник. Гордей Силыч. А это сынки мои.

Ага. Коробейник, значит. Тот, о котором рассказывал Ерофеич. Что ж, теперь понятно, почему его фургон так выглядел. Когда зарабатываешь тем, что бродишь по замертвяченным сёлам, очень удобно иметь настоящую крепость на колёсах, в которой можно пересидеть, если что.

Как бы сейчас не вышло, что весь шум-гам из-за того, что он моего мертвяка подстрелил с перепугу…

— А чего мчишься так, будто за тобой черти гонятся? — спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ. И — да. Моим надеждам сбыться было не суждено.

Гордей посмотрел на меня, и в глазах его было то, что я видел у валуйковских беженцев, у михайловских охотников, у всех, кто столкнулся с ордой и выжил.

— Орда идёт, барин, — сказал он хрипло. — Орда.

Вот и всё. Дождались.

Меня пробило дрожью — короткой, злой, от затылка до поясницы. Я так долго готовился к этому, так долго ждал, копал рвы и валил деревья, крутил патроны и расставлял дозорных, — и в глубине души надеялся, что всё обойдётся. Что орда пройдёт мимо, свернёт, рассеется. Что пронесёт…

Не пронесло.

Волевым усилием, стиснув зубы, я подавил дрожь и заорал так, что сам оглох:

— ТРЕВОГА! ВСЕ ПО МЕСТАМ! ОРДА ИДЕТ!

Деревня, и без того не спавшая, в мгновение ока превратилась в разворошённый муравейник.

Из изб выскакивали мужики — кто с поджигой, кто с фузеей, кто с вилами или топором… Бабы хватали детей и тащили к барскому дому — так было условлено заранее. Каменный фундамент и толстые стены — безопаснее места в деревне нет.

Одна баба бежала, прижимая к себе двоих детей, а третий цеплялся за подол и ревел в голос. Другая пыталась тащить за собой престарелую мать… Старуха стояла посреди улицы, как столб, и крестилась, пока Ерофеич не схватил её за руку и не потащил к дому.

Но сквозь этот хаос я с удовлетворением видел, как готовились мужики, и не мог не отметить: работали они слаженно. Не идеально, не как гвардейский полк на параде, но и не как стадо баранов. Каждый знал, куда бежать и что хватать.

Григорий с Егором не зря гоняли их эти дни — муштра сработала. И, что важнее, — ни один не побежал прочь. Ни один не попытался удрать. То ли потому, что бежать некуда, то ли потому, что поверили — в частокол, в ров, в барина… Хотелось бы верить, что это было основной причиной.

Егор уже стоял у частокола, распределяя стрелков по бойницам. Голос у него был ровный, командный — годы армейской службы никуда не делись.

— Левый фланг, три бойницы — Михаил, Бажен, Тимоха! Центр — я, Алёшка, дед Игнат! Правый — Петри со своими!

Григорий молча занял место на вышечке рядом с фальконетом. Проверил заряд, подсыпал пороху на полку, кивнул сам себе. Готов.

На второй вышечке суетился расчёт Большой Дуры — занимал позицию. Двое михайловских мужиков устанавливали многоствольную поджигу на подпорку, третий разматывал фитиль.

Из-за угла кузни показалась телега — Кузьма с переданными в подчинение мальчишками везли заранее подготовленные горшки с греческим огнём. Я присмотрелся к телеге и нахмурился. В её силуэте мне показалось что-то странное.

На первый взгляд — обычная телега, но поверх неё был смонтирован какой-то механизм, при виде которого я на секунду забыл об орде. Деревянная рама, рычаг, противовес из мешка с камнями, и нечто вроде ложки на конце — здоровенной, плетёной, в которую как раз помещался кувшин или горшок. Позади механизма с бледным, но до неприличия довольным и гордым лицом стоял Кузьма, поправляя очки.

— Это, — сказал я, ткнув пальцем, — что такое?

— Это, барин, не спрашивайте, как называется, — Кузьма погладил рычаг, как гладят любимую собаку, — я того не знаю. Только оно для того, чтоб горшки с огнём прямо на головы мертвякам кидать, когда через ров полезут. На полтора-два десятка саженей должно добивать. А может, и дальше.

— А ты испытывал?

Кузьма замялся.

— Некогда было, барин. В бою испытаем.

«И сожжём к чёртовой матери всю деревню», — мысленно добавил я. Но вслух ничего не сказал. Не время. Если эта штука хотя бы раз сработает, не подпалив при этом самого собретателя — уже хлеб.

— Ладно, ставь, где тебе удобно, — скомандовал я. — Только чтоб не мешала.

Кузьма кивнул, отдал команду своей босоногой армии, и те покатили адскую машину к воротам.

Я повернулся к Гордею, который уже слез с козел и стоял, привалившись к своей кибитке. Рядом с ним стояли двое парней, похожих на него как две капли воды: такие же широкие, красномордые, бородатые, только помоложе. Сыновья, стало быть. И у каждого — ружьё.

— Далеко орда? — спросил я.

— Близко, барин, — Гордей сглотнул. — За поворотом уже, может, в версте. А может, и ближе. Я от них еле оторвался, лошади чуть не пали. Много их там. Голов восемьсот, не меньше, а может, и поболе. Тёмная масса, барин, и прёт, как река в половодье. Я как увидал — так и погнал. Думал, не доеду.

Восемьсот. Восемьсот голов. Я мысленно пересчитал наши силы. Сорок с лишним стволов, считая поджиги, фузеи и штуцеры. Фальконет на вышечке. Дура на второй. Кувшины с греческим огнём. Ров глубиной в полтора роста, бурелом в три слоя, засечная полоса с кольями и верёвками. Камень в кармане. И фига во втором — чтоб не сглазить.

Негусто. Но и не пусто. Посмотрим, кто кого…

— А чего дальше не поехал? — спросил я. — Ты ж и уйти от них мог. На четвёрке-то. До Порхова бы добрался.

Гордей мотнул головой.

— Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют — дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду — либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… — он покачал головой. — Уж простите, не хочу.

— Ладно, — кивнул я. — Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть — всех сожрут.

— Да нешто я не понимаю, барин? — Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись — молча, разом, как по команде. — Будем биться. Я да два сына моих — считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.

Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.

— Степан! — крикнул я. — Принимай пополнение!

Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.

Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц — стрелки, на вышечке — Григорий с фальконетом, на второй — расчёт Дуры. У ворот — кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…

Готовы, вроде как, — в очередной раз подумалось мне.

Подбежал запыхавшийся, красный, как варёный рак, Ерофеич.

— Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может — те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..

— Тут, — сказал я. — На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся — гаси. Как хочешь, хоть ухватом.

— Понял, барин, — Ерофеич кивнул. — Сделаем.

Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.

Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.

Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но — на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.

Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи — всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно — хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы — от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.

— Слушайте меня! — я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. — Головы подняли! Все сюда смотрите!

Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.

— Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились — и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.

По рядам пробежал ропот.

— Я знаю, что боитесь, — продолжил я. — Но бояться — нормально. Я тоже боюсь. Но стою здесь — и не сдвинусь. И вы будете стоять так же. А знаете, почему?

Ропот перерос в настоящий гул.

— Потому что больше здесь стоять некому, — рубанул я. — Вы думаете, они идут за вашей деревней? — крикнул я. — За вашими избами? За скотиной? Нет! Они идут за вашими бабами, за детьми, за вашими матерями, что сейчас молятся по хатам! И кроме вас, защитить их некому!

Я обвёл рукой ров, частокол, вышки, стоявшие у заборов.

— Посмотрите вокруг! Мы не в чистом поле стоим! У нас ров! У нас крепкий частокол! У нас фальконет! У нас порох и пули! А главное — у нас есть руки, которые умеют держать оружие, разум, и горячие сердца, которые ещё живы! А что есть у них?

Я сплюнул вниз, в темноту за частоколом.

— Гниль. Кости. Трупный смрад. Да, они не чувствуют боли, не знают страха. Но и думать они не умеют! Мертвяк прёт вперёд, пока ему башку не разворотит пуля! Так сделайте это! Для этого вы здесь и стоите!

Кто-то нервно хохотнул. Уже хорошо. Смех — первый враг паники.

— Каждый из вас сегодня стоит не просто за деревню. Сегодня каждый из вас — стена. Пока вы держите фузею, пока заряжаете, пока жмёте на спуск — эта деревня жива! И запомните: нежить побеждает только тех, кто заранее решил умереть!

Я подался вперёд, почти рыча:

— А мы умирать не собираемся!

И тут уже откликнулись. Сперва несколько голосов, потом с десяток, два…

— Не собираемся!

— Вот так! — гаркнул я. — Пусть идут! Пусть лезут в ров! Пусть ломают ноги о колья! Сегодня они узнают, что такое русский мужик, когда ему есть кого защищать!

Снизу донеслось, уже не дрожащее, а злое:

— А если всё ж прорвутся, барин?

Я усмехнулся, сбросил с плеча штуцер и взвёл курок.

— Тогда будем бить их прикладами. Рубить топорами. Рвать зубами — как они собираются рвать нас. Но назад никто не побежит. Потому что за нашими спинами — наши дома.

Я поднял оружие над головой.

— Мы выстоим! Потому что мы — люди. А они — всего лишь мёртвые! И пока в нас есть ярость, вера и воля — никакая нежить нас не сломит!

Мой голос зазвенел и замолк. Несколько секунд царила тишина, а потом над частоколом прокатился рёв. Злой, живой… Человеческий.

— Отобьёмся, — сказал я, дождавшись, пока он затихнет. — Обязательно отобьёмся. Мы — русские. С нами Бог! Ура!

— УРААААААА! — громыхнуло над деревней, так, что у коновязи шарахнулись кони.

Я обвёл взглядом линию обороны и удовлетворённо кивнул. Возможно, это не самая изящная речь, которую я произносил в жизни. Возможно, где-нибудь в Петербурге надо мной бы посмеялись. Но здесь, в деревне, на которую через считаные минуты хлынет орда мертвецов, эти слова легли как надо.

Я видел, как распрямились плечи, как побелевшие пальцы перехватили оружие покрепче, как дед Игнат сплюнул, перекрестился и буркнул что-то матерное в адрес нежити.

Колокол замолчал.

Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивал огонь, облизывающий факел на вышке, как сопел Прошка у телеги, и как где-то в барском доме плачкал ребёнок — тоненько, надрывно, и мать его тщетно пыталась успокоить. Потом и ребёнок затих.

Я стоял на вышечке и смотрел на дорогу. Луна светила на все деньги, тени ползли по поляне, и лес за рвом стоял чёрный, неподвижный, будто нарисованный. И в этой тишине, в этой темноте, я вдруг с пронзительной ясностью осознал, что всё решится прямо сейчас. Всё, ради чего я рыл, строил, валил лес, крутил патроны, ругался с Ерофеичем и пил цикорий вместо кофия, вся эта жизнь, которую я незаметно для себя полюбил, — сейчас либо устоит, либо нет.

Потом где-то вдали хрустнула ветка. И ещё одна. И ещё.

Из-за поворота дороги из вечернего сумрака вышли первые мертвяки.

Сначала — один. Высокий, тощий, в лохмотьях, которые когда-то были армяком. Шёл, покачиваясь, загребая ногами, и голова его моталась из стороны в сторону, будто принюхивался.

За ним — ещё двое. Потом — пятеро. Потом — десяток. Они выходили из-за деревьев, вываливались из кустов — и всё шли, шли, шли. Серые, грязные, оборванные фигуры, которые двигались тупо, прямо, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и не замечая этого.

И это только первые ряды. А за ними шли ещё. И ещё. Они выходили из леса, как вода выходит из берегов — медленно, неумолимо, заливая дорогу, обочины, нераспаханное поле перед деревней. Тёмная, шевелящаяся масса, от которой тянуло таким духом, что у меня даже на таком отдалении перехватило горло. Мертвечина. Сотни трупов, идущих в одном направлении. К нам.

Кто-то внизу охнул. Кто-то тихо, сдавленно выматерился. Дед Игнат перекрестился — размашисто, широко, — и сплюнул через левое плечо.

Гордей не соврал. И, пожалуй, не преувеличил. Их было много. Очень много. Передние уже подходили к бурелому на дальнем краю поляны, а задние всё ещё выходили из леса, и конца этому потоку видно не было.

Камень в кармане запульсировал теплом. Где-то там, среди этой массы был водитель, и моей задачей было его найти. Если не найду…

Но это потом. Сейчас — бой.

Я положил руку на эфес сабли, проверил терцероль в кармане и крикнул вниз, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Без команды не стрелять! Подпускаем ближе! Григорий — фальконет по моей команде! Остальные — ждём!

Выдохнув, я до боли стиснул зубы и сжал камень в кармане.

Сейчас мы посмотрим, кто кого — мёртвые живых, или живые — мёртвых.

Вышедшая из-за облаков луна заливала поле густым молочным светом. Я стоял на вышечке, вцепившись в перила, и считал.

Считать было трудно. Мертвяки сливались друг с другом, задние ряды терялись в темноте, и вся эта масса шевелилась и перетекала, как каша в котле. Но даже на глаз — много. Гордей говорил «голов восемьсот», и, похоже, не привирал.

А вот тех, что выделялись из общей массы, я разглядел хорошо. И выругался.

Ядро толпы составляли откормленные мертвяки. Штук пятнадцать, может, двадцать. Раздутые, как мельник, и покрытые хитином, как та тварь, что я уложил на Ведьмином острове… По флангам, двигаясь на четвереньках, отталкиваясь от земли всеми четырьмя конечностями и за каждый прыжок покрывая сажени полторы, двигались те, кто уже начал меняться, но ещё не принял окончательную форму. Скользили тени собак, размеренно шагали свежие мертвяки… Вся эта мёртвая армия с её рядовыми и офицерами, двигалась в нашу сторону, движимая лишь одним — голодом.

А вот полководца видно не было. Я сжал в кармане камень и едва не оглох от навалившегося фонового шума. Сжав зубы, попытался сконцентрироваться, отодвинуть этот шум на задний план — но у меня не выходило. Сотни зелёных лучей били в небо, теряясь где-то за лесом — и никакой возможности повлиять на них у меня не было. По крайней мере, сейчас.

Это ж какой силищи Дар должен быть у водителя, что он такой ордищей управляет? Даже представить страшно…

Мертвяки двигались плотной, тесной толпой, явно не ища обходных путей и рассчитывая на своё количество, на то, что навалятся на ворота всей массой — и те падут. Эх. Мне бы сюда три-четыре настоящие пушки, как в Порхове, в крепости — я бы всю эту ораву ещё на подступах разметал. Но чего нет, того нет. Придётся играть теми картами, что раздали.

Вперёд вырвались несколько закованных в хитин фигур, передвигавшихся большими скачками. Если таких подпустить близко — они, пожалуй, и через забор перемахнут, не напрягаясь. А если хотя бы двое их окажется внутри деревни — беды не оберёшься.

Значит, подпускать близко их нельзя…

— Григорий, — сказал я, не оборачиваясь.

— Вижу, — буркнул тот, стоя у фальконета. — Далеко ещё.

Да, далеко. Фальконет — оружие ближнего боя, на этой дистанции картечь рассеется без толку. Ждём.

Ждать было поганее всего. Стоять и смотреть, как они приближаются — скачками, рывками, — и ничего не делать, потому что рано. Рано стрелять, рано командовать, рано вообще что-либо предпринимать. Просто стоять и ждать. И слушать, как внизу у бойниц кто-то из мужиков тихо, сосредоточенно читает «Отче наш».

Первая из хитиновых тварей добралась до рва. Она скакала впереди всех, отталкиваясь от земли так, что под лапами оставались борозды. У рва притормозила — на долю секунды, будто прикидывая, — и прыгнула. Через весь бруствер, через колья, через сети. Сажени три, если не больше. Красивый был прыжок.

Вот только приземлилась она не на той стороне, а прямо в ров, на колья.

Хрустнуло. Тварь забилась, заскребла когтями по земляным стенкам, задёргалась — и обмякла. Колья прошли насквозь, даже хитин не помог. Не рассчитала. Или не умела рассчитывать — поди разбери, что у них в башке осталось.

Вторая оказалась либо умнее, либо ей повезло больше. Разбежалась, прыгнула дальше — и приземлилась на самый край вала по ту сторону. Повисла на секунду, вцепившись когтями в утрамбованную землю, подтянулась и перемахнула бруствер. За ней скакала третья, помельче, но такая же быстрая. Обе рванули к частоколу, загребая землю когтями на каждом прыжке, и расстояние таяло на глазах. Сорок шагов. Тридцать. Двадцать.

— Стрелки! — заорал я. — По тварям у ворот — огонь!

Грянуло. Негромко, нестройно — выстрелили человек шесть, те, кто успел поймать цель в лунном свете. Крупную тварь дёрнуло, она мотнула башкой — пуля вырвала кусок скулы, обнажив жёлтые зубы, — но даже шага не сбавила. Вторая дёрнула плечом, из которого брызнуло бурое, и попёрла дальше. Пули в корпус этим тварям — что горох.

Пятнадцать шагов до ворот. Один прыжок.

— Егор! — заорал я.

С соседней вышечки рявкнуло раньше, чем я договорил. Егор, занявший место командира расчёта Большой Дуры не стал ждать, пока я выкрикну команду целиком. Шесть стволов грохнули разом, вышечку тряхнуло так, что она аж качнулась, и полфунта картечи, разогнанной пороховым зарядом, ударило в крупную тварь с двадцати шагов.

Тварь швырнуло в сторону изломанной куклой. Вставать после этого было уже нечему. Залпом из царь-поджиги твари снесло хитиновый загривок, полчерепа и оторвало переднюю конечность. Обрубок тела по инерции пропахал ещё сажень по земле и затих, дёргая задними лапами.

Вторую тварь, помельче, накрыли стрелки, ударившие залпом без команды. Сразу пять или шесть фузей грохнули, окутав дымом бойницы и мертвяк рухнул на землю едва ли не у самого забора. Кто-то рявкнул команду «Заряжай!», и стрелки засуетились, надрывая патроны и запихивая их в стволы.

Тишина. Секунда, другая. У бойниц кто-то шумно выдохнул — кажется, Тимоха. Потом загомонили, зашептались — нервно, торопливо, как шепчутся люди, которых только что отпустило.

— Не расслабляться! — рявкнул я. — Всем быть наготове!

Тем временем твари достигли бруствера и принялись на него карабкаться. Откормленные перепрыгивали, не замедляясь, обычные карабкались, спотыкаясь и поскальзываясь, насаживаясь на колья и путаясь в верёвках… Колья ломались, сети рвались, заструги задерживали, но не останавливали.

На моих глазах мертвяк в лохмотьях крестьянского армяка напоролся животом на заострённый кол, проткнувший его насквозь. Постоял секунду, будто задумавшись, потом просто стянул себя с кола и полез дальше, волоча за собой внутренности. Тимоха под вышечкой, увидев это, длинно и витиевато выругался.

— Стрелки с фузеями, огонь по готовности! — крикнул я. — Бейте тех, кто через вал перелез! В головы целить, в головы! Поджиги — ждать!

Захлопали выстрелы, — вразнобой, поодиночке. Мертвяков сшибало с бруствера, они скатывались обратно в ров, на тех, что уже копошились на дне. Ров заполнялся. Тела — упокоенные и шевелящиеся вперемешку — набивались слой за слоем, и в двух местах эта каша уже поднималась почти до бруствера.

Когда ров заполнится — а он заполнится, вопрос нескольких минут — к частоколу подойдут сотни. Разом.

Я сбросил с плеча штуцер, прижал приклад к плечу и тщательно прицелился. Выбрал в качестве жертвы крупного откормленного мертвяка, выбравшегося изо рва, и шагавшего к застружной черте. Задержал дыхание, потянул спуск… Выстрел! Мертвяк дёрнулся и упал. Чётко в лоб!

Но радоваться было некогда — изо рва лезли все новые мертвяки. Выхватив из кармана патрон, я перезарядился, со скоростью, какой сам от себя не ожидал, выстрелил снова, сократив мертвячье воинство на ещё одного бойца, перезарядился снова, выстрелил…

Перезарядка, цель, выстрел. Перезарядка, цель, выстрел… Повторять до бесконечности…

И тут луна ушла за тучу. Разом навалилась такая темнота, что я перестал видеть дальше десяти шагов от стены. Только возня, скрежет, хруст ломающихся кольев. И вонь — густая, жирная, от которой свело скулы.

— Петри! Свет!

Внизу щёлкнуло. Зашипело. Горящая стрела ушла в темноту, прочертив рыжую дугу, и воткнулась в охапку сена между рвом и засечной линией. Тусклая вспышка, потом ярче — занялось. Вторая стрела — в кучу хвороста левее. Третья — правее. Петри работал молча, с той звериной точностью, которая отличала его от всех моих людей. Не успевала уйти к цели первая стрела, как за ней уже следовала вторая.

Стрелял при этом Петри спокойно и без суеты, макал паклю наконечника в жаровню с углями, клал на тетиву, натягивал и отпускал. Охапки хвороста и соломы, разложенные заранее — идея Петри, кстати, не моя, — занимались одна за другой, и через полминуты полоса между рвом и засечной чертой горела по всей длине.

Стало светло, как днём. И в свете костров орда предстала во всей своей чудовищной уродливости. Она заполнила всё поле — серая колышущаяся масса, в которой отдельные фигуры сливались друг с другом. Передние уже карабкались на вал, задние ещё выходили из леса.

Огонь от подожжённых охапок заставил их шарахнуться — на секунду, на две, — а потом они попёрли снова, обходя костры. Кто потупее, шагал прямо через огонь — и моментально оказывался охвачен огнём. И, кажется, огонь нарушал связь с водителем — ну или страх огня был заколочен в человеческое естество настолько глубоко, что даже после смерти будил инстинкты.

Загоревшиеся мертвяки метались среди своих, натыкались на других, хватались за соседних, и те вспыхивали тоже — сухая одежда, высохшая кожа и волосы — всё это занималось мгновенно. Через минуту среди орды горело с десяток таких факелов, и каждый сеял вокруг себя огонь и сумятицу. Мертвяки шарахались от горящих собратьев, ломали строй, сбивались в кучи, налезали друг на друга.

Хорошо. Чем больше бардака в их рядах — тем лучше для нас.

Огненные языки пламени выхыатывали из толпы отдельных мертвяков. Мертвяк в солдатском мундире, волочащий за собой бесполезную для мёртвого тела фузею на ремне, баба в сарафане, босая, с волосами, слипшимися бурой коркой, мальчишка лет двенадцати в рубашке, с разорванным горлом. Он шёл рядом со взрослыми мертвяками и ничем от них не отличался — те же бельма, тот же оскал, та же тупая, неостановимая поступь…

Кошмар. Сущий кошмар.

Я перехватил штуцер и упёр приклад в плечо.

— Стрелки с фузеями — залп!

Степан наверху гаркнул «пли!». Я прицелился. В прицел попал крупный мертвяк в остатках офицерского сюртука, с оторванной челюстью, который полз через бруствер, загребая руками, но я качнул головой и сместил ствол.

Теперь на мушке был тот самый паренёк, бредший вперёд и скалящийся своим детским лицом. Было в это что-то неправильное. Что-то такое, чего допускать нельзя ни в коем случае, что-то, что было противно самой моей сути. Паренёк на миг замер — и я спустил курок. Фигурка дёрнулась и упала навзничь.

— Покойся с миром, — пробормотал я и принялся перезаряжать оружие. На душе было гадко и тошно — но сейчас было не время для этого. Сейчас нужно держать себя в руках.

Грянул залп из фузей, и передний ряд мертвяков, успевших выбраться изо рва, лёг.

Ров продолжал заполняться.

Я перезарядил штуцер и снова поднял оружие. Выстрел — готов. Ещё один. Готов. Перезарядка. Ещё один. Выхватывая из толпы все новые и новые цели, вглядываясь в отвратительные перекошенные рожи, я будто пытался изгнать из памяти образ того мальчонки — и никак не выходило. Поэтому я просто продолжал. Стрелять было легко — мишеней хватало, промахнуться на такой дистанции из штуцера мудрено. Вот только мертвяков от этого меньше не становилось.

— Барин! Позвольте мне! — послышался крик Кузьмы. Я покосился на кузнеца. Он выставил свою телегу так, чтобы, по его разумению, ему было удобно метать горшки на головы мертвякам и сейчас только ждал команду.

А чего терять-то? Пусть пробует.

— Давай!

Скрип. Лязг. Канат загудел, рычаг крякнул — и в воздух, кувыркаясь, кометой взлетел горящий горшок.

Он прочертил рыжую дугу над частоколом, перемахнул через ров, через вал — и грохнулся в гущу орды. Глина разлетелась, жидкое пламя расплескалось, облепило несколько фигур разом, и те заметались, расталкивая соседних, поджигая всё, до чего дотягивались. По орде пошла волна — мертвяки шарахались от горящих, напирали на тех, кто шёл впереди, давили друг друга… Хорошо!

— Попал? — заорал Кузьма снизу. — Барин, попал?

— Попасть-то попал! А целился куда?

— В ров!

— В ров не попал. Но так даже лучше вышло. Давай на пару саженей левее и ещё разок!

Скрип, лязг — второй горшок ушёл в небо. Этот лёг ближе к цели, разбился у самого края рва, и огонь потёк по склону, поджигая тех, кто карабкался наверх. Мертвяки посыпались обратно, корчась и дёргаясь. Кто-то из них, горящий, шатаясь, побрёл обратно в толпу, и вокруг него тут же образовалась давка — соседние мертвяки пытались обойти, напирали, спотыкались, вспыхивали сами…

Третий горшок. Четвёртый. Пятый… Кузьма входил во вкус, Прошка подавал кувшины, и через несколько минут вокруг деревни горело столько костров, что стало светло, как днём. Горел хворост, горела трава, горели мертвяки. Дым стелился по полю — жирный, чёрный, вонючий. Дышать стало тяжело даже на вышечке. Зато в орде творился полный хаос — горящие мертвяки метались в толпе, остальные ломились в стороны, давили друг друга, и строй, которого у них и без того толком не было, рассыпался окончательно.

Стрелки в бойницах палили, перезаряжали и снова палили. Без команды, по готовности. Мертвяки валились, как подкошенные. Но валились они всё ближе к частоколу. Те, что добирались до засечной линии, застревали в верёвках и сетях, путались, дёргались, но и через это продирались. Медленно, по одному, по двое — но они шли вперёд, и становилось таких всё больше…

Те мертвяки, что прорвались через ров ещё до огня и миновали засечную линию, копились на расчищенном месте — том самом, которое мы подготовили именно для этого. Штук тридцать непокойцев выбрались на полосу чистой земли и ускорились, устремившись к частоколу. С каждой секундой их становилось больше — подходили новые, те, что перебрались по телам через ров.

Идеальная мишень.

Я повесил штуцер на плечо, полез в карман, достал сигару и раскурил от тлеющего фитиля на вышечке. Затянулся. Уф. Руки чуть подрагивали, но это ничего. Главное — голова работала.

Григорий, стоявший рядом, покосился на меня, но ничего не сказал. Я затянулся ещё раз, выпустил дым и поднёс тлеющий конец сигары к запальному отверстию.

Бабахнуло так, что вышечка присела. Фальконет лягнулся, станину сдвинуло назад на вершок, ствол окутало дымом. В ушах зазвенело, и я громко чихнул, втянув носом дымный воздух.

Когда дым чуть рассеялся, в том месте, где секунду назад толпились мертвяки, была лишь чистая, ровная просека, заваленная телами мертвяков. Разорванные, раскиданные по сторонам, некоторые из них ещё шевелились, но опасности уже не представляли. Я кивнул, с уважением похлопал фальконет по горячему стволу, и, затянувшись, кивнул Григорию:

— Перезаряжаем.

Внизу загомонили. Дед Игнат рявкнул что-то победное, и, как обычно, цензурными в его фразе были только междометия, Алёшка заколотил прикладом по частоколу… Даже Григорий рядом одобрительно хмыкнул — и для нашего нелюдимого охотника это было всё равно что шапку в воздух подбросить.

И тут через победный гомон прорезался крик, разительно отличающийся по интонации, полный боли и страдания. И тут же следом несколько голосов заорало разом. Что кричали — разобрать было нельзя, пока кто-то не крикнул, перекрывая эту какофонию, чётко и различимо.

— Тревога! Мертвяки! Мертвяки в деревне! — и тут же захлебнулся булькающим воплем.

Пару секунд я пытался осмыслить то, что сейчас услышал, а потом швырнул сигару в сторону, избавился от ненужного сейчас штуцера и прямо через перила сиганул с вышки.

Прорвались…

Земля больно ударила в ноги. Правую лодыжку прострелило, в коленях хрустнуло, но мне было не до этого. Поймав равновесие, я положил ладонь на камень в кармане и потянулся во тьму.

Во тьме тут же вспыхнуло, и это были не тусклые огарочки моих дозорных, не слабые мерцающие точки на краю восприятия — нет. Яркие, ровные языки пламени, пять или шесть штук, горели совсем близко, за избами, и от каждого несло такой злобой, такой тупой, ненасытной яростью, что меня передёрнуло до макушки.

Проклятье… Откормленные, судя по всему. Здесь, за забором, в деревне…

Выругавшись, я побежал туда, где ровным светом светились зелёные мертвяцкие свечки.

Впрочем, даром можно было и не пользоваться. Достаточно было бежать на звук. Туда, где сквозь матерные тирады деда Игната — густые, раскатистые, слышные, наверное, ажно в самом Порхове — пробивались крики. Такие, от которых становится нехорошо и холодеет в животе. Крики боли и ужаса.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул я, заметив, что мужики у бойниц зашевелились. — Вести огонь! Не пускать мертвяков!

Ускорившись, я бросился за избу.

Первую жертву прорыва я обнаружил через два десятка шагов.

Мужик лежал на спине, привалившись к забору палисадника. Кажется, один из валуйковских — я узнал вышитую рубаху, мелькавшую на днях у колодца. Обеими руками он хватался за горло, из которого толчками, в такт сердцебиению, хлестала кровь. Из горла был вырван огромный кусок, а по краям раны отчётливо виднелись следы зубов. Мертвяцкий укус.

Мужик умоляюще смотрел на меня, открывал рот, пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип вперемешку с кровью. Но, кажется, я понимал, чего он от меня хотел.

Настасья ему уже не поможет. Никто не поможет. А пройдёт час — и он встанет. Злой, голодный и мёртвый. У нас за спинами.

Я вздохнул и достал саблю. Мужик, увидев этот жест, дёрнул головой, кивая, и закрыл глаза. Он хотел меня попросить именно об этом. О последней милости. И кому, как не мне её оказывать мужику, что понадеялся на меня и не побоялся встать против мертвецов?

— Прости, — сказал я. — Не уберёг.

И ударил саблей. Наотмашь, по шее. Стиснул зубы, пробормотал ругательство, перескочил через тело и помчался дальше. Обогнул избу, выскочил на задний двор, и на миг остановился, оценивая открывшуюся картину.

Посреди огорода, у невысокого забочика, двое мужиков вилами прижимали к земле тварь. Борзая. Мёртвая борзая, уже в полтора раза крупнее живой, покрытая хитиновыми пластинами, с вытянутой мордой, набитой загнутыми зубами…

Она извивалась, скребла когтями по утоптанной земле, щёлкала пастью в вершке от ноги мужика, а тот упирался в черенок вил обеими руками, побелев лицом, и матерился так, что даже дед Игнат рядом с ним казался ребёнком. Второй навалился сверху, придавив коленом, но хитин был склизкий, колено то и дело соскальзывало, и мужик ёрзал на борзой, как на необъезженной кобыле.

Рядом, у забора, стоял третий. У него в руках была фузея, но он явно забыл, что это такое и как этим пользоваться — просто стоял, бледный до синевы, с вытаращенными глазами, и смотрел, как два его товарища сражаются с тварью.

Подскочив к нему, я выхватил фузею, упёр ствол в башку борзой и спустил курок.

Грохнуло, в плечо шибануло отдачей. Голова борзой разлетелась, забрызгав бурым меня и обоих мужиков. Тело борзой ещё дёргалось, когти скребли по земле, но тварь была уже мертва. На этот раз — окончательно.

Я сунул фузею обратно остолбеневшему мужику и наградил его звонким подзатыльником.

— Перезаряжай! — рявкнул я. — И в следующий раз стреляй сам, не жди, пока за тебя сделают!

Тот моргнул, будто проснувшись, и начал трясущимися руками шарить по карманам. Я побежал дальше.

За поленницей Степановой избы показалось движение. Я метнулся в сторону, прижался спиной к стене — и вовремя. Из темноты, из узкого прохода между избой и забором, в прыжке вылетела вторая борзая.

Эта тварь была ещё крупнее первой. С толстым хитином, наросшим на загривке, как черепица. Морда неестественно вытянутая даже для борзой, зубы торчали в два ряда, бельма горели жёлтым в отблесках далёких костров… Тварь приземлилась, развернулась, пропахав когтями землю, и прыгнула снова.

Я не успевал ничего — ни отмахнуться саблей, ни выхватить пистолет, ни банально отпрыгнуть в сторону. Единственное, что я сумел — это сжать в кармане камень и, собрав всю свою злость, отчаяние и страх, накопившиеся за этот бесконечный вечер, швырнул их в тварь, ударив Даром наотмашь, без приказа, сырой силой…

И результат не заставил себя ожидать.

Борзую снесло в воздухе. Будто невидимый кулак врезался ей в морду — тварь дёрнулась, крутанулась вокруг своей оси и отлетела назад, ударившись боком о поленницу. Поленья с грохотом рухнули и раскатились по всей улице, а борзая шмякнулась о землю, проехала на боку, вскочила — и тут же присела, заскулив мерзким тонким звуком, от которого заныли зубы.

Тварь пятилась, загребая передними лапами, мотала башкой, будто оглушённая, и очень не хотела ко мне приближаться. А я стиснул зубы, коротко разбежался и прыгнул.

Я обрушился на мёртвую борзую сверху, всем своим весом. Колено ударило в хитиновый загривок, прибивая тварь к земле, та взвыла и заскрежетала когтями, пытаясь отползти. А я перехватил саблю обеими руками, и что было сил, вбил её в щель между хитиновыми пластинами, молясь только о том, чтоб не сломать клинок. Хрустнуло, хрупнуло, из раны плеснула коричневая жидкость, и тело подо мной наконец-то обмякло.

В висках стучало, как по наковальне, перед глазами плыли тёмные круги. Из носа потекла кровь. Дар взял свою плату, как брал всегда, когда доморощенный некромант мнил о себе слишком много.

Голова гудела, как пустой котёл, в который кто-то бил поленом, руки тряслись, но времени на то, чтобы привести себя в порядок, у меня не было.

Я встал, пошатнулся и упёрся рукой в стену избы, всё-таки переждав несколько секунд. Потом выпрямился, вытер кровь рукавом и побежал дальше. Мимо чьего-то огорода с сорванной с петель калиткой, мимо сарая, из которого доносилось перепуганное мычание коровы, мимо опрокинутой бочки с водой…

У покосившейся избы стояла баба и колотила мертвяка ухватом, костеря его, на чём свет стоит. Тот тянул к ней руки в лохмотьях, а баба прикладывала его отборным матерком и охаживала, что было сил. Пробегая мимо, я схватил мертвяка за шиворот и рывком швырнул на землю. Одним ударом сабли снёс голову, повернулся и глянул на бабу, за каким-то хреном выпершуюся на улицу:

— В дом! — рявкнул я ей. — Закройся и сиди мышью, живо!

Та кивнула и юркнула в дверь, захлопнув её за собой. Как дети, честное слово! Глаз да глаз за ними нужен!

Ещё несколько секунд бега — и я добрался до места, в котором мертвяки прорвались в деревню.

Частокол на стыке двух секций был сломан. Одна отошла внутрь, вторая перекосилась и держалась на одном канате. Четверо мужиков, упёршись спинами и плечами в выбитую секцию, пытались вдавить её обратно. Сапоги скользили по мокрой земле, кто-то рычал от натуги, кто-то орал «навались!». А с той стороны, протискиваясь в оставшуюся щель, ломилась тварь.

Если бы у болотного монстра, сгинувшего в трясине Комариной плеши, была семья, то этот мертвяк вполне мог бы быть его младшим братишкой.

Чуть поменьше, пожиже, без костяного гребня на башке — но с теми же раздутыми плечами, с теми же огромными лапами и чёрными загнутыми когтями. Хитиновые пластины покрывали шею и загривок, тускло поблёскивая в свете далёких костров. Глаза — багровые, тлеющие, как угли, выглядели… Умными. Нехорошие глаза, в общем.

В другое время я бы крепко подумал, прежде чем лезть на такую тварь, но сейчас вариантов у меня не было. Тварь пёрла напролом, раскачивая забор, и с каждым толчком мужиков сдвигало в сторону. Ума на то, чтобы отойти, разбежаться и ударить снова, у твари не хватало. Или водитель не дал такой команды — и слава богу.

Просунув в щель голову, тварь клацнула челюстями перед лицом ближайшего мужика, и тот шарахнулся в сторону, едва не выпустив бревно, которым пытался подпирать забор.

Я на бегу выхватил из кобуры Лепаж, в два прыжка оказался рядом и упёр ствол в хитиновую раковину, что заменяла твари ухо. Пахнуло мертвечиной — густо, плотно, так что желудок подпрыгнул к горлу.

Грянул выстрел.

Лепаж рявкнул, дёрнулся в руке, и здоровенная башка твари разлетелась ошмётками. Содержимое черепа выплеснулось с другой сторону наружу, прямо на мужика, и того согнуло в приступе рвоты. Тело твари обмякло в проломе, я навалился плечом и выпихнул вконец упокоенный труп наружу. Мужик, отплевавшись, подхватил своё бревно, и вместе мы вдавили секцию обратно. Не до конца, но щель сузилась до ладони. Теперь ни один мертвяк не пролезет. Пока что.

— Подпорки! — заорал я. — Тащите подпорки, живо!

Откуда-то, будто из-под земли, возник плотник Степан. Прижал секцию брусом, вогнал пару костылей, подпёр, проверил, подёргал, сорвал с пояса топор, достал откуда-то из фартука несколько гвоздей, и, не говоря ни слова, принялся деловито прибивать расшатавшиеся доски. Топор стучал ровно и часто, словно это был обычный рабочий день в Малом Днище.

Отступив на шаг, я привалился к забору и перевёл дыхание. Вроде отбились. Внутри больше никого нет. Нет же?

Я огляделся.

На земле валялись трупы. Две борзых — одна с развороченной из фузеи башкой, вторая с раскроенным черепом. Двое обычных мертвяков, в лохмотьях, заколотых вилами, и ещё один порубленный топором. Я потянулся вокруг Даром и не увидел ни одной твари. Да, отбились, и прореху заложили. Малой кровью откупились, получается… Хотя тот мужик в расшитой рубахе, которого мне пришлось добить, с этим явно бы не согласился.

В нескольких шагах от пролома, привалившись к стене избы, стоял дед Игнат и невозмутимо перезаряжал фузею. На лбу у деда кровоточила ссадина, борода была перемазана чем-то бурым, а на груди расплывалось тёмное пятно.

— Ранен? — спросил я.

Дед поднял голову и посмотрел на меня так, будто я спросил что-то неприличное.

— Эт не моя, — буркнул он, кивнув на пятно. — Эт ихняя, мертвяцкая.

Позади, в отдалении, грохнул фальконет, и по деревне прокатилось эхо. Ему ответила Дура, рявкнув с соседней вышки. В воздух один за другим взлетали горящие горшки — рыжие кометы чертили дуги в ночном небе. Стрелки без команды лупили залпами из бойниц. Где-то кто-то отдавал команду «второй номер, заряжай!», кто-то просил патронов, кто-то подносил воду…

В целом, казалось, что держимся. Что победа если не близка, то хотя бы возможна…

Я вытер саблю о мертвяцкие лохмотья, убрал её, перезарядил Лепаж, сунул его в кобуру и двинулся обратно. Уже не бегом — предыдущий забег вкупе с использованием Дара, изрядно меня обессилил. А ведь ещё ничего не закончилось…

Добравшись до вышечки, я поднялся обратно к Григорию. Лодыжка, подвёрнутая при прыжке, ныла, но в целом жить было можно. Наверху Григорий, как всегда, спокойный и невозмутимый, заканчивал перезарядку фальконета.

— Заряжен, — сказал Григорий, не оборачиваясь, и кивнул на мой штуцер, стоявший у перил.

— Спасибо, — кивнул я, забросил ружьё на плечо, упёрся руками в мокрое дерево и посмотрел на поле.

Всё пространство ото рва до частокола было завалено мертвяками. Упокоенными и ещё шевелившимися, но уже не опасными. Ров был полон доверху — тела набились сплошь, и по этому мосту из мёртвой плоти лезли новые, спотыкаясь, проваливаясь, выбираясь и снова устремляясь вперёд — но уже куда как в меньшем количестве.

Засечная черта местами горела. Бурелом на дальнем краю поляны тоже занялся, и в свете этого пожара поле выглядело так, как, наверное, выглядит ад. Если он существует. Впрочем, насчёт этого сомнений у меня не возникало. Судя по тому, что я увидел за последний час, ад действительно существовал. И располагался он в Псковской губернии.

Но мы держались. Из бойниц, уже без команды, по готовности, ахали ружья. В небо то и дело отправлялся новый горящий горшок — и там, куда он падал, среди мертвяков начинались суета и суматоха. На соседней вышке снова рявкнула Большая Дура — и сразу несколько мертвяков, подобравшихся на дистанцию выстрела, превратились в кашу.

Нежить всё так же лезла к забору, но делала это уже медленнее, реже, не единой плотной массой. В душе забрезжила лёгкая надежда. Неужели отобьёмся? Неужели получится?

Я положил руку на камень, чтобы видеть дальше, чем были способны глаза. Тот отозвался привычным ровным теплом, успокаивая головную боль и придавая сил. Выровняв дыхание, я потянулся Даром…

И отшатнулся.

Я не увидел, нет — ощутил. Как чувствуешь лицом жар от костра, как ощущаешь дуновение ветра кожей… Вот только ветер тот был зловонным и напитанным смрадом.

Из-за леса к Малому Днищу шли мертвяки. Новые. Десять. Двадцать. Пятьдесят…

Я считал, стиснув зубы, впившись пальцами в камень. Семьдесят. Сто. Сто двадцать…

Они выходили из-за леса — колонна за колонной, шеренга за шеренгой, — и конца им не было видно. На второй сотне я сбился и бросил считать, потому что считать стало бессмысленно.

Из-за поворота шла армия, настоящая армия мертвецов. А та волна, которую мы только что почти что отбили, была лишь авангардом, разведкой боем, передовым отрядом, посланный прощупать нашу оборону… Пока настоящая армия стягивалась к Малому Днищу.

Я убрал руку с камня и огляделся.

На поле догорали мертвяки. Где-то за спиной, в барском доме, горел свет — там, читая молитвы и прижимая к груди детей, спрятались бабы. С ними — дети и совсем уж глубокие старики, не способные держать оружие.

Ровные ряды изб уходили к холму. Вдоль частокола распределились мужики — ругающиеся, усталые, перепуганные — и ещё не знавшие: то, что им сейчас довелось пережить — всего лишь цветочки по сравнению с тем, что ждало впереди.

Повернувшись, я посмотрел на Григория. Тот, приставив руку козырьком ко лбу, вглядывался в темноту и хмурился, потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Охотник посмотрел на меня, потом пожал плечами и молча принялся перезаряжать ружьё. И от вида его мне стало стыдно за свою секундную слабость.

Я не имел на неё права. Потому что здесь были люди, которые доверились мне. Которые решили, будто я знаю, что делаю, и потому не сбежали, бросив деревню на произвол судьбы, а остались, чтобы сражаться.

И я не мог их подвести.

Набрав полную грудь воздуха, я повернулся к деревне и рявкнул:

— Внимание! Слушай мою команду!

Над частоколом на миг повисла тишина.

— Оружие — перезарядить. Патроны — проверить. У кого недостаточно — пополнить заряды и порох. Умыться, напиться и быть готовыми. Ночь темна и полна ужасов — но мы победим…

Или подохнем.

Последнее я вслух говорить не стал. Секунду над позициями царила тишина, а потом кто-то закричал тонким голосом:

— Барину — ура!

Ура! — подхватил кто-то.

— УРРРРА! — громыхнуло над деревней.

Я повернулся к Григорию. Тот стоял и молча поглаживал бороду, глядя на подступающее воинство. Я проследил за его взглядом, и по телу пробежала дрожь.

Если бог действительно есть, надеюсь, в эту ночь он явит нам чудо.

Потому что больше нам надеяться, кажется, не на что.

Орда шла медленно и неотвратимо, как стихийное бедствие.

Если авангард заливал поле перед деревней, как река в половодье, то основное воинство непокойцев было штормовым морем. Мертвяки шли из леса сплошной стеной — от дороги до опушки, без разрывов, без промежутков. Передние ряды брели по телам тех, кого мы уложили в первой волне, спотыкаясь и проваливаясь, но не замедляясь.

Ров, забитый окончательно упокоенными и ещё барахтающимися мертвецами, они перешли, как посуху. Заструги, уже покорёженные и местами сорванные с кольев, задерживали их на секунды, не больше. Верёвки и сети рвались, колья ломались, не выдерживая напора, — и серая масса протекала через застружную черту, как вода сквозь решето.

— Пли! — буркнул Григорий сам себе, и тут же рявкнул фальконет, окутав нашу вышечку клубами дыма.

Картечь выкосила среди мертвяков целую просеку, но проплешина тут же принялась затягиваться, как рана под заклинанием Настасьи. Григорий кинулся перезаряжать фальконет, а с соседней вышки ухнула Дура, превратив в кровавую кашу едва ли не десяток мертвяков. Вот только соотношение продолжало быть не в нашу пользу, и ни фальконет, ни царь-поджига здесь бы ничего не решили, даже если бы к ним было предостаточно пороха.

Чтобы остановить эту орду, нужны были орудия, как в Порхове и неограниченный запас боеприпасов. А у нас он подходил к концу. И фальконет, и многоствольная поджига расходовали за раз слишком много пороха, которого у нас было крайне мало. Я не видел со своего места, сколько его оставалось, но что-то подсказывало, что фальконет выстрелит ещё один-два раза — и на этом всё.

Кузьма метал свои горшки с прежней скоростью, они падали в самую гущу мертвяцкой армии, поджигая непокойцев и создавая суматоху, вот только задние ряды напирали на передние и попросту сбивали горящих мертвяков с ног. А, переступив через них или вовсе затоптав, они шли дальше.

Стрелки у бойниц палили без устали. Руки у мужиков тряслись — от усталости, от отдачи, от страха, — и наши стрелки всё чаще мазали, а мертвяки подбирались всё ближе.

Бажен, охотник из тех, что пришёл с Михаилом, ругался оттого, что шомпол заклинило в стволе фузеи, рядом Алёшка палил из поджиги, забывая менять кремень, и осечка следовала за осечкой, пока дед Игнат не отобрал у него оружие, сменил кремень двумя движениями и сунул обратно, сопроводив напутствием, от которого Алёшка покраснел даже сквозь пороховую копоть.

Кто-то требовал патронов, и крик этот через пару минут начал распространяться вдоль всего частокола. Патроны у нас заканчивались У кого-то ещё оставались — где горсть, а где пара штук, и новых…

Новых патронов не предвиделось.

Нет, конечно, в доме у меня оставался неприкосновенный запас, но о сценарии, при котором мы отступаем к крепкому срубу, мне даже думать не хотелось.

Хотя всё выглядело так, будто события близятся именно к нему.

Я стоял на вышечке, стрелял из штуцера, перезаряжал и считал. Механически, только для того, чтобы занять руки и голову, чтобы не поддаться страху, грозящему перейти в панику. Дрогну я — и обрушится вся защита. А значит мне страха выказывать нельзя ни в коем случае.

Грянул выстрел — и откромленный мертвяк в драном мундире свалился с бруствера. Второй — и борзую подбросило в воздухе, переворачивая на спину. Третий — и хитиновый здоровяк, получив пулю в колено, повалился навзничь, чтобы через секунду исчезнуть под ногами прущих вперёд собратьев.

Пятый, десятый, пятнадцатый, двадцатый… Каждый выстрел — прямо в цель. Я не из тех стрелков, чтоб из штуцера промахиваться по медлительным мертвякам. Вот только на общем количестве нежити это не сказывалось. А патронов становилось всё меньше.

Грохнул фальконет, а когда дым рассеялся, Григорий, не перезаряжая пушку, взялся за ружьё. Заряжать фальконет больше было нечем. На соседней вышке гулко ахнула Дура, а после Егор показал мне скрещенные руки — зарядов больше нет. Горшки Кузьмы всё ещё летали через изгородь, но толку от это этого уже практически не было.

Мертвяки добрались до частокола.

Вот еле передвигающий конечности непокоец в крестьянском армяке и с бельмами навыкат упёрся в брёвна. За ним — второй. Третий. Они облепляли стену, как муравьи, скребли, тянулись, лезли друг на друга, пытаясь дотянуться до верха. Из бойниц по ним палили в упор — кто-то из поджиги, кто-то из фузеи, кто-то тыкал вилами им в морды, — но мертвецов было слишком много.

— Барин! — заорал снизу Ерофеич. — Барин, забор трещит! Со стороны леса!

Я перегнулся через перила, вгляделся в темноту и выругался. Слева, с той стороны, где естественной преградой служил бурелом, доносился треск. Мертвяки не пошли через деревья напрямую. Воспользовавшись тем, что мы отвлеклись на отражение главного натиска, водитель отправил тварей в обход — туда, где наша оборона была намного слабее.

— Барин! — снова заблажил Ерофеич. — Падает! Забор падает!

Хрустнуло. Затрещало. И с той стороны, сквозь шум боя, донёсся глухой удар — секция частокола рухнула наземь, а в пролом хлынула серая масса. Послышался мат, переходящий в крики ужаса и боли, сытое урчание и редкие выстрелы.

Прорвались. Мертвяки — внутри забора. И на этот раз — не пять-шесть тварей, а несколько десятков. И остановить их уже не получится. Для этого придётся снять людей с направления главного удара, а здесь забор тоже уже трещит и качается. Что ж. Наверное, всё…

Я посмотрел на Григория. Тот поймал мой взгляд и молча кивнул. Пора.

— Внимание всем! — заорал я, срывая связки. — Отходим! Всё к барскому дому! Быстро!

Первый раунд орда у нас выиграла. Будет ли второй — зависело от того, как поведут себя мужики.

Что ж. Надеюсь, Григорий с Егором их не зря муштровали.

Отступали мы, как ни странно, без паники. Может, потому что были к этому готовы — не мытьём, так катаньем, но мысль о том, что частокол может не выдержать, сидела у всех в головах.

На проработке плана отступления настоял Егор. «А ежели прорвутся, барин? Куда отходить будем?» Тогда я лишь отмахивался, но он настоял на том, чтобы нам было куда и как уходить. И вот сейчас выяснилось, что солдатский опыт важнее кадетского диплома. Заготовки, сделанные по его настоянию, теперь спасали жизни.

Первыми снялись стрелки с дальнего фланга — те, кому прорыв угрожал в первую очередь. Отходили парами, прикрывая друг друга: один стреляет по мертвякам, второй отбегает, занимает позицию, палит, первый отбегает, перезаряжается, прикрывает второго.

Им навстречу выдвинулся Михаил со своими охотниками. Командовал он ими коротко, негромко, те понимали с полуслова. Под прикрытием их огня защитники дальнего фланга сумели отступить без потерь. Гордеевские сыновья отступали рядом, плечом к плечу, палили и перезаряжали по очереди — слаженно, будто всю жизнь этим занимались. Может, и занимались — на дорогах, где мертвяки нападали на обоз, тоже, небось, частенько приходилось отстреливаться.

— Лошадей! — закричал я. — Лошадей уводите!

Лошади слушаться не хотели — близость мертвяков сводила их с ума. Они ржали, били копытами и пытались укусить мальчишек, что хватали их под уздцы. Однако пацанам всё-таки удалось уволочь их к барскому дому. Бросать коней на прокорм мертвякам, даже если это задержит нежить, не хотелось. Я даже представить такого не мог. Сколько раз верный Буян меня выручал, а тут бросить его? Да ни в жизнь!

Из-за изб на улицу выкатывали телеги, загруженные заранее землёй и камнями. Переворачивая поперёк, перегораживали ими дорогу. За перевёрнутыми телегами встали стрелки, паля из-за импровизированного редута по приближающимся мертвякам.

Дальше, за ними, в ход шли заборные секции, деревья и кустарники, перетянутые верёвками и топорщащиеся кольями. Вдоль улицы одна за одной возникали импровизированные баррикады, и теперь мертвякам, чтобы дойти до барского дома, придётся пройти их всё. А учитывая, что за каждой скрывались стрелки или просто мужики, вооружённые вилами, путь их окажется непростым.

Мы с Григорием переглянулись, и, не сговариваясь, спрыгнули с вышки. Мертвяки были слишком близко, и оставаться на вышечке, когда её захлестнёт мертвяцкое море, было чистым самоубийством. А мы планировали ещё пожить. Ну, или хотя бы продать свою жизнь как можно дороже.

Несколько раз я пытался дотянуться до мертвяков Даром, но каждый раз меня будто обухом по голове шибало чужой волей. Сейчас нечего было и пытаться взять нежить под контроль — водитель давил так, что кровь рисковала хлынуть не только из носу, но и из ушей.

Он был очень силён, этот водитель, кем бы он ни был, а орда словно только усиливала его, подпитывая. И тягаться с ним сейчас было попросту бессмысленно.

— Кузьма! — заорал я, видя, что кузнец всё ещё торчал на своей телеге. — Слезай! Поджигай, что осталось, и уходи! Быстро!

— Слушаюсь, барин! — с явным сожалением отозвался тот и зачиркал огнивом. Он был бледен, но собран, и руки у него не тряслись. Удивительный парень.

Частокол затрещал — и ещё одна секция рухнула под натиском орды, впуская в деревню серую массу нежити. В отдалении рухнула ещё одна секция… И ещё одна…

Деревня наполнялась мертвяками. Они шли по улице, вламывались в двери изб, тыкались в заборы и стены, брели между грядками.

Один из них волочил за собой содранную с петель калитку, зацепившуюся за ногу. Другой застрял в колодезном срубе, перевесившись через край, и дёргался, не в силах выбраться. Тупые, бессмысленные, но бесконечные — вся эта масса медленно, неумолимо перетекала к холму, к барскому дому, чуя там живых. Чуя пищу, которая влекла и манила их. Чуя нас.

Первая баррикада встретила мертвяков дружным залпом. Мужики, у кого ещё оставались боеприпасы, палили из-за перевёрнутой телеги, перезаряжали, палили снова. Мертвяки валились, задние напирали на передних, и вся эта тупая масса скапливалась у преграды. Кузьма метнул горшок — и нежить вспыхнула. Горящие мертвяки шарахались, поджигали соседних, и у баррикады на секунду образовалась передышка.

Загорелась Аниськина изба — искры от горшка попали на крышу, и сухая дранка занялась, как порох. Пламя взметнулось, осветив всю улицу, и стало видно, сколько их. Улица была забита мертвяками от забора до забора, а через проломы в частоколе лезли всё новые и новые твари.

— Отходим! — крикнул я, когда первые мертвяки начали перелезать через телегу. — Ко второй линии!

Мужики организованно и без паники двинулись назад. Заняли позицию за второй баррикадой, укреплённой наспех сколоченными щитами и ощетинившейся кольями. Стрелков становилось всё меньше, и нежить встречали уже не пулями, а крепким матерком, прикладом и вилами.

Петри, взгромоздившийся на телегу за третьей баррикадой, почти безостановочно бил из лука, не зная промахов, и уже больше десятка мертвяков вокруг телеги валялись, пробитые его стрелами. На таком расстоянии каждая уходила в голову, но и его колчан пустел на глазах.

Я стоял за той же баррикадой, рядом с Михаилом, и заряжал штуцер. Последняя горсть патронов. Михаил выстрелил из своей двустволки, дуплетом, разменяв два заряда на откормленного мертвяка, забросил ружьё за спину и снял с пояса топор.

— У меня пусто, — спокойно и буднично сказал он, будто обмениваясь впечатлениями о погоде. — Дальше — только врукопашную.

Я мрачно кивнул. Ещё пять минут, ну десять — и всё. Сабли, вилы и топоры против сотен мертвяков. Это не бой — это агония. Но отступать больше некуда — за спиной барский дом, а в нём бабы и дети.

И вдруг в отдалении, за рухнувшим частоколом, за тем, что осталось от нашей линии обороны, я вдруг услышал чистую, вызывающе неуместную песнь боевой трубы. Неведомый трубач трубил атаку.

На сердце вдруг потеплело. Первая мысль — армия. Порхов прислал-таки экспедиционный корпус! Но робкая надежда сменилась отчаянием, когда я вскочил на телегу и вгляделся в темноту.

Вместо роты кавалерии, вместо обоза с пушками, я разглядел малочисленный клин всадников. Десятка полтора, не больше… Грохнул дружный залп, за забором грянуло жиденькое «УРА!», и клин кавалеристов ринулся в отчаянную атаку.

Полтора десятка всадников, может чуть больше, вырвались из-за леса и врубились во фланг орды на полном скаку. Впереди в свете костров было видно здоровенного мужика в расстёгнутом мундире, с саблей в одной руке и пистолем в другой. Конь под ним — вороной, мокрый от пота, с бешеными глазами — шёл галопом прямо через мертвяков, давя их копытами и грудью.

Сабуров. Будь я проклят, если это не он со своей ватагой! Но что же он делает? Их же сожрут к чертям свинячьим!

— Это что?.. — Михаил поднял голову. — Что там такое, барин?

Я не отвечал.

Сабуров. Дмитрий Александрович, сукин ты сын! Но откуда? Как? Среди ночи, за двадцать вёрст от родного Логвинова… Неужели бросил всё и пришёл на помощь?

Впрочем, это сейчас было совершенно неважно. Важно было то, что ватага, все полтора десятка бойцов — на конях, с саблями, с ружьями, — врезалась в мертвяцкую массу с фланга и рубила её, как капусту. Сабли взлетали и опускались, в упор гремели выстрелы, кони храпели и давили тварей копытами. Ряды орды смешались — задние напирали на передних, передние разворачивались навстречу новой угрозе, и на несколько минут мертвяцкая волна, катившаяся к барскому дому, споткнулась.

Мужики на баррикадах заорали. Кто-то швырнул шапку, кто-то палил в воздух от восторга — пока Егор не гаркнул «патроны береги, дурья башка!».

Я не орал. Я смотрел.

Потому что видел то, чего мужики не видели. Полтора десятка всадников — это много, когда бьёшь врага врасплох, на скаку, с фланга. Когда мертвяки не ожидают и строй их ломается. И мало — когда противников сотни.

Ватага увязала. Кони замедлялись, вязли в мертвяцкой каше, отказывались идти вперёд. Мертвяки хватали за удила, за стремена, за ноги всадников. Один конь споткнулся и рухнул на колени — всадник вылетел из седла и пропал в серой массе. Взвился и вдруг резко оборвался крик боли. Другой конь закрутился на месте, дико ржа, сбрасывая мертвяка, вцепившегося в круп…

Надолго их не хватит. Минут пять, может быть десять, пока кони не падут или не взбесятся окончательно. Сабуров оттянул на себя часть орды — но только часть. Остальные по-прежнему лезли к нам.

Десять минут. Пятнадцать, если повезёт. Это всё, что у меня было. В отчаянной попытке придумать, как спасти не только своих людей, но и ватагу Сабурова, ринувшуюся в бессмысленную атаку, я впился в камень и потянулся Даром туда, откуда били сотни зелёных лучей. Туда, где прятался водитель.

Магический фон сотнями ревуших демонов ударил прямо в мою несчастную голову. Сотни огней — тусклых, ярких, мерцающих — сливались в сплошное зарево, гудели на одной ноте, и продраться через этот гул было всё равно что пытаться расслышать шёпот посреди сельской ярмарки.

Я стиснул зубы, вцепился в камень так, что ногти побелели, и начал пробираться сквозь шум. Слой за слоем. Мимо обычных огарков — тусклых, одинаковых, безликих. Мимо откормленных — ярких, злых. Мимо борзых — быстрых, юрких, скользких на ощупь, будто мокрые угри…

Из носа потекло. Я знал, что долго не продержусь — голова и без того гудела после удара по борзой, и Дар слушался всё хуже и хуже. Я будто снова продирался через болотную жижу по пояс в трясине. Но я тянулся дальше и дальше, туда, где за спинами основной массы должен был стоять тот, кто всем этим управлял.

И нашёл.

Далеко. На самой опушке, в лесу горел не огонёк — пылал костёр. Полноценный, яркий, жаркий костёр, от которого тянулись нити — десятки, сотни нитей — к каждому мертвяку в орде. Именно там, будто паук в центре паутины сидел тот, кто и был постановщиком всего этого кошмарного спектакля. Водитель.

Я открыл глаза и сплюнул кровь из прокушенной насквозь губы. Руки тряслись, в висках стучало, перед глазами плыли кровавые пятна. Но я его нашёл! Я знал, где он, и знал, что если добраться до него, если уничтожить того, кто дёргает за ниточки мёртвых марионеток, атака захлебнётся.

Да, мертвяки всё ещё будут опасны, но они уже не будут действовать, как единый, слаженный механизм. А с разрозненной ордой, лишённой управления, мы уж как-нибудь разберёмся. Не говоря уже о том, что с наступлением утра и восходом солнца лишённые водителя мертвяки попросту разбредутся по окрестностям. И это будет означать конец орды.

Понять бы только, как до него добраться… До опушки — верста, и между мной и водителем сотни мертвяков. Даже с помощью Дара мне не пройти между ними невредимым. Это невозможно.

Но должен ведь быть способ, должен!

Деревня, наводнившаяся мертвяками, горела. Из последних сил бились мужики, где-то за забором рубился с ордой Сабуров, а я стоял, как идиот, и пытался придумать хоть что-нибудь. Вот только ни одного способа, способного в считаные минуты переместить меня, желательно, целым и невредимым в тыл мертвяцкой орды, придумать я так и не мог.

И тут мой взгляд упал на кибитку торговца, всё ещё запряжённую четвёркой коней, яростно ржавших и бивших копытами у забора барского дома. Крепкую, окованную металлом, ощетинившуюся железными шипами. Я с новым интересом посмотрел на коней — тяжёлых, крепких, рвущихся на волю с единственным желанием оказаться как можно дальше от мертвяков… А что, если…

В конце концов, что я теряю? Да ничего! Что здесь сдохнуть, что завязнув посреди орды в отчаянной попытке добраться до водителя. Вот только здесь моя смерть не решит ничего, а там…

А там, может, и помирать не придётся. Хуже, чем сейчас, уже вряд ли будет.

Я посмотрел на баррикаду, за которой мужики перезаряжали последние патроны. На барский дом, за стенами которого прятались женщины и дети. На горящие избы, на мертвяков, заполняющих улицу, на далёкий лес, за которым на опушке сидел водитель и дёргал за свои ниточки.

Ладно. Решено. В конце концов, кто не рискует…

— Гордей! — заорал я, срывая глотку. — Где Гордей? Видел его кто-нибудь?

Из-за баррикады появился коробейник — закопчённый, в порванном тулупе, с ружьём в руках. Рядом — его сыновья, тоже испачканные в грязи и злые, как собаки.

— Здесь, барин! Чего изволите?

— Гордей, лошади твои, говоришь, несут, когда мертвяков видят?

— Несут, барин, ещё как… Да вы сами видели…

— А править-то ими можно? Слушаются, или сами бегут куда глаза глядят?

— Править-то можно, барин, но так, помаленечку. Очень уж им страшно. А вы чего задумали, барин?

Я усмехнулся, и забросил штуцер за спину.

— Помаленечку — это хорошо. Значит, слушай, чего мы сделаем…

Гордей посмотрел на меня, на кибитку, и почесал бороду.

— Четвёркой? Сквозь мертвяков?

— Ну, то есть ты то, что я тебе сейчас объяснял, не слышал?

— Да слышал, но…

— Лошади выдержат? Пройдут? — перебил его я.

— Лошади-то выдержат, — Гордей почесал бороду. — Нет, они понесут, конечно… Но это если знать, как править… Только куда ж вы собрались, ваше благородие? Там же, — он кивнул в сторону частокола, — мертвяков, что грязи…

— Туда и собрался.

Гордей замолчал. Стоящий рядом Михаил как-то невзначай положил руку на топор и посмотрел на меня. И взгляд этот мне не понравился. Было в нём что-то… Пугающее. Будто бы Михаил стоял и взвешивал, стоит ли мне череп расколоть прямо сейчас, или всё же подождать, пока отвернусь.

— Бежать собрались, барин? — спросил он негромко. И эти слова даже сквозь шум мертвяцкой орды прозвучали вдруг очень отчётливо.

Услышал их не я один. На голос Михаила повернулся Бажен, вдруг перехвативший фузею, в которой ещё оставались патроны, как-то нехорошо, враз придвинувшись к отцу, посмотрели гордеевские сыновья…

Взгляд Михаила, которым он смотрел на меня, был весьма красноречив. «Вот, значит как, барин», — говорили его глаза. «Вот чего стоят все твои 'Мы — русские, с нами Бог…». Лошади поданы, барин изволит отъехать — а мужики пусть подыхают.

Ну, что ж. Обвинять его глупо. Был бы я на его месте — подумал бы то же самое.

Несмотря на всю серьёзность ситуации, я фыркнул.

— Бежать? Нет, братец. Бежать у меня, даже если б я захотел, не получится. У меня другие планы. Там, — я ткнул пальцем в сторону леса, — на опушке, сидит тварь, которая ордой командует. Водитель. И единственный шанс отстоять деревню — этого водителя грохнуть. Вопрос, как до него добраться. Пешком — сожрут. Верхом — конь взбесится, ты сам видел, что с сабуровскими делается. А вот с четвёркой, да на полном скаку… Может, и проскочу. Я тебе больше скажу, братец. Один я дотуда не доберусь. Мне бы несколько людей с собой… Добровольцы есть?

Михаил молча шагнул вперёд. Я посмотрел на него и едва заметно кивнул. То ли и правда за семью отомстить хочет так, что самого черта не боится, то ли… То ли хочет за барином приглядеть, чтоб, если тот, значит, скотина эдакая, свалить решил, обухом его по голове приласкать. Впрочем, я бежать не собираюсь, так что не страшно.

За ним шагнул Бажен. А следующим, к моему удивлению, Гордей.

— Вы, барин, при всём уважении, с моими лошадьми не управитесь, — на удивление спокойным голосом проговорил он. — Они норовистые, к чужим рукам не приучены. Понесут они вас да перевернут, мертвякам на ужин. А я — справлюсь.

Двое его сыновей, ни слова не говоря, встали рядом с отцом.

— Ладно, — сказал я. — Ерофеич!

Староста появился из-за телеги. Бледный, всклокоченный, с поджигой в руках. Кажется, это был первый раз, когда я его видел с оружием. Глазища — большие, круглые, красные из-за полопавшихся сосудов…

— Здесь я, барин!

— Значит, слушай сюда. Пока меня нет, командование переходит к Григорию. Делай, что он скажет. Мертвяки подойдут ближе — уходите в дом, все до единого. Не геройствуйте. Баб с детьми — в подвалы. Окна забить, двери подпереть. Фундамент каменный, стены толстые — авось выстоит. До утра продержитесь, а там, глядишь, расползутся твари, глядишь, и придумаете чего…

— Барин, — Ерофеич заморгал. — Барин, куда ж вы… Вы прощаетесь, что ли?

— Не каркай, Ерофеич. Но, ежели чего — лихом не поминайте.

— Батюшка! — Ерофеич всплеснул руками, едва не уронив поджигу. — Батюшка, Ляксандр Ляксеич, куда ж вы, родимый? Пожрут же вас! Мертвяков-то, как грязи! Куда ж вы в самое пекло-то? Ай, барин, ай, беда-то какая…

— Ерофеич, — оборвал старосту я. — Угомонись. Надо так. Будет всё хорошо — вернусь. А нет — так вольную вам всем дарую, живите, как сможете… Если выберетсь. Всё. Делай, что я сказал.

Ерофеич открыл было рот, хотел сказать ещё что-то — но в кои-то веки решил промолчать. Только перекрестил меня, размашисто, широко, потом Михаила, Гордея, его сыновей, Бажена — каждого по отдельности, торопливо, шевеля губами. После повернулся и побежал к Григорию. А мы заторопились к кибитке.

Фургон торговца стоял у старой коновязи в десяти шагах от барского дома. Окованный железом, ощетинившийся шипами по бортам, с крепким дубовым каркасом и узкими бойницами — Гордей не первый год катался по дорогам, где мертвяки нападали на обозы, и подготовился соответственно.

Лошади нервничали — прядали ушами, переминались, рвались с привязи, — но стояли. Гордей подошёл к коренным, потрепал переднюю по морде, что-то шепнул ей на ухо, та фыркнула и притихла.

Мужики полезли в фургон. Внутри оказалось неожиданно просторно, несмотря на пространство, забитое сундуками и мешками. Я с уважением посмотрел на стены. Пожалуй, даже если лошадей сожрут, не приведи Господь, внутри, запершись, как следует, и отсидеться можно. Стены толстенные, в две доски шитые. Теперь понятно, зачем целая четвёрка фургон таскает… Ну, тем лучше.

Забравшись внутрь, один из гордеевских сыновей достал откуда-то из-под лавки холщовую суму.

— Пули, порох, пыжи, — хмуро проговорил он. — Последний запас. Заряжайте, кому надо.

Михаил с Баженом тут же принялись копаться с оружием. Я машинально проверил собственный боезапас. За спиной — штуцер, в кобурах на бёдрах — Лепажи, в ждилетном кармане — верный, не раз спасавший терцероль. В карманах сюртука ещё была горсть патронов — только вот будет ли время перезарядиться? Ну и верная, ни разу не подводившая сабля, и пульсирующий теплом камень, который я снова повесил на шею под рубахой. Не бог весть что, но больше надеяться было не на что.

Я высунулся из дверей. Перед нами была баррикада. За ней — улица, забитая мертвяками. Дальше — поле, подсвеченное кострами. А за полем — лес. И в лесу, на опушке — водитель. Верста. Меньше даже. На полном скаку — три минуты…

Вот только слишком много «если» приходится на эту версту. Если проскочим. Если лошади не обезумеют. Если фургон не перевернётся. Если Гордея по дороге не стащит с козел шустрый мертвяк… Да только других вариантов не было. А значит — придётся рискнуть.

В последний момент я подхватил опустевшую суму и бросился к почти опустевшей телеге Кузьмы. Схватил подходящий горшок, сунул его в суму и надел ту на менар ранца. Вот теперь готов. Теперь можно трогаться.

Вскочив на подножку фургона, я посмотрел на баррикаду. Десяток мужиков с фузеями и поджигами смотрели на нас с непониманием, но в то же время и с надеждой. Кажется, за последнее время я добился серьёзного доверия у деревенских. Они верили мне и ждали, что барин как-то всё устроит. Никому даже в голову не пришлось обвинить меня в бегстве.

— Слушай мою команду! — крикнул я. — Телегу — в сторону! Потом — залп! Как только проедем — баррикаду на место!

В ответ послышалось несколько вскриков, мол, поняли, барин. Григорий, замерший со своим штуцером у баррикады, кивнул. Я залез внутрь и захлопнул дверь.

— Товсь! — гаркнул в бойницу.

Гордей подобрал вожжи. Лошади напряглись, почуяв руку хозяина — заплясали, захрапели, натянули постромки.

— Готовы? — спросил я.

Гордей стукнул по крыше — готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.

Ну, поехали!

— Залп! — заорал я.

Грянуло. Жидко, нестройно — но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.

— Баррикаду!

Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.

Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил — они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.

Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их, давая волю, но направляя в нужную сторону. Меня качнуло и приложило о стенку фургона. Ну, теперь или пан, или пропал.

Кибитка загрохотала по улице, подпрыгивая на колдобинах. Железные ободья колёс стучали по утоптанной земле. Мертвяк, не успевший убраться с дороги, ударился о борт и отлетел в сторону, как тряпичная кукла, второй попал под колёса — хрустнуло, кибитку тряхнуло, — и мы пронеслись дальше. Мимо горящей Аниськиной избы, мимо колодца, мимо растоптанного огорода…

Мертвяки шарахались от несущейся четвёрки, за которой горомыхал, болтаясь из стороны в сторону, окованный железом и ощетинившийся шипами фургон. Кого не успевали сбить кони, того доставали борта. Глухие удары, хруст, скрежет — кибитку мотало из стороны в сторону, я вцепился в лавку и держался как мог.

— Пролом! — крикнул снаружи Гордей. — Держитесь там!

Я глянул в бойницу и увидел обрушенную секцию частокола у самых ворот. Поперёк дороги валялись брёвна, брели мертвяки — не объехать. Гордей залихватски свистнул, в воздухе пропел кнут, и лошади, которые, казалось, и так неслись на исходе сил, резко ускорились. Фургон подпрыгнул, опасно накренился, а в следующую секунду оказался за частоколом.

Затрещали под колёсами остатки заструги, о стены то и дело слышались глухие удары — с таким звуком врезались в фургон мертвецы. Одного из них насадило на шипы, тварь зарычала и сунула рожу в бойницу. Михаил вскинул ружьё, нажал на спуск — и рожа исчезла, а мы принялись кашлять от затянувшего фургон дыма, пытаясь услышать хоть что-то сквозь звон в ушах.

Фургон опасно накренился, когда Гордей повернул лошадей, чтоб не угодить в ров, качнулся — и снова выпрямился. Поле! Прорвались!

Но радоваться было рано. Едва мы выскочили в поле, проскочив чистую площадку, оставленную между рвом и бруствером для проезда, как скорость резко упала. Мертвяки здесь покрывали землю едва ли ковром, колёса вязли в телах, а лошади спотыкались, перейдя с галопа на тяжёлую, натужную рысь. Кибитку трясло на каждом шагу, будто по булыжной мостовой ехали, только булыжники были мягкие и шевелились.

— Пошли, родимые! — орал Гордей, нахлёстывая. — Пошли, пошли, выносите!

Лошади тянули. Медленно, из последних сил, но тянули. Вот только помимо упокоенных мертвяков здесь были и другие…

Гордей вскрикнул, когда первый мертвяк бросился на лошадей, я высунулся из бойницы и выстрелил из штуцера, тут же вернувшись назад для перезарядки. Мертвяк упал с простреленной головой, но на его место тут же кинулся другой.

Грохнула двустволка Михаила — раз, другой, и охотник освободил место, надкусывая патрон и работая шомполом.

— Пошли, пошли! — надрывался на козлах Гордей. Я боялся даже представить, каково сейчас ему — в отличие от нас, сидящему на открытом облучке и настёгивающем коней. С правой стороны грохнула фузея одного из его сыновей, его место тут же занял брат.

— Вперёд, вперёд, родимые!

Вот только родимым вперёд было уж некуда.

Шустрый мертвяк кинулся с четверенек, впился в шею лошади и та обезумела. Дёрнула в сторону, остальные всхрапнули и ринулись в противоположную. Фургон качнулся, я не удержался и от души приложился зубами о ствол штуцера.

Ещё один мертвяк ринулся вперёд и запрыгнул на загривок переднего жеребца. Тот заржал, и ржание это было похоже на человеческий крик боли и отчаяния. Фургон дёрнулся и почти что встал. Оставшиеся две лошади пытались тянуть — но сил их не хватало. Гордей снаружи прокричал что-то, грохнуло два выстрела, и фургон встал окончательно.

Через секунду на крыше что-то заскрежетало, Гордей откинул люк и буквально свалился на нас с двумя дымящимися пистолями в руках.

— Всё, барин, — выдохнул он, перезаряжая пистоль. — Приехали. — Не смог Сивку с Гордым мертвякам на прокорм оставить, сам застрелил, — чуть ли не со слезами на глазах объяснил Гордей, поймав мой вопросительный взгляд. — Дальше мы уже не поедем…

Я высунулся в бойницу. Наш перформанс определённо привлёк внимание всей нежити в округе, и сейчас она медленно, но уверенно стягивалась в нашу сторону.

Я выдохнул. Станция Березай, кто доехал — вылезай. Кажется, дальше мне идти одному. Ну что же… До опушки — треть версты, и пространство было относительно чистое — мертвяков больше привлекала деревня, чем одинокий фургон.

Но именно что относительно, потому как ближние мертвяки заинтересовались запахом крови от павших лошадей, и активно ковыляли в нашу сторону. И, что самое неприятное, среди них немало было и откормленных. Медлить было нельзя. Я тяжело вздохнул и выпрямился.

— Гордей! — позвал я. — Внутрь мертвяки не прорвутся?

В целом, примерно на это я и рассчитывал, когда выбрал такой способ добраться до опушки. Тем не менее, хотелось быть чуть более уверенным в том, что мужики, не раздумывая вызвавшиеся идти со мной, уцелеют.

— Не прорвутся, барин. С божьей помощью пересидим как-то… — горестно вздохнул торговец, явно переживая потерю коней.

И не только потому, что потеря коней равна потере денег. Нет. Было видно, что ему действительно жалко верных животин, несмотря на весь свой ужас послушавшихся хозяина и отправившихся по его команде в самое пекло. — Жаль только, из затеи вашей не вышло ничего…

Я невесело хмыкнул.

— Затея моя, Гордей, только начинается. Слушайте меня! Сидите внутри, запритесь и не вздумайте геройствовать! Даст бог — утром разбредутся мертвяки, да выберетесь как-то. За мной не ходить! Ни в коем случае! Сгинете ни за понюшку табака!

— За вами? — Гордей вскинул брови. На меня уставились все, кто был в фургоне. — А вы куда это собрались?

— Туда, куда собирался с самого начала, — буркнул я.

Выпрямился, поправил суму за плечами, и, не давая себе самому времени на раздумья, распахнул люк, и, подтянувшись, одним движением оказался на крыше.

В лицо ударил холодный ночной ветер. Я окинул взглядом поле, мертвяков, со всех сторон спешивших к кибитке, и, выхватив саблю, спрыгнул вниз.

Теперь всё зависело только от меня. И от того, смогу ли я пробиться к опушке сквозь торопящихся в мою сторону мертвяков.

Впрочем, что значит «смогу ли»? Конечно смогу! Потому как в противном случае мне придётся умереть.

А умирать этой ночью я не планировал.

Земля ударила в ноги, я качнулся, поймал равновесие и тут же прыгнул в сторону, уходя от мертвяка. Быстрая откормленная тварь рвала плоть одной из лошадей, но, увидев меня, тут же переключилась на более приоритетную цель.

Оттолкнувшись всеми четырьмя от лошадиного крупа, мертвяк взвился в воздух, и только скорость реакции спасла меня. Развернувшись вслед приземлившемуся на четвереньки мертвяку, я рубанул его саблей по шее, убедился, что тварь окончательно упокоилась, и заспешил к лесу.

Впереди в лунном свете тянулось поле, усеянное телами, а за ним, в лесу, горел костёр водителя, который я сейчас даже без камня чувствовал так же отчётливо, как чувствуешь жар от печки, стоя на другом конце избы.

Триста шагов. Может, четыреста. Через поле, кишащее мертвяками…

Ну что ж. Не так уж и далече, нужно сказать.

Свободной рукой я стиснул камень на шее и толкнул перед собой волну — как делал, когда бил по борзой. Только тогда я делал это прицельно, а сейчас — широко, веером, не целясь в конкретную тварь, а просто сминая всё, что стояло на пути.

Камень отозвался тёплой пульсацией, и Дар послушался: мертвяки впереди попятились, освободив проход шагов на двадцать. Новый удар буквально смел с моего пути откормленного крепыша, и на этот раз отозвался болью в затылке, но я даже не обратил на неё внимания, устремившись в образовавшуюся брешь.

Откуда-то сбоку выскочил мертвяк, я рубанул его на ходу, не останавливаясь, перепрыгнул через труп и ринулся дальше.

Впереди снова замаячили нескладные фигуры, я подцепил Даром огарочек одного из них и отправил мысленную команду: «Бей! Рви!». Мертвяк дёрнулся, развернулся и бросился на своих собратьев, отвлекая их от меня. Я же вильнул, как заяц, уходящий от гончей, заложил вираж, и, оббежав по широкой дуге скопление мертвецов, припустил к лесу.

Здесь мертвяков было меньше — неисчерпаемый, казалось, резерв чудовищного войска всё-таки подошёл к концу, основная масса ломилась сквозь частокол и наполняла деревенские улицы. У леса было почти пусто. Однако я не терял бдительности ни на секунду — не верил, что водитель оставит себя без охраны.

Припомнив вычитанный в «Некронике» приём, я дотянулся до своего собственного «костра», пылавшего в ночи так же ярко, как и разум водителя, и прикрыл его невидимой ладонью.

Кажется, сработало — по крайней мере, шустро ковыляющий в мою сторону мертвяк резко потерял ко мне интерес и двинулся куда-то в другую сторону. В толпе это не сработает — отвести глаза сразу нескольким десятков мертвяков, ещё и управляемым водителем, мне пока было не под силу. А вот так, одному-другому — без проблем…

Стоило мне только об этом подумать, как откуда-то, буквально из-под ног, на меня выпрыгнула мёртвая борзая. Взвившись в прыжке, тварь метила мне в горло. Я отшатнулся и рубанул саблей, целясь прямо в открытую пасть. Попал. Лишившаяся нижней челюсти тварь покатилась по земле, я притормозил и следующим ударом добил её — нечего за собой подранков оставлять.

Опушка приближалась, и я с каждой секундой всё отчётливее ощущал жар, исходящий из-за деревьев. Водитель оставался на одном месте, и, кажется, даже не подозревал, что кому-то может прийти в голову пробраться прямо к нему. Что ж, тем лучше. Это говорило о том, что сколь бы ни была сильна тварь, особым умом она не отличалась. И это было хорошо. Тупого врага убивать проще…

Однако следующие же секунды показали мне, что недооценивать противника — кривая дорожка, которая может привести прямо в могилу.

Из-за поваленного дерева на меня прыгнуло что-то быстрое и сильное — я даже рассмотреть не успел, — сбило с ног, и мы покатились по земле. Я скорее почувствовал, чем увидел тянущуюся ко мне пасть, дёрнул головой, и челюсти клацнули в опасной близости от шеи — но всё же на ней не сомкнулись. Сабля улетела куда-то в сторону, и всё, что мне оставалось — выхватить из жилетного кармана терцероль и выстрелить наугад.

Попал. На щеку плеснуло мокрым и зловонным, я вскочил и отпрыгнул в сторону. Откормленный мертвяк, уже начавший покрываться хитином, корчился на земле. Моим выстрелом ему снесло часть черепа, наверняка задело и мозг, но он всё ещё был жив — если так можно, конечно, сказать о нежити.

Я огляделся, подхватил большой камень и обрушил его на голову мертвяку. Тот дёрнулся и замер. Готов! Отыскав саблю, я быстро перезарядил терцероль и бросился дальше в лес. Через подлесок, через ельник… По лицу хлестали ветки, ноги цеплялись за корни, один раз я налетел на ствол, ободрав щеку и коротко выругавшись, а костёр водителя становился всё ближе.

Чем дальше, тем сложнее было удерживать полог, закрывающий меня от мертвяков. Голова гудела, а по телу разливалась слабость. Плюнув, я отбросил полог и дальше пошёл как есть. Чему быть — того не миновать, а если я заявлюсь к водителю обессиленный и беспомощный, пользы мне от того полога не будет.

Я упрямо шёл вперёд, и вскоре моё упорство было вознаграждено. Через десяток-другой шагов деревья расступились, и я оказался на большой поляне. Вгляделся в большое тёмное пятно, маячившее посередине, и усмехнулся.

Ну, здравствуй, уродец!

В просвет над деревьями, будто подыгрывая мне, заглянула луна, освещая молочно-белым светом открывшуюся картину, и я сумел рассмотреть её во всех подробностях.

Посреди поляны между двух старых разлапистых елей стояла телега. Обычная крестьянская телега с почерневшими от времени и сырости бортами, с лопнувшим ободом и просевшей осью. Но, кажется, того, кто в ней восседал, такие мелочи интересовали мало — если он вообще о ней знал.

Водитель на заводике был большой, омерзительной тварью, но, по сравнению с тем, что растеклось по телеге, он был новорождённым щеночком против матёрой борзой.

Определённо, мертвяк был того же вида, что и убитый из фальконета у варницы. Вот только он был много, много больше… Раздутое, оплывшее тело походило на большую жабу, сидящую на задних лапах.

Вот только не видал я у жаб головы, занимающей едва ли не треть объёма от всего тела. Большая, вытянутая назад, прикрытая хитином, наползающим на затылок и почти закрывающим спереди глаза. Маленькие ручки, торчащие из складок жира, ноги, явно не способные нести вес этого тела…

По всему было видно, что телега — единственный способ передвижения, доступный твари. Вот только у меня был один вопрос… А где те скакуны, что её сюда доставили?

Ответ не заставил себя ждать. Слева затрещали кусты, и на меня бросилось что-то большое и тёмное.

Времени на реакцию практически не оставалось. Я наотмашь ударил Даром, так, что из носа брызнула кровь, а когда ошеломлённая тварь замедлилась, тут же рухнул на колено, срывая с плеча штуцер.

В свете луны было отлично видно, что это тот же тип твари, с которой я сражался на болотах — здоровенный, покрытый хитином и костяной бронёй. Стрелять ему в голову было бессмысленно, потому я сделал единственное, что мне оставалось в этой ситуации: тщательно прицелившись, я выстрелил ему в колено.

Тварь взвыла и со всего маху рухнула на землю, так, что, кажется, с веток даже иглы посыпались. Я же в этот момент уже кувыркался в другую сторону, отбросив ставший бесполезным штуцер и выхватывая из кобуры Лепаж. А сзади на меня надвигалось ещё одно чудовище.

Я потянулся к камню, зачерпнул из него силы и хлестнул по новой твари Даром, как кнутом. Тот зарычал и дёрнулся, сразу потеряв в скорости, однако уже через секунду пришёл в себя и прыгнул.

Огромное тело сбило меня с ног, от удара в голове помутилось, и успел лишь сжаться в комок, чтобы не попасть под удар огромных когтистых лап. Тварь нависла надо мной, зловонное дыхание ударило в нос, и я, извернувшись, выпростал из-под туши руку с Лепажом. Ствол пистолета ткнулся монстру под челюсть — в единственное не покрытой костью место на голове — и я спустил курок.

Тяжёлая пуля пробила мягкие ткани, переломала кости в пасти твари и вошла в мозг. Тварь дёрнулась и обмякла. Я успел выкатиться из-под многокилограммовой туши в последний момент, вскочил и бешено заозирался, пытаясь определить источник новой угрозы.

Чудовищный рывок за ногу заставил меня потерять равновесие, я нелепо взмахнул руками, выронив пистолет, и упал. Удар о землю выбил из меня дух, и в ту же секунду меня дёрнули снова.

Извернувшись, я поднял голову — и уставился прямо в горящие глаза чудища — того, которого я обездвижил выстрелом в ногу. Точнее, думал, что обездвижил. Потому что тварь доползла до меня и без одной конечности, раздирая когтями дёрн и оставляя за собой тёмные борозды.

Меня потащило вперёд, по земле, корням и хвое, туда, где распахнула чудовищный зев отвратительная пасть. Странно, но в этот момент я не чувствовал страха. Наоборот — мною овладело удивительное спокойствие и ясность сознания. Кое-как повернувшись, я выхватил из кобуры второй Лепаж, и меньше чем с полусажени всадил пулю прямо в распахнутую пасть.

Грохнуло — и хватка разжалась. Тварь ткнулась мордой в землю и замерла. Готово.

Несмотря на близость водителя, несколько секунд я просто лежал, глядя в начинающее сереть небо. На то, чтобы встать, не было ни сил, ни воли.

Не было вообще ничего — только пульсирующая боль в голове и солёный привкус крови во рту. Кажется, всё время схватки я неосознанно подпитывался силой камня, и сейчас тот требовал должок назад. Очень вовремя…

Застонав и собрав все силы, я поднялся. Водитель, понявший, что остался без защиты, беспокойно заворочался в телеге, заставляя её скрипеть. Я прищурился и поглядел на тварь сквозь призму Дара.

Поглядел — и аж задохнулся от переполняющей водителя силы. В небо били десятки и сотни зелёных лучей, и многие из них сейчас дрожали. Прислушавшись, я почувствовал зов — и понял, что заканчивать с тварью нужно было прямо сейчас. Потому что именно в этот момент он звал сюда подкрепление. Нет, дружок, об этом мы не договаривались!

Сжав камень, я ударил — прямо по нитями, сминая и обрывая их невидимым кулаком. Ухватился за них, дёрнул — и заорал от боли, упав на колено. Тварь ударила в ответ, и от удара этого у меня потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Однако было в этом нечто, что меня воодушевило и раззадорило ещё больше. Я почувствовал страх водителя. Тварь боялась — и совершенно не могла или не хотела это скрывать.

А когда враг боится — это уже половина победы.

Далеко. Не успеют.

Я стиснул камень обеими руками и ударил снова. По тем сотням зелёных жил, что тянулись от водителя к каждому мертвяку в орде. Представил их — тугие, скользкие, светящиеся — и начал рвать. Горстями, пучками, со злостью. Нити лопались с беззвучным щелчком, каждый такой отзывался в моей голове искрой боли, но я продолжал рушить связь водителя с ордой, и с каждой секундой это получалось всё лучше.

Тварь взвыла. Утробно, протяжно, так, что, казалось, сама земля под ногами завибрировала. Водитель ударил в ответ — и чужая воля обрушилась на меня кузнечным молотом. Я отступил на шаг, покачнулся и выругался. Водитель был сильнее меня, и чтобы одолеть его, нужен был фальконет, заряженный картечью. А лучше — два. Или…

Дурак!

Меня осенило, и я сорвал со спины торбу, надетую на манер ранца, молясь только о том, чтобы за время моих гимнастических упражнений с её содержимым ничего не случилось.

Но нет — то ли горшок оказался крепким, то ли падал я так, что его перекашивало на сторону, только он уцелел. От пропитанной смесью тряпки воняло резко и неприятно, и запах этот, как ни странно, помог очистить голову от чужого воздействия. Достав из кармана кремень и огниво, я присел и трясущимися руками высек огонь. Есть!

Тряпка вспыхнула, я подхватил горшок, и, широко размахнувшись, швырнул его вперёд. Не в водителя — в борт телеги. Так, чтобы горшок, моё последнее оружие и надежда, гарантированно разбился о доски.

Послышался треск, вспыхнуло, и горящее пламя расплескалось по телеге, моментально перекинувшись с дерева на плоть водителя. Зашкворчало, потянуло палёным — и тварь взвыла, превращаясь в живой — точнее, неживой — костёр.

Я зарычал — утробно, по-звериному, и вломился в чужую волю всем, что у меня оставалось. Камень на шее полыхнул зелёным, обжигая грудь сквозь рубаху, и я ударил по твари. Удар мой был такой силы, что ноги стали ватными — и водитель, неспособный более к сопротивлению, сделал единственное, что ему ещё оставалось — он принялся сливать свою боль вовне, транслируя её орде по каждой зелёной ниточке, связывавшей его с мёртвым воинством.

Нити лопались. Я стоял, вцепившись в камень, и рвал последние — десятками, сотнями, и каждый обрыв был как щелчок кнута в сознании. Паутина, опутавшая всю округу, расползалась и исчезала.

Разум водителя таял, превращаясь из лесного пожара в тлеющий костёр, и тут мне пришла в голову сумасбродная мысль. Потянувшись к нему невидимой рукой, я сжал его в кулаке и дёрнул, точно как репу, когда приходит пора собирать урожай.

К моему удивлению, задуманное удалось легче, чем я ожидал. Разум водителя забился в моей руке, сопротивляясь, пытаясь выскользнуть, изо всех сил хватаясь за нити, связывающие его с ордой — но те лопались, одна за одной, и вскоре остался только один луч, толстый, зелёный, уходящий далеко-далеко…

Я инстинктивно потянулся к нему, ухватил — и вздрогнул, будто обжёгшись. Выругавшись, я дёрнул, обрывая его, а потом, не раздумывая, одним движением переместил разум водителя в камень. Тот поглотил его, мигнул зелёным — а потом по всему телу пробежала волна силы и свежести. Я вздрогнул и с недоумением помотал головой.

Состояние было такое, будто посреди жаркого дня я с разбегу прыгнул в горную реку. Боль, нечеловеческая усталость, ломота в конечностях — всё куда-то ушло. Я будто заново родился. Качнув головой, я посмотрел на камень, а он довольно подмигнул мне и погас. Будто насытился полученной жертвой — и одарил меня в ответ.

Я снова встряхнул головой, отгоняя наваждение, выдохнул и принялся собирать по поляне разбросанное оружие. Тело водителя, весело потрескивая, доедал огонь, рядом валялись два трупа его стражей, а над головой бесстрастно смотрела на происходящее бледнеющая в предрассветных сумерках луна.

Я поднял штуцер и повесил на плечо. Подобрал Лепаж, механически перезарядил его, принялся искать второй. Я делал всё это машинально, голова моя была занята другим.

Не знаю, что сейчас происходило в деревне, но пока выглядело так, будто нам удалось отбиться. Если, конечно, орда мертвяков в деревне не успела сожрать там всё подчистую. Ночь страха прошла, где-то на востоке поднималось солнце, которое вскоре разгонит мертвяков по укрытиям. А потом предстоит длительная зачистка. Изба за избой, подвал за подвалом… Но беспокоило меня вовсе не это.

Гораздо больше меня волновало то, что я почувствовал, когда ухватился за толстый зелёный луч, лопнувший последним. Этот луч шёл не от водителя. Он шёл к нему. И за миг до того, как оборвать его, я почувствовал чужой разум. Холодный, расчётливый, злобный. Он был где-то там, на другой стороне луча, и управлял водителем так же, как водитель управлял ордой.

Кукловод сам оказался марионеткой — и это мне очень не понравилось.

Но самым плохим было не это. На какой-то короткий момент мою душу затопила чужая злоба, чёрная ненависть, всепоглощающая тьма, от которой хотелось упасть на колени, забиться в нору, свернуться калачиком и больше никогда не вылезать на белый свет.

Не только я почувствовал кукловода — кукловод тоже почувствовал меня.

И это мне категорически не нравилось.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.