Его разбудил шум прибоя. Он лежал на песке у самой воды, совершенно голый. Волны разбивались о прибрежные скалы, и остатки их, пенясь и шурша о гальку, плескались у самых его ног, не доставая их каких-нибудь полтора-два метра. Сергей поднял голову, присел и осмотрелся. По обе стороны белел песчаный пляж, образуя справа равномерную дугу, заканчивающуюся мысом. Слева, вдали, громоздились скалы, закрывая дальнейшее продолжение берега. Метрах в ста от него берег поднимался, переходя в холмы, поросшие буйной растительностью. Его глаза стали различать породы деревьев. Километрах в десяти возвышалась гора, конус которой блестел на солнце, казалось, покрытый снегом. Он перевел взгляд на свои голые ноги и вдруг заметил (он готов был поклясться, что минутой назад здесь ничего не было) свою одежду. Это была та же самая одежда, которую он надевал за год до вылета, когда они с Ольгой ездили отдыхать в Крым: белые парусиновые брюки, сандалии и голубая тенниска. Он быстро оделся. Сзади послышались шаги. Обернулся. К нему приближалась Ольга. Сергей бросился к ней, и уже через секунду они сжимали друг друга в объятиях.

– Вернулся, – шептали губы жены. – Милый мой…

Она, прильнув к нему всем телом, страстно целовала его в губы, затем, уткнув лицо в его плечо, заплакала счастливыми слезами.

– Постой, – наконец сказал он, – никак не соображу. Где мы с тобой находимся? И потом… – он боялся произнести это, – прошло 200 лет по земному времени…

Она молчала, только счастливо всхлипывала.

– Понял! – закричал он. – Ты тоже летала в космос! Но когда? – Сергей вспомнил, что последняя радиограмма, полученная с Земли звездолетом, сообщала о готовящейся экспедиции в созвездие Стрельца, но он и не представлял, что в ее состав может войти его жена. Потом, такая невероятная случайность – вернуться назад в одно и то же время.

– Да, мы стартовали через два года за вами в созвездие Стрельца, – сказала Ольга. – И вернулись недавно.

– А что это за местность?

– Я не знаю, – она засмеялась. – Я знаю только, что ты здесь и это наш дом. Я ничего не помню. – Ольга снова счастливо засмеялась.

– Пойдем, – она потянула его за руку.

– Куда?

– Все равно.

«Дом…» – подумал он. Когда-то ему хотелось вот так пожить на берегу моря, лучше всего на острове, вдвоем с Ольгой. В детстве он много раз перечитывал «Таинственный остров», и долго потом этот остров был его затаенной мечтой, мечтой, которая, он знал, никогда не осуществится, но всегда бывшей для него какой-то второй реальностью, которая, впрочем, не мешала ему.

Они медленно подымались по склону холма. Могучие стволы кедров и сосен постепенно окружали их со всех сторон, под ногами хрустели сухие ветки. Послышалось тихое журчание, и они вышли к ручью, который, извиваясь, бежал между деревьями. Вода в ручье была холодной и прозрачной. Захотелось пить.

«Там дальше должно быть озеро», – подумал он. И действительно, вскоре стволы поредели, и они вышли на опушку, за которой расстилалось большое озеро. Ручей вытекал из него с высоты около пяти метров. У самого берега стоял деревянный двухэтажный коттедж, именно такой, какой ему хотелось когда-то иметь.

Они подошли к дому и поднялись на крыльцо. Дверь была открыта. Они вошли и очутились в просторном холле.

– Есть кто-нибудь! – крикнул он, не надеясь почему-то получить ответ. Он уже знал, что дом принадлежит ему.

Осмотр дома занял полчаса. Здесь было все, что только можно желать. Библиотека, заставленная дубовыми шкафами с книгами, кабинет, спальня, ванная, современная кухня. Обставлен дом был со вкусом, старинной, XIX века мебелью, причем вещи казались чем-то давно знакомым, во всяком случае они отвечали его представлению об удобстве и красоте. В холле стоял большой холодильник. Открыв его, он обнаружил бутылку шампанского, банку икры и много другой снеди. Все было в таком виде, как-будто только что туда положено.

Позавтракав (это можно было назвать завтраком, так как было около восьми часов утра), Сергей с Ольгой хотели было пойти на берег озера, но в это время стена холла, не имевшая дверей и не заставленная мебелью, засветилась, и на ней появилось объемное, изображение человека. Это был мужчина лет пятидесяти в сером, спортивного покроя костюме. Он приветливо улыбнулся Сергею, не замечая почему-то Ольги.

– Доброе утро, профессор, – обратился он к Сергею. – Как вы себя чувствуете? Добро пожаловать на Землю!

– Спасибо, – ответил Сергеи. – С кем я говорю, кто вы?

– Николай Владимирович Кравцов. Я старший научный сотрудник института сверхсложных систем. Но это не важно. У вас, конечно, масса вопросов. Давайте их, но не спешите, все постепенно. Сначала разрешите передать вам благодарность Академии наук за ценные результаты вашей экспедиции. Академия поручила вам передать, что в ближайшем будущем на открытую вами планету будет послана специальная экспедиция.

– Каким образом? Ведь материалы экспедиции почти полностью погибли во время катастрофы.

– Мы сняли мнемофильм с вашей памяти. Если хотите, я вам продемонстрирую.

На экране появилось изображение первой высадки на Счастливую. Затем его сменили другие кадры разведки в пурпурных скалах, возвращения, наконец, момента катастрофы. Сергей видел своих товарищей, погруженных в анабиозные ванны, когда он помогал капитану корабля отнести почти недвижимые их тела в анабиозный пункт. Затем над ним склонилось лицо капитана, и все исчезло. На экране снова появился Кравцов.

– Сергей, к сожалению, больше, кроме вас, никого не удалось спасти. Доза излучения вызвала распад нервной ткани, они были мертвы уже тогда, когда вы их поместили в камеры. Вам повезло. Доза излучения, полученная вами, не превышала 20000 рентген. Капитан, по-видимому, получил меньше, но он задержался со входом в анабиоз, проверяя курс корабля. И последнее. Сейчас 2280 год. Население Земли превышает 20 миллиардов человек. Теперь задавайте вопросы.

– Во-первых, где мы находимся? Я имею в виду себя и Ольгу, мою жену.

– А ваша жена здесь? – Кравцов оглядел комнату, не замечая стоящую рядом с Сергеем Ольгу. – Хорошо! Прекрасно! – вдруг как-то странно обрадовался он. – Здравствуйте, Ольга!

– Здравствуйте! – ответила Ольга. – Где мы находимся? – повторила Она вопрос Сергея.

– Вы не удивляйтесь, но я сам пока еще не знаю, где вы находитесь, – сказал Кравцов. – Автомат перенес вас, согласно вашему скрытому желанию, в место, которое мне пока неизвестно.

– ??

– Я же вас просил не удивляться, – Кравцов отвел глаза в сторону. – Мы наладили с вами контакт, ну, а место, в котором вы находитесь, оно что, вам не нравится?

– Нет, нравится, конечно, но как это вы не можете знать, где я нахожусь? Я этого никак понять не могу. Допустим, мне понадобится срочная помощь. Вы ведь мне сказали, что доза, которую я получил, где-то около 20 тысяч рентген. В мое время она в 20 раз превышала абсолютно смертельную дозу.

– Не забывайте, что прошло 200 лет. За это время наука далеко продвинулась вперед. Я вам гарантирую, что медицинская помощь вам никогда, т.е. я хотел сказать, что долго не понадобится. Ведь вы чувствуете себя превосходно, не так ли?

– Да! У меня такое впечатление, что я даже помолодел.

– Вот именно. В данном случае все зависит от вашего психологического состояния. Если вы хотите, то можете еще помолодеть, скажем, лет до 20, но смотрите, не превратитесь в младенца, – пошутил он. – Одним словом, вы должны желать быть здоровым. Что касается места вашего пребывания, то не могли бы вы описать его мне.

– Охотно. Это, по-видимому, остров, довольно большой, в субтропиках.

– Понятно! Вы находитесь на одном из островов Тихого океана. Все необходимое вам будет доставляться немедленно. Достаточно только мысленно пожелать этого. На острове много, по-видимому, дичи. Вы не охотник?

– Почему же?

– Тогда в вашем кабинете вы найдете превосходное ружье. Стреляйте на здоровье.

– Но, может быть, это запрещено?

– Нисколько. Вы можете охотиться на оленей, если они там есть, на медведей, на фазанов и даже на павлинов. Сколько хотите и когда хотите. Этим вас никто не будет ограничивать.

– Спасибо, но мне непонятно, каким образом при населении 20 миллиардов вы смогли мне выделить целый остров, который по размерам с хороший район, если не область.

– Сергей, пусть вас это не беспокоит. Со временем вы все поймете. А пока позвольте проститься. Мы встретимся с вами через несколько дней. Пока отдыхайте.

– Когда я могу вернуться к работе?

– Не думайте пока об этом. Вы заслужили отдых. Во всяком случае месяц—другой ни о чем, кроме отдыха, не думайте.

Экран погас.

Прошло три года. Жизнь на острове нравилась Сергею, но его начинало тяготить бездействие. Охота, рыбная ловля приносили много азартного удовлетворения, прогулки по морю на яхте вместе с Ольгой – все это вроде бы и заполняло время, но не заполняло жизни. Рождение маленькой Оленьки не внесло больших забот. Девочка была идеально здоровой и быстро развивалась.

Тяготило отсутствие связи с большим миром. Ни телевизора, ни радиоприемника в доме не оказалось. Он много раз пытался постичь тайну экрана, но безуспешно. На вид это была обычная стена, покрытая гладким непрозрачным пластиком серого цвета. Ни выключателя, ни кнопок, ни малейшего намека на управление. В тот день первой и последней встречи этот пластик как бы превратился в экран телевизора, но с тех пор, как этого Сергей ни ждал, связь не включалась.

В доме было много книг. Большая часть их была художественной литературой, но было также много по математике, биологии и системотехнике. Книг по истории, касающейся последних ста пятидесяти лет, он не обнаружил, хотя тщательно пересмотрел всю библиотеку. Не было также художественных произведений последнего столетия.

Читая, Сергей заметил в себе некоторую странность. Содержание прочитанного легко запоминалось. Он и раньше обладал прекрасной, почти феноменальной памятью, иначе он бы просто не попал в отряд космонавтов. Но та, прошлая память не шла ни в какое сравнение с этой. При желании он мог теперь без всякого затруднения, почти мгновенно, вспомнить любое место в прочитанной книге, процитировать целые страницы текста. Необходимая информация в нужный момент как бы всплывала у него перед глазами, но в то же время не была навязчивой, т.е. заявляла о себе только в нужный момент. В остальное же время она хранила скромное молчание, ничем не напоминая о себе.

Как ни странно, Ольга не проявляла никакого интереса к чтению, что за ней ранее не замечалось. Она была всегда рядом, всегда внимательная, заботливая и ласковая. Характер ее, если и претерпел изменения, то только в лучшую сторону. Ранее она часто не соглашалась с мужем, была язвительной в споре. Эта язвительность одновременно нравилась и приводила в раздражение его, тем более, что он сам обладал сходными чертами характера, а такое сходство, как правило, приводит к размолвкам и ссорам. За год до отлета столкновение характеров чуть было не привело к полному разрыву.

Теперь Ольга всегда и во всем соглашалась с мужем, часто развивала его мысль, как бы предугадывая ее. Странно было, что, почти ничего не читая, она прекрасно разбиралась в сложных вопросах и научных положениях, которые еще вчера для самого Сергея были откровениями. Наконец, случилось то, чего так долго ждал Сергей.

Как-то вечером, когда все семейство, отужинав копченым окороком убитого несколько дней назад оленя, сидело на веранде и любовалось красочным закатом солнца, из-за приоткрытой двери холла послышался шум работающего экрана видеосвязи. Сергей быстро встал и вошел в холл.

Экран светился бледно-голубым светом, но на нем ничего не было. Минуты через три на экране возник Николай Кравцов.

– Доброе утро, – лицо его расплылось в улыбке.

– Добрый вечер, – поправил его Сергей.

– Простите, вечер, – смутился Николай, – я забыл разницу во времени. У нас сейчас утро.

– Послушайте, – начал Сергей, – как это понимать? Три года! Вы что, забыли про меня?

– Простите нас, Сергей Владимирович. Дело в том, что мы просто хотели дать вам хорошенько отдохнуть и поэтому не беспокоили. Поздравляем с рождением дочки!

– Спасибо… Но…

– Во-вторых, – перебил Николай, – двусторонняя связь несколько затруднена…

– Не понимаю…

– Пока это все, что я могу вам сказать. Если вы испытываете в чем-либо потребность – говорите! Мы все исполним.

– Дело не в этом. Меня интересует, сколько мне, вернее, нам, торчать на этом острове?

– Боюсь, что долго. Но разве он вам не нравится?

– Опять не то! Место прекрасное, лучшего не пожелаешь. Меня тяготит безделье. Я хочу работать! – Сергей начал злиться. – Работать, работать! Вы это понимаете?

– Вот об этом я и хотел бы с вами поговорить, – обрадовался Николай.

– Слушаю.

– Вы, насколько я знаю, полевик?

– Да, это моя основная специальность. Смежная – биология.

– Нам известно, что еще в студенческие годы вы увлекались проблемой времени.

– Да, я даже опубликовал работу о фазности времени, но меня тогда не поддержали.

– Знаю. За прошедшие двести лет ваша идея, высказанная еще студентом, нашла подтверждение в ряде косвенных феноменов, и нам бы хотелось, чтобы вы вернулись к этой проблеме.

– Я очень рад, но я давно уже этим не занимаюсь.

– Не беда. В вашей библиотеке вы найдете весь материал, касающийся этого вопроса.

– Странно, я ничего подобного не встречал.

– Поищите получше. Это на второй полке сверху, в четвертом шкафу от двери.

– Но там только художественная литература. Кажется, Кервуд, – удивился Сергей.

– Да? Но вы все-таки посмотрите.

– Хорошо! Что я должен делать?

– Ознакомьтесь с состоянием вопроса и, если у вас появятся идеи, проработайте их.

– Хорошо! Как я вам сообщу результат?

– Пусть это вас не беспокоит. Не спешите. Времени у вас более чем достаточно, не забывайте об отдыхе и развлечениях.

– Не понял?

– Ну, например, если у вас появятся какие-то особые желания, даже странные, пожалуйста, не стесняйтесь. Мы можем многое!

– Меня тяготит отсутствие связи. Хотя бы телевизор…

– Пожалуйста! Экран будет включаться по вашему мысленному желанию. Вы будете смотреть фильмы, развлекательные программы, но пока это все, что мы можем вам обещать в этом отношении.

– Странно, что при такой технике…

– Увы! Есть обстоятельства, которые даже наша техника не может пока преодолеть. До свидания.

– Опять через три года, – горько усмехнулся Сергей.

Но экран уже погас.

Сергей полностью погрузился в работу. Несколько дней он читал найденные в шкафу книги. «Странно, – думал он, – как я их раньше не заметил».

Необыкновенные, никогда раньше не испытанные приливы сил и энергии, воображения привели к какому-то особому состоянию его организма. Сознание было предельно ясное и в то же время как бы затуманенное. Время исчезло, оно скрутилось в клубок и одновременно было растянуто до бесконечности. Работа доставляла то крайнее наслаждение, знакомое только немногим, в сравнении с которым все другие, известные человеку наслаждения представляются мелкими, не заслуживающими внимания. Строки уравнений, выводов, казалось, сами ложились на бумагу. В статье профессора Сытникова он нашел ссылку на свою студенческую работу и с удивлением узнал, что его считают основоположником современной теории времени. Идея, пришедшая ему в юности, казалась теперь наивной, но продолжала будить воображение.

Что, если идти дальше? Волнообразность… Да, конечно… Переход в противофазу… Но если это так, то пульсация Вселенной – только отражение этой волнообразности… Тогда в точке экстремума… постой… А если, если все другие измерения тоже имеют волнообразную функцию… Совпадение экстремумов… Ну, конечно. Тогда вся Вселенная вмещается в размеры атома… и никакого нарушения… второго начала…

Выходит, мы не можем знать, в какой фазе времени мы находимся и расширяется ли Вселенная или сужается. Для наших чувств и наших приборов она только расширяется. В любом случае мы видим только рост энтропии… Так, если пойти дальше… Нет, этого быть не может, потому что быть не может… Многомерность времени! Бред!

Сергей встал из-за стола, сложил разбросанные на нем листки бумаги и вышел на веранду, забыв выключить компьютер.

– Доброе утро, – Ольга шла к нему с дымящейся чашкой кофе.

Сергей только сейчас заметил, что наступило утро. Легкий туман окутывал стволы деревьев. Воздух был свеж и прохладен. Машинально выпив кофе и поцеловав Ольгу, все еще во власти возбуждения, Сергей спустился с крыльца и подошел к берегу озера. Туман клубился на его гладкой поверхности. На противоположном берегу стволы сосен были не видны, и только их вершины четко обозначались на фоне голубого неба.

Сергей постоял немного на берегу, всматриваясь зачем-то в противоположный берег. Сзади послышались легкие шажки. К берегу спускалась Оленька. В руках она несла удочки и банку с червями.

– Папа, поедем на рыбалку. Я уже вчера червей накопала. Посмотри, какие жирные! – она протянула ему банку с червями.

– Поздновато вроде!

– Ну, немножко. Пожалуйста, – стала просить Оленька.

Ей шел третий год, но по своему развитию она не уступала пяти—шестилетней девочке. Сергей в этом году впервые взял ее с собой на лодку. Девчушке так понравилась рыбалка, что она с нетерпением ждала, когда отец возьмет ее снова.

К ним подошла Ольга. Она несла теплые куртки дочери и Сергею.

– Оденьтесь, – категорически потребовала она. – На озере прохладно. Еще простудитесь. Возись с вами потом! – это уже звучало притворно-сердито.

Они покорно натянули куртки. Сергей взял у дочери короткие зимние удочки с катушками лески, на конце каждой была небольшая пружинка – сторожок. При клеве эта пружинка сгибалась, каждый раз по-своему, в зависимости от того, какая рыба сидела на крючке. В озере водилось много лещей и угрей.

Сергей оттолкнул лодку, на корме которой уже сидела Оленька и хлопала от радости в ладошки, и направил ее к прикормленному месту, обозначенному белым буйком из пенопласта.

Бросив якоря, он установил удочки и стал ждать. Вскоре сторожок на одной из них медленно стал сгибаться, затем выпрямился. Сергей резко подсек и почувствовал знакомую вибрирующую тяжесть – источник вечного рыбацкого волнения, когда чувствуешь, что там, в глубине, на крючке сидит крупная рыба. Сергей отбросил удочку, и перебирая руками леску, сбрасывая ее в воду, осторожно, но достаточно быстро стал вытягивать рыбу. Вскоре сквозь прозрачную воду можно было увидеть идущего громадного, килограммов на пять, леща. Когда лещ уже был почти на поверхности, Сергей перебросил леску в левую руку, взяв правой подсак и дождавшись, когда лещ, выйдя на поверхность, глотнет воздуха и, одурев от него, начнет ложиться на бок, быстрым движением подвел подсак и вбросил рыбу в лодку.

– С приездом! – подражая отцу, крикнула Оленька. Так всегда почему-то говорил Сергей, вытягивая крупную рыбу.

Лещ, придя в себя, начал буянить в лодке и весь покрылся слизью. Сергей затолкал его в рюкзак. Слизь леща, знал Сергей, попадая в воду, является сигналом тревоги для других в стае, и уже тогда клева не жди.

– Не вытирай руки о штаны. Мама будет ругаться, – назидательно сказала Оленька. – На, – протянула ему полотенце, – возьми.

«Почему маленькие девочки такие глубокомысленные? – подумал Сергей. – Может быть, потому, что весь запас расходуется в детском возрасте?» – внутренне усмехнулся он. Однако послушно вытер руки протянутым дочерью полотенцем.

Поймав еще двух лещей, затратив на это около часа, Сергей вытащил якоря и направил лодку к берегу. Туман уже давно рассеялся, и яркое солнце, еще не поднявшись над верхушками сосен, плясало рассеянными лучами по глади озера.

Только сейчас Сергей почувствовал, как он проголодался, так как со вчерашнего обеда, кроме кофе и бутерброда с икрой, ничего не ел.

– Как дела, рыбаки? – встретила их Ольга. На ней был ситцевый фартук, руки в муке. Она почесала тыльной стороной кисти правый глаз и вопросительно посмотрела на Сергея.

– Вот! – Сергей протянул было ей рыбу, но, видя, что руки ее в муке, положил лещей на цемент крыльца.

– Значит, на второе будет жареная рыба.

– А что на обед вообще? – спросил Сергей. – Учти, что мы голодные, как черти.

– Я это давно учла. Грибной суп, вареники с черникой и теперь – жареная рыба. Вы пока погуляйте и переоденьтесь. Через полчаса я вас позову. Да, – она замолчала в нерешительности, но потом продолжила. – Я там прибрала у тебя на столе. Ты забыл выключить компьютер. Я немного подсчитала. У тебя там в уравнении 7/15 небольшая ошибка. А так все верно! Если учесть ошибку, то выходит, что любое измерение многомерно!

Сергей, ничего не понимая, ошалело смотрел на жену.

– А что такое, – пожала она плечами. – Пока вы там рыбачили, я немного посчитала. Мне хотелось тебе помочь. Ты страшно устал. Сегодня уже не работай!

Сергей бросился в. кабинет. Да, ошибка была! Как он ее раньше не заметил. Но выводы… выводы. Они были ошеломляющие!

– Немедленно иди отдыхай! – потребовала вошедшая Ольга. – Иначе я с тобой разведусь! – полушутя-полусерьезно пригрозила Ольга. – Такой муж мне не нужен. Ты совсем перестал замечать меня. Не считаешь меня женщиной!

– Олька! Милая, ты – гений! – восхищенно вскричал Сергей, заключая ее в объятия и покрывая поцелуями ее перепачканное мукой лицо.

– Но как ты додумалась?

– Обыкновенно. Все! Разговор на эту тему считаю законченным, и если ты не пойдешь отдыхать, то…

– То мы разведемся, – продолжил Сергей. – Мне, конечно, не хочется терять такую жену и поэтому иду.

– Папа! Я тоже с тобой разведусь, – Оленька стояла в дверях и внимательно слушала разговор родителей, – если ты не будешь слушаться маму, – добавила она, смягчая угрозу.

Весь оставшийся день, выполняя обещание, данное жене, Сергей не подходил к письменному столу. До обеда он сходил на огород и нарвал свежей зелени. Как никогда, в этом году удались помидоры. Ярко-красные, сочные, они на разрезе отливали белым сахаристым отливом. Особенно они были хороши маринованные. По части кулинарии Ольга была непревзойденным мастером. Маринованные подосиновики, соленые рыжики, моченая брусника – вся эта продукция ее тонких, ловких и красивых рук была каждодневным украшением обеденного стола.

– Куда нам столько, – говорил Сергей, наблюдая, как она ловким движением закручивала очередную банку разносолов жестяной крышкой.

– Мне это просто нравится, – отвечала она. – Нравится смотреть, как ты ешь с аппетитом. Для женщины, – продолжала она, – большое удовольствие наблюдать, как мужчина насыщается. Тебе этого не понять!

Сергей любил в такие часы сидеть рядом, украдкой любуясь стройной фигурой жены. Одновременно в ее хрупкости и стройности чувствовалась, и Сергей это точно знал, скрытая сила.

«Как заблуждаются те, – думал Сергей, – кто считает, что красивая женщина, как правило, глупа. Красивая не может быть глупой, как не может быть глупой красота. Природа либо щедра, либо скупа, и если она дарит, так дарит щедро и обильно. Красота – это носитель какой-то высшей, непонятной нам мудрости, которую можно постичь чувством, но не разумом». В такие минуты его буквально захлестывала волна нежности к жене, и ему страстно хотелось сделать ей что-то особенно приятное, увидеть на ее лице радостную улыбку.

– Да ты растешь! – воскликнул Сергей, пристально вглядываясь в Ольгу. Они лежали на прибрежном песке. Было время отлива. Море ушло, обнажив поросшие водорослями камни, среди которых копошились крабы. Их дочь пыталась оседлать медленно ползущую к берегу гигантскую черепаху, достойную представительницу своего рода, стада которого заселяли всю прибрежную зону.

– Я это заметила, – спокойно отозвалась жена. – Месяц назад, – продолжала она, – когда мы с тобой поехали ловить рыбу, я, не имея ничего другого подходящего, надела твои парусиновые брюки. Помнишь, те, в которых ты был в первые дни нашего пребывания на острове. И ты знаешь, – она смущенно улыбнулась, – они мне оказались почти впору. По длине, конечно! – еще более смущаясь, добавила она.

– В таком случае твой рост более ста восьмидесяти сантиметров. Почему же я этого не замечал?!

– Потому, что ты растешь сам, – ответила Ольга. – В тебе сейчас чуть больше двух метров!

– Тогда наша дочь…

– Да, она по росту соответствует семилетней. Ты заметил, как она быстро развивается! Я тебе не говорила, но она уже умеет читать! Причем, овладела чтением поразительно быстро!

– Интересно, интересно. Сколько это будет продолжаться?

– Ты имеешь в виду рост?

– Не только рост, но и его тоже. В таком возрасте расти?

– Ну, твой биологический, вернее, земной возраст 42 года, а биологический трудно определить. Здесь все не так. Я думаю, что нам, судя по состоянию организма (учитывая мою вторую специальность врача, я могу это утверждать), где-то 25—27 лет. В этом возрасте иногда бывает вторая вспышка роста, но мне кажется, что дело не в этом. Рост, я думаю, скоро прекратится. Скажу тебе другое. У меня было два запломбированных зуба. Я тебе об этом не говорила, стеснялась. Зубы что-то за два года до твоего отлета на Счастливую начали портиться. Здесь они меня не беспокоили, и я о них почти забыла. Три дня назад я вдруг обнаружила, что все зубы здоровые, без всяких признаков пломбирования.

– Двести лет – немалый срок, – сказал Сергей. – Может быть, они продвинулись в биологии настолько, что могут возвращать молодость? Хотя, – продолжал он, – этот Кравцов не выглядит молодым человеком. Он седой, и на лице морщины. Ты вылетела через два года после меня и не можешь тоже ничего пояснить. Кстати, ты никогда не рассказывала мне о своем полете.

– Я ничего не помню. Странно, я все помню до твоего отлета, а дальше – ничего, вплоть до нашей встречи на этом острове.

– Да, странностей хоть отбавляй, – поддержал Сергей. – Я не говорю о том, как мы здесь очутились. Почему меня оставили лежать голым на песке, бросив рядом мою старую одежду. Это еще можно как-то объяснить. Но, скажи мне, откуда берутся продукты в кладовой? Сахар, мука, одежда и все прочее? Как появился в доме компьютер, которого раньше не было? Почему я, я только сейчас об этом подумал, не зная его принципа действия, я не мог этого знать, до моего отлета таких компьютеров и в помине не было, почему я, не задумываясь, смог ввести в него программу?

– Вполне возможно, если они смогли снять с тебя мнемофильм, то и могли ввести необходимую для работы с компьютером информацию.

– Все равно здесь много странностей!

– Не будем пока об этом думать! Все со временем разрешится!

– Но я не хочу быть подопытным кроликом, – возмутился Сергей.

– А что ты сделаешь? А потом, согласись, что клетка, я имею в виду этот остров, для кролика просто шикарна!

– Да! Ты права. Остров поистине прекрасен. Если хочешь, мы как-нибудь пойдем на его южный берег. Помнишь то фантастическое нагромождение скал, гротов?

– Лучше взойдем на гору, – предложила Ольга, – нам не мешало бы осмотреть сверху все его окрестности.

– Хорошо! Мы это сделаем в ближайшие дни. А тебе не хотелось бы вернуться в большой мир, снова быть среди людей?

– Зачем… Мой мир здесь… рядом с тобой и дочкой. Оля, Оленька! – внезапно закричала она, поднявшись, – вернись сейчас же!

Голова ребенка виднелась среди обнаженных отливом валунов метрах уже в тридцати от берега. Сергей вскочил и, проваливаясь ногами между скользкими камнями, побежал к ребенку.

Дочь, визжа и смеясь, пыталась увернуться, но он быстро поймал ее, взял на руки и отнес к матери.

На второй день Сергей с утра принялся за работу. Что-то не получалось. Сергеи встал, походил по комнате, зачем-то вышел на веранду. Начало светать. Лес еще стоял темный. С озера доносились всплески играющей на рассвете рыбы. Снежная вершина горы Франклина, так назвал ее Сергей в память о своей любимой и детстве книге, уже была озарена лучами невидимого пока солнца.

Сергей вернулся в кабинет и стал перечитывать вчерашние записи. Постепенно он почувствовал знакомую волну возбуждения. Итак, многомерность времени. Пусть это пока бред! Интересно, к чему он приведет… Расчеты Ольги верны… Следовательно, точка в одном измерении может вмещать в себя… Время может суживаться до бесконечности и одновременно существовать в бесконечно большой размерности… и в этом бесконечно малом интервале взрывающейся Вселенной образуются звезды и планеты, развивается разум, чтобы погибнуть в новом взрыве и возродиться вновь… и так до бесконечности… и эта бесконечность – мгновение…

Сергей встал из-за стола. Выключил компьютер. Солнце стояло уже высоко над лесом. Слышно было, как на кухне Ольга готовила завтрак. Сергей вышел из дому и углубился в лес. Возле опаленной солнцем сосны стоял гигантский муравейник. Десяток красных больших муравьев тащили по его склону жирную зеленую гусеницу. Сергей взял тонкий прутик и тронул гусеницу. Сейчас же два муравья, присев, приняли угрожающую позу, остальные побежали по прутику. Сергей осторожно положил прутик и пошел дальше.

«Древние, – думал он, – как мудры они. Уран – пространство, Гея – материя, Хронос – время. Уран и Гея, материя и пространство породили Хронос – время. Великий Крон оплодотворяет Гею-материю, порождает племя титанов и богов, звезды и планеты, жизнь и разум… Как могли они это знать?! Как могла эта догадка родиться в их детском сознании? Хотя… что мы знаем о разуме? Какие тайны хранит он в себе о нас самих? Нет ли там, в мозге, скрытого аппарата сверхразума, работающего по совершенно другим законам логики, закрытого от сознания? И прорывы этого сверхразума в наше сознание создают гениальные озарения? Сократ, Христос, Будда, Лобачевский, Менделеев, Эйнштейн – не были ли они людьми, у которых, выражаясь техническим языком, перегорел защитный экран? А если найти способ снимать этот экран?..

…Но будет ли счастливо от этого само человечество? Созрело ли оно для того, чтобы стать сверхразумным… Не таится ли в этом смертельная опасность?»

Лес, чем дальше, становился гуще. Толстые стволы деревьев, переплетенные лианами, преграждали путь. Лучи солнца едва проникали сквозь гущу листвы и ложились на землю легкими бликами.

Сзади послышался шорох. Сергей быстро обернулся. На тропинке стояла девушка. Длинные золотистые волосы спадали ей на плечи, закрывая обнаженную грудь. Широкая косая повязка едва прикрывала ее стан, почти полностью обнажая правую ногу. Стройные, с золотистым загаром ноги были обуты в легкие сандалии, закрепленные на голенях кожаными ремешками. Ее зеленоватые, широко раскрытые глаза со страхом и любопытством смотрели на Сергея.

Сергей от неожиданности зажмурился и невольно покрутил головой, как бы стряхивая с себя наваждение. Когда он открыл глаза, тропинка была пуста.

Прошло три месяца. Чувство странного возбуждения, охватившее Сергея после встречи с незнакомкой, постепенно улеглось. Сергею стало казаться, и он вскоре почти убедил себя в этом, что юная лесная нимфа с зелеными глазами, встретившаяся ему на тропинке леса, – плод его воображения и усталого мозга. Он был доволен собой, что ни слова о случившемся не сказал Ольге. Постепенно настороженность покинула его. Если вначале присутствие, как он подумал, людей на острове его обрадовало, то потом он стал опасаться неожиданностей, связанных с этим, тем более что наряд лесной нимфы был более чем странен. Испытывая двойственное чувство желания встречи и одновременно опасения ее, он часто углублялся в лес, держа наготове заряженный карабин, но, кроме диких кабанов и оленей, не встречал никого в своих лесных прогулках.

Еще раз проверив свои записи и расчеты, он переписал их все начисто, пронумеровав, как положено, последовательно уравнения, и стал ждать связи с Кравцовым.

И все же встреча, если это была встреча, а не плод воображения, взволновала Сергея, и это волнение каким-то образом передалось Ольге. Сергей замечал на себе украдкой брошенные, тревожно-вопросительные взгляды жены. Ольга стала раздражительной, но эта раздражительность проявлялась только на дочери и имела естественное объяснение. Девочка поразительно быстро развивалась. Она уже самостоятельно читала детские книжки, найденные в библиотеке, но была страшно непоседливой и вечно куда-то пропадала. Ее можно было найти в самом неожиданном и неподходящем месте: то на чердаке дома с неизвестно откуда появившейся кошкой, то на дереве, и было страшно смотреть, как она, по требованию матери, слезала с высокого ствола росшего возле самого крыльца развесистого дуба.

– Девочке нужна сестричка или братик, – категорически заявила наконец Ольга Сергею, стоявшему на крыльце и наблюдавшему, как дочь тщетно пытается одеть кошку в платье куклы. Платье явно было меньше требуемого размера. Кошка отчаянно мотала головой и пыталась лапами сорвать предлагаемую одежду.

Сергей, продолжая наблюдать за дочерью, молча обнял правой рукой плечи Ольги, привлек ее к себе и прижался губами к ее виску. Только сейчас он заметил, что волосы Ольги, ранее светло-пепельного цвета, приобрели золотистый оттенок.

– Мы, кажется, покрасились? – шутливо, с легкой иронией спросил он.

– Мне показалось, что тебе так больше понравится, – ответила Ольга.

Сергей покраснел.

– С чего ты это взяла? – спросил он.

– Сама не знаю, скорее, чувствую…

– Что же ты чувствуешь? – шутливо, но с внутренней настороженностью спросил Сергей.

– Чувствую, что ты стал как-то дальше… Ты перестал замечать меня, – продолжала она. – Тебя что-то постоянно беспокоит.

– Ну, естественно, беспокоит длительное отсутствие связи с Кравцовым. Я хочу передать ему расчеты, а он не появляется…

– Нет, милый, это не то беспокойство. Это совсем другое. Я, не забывай, женщина и чувствую, какого рода беспокойство у мужчины, особенно у мужчины любимого и единственного.

– Ты моя любимая и ты моя единственная, – Сергей крепче обнял плечи жены.

Ольга повернула к нему лицо и, глядя снизу вверх, в самую глубину глаз, сказала:

– Достаточно быть любимой… а единственной… это не так важно… Что бы ни случилось, – продолжала она, – я хочу иметь от тебя еще ребенка…

– Милая, но что может случиться? Все, что могло с нами случиться, уже случилось. Мы побывали на далеких планетах и встретились вновь, как ни невероятна была эта встреча. Там, на Счастливой, и еще на одной планете, – Сергей внезапно остановился. – Странно, – задумчиво сказал он. – Очень странно! Я вдруг вспомнил, что Счастливая была не одной-единственной планетой, где побывала наша экспедиция… Но я больше ничего не помню… Постой, постой… Не может быть!

– Что?

– На Земле ли мы?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вся эта странность. Длительное отсутствие связи, Кравцов. Может быть, это не Кравцов, может быть, мы…

– Какая чепуха, – возмутилась Ольга. – Ты посмотри на небо! Наши звезды…

– Действительно, – облегченно вздохнул Сергей. – Как я… да что там, – он махнул рукой. – Вспомнил, вспомнил! – закричал он вдруг, отпуская Ольгу.

– Что же ты вспомнил?

– Вспомнил, как называлась та планета! Перун!

– Перун, кажется, древнее божество славян.

– Да, это бог молнии и огня. В этом названии что-то есть… Пытаюсь вспомнить, но не могу. Почему мы дали ей такое название? Счастливую мы назвали так потому, что она как бы родная сестра Земли. Зеленые долины, прохладные реки, океаны, чистый воздух. Перун, почему Перун? Не помню!

– Я тоже ничего не помню о своем полете, – вздохнула Ольга. – Ну, ладно. Пойдем обедать. Оля! – закричала она дочери, которая бросила кошку и гоняла по двору большого белого петуха. Петух боком отскакивал в сторону и, наклонив голову, волоча крыло по земле, описывал вокруг ребенка воинственные круги. – Сейчас же иди домой и мой руки!

Обед прошел в молчании. Только, когда после черепахового супа Ольга подала на стол великолепный заячий паштет с уложенными вокруг жареными трюфелями, Сергей оживился и вопросительно посмотрел на жену.

– Тебе надо сегодня набраться сил, – шутливо сказала она, но в ее глазах Сергей подметил едва уловимую грусть.

Утром следующего дня случилось то, что вызвало у Сергея крайнее возмущение и раздражение. Войдя к себе в кабинет, он обнаружил на столе записку, подписанную «Кравцов». В записке Кравцов благодарил Сергея за расчеты и поздравлял его с избранием в члены Всемирной Академии наук. Записи, которые лежали в правом углу стола, исчезли. Сергей поделился новостью с Ольгой, выразив при этом свое возмущение бестактностью Кравцова и глупой таинственностью появления записки.

– Если уж он был здесь, а об этом свидетельствует записка, то почему не дал о себе знать. Черт знает что! – негодовал он. – Пробраться подобно ночному вору…

– Ну, не преувеличивай, – ответила Ольга. – Он мог и не быть здесь!

– А как же записка? Она что, с неба свалилась?

– Записка появилась здесь таким же способом, как появляется одежда, еда в холодильнике, куклы для Оленьки, наконец.

– Ты права, – согласился Сергей, – но, – продолжал он, – проще было бы выйти на связь.

– Кто знает, может быть, и сложнее. Ведь он предупреждал тебя.

Прошло еще три года. Население острова увеличилось. Появился Вовка, названный так в честь отца Сергея, которого Сергей помнил только по рассказан матери, так как тот умер, когда Сергею не было еще года. Оленьке шел уже шестой год. Она сильно выросла и обещала быть очень красивой девушкой. Рождение брата для нее было большой радостью. Целыми днями они проводили вместе. Все заботы по уходу за малышом она взяла на себя.

Сергей много работал. В доме появился новый, более совершенный компьютер. Сергей этому уже не удивлялся, как и не удивлялся тому, что его законченные работы таинственно исчезают со стола и вместо них появляются записки с выражением признательности. Это уже стало привычным.

Время от времени они с Ольгой предпринимали многодневные экскурсии по острову. Оленька в таких случаях оставалась дома и присматривала за малышом. В одной из таких экскурсии Сергей в южном склоне горы Франклина обнаружил большую, разветвленную пещеру. Два дня они при свете факелов обследовали ее. Пещера оказалась большой и тянулась куда-то вглубь горы. Летучие мыши были единственными ее обитателями.

На юго-восток от пещеры, почти в центре острова, они обнаружили обширное болото. На болоте водилась масса дичи: серых уток, казарок, водяных курочек. Рай для охотника. Но, к сожалению, у них не было собаки. И однажды Сергей чуть было не поплатился жизнью, пытаясь достать убитую утку. Он провалился в так называемое окно. Ольга, которая на этот раз сопровождала его, рискуя жизнью, вытащила его из трясины при помощи длинной жерди.

За шесть лет, проведенных на острове, они обследовали его вдоль и поперек. На север от болота, километров на пять, тянулся огромный крутой овраг, вернее, каньон, происхождение которого было непонятно. Его склоны в центре были настолько высоки и круты, что думать о том, чтобы его преодолеть, не приходилось. На запад и восток овраг мелел. С другой стороны, он представлял собой довольно удобную дорогу от дома по направлению к горе. Недалеко от озера в него можно было войти без особого труда, так же, как и выйти из него километрах в четырех от подножия горы. Идти по его дну значительно легче, чем по лесу, поросшему густым, подчас непроходимым, подлеском. Из болота вытекала довольно полноводная река. Весной в реку заходили на нерест стаи лосося. Рыба шла так густо, что ее можно было ловить руками.

Весь юго-запад был покрыт холмами, поросшими великолепными кедрами и соснами, между которыми струились бесчисленные прозрачные ручьи. Деревья здесь стояли реже, чем в центре острова, и лес изобиловал дичью. Из птиц встречался дикий американский индюк, мясо которого часто украшало стол островитян.

Северная часть острова была лесиста. Здесь часто встречались старые, давно заросшие болота. Болота чередовались с обширными участками песчаной почвы, поросшей дубом и соснами. На болотах росло много черники и брусники. Тут же можно было найти целые поляны белых грибов, а в ельниках – рыжики.

Казалось, ничто не угрожало счастью невольных робинзонов. Они ни в чем не нуждались, все необходимое, что не мог дать им сам остров, появлялось незамедлительно, словно кто-то следил за их желаниями и, угадывая их, немедленно выполнял. Климат на острове был ровным. Лето сменялось золотой осенью, за которой сразу же, минуя зиму, наступала весна.

И тем не менее беда пришла. Она пришла не откуда-то извне. Источником беды был сам Сергей. Все чаще и чаще его охватывало смутное беспокойство и раздражительность. Все реже он садился за письменный стол и включал компьютер. Ольга, которой он еще недавно в часы отдыха любовался и восхищался, стала его раздражать. Особенно ее неизменная покладистость. Казалось, она угадывала его желания и это угадывание и следующие за ним поступки вместо радости вызывали все усиливающееся раздражение. В таких случаях Ольга терялась, жалобно смотрела на него, тщетно стараясь понять причину. Нет, Сергей внешне никак не проявлял свое состояние, он был по-прежнему ровен и спокоен, но она неизменно, каким-то шестым чувством, угадывала его недовольство.

Однажды, проснувшись ночью, Сергей заметил, что она плачет. Раньше это взволновало бы его, обеспокоило, во всяком случае он постарался бы выяснить причину, но теперь лишь с досадой повернулся на другой бок и сделал вид, что спит. Это не укрылось от жены, и она весь следующий день была грустной и старалась не попадаться ему на глаза.

В последний год такое случалось все чаще. Сергей стал теперь уходить надолго в лес, возвращаясь только к вечеру, а иногда и на следующий день.

Особенно его тянуло на холмы юго-западной части острова. Он давно уже привык спать под открытым небом. На острове не встречались крупные хищники и ядовитые змеи. Однажды, правда, он обнаружил следы, судя по признакам, кошачей породы, но не мог определить его вида.

Сидя во время одной из таких прогулок у костра и наблюдая, как его отблески пляшут в окружающей тьме ночи, Сергей задумался, стараясь разобраться в самом себе. Его чувства к жене не вызывали у него никакого сомнения. Он любил ее и твердо знал это. Он тяготился своей раздражительностью, приносящей жене огорчения. Часто засыпая и вспоминая прошедший день, Сергей давал себе слово завтра быть предельно внимательным к Ольге, но наступало утро, и все оставалось по-прежнему. Приступы беспричинной раздражительности учащались. Хуже было то, что его уже не тянуло к работе. Не было того всеохватывающего волнения, когда под его рукой рождались новые уравнения и формулы. Все сделанное им ранее представлялось ненужным. «Может быть, я дичаю, – с горькой усмешкой думал Сергей. – Я даже перестал бриться». Он провел рукой по щеке. «Отпустить, что ли, бороду и стать настоящим дикарем с всклокоченной бородой и крепкими длинными когтями. Нет, с этим пора кончать». Ему вдруг захотелось искупаться.

До побережья по прямой было недалеко. Он быстро поел поджарившееся уже мясо, взял карабин и сумку и пошел к берегу, намереваясь провести ночь на берегу моря.

Он шел мимо холмов, вершины которых темнели на фоне неба. Погруженный в свои мысли, Сергей не заметил, что прошел уже порядочно, а берега, который должен был быть рядом, все не чувствовалось.

«По-видимому, я несколько завернул к северу», – подумал он и сменил направление. Прошел еще час, но берег так и не показывался. «Что за черт! – выругался Сергей. – Придется дождаться утра». Он огляделся. Холмы исчезли. Поверхность была ровной. Деревья росли очень редко. Под ногами – высокая трава. Сергей положил под голову сумку и лег, но сейчас же вскочил. Небо!.. Оно было чужое…

Постепенно стало светать. Сергей остановился. Охвативший его вначале страх прошел. Возможно, необычности ситуаций за последние шесть лет жизни приучили его не удивляться внезапности перемен. Скорее не разумом, а подсознанием он уже давно ощутил странность реальности, если эта реальность была действительно реальностью, а не искусственным созданием развившейся за двести лет его отсутствия на Земле цивилизации. Поэтому чужое небо, поразившее его, могло бы вызвать у кого-то другого психологический шок, у него же это после вполне естественного испуга теперь вызывало скорее чувство любопытства. Поэтому он спокойно воспринял восход огромной луны, диаметр которой превышал раз в пять диаметр земного спутника. Стало почти светло. Серебристый свет ночного светила искажал краски, но Сергею казалось, что листва деревьев, так же, как и трава, окрашена в привычный зеленый цвет. Это его совсем успокоило.

Он ждал, что наваждение скоро кончится, и он снова будет у себя дома и увидит жену и детей. Чтобы не сидеть на месте, Сергей пошел, выбрав себе для ориентира холм, видневшийся на горизонте. Горизонт ему показался несколько суженным. «Если это другая планета, – подумал он, – то ее радиус уступает земному». Легкость в членах подтверждала догадку.

Теоретически он вполне допускал подобные смещения пространства и времени, тем более что его собственные расчеты доказывали их возможность, но это только теоретически. Что касается практики, тем более практики, где он сам оказался действующим лицом, то это как-то не укладывалось в сознании.

Так, мы часто теоретически понимаем вероятность катастроф, крушения поездов, самолетов, но не можем себе представить, вернее, не хотим представить себя их участниками. Мы все знаем, что умрем, но стараемся не думать об этом; планируем свои действия на время, превышающее подчас тот отрезок, который нам остается пройти в этой жизни. Наша душа окружена коконом иллюзии своей собственной исключительности и нашептывает нам из этого кокона: «Спокойно, с тобой ничего не случится, а если и случится, то не с тобой, а с твоим соседом». Как хорошо, как это удобно и как это необходимо!

Тысячи и тысячи людей на нашей планете ежедневно попадают под машины. Мы это спокойно воспринимаем как вынужденную дань развитию техники и цивилизации. Но узнай кто-нибудь из нас, что через три года он попадет под колеса автомобиля и его бездыханное тело увезут в морг, оставшиеся три года покажутся мучительнейшей пыткой. Разве не это чувствует раковый больной, когда ему со скорбным, приличествующим ситуации выражением лица сообщают диагноз.

«По-видимому, – решил Сергей, – со мной производят эксперимент, в котором я пока ничего не понимаю, но и ничего изменить не могу. Надо быть спокойным! Посмотрим, что будет дальше».

Поэтому Сергей совсем не удивился, когда перед ним внезапно выросли три низкорослые фигуры, одетые в нечто подобное скафандрам. Он остановился и даже приветливо помахал им рукой.

– Привет, мальчики.

«Мальчики» подошли поближе. Ростом они не достигали даже плеча Сергея. «Метр шестьдесят, не больше», – определил он. Однако в руках «мальчиков» Сергей заметил то, что заставило его быть настороже. Это были бластеры, во всяком случае нечто, очень на них похожее. Судя по тому, что эти штуки висели у них на шее и все трое многозначительно направили их на Сергея, он решил, что не ошибся в их назначении.

– Но-но, – произнес он, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия и дружелюбия. – Нам нечего с вами делить, и, если я вам чем-то не нравлюсь, я могу спокойно удалиться.

Тот, что стоял посредине и, очевидно, был старшим, отступил в сторону и протянул руку, приглашая Сергея пройти в указанном направлении. При этом он повел бластером, явно подчеркивая категорический характер предложения. Сергею ничего не оставалось, как подчиниться. Один из низкорослых вышел вперед, показывая дорогу, остальные пошли сзади на расстоянии метров шести—семи.

«Опытные», – подумал Сергей. Происходящее ему все меньше и меньше нравилось. Он задержал шаг и остановился. Сейчас же послышался свистящий окрик. Сергей продолжал стоять. Мгновенная вспышка, и земля у его ног оплавилась.

«Ого, – подумал Сергей, немедленно двигаясь с места. – Эти коротышки шутить не любят. Выходит, я пленник!»

Вскоре они подошли к забору, поверх которого тянулась колючая проволока. По углам забора стояли вышки. «Вот и концлагерь, – подумал Сергей. – Странно, бластеры и концлагерь… Что-то не вяжется».

Они подошли к воротам. У ворот расхаживал часовой. Конвоиры свистнули ему. Часовой что-то просвистел в ответ и открыл ворота. Сергей шагнул внутрь. Вокруг широкого двора стояли бараки. Судя по отблескам – луна уже высоко взошла – они были сделаны из металла. Прошли через плац и направились к расположенному поодаль приземистому строению. У крыльца его тоже стоял часовой. Последовал обмен свистом, и Сергея втолкнули внутрь дома. В комнате за обычным столом сидело подобие человека в голубом мундире с ярко-желтыми нашивками. Увидев входящего Сергея, он вскочил и что-то, как показалось, возбужденно засвистел. Последовал длительный обмен свистящими звуками, в которых трудно было различить подобие слов.

Человечек вскочил, подбежал, семеня короткими ножками, к Сергею и, протянув руку, попытался достать до его головы. Тут только Сергей обратил внимание, что пальцев у него шесть. Руки, как, впрочем, и лицо, покрыты густой шерстью, и только ладони и пальцы были от нее свободными. Рассматривая вблизи, при свете плафона, канцеляриста, как окрестил его про себя Сергей, он не мог не содрогнуться от отвращения. Человек был уродлив в прямом смысле этого слова. Из-под волос головы торчали остроконечные собачьи уши, нос был как бы вывернут и смотрел вперед ноздрями, из которых свешивались клочья шерсти. От человека неприятно пахло чем-то вроде псины, и Сергей невольно поморщился.

Канцелярист вернулся к столу и, наклонившись над ним, что-то снопа просвистел. Оттуда послышался ответный свист.

Конвоир ткнул его бластером в спину, приказывая выходить. Теперь с Сергеем шли четверо. Поодаль находилось еще строение, но больше по размерам и значительно выше. Они вошли туда.

Сергея втолкнули в отделанную пластиком комнату и знаками велели раздеться. Затем совершенно голого повели через коридор в другую комнату, где уже сидело несколько обезьян, так теперь возмущенный Сергей решил называть их. Его, видимо, ждали, и сейчас же окружили. Его измеряли, щупали, заглядывали в рот, трогали органы и что-то возбужденно свистели. Затем повели куда-то еще и усадили в кресло. На голову надели шлем, а перед ним поставили большой экран и знаками предложили смотреть. На экране появился треугольник, затем шар. Сергей, уже понимая, в чем дело, вообразил неэвклидову поверхность. Ее изображение сразу же появилось на экране. Обезьяны возбужденно засвистели. Одна из них, по-видимому, самая эмоциональная, забегала по комнате, свистя и размахивая руками.

Затем на экране появились какие-то знаки. Сергей понял и изобразил азбуку. Затем «стер» ее и изобразил слова «Пошли вы все на…». «Стер» и снова изобразил азбуку. Возбуждение среди обезьян росло.

На экране появилось изображение звездного неба. Две звездочки мигали при этом. Сколько ни пытался Сергей понять звездную карту, но не мог ничего припомнить. Расположение их было незнакомым. На всякий случай он по памяти разместил на экране знакомые созвездия и затем изменил их расположение и показал небо таким, каким оно выглядело с Марса. Землю он обозначил мигающей точкой. Обезьяны были чем-то ошеломлены. Снова появилась карта неба. Сергей перечеркнул ее жирной чертой и снова изобразил свою. Затем – ему это уже надоело – изобразил одетого человека, потом голого и снова одетого, давая им знать, что он хочет, чтобы ему вернули одежду. Сейчас же на экране появился одетый Сергей, перечеркнутый чертой, и затем он же голый. Сергей возмутился и хотел встать. Но конвоирующие обезьяны направили на него бластеры. Снова появилось изображение. Сергей покорился и стал отвечать на вопросы.

Самым интересным было изображение разреза мозга с контурами черт обезьян-хозяев. Сергей обратил внимание на сильно развитые височные доли. Что касается лобных, то они были значительно меньше. Сергей изобразил мозг человека. Это у обезьян вызвало, как показалось Сергею, разочарование. Тогда Сергей изобразил атомный взрыв. Это произвело на обезьян шоковое впечатление. Они вдруг притихли. Минут пять они тихо между собой пересвистывались. На экране вдруг появилось изображение космического корабля. Обезьяны вопросительно посмотрели на пленника. Сергею вдруг смертельно все надоело. Хотелось пить. Он дал знак, но обезьяны продолжали показывать ему на экран. Сергей изобразил стакан с водой, потом человека, пьющего воду. Они поняли. Одна из обезьян вышла и скоро вернулась, неся грязную миску, в которой было что-то напоминающее воду, но с гнилостным запахом. Сергей с отвращением отвернулся. Охранник ткнул бластером в плечо и указал на экран. Сергей окончательно разозлился. Он изобразил телегу и лошадь. Обезьяны ошеломленно переглянулись, потом схватились за бока и, раскачиваясь, залились свистом. Одна из них подскочила к Сергею и покровительственно похлопала по плечу. Сергей злился все больше.

Вдруг обезьяна что-то возбужденно засвистела, показывая на Сергея и охранников. На экране появилось изображение бластера. Сергей послал на экран изображение зонтика. Потом человека, стоящего под проливным дождем под зонтом. Это изображение привело обезьян в еще большее веселье. Одна из них подбежала к охраннику и, весело свистя, схватила бластер и, подняв над головой, заплясала по комнате. Общее веселье возросло.

Затем они оставили его в покое и стали совещаться. Очевидно, единство во мнениях не было достигнуто. Особенно горячился один из них, в расшитом золотом мундире. Он несколько раз вскакивал, стучал себя кулаком по лбу. Затем, захватив со стола предмет, который оказался циркулем, подобно применяемым в акушерстве, стал мерить череп Сергея, что-то возбужденно свистя. Другие, по-видимому, с ним не соглашались, так как тот злился все больше.

Сергей от нечего делать послал на экран изображение обезьяны, одетой в мундир с эполетами, но без штанов и с циркулем в руках. Обезьяны покатились со смеху, а тот, чье изображение светилось на экране, выбежал вон, возбужденно размахивая руками. У двери он еще раз остановился, повернулся к другим и несколько раз постучал себе по голове. Очевидно, его точка зрения не одержала верх.

Оставшиеся снова подошли к Сергею, что-то посвистывая и еще тщательнее разглядывая его. Затем одна из них протянула Сергею предмет, в котором он узнал обыкновенный динамометр. Сергей сжал его, послышался треск лопнувшей пружины. Принесли побольше, с ним случилось то же самое. Обезьяны возбужденно засвистели.

Ему снова показали на экран. Сергей вздрогнул. На экране стояла его лесная нимфа. Та или крайне похожая на нее, что внезапно встретилась ему три года назад в лесу у дома. Сам не зная почему, он тут же послал на экран свое изображение, которое стало рядом. В это время дверь открылась, и вошли две обезьяны. В первой он узнал обезьяну с циркулем. Вторая обезьяна была одета в такой же голубой мундир, но с большим количеством нашивок. По тому, как остальные обезьяны встали и почтительно вытянулись, Сергей понял, что вошедший является их начальником.

Начальник что-то просвистел, и конвоиры велели Сергею встать. Его повели по длинному коридору, затем поднялись на второй этаж и вошли в большую комнату, в которой Сергей безошибочно узнал операционную. Он весь напрягся. Намерения обезьян уже не вызывали сомнения. На одном из столов лежал человек. Он был такой же, как и Сергей, но значительно ниже ростом. Череп его был подготовлен к операции.

Сергей скосил глаза. Охранники стояли рядом. «Это хорошо. Вырвать бластер не представит труда», – подумал он. За секунду до прыжка его вдруг остановил засветившийся большой экран на противоположной стороне операционной. На нем появилось изображение обезьяны в красном мундире. Она сердито, как показалось, засвистела, обращаясь к начальнику, который стоял по стойке смирно и что-то отрывисто просвистел в ответ. Красный мундир взглянул на Сергея и отдал отрывистое приказание. Сейчас же охранники дернули Сергея за руку и кивком головы показали. на выход. «Ага, операция откладывается, – понял Сергей, – что ж, это к лучшему. Надо осмотреться».

Осматриваться долго не пришлось. Если у Сергея и были какие-то сомнения, то скоро рассеялись.

Он находился в самом обычном концлагере, знакомом ему до сих пор только по книгам исторического содержания. Когда-то, еще задолго до рождения Сергея, такие лагеря покрывали планету. Облеченные властью загоняли в эти лагеря недовольных. Впрочем, считал Сергей, это была только замена скрытого рабства, прикрытого хламидой законов, при которых любой человек мог быть жертвой произвола властей, на рабство, при котором носителем этой неограниченной власти мог быть любой охранник. Менялись только форма и условия существования, а сущность оставалась той же.

– пришли в голову строки Пушкина…

Сергей горько усмехнулся. Казалось, что космические корабли, бластеры, психоэкраны, управляемые мыслью, – вещи несовместимые с концлагерями и опытами над людьми. Сергей вспомнил операционную. Фашисты, в литературе так назывались экстремисты конца XX века, могут носить не только коричневые рубашки и автоматы, но и космические скафандры и бластеры. На смену танкам приходят космические корабли, и фашизм выходит в космос, захватывает планеты и звездные системы, насаждая везде концлагеря с колючей проволокой и вышками с прожекторами.

Какой-то слюнтяй, вспомнил Сергей с раздражением прочитанную когда-то книгу по социологии, – разглагольствовал о том, что технический прогресс неизбежно приведет к демократии, социальной справедливости и всеобщему равенству. Нет, чем больше развивается техника, тем большей опасности подвергается человечество, ибо на смену автоматам и пулеметам приходят нейропаралитические газы, новейшая вычислительная техника, химические препараты, один укол которых делает человека безвольным; нейрохирургия, услужливые психиатры, угодливо превращающие каждого инакомыслящего в шизофреника. «Какое счастье, – подумал Сергей, – что человечество избежало подобной участи».

Утром каждого дня барак просыпался от воя сирены. Надо было быстро вскакивать и бежать на плац. Заключенные выстраивались в шеренги. Появлялись надзиратели в голубых мундирах с желтыми полосами на груди. Помимо бластеров, у надзирателей были короткие, около метра в длину, жезлы, окрашенные в черную краску с белыми полосами. Это были и дубинки, и электроразрядники одновременно. Ими можно было подстегивать электроударами замешкавшихся заключенных, а можно было и убить, если дать разряд больше. Заключенных строем вели к воротам, там приходилось проходить по двое. Каждому совали в руки пластмассовый пакет с едой, которую ели уже в дороге. Их грузили на платформы, которые с воем неслись в двух метрах от земли по направлению к строящемуся космодрому. Что это космодром, можно было не сомневаться. Сергей был специалистом и прекрасно знал все атрибуты подобных сооружений. Вдобавок несколько вдали от строительства высилась черная громада космического корабля.

Работали весь день до заката желтого, удивительно похожего на земное, солнца. Оно дольше держалось на небе. Сутки здесь продолжались тридцать часов, а не двадцать четыре, как на Земле. Второй раз кормили только после заката. Затем работали еще три часа, и заключенных отвозили в бараки.

Так прошли две первые недели заключения.

За это время Сергей успел уже познакомиться со своими новыми товарищами. Это были самые настоящие люди, ничем не отличающиеся от Сергея, разве что отсутствием растительности на лице и несколько меньшим ростом. Самый высокий из них достигал макушкой до уровня глаз Сергея. Их несколько хрупкое, даже изящное строение тела больше напоминало строение тела подростка, чем взрослого мужчины. Вообще, они были очень красивы с человеческой точки зрения. Правильные черты лица, большие глаза и несколько мягкая, округлая линия подбородка, пожалуй, подходили бы женщине. Ноги, это были ноги прирожденных бегунов, отличались длинными голенями и высоким подъемом ступни. Ясно было, что им недоставало физической силы землян. Мощный атлетический торс Сергея, его широкие плечи вызывали у его новых товарищей восхищение, граничащее со страхом и каким-то, как потом выяснилось, обожествлением. Некоторых он уже знал по имени. Особенно он сблизился с Высоким, его имя, как он узнал позже, было Гор. Их язык, певучий, но твердый, по своим чередованиям гласных и согласных ничем не отличался от земных языков и даже, пожалуй, был ближе к родному языку Сергея, чем, например, китайский или арабский. Вскоре Сергей научился объясняться со своими новыми знакомыми. Они тоже усвоили много слов русского языка и, как показалось Сергею, со значительно большей легкостью, чем он сам усваивал незнакомые слова их певучего наречия. Потом Сергей узнал секрет этого. Он вскоре сдружился с Гором, и тот перебрался к нему на нары. Нары, металлические полки из дюраля в четыре этажа, поднимались по бокам и в центре каждого барака. Подстилкой служила сухая трава, которую меняли раз в три месяца. Сверху травы каждому был дан кусок синтетического материала, чем-то напоминающий Сергею обыкновенный полиэтилен, но гораздо прочнее.

По мере того как языковой барьер снижался, Сергей узнавал все больше и больше о жителях этой планеты. Обезьяны, он упорно продолжал так называть своих первых знакомцев и хозяев концлагеря, были пришельцами, появившимися здесь сравнительно недавно. Коренное население планеты жило отдельными небольшими племенами. Что такое государство, они не знали. Поражала их беспомощность в отношении техники. Обезьяны, или свистуны, как их называли туземцы, доверяли последним самые примитивные орудия труда: лопаты, кирки, носилки, бульдозерами и кранами управляли сами свистуны. Сергей как-то предложил свои услуги свистуну, работающему на бульдозере, когда заметил, что тот, по-видимому, устал. Тот недоверчиво покачал головой, но пропустил Сергея в кабину. Кабина была страшно тесна, но он все-таки смог в нее залезть, и вскоре бульдозер заработал не хуже, чем в руках свистуна. Посмотреть на это чудо сбежались другие. Они покатывались со смеху, показывая пальцами на Сергея. По-видимому, они относили Сергея, как и его товарищей, к низшим существам, которым недоступно управление техникой. Их веселье в этом случае было понятно, как было бы понятно веселье людей, если бы за рычагами управлении сидела обезьяна или бурый медведь.

С тех пор то одна, то другая обезьяна из работающих на бульдозерах свистом подзывала Сергея и, показывая рукой на машину, предлагала, вернее, приказывала приступить к работе.

После этого случая новые товарищи Сергея начали было сторониться его, но именно тогда и произошло знакомство Сергея с Гором, которое вскоре переросло в крепкую дружбу.

Однажды Гор, это было в самом начале их знакомства, приблизился к нему и, заметив, что охранник смотрит в другую сторону – разговоры во время работы строго запрещались, за что следовало немедленное наказание в виде удара током, – сказал:

– Я тебя знаю, – он продолжил что-то на своем наречии, но Сергей не понял, что.

Ночью, когда уже все спали, Гор снова начал разговор.

– Ты с Прохода, – утвердительно сказал он и добавил: – Тебя видела Стелла.

Поразительное сходство с земным именем заставило Сергея вздрогнуть.

– Стелла-стрела, – сказал он.

Гор что-то сказал, и в его голосе послышалось удивление. Сергей кратко объяснил ему, что такое стрела. Гор обрадовался:

– Да! Стелла стройная, как стрела, – произнес он по-русски. – Она мне сестра, – добавил он на своем языке, но Сергей его понял.

Он понял также и то, что таинственная лесная незнакомка была сестрой Гора. Но что такое Проход и как Стелла очутилась на острове, этого Сергей не мог понять. Лишь потом, когда запас его слов, вернее, запас слов Гора, который явно опережал Сергея в этом отношении, увеличился, он узнал то, что пробудило в нем надежду на скорое избавление.

Проход, как он понял, составлял великую тайну племени, к которому принадлежал Гор. Это было скрытое место между двумя холмами в нескольких километрах от лагеря, пройдя которое можно очутиться в новом мире.

– Звезды этого мира другие, – сказал Гор. – Луна маленькая и иногда умирает вся, не как у нас.

Только старейший племени Дук знал тайну Прохода. Гор был посвящен в нее, так как должен был после смерти Дука стать во главе племени. Он же как-то показал Проход сестре.

– Время там течет не так, – загадочно сказал Гор. – Год назад, – продолжал Гор, – прилетели свистуны и стали ловить наших женщин и мужчин. Племя ушло далеко на юг, чтобы не встречаться с врагами, но они прилетели на платформах, многих убили, а многих поймали в плен. Я не знаю, удалось ли Дуку и Стелле избежать этой участи. Если да, то они, наверное, в долине двух рек, далеко отсюда, на юге. Ночи не проходит, чтобы я не думал о побеге. Несколько наших пытались бежать, но были убиты неведомой силой, когда перелезали через забор.

– Забор они, видимо, держат под током, – сказал Сергей.

Что такое ток, Гору было непонятно, и он покачал печально головой.

– Ничего, мы это как-нибудь разрешим, – пообещал Сергей. – Но ты должен показать мне путь к Проходу. Там, понимаешь, остались моя жена и дети.

Гор кивнул головой в знак согласия.

Надежда на скорое возвращение оживила Сергея. Он даже пропустил мимо ушей замечание Гора о времени. В голове зародился план освобождения.

– Хорошо, что у свистунов нет собак, – сказал он.

– Что такое собак? – спросил Гор.

Сергей объяснил.

– Плохо, что нет, – покачал головой Гор. – Раньше были, но их всех свистуны поубивали.

– Почему же плохо, – удивился Сергей. – Ведь собака почует человека и подымет тревогу, тогда тайно нельзя будет бежать.

– Я немного могу приказывать собаке, – загадочно ответил Гор. – Они меня слушают, я им приказываю, они бросаются на охранников, и мы бежим, – пояснил он. – Так было, когда они явились к нам в первый раз. Мы тогда убили много свистунов, так как нам помогли их собаки.

Позже, прожив известное время с людьми племени Гора, Сергей понял, что цивилизация планеты Элиа, так она звучала на языке Гора, отличалась от цивилизации Земли своим направлением развития. Это была не техническая, а биологическая цивилизация. Элиане составляли единое целое с природой и получали от нее все, что хотели, не прибегая к насилию над ее недрами и живым миром. Он видел их стада и поля, сады и огороды и не уставал поражаться гармонии и совершенству народа Элии и той щедрости, с какой природа одаривала своих любимых детей. Это были действительно любимые дети природы. Они понимали языки животных и растений. Да, именно растений, хотя это не могло уложиться в голову. На его глазах, дерево сгибалось и протягивало свои плоды прекрасной элианке. На его глазах свирепый хищник, чем-то напоминающий нашего тигра, покорно ложился у ног человека. «Может быть, – думал Сергей, – это и есть тот забытый и потерянный сад библейского Эдема, в котором обитали наши прародители до грехопадения».

Но это все в будущем. Сейчас же над ним был дюралевый свод барака, нестерпимо нагревшийся на солнце, отчего духота держалась до середины ночи. Надо было думать о том, как скорее выбраться.

Каждое утро, когда заключенные выстраивались на плацу, надсмотрщики отбирали шесть элиан и отводили в сторону. Что с ними было дальше – никто не знал. Они больше не появлялись в бараке. Смутная догадка беспокоила Сергея. Вскоре произошло событие, которое ее подтвердило.

В лагере от каждого барака по двенадцать человек работала команда заключенных, которых использовали на внутренних работах. Их кормили немного лучше остальных, и им доставалась часть пайков умерших в этот день элиан. Обычно таких было не больше тридцати человек. Элиане, как уже говорилось, от природы не были физически крепкими людьми. Тяжелый физический труд на космодроме и скудная еда быстро подтачивали силы, многие не выдерживали и двух месяцев лагерной жизни. Останавливаться на работе, отдыхать, а тем более разговаривать строго запрещалось. На глазах остальных в первый же день пребывания в лагере были забиты охранниками двое только за то, что присели отдохнуть на край котлована.

Убыль в рабочей силе время от времени пополнялась новыми партиями заключенных. Их обычно привозили на платформах. Это были пленники регулярных набегов свистунов на те селения, которые еще не успели откочевать на юг страны. Обычно это были мужчины, но однажды привезли и женщин. Их быстро отделили от остальных, погрузили на платформу, и та с воем умчалась.

Элиане, используемые на внутренних работах, держались особняком. Может быть, потому, что остальные заключенные относились к ним с каким-то презрением и брезгливостью. Эта враждебность к ним подкреплялась еще тем, что рабочим зондеркоманды, как ее окрестил Сергей, позволялось спать еще час после подъема и еще час до отбоя. Во всяком случае, когда заключенные возвращались в бараки, те уже спали на своих привилегированных местах у самого выхода из барака. Здесь воздух был чище и не наполнен так испарениями немытых человеческих тел. Это была лагерная аристократия и лагерные парии одновременно.

Думая постоянно о побеге, Сергей старался в то немногое время, которое оставалось от утренней проверки до погрузки, когда колонна заключенных шла к воротам, разобраться в строении лагеря, расположении бараков и наиболее удобных подходов к забору. Это ему пока не удалось. Сделать же такую разведку перед сном не представлялось никакой возможности. Сразу же после прибытия в лагерь заключенных загоняли в барак, ворота которого запирались снаружи.

Единственно, от кого он мог получить необходимые сведения, – были люди из зондеркоманды.

От его внимания не ускользнуло то подчеркнутое уважение, которое заключенные оказывали Гору. Поэтому он решил действовать через него. Когда он изложил свой план Гору, тот вначале недовольно поморщился. Вступать в разговор с людьми из зондеркоманды ему явно не хотелось.

– Что ты имеешь против них? Это такие же, как и ты, несчастные пленники. Не их вина, что на них пал выбор. С таким же успехом могли выбрать и тебя.

– Никогда, – гордо ответил Гор. – Никогда Гор не унизится до роли предателя!

– Ну какие же они предатели? – сказал Сергей. – Их заставили. Если бы кто-нибудь из них не подчинился, то ты знаешь, что с ним бы сделали.

Подумав еще немного, Гор согласился. Этой ночью он не спал рядом с Сергеем.

В следующую ночь, когда все уже, казалось, спали, Гор толкнул локтем Сергея.

– Есть тут один, – прошептал он. – Он из моего селения, и ему можно верить. Он поговорит с другими.

– Только осторожно, – предупредил Сергей.

– Если кто-то задумает предательство, мы будем знать заранее, – пообещал Гор. – У нас нельзя хранить тайну, – загадочно добавил он. – Если у человека черные мысли, то у него черное лицо.

– А какое лицо у меня? – шутливо спросил Сергей. Его борода и волосы на голове настолько отросли за это время, что закрывали почти все лицо, оставляя свободное место только для глаз и носа.

– У тебя лицо, как чистое небо! – серьезно сказал Гор, и в его голосе послышалась теплота.

Прошло еще три дня. Ночью Сергей уже знал во всех подробностях план лагеря, но, увы, ничего не мог путного придумать. Подступы к забору хорошо просматривались с вышек. Обнаружить провод, подающий электроток к забору, так и не удалось. «Что, если спрыгнуть с платформы во время ее полета?» – подумал Сергеи, но тут же отбросил глупую мысль. Платформа мчалась со скоростью не меньше двухсот пятидесяти километров в час. Прыгать на такой скорости с высоты четырех-пяти метров было равносильно самоубийству. Кроме того, на каждой платформе находилось по четыре охранника, вооруженных бластерами. Даже если удастся не разбиться при прыжке, то укрыться от луча бластера на открытой каменистой местности невозможно.

Было ясно, что свистуны предусмотрели все возможности побега. По-видимому, они располагали в этом отношении немалым опытом как у себя, на своей планете, так и, возможно, на других. «Но все же должно быть слабое звено! – думал землянин. – Нет такой системы, которая бы не имела уязвимого места!» Это он точно знал. Неуязвимую систему просто теоретически создать нельзя. Об этом свидетельствовал весь его опыт. «И не только мой, – подумал он, – но и опыт всего человечества. Сколько раз создавались, как утверждалось, незыблемые системы в его истории, создавались тысячелетние рейхи, империи, где, казалось, все было предусмотрено, где каждый шаг человека был заранее предопределен и рассчитан, где все население чуть ли не с грудного возраста подвергалось тотальной обработке гигантским пропагандистским аппаратом, где первое слово, которое читал ребенок, было имя фюрера, вождя нации, вождя страны, гения всех времен и народов! Где сейчас эти империи? Память о них – только на свалках истории».

Прикосновение Гора заставило его очнуться от своих дум.

– Здесь один, – прошептал Гор, – хочет говорить с тобой.

Сергей кивнул в знак согласия. У края нар показалась голова человека. Сергею показалось, что он его видел раньше. «Да, конечно, это он», – решил Сергей. Он вспомнил, что при возвращении в барак этот элианин, спавший среди других из зондеркоманды у входа, каждый раз, когда мимо проходил Сергей, приподнимал голову, как-будто хотел что-то сказать, но не решался.

То, что узнал Сергей, было страшным.

Элианин работал в группе зондеркоманды, которая была занята подсобными работами и уборкой помещений в большом корпусе лагеря. В том корпусе, куда поначалу привели Сергея и усадили перед экраном. Ежедневно он и два его напарника выносили из операционной тела прооперированных и бросали их в лифт. Что потом делали с этими телами, он не знает, но точно знает, что у каждого прооперированного была спилена крышка черепа и удален мозг. Однажды он увидел, замешкавшись с погрузкой трупов, как мимо него провезли тележку с большими стеклянными банками, наполненными прозрачной жидкостью. В каждой банке лежал живой мозг. Он пульсировал. Тележку поставили в лифт, не тот, куда грузят трупы, а в другой, в противоположной стороне коридора, и лифт пошел вниз. Этим лифтом, сообщил он, пользуются часто. На нем, он видел однажды, спускался даже свистун в красном мундире. Раньше он его никогда в лагере не видел.

– Как тебя зовут? – спросил Сергей.

– Ларт, – ответил тот и добавил: – Я из племени Гора.

– Ему можно верить. – подтвердил Гор.

– Слушай, Ларт, – тихо проговорил Сергей. – Надо попытаться пробраться в то помещение, куда они свозят мозг. Это очень важно! От этого зависит судьба твоего народа!

Сергею стало все ясно. Еще до его отлета на Счастливую на Земле в науке существовала трудная проблема, которая получила название сначала магнитной несовместимости электронных систем, а затем общее название как несовместимость больших вычислительных систем. Развитие радиоэлектроники, начавшееся в конце XX века, вскоре столкнулось с трудной проблемой. По мере роста электронных систем, соединения их в сверхбольшие системы в их работе появились непреодолимые помехи, источником которых были сами составляющие ее подсистемы. Нельзя было добиться слаженности в ритме их работы. Такие системы иногда принимали ошибочные решения. Однажды это чуть ли не закончилось тотальной катастрофой. Выведенная на орбиту спутника Земли система дала команду подводным лодкам начать обстрел якобы баллистических ракет противника. Лодки дали залп. Только сдержанность и экстренные меры другой стороны предотвратили тогда всеобщую ядерную катастрофу. Человечество стояло на пороге всеобщего уничтожения.

Тогда-то и было высказано предположение, что ключ к решению проблемы несовместимости лежит в изучении функциональной структуры мозга. Это послужило большим толчком в развитии нейрофизиологии и нейробионики. Проблема была решена, и ее решение позволило развиваться дальше электронике, без чего развитие человечества было бы немыслимо.

Сергей вспомнил, что где-то предлагалось сращивание мозга человека с электронной системой. Но это предложение было отвергнуто как негуманное, к тому же для такой системы нужен был еще живой мозг, т.е. взятый у живого человека. Замена же мозга человека мозгом животного не дала ожидаемых результатов.

Сергей понял, что свистуны используют мозг элиан именно в этих целях, создавая гигантскую вычислительную систему, может быть, даже искусственный интеллект.

– Я воспользуюсь тем, что нас не запирают в бараке до вашего возвращения, и постараюсь незаметно выскользнуть из него и пробраться в корпус. Я не умею управлять лифтом, – продолжал он, – и спущусь по его клетке. Кроме того, движение лифта сразу заметят.

– Там, в корпусе, свистуны не носят защитных сеток, – заметил Гор. – Постарайся поэтому узнать побольше.

– Что за защитные сетки? – спросил Сергей.

– Мы можем знать, что человек думает, если на нем нет железа, – ответил Гор. – Железо нам мешает. Когда свистуны догадались об этом, они начали носить на теле железо.

– Как плохо, что вы, элиане, совсем ничего не смыслите в технике! – с сожалением сказал Сергей и вдруг замолк, пораженный мыслью, которая буквально его обожгла.

– Постой, – вдруг сказал Гор, обращаясь к Ларту. – Как ты вернешься назад? Ведь ночью бараки заперты.

– Я не буду возвращаться, – сказал он. Я останусь на всю ночь там, а утром, когда вас выведут и погрузят на платформы, проскользну в барак. Он будет открыт.

Риск был велик. За каждого недосчитанного при проверке человека, если тот не умер от истощения и труп его не найден в бараке, немедленно казнили двадцать четыре элианина. У свистунов была шестиричная система исчисления. Это Сергей отметил про себя уже давно. В том плане, который он задумал, это могло сыграть свою роль.

– Может быть, – начал Сергей, испытывая некоторое колебание, – подождать два—три дня и подготовиться получше.

– Нельзя! – жестко отрезал Гор. – Через три дня восход луны будет сразу же за заходом солнца. У нас не будет темного промежутка времени.

– Надо достать труп, – оживился вдруг Ларт.

Действительно, если подсунуть охранникам труп, который они, наверно, не будут рассматривать, то отсутствие одного из заключенных можно объяснить его смертью.

– Наши это сделают, – успокоил Ларт.

– Тогда, – оживился Сергей, – если с трупом все выйдет, то постарайся затаиться в корпусе. Наверное, там найдется укромное место. Все, что увидишь, передашь со своими. Я через них укажу тебе, что надо будет делать.

Гор вдруг замер. Видно, у него появилась новая идея.

– Ты что-то хочешь предложить? – тихо спросил Сергей.

– Не знаю, как получится. У нас некоторые умеют это делать.

– Что? – не понял Сергей.

– Сейчас… Что свистуны делают с телами умерших? – обратился он к Ларту.

– Этим занимается другая группа, – ответил тот. – Если трупов мало, то их держат в сарае у северной части забора. Когда наберется больше ста, грузят на платформу и с четырьмя охранниками везут к вырытому еще в прошлом году рву. Это не так далеко. Там их сбрасывают и присыпают землей.

– Сильно засыпают?

– Нет, только, чтобы присыпать. Свистуны обычно торопятся назад.

– Тогда скажи своим, чтобы на этот раз присыпали только слегка.

Гор тихо соскользнул с нар.

– Ждите меня здесь, – прошептал он и растворился во мраке барака.

Ждать пришлось долго. Сергей начал смутно догадываться, в чем дело. Действительно, если план Гора осуществится, то затруднения, связанные с отсутствием в бараке Ларта, исчезнут. Кроме того, это можно будет использовать и в дальнейшем.

Наконец Гор вернулся.

– В нашем бараке есть пять таких, что умеют, – сообщил он.

– Становиться временно «мертвыми»? – проверил свою догадку Сергей.

Гор кивнул.

– У нас это тоже умеют некоторые, но их очень мало.

– У нас их тоже мало. В моем племени это умели делать только человек тридцать. Это вообще не нужно нам. Так просто…

– Постой, постой! А сколько таких людей наберется во всех бараках?

– Не знаю. Может, сто, может, меньше… Зачем это?

– Попробуй разузнать, – попросил Сергей. – Это очень важно!

Его план начал обрисовываться четче.

– Есть два варианта. Можно использовать один или оба вместе.

«Посмотрим, что даст завтрашний эксперимент», – подумал он, но пока ничего не сказал Гору и Ларту.

Утром следующего дня, когда заключенных разместили на платформе, Сергей постарался протиснуться ближе к переднему ее краю и стал за спиной охранника, стоящего в правом углу платформы. Он единственный стоял спиной к заключенным, остальные три всегда стояли лицом к ним, держа их под прицелом бластеров. Этот же смотрел вперед, и платформа, повинуясь его взгляду, как заметил Сергей, двигалась в указанном направлении.

Когда они отлетели уже на порядочное расстояние и лагерь скрылся за горизонтом, Сергей приступил к эксперименту. Сначала у него ничего не получалось. Он все не мог избавиться от словесного отображения мысли. Но вот платформа чуть-чуть стала отставать от впереди идущей. Охранник это вскоре заметил, и платформа понеслась быстрее. Теперь Сергей стал мысленно подгонять ее. Расстояние между платформами стало быстро сокращаться. Сергей прекратил опыты. Он знал уже достаточно! Продолжать дальше бессмысленно и могло вызвать подозрения.

Вся следующая неделя ушла на подготовку задуманного. В лагере была образована подпольная группа руководства восстанием. Гор связался с другими бараками, и все ждали сигнала.

Элиане были все прирожденными экстрасенсами, как понял Сергей. В общении между собой они могли обходиться почти без слов, понимая настроение и намерения друг друга. Конечно, такое общение не заменяло словесного и уступало ему в точности определения, но значительно в данном случае облегчало организацию заговора.

Каждую ночь Сергей получал вести от Ларта, который нашел скрытое убежище в подвале центрального корпуса. Сведения, переданные Лартом, касались главного назначения концлагеря. Свистуны строили ракетодром для принятия большого десанта. В подземных помещениях главного корпуса концлагеря усиленными темпами оборудовался вычислительный центр. Фактически это был искусственный интеллект. В качестве составной части согласования огромной электронной системы использовался живой мозг человека, вернее, множество вырезанного живого мозга элиан. Ритмы их работы согласовывали ритмы электронной части искусственного интеллекта, подавляя, вернее, не позволяя развиться явлениям магнитной несовместимости его составных частей. Всего этого Ларт, конечно, не понимал. Но его сообщения и описания позволили Сергею точнее понять происходящее. Врожденные свойства элианина позволяли ему избежать роковой для него встречи с дежурными в помещениях центра.

В назначенный час Ларт должен был перекрыть подачу кислорода к сосудам с питательной жидкостью, в которых находился человеческий мозг. Шести минут такого удушья было бы достаточно, чтобы вывести органическую часть искусственного интеллекта из строя и вызвать общее рассогласование всей системы. Сергей подозревал, что все внутренние службы концлагеря также подключены к системе искусственного интеллекта, хотя и не был уверен в этом. Одно он знал наверняка, что готовящийся на Элию десант не может быть осуществлен без помощи искусственного интеллекта. Сергей, как мог, объяснил это Гору, чтобы элианин четко себе представлял, что от успеха задуманного восстания зависит судьба всей его планеты.

Создание системы искусственного интеллекта, по-видимому, шло к завершению, так как число ежедневно отбираемых для этого элиан увеличивалось с каждым днем. Операционная работала полным ходом.

В утро дня восстания в бараках было обнаружено больше умерших, чем в обычный день. Так как перевозка трупов в ров была сделана накануне, то новых поместили пока в сараи. После захода солнца к прибытию платформ часть умерших должна была «ожить» и обеспечить успех восстания ударом с тыла. В их задачу входило вывести из строя щит распределения подачи электроэнергии, обнаружить который удалось недавно с помощью людей из зондеркоманды. В их же задачу входило открыть ночью бараки и выпустить заключенных, если решающий эксперимент, намеченный на сегодня Сергеем, будет неудачен. От этого эксперимента зависело, будет ли у восставших оружие или его придется добывать голыми руками. Эксперимент был очень рискованным.

Как и предполагал Сергей, хорошо продуманная система охраны заключенных имела слабое место. Это слабое место заключалось в глубоком презрении свистунов к элианам. Элиане, как уже говорилось, совершенно не понимали техники, так как их развитие шло в другом направлении. Это направление сделало элиан повелителями всей органической природы планеты, но одновременно не развило в них агрессивности и, следовательно, инициативы. Врожденные качества экстрасенсов наложили свой отпечаток на мораль их общества, сочетающую в себе непосредственность с исключительной тактичностью во взаимоотношениях между людьми. В их эволюции действовал особый естественный отбор, до некоторой степени противоположный естественному отбору землян. Непорядочный человек в обществе элиан не мог от других скрыть своей непорядочности, нечестности и вскоре оказывался в изоляции. Ни одна женщина, читающая его мысли, как свои собственные, не захотела бы иметь от него детей. Элиане называли таких людей людьми с черными лицами и всячески избегали их. Подобно тому, как на Земле человек с отталкивающим физическим уродством не смог бы скрыть своего уродства от окружающих, так и у элиан люди с уродством душевным были у всех на виду, Элиане не знали ни войн, ни насилия. Поэтому агрессия свистунов не вызвала эффективного отпора. Появление в обществе элиан землянина с присущей этой расе агрессивной инициативой внесло необходимое дополнение к организации сопротивления.

– Помните, – инструктировал Сергей Гора и его товарищей, – как только я подам знак, сразу же образно представьте себе резкую остановку платформы. Но не раньше поданного сигнала.

Он рассчитывал, что свистуны примут такую остановку за ошибку «водителя», поэтому планировал произвести ее в конце пути, на территории ракетодрома, когда платформа начинала плавно снижать скорость.

Эксперимент удался полностью. Платформа так резко остановилась, что стоящие в ней люди попадали, а охранников, место которых было впереди платформы, буквально выбросило за борт.

Как и предполагал Сергей, вся вина за случившееся легла на «водителя», его долго распекал свистун в желто-голубом мундире с золотыми нашивками на рукавах. «Водитель» стоял вытянувшись, не смея шелохнуться. Под конец начальник стукнул кулаком по лбу провинившегося и отошел. «Водитель» с досады избил электродубинкой двух попавшихся под руку элиан. Одного настолько сильно, что тот остался лежать на бетонной полосе. Подошел охранник и хладнокровно прикончил его электроразрядом. Начальник, стоя неподалеку, наблюдал за экзекуцией и, когда все было кончено, спокойно повернулся и пошел прочь. Все остальные, включая и элиан, настолько привыкли к этим ежедневно повторяющимся сценам, что не обратили на происходящее особого внимания. Сергей же, хотя тоже «привык», да и не мог не привыкнуть, если у него на глазах ежедневно несколько элиан становились жертвами произвола, а иногда и просто развлечения охраны, внутренне кипел от негодования и ненависти.

Обычным развлечением охраны была такая сцена. Два охранника становились поодаль друг от друга и знаками и свистом начинали подзывать к себе одного из элиан. Когда тот направлялся к первому, второй начинал делать вид, что страшно рассержен. Элианин бросался к нему. Первый тогда, в свою очередь, показывал свое негодование. Несчастный кидался от одного к другому. Зрители хохотали, упершись лапами в животы. Наконец жертва делала выбор и подходила к одному из двух, тот давал ей «поручение» что-то принести. Когда несчастный кидался выполнять поручение, второй убивал его электроразрядом в наказание за непослушание. После этого артисты и зрители, продолжая хохотать, шли пить пиво.

Другим развлечением была игра, носящая название «Съесть лягушку». Охранник подходил к элианину и, дружески похлопывая его по плечу, угощал глотком пива. Отказаться – значит оскорбить охранника, что каралось смертью. Когда элианин подчинялся и выпивал предложенное пиво, свистун начинал делать вид, что ищет закуску, но не находит ее. Он огорченно разводит руками и вроде бы извиняется перед элианином. В это время другой свистун подбрасывает им под ноги отвратительное существо, похожее на лягушку. Первый «вдруг» замечает ее и указывает несчастному. Тот должен был встать на четвереньки и, поймав ее ртом, съесть живьем. Чтобы он ловил проворнее, его подгоняют легкими разрядами тока. Об отказе не может быть и речи. Наконец элианин ловит лягушку и под хохот зрителей ест ее. Элиане на редкость брезгливые и чистоплотные люди. Съесть живьем отвратительную тварь для элианина смертельная мука. Его начинает выворачивать наизнанку. Это уже серьезное преступление, за что следует наказание смертью.

Такие развлечения на ракетодроме происходили ежедневно по несколько раз в день и поощрялись начальством.

Два описанных развлечения были самыми невинными. Были и другие, более грубые, одно воспоминание о которых вызывало у Сергея приступ тошноты даже спустя много времени.

Вдруг Сергеи с ужасом заметил, что один из охранников направляется, неся в руке кружку пива, к Гору. Гор был связующим звеном между Сергеем и остальными. Он один владел хорошо русским языком, и, случись что-нибудь с ним, восстание могло бы закончиться неудачей. Кроме того, Сергеи искренне полюбил этого высокого, стройного юношу.

Решение еще не пришло, но, нарушая все правила, Сергей быстро, наперерез, направился к идущему к Гору охраннику. Тот остановился недоуменно и направил на Сергея бластер. Сергей показал на него, затем на себя. Охранник подумал, что Сергей хочет пива, рассмеялся и показал знаком, что «ты его получишь в другой раз, а сейчас» – он посмотрел в сторону Гора. Сергей энергично закачал головой и снова показал на себя. Собрались другие свистуны и с любопытством стали ждать, что будет. Охранник пожал плечами и протянул Сергею пиво. Сергей снова отрицательно покачал головой. Затем, не давая никому опомниться, высоко подпрыгнул и сделал сальто. Свистуны возбужденно засвистели. Сергеи чуть разогнался, подпрыгнул еще выше и сделал двойное сальто, затем, отталкиваясь от грунта, целый их каскад. Свистуны пришли в восторг. Они начали хлопать в ладоши, окружили Сергея, щупали его мышцы, возбужденно пересвистываясь. Гор тем временем затерялся в толпе заключенных.

Прибежал начальник. Охранники объяснили ему, в чем дело. Тому захотелось посмотреть это чудо, и Сергею пришлось все повторить сначала. Начальник остался очень доволен. Он даже покровительственно похлопал Сергея по животу и о чем-то распорядился относительно него. О чем – Сергей так и не узнал. Во всяком случае до самой отправки в концлагерь развлечений больше не было.

Перед самой погрузкой на платформы Сергей увидел устремленные на него влажные глаза Гора.

– Скоро «развлекаться» будем мы, – шепнул он ему.

Вскоре огни космодрома потухли за горизонтом. По знаку, поданному Сергеем, платформы начали вдруг ускоряться. Охранники, естественно, заметив это, стали их тормозить. Когда напряжение взаимного противодействия мысленных приказов дошло до предела, последовал новый сигнал, и платформы почти мгновенно остановились. Наклонившись, они упали на землю. Через минуту все было кончено. В распоряжении восставших было 48 бластеров, по четыре с каждой платформы.

Полчаса ушло на то, чтобы обучить ударный отряд обращению с оружием.

– По платформам! – скомандовал Сергей.

Он и ударная группа поместились на первой платформе. По бокам каждой из платформ стояли низкорослые элиане, одетые в форму свистунов.

Вскоре на горизонте показались огни концлагеря. Сергей встревожился. Вдруг, как бы успокаивая его, огни погасли, и концлагерь погрузился во тьму.

– Молодцы «покойнички»!

В этот момент передняя платформа опустилась у ворот лагеря. Все остальное происходило быстро. В каждом восстании, как и в военной операции, бывают моменты, когда уже нет никакого управления. Восстание летит, как стрела, направленная в цель, и, когда тетива уже спущена, изменить направление ее полета нельзя. Цель поражается или стрела летит мимо.

Когда все было кончено и «покойники» включили освещение, весь двор концлагеря был завален трупами. Элиане лежали вперемешку со свистунами. Пылали, подожженные бластерами, сторожевые вышки. Сергей из-за осторожности немедленно послал команду потушить пожары. Он боялся, что зарево пожара привлечет внимание свистунов на космодроме, хотя расстояние было достаточно велико.

Из десяти тысяч заключенных в живых осталось только пятьсот человек. Такова цена победы. Все четыреста свистунов охраны и гарнизона были уничтожены. В живых остался только один «хирург», который спрятался в лифте. Его спасло то, что в момент выключения тока он застрял между этажами. Обнаружил его Ларт.

Подталкивая его бластером, он подвел «хирурга» к Сергею. Обезьяна ней покрылась потом, и от нее страшно воняло псиной. Сергей хотел было его прикончить, но передумал, вспомнив свой допрос перед экраном.

Комнату с экраном вскоре нашли и дрожащего свистуна усадили в кресло. Сергей стал задавать вопросы.

Допрос много не дал в сравнении с тем, о чем Сергей уже имел догадку. Однако он узнал много необходимого. На космодроме оставалось еще триста свистунов. Космический корабль имел на вооружении ядерное оружие и снаряды с бинарным газом. Последнего Сергей больше всего, опасался. В концлагере не удалось обнаружить ни одного противогаза.

Когда свистуна прикончили тут же в кресле, Сергей с тремя элианами и Лартом спустился в подземные помещения. Ларт выполнил свое задание. В прозрачных сосудах, где находился мозг погибших элиан, плавали бесформенные сгустки распавшейся ткани.

Залпы бластеров довершили остальное. Лопались защитные экраны, корежились в огне плазмы стены, напичканные микроэлектроникой.

Пора было уходить.

Когда они вышли во двор, Гор уже построил оставшихся в живых и ждал распоряжений Сергея. Почти у всех на груди висели захваченные бластеры.

– Теперь быстро поджигайте все и на платформы! – распорядился Сергей.

Когда зарево лагеря уже скрылось за горизонтом, он дал знак остановки. Надо было решать, что делать дальше. Сергей сейчас понял, что успех восстания висел на волоске. Свистуны оказались хорошими солдатами. Несмотря на неожиданность, которая сыграла решающую роль, они не растерялись и быстро организовали сопротивление. Каждый из них сражался, надо быть справедливым, стойко и упорно. Сергей отдавал себе отчет, что движение платформ уже фиксируется на экранах звездолета. Было бы наивно думать, что свистуны не позаботились о размещении на орбите Элии искусственных спутников, приборы которых фиксируют сейчас движение и расположение платформ. Кроме того, на звездолете есть другие транспортные средства, при помощи которых им ничего не стоит догнать и уничтожить элиан. «Платформы придется бросить, – решил Сергей, – но не сейчас. Сейчас надо выиграть немного времени».

– Есть ли здесь поблизости леса? – спросил он Гора.

– Здесь, почти рядом, – был ответ.

– Как далеко они тянутся?

– Дальше на юг до самого трехречья, где обитает сейчас мое племя. Но платформы не пройдут. Они не смогут подняться выше деревьев.

– Нам этого и не надо.

Вскоре платформы подошли к опушке леса.

– Здесь мы их оставим, – сказал Сергей.

– А сами пойдем лесом?

– Не сейчас, – ответил он, ища глазами подходящие убежища в местности на краю леса. Местность была покрыта высокой, в рост человека, травой и кустарником.

– Оставим платформы здесь, а сами заляжем в траве и кустарниках, – распорядился Сергей. – Сейчас к нам пожалуют гости.

Действительно, не успели повстанцы занять указанные их предводителем места и получить точные инструкции, как послышался нарастающий гул реактивных двигателей.

Вертолеты зависли над брошенными платформами, потом развернулись и пошли над лесом, обстреливая его снарядами с отравляющим газом.

– Они думают, что мы в лесу, – прошептал Гор.

Обстрел продолжался около получаса. Затем, видимо, решив, что с беглецами покончено, вертолеты вернулись и опустились на траву рядом с брошенными платформами.

– Двух – обязательно живыми, – строго предупредил Сергей.

Из вертолета вышли по двое свистунов, подошли к платформам и осмотрели внимательно каждую. Очевидно, проверяя их пригодность. Затем что-то просигналили остальным, и из вертолетов посыпались свистуны. Их было не меньше сорока.

Скоро все было кончено. На этот раз нападение было настолько неожиданным, что противник не оказал никакого сопротивления. Подвели двух захваченных.

– Ты сможешь их допросить? – спросил Сергей Гора.

– Да, если их раздеть догола, чтобы у них не было этих штучек, что глушат мои мысли, – ответил он.

Свистунов раздели. Сергей с омерзением смотрел на их волосатые колченогие фигуры. Грудная клетка каждого имела бочкообразный вид. Голова была почти лишена шеи и сидела прямо на плечах, как будто вдавленная. «Интересно, – подумал Сергей, – возможно, и мой вид вызывает у них физическое отвращение. По-видимому, все дело в привычке».

Гор между тем что-то искал на опушке леса. Наконец, видимо, нашел и знаком попросил подойти. Пленников, подталкивая бластерами, погнали к ожидающему их Гору.

Гор стоял рядом с огромным, доходящим почти до его роста муравейником, в котором копошились здоровенные муравьи, каждый размером с палец взрослого человека.

Гор внимательно осмотрел пленников и вдруг протянул руку и вытащил, вернее, выдрал, с груди одного из них маленькую металлическую пластинку на присоске и подал Сергею.

– Вот их штука, – сказал он.

– По-видимому, это генератор каких-то волн, – сказал Сергей.

У второго тоже была обнаружена подобная пластинка. Сергей распорядился отнести их подальше.

Гор посмотрел на пленников и кивнул головой на одного из них.

– Это старший, – сказал он.

Начался допрос. Он был странен для Сергея, который еще не совсем привык к экстрасенсным способностям своего друга. Гор и пленник молчали, затем Гор переводил ответ пленника Сергею.

Начало допроса было характерным:

– Ты знаешь, что я читаю твои мысли? – спросил Гор.

– Да, господин, – отвечал пленник.

– Ты хочешь жить?

– Хочу.

– Ты будешь жить, если выполнишь все то, что мы тебе прикажем, но если попытаешься обмануть… Посмотри на муравейник Эти муравьи могут очистить кости от мяса за день, а может быть, и раньше. Но ты долго еще будешь жить, пока муравьи будут обегать твоим мясом. Ты меня понял?

– Да!

– Тогда отвечай, – и Гор повернулся к Сергею за вопросами.

– Спроси его, есть ли еще на космодроме такие вертолеты и каким еще транспортом располагают они.

– Вертолетов было вначале четыре. Но два повреждены еще при посадке. Есть бронетранспортеры с ракетами ближнего действия. Два. Это все.

– Он не врет?

– Он не может врать. Я это сразу почувствую, и он это знает.

Допрос продолжался еще минут сорок. Затем стали допрашивать второго, проверяя показания первого. Уже совсем рассвело.

Вдруг Гор насторожился:

– Он еще что-то скрывает. Не пойму… – Он внимательно посмотрел на пленника. – Какие-то строения. Женщины…

– Спроси, нет ли еще одного концлагеря? – догадался Сергей.

– Он отвечает, что есть. Неподалеку, полчаса на вертолете. Женский концлагерь. Там делают опыты на людях.

Сергей мгновенно принял решение.

– Спроси, умеет ли он водить вертолет.

– Он отвечает, что это обязаны уметь все, так же, как и работать с радиопередатчиком.

– Тогда вот что. Ты, – Сергей посмотрел на свистуна, – передашь на базу, что у вас на борту есть раненые и вы направляетесь сначала к женскому концлагерю за медицинской помощью. И только посмей что-то схитрить. Сразу же очутишься в муравейнике!

Свистун, выслушав «перевод» Гора, энергично закивал головой.

– Далее, – продолжал Сергей, – ты и твой приятель поведете два вертолета вслед за моим. Я разберусь в его управлении, а если что не так, ты мне подскажешь! Какая охрана в женском концлагере?

– Там десять мужчин и сто женщин. Но наши женщины такие же храбрые солдаты, как и мужчины! – ответил свистун.

Операция по захвату женского концлагеря прошла как нельзя лучше. Заключенные были под замком, и охранницы расхаживали безоружные по двору, ожидая прибытия «раненых». Тут же находились и их немногочисленные мужчины. Четырех сторожевых на вышках сняли в первые же секунды. Остальных перебили на площади. Трех охранниц захватили живьем. Приказав их бдительно охранять, Сергей с Гором и остальными направились к баракам. Бараки эти отличались от их собственных меньшими размерами и тем, что вместо металла в строительстве были использованы камень и дерево. Они были значительно благоустроеннее. Вскоре эта «гуманность» нашла свое логическое объяснение. По своему назначению эти бараки были «родильными» отделениями. Более половины всех женщин были беременны на различных сроках. Лишь небольшая часть пленниц, человек сто, находилась в так называемом карантинном отделении.

Возмущению элиан и Сергея не было предела. Тут же, в небольшом бараке, под замком сидели десять мужчин-элиан. В лагере практиковалось искусственное осеменение, подобно тому, как это делается на скотофермах. Сергей еле удержал своих подчиненных от немедленной расправы над пленниками, которые нужны были ему еще для допроса.

Как выяснилось, «осемененным» элианкам вводились какие-то химические препараты. Затем, когда беременность достигала известного срока, плод вырезался и помещался в особую камеру. Все это выяснилось на допросе оставшихся в живых охранниц. Еще через месяц у младенца извлекался мозг и помещался в камеру с искусственным питанием. Мозг, не стесненный черепной коробкой, вырастал до огромных размеров. Сергей видел все это.

– Зачем вводились химические препараты? – спросил он охранницу.

– Больше половины закладываемых в эмбриональном развитии нейронов головного мозга гибнет в результате того, что межнейронные связи не успевают у них прорасти. Не происходит необходимой деполяризации мембраны нейронов, и они гибнут в результате нарушения дыхания и обмена веществ. Вводимые препараты усиливают процесс образования межнейронных связей. Поэтому все нервные клетки сохраняют жизнеспособность. Однако мозг растет тогда слишком быстро, и, чтобы он не повредился в результате внутриутробного давления, мы вырезали плод, а когда рост черепной коробки настолько отставал, что мешал развитию мозга, мы пересаживали его в инкубатор, где он продолжал расти.

Для получения этого ответа Сергею пришлось потратить не меньше часа. Сказывалось то, что некоторые физиологические понятия для Гора были новы.

– С какой целью это все делалось? – продолжил Сергей допрос.

– Мы ждали прилета десанта на планету. К этому времени нам выло поручено приготовить большое количество препаратов. Много были отходов.

По-видимому, свистуны готовились создать какую-то сверхмощную интеллектуальную систему, назначение которой выходило за рамки покорения Элии. Что это? Бросок дальше в космос?

Первый раз в своей жизни Сергей не сдержал слова, но никогда потом об этом не жалел и не раскаивался.

Сергей подозвал к себе Гора:

– Через час выступаем. Все в лагере уничтожить.

– Что делать с этими? – спросил Гор, указывая на охранниц.

– А, делайте, что хотите, – устало отмахнулся Сергей.

Его занимало другое. Звездолет пришельцев, как он понял из допросов пленных, не мог покинуть планету, так как электронный мозг, управляющий выходом корабля в гиперпространство, вышел из строя. Вынужденно очутившись на планете, которая, видимо, им понравилась, они решили сделать два дела. Исправить электронный мозг корабля и создать одновременно гиперсистему наведения и приемки десанта со своей планеты или одной из их многочисленных баз в космосе. Для этого они строили ракетодром и усиленно занимались сборкой гиперсистемы наведения, используя для синхронизации ее работы живой мозг туземцев. По-видимому, в этом они располагали большим опытом, так как в их действиях чувствовались отработанный план и большие практические навыки. Восстание все это сорвало, и теперь они, если не захотят смириться с перспективой вечной стоянки на планете с враждебным населением и неминуемой гибелью, то попытаются закончить восстановление электронного мозга управления кораблем. По-видимому, у них нет другого технического решения, как использовать в качестве синхронизатора магнитной совместимости живой мозг человека. Поэтому, – продолжал рассуждать Сергей, – они попытаются захватить в плен побольше аборигенов. Для этого у них еще остались транспортные средства – бронетранспортеры. Они менее пригодны для этих целей, чем вертолеты и платформы, но все же представляют реальную опасность. Ясно, что атака звездолета, даже после такого ощутимого урона, нанесенного его команде, представляет собой авантюру. Этот вариант надо отбросить сразу. Но выпускать пришельцев с планеты нельзя. Они вернутся. Это – как дважды два! Следовательно, необходимо лишить их оставшихся наземных средств передвижения. Но как?! Бронетранспортеру не противопоставишь бластер… На вертолетах есть ракетные установки. Но бронетранспортер немедленно собьет вертолет, так как противник использует спутник в качестве системы наведения и поразит его ракетой задолго до того, как можно будет сблизиться с бронетранспортером для пуска ракеты. Остается одно. Снять ракеты с пусковой установкой и использовать их в наземном бою.

Надо было торопиться. Ум землянина, впитавший в себя многовековой опыт воинственных предков, хорошо понимал, что недооценка противника ведет всегда к поражению. Необходимо было как можно скорее вывести людей из лагеря, так как с минуты на минуту можно ожидать ракетного удара со стороны корабля. Наивно думать, что за прошедший час там не догадались о случившемся. Корабль уже, наверное, несколько раз запрашивал лагерь, и его молчание могло быть истолковано только как захват его повстанцами.

Самое трудное – провести людей из лагеря к началу леса. Любое движение фиксируется спутником и передается на корабль. Немедленно последовал бы ракетный удар. У них был часовой промежуток времени, когда спутник будет находиться на противоположной стороне планеты. Это время должно вот-вот наступить, судя по данным, которые удалось получить у пленных. За час необходимо достигнуть леса и рассредоточиться в нем отдельными группами. Это был единственный шанс на спасение.

Гор сообщил, что все уже готово. Люди размещены на платформах и ждут. Человек двадцать, вооруженных бластерами, стояли наготове, ожидая сигнала.

– Поджигайте! – распорядился Сергей.

Те принялись полосовать лучами бластеров по строениям лагеря, которые мгновенно запылали.

– Теперь быстро!

Платформы взмыли и понеслись на максимально возможной скорости.

Сергей сидел на каких-то ящиках.

– Что здесь? – спросил он Гора.

Вместо ответа Гор протянул ему продолговатый предмет, который чем-то напоминал его охотничий карабин. Сходство завершало наличие оптического прицельного устройства. Но это был явно не бластер. Сергей повертел его в руках и, обнаружив нечто вроде обоймы, вытащил ее. Там были обыкновенные патроны, но со странными пулями. Пули были игольчатые и мягкие на ощупь. Его осенила догадка.

– Ты рассказывал, что тебя взяли в плен в бессознательном состоянии. Ты думал, что ранен, но не обнаружил потом раны. Так?

– Так, – согласился Гор.

– Остальных тоже так брали в плен?

– Да, большинство именно так.

– Так вот, тебя ранили этой пулей. У нас, на моей планете, такие пули применялись раньше для отлова диких зверей. Пуля содержит быстродействующее наркотическое вещество. Ранка получается совсем незаметной и не кровоточит. Но зверь сразу же засыпает, и его спокойно помещают в клетку. Понял?

– Так, может быть, их выбросить? – огорчился Гор.

– Напротив! Они нам могут здорово пригодиться. Меня вот что заинтересовало. Как мы узнали, свистуны попали на вашу планету случайно. Это очень хорошо. Связи с базой у них нет, и поэтому подкрепления они не получат. Но наличие таких ружей говорит о том, что их экспедиция заранее была рассчитана на то, чтобы отлавливать людей для известных нам уже целей. Понимаешь, их ни за что нельзя выпускать отсюда! Оставить их живыми – значит совершить тягчайшее преступление! Тебе трудно понять, но постарайся! Таких планет, как твоя, в космосе сотни тысяч! И, наверное, на тысячах из них стоят концлагеря, идет охота за людьми… Если бы я мог, я не задумываясь, с чистой совестью уничтожил бы их логово вместе с их планетой-матерью, родившей таких ублюдков. Да что там планету, всю Галактику, если бы это было возможно! Это страшная зараза космоса! Что, если они придут и на мою планету?

Платформы начали тормозить. Лес был рядом.

Сергей посмотрел на часы. Эти часы вместе с его старой одеждой, охотничьим ножом и карабином он нашел на складе концлагеря. До восхода спутника оставалось десять минут. Успели, но надо было торопиться.

Уничтожив платформы, люди углубились в лес. Впереди шел отряд проводников, за ним цепочкой – остальные.

Прошло часа два. Двигаться было трудно, особенно впередиидущим и женщинам. Наконец деревья стали редеть, и беглецы выступили на обширную поляну, где решено было сделать первый привал. С момента захвата женского лагеря прошло всего четыре часа. Сергей мысленно поздравил себя с оперативностью.

Где-то вдали, заглушенные пространством, послышались взрывы. Это свистуны запоздало обстреливали лагерь и окружающую его местность.

Только сейчас Сергей почувствовал, как он устал. Он опустился на траву и лег на спину, положив голову на руки. Пока Гор и его помощники раздавали людям прихваченные в лагере пакеты с пищей, он решил немного отдохнуть. Только сейчас, когда напряжение спало, он подумал о возвращении домой через известный Гору Проход, но тут же отогнал от себя эту мысль. Пока не будет уничтожена команда космического корабля, он не имеет морального права покидать своих новых друзей, даже, если эта борьба займет годы. Ольгу можно будет поставить в известность, послав через Проход к ней кого-нибудь из элиан. Надо настраивать себя, решил он, на длительное пребывание здесь. А вдруг Проход исчезнет? Ему стало не по себе. Сколько он ни пытался найти научное объяснение возникновению Прохода, ему это не удавалось. Напряженная психически атмосфера лагерной жизни как-то приглушила в нем все остальное, что не было связано с планами побега и восстания. Теперь мысли, волна за волной, нахлынули на него. Невероятность случившегося с ним приключения только сейчас полностью дошла до его сознания. «Такое могло случиться, – думал он, – только на страницах научно-фантастического романа конца XX столетия, когда писатели-фантасты обращались с пространством и временем как им заблагорассудится».

Он забывал, что его четкие теоретические выводы по многомерности времени и многомерности каждого измерения привели бы в замешательство любого самого смелого фантаста того времени. Имея все качества лидера, он никогда не стремился к этому, а если становился им, то вынужденно, под давлением обстоятельств. Когда же вынудившая его к этому обстановка менялась, он отходил в сторону, охотно уступая лидерство другому. Будучи великодушным и по сути добрым, он становился жестоким, когда видел явное зло, и не успокаивался до тех пор, пока не уничтожал это зло и его источник, ни на минуту не колеблясь в выборе самых действенных средств, проявляя при этом исключительную быстроту действия и холодную рациональность. В других же случаях он охотно шел на компромисс и уступки, ничуть не заботясь о своей личной выгоде или интересах.

Эти свойства его характера нравились женщинам. Женщина каким-то шестым чувством безошибочно угадывает в человеке настоящего мужчину. Повелительный зов инстинкта, отработанный тысячелетиями эволюции, бросает ее в его объятия, руководствуясь какой-то высшей рациональностью, необъяснимой обычной человеческой логикой. Эта вечная загадка чувства будет всегда удивлять, восхищать, но никогда и никем не сможет быть объяснена, ибо разум человека недостаточно совершенен, чтобы понять и объяснить ее своими обычными категориями. Всякий рационализм в этом отношении, а тем более попытки анализа неизбежно приводят к драматизму, можно сказать, к поломке тонкого механизма чувств при помощи вмешательства грубого инструмента.

Сергей это понимал. И может быть, именно это так нравилось в нем женщинам. Что касается его самого, то его восхищение прекрасным никогда не сопровождалось элементами драматизма, который был чужд ему по самой своей природе, поскольку содержал в себе элементы насилия. А насилие, как ничто другое, вызывало у него чувство отвращения и ненависти.

Его отношения с женщинами были всегда светлыми и радостными, лишенными навязчивости, зависти и ревности.

Находясь на острове и не видя других женщин, кроме своей жены, Сергей как-то и не думал о них. Никогда ему в голову не приходила мысль о том, что, кроме Ольги, его жены, у него может быть другая женщина. Он любил Ольгу и продолжал ее любить сейчас. В то же время он не мог не признаться самому себе, что восхищается стройными точеными телами юных элианок, освобожденных сегодня из карантинного отделения женского концлагеря. Особенно привлекала его внимание высокая темноволосая девушка с большими темными, чуть продолговатыми глазами. Ее слегка вьющиеся волосы, перехваченные на лбу белой лентой, свободно спадали на спину. Одета она, как и все ее подруги, в короткую, не доходящую до колен тунику. Длинные стройные ноги перехвачены ремешками легких сандалий. По земным меркам она была удивительно красива, но и здесь, среди своих подруг, таких же юных и прекрасных, как и весь народ Элии, несколько выделялась утонченным благородством черт лица и линий тела.

Солнце постепенно приближалось к зениту. Люди уже достаточно отдохнули, и многие из них рассыпались по поляне и лесу в поисках ягод, грибов и другой пищи. Сергею вскоре принесли несколько пригоршней ярко-красной, сочной и душистой ягоды, напоминающей по вкусу и запаху землянику. Он с большим удовольствием поел. После длительного периода пресной лагерной пищи ягоды показались ему просто божественными.

Он поискал глазами Гора и увидел его в окружении целой толпы прекрасных элианок, которые ему что-то возбужденно доказывали. Гор пожимал плечами, разводил руками, бросая временами взгляд на Сергея. Тот сделал вид, что полностью поглощен земляникой, но с интересом украдкой стал наблюдать за своим другом и толпою девушек. Среди них Сергей заметил стоящую несколько поодаль свою темноволосую незнакомку. Она не принимала участия в общем споре и, казалось, была чем-то смущена.

Гор, видимо, не соглашался. Тогда одна из элианок, покинув своих подруг, подбежала к группе стоящих в стороне мужчин и что-то им сказала. Те подошли к спорящим и вмешались в разговор. По-видимому, они приняли сторону женщин, так как Гор махнул рукой, как бы говоря: делайте, что хотите. Я свое мнение высказал. И отошел с явно недовольным видом.

Женщины радостно зашумели и стали совещаться.

В это время Сергея отвлек от наблюдения вернувшийся с группой проводников Ларт.

Ларт сообщил, что в двух часах перехода они нашли удобное место для ночлега. Место, по его словам, представляло собой узкую плодородную долину небольшой речки, текущей из горного ущелья. Это ущелье было единственной дорогой, открывающей путь через горный перевал в широкую долину по ту сторону гор, где теперь обитало их племя.

Горный перевал труден для перехода, предупредил Ларт. Люди должны хорошо перед этим отдохнуть и набраться, сил. В долине много дичи и съедобных растении.

Решено было двигаться немедленно. Снова узкой цепочкой сквозь подчас почти непролазные чащи и овраги беглецы углубились в дремучий лес. Толстые гладкие стволы деревьев, похожих на земные буки, чередовались с гигантскими соснами и елями. Кое-где под ногами земля начинала пружинить. Значит, когда-то здесь простирались болота. Почва была покрыта метровым слоем полуперепревших листьев, в которых ноги тонули по щиколотки. Идти становилось все труднее. Начался подъем. В лесу было почти темно. Ни один луч не пробивался сквозь густую листву многоярусного леса. Где-то там, наверху, пели птицы и сияло яркое солнце. Иногда тишину леса прорезывал резкий, неприятный скрип, и нельзя было понять, то ли это скрип сухого дерева, то ли крик какой-то неизвестной птицы.

Но вот постепенно деревья стали редеть, посветлело. Вскоре они вышли на край глинистого обрыва, поросшего редкой травой, и перед глазами открылась картина, невольно вызвавшая возглас восхищения.

Там, глубоко внизу, среди редких групп исполинских деревьев извивалась по узкой долине небольшая река. Долина, шириною не больше трех километров, ограничивалась с двух сторон крутыми отрогами гор, поросших лесом, с которых каскадами небольших водопадов спускались многочисленные ручьи, несущие свои воды в реку. На полянах вблизи реки видны были пасущиеся стада диких копытных животных, чем-то напоминающих земных европейских оленей. Далее река делала поворот и скрывалась за выступами горных отрогов.

Когда спуск наконец был закончен и отряд вышел к берегу реки, Сергей первым делом решил искупаться. Все остальные последовали его примеру, и скоро река огласилась веселыми криками…

Женщины отошли несколько дальше и, раздевшись под прикрытием кустов и деревьев, тоже вошли в воду.

За три месяца заключения Сергей впервые смог помыться. Один из элиан протянул ему пучок каких-то мягких и толстых растений и показал знаками, что ими можно вымыть голову. Сергей натер этим пучком голову и сразу под его руками выступила обильная душистая пена. Он весь намылился и нырнул в воду. Глубина была небольшая. На самой середине реки она не превышала двух с половиной метров, но все же можно было немного поплавать, если не в ширину реки, то, по крайней мере, в ее длину. Нырнув, он поплыл против течения, почти над самым дном. Мелкие зеленые рыбки, похожие на окуней, метнулись стайкой в сторону и замерли среди водорослей, как бы наблюдая с интересом за плывущим мимо них человеком. По каменистому дну ползали большие сине-зеленые раки.

Вдруг перед глазами Сергея появился неожиданный предмет. Это был совершенно обнаженный стан молодой элианки. Сергей не заметил, как заплыл на женскую половину «купальни».

Воздуха уже почти не хватало. С трудом подавляя желание вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, он неуклюже развернулся под водою и быстро поплыл назад. Когда он вынырнул в десяти метрах от места происшествия, до него донесся мелодичный смех. Его промах был замечен и вызвал среди женщин взрыв веселья.

Смущенный, он вышел на берег и оделся. Освобожденное купанием от слоя пота и грязи тело приятно ласкал теплый предвечерний ветер. Солнце было уже у самого горизонта.

Так получилось, что, когда опасность миновала, руководство отрядом перешло к Гору и Ларту. Они уже не спрашивали, как бывало, указаний Сергея, а делали сами то, что считали нужным. Это было вполне естественно. Они были на своей планете. Вот и сейчас они занялись устройством ночлега. Под сенью деревьев вырос целый поселок легких шалашей, дымились костры, доносился залах жареного мяса. Мужчины принесли на носилках большие груды крупных желтых плодов, напоминающих дыни. Эти дыни в изобилии произрастали на склонах долины, переплетая своими корнями и стеблями глинисто-песчаную почву. По вкусу они и не отличались от обыкновенных земных дынь, разве что имели еще неуловимый привкус, напоминающий вкус ананаса.

На ужин были поданы большие куски ароматного, еще дымящегося мяса с многочисленной приправой из каких-то растений.

Сидя сейчас за ужином, в кругу элиан, Сергей все не мог отделаться от чувства нереальности происходящего. Хотя со времени начала восстания прошли только сутки, всего тридцать часов, оно казалось уже далеким прошлым. Наверное, не только ему, так как и среди элиан – вчерашних узников, царило веселое оживление. Казалось, не было концлагеря, не было восстания и сражения, не было гор трупов на плацу, не было банок с плавающими в бесцветной жидкости мозгами, не было тел молодых женщин со вспоротыми животами, с извлеченными из чрева младенцами. Все это походило больше на веселый туристический лагерь студентов, которые только-только вернулись из длительного похода и теперь отдыхают, делясь впечатлениями. Эта веселая беспечность после пережитого побуждала к сомнению: сможет ли этот красивый, но по-детски беспечный народ оказать серьезное сопротивление жестоким пришельцам в ближайшем будущем? То, что последние предпримут карательные акции и постараются, несмотря на потери, восстановить положение, у него не вызывало никаких сомнений.

Он поделился своими мыслями с Гором. Тот задумался. Помолчал немного, затем ответил:

– Ты прав, Эрик, – он называл так Сергея во второй раз. Первый раз он назвал его этим именем после разгрома концлагеря. Имя это обозначало «сын света», нечто равнозначное нашему «герой». Оно давалось редко, за исключительные заслуги перед народом Элии. Как рассказывал Гор, его прадед был последним, кто носил почетное имя.

– Ты прав, – повторил он. – Наш народ никогда не знал войн. Единственное оружие, которое у нас когда-либо было, – это луки, но и ими мы редко пользовались даже на охоте, так как все, что нам нужно, мы имеем в достаточном количестве. У нас редко кто умирал насильственной смертью, разве что отвергнутая в своем выборе девушка, чтобы избежать позора, бросалась со скалы в пропасть. Но это тоже очень и очень редко происходило. Я за свою жизнь не помню ни одного случая.

– Ты сказал «в своем выборе», – заинтересовался Сергей. – Разве у вас женщины выбирают себе мужей, а не наоборот?

– Конечно, а как же иначе? – в свою очередь удивился Гор. – Только женщина может решать, кто будет отцом ее ребенка!

– Ну, а если мужчина не захочет быть ее мужем?

– Если он ей откажет, то его изгоняют из племени. Таков закон всех племен на Элии. Его больше никто не примет в общество, и он будет одинок до конца жизни! Его даже могут убить, если родственники невесты сочтут себя оскорбленными.

– Постой, постой! Но ведь это несправедливо!

– Это очень справедливо, – возразил Гор. – Как же иначе?

– Ну, а если, например, ему нравится совсем другая?

– Никто не мешает жениться на этой другой, если она его выберет.

– А с первой что? Он может развестись?

– Нет, право развода у нас, как и право выбора, принадлежит исключительно женщинам. Если жена захочет уйти, то она может это сделать, но муж не может покинуть жену.

– А как же со второй? Не может же он иметь двух жен?

– Почему не может? – искренне удивился Гор. – Каждый мужчина может иметь столько жен, сколько женщин выберут его в мужья.

– Тогда выходит, что у некоторых мужчин вообще не будет жен.

– Конечно! Так оно всегда происходит.

– Черт-те что! Ох, прости.

– Ничего.

– Ну да ладно, это ваше дело. Хотя, признаться, мне это странно.

– Ничего странного нет! Странно было бы иначе. Наше развитие зависит от тех качеств, которые наследуют дети. Женщина заранее знает, какие дети у нее будут, если ее мужем будет тот или другой мужчина. Ее право выбрать лучшее! У нас нет машин. Мы обходимся без них, но все, что мы можем делать, а мы можем многое, ты увидишь это сам, зависит от нас самих и лежит в нас самих! Мы можем ускорять рост растений, их созревание. От этих качеств зависит жизнь нашего народа, и мы не можем рисковать потерять эти качества. Смотри! Видишь верхушку того дерева? – Он кивнул на сосну, стоящую метрах в тридцати от них. – Сейчас верхушка ее наклонится в нашу сторону.

И действительно, вершина сосны, будто под порывом сильного ветра, наклонилась.

Сергей, пораженный увиденным, молчал.

– Ну а с неодушевленными предметами неорганического происхождения вы тоже можете так манипулировать?

– Нет, конечно. Только с живыми. Если бы свистуны не нацепили на себя эти металлические штучки, мы с ними могли расправиться без труда. Первый раз, когда они явилась к нам, они не имели при себе этой защиты. Мы могли бы их уничтожить, но просто прогнали. Они с ужасом бежали, а затем вернулись, и бежать пришлось нам.

– Следовательно, – догадался Сергей, – у вас могут родиться дети, не имеющие таких свойств.

– Конечно! Поэтому женщина, которой дано это чувствовать, имеет исключительное право выбора.

– А мужчина, что же он, не чувствует, как ты говоришь, какие у него могут быть дети от женщины?

– Нет! У нас женщины могут то, что недоступно мужчинам, и, напротив, многое из того, что умеют мужчины, не могут делать женщины. Например, ты помнишь наших «мертвецов»? Ни одна женщина не может подавить в себе настолько все жизнепроявления, чтобы показаться мертвой. Но зато ни один из мужчин не сможет приказать дикому зверю лечь у его ног. Поэтому мы носим луки там, где можем встретить крупных хищников, а женщина может, не рискуя ничем, пройти через стаю самых кровожадных зверей.

– Скажи мне, Гор, а у вас не было таких случаев, когда женщина подвергалась насилию со стороны мужчины? Ну, скажем, со стороны того, на ком ни одна женщина не остановила своего выбора?

– Это невозможно! Женщина всегда заранее это почувствует и успеет принять меры.

– Какие? Ведь она слабее.

– Дело не в этом. Женщина, если хочет, сможет подавить у мужчины всякое желание к ней. Но если захочет, то может возбудить так, что ни один не сможет устоять. Это то, что является ее привилегией и недоступно нам. Так что, берегись! – шутливо пригрозил он.

– Ну, ко мне это может и не относиться. Я из другого теста! У меня совсем, может быть, другая природа и даже генетический код!

– Ты такой же, как все! Я это уже хорошо знаю. Ты только не умеешь делать то, что свойственно нашему народу. Но у тебя есть такие качества, которые были бы полезны моему народу, особенно теперь, когда нам грозит вторжение пришельцев.

– Почему ты так думаешь?

– Наши женщины тебя уже обследовали.

– Что?

– Ну, они уже знают о тебе все, о твоем организме и о том, что ты чувствуешь.

– Вот как? Когда же они это успели?

– Еще на первом привале.

– Что же мне теперь делать? – растерянно проговорил Сергей.

– А ничего! Быть как все, – философски закончил беседу Гор. – Мы только очень просим тебя, – добавил он, – не покидать нас хотя бы до тех пор, пока мы не сможем покончить со свистунами.

Костер уже потух. Шум в лагере сник. Утомленные дневным переходом, люди спали. Серебряный диск луны тускло освещал долину, отражаясь в водах реки.

Гор заснул сразу. Сергей же, под впечатлением увиденного и услышанного, долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок на подстилке из сухих водорослей. Все, что он узнал, было для него неожиданным и не укладывалось в привычные понятия землянина, воспитанного цивилизацией, столь отличной от биологической цивилизации Элии. Уже одно то, что его чувства, мысли могли быть предметом всеобщего обозрения, он, конечно, сейчас преувеличивал, вызывало сильный душевный протест. Он вдруг почувствовал себя так, как может почувствовать себя совершенно голый человек в толпе одетых людей.

Если бы не чувство долга, он бы не задумываясь покинул их и отправился сам на поиски таинственного Прохода. Но с другой стороны, очень хотелось познакомиться с необычной организацией общества Элии. В этой организации была не только странность, но и своя рациональность. Эту рациональность он скорее интуитивно чувствовал, чем понимал. Во всяком случае этот мир, с которым ему предстоит знакомство, был миром без насилия. Насилие, которое играло чуть ли не ведущую роль в истории человеческой цивилизации, здесь начисто отсутствовало. Что же тогда являлось той цементирующей основой, которая объединяла здешнее человечество в разумную хозяйственную организацию? Как это сказалось на нравах, морали, на развитии искусства? Существует ли здесь наука? Литература? Если нет, то что может компенсировать? Естественно, ни Ромео, ни Отелло не могли родиться на этой планете, как не могли здесь родиться ни Гомер, ни его герои. Но что-то должно быть носителем выражения творческой активности народа!

В нем вновь проснулся исследователь, который, казалось, умер в последние месяцы его пребывания на острове.

«Вряд ли во всей Вселенной, – подумал он, – существует еще одна такая цивилизация. Скорее можно встретить несколько цивилизаций свистунов, чем еще одну Элию. Им надо помочь во что бы то ни стало! Этот редкий цветок Вселенной необходимо сохранить. Но как? Что противопоставить отравляющим газам и ядерному оружию?»

На второй день под развесистым дубом на большой поляне состоялся совет. Корни дуба высоко выступали из земли, образуя нечто вроде удобного кресла, на которое Гор жестом пригласил сесть Эрика. Сам же стал справа от него.

– Можно начинать? – тихо спросил он Эрика. Тот кивнул головой. Осмотревшись, он заметил, что на поляне собрались все мужчины и та часть женщин, что была освобождена из карантина. Остальные женщины и десять мужчин из женского лагеря стояли поодаль, словно ожидая своей участи.

– Мы собрались здесь для того, чтобы решить, что будем делать дальше. Пойдем ли мы каждый в свое племя или останемся вместе, пока не уничтожим проклятых захватчиков? Что скажет об этом Эрик?

Тот поднялся и оглядел окружающих. Многих он уже хорошо знал в лицо и по имени. Все они были храбрыми, как он убедился, воинами, показавшими себя в деле с самой лучшей стороны. В то же время он несколько опасался, что свобода, добытая кровью большей части восставших, оставшихся лежать там, на плацу концлагеря, вызовет расслабление и понизит боеспособность отряда. Эти опасения были не излишни. Как он убедился, элиане с трудом понимали необходимость дисциплины.

– Пока вы все вместе, – начал Эрик, – вы представляете внушительную силу, способную вести борьбу с захватчиками. В отдельности, меленькими группами, мы не сможем им оказать существенного сопротивления и будем уничтожены поодиночке. Кроме того, мы должны полностью уничтожить противника, не дать ему покинуть планету. Если это ему удастся, он вернется снова с большим подкреплением, и тогда ваша прекрасная Элиа будет усеяна концентрационными лагерями. Я считаю, что нам надо держаться вместе, пока враг не уничтожен.

Элиане одобрительно зашумели.

– Тогда решено, – подытожил Гор. – Мы идем к моему племени. Затем возвращаемся с подкреплением и начинаем войну с пришельцами.

– Теперь, – продолжил он, – что делать с этими несчастными? – он кивком головы показал на стоящую поодаль группу. – Ясно, что идти им с нами нельзя!

– Почему? – не понял Эрик.

– По нашим законам, женщина, которая не может указать отца своего ребенка, не имеет права жить в племени. Племя ее с позором изгоняет.

– Но разве они виноваты в этом? – запротестовал Эрик-Сергей.

– Нет, конечно, но закон есть закон, и никто его отменить не может!

Послышался одобрительный ропот, хотя в нем Эрик уловил нотки сомнения. Он решил бороться за судьбу несчастных, которых хотели бросить здесь на произвол судьбы. Он говорил, казалось ему, убедительно, о человеколюбии, гуманности, о праве каждого на жизнь и счастье. Его слушали внимательно, не перебивая, но, когда он кончил, в ответ было молчание. Снова поднялся Гор:

– Эрик! – начал он. – Твое лицо чисто, как небо (одобрительный гул). Ты нам брат и отец, ты наш самый дорогой друг (снова одобрительный ропот), но ты пришел к нам издалека, где время течет иначе («Опять это время», – подумал Сергей) и обычаи там другие. Ты не знаешь наших законов. Эти законы создали далекие предки, которых мы чтим, как чтим и их законы. Ты, когда поживешь с нами, поймешь их мудрость. Эти законы объединяют наши племена и дают жизнь всему нашему народу. Наша жизнь была счастливой именно благодаря этим законам. Но нельзя вытащить камни из фундамента дома и не повредить при этом дом. Нельзя отменить часть законов, чтобы не разрушить все здание закона.

– Что же ты предлагаешь?

– Им и их десятерым мужчинам нужно остаться здесь. Мы здесь задержимся на несколько дней, достаточных для того, чтобы построить им дома, а потом с остальными пойдем к моему племени.

– Но их же почти тысяча, в то время как мужчин…

Гор сокрушенно развел руками, показывая, что он не в состоянии что-то другое придумать.

– Тогда вот что, – принял решение Эрик. – Эта долина является единственным проходом на перевал? – спросил он.

Гор утвердительно кивнул.

– Мы не можем, – продолжил свою мысль Эрик, – оставить этот проход без охраны. Десяти человек, даже вооруженных бластерами, не хватит. Если враги пробьются через перевал, то…

Собравшиеся одобрительно зашумели.

– Поэтому, – продолжал Эрик, – нам необходимо укрепить его и оставить для охраны большой вооруженный отряд, человек сто – сто пятьдесят. Только в этом случае мы будем гарантированы от неожиданного нападения.

– Я предлагаю вызваться добровольцам! Кто согласится охранять долину и путь к перевалу?

Собрание молчало. Затем поднялся один, за ним другой, и вскоре отряд добровольцев был отобран. Вместе с этим было решено отправить отряд в десять человек известить племя Гора о скором прибытии остальных. Отряд должен вернуться и пригнать скот, необходимый остающимся на жительство в долине, а также принести семена домашних растений для огородов.

Все двенадцать дней, пока строились хижины, Эрик занимался с отрядом добровольцев, обучал их меткой стрельбе, маскировке, скрыто подползать к воображаемому противнику, приемам каратэ и всему тому, что он знал в этом отношении по обязательной программе космических десантных частей. Обучение шло успешно. Элиане были народ сообразительный, хотя резко уступали Эрику в физическом развитии. Его утешало то, что, как он убедился, свистуны физически еще более слабосильны и у них нет той природной гибкости тела, которая так выгодно отличала элиан.

Помимо бластеров, заградительному отряду Эрик оставил два десятка ружей, стреляющих паралитическими пулями, с приказом, по возможности, доставить языка. Элиане уже познакомились с военной терминологией своего предводителя.

Было решено, что небольшими группами, предельно скрытно, элиане будут просачиваться через лес и наблюдать за космодромом. Сергей разобрал несколько штук фугасных ракет, захваченных с вертолета, и смастерил из них нечто вроде противотанковых мин. Он выбрал из оставшихся пять человек и долго занимался с ними особо, показывая, как эти мины закладывать. Он не питал большой надежды, что им удастся подорвать бронетранспортер, но все же решил воспользоваться этим, пусть маленьким, но вполне реальным шансом.

Весь отряд из ста пятидесяти человек Эрик разделил на пять групп, назначив в каждой группе командиров из наиболее сообразительных элиан. Каждая группа по очереди, в течение недели, должна нести караульную службу, базируясь у кромки леса и открытого пространства, наблюдая за возможными действиями противника. Им же было дано задание по возможности приблизиться к расположению ракетодрома и попытаться захватить пленного.

После пятидневного обучения, которое было проведено Эриком особенно тщательно, первая группа ушла на задание.

Неожиданно для Сергея элиане оказались искусными строителями. Часть из них хорошо освоилась с захваченными при отступлении из лагеря инструментами, другие же вооружились изготовленными тут же, на месте. Это были инструменты из особого дерева. Древесина его имела свойство сильно затвердевать после того, как со ствола снималась кора. Спустя сутки затвердевшую древесину уже не брал стальной топор. Инструмент из этого дерева изготавливался до того, как начинался процесс затвердевания. Топор, например, изготовленный таким образом, может быть, и уступал железному, но совсем немного. Сергею рассказали, что имеются специально выведенные породы такого дерева, древесина которого затвердевает более медленно, но зато значительно сильнее. Из этого же дерева элиане изготавливают гвозди, ножи, лопаты. Металлургия им знакома, но, как понял Сергей, они используют для извлечения металла из руды какой-то неизвестный ему биологический метод.

Постепенно у Сергея крепло решение остаться с заградительным отрядом в долине. Этому были свои веские причины. Находясь ближе к месту предполагаемых военных действий, он смог бы принимать оперативные решения. Сергей чувствовал, что противник вскоре обязательно предпримет шаги, направленные на восстановление положения, и его присутствие в заградительном отряде будет необходимым. Затем, ему не хотелось слишком отдаляться от Прохода. Последнюю причину он не стал налагать Гору.

Гор, когда понял, что Сергей решил остаться, очень огорчился. В свою очередь, он привел веские доводы против, указывая, что Эрику необходимо встретиться с вождями племен, чтобы возглавить организованное сопротивление пришельцам. При этом он намекнул, что в распоряжении вождей племен есть эффективные средства ведения войны. Поэтому решено, что месяца через два, если обстоятельства не изменятся, а может быть, раньше, Эрик посетит племя Гора.

В связи с решением Сергея остаться ему был сооружен отдельный дом, который поставили несколько в отдалении от основного поселка. Дом представлял собой фактически одну большую комнату, которая разделялась раздвижной перегородкой на две. Одна из стен дома, выходящая на веранду, была тоже раздвижной. При желании эта перегородка раздвигалась, и внутреннее помещение дома соединялось с верандой в один комплекс. За то время, пока строители заканчивали свои работы, женщины сплели огромное множество циновок, которые теперь покрывали пол, стены и примитивную мебель, состоящую из кровати, стола и нескольких стульев.

После ночевок в шалаше эта примитивная обстановка могла показаться даже роскошной.

Прошло две недели с момента восстания. В этот вечер Сергей должен был уже перейти из шалаша, в котором он продолжал спать все это время, на новое жительство.

Как всегда, закончив занятия с бойцами заградотряда, он быстро искупался в речке и уже направился было к своему дому, когда заметил, что у его входа собралась большая толпа элиан. Он повернулся к сопровождающему его Ларту, но тот весело улыбнулся и сделал успокаивающий жест, мол, все в порядке, иди – все тебя ждут.

Когда он подошел, толпа, пропуская его, молча расступилась. Он только обратил внимание, что большинство из собравшихся были девушки из карантинного отделения. Когда он поднялся на веранду, из толпы вышел Гор, которого он раньше не заметил. Одновременно с этим девушки затянули песню и отступили назад, образовав полукруг. Песня продолжалась недолго. Во время ее исполнения Гор стоял с важным видом, сосредоточившись, и чувствовалось, что в этой непонятной для Сергея церемонии он играет одну из главных ролей.

Когда песня кончилась, Гор сделал полшага вперед и произнес речь. Речь была краткой, но выразительной, и содержание ее крайне поразило и смутило Сергея.

– Эрик, – начал торжественно Гор. – По обычаям и законам нашего народа, спасенная от смерти девушка выбирает своего спасителя в мужья. Ты спас всех здесь присутствующих. – Он сделал многозначительную паузу. Если бы не многообещающее начало, Сергей расхохотался бы, до того ему был уморителен надувшийся от важности его друг. – Любая из присутствующих и спасенных тобою почла бы за счастье сесть у твоего очага, – продолжал Гор и обвел глазами толпу стоящих элианок, как бы требуя подтверждения. Те зашумели и закивали головами в знак согласия. – Поэтому, – продолжал он, – наши девушки выбрали среди себя самую прекрасную из красивых, которая станет отныне твоею женою.

Снова началось пение. Толпа расступилась, и вперед вышла молодая элианка в сопровождении двух девушек, которые поддерживали ее за локти. Лицо ее было закрыто. Подруги подвели ее к Гору, который взял ее за руку и поднялся с ней по ступенькам крыльца.

– Не вздумай отказываться, – услышал он позади себя шепот Ларта. – Девушка погибнет!

Сергей был настолько ошеломлен случившимся, что за все время церемонии не произнес ни одного слова, не сделал ни одного движения.

Между тем Гор резким движением руки сорвал с головы девушки покрывало и бросил его под ноги Сергею. Сергей увидел лицо невесты – это была уже знакомая ему темноволосая элианка. Она опустилась на колени перед Сергеем и склонила голову. В этой позе было столько трогательной и такой доверчивой беззащитности, что Сергей, сам того не понимая, что он делает, быстро наклонился и поднял склонившуюся перед ним девушку. Торжественно-приветствующий крик раздался в ответ на его движение. Церемония была завершена! Его жест, по обычаю элиан, он узнал это вскоре, означал согласие взять невесту в жены. Теперь их брак был освящен древним обычаем и нерасторжим.

Когда Сергей наконец очнулся от свалившейся на него неожиданности, вокруг никого уже не было. Исчез Ларт, справедливо считая, что больше его советы и присутствие не понадобятся.

Если бы Сергею было дано время или церемония не была бы столь неожиданной, он, конечно, протестовал бы. Сейчас же предпринимать что-либо было уже поздно. И тут он сам себе признался, что страшно рад этому, рад, что уже ничего нельзя предпринять против и что перед самим собой у него есть оправдание отсутствия всякого с его стороны сопротивления. Ему совсем не хотелось сопротивляться.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Эола! – послышался нежный тихий голос.

Тут Сергей заметил, что продолжает держать девушку в объятиях. Он смущенно опустил ее и отступил в сторону. Она, в свою очередь, поняла это как приглашение и зашла в дом.

На следующий день Сергей проснулся, когда солнце уже давно поднялось над верхушками сосен. Эола еще спала. Сергей невольно залюбовался совершенством форм юной элианки. Никогда на Земле он не встречал подобной утонченной красоты. Каждая черточка, каждый изгиб этого тела свидетельствовали о безграничном таланте величайшего ваятеля прекрасного – природы и о той безграничной любви к своему мастерству, которую ваятель проявил, создавая этот шедевр.

Осторожно, чтобы не разбудить спящую жену, он поднялся, встал, оделся и вышел.

Целый оставшийся день Сергей упорно отрабатывал приемы боя с бойцами заградотряда. Каждый боец, вооруженный учебным бластером, деревянной моделью, сделав «выстрел», быстро откатывался в сторону и изготавливался к другому. Эти приемы повторялись множество раз. Сергей хотел выработать у бойцов мгновенную реакцию.

Бойцы скрыто подползали к условному противнику. Взмах ножом, и тот беззвучно валился на траву. Бойцы учились ползать, вдавливая тело а землю, сливаясь с ней в неразличимое целое. Ни малейший шорох не должен был нарушить тишины во время сближения нападающего с «часовым». Если «часовой» замечал и настораживался, это повторялось еще и еще, пока боец не научится ползти совершенно бесшумно.

Особое внимание Сергей уделял саперам, заставляя их сотни раз на день откапывать и закапывать противотанковые мины, скрыто маскировать их под наблюдением воображаемого противника.

За этим занятием его застал Гор. Он пришел сообщить, что вернулся отряд, посланный с вестями к его племени. Вместе с отрядом пришла большая группа его соплеменников, которая пригнала скот и привезла необходимые для поселка вещи.

Оставив командование Ларту с заданием дальше отрабатывать приемы сближения с противником, Сергей поспешил с Гором к поселку. Как-то получилось, что все «административные» и хозяйственные функции выполнял теперь Гор. Ларт же был неотступно с Сергеем, выполняя обязанности адъютанта и заменяя его во время занятий с бойцами, когда тому приходилось отлучаться.

Сергей заметил, что Ларт проявляет недюженные способности будущего военачальника. Это его радовало, так как в случае чего у него была замена.

По дороге к поселку между ним и Гором произошел крутой разговор, который изредка срывался на повышенные ноты.

– Это когда же состоялись выборы? – начал он.

– Ты имеешь в виду Эолу?

– Кого же еще!

– Еще в первый день после освобождения, на первом привале, – просто ответил Гор и спросил с веселой усмешкой:

– Ты разве недоволен?

– Дело не в этом. Почему меня даже не спросили? А во-вторых, я же тебе говорил, что я женат.

– Во-первых, тебя не надо было спрашивать. Все было видно по тебе самому. Неужели ты думаешь, что наши женщины делают свой выбор, не зная чувств того, кого они выбирают в мужья? Ты забываешь, что нам не надо для этого слов. А то, что ты имеешь «во-вторых», по нашим законам не имеет никакого значения.

– Но то по вашим! А я ведь не элианин!

– Живя здесь, ты элианин и должен подчиняться законам нашего народа. Никакие заслуги перед народом не освобождают человека от подчинения его законам.

Сергей был вынужден признать справедливость слов друга, однако еще пытался возражать, правда, больше для успокоения собственной совести.

– Но… – хотел было он продолжить спор.

– Никаких «но»! Либо ты наш и подчиняешься нашим законам, либо ты уходишь… как это ни горько для всех нас и как это ни опасно для будущего нашей планеты…

Гор остановился и пристально посмотрел в глаза Сергею. Тот не выдержал укоризненного взгляда и опустил глаза. Гор понял его и ласково положил ему руку на плечо. Они некоторое время шли молча. Сергей видел, что Гор хочет ему сказать что-то важное. Наконец тот промолвил:

– Я был против твоего брака с Золой!

– Почему? – Сергей остановился он неожиданности и вопросительно посмотрел на друга.

– Я хотел, чтобы первой женой была моя сестра Стелла. Теперь она, – грустно продолжил Гор, – будет только второй, хотя все права имела быть первой!

– О Господи! – вырвалось у Сергея. – Как, еще? Ну, знаешь… – Он остановился и даже пошел назад, тем самим подчеркивая, что большего от него не дождутся. Гор некоторое время недоуменно смотрел ему вслед. Потом догнал и, схватив за руку, горячо заговорил. В его голосе слышалась даже ярость:

– Ты не смеешь мне в этом отказывать. Еще тогда, когда ты спас меня, там, на ракетодроме, я решил, что моя сестра будет твоею женою. Все знают это. Ты не захочешь, чтобы я и весь мой род покрылись позором отказа. Тем более, что Стелла знает все и ждет тебя! Она полюбила тебя еще там, на твоей земле. Она несколько раз приходила туда, издали наблюдала за тобою, когда ты со своей женой купался в море.

Гор остановился и вдруг с умоляющей тоскою в голосе проговорил:

– Я прошу тебя, не губи мою сестру. Она для меня самое дорогое на этом свете!

Ошеломленный и растроганный, Сергей молчал.

– Но почему, – начал он спустя некоторое время, – почему Стелла обязательно должна погибнуть. Разве она не сможет выбрать себе другого?

Гор, видя, что Сергей уже сдается, заговорил более спокойно:

– Дорогой Эрик, тебе предстоит еще многое узнать о нашем народе. Я уже тебе говорил, что мы не такие, как вы. У нас, если девушка полюбит и встретит отказ, переживает такое сильное душевное потрясение, которое лишает ее разума. Она рано или поздно гибнет. Чувства наших женщин настолько сильны, что сжигают им душу. Наши жены преданы и верны своим мужьям. У нас нет измен. Бывает, правда, очень редко, когда эти чувства угасают. Тогда жена уходит от мужа. Вот почему у нас разрешается развод со стороны жены, но запрещается развод со стороны мужа, так как последнее равносильно убийству и наказывается как убийство.

– Но как же они уживаются вместе, ведь они должны испытывать ревность!

Гор, видя, что его друг уже сдался, весело рассмеялся:

– А ты сам это увидишь скоро!

Сергей тяжко вздохнул и последовал за ним.

Поселок гудел, как разбуженный рой пчел. Посреди площади, образуемой полукругом стоящих хижин, стоял целый караван вьючных животных, чем-то напоминающих верблюдов. Рядом лежала большая груда снятых уже с них вьюков. От стоящей толпы отделилась группа людей во главе с высоким седовласым элианином в длинной белой одежде и направилась навстречу подходящим Сергею и Гору. Подойдя на расстояние пяти шагов, старик остановился. Сергей почувствовал невольное почтение к старцу и низко склонил перед ним голову. Старец подошел и по-отечески обнял его, приложившись щекой к щеке землянина. Затем отступил на шаг и, в свою очередь, склонил перед ним голову, украшенную тяжелым золотым обручем, посреди которого сверкал огромный, с голубиное яйцо, бриллиант.

Это был отец Гора, почтенный Дук, глава племени.

– Великий Эрик! – произнес старик глубоким и звучным голосом. – Народ Элии приветствует тебя и благодарит за спасение его сынов и дочерей. Будь нашим сыном и располагай всем, что мы имеем.

– Спасибо, отец! – с чувством ответил Сергей.

– Народ Элии просит тебя, Эрик, остаться с ним навсегда.

– Отец, – проникновенно произнес Сергей, называя так старика с большой теплотой и радостью, – я не могу сказать тебе «да»! Там, на моей земле, меня ждут жена и дети. Я не могу их оставить совсем. Но я останусь здесь до тех пор, пока ненавистные вам и мне грязные пришельцы из чужого мира не будут уничтожены. В этом я тебе торжественно клянусь и выполню свою клятву, даже если мне придется остаться здесь навсегда, живым или мертвым!

Старик вновь приблизился к Сергею и ласково обнял его. Так они стояли с минуту под радостные и приветливые крики столпившихся вокруг элиан. Затем старик осторожно высвободился из объятий и жестом обратил внимание Сергея на привезенные тюки. Часть их уже успели распаковать. Здесь была одежда, ткани, утварь.

– Это должно хватить вам на первое время, – произнес Дук. – Затем мы пришлем еще. Но, – продолжал он, – мы ждем тебя вскоре у себя дома.

– Я непременно, как только позволят дела здесь, приеду.

– Пойдем, я покажу тебе еще кое-что, – предложил Дук и направился через площадь за пределы поселка. Сергей с Гором и частью элиан последовал за ним. Они прошли метров пятьсот и свернули за выступ скалы. Здесь находился обширный луг, на котором раньше, до прихода людей в долину, было пастбище диких оленей. Сергей остановился, не веря своим глазам. На лугу перед ним пасся табун прекрасных лошадей, по своим статьям не уступающим лучшим породам земных Ахалтекинов. Высокий, могучегрудый, тонконогий жеребец с пронзительным ржанием выбежал им навстречу и, изогнув хвост, начал галопировать вокруг табуна.

Тут же, под навесом из толстой шерстяной ткани, лежала груда искусно изготовленных седел, уздечек и всей необходимой экипировки для верховой лошади.

Еще до отлета на Счастливую любимым видом спорта Сергея было пятиборье. Поэтому он понимал толк в верховых лошадях и даже при беглом осмотре вынужден был признать, что подобных красавцев видит впервые в жизни.

Растроганный Сергей горячо поблагодарил старца, еле сдерживая из-за вежливости желание взнуздать и опробовать жеребца – вожака табуна, который ему сразу же приглянулся. Дук, словно угадывая его желание, вышел вперед и остановился, глядя в сторону табуна. Сейчас же послышалось ржание и дробный топот копыт. Вороной жеребец выбежал из табуна и поскакал к старцу. Приблизившись, он остановился и без всякого сопротивления дал себя взнуздать. Старик протянул уздечку Сергею.

Еще раз воочию Сергей стал свидетелем необычных свойств этого народа, которому охотно покорялось все живущее на планете.

Пока он приходил в себя от удивления и восхищения, элиане приготовили вторую лошадь. На нее, проявив неожиданную ловкость, сел верхом Дук. Сергей не заставил себя ждать и, вспомнив былые навыки, буквально взлетел в седло, заслужив одобрение зрителей.

Дук пробыл в поселке несколько дней. Он с большим интересом наблюдал за занятиями заградительного отряда, много расспрашивал Сергея о свистунах и концлагере. Жил он со своими спутниками в больших шатрах, которые разбили невдалеке от поселка.

Вскоре случилось событие, вызвавшее тревогу и заставившее в корне изменить все выработанные уже планы.

Сторожевой отряд, посланный на разведку, наткнулся внезапно на группу свистунов. В завязавшемся бою отряд потерял убитыми тридцать человек, т.е. больше половины всех бойцов. Свистуны были уничтожены, а что самое главное, двух из них удалось взять в плен, применив ружья с паралитическими пулями. Этот бой показал, что подготовка бойцов заградотряда пока слабая. Элиане значительно уступали свистунам в боевой сноровке и умении вести открытый бой.

Для Сергея это не было полной неожиданностью, так как со стойкостью противника в бою он уже встретился при разгроме концлагеря, но все же такие большие потери встревожили его. Элиане при неожиданной встрече с противником проявили растерянность и дали ему возможность первому открыть огонь. Сторожевой отряд продвигался не рассредоточено, как того требовали обстоятельства несения сторожевой службы, а скученно, толпою, не выставив впереди боевого охранения. Казалось, все уроки и наставления Сергея были бойцами отряда начисто забыты. Утешало одно, что арсенал пополнился еще десятью бластерами и, несмотря на тяжелые потери, которые понес отряд, ни один из врагов не ушел живым, а следовательно, противник оставался в неведении. Большой удачей был также захват двух пленных, от которых можно получить сведения о ближайших намерениях противника.

На допросе пленные показали, что после разгрома обоих концлагерей и уничтожения вычислительного центра на звездолете не утратили полностью надежды связаться с базой и вызвать подкрепление. Для этого там решили начать строительство нового вычислительного центра и передатчика сигналов с выходом в гиперпространство, но уже непосредственно на космодроме, под охраной его вооружения. Поэтому были посланы отряды с задачей захватить пленных в качестве рабочей силы и, как они сказали, источника сырья для создания передатчика. Их отряд был одним из посланных.

Сергея обрадовало известие, что система спутника вышла из строя и у свистунов нет возможности запустить новый, так как необходимое для этого оборудование повреждено при посадке звездолета на планету. Это, пожалуй, была самая радостная весть. Сергей боялся, что доведенные до отчаяния свистуны, лишенные возможности покинуть планету, обрушат на поселения Элиан удар ракет с ядерными боеголовками. Теперь, хотя угроза такого удара и оставалась, исключалось прицельное наведение. Звездолет противника ослеп и ослеп навсегда. Была и другая, на этот раз крайне неприятная новость. Оказывается, что свистунов значительно больше, чем рассчитал Сергей. Помимо оставшихся трехсот на космодроме, еще сто свистунов находились на построенном еще до концлагеря небольшом заводе, где изготовлялись дюралевые листы, из которых построены бараки и произведена сборка платформ. Сейчас на космодром взято больше половины рабочих, а оставшаяся часть занята тем, что пытается собрать новые платформы, что, правда, затруднительно из-за отсутствия главных комплектующих элементов управления и мощных двигателей, уничтоженных вместе с платформами восставшими элианами. Эти двигатели, вернее, все, что от них осталось после того, как по ним прошлись лучи бластеров, были доставлены при помощи бронетранспортера на завод, и там пытаются их отремонтировать.

Сергей мысленно выругал себя за беспечность. Ему надо было проверить, говорил он себе, оставшиеся на опушке леса платформы и лишний раз пройтись бластером по их вскрытым внутренностям, довершить разрушение. Теперь же свистуны смогут из трех—четырех поврежденных двигателей сделать один работающий. Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Необходимо решить, что делать дальше.

Надо готовиться к штурму самого космодрома.

Все это Сергей изложил на срочном совете, на котором, кроме командиров групп, присутствовал Дук. Судя по всему, силы противника исчислялись теперь в 390 человек. Элиане имели в своем распоряжении 430 бластеров. Если учитывать соотношение потерь при столкновениях с опытными и закаленными бойцами противника, то силы были явно недостаточны, и прямой штурм звездолета приведет к уничтожению нападающих, даже если им удастся скрыто подойти и неожиданно начать атаку. Противнику надо предложить такую тактику, к которой он совсем не готов. Но какую? Ни Сергей, ни присутствующие на совете, включая самого Дука, ничего реального предложить не могли. Пока же было решено усилить патрулирование сторожевых отрядов. Им вменялось уничтожение мелких групп свистунов и их экспедиции по захвату пленных. Одновременно Дук послал несколько человек в селения, расположенные ближе двухсот километров от базы пришельцев, с настоятельным требованием немедленной эвакуации в область двуречья через перевал или же в другие отдаленные места. Населению покидаемых поселков предписывалось уничтожение посевов, огородов и по возможности всей растительности и животных в покидаемой области. Источники водоснабжения, колодцы, родники должны быть отравлены или завалены трупами убитых животных. Травяной покров надо было сжечь, чтобы не оставлять пищи для диких животных. Таким образом, вокруг космодрома должка быть создана мертвая зона, не дающая пришельцам ни воды, ни пищи.

Сергей рассчитывал, что голод вынудит свистунов к посылке экспедиции для добычи продовольствия. Эти экспедиции должны быть встречены сторожевыми отрядами и уничтожены. Решено было также не отпускать людей из поселка, создать из остающихся новые рейдовые отряды и усилить с ними занятия по боевой подготовке. Дук обещал в ближайшее время прислать еще двести человек подкрепления и строителей для постройки домов. Регулярно в поселок будет доставляться продовольствие и предметы первой необходимости.

Тут же было сформировано еще три отряда по пятьдесят человек. Теперь на патрулирование посылались сразу три отряда. Два из них предназначались для глубоких рейдов и один для прикрытия.

Постепенно стали вырисовываться черты четкой военной организации. Ежедневно от сторожевых отрядов приходили посланцы со сведениями о противнике и о расположении самих отрядов. В качестве первой крупной акции Сергей планировал нападение на завод и его уничтожение. Работы у него значительно прибавилось. Сто пятьдесят строителей снова стали бойцами вновь организованных отрядов, и их еще предстояло хорошо обучить. Сергей возвращался домой только поздно ночью, обедая в расположении учебных групп. Обычно на занятия его сопровождал Дук, проявляя все больший и больший интерес ко всему происходящему на учебных площадках.

За день до отъезда Дук утром зашел к Сергею домой.

– Я завтра уезжаю, – сказал он, – и хотел бы поговорить с тобой до отъезда. Разговор будет долгий.

Сергей крикнул ожидавшему его возле крыльца Ларту, что сегодня он будет занят, и попросил заменить его на занятиях.

Дук предложил прогулку верхом, они выехали за пределы поселка и углубились в ущелье. Некоторое гремя они ехали молча. Дук, видно, обдумывал предстоящий разговор, и Сергей не стал ему мешать. Ущелье постепенно суживалось, дорога вилась вдоль берега быстро бегущей речки. Дук свернул направо, на едва заметную тропинку, и стал по ней подниматься. Сергей последовал за ним. Тропа вела вверх, в горы. Вскоре они поднялись на вершину столообразной горы, с которой открывался вид на всю долину. Внизу, словно картонные, стояли маленькие домики, вокруг которых сновали точки-люди. Был виден луг, на котором пасся скот, а несколько поодаль – плац, где Ларт проводил занятия. Дук слез с лошади и пустил ее пастись, сам же уселся на большой камень, знаком предлагая Сергею последовать его примеру. Сергей отпустил своего вороного и присел рядом со стариком.

– Сергей Владимирович, – произнес внезапно Дук на чистейшем русском языке.

Сергей от неожиданности чуть ли не вскочил и пристально посмотрел на старца. Тот спокойно продолжал, не разжимая, впрочем, губ:

– Успокойся, Сергей! Так нам лучше будет беседовать. На нашем языке нет таких слов, которые мне понадобятся в беседе с тобой, так что лучше, если мы будем говорить на твоем языке. Вернее, ты будешь меня слушать.

Сергей, конечно, знал о существовании телепатического способа общения. На Земле этот метод был уже давно освоен, но владели им очень немногие, и сам он лично только сейчас встретился с этим явлением. Поэтому его естественное удивление быстро прошло, и он, немного сосредоточившись, стал отвечать.

– Не надо напрягаться, – поморщился Дук. – Расслабься. Вот! Так-то значительно лучше. – Я, – продолжал он, – знаю все о тебе. Не удивляйся. Для меня читать мысли человека и даже то, о чем он в это время не думает, не представляет большого труда. Я знаю о том, что ты летал к звездам. Знаю и о том, что все товарищи твои погибли. Все это заложено в твоей памяти, которая для меня – раскрытая книга.

– Нет, конечно, – отвечая на мысленный вопрос Сергея, продолжал старик, – не все умеют у нас вот так вторгаться в чужой мозг и читать его записи. Только немногие имеют этот дар с рождения, и из этих только некоторые могут развить его к старости. Я из тех, кто это смог сделать. Я пригласил тебя вот зачем. Страшная беда обрушилась на мой народ, и только ты его можешь спасти. Я исследовал твой мозг. У тебя есть центр, называемый вами центром агрессии. Благодаря ему ваш мозг становится изобретательным и предприимчивым, побуждает вас к решительным действиям. Наш мозг тоже имеет такой центр, но он значительно слабее и немного по-другому устроен. Я наблюдал за вашими военными занятиями. Во время них твой мозг излучал энергию, которая заряжала бойцов, и они были полны решимости. Но когда ты уходил и тебя заменял Ларт, этого подъема уже не было. Они повторяли все по памяти, не проявляя при этом той необходимой энергии, которая нужна в бою. То, что сторожевой отряд потерял больше половины своих бойцов, – не случайность, а скорее закономерность. Твои люди в бою будут прекрасными исполнителями, если ты будешь рядом, но они будут беспомощными и безынициативными вдали от тебя. Там, в концлагере, им никогда бы не пришла идея восстания. Самое большее, на что они были способны, – это побег. Я изучал также мозг свистунов, пленных, которых доставили в поселок недавно. Он полон злобы и грязи, но это инициативный и очень агрессивный мозг! В создавшемся положении контакта двух противоположных цивилизаций неизбежно уничтожение нашей. Когда-то, может быть, сотни тысяч лет назад, строение нашего мозга, возможно, не отличалось от твоего. Но эволюция у нас пошла другим путем, и мы утратили необходимую агрессивность, так как в условиях нашего существования она нам не нужна. Теперь же мы вынуждены платить за эту утрату тяжелую дань…

– Так что же? Разве вам не хватает злости и ненависти к захватчикам? – спросил Сергей, имея в виду бойцов отряда.

– Что-что, а злости и ненависти у них больше чем достаточно. Я имею в виду другое, не эмоции, а напротив, твой трезвый, холодный расчет и способность мгновенно превращать его в действие. К этому мы, элиане, не способны по своей природе. В твоей памяти я прочел образ одной большой птицы. У нее сильные длинные ноги и атрофированные крылья. Вот теперь всплыло ее название – страус. Так вот, как эта птица не сможет подняться в воздух, так и мы, элиане, не сможем быть хорошими воинами, так как подобно тому, как страус утратил крылья, так и мы утратили те структуры мозга, которые могли бы сделать нас солдатами.

– Я же дал клятву, что не покину вас до тех пор, пока свистуны не будут уничтожены!

– Дело не только в этом. Пришельцы смогут появиться на нашей планете и тогда, когда тебя не будет с нами. Мы теперь поняли, что мы не одни в бесконечной Вселенной, что кроме нас в ней живут существа, противоположные нам по своей природе, несущие зло и уничтожение.

– Чем же я могу помочь вам?

– Сначала я хочу рассказать тебе о своем народе. Для этого я и пригласил тебя с собой на прогулку. Наша цивилизация очень древняя. Сотни тысяч лет прошло с тех пор, как разрозненные маленькие племена охотников, вооруженных каменными топорами и копьями с костяными наконечниками, стали селиться по берегам рек, приручать скот и возделывать поля. Вначале наша цивилизация развивалась подобно вашей. Мы воевали друг с другом, делали набеги, угоняя скот и захватывая в плен женщин. Мы научились выплавлять металл и делать из него первые изделия. Может быть, наша цивилизация, в конечном итоге превратилась бы в подобную вашей, и мы жили бы сейчас среди грохота машин и истощенной природы, если бы не произошли события, которые все в корне изменили. Давным-давно среди нашего народа стали появляться люди с новыми свойствами, теперь я могу сказать, свойствами мозга, а тогда их вначале принимали за колдунов, боялись, но не преследовали, так как они служили хорошую службу племени. Эти люди могли разговаривать молча, как это мы делаем сейчас с тобою. Они приманивали дичь, видели в природе вещей то, что недоступно другим. Сначала эти свойства появились у мужчин, а потом их получили и женщины, отцами которых были эти мужчины. Женщины передавали их своим детям, и постепенно таких становилось все больше и больше. Потом произошло такое, что резко ускорило развитие моего народа в этом направлении к определило путь, по которому пошла наша цивилизация. Женщины получили способность предсказывать качества своего будущего потомства, включая его здоровье и развитие в нем этих новых свойств, которые вы называете телепатией, хотя это не одно и то же. Когда это произошло, а это было более десяти тысяч лет назад, женщина получила право выбора отца своих будущих детей, и это право выбора стало первым и основным законом нашего общества. Благодаря ему мы не знаем болезней, мы живем долго, очень долго. И так же долго сохраняем молодость и здоровье. Мне, например, давно уже исполнилось триста лет, но я еще думаю пожить. Я еще легко езжу верхом, и у меня целы все зубы. Благодаря врожденному знанию природы вещей мы вывели новые растения, которые с избытком дают нам пищу, новые породы домашних животных, а те, в свою очередь, – много молока, мяса, шерсти. Что такое голод, мы давно позабыли, так же, как и позабыли, что такое тяжелый труд. Все, что нам надо, нам предоставляет щедрая природа нашей планеты, и мы берем у нее столько, сколько нам необходимо, не истощая ее запасов и живородящих сил. Можно сказать, что нашу цивилизацию создала женщина, хотя она не принимает у нас участия ни в труде, ни в обсуждении вопросов внутренней жизни народа. Вся ее деятельность ограничивается семьей – мужем и детьми. Все работы выполняются мужчинами, которые возделывают землю и пасут скот. Впрочем, если ты поживешь у нас подольше, то увидишь, что этот труд не занимает много времени и не истощает сил благодаря власти над силами живой природы, которую мы получаем с самого своего рождения. Поэтому наше развитие и наше благополучие всецело зависят от нашего потомства, от закрепления и развития наших возможностей управления живой природой.

Как и раньше, все новые свойства появляются сначала у мужчин, но некоторые из них с рождения лишены этих приобретенных в эволюции свойств и, следовательно, не способны передать их своим детям. Эти мужчины обречены у нас на безбрачие, так как ни одна женщина не захочет иметь от них детей. Да и не в интересах всего народа, чтобы они оставляли после себя потомство.

Как видишь, наша эволюция идет не по пути развития техники и машин, как у вас, а развития нас самих. Вы ведь не будете производить на своих заводах устаревшую технику, если в вашем распоряжении будут ее новые, более совершенные образцы.

– Тебя, я чувствую, волнует моральная сторона вопроса? Но что такое мораль, как не освященные обычаем правила оптимального приспособления общества к условиям его существования? В истории вашего народа были периоды, когда моральным считалось убийство пленного, затем моральным стало считаться обращение его в рабство. Менялись условия, менялась и мораль! У вас долгое время, да, наверное, и сейчас организация общества содержит в себе элементы насилия. Это вами принимается как должное. У нас же насилие человека над человеком уже тысячи лет назад стало невозможным. У нас нет власти, как таковой. Я являюсь вождем племени, но меня избрали и в любой момент могут лишить этого звания, если появится другой, более мудрый. Да я и сам безропотно уступлю ему свою должность, не испытывая при этом ни малейшего чувства обиды. Обман среди нашего народа просто невозможен, как невозможно скрыть темные мысли от окружающих. Если такой и появляется среди нас, то о нем говорят, что он человек с черным лицом… Такой человек обречен у нас на полное одиночество. Его все знают, и никто ни в чем не захочет иметь с ним дело. Ни одна женщина не войдет в его дом. Таким образом, наша мораль вытекает из тех особых условий, в которых развивается и живет наш народ.

В то же время, здесь я хочу развеять твои сомнения, которые, я знаю, гложут тебя. У нас моральным считается, когда у мужчины есть несколько жен. Женщины сами выбирают его в мужья, если видят, что их потомство от этого мужчины будет здоровым и сможет обладать полезными свойствами. Их никто не заставляет этого делать. Женщина, если она этого хочет, может вообще не выходить замуж и оставаться одинокой. Но этого никогда не происходит. Дело в том, что чувства наших женщин по их глубине и силе во много раз превосходят чувства мужчин. Женщина, которая не получит удовлетворения в своих чувствах, испытывает такие сильные переживания, которые несовместимы с ее дальнейшим существованием. Это самый сильный из инстинктов, неудовлетворение его равносильно смерти. Это сделала с нами эволюция. Поэтому по нашему закону ни один мужчина не имеет права отказать женщине в любви. Это считается самым тяжким преступлением.

– Но если женщина заранее знает, какое у нее будет потомство и делает в соответствии с этим выбор, откуда у вас появляются обратные мутации? Я имею в виду появление потомства, лишенного приобретенных вашим народом свойств.

– Этого никто не знает! Может быть, источником их является сама женщина, которая не может полностью определить наследственных свойств своего собственного организма, как она определяет их у мужчины. А может быть, здесь что-то иное, в чем мы не смогли еще разобраться.

– И много таких?

– Не очень, но встречаются!

– А потомство этих обратных мутантов?

– Оно полностью лишено приобретенных свойств.

– Но, может быть, среди этих обратных мутантов и будут встречаться люди с выраженной агрессивностью, именно тем, что сейчас так важно вашему народу?

– К сожалению, это исключено.

– Из чего это видно?

– Трусливость, – просто ответил старец. – Элиане, как ты заметил, довольно храбрые люди. Они лишены агрессивной инициативы и предприимчивости, но их нельзя обвинить в трусости. Эти же – обычно жалкие и несчастные люди. Конечно, не у всех трусость выражена одинаково, и только женщина может определить их истинную принадлежность к обратным мутантам, но определяет безошибочно. Ее природа так устроена, она чувствует к ним предельное отвращение.

– Какова же их судьба?

– Они тихо живут в племени, не доставляя ему особых хлопот. Иногда уходят и поселяются отдельно. Обычно они тоже не испытывают влечения к женщинам. Впрочем, я вижу, у вас тоже есть такие выродки… По-видимому, это одно из общих свойств живого, так как встречается и у животных. К счастью, они живут недолго.

– Возможно, – печально продолжал Дук, – гены, выражаясь твоим языком, формирующие центр агрессивности и активности, утрачены нашим народом полностью в процессе его эволюции. Нам слишком хорошо жилось на нашей планете, и мы думали, что так будет всегда… Я не могу не думать о будущем своего народа и прошу тебя быть его спасителем.

– Но как? – не понял Сергей. – Я ведь не могу жить вечно. Даже если я останусь с вами навсегда, на что мне трудно решиться, когда-нибудь настанет время, и я умру. А мертвый я уже ничем не смогу помочь вам при всем своем желании.

– Но с нами останутся твои дети! Они унаследуют твою силу характера и станут во главе нашего народа, если ему будет угрожать опасность со стороны пришельцев из далекого космоса. Наш народ бережно вырастит их – твоих, детей, внуков и внуков их внуков. В этом единственное наше спасение, и ты не можешь нам в этом отказать.

– Так вот к чему ты все клонишь!

– Да! Я не вижу другого выхода. Если ты его нашел, то скажи!

– Но мне как-то не по себе… Мне даже стыдно! Пойми меня, отец! Все мое сознание протестует!

– Тебе стыдно? Сейчас, извини меня, ты говоришь пошлость! Стыдиться можно подлости, насилия, но как можно стыдиться любви и рождения детей?! Как можно стыдиться того, что принесет спасение всей планете? Вот если ты откажешь нам в нашей просьбе, то тебя всю жизнь будут преследовать стыд и угрызения совести за гибель нашего народа, за концлагеря, которые покроют нашу планету. за вскрытые черепа мужчин и чрева женщин!

– Отец, ты мудр, и я не могу ничего возразить тебе, – проговорил наконец Сергей после некоторого молчания.

– Сын мой! – старик ласково обнял Сергея. – Мой народ никогда не забудет своего спасителя! Мы дадим тебе все, что имеем. Самые красивые и лучшие дочери моего народа придут в твой дом, который мы тебе построим, и среди них будет и моя дочь. Но береги себя. Не дай возможности врагу поразить тебя в будущих боях, которые, я чувствую, скоро настанут и унесут много жизней.

– Я вот что думаю, – задумчиво промолвил Сергей. Смутная мысль промелькнула у него в голове и сразу же как-то растаяла, оставив еле заметный намек на что-то особо важное.

Дук внимательно посмотрел на Сергея, но тоже ничего не уловил конкретного.

– Я думаю, – продолжил Сергей, тщетно пытаясь поймать конец мысли, – нельзя ли противопоставить пришельцам что-то такое новое, к чему они совсем не готовы. Мне показалось, что это новое как-то связано с особенностями вашего народа. Нет! Не могу уловить!

Старик покачал головой:

– Вряд ли мой народ сможет создать сильное оружие, которое превысит оружие пришельцев. Мы совершенно несведущи в технике.

– Нет-нет! Не в технике дело! Совсем не в ней!

– Но в чем же тогда?

– Я подумаю. Мысль должна вернуться! В тот момент, когда ты мне напомнил про жертвы концлагерей, я подумал, что все средства в борьбе с этими выродками хороши. И тогда у меня в голове мелькнула какая-то смутная догадка. Ты знаешь, – Сергей оживился, – я тогда подумал, что хорошо, что мы сохранили жизнь двум пленным. Я должен их еще и еще раз допросить!

Вечером этого же дня Дук посетил Сергея в его доме. Критически осмотрев дом со всех сторон, он что-то тихо сказал одному из сопровождающих. Тот почтительно наклонил голову, соглашаясь со старцем.

– Раз ты здесь решил остаться, – обратился Дук к Сергею, – то разреши нам построить тебе другое жилище. А пока, – он обернулся к сопровождающим и сделал им знак рукой, – прими от меня этот небольшой подарок.

Двое элиан внесли небольшой деревянный, с искусной резьбой короб и поставили посреди комнаты. Третий из сопровождающих старика наклонился и открыл его, затем по знаку, данному Дуком, поклонился и удалился с остальными, оставив старого вождя наедине с хозяевами.

Дук подозвал к себе Эолу, вынул из короба тонкий золотой обруч, в который был вделан прекрасный изумруд, и надел его на голову молодой женщины.

– Это все твоей жене, – Дук показал рукой на раскрытый ящик. – Там всякая мелочь и одежда.

Эола вскрикнула от восторга и, взяв что-то из ящика, скрылась за перегородкой. Через несколько минут она появилась снова. На ней была новая туника из тонкой белоснежной шерстяной ткани, перевязь на правом плече которой скреплялась золотой брошью, усеянной мелкими алмазами, в ушах были изумрудные серьги, а голову венчала уже знакомая диадема.

Сергей с восторгом смотрел на свою жену. Крупный зеленый камень изумительно шел к ее темным волосам, создавая непередаваемую гармонию красоты и изящества. «Воистину, – подумал он, – красота женщины, подобно драгоценному камню, требует для себя соответствующей оправы». Он взглянул на Дука. Тот тоже залюбовался Эолой:

– Прекрасны дочери моего народа, – с гордостью произнес старый вождь. – Они – вершина того, что создала природа нашей планеты. Мы, мужчины, только пьедестал ее и созданы для того, чтобы служить ей опорой.

– Ты знаешь, – он знаком отпустил Эолу, которой явно не терпелось выйти в новом наряде из дому, – мне кажется, что цивилизация только тогда истинна и только тогда оправдывает себя, если она служит женщине!

– Возможно, ты и прав, отец, я как-то не задумывался над этим…

– А ты задумайся! Ведь для чего живем мы и живет все живое? Для того, чтобы дать росток новой жизни в ее бесконечном обновлении. Женщина – это то поле, которое растит и пестует этот росток жизни. Она – хранительница жизни и ее конечный смысл!

– А разум? Ведь смысл развития – это развитие разума, приводящего человека к господству над природой!

– Разум мертв, если не служит жизни! Только единство разума с красотою вечного обновления жизни – достойная цель развития. И не господство над природой, а взаимопонимание разума и природы – его величайшая цель. Разум, если он разум, не может быть враждебен природе, ибо он только часть ее, а часть не может отрицать целое, ибо, отрицая целое, часть отрицает и саму себя. Потеряв это единение, разум будет вечно метаться в океане времени в поисках счастья, но не найдет его в своем бесконечном, бесплодном беге. Он, словно лишенное солнца растение, вытянется и приобретет уродливую форму, являя собой воплощение боли и ужаса смерти.

Дук замолчал и вопросительно посмотрел на Сергея. Тот тоже молчал, обдумывая услышанное, сердцем и разумом чувствуя правоту мудрого старца. Дук улыбнулся, и его улыбка была удивительно светлой и доброй, так же как его глаза, еще не потерявшие синеву молодости.

Удивительный прилив сыновьей нежности почувствовал Сергей к этому старику, которого он знал всего лишь неделю, но ему казалось, что знает его всю жизнь и всю эту жизнь старый Дук был рядом с ним, был его отцом и наставником. Дук угадывал его чувства, и это, было видно, доставляло ему большую радость.

– Сын мой, – наконец проникновенно произнес он. – Уезжая, я принес тебе дары. Это необычные дары. Отныне они всегда будут с тобой, и где бы ты ни был, они будут напоминать тебе старого Дука. Но надо, чтобы ты захотел их принять!

Сергей удивленно посмотрел на него.

– Сейчас я тебе объясню. Твой мозг, я его хорошо изучил за это время, содержит в себе в заторможенном состоянии то, что у нас развито с самого рождения. Очевидно, наши народы имели общие корни развития разума, но вы пошли по одной дороге развития, а мы по другой. Может быть, наши дороги когда-нибудь сойдутся. Я разбужу эти спящие в твоем мозгу центры, и ты сможешь чувствовать и видеть так же, как чувствуем и видим мы. Прошу тебя! Полностью расслабься и доверься мне! Еще! Еще! Ни о чем не думай… так… хорошо…

Голос Дука звучал как бы в отдалении. В глазах возникла голубая пелена, она сгущалась и пульсировала. Сергею казалось, что он парит в пространстве, где нет ни верха, ни низа, ни границ. Это пространство скручивалось в спираль, конец которой уходил и терялся в бесконечности. Вспышки, подобные молниям, пронизывали это пространство, разрывали его, обнажая черные провалы бесконечной бездны. Сознание было и отсутствовало. Его мозг, покинув тело, мчался в бесконечной Вселенной, обгоняя свет, расталкивая звездные скопления. Затем наступила тьма и Ничто. В этом Ничто не было ни малейшего движения, ни пространства, ни времени…

– Ну вот и все! – услышал он спокойный голос Дука.

Сознание вернулось внезапно. Он открыл глаза и сразу же испуганно закрыл их, пораженный необычной яркостью окраски, четкости и глубины зрительного восприятия.

– Не бойся. Открой глаза. Таким видим мир мы. И теперь таким будешь видеть его ты, – голос Дука звучал торжественно. – Ты будешь видеть скрытую природу вещей, познаешь истинную красоту мироздания!

Сергей снова открыл глаза. Неповторимая красота форм и гармонии красок обступила его со всех сторон, но в этой красоте одновременно не было навязчивости и броскости, как в картинах некоторых живописцев. Это была та спокойная красота, которая является вершиной ее выражения и совершенства. Она входила внутрь его организма, сливалась с ним в единое целое, и он, как никогда раньше, почувствовал свое неразрывное единство с этим миром. Его собственное «Я» слилось с ним и расширилось до бесконечности, впитывая в себя этот прохладный вечерний воздух, тень окружающих отрогов гор, серебряный звон струящейся по камням реки и бесконечное небо, окрашенное лучами заходящего солнца.

Дук явно наслаждался восторгом Сергея. Он торжествующе смотрел на него, это был взгляд отца при виде успехов сына.

– Это еще не все, – произнес он довольным голосом. – Тебе теперь не понадобится переводчик, когда ты будешь допрашивать пленных пришельцев. Мысли их станут тебе слышны так же, как мои слова. Стены не будут служить преградой для твоего взора. Посмотри сюда, – он указал рукой на стену комнаты. – Что ты видишь?

– Стену!

– А теперь мысленно представь себе, что ее нет.

Стена исчезла, и он увидел берег реки. На берегу стояла Эола в окружении подруг. Ошеломленный Сергей отвел глаза и снова посмотрел. Стена была на месте. Он вновь перенес взор вглубь, и снова стена исчезла.

– Все зависит от твоего желания. Если ты хочешь видеть – ты видишь. Если нет, то нет! Так же ты сможешь читать чужие мысли, если у тебя возникнет желание их прочесть. В других случаях они не будут тебе мешать.

– Но как? – невольно вырвалось у Сергея.

– Я же тебе говорил, что мы, мой народ и твой, одинаковы. Просто эти качества у вас не развивались. Они спят. Я разбудил их у тебя. Придет время, и они проснутся у вашего народа, как это случилось у нас на самой заре нашего развития. Это дало нам счастье, но сделало нас слабыми, за что мы сейчас расплачиваемся. У вас же будет иначе. Вы получите этот дар, не утратив при этом силы, приобретенной в тяжелой борьбе за существование. Вы, как и мы, – носители светлого разума, но вы способны его защитить в борьбе со злом и насилием, так как сами прошли через зло и насилие, но нашли в себе силы выбраться из тьмы и устремиться к свету. Может быть, – он задумчиво покачал головой, – мы слишком рано познали высшую мудрость бытия… и не окрепли, чтобы суметь ее защитить и сохранить.

– Прощай! – Он поднялся, собираясь уходить. Послышались шаги подходящей к дому Эолы. – Я жду тебя, мой сын.

Он обнял Сергея и вышел. На пороге стояла Эола. Взглянув на нее, Сергей обомлел. Он впервые увидел ее новым зрением. Перед ним стояла прекрасная богиня, каждая черта лица и тело которой были неповторимой симфонией неслышимых звуков, сливающихся в музыку высшей гармонии мироздания, соединяющей в себе величие Космоса и ненасытной радости жизни. Почти осязаемая волна нежности, страсти и величайшего, никогда не испытанного и не подозреваемого в своем существовании счастья исходила от нее, охватывая Сергея со всех сторон, проникая в него и сливаясь с ним. Только сейчас до него дошел истинный смысл всего сказанного мудрым Дуком.

На следующий день рано утром Дук и сопровождавшие его элиане уехали. С ними уехал и Гор, обещая вскоре вернуться с подкреплением.

Несколько дней Сергей был занят подготовкой рейда на завод противника, уничтожение которого ставилось первоочередной задачей. Когда для рейда было все готово, Сергей решил еще раз, допросить пленных. Один из них, по всей видимости, был командиром отряда, и именно от него Сергей рассчитывал получить необходимые ему сведения.

Древняя мудрость учит: если хочешь победить противника, постарайся хорошо его понять. Понять не только его тактику и замыслы, но само его мышление. Только в этом случае ты мысленно можешь поставить себя на место противника, прочувствовать его желания и понять, каким образом он эти желания хочет осуществить. Без этого нет победы, и лишь горечь поражения достанется на долю самонадеянного героя и незадачливого полководца. Как бы ни был ненавистен враг, нельзя, чтобы ненависть к нему привела к утрате объективности оценки его мастерства и искусства. Презрение к врагу… Как часто приходилось расплачиваться за это презрение кровью, поражением и неволей!

«Безродный выскочка», – морщилась аристократическая Европа, услышав о первых победах Наполеона в Италии. «Бесноватый ефрейтор», – вторили им потомки солдат Аустерлица, Бородино и Ватерлоо спустя сто тридцать лет. «Запевай, „Если завтра война“! – глумились в ответ немецкие солдаты, конвоируя многотысячные толпы пленных по пыльным дорогам Украины и Белоруссии.

Все это было, и никуда от этого не денешься… Где те ученые, поэты, архитекторы, художники, неродившиеся Эйнштейны, Лобачевские и Байроны, кости отцов которых лежат в братских могилах? Неродившаяся и, кто знает, может быть, неповторимая возможность! Не понесло ли человечество утрату, которая задержит его развитие на сотни, а может быть, и тысячи лет и будет сказываться долго в его грядущих поколениях?

Человеческая жизнь! Это целая Вселенная по своей сложности и неповторимости. Кто дал право обрывать эту нить жизни, конец которой уходит в глубь веков и теряется где-то в грядущих поколениях? Настанет когда-нибудь время, когда из жизни человечества исчезнет убийство и насилие? Или же это навсегда останется прекрасной мечтой, беспочвенной в своей основе, и дети наших детей будут убивать друг друга, убивать, чтобы жить самим, убивать во имя жизни, во имя справедливости… во имя высших ценностей человечества?..

Господи, если ты существуешь, ответь, до каких пор проклятие твое будет тяготеть над детьми твоя и какую еще искупительную жертву требует твое ненасытное сердце?! Молчишь, старик! А не потому ли ты молчишь, что сам не знаешь ответа? Ты, подобно плохому учителю, который не может ответить на вопрос пытливого ученика, пускаешься в рассуждения вокруг да около, пытаясь скрыть свою несостоятельность. Нет, человек это не бог, он не созрел еще для того, чтобы понять самого себя. Беда для тебя, человек, если старость наступит раньше зрелости.

Сергей приказал привести пленных. За неимением подходящего помещения их держали в глубокой яме, верх которой был покрыт решеткой из твердеющей древесины. Охраняли пленных по двое, сменяющихся каждые четыре часа, часовых.

Когда пленных доставили, Сергей чуть ли не задохнулся от непереносимого густого запаха псины, исходившего от них. Чувствуя, что теряет сознание от отвращения, он приказал отвести их на речку и заставить вымыться.

Прошло полчаса, прежде чем свистуны поняли, что от них хотят. Они неохотно разделись и зашли по колени в воду. Видно было, что предлагаемая процедура была им крайне неприятна. Охраннику это надоело. Он вошел в воду и увесистыми пинками в зад уложил обоих в речку и затем, угрожая бластером, погнал глубже. Так или иначе, но свистунам пришлось основательно вымыться и, когда они снова предстали перед Сергеем, от них уже почти не воняло.

Для допроса Сергей выбрал старшего. Судя по количеству нашивок на его желто-голубом мундире, он занимал довольно высокую должность, и сведения, которые удастся вытащить у него, могут представить большую ценность.

Не нуждаясь теперь в переводчике, Сергей стал сам задавать вопросы, стараясь уловить малейший оттенок эмоциональной окраски в ответах пленного.

– Знаешь, кто я? – спросил он мысленно, еще не совсем уверенный, что пленный поймет его.

– Да, – последовал немедленный ответ. – Я был с теми, кто допрашивал тебя у экрана, в первый день твоего прибытия. К сожалению, мы тебя недооценили. Мы приняли тебя за высокорослого элианина и решили, что ты представитель какого-то неизвестного нам еще племени этого народа.

– Ну, а теперь?

– Теперь-то мы понимаем, что ты житель другой планеты, черт знает откуда появившийся здесь, на Элии. Во всяком случае мы точно знаем, что, кроме нашего, на планете нет ни одного космического корабля. Поэтому твое появление остается до сих пор загадкой.

– Что бы вы сделали, если бы знали, что я инопланетянин?

– Не знаю. Во всяком случае, ты не сидел бы со всеми в концлагере.

– Вы бы вырезали мой мозг?

– Это бы не я решал, – пожал плечами свистун.

– Ты знаешь, что тебя ожидает?

– Конечно! Но меня это не страшит. Мы с детства привыкли к мысли, что долг каждого из нас – отдать свою жизнь за родину, и мы не боимся смерти. Рано или поздно… не все ли равно! Каждый из нас – маленькая капля в океане великого народа. Капля – ничто, капля может испариться, а океан будет жить!

– Ради чего живет этот «океан»?

– Ха! Океан живет ради океана. Разве этого недостаточно? Но если ты хочешь знать, то мы все живем ради великой цели, которая объединяет нас, сплачивает в единый организм, – это торжество Разума над бездушной мертвой Вселенной! Покорение ее человеку!

– Так ради человека вы уничтожаете людей, вскрываете чрева женщинам?

– Ты имеешь в виду этих… Но разве это люди? Это человекообразные, которые застыли в своем развитии. Какая от них польза Разуму? Самое большое, на что они способны, – это служить сырьем для наших вычислительных систем и выполнять примитивные трудовые операции. Эволюция безжалостна! Ты, как представитель разумной расы, должен это понимать. Низшие всегда служат высшим. Без этого нет прогресса. Можно ли обучать будущей врача медицине, если не дать ему возможность экспериментировать на животных? Разве вы на своей планете не используете для этих целей низшие организмы?

– Да, но ведь вы использовали для своих экспериментов людей, разумных людей!

– А что такое разум? Можно ли говорить о разуме вообще, или только о степени его развития? Лягушка тоже имеет разум, но ведь вы без угрызения совести будете ее резать, если это необходимо для обучения студента. Что касается элиан, то по степени своего развития они так же отличаются от нас, как лягушка от них. Это примитивные существа. Их нельзя причислить к категории разумных.

– А ты не думаешь, что в Космосе найдутся настолько развитые в своем разуме существа, для которых вы сами будете представлять низшую группу неразумных?

– Мы не встречали таких, но я могу допустить это. Что ж, если они поступят с нами так же, как мы с элианами, то это их законное право. Как видишь, я предельно объективен!

– Значит, жизнь ради разума! Ну, а разум для чего?

– Разум не может быть для чего! Разум – это высшая стадия развития материи и существует ради самого себя! Низшее существует для высшего! Выше разума нет ничего, и поэтому разум служит самому себе, ради себя, ради своего развития!

– Все так думают на твоей планете?

– Ты хочешь сказать «на планетах»? Теперь все! Мы едины!

– Ты сказал «теперь»?

– Да, раньше были и такие, которые не понимали или, вернее, не хотели понять истины. Это слюнявые гуманитарии. Они рассуждали вроде тебя, не понимая объективных законов развития общества, его поступательного движения вперед, неизбежность смен общественных формаций. Они рассуждали о каких-то незыблемых моральных ценностях, не понимая, что мораль – это отражение социального развития и не может быть застывшей.

– Что же стало с этими людьми?

– Наше общество избавилось от них!

– Концлагеря?

– Да!

– Следовательно, вы их просто уничтожили?

– Но для блага абсолютного большинства народа. История не делается в белых перчатках. Если организм начинает гнить, то необходимо отсечь гниющую его часть, чтобы сохранить здоровую.

– И часто вам приходилось делать такие отсечения?

– О, у нас было славное столетие борьбы. Было время, когда исход ее вызывал сомнение. Но в конце концов народ пошел за теми вождями, которые предлагали реальную программу действий, были способны поставить перед обществом великую цель, ради которой можно было идти на жертвы и лишения. Было время, когда дети не понимали отцов, а отцы детей. Когда множество идей сталкивалось друг с другом, когда истина тонула в хаосе ложных учений, и надо было родиться величайшему гению, который смог в этом хаосе отыскать зерно истины и вырастить из него могучее дерево, вырвав с корнем растущие вокруг сорняки лженаук и лжеучений.

– И это принесло вам счастье?

– Что такое счастье? Это борьба! Да, мы счастливы нашей великой борьбой за торжество разума, за будущее его царство во Вселенной! И ради этой борьбы мне не жалко отдать свою жизнь! Да и что тебе даст моя жизнь? Даже если вам удастся уничтожить наш корабль, на смену ему прилетят новые! Никому еще не удавалось остановить историю, остановить прогресс. Мы пишем историю Космоса. Мы идем по космосу, и пусть он дрожит под поступью носителей разума. Пусть мы, очутившиеся здесь случайно, погибнем, но придет время – и на наших костях здесь вырастут космодромы, города, фабрики, заводы, зацветут поля и нивы, зазвучат детские голоса, распевающие гимн покорителей Космоса.

– Но вначале будут концлагеря?

– Я все сказал! Ты можешь теперь выпытывать у меня нужные тебе сведения. Я знаю, что ты проникаешь в мой мозг, и я не могу утаить их от тебя, но знай, что это тебе не поможет!

– Теперь послушай меня! В истории моей планеты были уже такие периоды и были сверхгении, которые толкали человечество к безумию. Мы переболели этой болезнью, но выздоровели и теперь имеем стойкий иммунитет. Ваша же болезнь зашла слишком далеко. Никакие вы не носители разума, ваш свихнувшийся разум замкнулся сам на себе. Это печальный дефект развития. Природа, я подразумеваю под ней весь Космос, имеет заслоны от этого. Мы называем это защитой от дураков. Вам удалось пробить первую линию обороны, но за первой стоит вторая, более прочная. Вы погибнете! И я скажу, как! Вы уничтожите сами себя! Вам этого не понять, поскольку у психически ненормального человека отсутствует сознание собственной болезни. А теперь иди.

Сергей подозвал охранника:

– Отведи его подальше, – кивнул он в сторону пленника.

Тот подтолкнул его бластером и повел в глубь ущелья.

Допрос второго пленного не занял много времени. Сергей быстро узнал все, что ему было нужно, и его отвели туда же, куда и первого.

Перед самым отходом отряда в рейд на завод противника Сергей забежал домой проститься с Эолой. Накануне Эола, счастливо улыбаясь, сообщила ему, что у них будет сын.

– Почему ты думаешь, что сын? Вдруг будет дочь? – спросил Сергей, нежно обнимая и целуя жену.

– Я это знаю. Он будет такой же большой и смелый, как ты! Она встала на цыпочки и, вскинув руку ладонью вниз, показала, какой у нее будет сын. Сергей счастливо засмеялся, любуясь женою. Ольга была где-то далеко, по ту сторону реальности. Эола была здесь, рядом, ощутима теплотою тела и свежестью запаха волос, отдающих солнцем и ветром. Каждый раз, лаская это прекрасное, гибкое тело, извивающееся в порыве ответной страсти, Сергей испытывал ту щедрую и истощающую радость, которую капризное Счастье дает в дар очень немногим своим избранникам, оставляя большинство обездоленными, так и не испытавшими за всю свою жизнь этого непередаваемого словами чувства.

– Ты, по обычаю, должен сделать подарок своему будущему сыну, – потребовала Эола.

– Что же ему подарить?

– Подари этот кинжал, – она тронула рукой висящий у него на поясе прощальный подарок Дука в богато украшенных ножнах.

– Бери! – Сергей отцепил ножны и протянул кинжал Эоле. Та взяла его и спрятала у себя на груди.

– Возвращайся скорее! – попросила она его на прощанье, когда он уже сидел верхом, удерживая нетерпеливо вздрагивающего вороного жеребца. Она долго стояла на крыльце дома, провожая взглядом удаляющийся отряд.

Отряд насчитывал полторы сотни конников. Сотня бойцов, под командованием Ларта, оставалась в поселке, и еще пятьдесят несли сторожевую службу, прикрывая пути к лагерю со стороны леса.

Отряд продвигался долиной реки. Предварительно посланные саперы расчистили минные заграждения, поставленные на случай проникновения противника через вход в долину, и должны были поставить их снова, пропустив отряд конников. На обратном пути мины должны быть снова сняты. Для этого в районе их расположения постоянно дежурили пять человек саперов.

Перед самым отъездом к Сергею вдруг вернулась мысль, которая промелькнула тогда, на вершине горы. Он долго растолковывал Ларту, что надо сделать, пока наконец до того дошел смысл сказанного. Он взглянул на своего командира, как бы спрашивая взглядом, все ли он правильно понял. В его взгляде, который он бросил на Сергея, была надежда и страх, восторг и ужас, и непонятно было, одобряет он замысел Сергея или осуждает его, но во всяком случае он пообещал сейчас же, после отъезда отряда, приступить к его исполнению и послать к Гору двух бойцов с соответствующим заданием.

Уже отъехав далеко от поселка и миновав болотистую низину, где горная речка текла в густых зарослях камыша, Сергей понял, что эта идея, которая показалась его другу страшной, пришла к нему только благодаря длительной беседе со свистуном, когда тот изложил основы своего мировоззрения. Идея действительно была бесчеловечной по своей сущности. «Но разве, – думал Сергей, – к фашизму может быть применена человеческая сущность?»

Если бы у него сейчас была возможность взорвать целую планету вместе с ее обитателями, он ни на минуту бы не поколебался и не испытал при этом ни малейшего угрызения совести. Жестокость человека так же безгранична, как и его доброта. И чем выше поднимается интеллект по лестнице своего развития, тем больше диапазон этих двух противоположных чувств, одинаково доступных его сознанию и действию.

«Если бы я был художником, – подумал он, – я бы символически изобразил человеческий интеллект как прекрасную богиню, в руках которой спит ужасная кобра. Ею нельзя не восхищаться, но бойтесь рассердить богиню – ее кара будет мгновенной и неотвратимой».

В расположение завода прибыли только к вечеру следующего дня. Оставив коней под присмотром трех человек в небольшой ложбине, ночью тихо подкрались к заводу. Часовых сняли бесшумно паралитическими пулями. Свистуны не ждали нападения и спокойно спали в длинном бараке неподалеку от цехов.

Это было не сражение, а бойня. Ошеломленных внезапным нападением, мечущихся по двору раздетых свистунов скашивали лучи бластеров, поражали паралитические пули. Скоро все было кончено. Ни один из элиан не получил даже ранения.

Всего насчитали сорок убитых. Десять свистунов, пораженных паралитическими пулями, стащили в отдельную кучу у ворот завода и приставили часовых.

Осматривая завод, Сергей обнаружил две совершенно исправные платформы. По-видимому, ремонт их только-только закончился, так как вокруг валялись еще не убранные инструменты и заваренные швы блестели свежей краской. Это была большая удача, так как, случись нападение завтра, платформы были бы уже отправлены на космодром.

Сергей распорядился сложить добытое оружие и инструменты на платформы, а также поместить туда пленных, предварительно тщательно связав им руки и ноги.

– Зачем они нам? – с некоторой досадой спросил его один из командиров. – Одна возня!

– Пригодятся! И смотрите, чтобы все были живы и здоровы, – строго предупредил он, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Осмотрев склады заводского имущества, он нашел наконец то, что искал. В одном из неглубоких погребов хранились взрывпакеты. Взяв несколько ящиков и погрузив их на платформы, он рассовал остальные по цехам завода.

– Сейчас будет фейерверк! – предупредил он бойцов отряда и приказал покинуть территорию.

Нагруженные платформы поднялись на метр от земли и выплыли за ворота. Спустя десять минут выбежал Сергей, вскочил на первую из них, и платформы помчались по направлению к ложбине. Вслед за ними раздался страшный взрыв. Очевидно, кроме обнаруженных запасов взрывчатки, были и другие, скрытые склады.

У ложбины Сергей остановил платформы и оставил десять бойцов с приказом пригнать следом за ними лошадей в поселок. На платформах поселка можно было достичь за час. Сергей торопился. Предчувствие беды, появившееся внезапно, подгоняло его.

– Скорее!

Платформы понеслись, управляемые волей людей, которым передалось волнение и беспокойство их начальника.

Вот и вход в долину. Промелькнуло болото. За поворотом должен показаться сторожевой пост саперов. Но что это? В опрокинутой взрывом черной громадине Сергей без труда узнал боевую машину. Платформы затормозили и зависли в воздухе. Вокруг опрокинутого и сгоревшего бронетранспортера лежали трупы свистунов. Сергей обратил внимание, что все они были без оружия. Кто-то уже собрал его. Весь вопрос в том – кто? Платформы медленно поплыли дальше. Среди валявшихся на земле трупов стали попадаться элиане. Их становилось все больше и больше. Стало видно зарево. Это горел поселок.

– Вперед! – скомандовал Сергей.

Платформы понеслись. Горели почти все дома. У одного дома, избежавшего общей участи, толпились фигурки. Сергей вскоре заметил, что на них знакомые ему желто-голубые мундиры. Фигурки, завидев платформы, приветливо и радостно замахали руками. Испепеляющий залп последовал в ответ. Фигурки заметались, но лучи бластеров настигали их, резали буквально пополам. Только две или три вспышки последовали в ответ со стороны загона, где элиане держали скот, но и с этим противником было покончено так же быстро. Платформы опустились на землю, и бойцы рассыпались по поселку в поисках уцелевших, как своих, так и чужих.

Убедившись, что со свистунами покончено, Сергей бросился к своему дому. Дом, по-видимому, загорелся совсем недавно, так как крыша еще не успела провалиться. Сергей бросился вовнутрь. Его волосы и борода вспыхнули. Не обращая внимания на боль, задыхаясь от дыма, он обшарил все помещение. Эолы дома не было.

Выскочив наконец из дома и сорвав горящую одежду, Сергей кинулся в воду. Холодная вода несколько успокоила боль обожженного тела. К нему стали подходить бойцы.

Из всех жителей поселка уцелели только три десятка женщин, которых свистуны поместили в загон. Эолы среди них не было. Последняя надежда увидеть жену среди живых угасла. Ее вскоре нашли, лежащую в воде. Длинные темные волосы распустились и колыхались в такт прибрежной волне. Из груди ее торчала рукоятка. Это была рукоятка того кинжала, который Сергей подарил своему будущему сыну. Ее похоронили тут же, на вершине небольшого холма на берегу реки, которой теперь суждено было носить имя Эолы.

Принесли убитого Ларта. Луч бластера полоснул его поперек тела, почти перерезав пополам.

Никого из ста мужчин не осталось в живых. Все они были перебиты на подступах к поселку. В поселке были обнаружены только трупы женщин. Свистуны убивали их с садистским наслаждением. У одних были аккуратно отрезаны ступни ног, у других – руки. Кровавая оргия, видно, длилась долго.

От обезумевших от ужаса женщин нельзя было пока добиться ни слова. Подсчитав трупы убитых свистунов, Сергей поразился их малым количеством. Их, вместе с убитыми в поселке залпами с платформы, оказалось всего пятьдесят. Трупы погрузили на платформы и сбросили в болото. Своих мужчин и замученных женщин похоронили вместе в братской могиле, насыпав поверху большой холм.

Сергей отделился от остальных. Ему хотелось побыть наедине со своим горем. Он сел у холмика, под которым покоилось тело жены. Его кожа еще носила память прикосновения ее рук, в ушах звучал ее голос, а ее уже не было… Сергея охватило оцепенение, при котором органы чувств перестают воспринимать окружающий мир, когда все вокруг погружается в тишину и в этой тишине медленно струит свои воды черная, как сама бездна, река, с середины которой ему явственно слышится зов о помощи.

Его оцепенение прервал многоголосый яростный рев. Он вскочил на ноги и посмотрел в ту сторону, откуда доносились крики. Невдалеке он увидел колеблющуюся толпу элиан. Толпа пульсировала, напирала, отталкивалась, словно какое-то гигантское одноклеточное чудовище выбрасывало и убирало свои щупальца. Уже смутно догадываясь, в чем дело, Сергей поспешил к ней. Расталкивая в стороны людей, он пробрался в середину. Там, внутри развороченного гигантского муравейника, корчилось и извивалось человеческое тело. Двое бойцов его отряда тащили еще одного из захваченных на заводе пленных с явным намерением присоединить его к первому.

– Назад! – гаркнул Сергей, приходя в ярость.

Те посмотрели на него, отвернулись и продолжали свой путь. В два прыжка Сергей очутился рядом. Первый ближайший к нему боец покатился по земле, сбитый увесистой оплеухой двухметрового землянина. Второй бросил ноги дрыгающегося всем телом свистуна, растерянно заморгал глазами, ожидая своей очереди.

– Встань! – приказал Сергей лежащему на земле. Тот покорно поднялся, шатаясь, видимо, еще не совсем придя в себя от удара.

– Отнести на место! – брезгливо ткнул он ногой свистуна.

Сергей обвел взглядом толпу и, увидев среди нее двух командиров групп, приказал:

– Пленных охранять! Вы мне головой за них отвечаете! – И тихо, чтобы не слышали другие, добавил: – В них наше спасение.

В это время к нему подвели одну из оставшихся женщин. Всхлипывая, сбиваясь в словах, она рассказала, что нападение было совершено перед рассветом. Она выскочила из дома, когда уже все было кончено. Ее вместе с другими оставшимися в живых женщинами бросили в загон для скота и приставили часовых. Сколько было свистунов, она не могла сказать, но утверждала, что много.

– Очень много, – сказала она, – больше, чем оставалось в поселке наших.

– Ты не ошибаешься? – спросил Сергей, чувствуя, как новая тревога закрадывается в душу.

– Когда меня схватили, они толпились на площади. Их было очень много.

– Ну сколько? Человек двадцать?

– Больше, значительно больше, около двухсот!

– Ты, наверное, ошибаешься!

И вдруг страшная мысль ударила его – перевал!

Несомненно, противник, разгромив поселок, устремился на перевал, и теперь ему открыта дорога к незащищенным селениям элиан.

Прошло не меньше шести часов. Кони подойдут только к вечеру. Использовать платформы в узком ущелье невозможно, так как они могут двигаться только над ровной поверхностью. Остается одно – догонять их пешком, нагнать и вынудить к бою в гористой местности, до того, как они спустятся на равнину, к селениям. А если они оставят заслон? На узкой тропе два бойца могут сдерживать целый отряд почти сутки. Что произойдет за это время в мирных селениях, где не ждут нападения, Сергей ясно себе представлял. Судя по зверствам, совершенным свистунами в поселке, это была карательная экспедиция, цель которой не только захват «сырья», но и наведение ужаса на местное население и тем самым приведение его в полную покорность. Не найдя среди убитых Сергея, которого они хорошо знали и могли отличить по росту, они, несомненно, догадались, что в тылу у них осталась боеспособная часть. Следовательно, заслоны будут поставлены обязательно. Более того, в их планы входило, что Сергей с оставшимися бойцами кинется им вдогонку и попадет в ловушку. Вот почему они не остались ждать его в лагере, а устремились на перевал, оставив, больше для вида человек десять охранять пленных женщин. Сергей теперь понял, что жестокость свистунов и их садистская расправа над женщинами имела своей целью заставить элиан «очертя голову» броситься вдогонку за противником.

При всей своей ненависти к фашистам – Сергей поймал себя на том, что применил к свистунам земное название, знакомое ему по исторической литературе – он не мог не отдать должное их тактическому мастерству и умению вести бой. Несомненно, это были закаленные солдаты и искусные тактики.

Одной из основных черт характера Сергея было то, что гнев и ярость нисколько не мешали трезвому расчету, но, напротив, казалось, чем большая ярость охватывала его, тем точнее становились его действия и тем более спокойным он выглядел внешне. Вот и сейчас, вместо того чтобы броситься преследовать противника, он задумался в поисках выигрышного варианта, подобно шахматисту, которому предложили интересную и трудную задачу.

Он собрал командиров групп и кратко изложил им ситуацию.

– Мне надо знать, – сказал он, внимательно посмотрев в глаза каждому, словно подчеркивая важность сказанного, – существует ли еще один путь в долину, кроме известного, через перевал.

Один из командиров встал:

– У меня в группе есть бойцы, которые хорошо знают эти горы. Я сейчас их пришлю к тебе!

– Через тридцать минут выступаем, – предупредил Сергей командиров. – С собой взять, кроме бластеров, взрывпакеты и несколько ружей, по два на каждую группу.

В это время к нему подошел командир только что вернувшегося из леса сторожевого отряда в пятьдесят человек. Он уже знал, что произошло в поселке. Сергей не стал его ни в чем упрекать, да и упрекать было не в чем. Отголосок боя не мог донестись до места расположения сторожевого отряда. Если Сергей и упрекал кого в случившемся, то только себя. С одной стороны, он понимал, что уничтожение завода было жизненной необходимостью, но с другой – подавленный горем, он клял себя за то, что не оставил в поселке больше бойцов. Теперь он знал, что с заводом управился бы, и располагая полусотней, а сотня лишних бойцов здесь могла бы предотвратить катастрофу. В то же время, понимая важность разгрома завода и лишения противника тем самым ремонтной базы и транспортных средств, он вынужден был действовать наверняка, так как неудача в первом нападении привела бы к тому, что противник укрепил бы завод и увеличил его охрану.

– Ты с тридцатью людьми запрешь наглухо вход из ущелья, – приказал он командиру сторожевого отряда. – Размести их в укрытиях, но так, чтобы дорога простреливалась со всех сторон. Возьмешь взрывпакеты. Если кто не умеет с ними обращаться – срочно научить. Каждому выдать по четыре пакета. – Смотри, – строго предупредил он, – чтобы ни одна живая душа не выбралась из ущелья. На каждый пост выдели двух. Сектор обстрела одного поста должен перекрываться двумя другими. Спать по очереди! Скалу, что нависла над дорогой, заминировать! Взорвать, когда под ней окажется противник. Все понял? Иди.

К нему подвели двух бойцов.

– Они знают другой путь, – сообщил командир группы.

– Есть тропа, – ответил один из них на вопросительный взгляд Сергея, – путь по ней в три раза короче, но идти очень трудно. В некоторых местах придется боком пробраться по узкому карнизу. Необходимо взять веревки, а подошвы смазать соком вот этой травы.

Он подал Сергею пучок травы, с оборванных концов которой капал тягучий липкий сок. Трава эта росла повсюду. Сергей видел целые ее заросли.

Через двадцать минут отряд углубился в ущелье. Продвигаться действительно было очень трудно. Тропа шла круто вверх, иногда совсем теряясь среди нагромождения валунов. Единственными живыми существами, проходившими когда-либо по этой дороге, были горные козы, которые и сейчас попадались на пути отряда, то появляясь, то исчезая среди каменистых нагромождений.

Вскоре можно было продвигаться, только идя друг за другом. Узкие карнизы, на которых нельзя разойтись двум встречным, висели над пропастью, внизу еле заметной нитью вилась горная речка. Вскоре тропа ушла в сторону и забралась еще круче. Стало холодно.

– Сейчас будет самый трудный участок, – предупредил проводник. Он показал на видневшуюся невдалеке, казалось, рядом, высокую гору, вершина которой была покрыта снегом.

– Тропа огибает гору и выходит уже за основным перевалом и затем спускается на общую дорогу.

Вскоре тропа настолько сузилась, что люди могли продвигаться только боком, обратясь лицом к стене и цепляясь руками за ее малейшие неровности.

Сзади раздался пронзительный крик – один из бойцов сделал неверное движение и сорвался вниз, увлекая за собой второго, привязанного к нему длинной веревкой. Остальные пятеро, которые шли вместе в одной связке, буквально прилипли к скале. Видно было, как от напряжения вздулись яремные вены. Второму из сорвавшихся удалось зацепиться руками за выступающий камень, и он делал неимоверные усилия, стараясь подтянуться и выбраться на тропу. Движение остановилось. Люди стояли, припав к скале, не зная, что предпринять. Сорвавшийся висел над бездной, раскачиваясь на веревке. Видно было, как его товарищ, уцепившийся за камень, вздрагивает в такт каждому качку.

Бывают моменты, когда командующий, от воли и решения которого зависит жизнь сотен вверенных ему людей, должен принять на себя безраздельно всю тяжесть моральной ответственности и из множества решений выбрать единственно правильное. Если человек не способен на это, ему не следует браться командовать людьми.

Сергей видел, что еще несколько секунд – и сведенные судорогой руки висящего над пропастью человека разомкнутся, и он полетит вслед за первым, увлекая за собой всю цепочку. Ни повернуться, ни зацепиться за что-то на узкой тропе не было возможности. Отряд был не готов к продвижению в таких трудных условиях. Ни обычных для таких целей клиньев, ни молотков в их распоряжении не было. Веревка, которой связаны бойцы, в создавшихся условиях не только не страховала, но увеличивала опасность, ибо один сорвавшийся увлекал за собою остальных, у которых на узкой тропе не было никакой возможности удержаться.

Потом, спустя несколько лет, перед глазами Сергея всплывали эти расширенные от ужаса глаза молодого парня. Много раз спрашивал он себя: мог ли он тогда, стоя на узкой тропе в горах, принять другое решение? Нет, не мог. Это была бы трусость, трусость перед тяжестью поступка, и эта трусость могла бы привести к гибели всего отряда.

Люди стояли, боясь пошевелиться, обдуваемые со всех сторон холодным сырым ветром гор. Легкая одежда элиан не приспособлена к пронизывающему холоду. Бойцы окоченели, а им предстояло пройти еще много. Нет! Решение было единственным…

Тропа все поднималась. Она стала шире, но ветер усилился, неся с собой мокрый снег. Обнаженные руки и ноги бойцов посинели от холода. Сергей прикинул: было не меньше двух градусов ниже нуля по стоградусной шкале.

Наконец начался долгожданный спуск. Тропа настолько расширилась, что можно было идти уже по двое. Сергей скомандовал периодически меняться местами. Шли, по очереди прикрывая своим телом тело товарища от ветра. Тропа все расширялась. Исчез снег, стали попадаться первые растения. Люди взбодрились и пошли быстрее. Ветер хотя еще дул в полную силу, но не нес уже того пронизывающего холода, как там, на вершине.

Вскоре стали попадаться ровные площадки, от которых вниз отходили едва заметные тропы. На одной из них, закрытой со всех сторон скалами, Сергей разрешил десятиминутный отдых. Костров не разжигали. Дорога с перевала должна была проходить где-то рядом, и дым костра мог быть обнаружен противником. Чтобы отогреться, люди сгрудились в плотную массу, отогревая находящихся в центре, которые спустя некоторое время выходили и пропускали в середину других.

Сергей мерз, пожалуй, больше других, так как его полуобгорелая одежда совсем не защищала тело от ветра.

Через десять минут двинулись дальше. Наконец, когда солнце уже начинало склоняться к закату, они достигли намеченного места, описание которого было известно Сергею со слов проводника. Оно представляло обширную ровную площадку, переходящую в крутой спуск, усеянный крупными гранитными и базальтовыми глыбами. Внизу, под ними, метрах в двухстах, в узком ущелье, прижимаясь к отвесной стене, шла дорога с перевала. Под выбранным местом она вытягивалась в километровый ровный пролет, а затем исчезала из видимости за отрогом горы.

По расчету Сергея, противник должен был появиться часа через два, перед самым закатом солнца. На всякий случай он послал двух бойцов вниз. Они должны были добраться как можно скорее до ближайшего селения и предупредить о возможном нападении. Сергей просил через посланцев всех жителей покинуть селения, увести женщин и детей. Мужчинам, вооруженным луками и отравленными стрелами, Сергей передал приказ занять возможные укрытия на выходе из ущелья и бить из-за них, ни в коем случае не выходя на открытую местность. Сам же с бойцами отряда немедленно занялся необходимыми приготовлениями.

Метрах в двадцати ниже он заметил две нависшие над ущельем скалы. Под них заложили по пять взрывпакетов. Прикатили большое количество крупных, по полтонны каждый, валунов и оставили их на краю обрыва. Наибольшая часть их была сосредоточена в местах, нависших над началом и концом прямого пролета дороги. Все было готово к приему гостей, оставалось только ждать. И все же у Сергея было такое ощущение, что он что-то упустил из виду.

Вдруг он понял, что его беспокоит, и подозвал одного из командиров групп:

– Быстро отбери человек тридцать поздоровее и дуй, что есть силы, к выходу из ущелья. Там примешь команду над остальными.

Через три минуты отобранные бойцы во главе с командиром мчались вниз по склону. Вскоре они вышли на дорогу и исчезли за поворотом. Сергей облегченно вздохнул.

Минуты тянулись медленно. Сергей слегка нервничал. Он лежал на животе у края обрыва, не спуская глаз с дороги.

Наконец показался отряд свистунов. Как и ожидал Сергей, их было немного. Он насчитал человек пятнадцать. Это было боевое охранение, идущее впереди главных сил.

Видя, что его бойцы зашевелились, вопросительно поглядывая на своего командира, он сделал успокаивающий жест рукой: пропустить. Небольшой отряд прошел беспрепятственно и скрылся за поворотом. Прошло еще минут тридцать. Появились главные силы противника. Сергей всмотрелся и невольно присвистнул от удивления и удовлетворения. Впереди отряда вышагивал его старый знакомый. Сергей узнал его по красному мундиру.

– Какая встреча! – радостно, словно это была встреча с добрым старым приятелем, тихо проговорил он.

Следом за генералом изгибающейся лентой продвигался отряд. Сергей пытался сосчитать, но сбился. Их было не меньше двухсот пятидесяти.

«Теперь все понятно! – подумал он. – Они решили массированным ударом покончить с нами за один раз. Потеряв отряд при мелкой стычке, они решили изменить тактику. Что же, решение, в принципе, правильное. Но вот результат…»

Дождавшись, когда весь отряд вышел на прямую, он дал условный сигнал. Один за другим прозвучали взрывы, и лавина камней, сметая все на пути, со страшным грохотом устремилась вниз. Некоторое время ничего не было видно из-за густого облака пыли.

Когда спустя полчаса облако рассеялось и стало ясно, что произошло, бойцы вскочили на ноги с приветственными криками. Они приветствовали своего вождя. Дороги не было. Ее просто не существовало. Вместо нее была громадная насыпь камней и осколков скал, из-под которой не доносилось ни звука.

«Какая прекрасная битва», – вспомнил Сергей слова Наполеона, которые тот произнес при известии, что ни один человек из высадившегося англо-турецкого десанта в Египте не ушел живым.

Однако надо было кончать начатое. Подозвал к себе командира второй группы:

– Возьми человек тридцать с паралитическими ружьями и встреть бегущих назад, если такие будут и уйдут живыми из засады на выходе из ущелья. Мне они надобны живыми! – подчеркнул он. – Их легко будет подстрелить, так как они уже в панике.

– Ну, а теперь, – обратился он к остальным, – не худо было бы чего-нибудь перекусить!

Десять человек сразу же куда-то исчезли. Остальные стали собирать хворост и сухие ветки. На площадке запылали костры. Спустя полчаса вернулись посланные и принесли полдюжины диких коз, туши которых тут же разделали. Вскоре нанизанное на ветки мясо жарилось на углях.

Солнце уже зашло, и стало темно. Послышался шум карабкающихся по насыпи людей. Это возвращались посланные. Они несли трех связанных, еще не пришедших в себя от паралитического яда солдат противника.

Взошла луна и посеребрила вершины гор, создавая фантастическую мозаику светотеней, мягко скользящих по крутым отрогам, но Сергей уже не видел этой красоты ночного горного пейзажа. Он спал крепким сном. Кто-то из бойцов снял свою тунику и прикрыл его оголенные, покрытые волдырями ожогов плечи. Сам же, почти обнаженный, подвинулся ближе к костру.

Этот документ никогда бы не удалось прочесть, если бы Сергей не догадался, вернее, не настоял на том, чтобы сохранить жизнь одному из пленных. Надо признаться, что это стоило ему немалых трудов и чуть ли не привело к крупной ссоре с Гором. Но об этом потом.

Дневник представлял известный интерес. Сергей записал его перевод, чтобы еще раз осмыслить, насколько это возможно, учитывая известную скудость информации, психологию народа, случайно, это он теперь точно знал, заброшенного сюда из глубин далекого космоса.

Имена собственные, звучание которых невозможно было передать в языковом отражении, Сергей заменил произвольными буквенными обозначениями. Двенадцатиричную систему исчисления, где можно, перевел на десятичную.

527 год 62 день со дня рождения Величайшего гения всех времен и народов, вечно живущего в сердцах поколений строителей прекрасного будущего. (Эти титулы повторялись постоянно на каждой странице дневника, и в дальнейшем Сергей сократил их до одного «Величайшего»).

Сергей, для интереса, попросил пленного произнести этот титул вслух. Тот в течение трех минут самозабвенно свистел, вытянувшись по стойке смирно. Видно было, что даже сейчас, когда родина была бесконечно далека и навсегда утрачена, это имя и все, что связано с ним, оставалось для него священным и дорогим. А может быть, здесь просто срабатывал простой рефлекс, выработанный с детства.

Наш звездолет потерял управление. Органическая часть большого мозга корабля распалась. Возникли явления магнитной несовместимости. Где мы находимся – никто не знает. Связь потеряна. Когда это случилось, управление кораблем взял на себя малый мозг. Командир корабля, генерал, приказал всем лечь в анабиозные ванны.

562 год 10 день со дня рождения Величайшего. Команда разбужена. Мы находимся вблизи системы небольшой желтой звезды, вокруг которой вращаются восемь планет. На пятой обнаружена жизнь. Решено идти на посадку и попытаться там восстановить поврежденный большой мозг. Командир надеется найти для этого на планете подходящее сырье.

562 год 30 день со дня рождения Величайшего. Посадка произошла неудачно. Грузовой отсек полностью поврежден. Пытаемся спасти хотя бы часть грузов. Но почти все искорежено. Повреждена защита реактора.

562 год 72 день со дня рождения Величайшего. Сегодня мы хоронили своих товарищей. Этим героям мы обязаны жизнью. Память о них никогда не исчезнет. Зная, что идут на верную смерть, они исправили повреждения в реакторе. Мы похоронили их всех двадцать неподалеку от корабля в общей могиле. Как тяжело терять друзей, с кем жила и работала многие годы! Хочется плакать. Я плачу, когда остаюсь одна и никто меня не видит. Баба остается бабой, даже если ее одеть в мундир солдата космического флота. Как хорошо сказал генерал в своей речи на траурном митинге, обращаясь к нашим далеким потомкам:

«Помните, что ваши прекрасные, светлые города и ваши космодромы стоят на наших костях первопроходцев космоса и в этом их крепость и незыблемость. Никогда не забывайте о тех, кто отдал жизнь во имя жизни будущих поколений!»

562 год 86 день. Сегодня привели первого жителя планеты. Его поймали в нескольких километрах от космодрома. Боже, до чего он уродлив! Длинные, как у паука, нижние конечности. Кожа голая, как у лягушки, волосы растут только на голове! Уши круглые. А нос! Что за нос! Ноздри вывернуты вниз, как будто постоянно нюхают землю. На руках и на ногах не хватает одного пальца. Голос низкий, почти на пределе слышимости, грубый, напоминающий рычание зверя. Сильно развита мускулатура. Это говорит о примитивном образе жизни. К счастью, под черепной коробкой у него был довольно развитый мозг. Височные доли, правда, маленькие, зато массивные лобные. Кора, как и у нас, имеет слоистое строение. Нервные клетки на окрашенных препаратах ничем не отличаются от наших. Химизм тоже идентичен. Это значительно все упрощает, так как не надо будет разрабатывать новый состав питательной жидкости. Командир говорил, что нам здорово повезло с этим.

Сегодня нам удалось починить три вертолета. Первый же полет установил, что поблизости есть селения аборигенов. На днях туда отправится отряд, чтобы добыть побольше материала.

562 год 104 день. Нас преследуют несчастья. Больше ста наших товарищей погибло. Неудача начала преследовать нас в тот день, когда отряд загонщиков отправился в селение для захвата аборигенов. Как всегда в этих случаях, они взяли с собой собак, всех, что имелись на корабле. Эти собаки специально выдрессированы и были прекрасными, милыми, послушными животными. Что случилось с ними в селении – не поддается никакому объяснению. Сначала все шло хорошо. Уже отобрали более двухсот аборигенов и погрузили их на платформы. Штук тридцать, особенно упрямых, пришлось, естественно, прикончить тут же на месте. Вдруг ни с того ни с сего собаки взбесились и набросились на людей. Это было так неожиданно, что наши товарищи растерялись. Воспользовавшись этим, аборигены напали на них, поражая стрелами. Необъяснимо было еще то, что людей охватила какая-то паника. Все, кто остался в живых, бросились на платформы и вернулись к кораблю. Там, в селении, осталось человек двадцать наших, убитых стрелами, и все собаки.

Через три дня вернувшиеся из поселка товарищи все заболели, а еще через три дня болезнь стала распространяться среди команды. Заболевших поместили отдельно в изолированном отсеке. Пока наши медики определили причину болезни и синтезировали антибиотик против местного вируса, погибло еще восемьдесят человек. Всей команде были сделаны прививки. Странно, что этот вирус не был обнаружен в самом начале, когда брали пробу воздуха, почвы, растений и тканей первого пойманного аборигена.

562 год 312 день. Наконец-то все стало на свои места! За прошедшие двести дней у меня не было времени, чтобы написать хотя бы пару строк в свой дневник. Работа не оставляла ни минуты свободного времени. Сначала строительство завода, потом двух лагерей для аборигенов. Их у нас уже больше десяти тысяч самцов, и во втором лагере мы содержим больше тысячи самок. Уже начали восстанавливать большой мозг. Генерал распорядился произвести первую сборку, пока на месте. Во-первых, это освобождает нас от необходимости размещения операционных на самом корабле и тем самым страхует от возможности повторной инфекции. Во-вторых, при посадке был поврежден один из отсеков большого мозга, и его необходимо вначале привести в порядок. Нам необходима титановая руда. С этой целью мы запустили единственный неповрежденный спутник, который, к счастью, оказался именно геологическим разведчиком. Залежи титановой руды были вскоре обнаружены, но находятся очень далеко, на противоположной стороне планеты. Это затруднит ее доставку, так как придется изготовить соответствующие транспортные средства взамен уничтоженных при посадке.

563 год 10 день. Сегодня было торжественное собрание по поводу годовщины высадки на Элии, так называют аборигены свою планету. Генерал делал доклад. Он говорил, что мы можем гордиться тем, что преподнесли в подарок нашей прекрасной родине целую планету, пригодную для жизни людей. Недалек тот день, когда мы сможем выйти на связь и отрапортовать родному правительству и лично великому продолжателю дела В., имя которого нам пока неизвестно, о проделанной работе.

Все встали и дружно запели гимн покорителей космоса. Генерал прочитал список отличившихся из команды корабля. Я счастлива, что и мое имя попало в этот список. Нам вручили традиционные памятные сувениры первооткрывателей планет. Надо отдать должное С. – только она умеет так искусно приготовить и засушить препараты. Но какая хитрая. Ни словом не обмолвилась. Все сделала тайно. Мне досталась головка самочки со светлыми волосами на подставке из отшлифованного дерева.

Говорят, что у генерала самая богатая коллекция, на всей нашей планете. У него даже есть (тс!) голова человека. Она ему досталась от прадеда, который был бойцом Великой революции. Генерал рассказывал, что это голова писателя. Имя его неизвестно, так как все его книги и других писак того времени, стоявших в лагере контрреволюционеров и врагов народа, были сожжены. Генерал редко кому показывает свою коллекцию. Только С., которая следит за ее сохранностью. Она говорит, что это что-то потрясающее!

После вручения сувениров был концерт. Мы пели песни, много смеялись. Жаль, что нет подходящего помещения. Я так соскучилась по танцам.

563 год 79 день. Вот уже сорок дней работаю в лагере, где мы держим самок. Моя смена продлится еще двадцать дней. В мои обязанности входит гистологический контроль за действием препаратов, стимулирующих образование контактов между нервными клетками мозга эмбрионов и плодов. Мне для исследования предоставляют каждый из 72. Наибольшей активностью обладает препарат СЦ 12. Под его воздействием шипики на дендритном дереве уже на шестой день после введения препарата образуются в два-три раза скорее, чем на других, и в пять раз быстрее, чем на контрольных.

Каждый день привозят новых самок, их не хватает, так как работа идет полным ходом.

Два раза приезжал генерал. Он остался доволен нашей работой. Нас всех построили на плацу, и генерал объявил всем благодарность, подчеркнул высокое чувство долга и моральной ответственности наших женщин, которые наряду с мужчинами трудятся на самых ответственных участках, куда только не посылает их родина.

Нет, говорил он, такой работы, где наши славные женщины не могли бы заменить мужчин. У станка и у штурвала космического корабля, в научных лабораториях и в правительственных учреждениях – везде трудятся прекрасные и нежные женские руки. Великая слава вам и низкий поклон, И он действительно поклонился нам. После этого хочется работать еще лучше!

Я, воодушевленная похвалой, подошла к генералу и поделилась с ним своими соображениями. Я сказала, что мы нерационально используем материал. Например, как показал структурный химический анализ, инсулин аборигенов идентичен нашему и значительно более физиологичен, чем тот, что добывают у аборигенов планеты Сиус. Учитывая его хроническую нехватку, я предлагаю наладить уже сейчас его производство. Затем, почему бы не использовать кожу для поделок. Например, дамской обуви, перчаток, сумочек. Раз мы уже здесь, то надо начинать развитие промышленности планеты хотя бы с этого. Планета заселена негусто, но при рациональном использовании местных ресурсов их должно хватить лет на 60—70. В конце концов можно будет создать специальные питомники.

Генерал похвалил меня и сказал, что подумает о моем предложении. Вообще он очень демократичен и всегда прислушивается к мнению подчиненных. Несомненно, это прирожденный руководитель. Я уверена, что по возвращении он займет важный правительственный пост.

Под впечатлением разговора с генералом я размечталась и долго не могла заснуть. Несомненно, это низшая раса, остановившаяся в своем развитии. Им незнакома техника, а это главный признак эволюционной отсталости. В то же время они имеют большие способности к гипнозу. Настолько большие, что мы вынуждены носить при себе генераторы особых волн, предохраняющие нас от этого воздействия. Хотя сам по себе этот факт говорит в пользу того, что мы имеем дело с тупиковой ветвью развития человека. Я уже привыкла к ним, и они не кажутся мне уже столь безобразными, как при первом знакомстве. Что, если приручить их ласковым обращением и сделать себе слуг.

Я вообще против жестокости. Когда я участвую в изъятии плода из тела самки, я стараюсь делать это как можно быстрее, чтобы не причинить лишних страданий. Мы не применяем наркоза, чтобы не вызвать повреждения в мозге плода. Но как только операция заканчивается, я ввожу внутривенно воздух, чтобы скорее пресечь страдания. Надо мною мои подруги смеются и прозвали милосердной феей. Может быть, я действительно слишком сентиментальна? Я, например, не принимаю участия в развлечении подруг и наших мужчин на плацу, так как они всегда заканчиваются смертью одной—двух самочек. Я как-то сказала, что это нерациональная трата материала, но наша начальница, строгая М. возразила, что нельзя забывать о людях, что надо как-то скрашивать их однообразную жизнь и ничего страшного, если девочки немного развлекутся. Что же, может быть, она и права.

563 год 90 день. Какой ужас! Какой ужас! Я до сих пор не могу прийти в себя. Мои милые, нежные подруги, я никогда больше вас не увижу? Слезы душат меня. С. – ласковая, добрая. Ее полуобгоревшее тело, разрезанное лучом бластера, нашли среди других, зверски убитых разъяренными животными. Все плоды нашего кропотливого труда, ювелирной работы нейрофизиологов и кибернетиков были варварски уничтожены.

Генерал страшно взволнован. Мы фактически остались без транспорта. Захвачены платформы и вертолеты. Их потом нашли разбитыми у леса. Удивительно, как эти животные смогли постичь тайну управлении нашей техникой! Главный нейрохирург, который чудом уцелел лишь потому, что в день бунта был вызван на корабль, утверждает, что виною всему абориген гигантского роста, которого поймали сравнительно недавно ночью, невдалеке от самого лагеря.

Он винит генерала, который не разрешил взять его сразу же в операционную. Между ними произошел резкий разговор. Непонятно, как эти животные смогли управлять платформами. Они даже не воспользовались усилителями биополя, которые мы обнаружили нетронутыми на телах убитых, найденных в полупути от космодрома до лагеря. Нас осталось меньше половины! Сегодня генерал будет проводить совещание с офицерами корабля.

563 год 130 день. Один из посланных отрядов был полностью уничтожен. Однако теперь мы знаем, где они скрываются. Генерал хотел было отдать приказ накрыть их ядерным ударом, но остальные воспротивились. Расстояние небольшое, и вся местность, в том числе космодром, будет заражена радиоактивностью. Главный тоже выступал против. Он требует восстановить положение и приступить к сборке нового большого мозга. Без него мы не вернемся на родину, сказал он. Он прав! Родина! Как ты близка и как ты далека! Хочу домой! Хочу иметь семью, детей! Боже мой! Какое это, наверное, счастье чувствовать в себе зарождение новой жизни. Держать у груди маленькое беззубое существо, ощущать прикосновение его ротика к соску груди и кормить его своим молоком. Радость материнства… Неужели я никогда не испытаю ее?

563 год 141 день. Завтра все решится. Все мужчины идут в карательную экспедицию вместе с генералом. Мы, сорок женщин, остаемся на корабле. Еще пятьдесят мужчин и женщин заняты на заводе, работа которого не может прекращаться.

На прощанье генерал пообещал раз и навсегда покончить со всяким сопротивлением аборигенов. «Я был в еще более трудных ситуациях, – сказал он. – Но там, где проходили мои солдаты…» Он многозначительно помолчал, и мы все его поняли. Надежда снова вернулась к нам.

Ситуация, которая возникла, требовала решительных действий. Дело в том, что аборигены своими действиями лишили нас источников пищи и воды. Все водоемы вокруг завалены трупами животных. Мы боимся возникновения эпидемии. Питаемся только консервами, которых осталось совсем мало. Этого скудного пайка едва хватает на то, чтобы не умереть с голоду.

Не могу не отметить событие, которое всех нас очень взволновало. В вещах одной из погибших подруг, не хочу даже поганить бумагу ее именем, нашли запрещенную книгу. Нет, каково! Эта гадюка, иначе ее не назовешь, жила вместе с нами, ела, пила, разговаривала, как и мы все, пела вместе с нами гимн Покорителей космоса и… на тебе! Какая низость и подлость! И как она могла пробраться в наш коллектив, куда тщательно отбирают лучших из лучших, беззаветно преданных идеям В.? Как органы безопасности могли проглядеть такое! Это несмываемое пятно позора для всего нашего коллектива! Книгу торжественно сожгли, а пепел развеяли. М. по секрету сказала мне, что это книга по истории и издана еще за сорок лет до эры В. Не пойму, что эта низкая тварь, вещи которой также сожгли вместе с ее книгой, чтобы они не оскверняли наш дом, могла найти интересного в этом мусоре прошлых столетий. Все, что нам надо знать об этой эпохе, излагается в кратком школьном учебнике, всем доступном, написанном специальной группой самых крупных историков и одобренном правительством. Нет! Поистине у нее ум зашел за разум! Рисковать протащить запрещенную книгу на звездолет! Ведь только за одно чтение ее следует пожизненное заключение в концлагере, а за хранение – смертная казнь. Не пойму и не хочу понимать! Это какой-то идиотизм! Рисковать своей жизнью, да не только своей, но и ближайших родственников, случись это дома, чтобы забивать себе голову никому не нужным дерьмом?! Ведь, как сказал ученик и последователь В. (имя так и не удалось перевести), история – это дерьмо, от которого надо очистить наши ноги, прежде чем войти в чистый дом будущего. Единственно, что надо изучать, это эпоху В., читать его произведения, заучивать наизусть, ибо в них мы всегда найдем ответ на любой вопрос современности. Это живительный и неиссякаемый источник истины! Я сама несколько раз перечитывала его замечательную книгу «Расы и прогресс» и всегда восхищалась его научным предвидением. Что было бы, если бы на нашей планете продолжали существовать несколько различных рас? Наша высшая раса растворилась бы в океане недочеловеков, потеряла бы свой потенциал, и мы бы влачили сейчас жалкое существование, запертые навсегда на своей планете, ресурсы которой уже тогда начинали истощаться. Только единая раса, объединенная единой идеей, единой истинной теорией, во главе с великим вождем способна к великим свершениям! Прочь жалость! Да здравствует великое самоочищение, и пусть оно идет постоянно!

563 год 154 день. Все кончено! Наши все погибли! Еще раньше, в день ухода отряда, до нас донесся страшный взрыв. Это взорвался завод. Рация молчит. Нет никаких сведений об ушедших. Продукты на исходе. Несем круглосуточную вахту у бортовых орудий, опасаясь внезапного нападения. Страшно хочется есть. Мы все похудели. С меня сползает одежда. Я несколько раз уже ушивала пояс брюк. Эх! Снести бы все живое массированным ядерным ударом! Но зачем мечтать о том, что неосуществимо. Среди нас нет ни одной, кто был бы знаком с управлением запуска, и даже не знаем, где оно находится. Сегодня открыли последнюю банку консервов. Варим суп. На его поверхности, как острова в океане, плавают капельки жира. Несколько девочек, вооружившись бластерами, ходили на поиск пищи. Тщетно! Кругом на многие километры выжженная пустыня. Ни одного животного. От водоемов несет нестерпимым смрадом. Истощенные голодом, они едва вернулись на корабль.

563 год 160 день. Ура! Ура! Ура! На космодроме в бункере охранников мы нашли целый ящик пакетов еды для аборигенов и два ящика пива. Сегодня мы пировали и съели почти пол-ящика. Девочки все напились, и мы пели песни. Потом плакали. Страшно умирать. Мы все, кроме М. молодые… Как несправедливо умирать в таком возрасте, не испытав радости материнства. Но если надо, мы примем смерть достойно, как дочери великого народа!

563 год 165 день. Появилась надежда на спасение и угасла… Вернулись пятеро мужчин. Им удалось бежать из плена. Что они рассказывают – страшно передать. Сначала все было хорошо. Отряд вторгся в поселок аборигенов и быстро сломил сопротивление. Правда, бронетранспортер подорвался на мине. Сорок человек наших погибло. Но зато потом наши солдаты хорошо позабавились с захваченными в плен самками. Боже мой! Как я их ненавижу! Жаль, что меня не было с нашими. С каким удовольствием я бы их резала живьем и наслаждалась их криками и воплями. Теперь я жалею, что не принимала участия в забавах подруг. Потом, как рассказали спасшиеся товарищи, отряд попал в засаду в горах и все были раздавлены обрушившейся лавиной камней. Какая ужасная и жестокая смерть! Мое женское сердце трепещет и разрывается от жалости. К сожалению, и из спасшихся никто не знает, как запускать ракеты. Неужели нам придется погибнуть, не отомстив этим зверям?

563 год 170 день. Вернувшиеся принесли болезнь, против которой все антибиотики бессильны. У нас уже десять девочек больны. Они лежат в жару и бредят. Все мужчины погибли. У нас нет сил их похоронить.

563 год 172 день. Пишу с трудом, болит голова…

На этом дневник обрывается.

Сергей закрыл тетрадь. Чувство отрешенности и какого-то разлитого отупления охватило его, не оставляя места ни гневу, ни возмущению, ни даже естественному в такой ситуации отвращению. Он вышел из дома, зашел в конюшню, оседлал своего вороного жеребца и, не сказав никому ни слова, выехал со двора.

За селением он погнал коня быстрее. В ушах засвистел ветер. Конь мчался, едва касаясь земли копытами. Застоявшись, он был рад быстрому бегу и несся мимо садов и возделанных огородов все быстрее и быстрее. Дорога пошла по крутому берегу реки, потом свернула в лес. Могучие стволы деревьев обступили со всех сторон всадника. Миновав выступающий к реке лес, дорога вышла в широкую степь. Лес остался слева. Справа, резко заворачивая на запад, блестела река. Впереди была бескрайняя степь, поросшая серебристым ковылем, на которой там и сям паслись небольшие стада туров. Туры двигались медленно, казалось, с чувством собственного достоинства, а между ними носились степные белые антилопы с длинными, вертикально поставленными острыми рогами. Так могла выглядеть степь где-то на Южной Украине много веков назад, пока человек не вытоптал ее своими многочисленными стадами и не распахал железным плугом. Первозданная природа Элии и то, как ее жители бережно относились к ней, восхищало Сергея – человека, как он сам себя в этих случаях называл, асфальтной цивилизации.

Жизнь есть жизнь! И эта жизнь иногда может так «напоить» тебя помоями, что кажется, внутри не осталось ни одной клеточки, которую не захлестнул бы этот поток грязи. У тебя такое ощущение, что ты провалился в огромную мусорную яму. Мусор и нечистоты льются сверху, и ты физически чувствуешь, что не хватает воздуха, что вот-вот задохнешься… Единственно, кто может спасти тебя, человек, – это твоя Первоматерь. Беги к ней! Она заботливая и прощающая. Мать очистит тебя от грязи, даст тебе наглотаться свежего воздуха, обдует своими ветрами, напоит запахом трав, согреет теплом земли… Человек! Береги свою Мать! В трудную минуту она придет тебе на помощь, ободрит, даст мудрый совет. Береги, ибо, как бы высоко ты ни забрался на вершины Разума, ты не создашь ничего более великого, более прекрасного, чем то, что было создано до тебя и что породило самого тебя. Человек!

Самонадеянный Человек, ты говоришь, что Природа неразумна. Действительно, кто найдет разум в струящейся реке, в нагромождении гор, в лесном массиве и бескрайней степи? Но разве одна клеточка твоего тела является сама носителем разума? Может быть, эта совокупность полей и озер, рек и гор, лесов и болот – все вместе в своем единстве является носителем Разума, другого, непонятного тебе. Что ты знаешь об этом? Ты изучил законы физики, химии. Но не являются ли твои знания разрозненными кусочками общего Знания, которые ты еще не можешь соединить в единое целое? Человек – ты младенец и познаешь свою мать подобно младенцу, для которого мать пока еще – только кормящая грудь, наполненная теплым материнским молоком. Но пройдет время, и ты начнешь понимать ее голос и те слова, которые она будет говорить тебе, учить тебя доброте и мудрости.

Сергей соскочил с коня и пустил его пастись в степь. Сам же лег на спину и, заложив руки под голову, широко раскрыл глаза в чистое голубое небо, по которому медленно ползли облака.

Он искал ответа на давно мучивший его вопрос, но не находил его.

Вопрос заключался в следующем. Сергей мог дать народу Элии начала технических знаний, познакомить их с математикой, механикой, физикой. Но имел ли он право это делать? Принесет ли это народу Элии счастье или же даст начало цепной реакции развития нежелательных явлений, которые могут сопровождать техническое развитие? Он видел, что народ Элии счастлив, счастлив тем высшим счастьем, которое никогда в истории его планеты не было достоянием ни одного народа. Рост производительности труда, накопление собственности привели на Земле к росту неравенства, к насилию. Вся история земной цивилизации залита кровью. Бесконечные войны, грабеж и насилие, возведенные в ранг доблести и геройства, тоталитарная власть, начиная с фараонов Египта и кончая фашиствующими режимами, костры инквизиции и концлагеря, фанатический аскетизм и порнография, садизм и ханжество, пошлость, доведенная в своем развитии до уровня мировоззрения, – это одно лицо земной цивилизации. Другое лицо – вечный мучительный поиск истины, доброты и познания, давший человеку в целом возможность достичь подъема на вершины развития, понимания основ Мироздания… Как разделить это? И возможно ли дать одно, не дав одновременно другого?

Вот почему Сергей постоянно уклонялся от настоятельных просьб Гора создать школу обучения элиан технике и математике. Несмотря ни то, что вот уже больше года он находился на Элии, он не мог понять сущности ее цивилизации. Ему были хорошо известны все ее черты, но что-то главное, он это хорошо чувствовал, ускользало от понимания, а не понимая этого главного, он не мог принять решения. Он боялся, что, делая, как могло показаться, добро, он принесет непоправимое зло этому народу, который он полюбил за время своего пребывания всем сердцем. Искренность и чистота помыслов этих людей одновременно восхищали его и пугали, пугали своей беззащитностью перед возможным насилием извне. И хотя он знал, что повторный контакт с противоположной по своему характеру цивилизацией маловероятен, но корабль, который случайно оказался на Элии… – он же есть! Страх перед повторением аналогичных событий ни на минуту не покидал его, прочно засев в глубине подсознания. Если бы не этот страх! Тогда бы решение не вызывало затруднения. Он ушел бы с этой планеты, оставив элиан развиваться по тому пути, который они сами выработали. Вмешиваться в эту цивилизацию и вносить в нее изменения было все равно, что попытаться резцом скульптора внести изменения, приделать руки статуе Венеры Милосской. Это было бы равносильно вандализму.

Пока Сергею казалось, что любое решение, принятое им, будет ошибочным, и сознание этого приводило его в отчаяние. Мозг метался в поисках, но не мог рассчитать последствий того или другого варианта, натыкаясь на стену непреодолимой неопределенности, за которой не было ни малейшего просвета. Каждый раз, как только в его сознании начинала складываться цепь логических доказательств в пользу принятия одного решения, как тут же всплывал один и тот же вопрос «А если?» – и все начиналось сначала. Это было мучительно и несло в себе ту противную нервозность, которая охватывает человека, когда обстоятельства вынуждают его принимать решение по жизненно важным вопросам в условиях крайнего дефицита необходимой информации. Часто интеллект человека преодолевает этот дефицит, восполняет его построением гипотез, допущений, и в конце концов благодаря этому находится правильное решение. Но бывает и так, что уровень дефицита информации превышает интеллектуальные возможности, и тогда, если не последует отказа от нахождения единственно правильного решения, ему грозит распад в результате возникновения внутренней логической несовместимости и раздирающих противоречий. Несколько раз он пытался найти решения с помощью компьютера или, как его называли, Малого Мозга звездолета. С помощью пленного свистуна он без особого труда разобрался, в общем не особенно сложном, наборе входных команд и языковой системе машины. Много времени потратил он на составление вводных программ, но особого успеха не достиг. Машина неизменно выдавала множество неоднозначных решений, и вполне возможно, что того единственного оптимального решения, которое он так искал, не существовало вообще.

Многое из того, что он обнаружил в звездолете, ему, как профессионалу, было хорошо знакомо. Некоторые же части его, узлы и механизмы вызывали недоумение, которое при более тщательном знакомстве перерастало в чувство восхищения остроумием технического решения. Несомненно, его бывшие противники были талантливыми инженерами и смелыми конструкторами. Восхищение инженерной техникой нисколько не заглушало в нем чувства крайнего омерзения к духовной и социальной культуре этой далекой цивилизации, которое только росло по мере того, как он все больше и больше знакомился с различными предметами корабля, отражавшими быт и нравы своих хозяев. Он обнаружил вскоре обширную видеотеку, без особого труда разобрался в механизмах воспроизведения записанных на кристаллах подвижных голограмм. Он просмотрел массу видеофильмов, запечатлевших военные парады, спортивные празднества, историческую хронику захвата и покорения планет, знакомые уже концлагеря и зверские расправы над местным населением, превращением его в рабочий скот и объект медицинских экспериментов. Это было тоталитарное общество, милитаризм и государственный деспотизм которого были доведены до своей логически обоснованной вершины развития, после чего уже нет обратного пути, ибо все, что произошло в этом обществе, носило необратимый характер. Это общество уже не могло остановиться, вернуться к исходному состоянию, оно могло только двигаться вперед к неизбежной гибели.

В школе космонавтов, где медицина была обязательным предметом, ему раз попался в руки старый учебник по хирургии, изданный, может быть, на рубеже XIX и XX столетий. Как он попал в библиотеку – неизвестно. Ему запомнилась фотография человека с огромной паховой грыжей. В грыжевой мешок был опущен весь кишечник и даже желудок. Жить в таком состоянии ему оставалось недолго, но и оперировать его было невозможно, ибо, как образно было сказано в описании этого случая, «органы потеряли гражданство».

Ему вспомнился этот случай в ассоциации с тем, что он узнал о цивилизации хозяев звездолета. Это такая же запущенная социальная грыжа, не подлежащая операции. В чем же первоначальная причина болезни, где и в чем произошел вывих этой цивилизации? Не в том ли, подумал он, вспоминая прочитанный дневник и просмотренные видеохроники, что в обществе появляются время от времени «пророки», претендующие на монополию в знании истины, и одураченный ими обыватель, представляющий главную физическую силу общества, позволяет надеть на себя шоры и, закусив удила, несется по пути, указанному пророком, круша копытами на своем пути культуру и человеческие ценности, накопленные предыдущими поколениями. Обыватель и политик, конь и седок, фюрер и озверевшие лавочники в коричневых рубашках, сжигающие на кострах книги, ничтожества в мундирах и орденах, поправляющие ученых и писателей, запрещающие и уничтожающие целые области науки и культуры, вы, злейшие враги человечества, всегда были на его пути. Вы только меняли мундиры, рядясь то в тогу римского диктатора, то в мантию инквизитора, то надевая полувоенный мундир фюрера и вождя, но сущность ваша оставалась одинаковой. Вы говорили: «Вот перед вами величие, царство добра и справедливости. Идите, но помните, что путь к нему идет через болото насилия. Идите и отрешитесь от радости жизни во имя великой цели, переносите голод и нужду во имя будущего счастья. Будьте непримиримы! Вооружитесь верой! И мы, только мы, знающие истину, и никто другой, поведем вас по пути к счастью!». И человечество шло. Шло при свете костров инквизиции, шло под стук деревянных колодок перегоняемых из тюрьмы в тюрьму колонн заключенных и окрики конвоиров. Шло! Дети доносили на отцов, жены на мужей. И все это во имя счастья!

А ведь мы были близки к тому, чтобы перейти этот незримый рубеж… Мы стояли почти рядом… Почему мы не сделали этот шаг?.. Что помешало нам, или, вернее, что спасло нас и нашу цивилизацию от самоуничтожения, а может быть, еще хуже, чем самоуничтожение?.. Конец XX столетия. Тогда впервые, сначала несмело, но затем все громче прозвучало «Общечеловеческое». Общечеловеческая культура, общечеловеческие знания, общечеловеческие ценности. И тогда это общечеловеческое качало брать верх над политическим. Итальянцы и французы, немцы и русские, англичане и испанцы вдруг впервые почувствовали себя в первую очередь людьми, а уж потом гражданами или подданными своих государств и правительств. Это было начало нового мышления, нового миропонимания. Человечество вдруг прозрело и увидело, что оно стоит на краю пропасти. Необходимо было остановиться и осмыслить, что привело его к пропасти, осмыслить весь пройденный путь и понять, где произошел тот роковой поворот тропы, которая чуть не привела его к гибели. Но чтобы это сделать, ему надо было подняться выше самого себя, научиться смотреть на себя со стороны. Это был тот переломный период в мышлении и психологии, после которого кончается детство и начинается зрелость. Не все проходило гладко и безболезненно. Было и мучительно, и стыдно, когда срывались покровы тайн, когда на всеобщее обозрение выставлялись язвы и уродства прошлого, далекого и близкого. Но это надо было сделать! На это надо было пойти. Это была своего рода прививка, пусть болезненная, но дающая стойкий иммунитет.

Обыватель испугался. Он уже не хотел маршировать. Он хотел жить! Но чтобы жить в новых условиях, надо было научиться думать. И он задумался. А задумавшись, перестал быть обывателем. И это, пожалуй, было самой великой революцией в истории человечества, революцией, уничтожившей обывателя. Пророки лишились своей лошадки. Пешочком пришлось теперь ходить и сильным личностям. И тут обнаружилось, что ни одна сильная личность не может оставаться долго сильной. Одно дело ехать верхом на обывателе, другое – идти пешком и постоянно доказывать, что ты – сильная личность, что можешь еще идти. Нет – так сходи с дистанции! Власть потеряла свою «привлекательность», ибо несла в себе обязанности, но не давала преимуществ. Власть уже не давала удовлетворения тем низменным инстинктам и чувствам человека, унаследованным им от своих покрытых шерстью предков, которые получает он от насилия над себе подобными, терзая волю, мораль и тело человека.

Почему же мы все-таки не превратились в уродливую фашиствующую цивилизацию? Может быть, потому, что мы были слишком разные, чтобы создать единое политическое объединение, слишком плюралистичны, чтобы выработать общую философскую доктрину, и единственное, что нас могло объединить, – это общие человеческие гуманитарные ценности. Поэтому, когда развитие мировой экономики настоятельно потребовало интеграции, эта интеграция не могла произойти насильственным путем, только на основании единства общечеловеческих интересов. Человечество вынуждено было раз и навсегда отказаться от политического глобализма, который нес ему гибель или деградацию. Мы объединились, сохраняя свой плюрализм. Он постоянно менялся. Плюрализм сегодняшнего дня отличается от вчерашнего, а завтра ему на смену придет другой, но плюрализм будет, и он основа вечного творческого поиска. Он – гарантия от культурного, социального и научного застоя.

Цивилизации свистунов на каком-то этапе развития удалось достичь политической интеграции идеологического однообразия. Это «достижение» обернулось для них трагедией. В этих случаях неизбежны создание правящей элиты, деградация духовной жизни общества, управляемой жесткой доктриной, рост однообразия и идеологической деспотии. Такое общество не развивается даже технически, оно «стрижет купоны» прежних научных накоплений, но ничего не способно создать принципиально нового. В правящей элите происходит постоянная борьба за власть, сопровождающаяся «дворцовыми переворотами» и физическим уничтожением противников. Если это общество не погибнет в результате самоуничтожения, то оно гибнет вследствие прогрессирующей с каждым поколением деградации во всех сферах, в том числе и экономической. Или оно погибнет в борьбе с Природой и Разумом.

Из задумчивости его вывел топот копыт быстро бегущей по степи лошади. Он приподнялся на локтях и посмотрел в сторону приближающегося звука. Распластавшись в быстром беге, почти сливаясь с серебристой ковыльной степью, скакал белый конь. На его спине приник к гриве всадник в развевающемся на ветру голубом плаще. Сергеи встал. Всадник заметил его и круто, на скаку повернул лошадь. Вдалеке показались еще две приближающиеся точки. Всадник подъехал и легко соскочил с коня. Это была младшая дочь вождя племени Дука и жена Эрика – златокудрая и зеленоглазая Стелла, та самая лесная нимфа, которую он встретил там, у себя на острове, на глухой лесной тропинке. Всего четыре месяца назад у них родился сын, получивший в память о погибшем друге имя Ларт. Старый Дук души не чаял во внуке и часами сидел у его колыбели. Роды протекали тяжело и долго, и Сергей, естественно, с беспокойством и тревогой посмотрел на жену, явно недовольный ее поступком. Он уже хотел сделать ей выговор, но она, чувствуя это, опередила его:

– Эрик! Ты забыл, какой сегодня день? Уехал с самого утра и ничего не сказал. Мы с ног сбились, разыскивая тебя. Хорошо, что тебя видели у берега реки. Все уже собрались и ждут. Приехали даже вожди из далеких приморских селений. Народу собралось… Больше двух тысяч. На площади поставили столы. Их уже накрывают.

– Постой! Как я забыл? Неужели прошел уже год?

– Да, представь себе, уже год и скоро будет год, как я твоя жена!

Сергей все еще не мог привыкнуть к особенности элианского календаря, который, если судить земными мерками, содержал четырнадцать месяцев. Трудность еще заключалась в том, что на Элии не было привычных времен года. Ось вращения планеты в орбите составляла 90 градусов и на планете царила вечная весна. По элианскому календарю прошел ровно год с памятной битвы в горах. Эта дата теперь стала праздником, который сейчас впервые должны были отметить.

Подъехали еще два всадника. Это были Гор и его младший брат Юл – юноша, удивительно похожий на сестру, как тонкими точеными чертами лица, так и большими ярко-зелеными глазами. Он был только повыше, и цвет волос его был несколько темнее. Вместе с этим под его туникой и таким же голубым, как и у сестры, плащом скрывалась крепкие мускулы тренированного атлета. Гор отличался внешностью от сестры и брата. Как потом Сергей узнал, матери у них разные. Гор был темноволос и выше. Других сыновей и дочерей Дука Сергей неоднократно встречал в селении. Они жили отдельно от Дука своими семьями. Многие из них были уже пожилого и преклонного возраста. Многочисленная семья старого вождя иногда собиралась вместе в его доме за общим застольем. В этих случаях Дук надевал свою парадную одежду – белоснежный плащ из шерсти с тонким золотым шитьем, а на голову – диадему с крупным сверкающим алмазом. Он восседал во главе длинного стола, окруженный женами и дочерьми, подобно библейскому патриарху.

Стол в этих случаях ломился от всевозможных яств, но вместе с этой торжественностью и обилием за столом царила простота и непринужденность. Уважение, каким пользовался старый вождь среди жителей обширного селения и за его пределами, никогда не переходило в раболепие. Сказывалось естественное почитание власти. Дук был равный среди равных, и его советам следовали только потому, что в них содержались опыт и мудрость. Случись ему попытаться навязать свою волю вопреки здравому смыслу, его бы никто не послушался. Единственной реакцией было бы в этом случае удивление: как это мудрый Дук мог предложить такую глупость. И скорее всего этот день был бы последним днем Дука-вождя.

В доме Дука не было слуг. Элиане просто не представляли себе, как может человек служить человеку, выполняя за него ту работу, которую он должен делать сам. Все обширное хозяйство Дука велось его детьми, которые еще не были женаты или продолжали жить вместе с отцом. Иногда помочь заходили его сыновья и внуки, живущие отдельными семьями. Впрочем, работа не была тяжелой. Земля круглый год непрерывно давала такие урожаи, что малый клочок земли возле дома мог вполне прокормить целое семейство. Элиане были искуснейшими селекционерами, знаниям которых могли позавидовать селекционеры и генетики Земли. Эти знания природы вещей были чуть ли не врожденными. Вернее, они видели то, что не видел взгляд землянина, вооруженный даже новейшей оптической и электронной техникой.

«Мы слышим, как растут растения, – говорил Дук Сергею. – Они говорят нам, что им нужно, и мы это им даем. Вот это дерево, – Дук показал на чайное дерево, из листьев которого элиане приготавливали напиток, – говорит мне, что на одном из его корней образовалась опухоль, которая, если ее не удалить, погубит корневую систему».

Он взял лопату и стал копать. Сантиметрах в пятидесяти от поверхности почвы был обнаружен корешок с наростом величиною с кулак. Дук взял нож и вырезал кусок корня вместе с наростом. Затем смазал концы среза какой-то жидкостью и забросал землей.

– Теперь ему ничего не угрожает, – проговорил он, распрямляя спину.

Сергей был свидетелем случая, который ему показался просто невероятным. Рано утром его разбудило громкое мычание, переходящее в рев. Он подошел к окну. У ворот дома стоял молодой тур. Возле него уже был один из сыновей Дука. В плече тура зияла рана, нанесенная, видимо, его собратом в поединке. Рана уже загнивала. Сын Дука обработал рану какой-то жидкостью и потом за мазал густой темной мазью, похожей на смолу. Как только операция была закончена, тур повернулся и спокойно пошел прочь.

Сергей постепенно привыкал к подобным отношениям элиан и природы планеты. Его уже не удивляло то, что маленькие птички, подобные мухоловкам, живущие под крышей дома, поутру садились на плечи его жены, когда она выходила из дома, и выпрашивали корм. Но однажды ему пришлось пережить несколько неприятных минут. Это было на первом месяце их супружества. Он полюбил утренние верховые прогулки. Вставая задолго до завтрака, он седлал коня и около получаса прогуливался по лесным опушкам, наслаждаясь утренним шумом леса, переполненного птичьими голосами. Стелла обычно сопровождала его. Во время одной из таких прогулок, когда они, спешившись, медленно шли по опушке, ведя за собой лошадей, из чащи леса им навстречу выскочила огромная полосатая кошка, чуть меньше уссурийского тигра. Сергей, схватившись за рукоятку тяжелого кинжала, другого оружия при нем не было, вышел вперед, заслоняя своим телом жену. Тигр прижал уши и присел на задние лапы, приготовившись к прыжку. Его длинный хвост яростно бил по бокам. Еще мгновение, и он взовьется в прыжке. Сергей согнул левую руку, защищая грудь и горло, выхватил кинжал и приготовился к нападению. И тут вперед вышла Стелла. Тигр сразу же перестал бить хвостом, как-то расслабился и, не обращая никакого внимания на Сергея, медленно подошел к женщине и стал тереться мордой о ее ноги. Стелла, запустив руку в шерсть ею загривка, весело засмеялась. Тут только Сергей обратил внимание, что кони, нисколько не испугавшись хищника, спокойно продолжали стоять за его спиной, не выявляя никаких признаков страха.

– Ни один зверь не причинит вреда женщине и тем, кто находится рядом.

– А мужчинам? – спросил Сергей, приходя в себя от изумления.

– Это привилегия женщин. Мужчине, если он один, не поздоровится.

– Выходит, что женщина всегда в полной безопасности?

– Да, ни зверь, ни мужчина не может угрожать женщине. Женщина может пройти всю планету, не подвергаясь нигде никакой опасности. Эту безопасность и эту силу мы наследуем от своих матерей и передаем дочерям. Это наш мир, и мы его хозяйки. Мы создали его законы, и мы управляем им. Мы, женщины!

– Так у вас матриархат?

– Что такое матриархат?

Сергей объяснил, как мог.

– Фу, какая гадость! – поморщилась Стелла. – Никогда больше мне об этом не рассказывай! Мне просто не верится, что вы могли жить в таком разврате.

– Ты имеешь в виду групповой брак?

– Не только! При вашем матриархате женщина была просто добычей более сильного самца. Ее желания никто не спрашивал, с ее выбором никто не считался. Самое отвратительное насилие – это насилие над чувствами и телом женщины. Любая элианка предпочла бы смерть, чем жизнь с нелюбимым человеком. Как может женщина носить в своем теле ребенка от мужчины, который не вызывает у нее ответных чувств, а еще хуже – неизвестно от кого, как это было при вашем матриархате? Нет! Это отвратительно! Грязно! Хорошо хоть, что это имело место сотни тысяч лет назад! За это время ваш народ успел уже очиститься от этой грязи.

Сергей промолчал о том, что и сейчас на Земле сплошь и рядом бывают случаи, когда не только супруг, но и сама женщина толком не знают, кто является отцом их ребенка. Действительно, скотство, подумал он. Может быть, женщины мстят нам, мужчинам, за то, что мы безраздельно присвоили себе право выбора? Разве не имеет раб право обманывать своего господина? Сергей хорошо знал историю, хотя она не была его профессией. Просто он иногда читал исторические труды с таким же интересом и с такой же легкостью, как и художественные произведения. Ему было известно, что даже в гаремах восточных владык, охраняемых сонмом евнухов, женщина ухитрялась наставить рога своему повелителю. Ее не пугала страшная казнь в мешке с негашеной известью. И чем больше мужчина стремился властвовать, тем чаще ему приходилось носить на голове украшения. Все революции, вместе взятые, не сменили столько династий, сколько сменила их женщина. Династия Романовых в России, трехсотлетие которой справлялось перед первой революцией, фактически закончилась на третьем ее представителе. Великий преобразователь России Петр I уже не был Романовым. Династия Бурбонов во Франции закончилась ее основателем Генрихом IV, на смену которому пришел жалкий отпрыск итальянского проходимца Манчини.

– Вот видишь! – услышал он голос жены. – Если вы, мужчины, хотите быть уверенными, что дети, которых мы принесем вам, – ваши дети, вы должны предоставить нам право выбора отца ребенка. Тогда все станет на свои места.

Сергей вздрогнул. Он все не мог свыкнуться с тем, что мысли человека на этой странной планете не являются его безраздельной собственностью. И хотя элиане не злоупотребляли своими возможностями, в этом отношении у него каждый раз возникало чувство раздражения.

Ему было это так же неприятно, как было бы неприятно человеку, в рот которому любой посторонний мог засунуть палец. Это возмущало и вызывало чувство брезгливости.

– Прости, – мягко сказала Стелла, – я больше не буду.

– Да ничего… Я все еще не могу привыкнуть…

Было и другое, что поначалу смутило его, заставило почувствовать некоторую неполноценность. Потом он привык и старался не думать об этом, принимая как должное или, вернее, подчиняясь неотвратимости, которой он ничего не мог противопоставить.

Это произошло на следующий день после памятной битвы в горах. Когда он со своим отрядом утром следующего дня спустился с гор в долину, жители окрестных селений, зная уже о происшедших событиях, устроили Сергею и его бойцам торжественную встречу. По дороге, усыпанной цветами, его провели к дому Дука. Дук со слезами на, глазах встретил его на крыльце дома.

– Сын мой! Сын мой! – повторял он, не находя других слов, протягивая руки для объятия.

Сергей с радостью обнял старика под ликующие крики толпы элиан, заполнивших широкий двор. Не выпуская из объятий, Дук повел Сергея в дом. И здесь он увидел Стеллу. Он без труда узнал в ней лесную незнакомку. И вдруг… С ним случилось нечто такое, что заставило забыть обо всем на свете. Все, кроме стоящей в двух шагах от него девушки, потеряло реальность и значение. Куда-то в небытие ушла родная Земля, Ольга, дети, трагически погибшая Эола… События предыдущего дня стали далекими, как будто они произошли много лет назад с кем-то другим, не было ни свистунов, ни их победителей… Реально существовала только она одна. Ее одну он искал всю жизнь, и в ней одной-единственной был весь смысл его жизни. Вся остальная жизнь была только прелюдией к этой встрече.

Потом, спустя много времени, когда Стелла уже ждала ребенка, он из разговора с Дуком узнал, что такие же чувства испытывает каждый элианин, когда полюбившая женщина выбирает его своим мужем.

– Вот почему сыновья нашего народа не могут противиться его дочерям, – пояснил Дук. – Чувства женщины, усиленные во много раз ее биополем, передаются мужчине, и он не в силах противиться выбору. Они делают с нами что хотят, – засмеялся он, – но мы этому не противимся, да и не смогли бы… Биополе женщины превосходит биополе мужчины во много раз. Они властвуют над нами, но притворяются, что подчиняются нам. Если жена захочет уйти к другому, она сделает так, что муж расстанется с ней без всякого сожаления. Мы все это знаем, но что мы можем сделать?! Женщина позволяет себя любить до тех пор, пока любит сама. А сколько это будет продолжаться, никто не знает, часто всю жизнь, а иногда и быстро кончается. Зато наши жены никогда не изменяют своим мужьям.

– Выходит, в отношениях с женщиной мужчина совсем лишен свободы выбора?

– А кому от этого плохо? У нас нет неразделенной любви, зависти, ревности, нет связанных с этими чувствами трагедий. Тебе надо только привыкнуть. Ты сам увидишь, что это неплохо, хотя, конечно, тебя, человека другого мира, мораль которого отличается от нашей, это немного шокирует и даже возмущает. Эти чувства пройдут, поверь мне.

– Трудно смириться, что с тобой обращаются, как с прибором, произвольно крутят ручку установки громкости.

– Да не думай ты об этом! Я вот всю жизнь подчиняюсь воле и капризам своих женщин, но счастлив тем, что еще могу выполнять их. Какими сыновьями и дочерьми наградили они меня! Мое сердце преисполнено гордостью, когда я вижу их, статных, красивых, полных благородства чувств и помыслов! Разве у вас там, на Земле, женщины не покоряют так же мужчин красотою лица, тела, мягкостью и нежностью души? Разве у вас есть возможность противиться этому? Единственно, чем вы отличаетесь от нас, это тем, что над вашими женщинами можно произвести насилие: физическое, моральное, духовное, принудить ее к сожительству материальными преимуществами, т.е. купить ее, как вещь. Согласись, при сопоставлении моралей ваша проигрывает.

– Да, но у вас узаконена полигамия! Это сводит на нет все преимущества вашей морали. Я согласен, что во многом ваши нравы более благородны. Я бы сказал, более рациональны, чем нравы народов моей планеты, но…

– Остановись! Не смешивай полигамию, устанавливаемую мужчинами, где женщина становилась рабой и игрушкой сладострастия, с полигамией, которую устанавливают сами женщины. Причем она совершенно необязательна. Женщина просто получает то, что она хочет. Если она хочет то, что уже занято, что ей остается делать? У вас это может заканчиваться распадом семьи, дети лишаются одного из родителей, покинутая женщина может остаться одинокой на всю оставшуюся жизнь, лишенная поддержки мужчины. Или же она в поиске новой семьи переходит из одних рук в другие, легко становится добычей проходимца, теряет чувство достоинства. Какими у нее могут быть дети, на глазах которых происходит моральное падение их родной матери? Разве ваши женщины останавливаются перед тем, чтобы разбить чужую семью, разве они чувствуют жалость к сопернице? Мужчина, если он настоящий мужчина, не приведет к себе в дом жену своего друга или даже просто знакомого, женщина же не останавливается перед тем, чтобы соблазнить мужа родной сестры, не то что подруги или знакомой. Такова их природа! Ее надо принимать такой, какая она есть, ни больше, ни меньше. Любовь для женщины – та могучая сила, которой она не может сопротивляться. Любовь сильнее принятой морали, сильнее родственных чувств и даже сильнее материнского инстинкта. Насилуя это чувство у женщины, общество насилует само себя, порождая разврат, трагедии и в конечном итоге калечит будущие поколения, передавая им в наследство как пороки своих отцов, так и новые, приобретенные в течение всей жизни. Не пытайтесь понять женщину. Это недоступно мужчине. Предоставьте ей возможность самой устраивать жизнь общества, как она хочет. И будьте довольны тем, как она это сделает, ибо в любом случае результат будет лучше, чем у мужчины. Эмансипация, как вы говорите, женщины заключается не в том, что она работает у станка или в управлении государством. Ее эмансипация – это свобода проявления чувств и возможность их удовлетворения. Женщина может сохранить достоинство, благородство, верность – если она любит. Женщина, лишенная любви, – нищая, униженная и оскорбленная. Разве может нищий сохранить гордость и достоинство? Вы в течение всей своей истории унижаете женщину. Мы ей поклоняемся, и мы счастливы. Женщина тоже может иметь много мужей, если захочет. Но не одновременно. Дети должны знать своих отцов! Это один из наших основных законов! Женщина, которая не знает отца своего ребенка, это случается крайне редко, будет покрыта позором и изгнана из общества. Но она может уйти от своего мужа к другому, и никому в голову не придет осудить ее за это. У вас же есть такие женщины, которые зарабатывают на жизнь, торгуя своим телом. И эту мораль ты можешь противопоставить нашей?!

– У нас это запрещено и преследуется, – пытался защищаться Сергей.

– А что толку в запретах, если ваше общество создает условия для их существования? Так вот, если ты берешься судить о морали нашего общества, то положи на одну чашу весов право наших женщин на свободу выбора, свободу без ограничений и отказа, приводящих часто к полигамной семье, что, повторяю, не обязательно, а на другую чашу положи все известные пороки своего общества: прелюбодеяния, проституцию, венерические заболевания, распад семьи, беспризорное детство и тому подобное, и честно скажи, какая чаша тяжелее?

– И все же…

– Что?

– Мне непонятно одно.

– Говори.

– Как в такой семье жены не испытывают ревности? Это противоестественно!

– Я тебе отвечу так, как мне ответила первая жена, когда в наш дом вошла вторая, остановив на мне свой выбор. Она спросила меня, что бы я предпочел: есть в одиночестве кусок сырого теста или в кругу семьи сидеть за сладким пирогом, ожидая своей очереди, зная, что твое от тебя никуда не уйдет и ты получишь свою долю?..

Воспользовавшись удобным случаем, Дук снова вернулся к теме, которую Сергей старался избегать. Дук, что говорится, упорно гнул свою линию, и Сергей, не находя обоснованных аргументов против доводов старика, вынужден был каждый раз с ним соглашаться. Это вызывало раздражение и злость на самого себя. Он искал поводов, чтобы оттянуть исполнение замыслов мудрого элианина, рассчитывая, что со временем могут измениться обстоятельства и план Дука не состоится. Иногда же становилось стыдно за свое упрямство. Собственно говоря, если так принято здесь, то что в этом зазорного, думал он, и, если бы не одно обстоятельство, которое в корне изменило его положение, в споре с Дуком он, несомненно, занял бы более твердую позицию, а сейчас…

Надо ли говорить о том, что в первые же дни после уничтожения остатков команды звездолета Сергей попытался найти Проход. Снова и снова он повторял и уточнял у Гора описание местности. Первый раз, когда ему представилась возможность, Сергей направился туда прямо с космодрома. Он не думал покидать Элию навсегда. Хотелось только удостовериться в существовании Прохода и повидать семью. Стараясь всегда быть откровенным перед самим собой, он вдруг понял, что жаждет и одновременно боится встречи с Ольгой и детьми. Как все, что случилось с ним, будет воспринято Ольгой? И захочет ли она последовать за ним на Элию? Покинуть Элию навсегда, ничего не сказав и не предупредив своих новых друзей, ему, конечно, не приходило в голову. Не говоря уже о том, что это было бы подло по отношению к ним, он не мог вот так просто расстаться со Стеллой. В таком состоянии крайней неопределенности, не приняв никакого решения, он ехал к Проходу. Ехал потому, что не мог не ехать… Чувство долга перед Ольгой, детьми говорило ему «иди», чувство долга перед новыми друзьями, которым надо еще помочь, перед Стеллой говорило «останься»! Два чувства, два долга сталкивались друг с другом, и ни одно не могло перевесить. Психологически состояние было крайне тяжелое, когда собственное «Я» испытывает мучительное раздвоение и, какое бы ты ни принял решение, второе «Я» тебе скажет «подлец!» Это надо хоть раз пережить, чтобы понять, почему Сергей, не обнаружив Прохода, почувствовал даже облегчение. Он тщательно обследовал местность, многократно возвращался сюда с Гором. Прохода не было. Земля, Ольга и дети были навсегда для него потеряны. Тоска, страх, растерянность, чувство невосполнимой утраты – все это обрушивалось на него раз за разом. Но одновременно он чувствовал и облегчение от того, что обстоятельства избавляли его от необходимости принимать решение, которое он не мог принять, не совершив над собой морального насилия.

Однажды, рассказывает легенда, Мать у колыбели умирающих двух ее детей взмолилась Смерти: «Смерть, оставь мне хотя бы одного!» Явилась Смерть: «Хорошо, я оставлю тебе одного, но ты сама должна его выбрать. Я вернусь через час». Через час Смерть пришла: «Выбрала?» Что ответила Мать – никто не знает, легенда об этом молчит.

Некоторые считают, что на любой вопрос жизни можно найти ответ. Хорошо им живется! Все-то им ясно, все-то им понятно. Можно было бы им позавидовать. Но как позавидовать улитке? А ведь, пожалуй, на Земле это самое «здравомыслящее» существо. Живет – и никаких проблем! То ли дело – осел! Ослу иной раз приходится решать трудные задачи. И вот из двух охапок сена осел выбирает одну. Проблема решена? Нет! Появляется второй осел и начинает критиковать первого: не ту охапку выбрал. И становится проблема охапки мировой ослиной проблемой, которую ослы до сих пор решить не могут. Противоречия растут, становятся антагонистическими, и готовы эти ослы друг друга залягать насмерть копытами. Тоже проблема.

Сергею ничего не оставалось делать, как подчиниться реальности и превратиться окончательно в Эрика, т.е. стать элианином фактически и формально. Это значило подчиниться законам Элии и принять ее мораль.

При контактах двух цивилизаций неизбежно возникают моральные противоречия. Когда европейцы поселились на новом континенте, их мораль столкнулась с моралью коренных жителей. То, что было с точки зрения европейца аморальным, воспринималось индейцем само собой разумеющимся, и, напротив, поведение европейцев вызывало возмущение у коренных жителей. Разве снятие паранджи с женщин Средней Азии не продиктовано самыми лучшими и благородными намерениями? Но какую бурю вызвало у коренных жителей? Не было ли это равносильно тому, как если бы в Рязани или в Тамбове женщин заставили ходить обнаженными выше пояса? Народная мудрость гласит: в чужой монастырь со своим уставом не лезь! Даже если твой устав лучше. Дай самим разобраться и понять. Было время, и рабство воспринималось как моральное явление. Городской житель приезжает в глухое село и сталкивается с массой условностей в поведении людей. Многие из них кажутся ему странными. Но если этот приезжий не будет выполнять принятых условностей, он останется чужим и даже будет вызывать у коренных жителей негативные чувства.

«Париж стоит мессы», – говорит Генрих VI, Александр Невский проходит унизительную процедуру очищения дымом в стане Батыя. А как звали Тверского князя, зарубленного монголами, когда тот, сохраняя достоинство, гордо отказался пройти сквозь «очистительный дым»?

Идя на компромисс с обстоятельствами, человек должен совершить над собой моральное насилие. Но где граница допустимого? Плохо, если твой разум, человек, ошибется. Ошибешься в одну сторону – будешь смешон, в другую – имя твое будет покрыто позором и презрением.

Итак, чтобы не быть смешным, Сергею суждено стать Эриком. Однако у него оставался довод, который он приберег на последний случай.

– Есть ли у тебя уверенность, отец, что мой сын унаследует мои качества землянина? Может быть, он родится элианином, и тогда никаких преимуществ вы не получите? Но может быть еще хуже. Мои дети, способные к насилию и агрессии, не внесут ли они зло в ваш устроенный мир? Подумай об этом.

– Что ж, в первом случае ты прав. Подождем, если ты уж так хочешь, до рождения моего внука. А что касается второго – я не боюсь. Во-первых, нравственные качества человека в большей части своей определяются воспитанием, и в этом случае опасения излишни. Во-вторых, агрессивность включает в себя не только способность к насилию, а, что более важно, способность к поступку. Мне хорошо известно, как ты поступил там, в горах, на узкой тропе. Ни один элианин этого не смог бы сделать. Что бы произошло? Погиб бы отряд. Погибли селения, и снова наш народ был бы загнан в концлагеря. Я понимаю твое состояние. Ты решился взять на себя всю тяжесть решения. Но ты это сделал!

– Не знаю, отец! Мне кажется, я всю жизнь буду видеть перед собой этого парня, его расширенные от ужаса глаза… Одно дело убить врага. Но пожертвовать своим… В бою – это было бы понятно… но там, когда он висел, цепляясь судорожно за камень…

– Успокойся! У тебя не было другого выхода. Тебе приходилось выбирать между двумя и целым народом.

– Так-то оно так, но как часто такими доводами оправдывают самые отвратительные акты насилия. Пожертвовать тысячью для блага миллионов! Боюсь, как бы это не вошло в вашу жизнь. Это джинн, которого, раз выпустив из бутылки, уже не загонишь назад. Вот вторая сторона… поступка.

Дук долго молчал. Потом посмотрел в глаза Сергею.

– Как я рад, что ты у нас! Рад, что ты существуешь.

– А что же мне остается делать?

Сергей постарался свести все к шутке, но ему было приятно, что Дук его понял.

И вот теперь настало время, когда Сергей, теперь уже Эрик, окончательно и бесповоротно должен выполнить обещание, данное им в тот памятный день старому вождю. Сразу же после празднества он должен будет принять в свой дом дочерей окрестных племен и тем самым воплотить в жизнь план Дука: способствовать созданию нечто вроде крупного объединения, которое в случае чего могло бы противопоставить пришельцам, если такие появятся вновь, реальную силу. Кроме того, Дук и особенно Гор вынашивали планы создания очага если не машинной цивилизации, то во всяком случае технического развития. Породнившись с соседними племенами в лице Эрика, племя Дука и Гора, естественно, должно занять ведущее положение в этом союзе. Все выходило так, как задумал Дук. Его дочь должна стать отныне старшей женой Эрика, и ее сын, естественно, как старший, должен встать во главе будущих своих братьев, а следовательно, положить начало старшему, главенствующему роду новых сынов Элии, более энергичных, чем их расслабленные биологической цивилизацией братья. Не означало ли это закладывания основ будущей государственности? При тщательном анализе Эрик вынужден был отвергнуть такую возможность. Для создания государственности необходима постоянная внешняя угроза и, что еще важнее, исходная нищета и нужда населения. Эти два, соединенные вместе фактора создают условия для узаконения принуждения, порождают насилие, без которого ни одно государство не может ни возникнуть, ни продолжать существовать. Нищий и раб предшествуют богачу и диктатору, но не наоборот. Потом уже богач, чтобы существовать, должен создавать нищего, а диктатор – раба. Чтобы существовать и оправдать свое существование, государство вынуждено задираться и конфликтовать с соседями, находя в этих конфликтах основание для грабежа и насилия над своим собственным населением. «Мир расслабляет государство!» Кто это сказал, Эрик не помнил, но сказано было точно! Возникшее как средство обеспечения безопасности населения, государство существует до тех пор, пока существует реальная и перспективная опасность, но как только эта опасность окончательно исчезает, исчезают все моральные основы оправдания существования государства. Может случиться и так, что развитие оружия перечеркнет любую возможность государства защищать свое население от уничтожения. В этом случае государство также теряет смысл и моральное оправдание своего существования, и общество, чтобы выжить, должно найти новую форму организации, отвечающую современным условиям.

Может быть, действительно, Дук прав, думал Эрик, и этой цивилизации не хватает только способности к поступку, только решительности. Не такая уж беззащитная эта цивилизация. Она располагает всеми средствами «союзной» с ней биосферы. Но только мне, землянину, пришла в голову мысль использовать эти средства в борьбе с пришельцами. Даже Ларт, испытавший на себе все ужасы концлагеря, и тот вначале не принял мою идею и даже пытался возражать, пораженный ее жестокостью и бесчеловечностью. А чем, собственно, она более бесчеловечна по сравнению с бинарными газами, атомным оружием и даже лучом бластера? Когда речь идет о жизни и смерти, каждый волен выбирать любое оружие. Следовательно, Дук хочет, чтобы в их обществе были люди, способные к решительным действиям, способные применить любые доступные средства, если эти средства несут спасение от нападения извне. В таком случае мое сопротивление Дуку неморально в своей основе. Что же, приходится признать этот факт… Только, по-видимому, в истории взаимоотношении народов такая форма помощи «слаборазвитым странам» будет оказана впервые.

…Всадники медленно приближались к селению. Ехали молча. Эрик погрузился в свои мысли. Его спутники, понимая его состояние, приотстали. Только приближаясь к площади, догнали его и поехали рядом.

Огромная площадь перед домом Дука была заполнена народом. Люди сновали между почти накрытыми столами, собирались группами, что-то оживленно обсуждали. Завидев Эрика, толпа расступилась, давая ему дорогу. Многие приветствовали его восклицаниями. Среди них Эрик заметил и своих бывших боевых товарищей. Их можно было отличить по почетному серебряному обручу на голове с небольшим рубином посредине. Эти обручи были изготовлены через месяц после памятной битвы и отныне должны быть отличительными знаками ее участников.

Бойцы окружили Эрика плотной толпой. Кто-то взял под уздцы лошадь. Послышались приветствия, добрые пожелания. Так, окруженный толпой соратников, Эрик въехал во двор своего дома.

До начала празднества оставалось около двух часов. Время достаточное, чтобы немного отдохнуть и переодеться в парадную одежду. Собственно, эта одежда отличалась от обычной только качеством материала и его выделкой. Форма же и покрой были одинаковы. Эрик долго не мог привыкнуть к ней. Его раздражало отсутствие брюк, так как вся одежда – это туника, фактически – длинная рубашка с поясом на бедрах. Праздничное одеяние было чуть-чуть длиннее и наполовину закрывало голени. Обычная же туника по длине едва доходила до колен. Эти голые ноги постоянно раздражали Эрика. Поэтому он обычно дополнял свой костюм длинным белым плащом из шерсти. Иногда в нем было довольно жарко. Постепенно он привык к своему внешнему виду и только иногда во время бритья, когда ему волей-неволей приходилось смотреть в зеркало, этот вид «двухметрового мужика в женском платье» вызывал чувство дискомфорта. Именно здешнее платье, которое заменило ему окончательно пришедшую в негодность земную одежду, заставило его сбрить бороду. У элиан не было бритвенных принадлежностей, поскольку они были лишены растительности на лице. Поэтому бритву заменил остро отточенный нож. Привыкнув у себя на острове к механической бритве, Эрик в первый раз страшно порезал лицо. Причем один порез был особенно глубоким и рана сильно кровоточила. Увидев его в таком виде, Стелла сначала испугалась, но потом, сообразив что к чему, улыбаясь приблизила к его лицу ладони. Кровотечение сразу же прекратилось. Эрик ожидал, что на месте пореза будет шрам, но на второй день на его лице не осталось никаких следов. Такой же процедуре были подвергнуты его обожженные плечи, и с тем же результатом.

Перед самым началом празднества Эрику представили вождей племен. Большинство из них было преклонного возраста, и только двое в возрасте тридцати – тридцати пяти лет. Некоторых Эрик знал раньше. Это были вожди близлежащих поселений элиан, понесших наибольшие потери от нашествия. Многих же из них видел впервые. Один, низкорослый, обратил на себя особое внимание. На его плечах был плащ из блестящей материи, переливающейся в лучах заходящего солнца всеми оттенками цветов радуги. На голове красовалась диадема, богато украшенная крупным жемчугом. Это был Ваак – вождь морского племени, живущего далеко на юге, примерно километрах в семистах от селения Дука. Дук тихонько пояснил Эрику, что люди этих племен выращивают себе жабры, разблокируя атавистические гены. На дне моря они разводят обширные плантации особых водорослей, которые временами завозят сюда, выменивая на шерстяную ткань и муку. Эрику уже доводилось пробовать их за столом у гостеприимного Дука. Это были мясистые стебли, толстые, красноватого цвета. Вкус особый, ни с чем не сравнимый, весьма приятный. Стебли содержали большое количество белка и, по-видимому, являлись основной пищей приморских народов, наряду с рыбой и огромными раками, которые уже лежали на накрытых праздничных столах.

Ваак преподнес Эрику в подарок для его жены ожерелье из розового жемчуга и настоятельно просил посетить их племя при первой же возможности. Каждый из представляемых вождей преподносил Эрику памятный подарок, и скоро весь стол в гостиной его дома был завален всевозможными сувенирами.

Особенно поразила Эрика необычайно прочная ткань. По виду она напоминала шелк. Подаривший ее вождь племени отрезал узкую полоску и предложил Эрику разорвать ее. Как тот ни старался, напрягая до предела мышцы, ткань не поддавалась. Ему объяснили, что ткань эту ткут особые паучки, используя ее как основу для кладки своих яиц. Для этого им изготовляются деревянные рамы, которые помещаются в тень. Как только паучки заканчивают свою пряжу, она быстро убирается и ставится на солнце. Если задержаться, то образовавшиеся из яиц личинки начинают поедать ее, и она будет испорчена. Ткань абсолютно не мнется и не теряет своей окраски, которая зависит от вида паучков. Ткань долго сушат на солнце, после чего она приобретает исключительную прочность. Особые виды паучков-ткачей, полученных селекционным отбором, ткут веревки и канаты, а также абсолютно прозрачную ткань, которую используют вместо оконных стекол.

Еще Эрик обратил внимание на исключительную чистоту золота в подаренных украшениях. По роду службы ему часто приходилось работать с приборами, в деталях которых использовалось золото. Он умел поэтому буквально на глаз определять его пробу. Однако такую чистоту этого благородного металла он встречал впервые. В чем секрет? На Земле, чтобы иметь очищенное от примесей серебра и меди золото, требовалась сложная технология и аппаратура, которые, естественно, недоступны элианам. Ему объяснили, что золото получено из сжигаемых водорослей, которые накапливают в себе этот металл. Таким же способом добывают и другие металлы, хотя в основном железо и сталь получают примитивным металлургическим способом.

Солнце уже зашло, когда все уселись за столы. Столы были поставлены громадной буквой П, внутреннюю часть которой устлали коврами. После краткой, но выразительной речи Дука, содержащей похвалу Эрику и бойцам его отряда, начался пир. Вино было превосходным, хотя элиане редко прибегают к этому напитку. За последние семь лет Эрик второй раз пил вино. После памятной бутылки шампанского, которую они с Ольгой обнаружили в холодильнике, он как-то ни разу не почувствовал потребности в алкоголе. Содержание алкоголя в вине оказалось незначительным, но букет запаха и вкусовых ощущений был замечателен, и Эрик с удовольствием осушил поданную ему чашу. Прошел час. За столом стало шумно. Тосты следовали за тостами. Каждый из присутствующих вождей племен считал своим долгом произнести краткую речь. За столом никто не прислуживал. Все приготовленные блюда были поставлены заранее, и никаких перемен не следовало. Но и того, что стояло на столе, было бы достаточно, чтобы накормить народу в два раза больше, чем его здесь собралось.

За исключением Дука и Эрика, первого, как хозяина, второго, как героя дня, сидевших на почетных местах в центре, все остальные расселись, где кому понравилось, не соблюдая никаких рангов различия. Элианки объединились группками, обсуждая что-то свое, мало обращая внимания на торжественные речи и тосты вождей племен. Все женщины были в своих лучших нарядах из блестящей материи, богато украшенной дорогой вышивкой. Почти все носили диадемы и ожерелья с драгоценными камнями, которые в свете зажженных факелов сверкали подобно звездам в открытом космосе. По-видимому, драгоценности на Элии не имели того валютного значения, как на Земле, и служили главным образом в качестве женских украшений. Хотя и мужчины украшали себя ими. Но это были преимущественно диадемы, носящие в себе признаки отличия и почета. Денег на Элии не существовало. Торговля велась путем товарообмена и была в зачаточном состоянии. В основном преобладало натуральное хозяйство. Каждое селение, каждая семья фактически полностью обеспечивали себя всем необходимым. На Элии не было ни бедных, ни голодных, но и не было концентрации богатств в одних руках или в руках немногих. Материального неравенства просто не существовало, и само понятие такого неравенства было чуждо населению этой планеты, так же, как и принуждение человека человеком к труду или услугам. Был ли это коммунизм? Вряд ли. Земля была в частной собственности, хотя никому не приходило в голову заявить права на большее, чем можно обработать своими руками, покупать-продавать, выменивать. Ни налогов, никакой власти, кроме чисто символической власти выборного вождя, не существовало. Не было нищеты и голода, уголовных преступлений, воровства и обмана. Никто никого не оскорблял, никто ни перед кем не унижался. Это было просто невозможно. Любое недоброе намерение, любая злая мысль немедленно становилась открытой для всеобщего обозрения. В этом обществе, естественный отбор которого затрагивал моральные качества человека, выживали только те, кто, как говорится, были джентльменами не по воспитанию, а по рождению.

Из задумчивости Эрика вывел мягкий толчок в бок. Стелла уже минуты три предлагала ему блюдо с фаршированным трюфелями фазаном.

– Ты совсем ничего не ешь, – упрекнула она его. – Мы все так старались приготовить побольше вкусного. Съешь хотя бы вот это.

Блюдо действительно было изумительным. Еда просто таяла во рту. Французы говорят, что с трюфелями можно съесть собственный язык, а они понимают толк в еде, не то что англичане, воспитанные с детства на традиционной овсянке.

Покончив с фазаном, Эрик, к явному удовольствию Стеллы, принялся за заячий паштет, а затем уничтожил пару омаров или гигантских морских раков, что привезли с побережья.

Все уже давно насытились, но не покидали стола, оживленно беседуя и ожидая еще чего-то.

Вскоре на покрытое ковром пространство вышла небольшая группа элиан с музыкальными инструментами, похожими на земные. Правда, преобладали всевозможные рожки и ударные инструменты. Музыка элиан отличалась исключительной ритмичностью и в то же время ненавязчивой мелодией. Эрик был не то что равнодушен к музыке, но мог прожить без нее. Он не терпел громкого исполнения, и в этом отношении манера элиан ему понравилась. Песни и музыкальные произведения аборигенов отличались большим разнообразием, плавными переходами и особой логичностью, которая на Земле встречается только в произведениях великих композиторов XIX столетия. Сочетание твердости с певучестью в языке элиан, частота следования гласных А, О, Э чем-то роднили их песни с песнями родных русских просторов и, если не вслушиваться в слова, казалось, песня прилетела с берегов далекой Волги или холодного Ильмень-озера.

Содержание песен чаще всего посвящалось воспеванию красоты природы и женщин. В них не было трагических оттенков, так характерных для русских песен. Эрик давно обратил внимание на то, что элианам не знакома религия. Религию им заменяли легенды, сказания, но почитание богов, а тем более единого бога – творца всего живого, не встречалось ни в обрядах, ни в песнях, ни в сказаниях. По-видимому, свойство элиан понимать, как они говорили, природу вещей не создавало той мучительной неопределенности, свойственной мышлению человека, когда он, достаточно разумный, чтобы понять странность мира, не мог объяснить его.

Человек создал гипотезу высших сил, свалил на них всю ответственность за происходящее и, успокоившись, стал развиваться дальше. Без этой гипотезы, ошибочной, но гениальной по своему психологическому эффекту, нравственное, культурное, а возможно, и научно-техническое развитие было бы невозможно, так как им мешал бы страх перед необъяснимыми силами природы. Элиане, по всей вероятности, в своем развитии в такой гипотезе не нуждались. Их мозг интуитивно воспринимал всю глубину сущности окружающего мира, а их сенсорное восприятие, представление о котором Эрик получил благодаря дару Дука, позволяло им видеть то, что недоступно восприятию землян даже при помощи самых точных приборов. Прибор, каким бы точным он ни был, дает возможность заглянуть в мир недоступного только через узкую щель проводимых измерений. Глубина восприятия мира позволила элианам обойтись без религии. Место бога заняла природа. Ее понимали, восхищались ею, берегли ее, но не обожествляли. Может быть, думал Эрик, их непосредственность, лишенная всяких условностей отношений между собой и окружающим миром, содержит в себе тот высший рационализм, который дается нам только путем длительных, мучительных размышлений и нравственных открытий. Им не нужны ни Сократ, ни Платон, ни Аристотель, так как каждый из них является и тем, и другим, и третьим, а в своей совокупности превосходит их глубиной нравственного понятия и совершенства. Что бы сказала Стелла, если бы знала, что ярого проповедника группового брака мы почитаем как первейшего мудреца и основателя философии? Жан Жак Руссо – человек, страдавший сексуальными извращениями, создал произведения, воодушевившие первых социалистов. Почему наша земная нравственность никогда не была чиста и всегда содержала пятна грязи, прикрытые одеждой ханжества и лицемерия? А могла ли она быть иной?.. Мифы, легенды, библейские предания, переполненные описанием жестокости, насилия, сексуальных извращений, кровосмесительных связей, детоубийств, – все это, приукрашенное и опоэтизированное, становилось основой нашей культуры, вдохновляло поэтов, художников, композиторов.

Испорченное детство человечества? Возможно. Но избавится ли когда-нибудь оно от всего этого наслоения, не проявятся ли эти наслоения в будущих поколениях, когда мощь человечества достигнет такого уровня, при котором проявившийся дефект нравственного воспитания дает ужасные плоды. Ничто ведь не исчезает бесследно…

Мелодия затихла, оставив лишь мерные звуки барабана. Эрик посмотрел на сцену. На нее из темноты ночи в круг, освещенный факелами, медленно выступала вереница элианок. Раскачиваясь в такт ударов барабана, они медленно обошли сцену. Темные длинные покрывала скрывали лица и фигуры. Факелы вдруг погасли, затем снова зажглись, еще ярче освещая сцену. Когда они зажглись, женщины были уже без покрывал. Их обнаженные тела перекрывали только узкие полоски материи, усеянные сплошь сверкающими в свете факелов, камнями. Барабаны забили сильнее. Начались танцы. Если бы Эрик и попытался описать их и то впечатление, которое они оставили у него, ничего бы не вышло. В движении танцовщиц было столько гармонии, грации и одновременно пылкости и необузданной страсти, что ничего подобного он никогда не видел и не мог себе представить. Движения молодых элианок были откровенны, даже, можно сказать, предельно откровенны, но в их откровенности не было ничего низменного. Напротив, понимая естественный скептицизм человека, не видевшего подобный танец, а следовательно, не воспринявшего всей его глубины и красоты, можно утверждать, что в танце достигалось несовместимое, казалось бы, сочетание целомудрия и эротики. Эрик сделал для себя еще одно открытие: физическая красота человеческого тела не может вызывать других чувств, каждая поза, принятая телом, воспринимается как законченное, доведенное до совершенства художественное произведение.

Эрик и раньше оценил физическое совершенство элиан, но только теперь понял всю глубину процессов развития этого народа. Ни один вид организмов ни здесь, на Элии, ни на Земле не был подвержен такому жесткому естественному отбору, как человек этой планеты. Физическое уродство здесь столь редко, что за год пребывания на Элии он ни разу не встретил человека с тем или иным физическим недостатком. Такие, он знал по рассказам Дука, время от времени рождались, но это были засохшие ветви на древе жизни, не дававшие после себя потомства. Мужчины на Элии были носителями изменчивости, как в сторону совершенства, так и в противоположном направлении. В давние времена вторых было значительно больше и, если бы не жесткий отбор, регулируемый исключительным правом женщины, народ Элии деградировал бы из поколения в поколение, пока не лишился бы своих исключительных свойств. Наследственные болезни, психические заболевания здесь отсутствовали. До глубокой старости люди сохраняли все зубы. Бич землян – пародонтоз не тронул ни одного жителя. Не было лысых и тучных, близоруких и дальнозорких. Человек жил долго, сохраняя до глубокой старости ясность ума и упругость походки. Умирали легко, как бы засыпая, не чувствуя при этом ни ужаса смерти, ни агонии.

…Было уже далеко за полночь, когда гости, наконец, покинули столы.

Под впечатлением увиденного Эрик долго не мог заснуть. Но зато когда заснул, то проспал почти до вечера следующего дня. Солнце уже давно прошло зенит и склонялось к закату, когда его разбудила Стелла:

– Вставай, соня! – тормошила она его. – Отец хочет тебя видеть.

Эрик проснулся, но сделал вид, что еще спит. Улучив момент, он охватил жену руками и повалил на себя, осыпая ее шею и грудь поцелуями. Стелла поначалу пыталась вырваться, но затем замерла, прижавшись щекой к его обнаженной груди. Так они лежали до тех пор, пока за дверью не послышалось легкое нетерпеливое покашливание Дука.

Быстро одевшись, он вышел. Дук ждал его во дворе.

– Скорее ешь и поедем смотреть твое хозяйство.

– Какое хозяйство? – не понял Эрик.

– Увидишь, – пообещал Дук.

Наспех перекусив остатками вчерашнего паштета, Эрик вышел во двор. Дук и Стелла уже сидели верхом. Стелла на своей белой кобыле, держа в руке повод вороного жеребца, нетерпеливо роющего копытами землю. Сергей вскочил в седло.

– А что Гор и Юл? – спросил он по привычке, предполагая, что братья, как всегда, будут его сопровождать.

– Они выехали с восходом и уже давно ждут нас на месте, – улыбаясь, ответил Дук.

Выехав из селения, всадники углубились в лес по хорошо наезженной дороге. Видно было, что ею в последнее время часто пользовались. Она была укатана колесами повозок. Земля настолько утрамбовалась, что уже не оставляла на себе следов.

Проехав километров шесть, они выехали на широкую поляну, если поляной можно назвать обширное пространство километров четыре—пять в поперечнике. Эрик замер от восхищения. Вид был поистине прекрасным. Поляна с трех сторон окружена скалистыми, покрытыми вековыми деревьями горами. Сотни ручьев водопадами струились вниз и впадали в реку, которая блестела на открытом пространстве, и терялись среди стволов могучих деревьев справа, уходя в лес. Вдалеке виднелись строения. Дорога пошла мимо возделанных полей и огородов, фруктовых садов. Сады, видимо, насажены недавно, так как все деревья были молодыми, хотя многие из них уже сгибались под тяжестью спелых плодов. Эрик прикинул, что общая площадь обработанной земли превышала двести гектаров.

– Как тебе нравится твое хозяйство? – спросил Дук.

– Тебе не кажется, что это слишком много?

– Много ртов – много земли, – ограничил свой ответ Дук.

Показались пастбища, примыкающие непосредственно к реке. На пастбищах паслись коровы и лошади. Тут же стояли какие-то сараи. Через реку был перекинут деревянный мост. Легкий, но достаточно прочный, чтобы через него могла проехать тяжело нагруженная телега. Подъехали к группе высоких и длинных строений.

– Школа, мастерские, лаборатория, арсенал, – как гид, пояснял Дук, не вдаваясь в подробности.

Невдалеке от школы расположился целый поселок маленьких деревянных домиков, возле которых Эрик заметил людей.

– А это жилье твоих учеников, – снова заговорил Дук. – Женатых. Холостые будут жить вон в том доме, – и он показал на один из больших, вытянутых в длину домов. – Всего их будет около двухсот. Каждый год они будут сменяться. Тебе предстоит обучать их всему, что знаешь, но особенно военному искусству. Мы не можем больше оставаться беззащитными, как бы ни мала была вероятность повторения прошлогодних событий. Они же будут обрабатывать землю и следить за хозяйством. Если случится нехватка продуктов, мы привезем столько, сколько потребуется.

«И опять, – подумал Эрик, но уже без досады, – все решается за меня. Этот Дук, оказывается, упрямый старик и, если что решил, то обязательно должен довести до конца. Меня уже который раз ставят перед свершившимся фактом. Впрочем, у меня нет оснований для проявления недовольства. Посмотрим, что дальше».

Дальше был обширный плац для занятий. Даже полоса препятствий, точная копия того, что было сделано в памятном ущелье, была предусмотрительно расположена на краю плаца. Все оборудовано добротно и солидно.

«Когда же они успели? – подумал Эрик, рассматривая строения и площадь для занятий. – По-видимому, строительство началось сразу же после битвы в горах. Выходит, они уже тогда все решили, хотя я и не давал на то никакого согласия…»

Пересекли плац, проехали через обширный парк, отделенный от площади живой изгородью, и очутились перед трехметровой стеной из вьющихся роз. Проехав проем через открытые кованые ворота, они остановились на просторном дворе, засаженном розами и другими цветами. Посреди двора возвышался большой двухэтажный каменный дом на высоком цоколе. Рядом с крыльцом стояли Гор и Юл, очевидно, давно уже ожидающие их приезд.

– Нравится? – наслаждаясь произведенным эффектом, спросил Дук.

– Когда же вы это все успели и кто это сделал?

– Строили целый год все окрестные селения. Это тебе наш общий подарок к годовщине битвы в горах. Там, внутри, ты найдешь подарки от всех племен нашей планеты. Каждое племя старалось одарить тебя чем-то особенным, чего нет у других. Стены и мебель сделаны из дорогих пород дерева, доставленных сюда за сотни километров. Ты увидишь на полу шкуры редких зверей, ковры, изготовленные лучшими мастерами, громадные раковины, доставленные со дна океана, светильники из горного хрусталя, посуду из тончайшего фарфора и серебра. Но пойдем, посмотрим еще кое-что.

Они прошли широким коридором, стены которого обшиты мореным дубом с искусно вырезанными цветами и листьями, переплетающимися в сложном рисунке. Через открытую дверь, проем которой был затянут прозрачной материей, они вошли во внутренний дворик, метров тридцать в поперечнике. Посреди дворика – бассейн, со дна которого мощной струей метра два в высоту бил природный источник. Судя по пузырькам на поверхности, вода насыщалась углекислым газом. Подойдя ближе, Эрик удостоверился в этом по резкому, бьющему в нос специфическому запаху. Над двориком, на деревянной раме, был натянут купол из прозрачной, но прочной материи. Между куполом и стенами дома светился зазор высотою в полтора метра, обеспечивающий свободную циркуляцию воздуха.

– Мы все хотим, чтобы жизнь твоя была приятной и ты никогда не думал о возвращении на Землю, – торжественно сказал Дук. – А теперь мы будем прощаться. Остальное ты досмотришь сам с моей дочерью. Юл уедет со мной, а Гор переночует в одном из домиков.

– Разве нельзя здесь? – удивился Эрик.

– Здесь достаточно жильцов, – засмеялся Дук, подмигивая Стелле…

– Не понял?!

– Ты забыл, какой сегодня день, – напомнил Дук и, видя, что Эрик молчит, пояснил, кивая головой на второй этаж дома. – Там ждут те, кто выбрал тебя. И не вздумай сопротивляться, – шутливо, но в то же время строго, предупредил он.

Эрик беспомощно и отрешенно махнул рукой. Он уже хорошо знал, что сопротивляться бесполезно. Да и хотел ли он сопротивляться? Психологический барьер, поставленный воспитанием и жизнью на далекой теперь Земле, был снят новыми условиями. От него остался лишь фундамент, через который легко можно было перешагнуть, разве что случайно задев ногой.

Любовь многолика, и каждое лицо ее прекрасно и неповторимо. Природа мудра. Она разделила все живое на две сущности, чтобы в стремлении друг к другу порождалось вечное движение, без которого сама природа не могла бы существовать. Она дала живому боль, чтобы избегать, и наслаждение – чтобы следовать. Наказание и поощрение. Не лежит ли это сочетание в основе любого обучения? Природа учит своих детей. Любой педагог скажет, что поощрение часто более эффективно, чем наказание.

Элиане это поняли и довели систему поощрения до того возможного предела, перейти который значило бы превратиться в пепел.

Через неделю после вселения Эрика в новое жилище к нему пришел Гор и сообщил, что все готово для начала обучения и курсанты ждут своего преподавателя. Отпуск кончился. Пора было приниматься за дело.

Первое знакомство с учениками состоялось в большом учебном классе. Когда Эрик вошел туда, там уже сидело на скамьях человек двести – двести пятьдесят. Среди них он заметил группу бойцов своего отряда, расположившихся отдельно от остальных. Может быть, для того, чтобы Эрик их сразу же заметил, они напели на себя почетные серебряные диадемы.

Гор пояснил, что он отобрал двадцать пять наиболее способных бойцов на роль младших командиров. Эрик по достоинству оценил предусмотрительность своего друга.

Он раза два прошелся перед рядами сидящих, собираясь с мыслями. Ему никогда не приходилось быть преподавателем, но он интуитивно понимал, что от первых слов, которые он скажет своим слушателям, зависит очень многое, так как первые слова врезаются в память, определяя отношение слушателя ко всей последующей информации.

– Обстоятельства, – начал он, – заставляют меня учить вас тому, чему бы я никогда и никого не хотел учить.

Он сделал паузу, как бы раздумывая, на самом же деле, давая аудитории время, необходимое для выработки соответствующего психологического настроя.

Внимательно окинул взглядом слушателей и продолжал:

– Я буду учить вас убивать, убивать, чтобы самим не быть убитыми. Убивать, в целях сохранения вашего народа и вашего уклада жизни. Чтобы вы и ваши дети могли жить свободными, чтобы вас не загоняли в концлагеря, не вскрывали чрева ваших жен и дочерей.

Вы должны стать жестокими. Но, став жестокими, вы призваны сохранить в себе присущую вам мягкость и доброту. Эта доброта – ваше главное богатство, и только защищая это богатство от посягательств и насилия, вы можете прибегать к жестокости. В других случаях она, жестокость, должна быть глубоко упрятана в ваших душах, подобно оружию, хранимому в арсенале.

Берегитесь употребить это оружие друг против друга. От вашей цивилизации тогда ничего не останется. Вы узнаете нищету и голод, гнет и страдания. Ваши добродетели обратятся в порок. Ваши нивы порастут сорняками. Ваши женщины потеряют красоту, а ваши дети – почтение и любовь к родителям. Ничто уже тогда не поможет вам!

Я пришел к вам из того мира, который тысячелетиями раздирался войнами и насилием. Людей сжигали на кострах, закапывали живьем в землю, покупали и продавали, как скот… В этом мире озверевший деспот развлекался стрельбой из лука в женщин, патриарх церкви пил эликсир молодости, приготовленный из крови невинных младенцев, жены завоевателей принимали ванны из крови девственниц покоренного народа, из кожи людей изготовляли дамские сумочки и абажуры…

Мучительной была история народа моей планеты. Только угроза самоуничтожения повернула историю на путь мирного развития, но до этого человечество пролило океаны крови и моря слез.

Помните, выпущенное на волю зло уже никогда нельзя будет заточить под замок!

Когда-то, более двух тысяч лет назад, на Земле жил пророк, который учил доброте и всепрощению. Он говорил: «Возлюби врага своего! Ибо, возлюбив врага своего, ты сделаешь его другом». Раб должен был возлюбить своего господина, ибо господин – враг раба. Господин лишил раба свободы, и раб должен любить его, следуя заветам пророка.

Я говорю: пойми врага своего. Пойми, что он хочет, и поступай соответственно. Если враг хочет лишить тебя свободы – убей его! Но если ты видишь, что вражда между вами основана на недоразумении, обиде и может прекратиться, найди в себе мужество протянуть ему первым руку примирения. Думай и действуй! Думай мудро, действуй решительно и быстро! Поспешные решения и промедления в действиях всегда были причиной неудач и поражения. Я научу вас действовать быстро и решительно, но я смогу научить вас думать. Это вы должны сделать сами. И еще… Трудно превратить врага е друга, но друга во врага – очень легко. Овладев средствами насилия, помните об этом всегда!

И последнее. Прошу это принять, как мое завещание. Все мы смертны, и когда-нибудь умру и я. Но те знания, которые я вам дам, останутся жить. Если среди вас, знающих тайну оружия, появится один или больше, которые будут призывать вас применить это оружие против своих же, убейте его без промедления и сожаления, не принимая во внимание ни его заслуги, ни оправдания. И пусть это будет законом! Только в этом случае я буду вас учить! Вы должны будете дать присягу верности этому закону, который, я думаю, мы вскоре примем, – он посмотрел на Гора, – после обсуждения с вождями племен. Сейчас Гор распределит вас по группам. До принятия закона вы будете заниматься спортивной и строевой подготовкой под руководством младших командиров. Занятия по боевой подготовке, повторяю, начнутся после принятия закона и присяги. Перерыв!

Он вышел в сопровождении Гора.

– Ты ничего раньше не говорил о таком законе! – начал Гор.

– А разве вы меня поставили в известность о всем этом? – он повел вокруг рукой. – Мне это пришло в голову во время лекции, и я счастлив, что вовремя.

– Что же делать? Для принятия закона надо собрать совет племен. Это потребует времени.

– Время есть! Поставь в известность Дука, что это мое непременное условие! Пусть он пошлет гонцов во все племена, и в первую очередь в те, которые присылают курсантов для обучения. Остальные могут присоединиться и позже. Важно, чтобы закон был принят всеми окрестными племенами на расстоянии пятисот – шестисот километров, т.е. вокруг очага обучения. Закон должен предусматривать, чтоб те племена, которые будут входить в систему подготовки обороны, принимали этот закон и присягали ему, а также нераспространение военных и технических знаний на те регионы, где закон еще не принят.

– Ты все предусмотрел!

– Увы, тому виною опыт истории моей планеты.

– Ты прав. Сразу же после распределения курсантов по группам и назначения командиров я еду к Дуку.

На этом они расстались, и Эрик вернулся домой.

Созыв конференции представителей племен занял два месяца. За это время раз пять приезжал Дук за разъяснениями и сам рассказывал Эрику, как идет подготовка к созыву конференции.

– Большинство, – говорил он, – сознает необходимость принятия нового закона, но некоторые возражают.

Два месяца Эрик, дожидаясь выполнения выдвинутых условий, не появлялся в расположении учебных групп и, что называется, бездельничал. Все дело в привычке. Его новое «семейное» положение, окружающая роскошь воспринимались теперь как само собой разумеющиеся. Более того, они нравились ему, и скажи сейчас кто-нибудь Эрику, что придет время и он лишится всего этого и вернется снова на свой остров, он бы не поверил, а если поверил, то воспринял бы как невосполнимую утрату.

Целыми днями он «нежился» на коврах возле «нарзанового» бассейна в окружении своих подруг, в каждой из которых находил свои отличительные прелести и неповторимость. Не оделяя ни одну из них вниманием, он был с каждой одинаково ласков и предупредителен. Землянин в нем почти умер. Если не совсем, то в значительной части. Правда, он часто обращался мыслями к родной планете, но только мыслями, ни разу не испытывая желания вернуться.

Бытие определяет сознание. Это верно во всех случаях. Почему же Эрик должен составлять исключение? Земля исторгла его, не спрашивая его желания. Эта планета приняла его. Вместе с ее народом он переносил опасности и лишения. Вместе с ним он шел на смерть, горе этого народа было его горем, радости – его радостями. Он стал теперь элианином окончательно и бесповоротно. Каждая молекула его тела, согласно биохимии, была уже элианской. Земной осталась только память. Но не является ли память главным? Не придет ли время, когда это главное скажет о себе и его голос будет решающим?

За два месяца он один раз побывал в ущелье, на месте первого лагеря. На могиле Эолы стоял теперь гранитный обелиск. Искусно высеченная из мрамора голова застыла в полуобороте в глубине гранитной ниши. Внизу золотой насечкой были обозначены контуры рокового кинжала – его подарка так и не родившемуся сыну.

Насыпь вокруг братской могилы была выложена гранитными плитами. На насыпи – скульптурная группа из трех бойцов. В центре стоял Ларт. На месте пепелищ, оставшихся от домов, бурно росла трава. Опрокинутый взрывом мины бронетранспортер покрылся ржавчиной. Рядом с бронетранспортером лежал начисто обглоданный шакалами и воронами скелет шестипалого пришельца. Очевидно, его не заметили в тот памятный день. Иначе бы сбросили вместе с остальными в болото. Так испокон веков победители хоронят побежденных. Где могилы миллионов немецких солдат, похороненных на земле Украины, Белоруссии, под Москвой, под Орлом и у подступов к Волге? Не придет на могилу ни мать, ни сын, ни внук, ни правнук. Что занесло вас на чужую землю? Чужая земля… Она мягка только для своих сынов и не приемлет чужеземного захватчика, даже мертвого.

Эрик поймал себя на том, что он постоянно в мыслях возвращается к родной планете. Кто я? Сергей или Эрик? Эрик молчал, но даже в этом молчании постоянно чувствовалось его присутствие.

Полмесяца ушло на экспедицию к звездолету. Эрик собрал десяток подвод и с командой в сорок человек побывал на космодроме. Там, по его указанию, подводы нагрузили снятыми со звездолета приборами, которые он рассчитывал использовать в дальнейшем. Уходя, как и всякий раз, Эрик тщательно закрыл все люки. Открыть их мог только человек, знающий шифр, который он никому не доверял, даже Гору. Конечно, элиане, если бы захотели, могли «покопаться у него в мозгах» и найти в конце концов шифр, открывающий люки. Но Эрик должен был признать, что в этом отношении его друзья сохраняли щепетильность. Проникнуть в звездолет можно было, правда, через поврежденный корпус грузового отсека, как это было сделано при первом его посещении, но теперь он позаботился, чтобы из грузового отсека нельзя было проникнуть дальше. Еще раньше он как мог наглухо заделал поврежденную ударом сплющившегося при этом второго бронетранспортера переборку между грузовым отсеком и центральным коридором космического корабля. Это удалось с помощью найденного электросварочного аппарата. Собственно, он лежал рядом. По-видимому, оставшиеся в живых женщины команды в самый последний момент решили наглухо закрыть вход в корабль, но внезапно начавшаяся эпидемия помешала им.

Еще раньше, семь месяцев назад, возвращаясь с очередной экскурсии на космодром, Эрик решил заглянуть на завод, рассчитывая найти там не поврежденные взрывом металлические листы. К счастью, он захватил с собой со звездолета счетчик радиоизлучения, машинально бросив его на повозку вместе с другими необходимыми предметами.

Подъезжая к заводу, он случайно кинул взгляд на шкалу счетчика и тут же приказал остановиться. Счетчик показывал 0,5 рентгена в час. До завода оставалось еще километров пять. Вся местность вокруг была радиоактивной. Тогда он понял, что свистуны в качестве источника электрической энергии использовали переносные атомные генераторы. Поврежденные взрывом, они и явились источником радиации.

На этот раз ему хотелось найти хотя бы один такой генератор. Вскоре это удалось. Прикинув, он определил, что вес его не меньше, чем десять тонн. Со временем его можно будет перетащить, но для этого придется соорудить громадную телегу, в которую впрячь десятка два, а то и три, лошадей. Кроме того, надо изготовить нечто вроде крана или по крайней мере лебедки.

Без электричества не обойтись. Почти все бластеры разряжены. И найденные приборы требовали электроэнергии. Вряд ли, при технике элиан, удастся сделать электрогенератор. Платформы, захваченные на заводе, работали на какой-то неизвестной ему энергии. Во всяком случае, после трехмесячного стояния в ущелье, они потеряли свои подъемные свойства. Эрик пытался разобраться в их конструкции, но безуспешно.

Искал он на звездолете и упомянутый в дневнике усилитель биополя. Тоже не нашел, так как даже не представлял его внешнего вида. К сожалению, пленный свистун, при помощи которого он прочитал дневник, умер неизвестно от чего на второй день после празднества годовщины битвы в горах. Последнее звено, которое могло бы дать информацию о пришельцах, исчезло.

Наконец вынужденное безделье закончилось. Постепенно стали съезжаться вожди племен и выбранные народом Элии делегаты на конференцию.

Конференцию решено было провести в учебном зале, так как на всей Элии не было помещения больших размеров. В таком помещении здесь никогда не испытывали нужды. Законы Элии установлены сотни лет назад и с тех пор не изменялись и не дополнялись. Собственно, никаких сводов законов здесь не было. Основной закон Элии – исключительное право выбора женщины – определял все остальное. Другие обычаи и правила поведения вытекали из этого права. Элианская цивилизация развивалась без сложностей, связанных с накоплением богатств, развитой экономикой, финансами, политической властью и уголовными преступлениями. Поэтому слух о введении нового закона вызвал всеобщий интерес. О нем говорили, спорили. Некоторые недоумевали, другие были против, но большинство, по-видимому, понимало его необходимость.

Делегаты собирались в селении Дука и должны были приехать на место конференции в день ее открытия. Юл ежедневно приезжал и сообщал Эрику, как идет подготовка и кто уже приехал. Собралось уже свыше пятисот человек, сообщил он накануне открытия. Очевидно, несмотря на примитивность связи, информация о нашествии пришельцев распространилась если не по всей планете, то стала известна большинству ее народов. В связи с тем, что делегатов оказалось больше, чем рассчитывали, решили снять деревянную перегородку между учебными классами и расширить зал. Работы едва успели закончить, как прискакал Юл и сообщил: делегаты уже в пути и через полчаса будут на месте.

Эрик надел парадный костюм и приготовился к встрече.

Знакомясь с прибывшими, он поразился разнообразию расовых типов элиан, о котором и не подозревал. Среди них были бородатые, двухметрового роста жители Севера, смуглые до черноты негра – с далекого юга, наконец, чуть раскосые, с кожей цвета светлой бронзы, темноволосые, с длинными шеями – скотоводы степных просторов Востока. Они говорили на, разных языках, но язык Дука преобладал, как и преобладал среди делегатов тип уже знакомых ему элиан. «Почти, как на Земле», – невольно подумал он.

Конференцию открыл Дук. Поблагодарив собравшихся за приезд, он кратко изложил суть вопроса, подчеркнув, что принятие закона является непременным условием военного и технического обучения. Затем Эрик расширил доводы Дука и стал отвечать на вопросы. Вопросов было много. Большинство их сводилось к вероятности повторения событий. На это Эрик, естественно, не мог дать ответа.

– Единственно, что я вам могу сказать и вы это знаете: мы не одни во Вселенной. Второй контакт может произойти через тысячи лет, может вообще не произойдет, а может случиться и завтра. Никто на это не даст ответа. Я тоже.

После часового перерыва началось обсуждение. Большая часть делегатов одобряла план Дука и условия Эрика, но были и такие предложения, как немедленно уничтожить все сохранившееся оружие и корабль пришельцев. Другие, не возражая против военного обучения, не соглашались на принятие закона, считая его излишним.

– Свыше двух тысяч лет, – сказал в заключение один из делегатов, – мы в своей жизни обходились одним законом. Обойдемся и теперь.

Отвечая ему, Эрик заметил:

– Испытав нашествие пришельцев, ваше общество уже изменилось. В него вошло насилие. От этого никуда не денешься. И если мы хотим оградить себя от насилия извне, то одновременно должны думать о том, чтобы это насилие не угрожало вашему обществу изнутри. Только принятие закона в формулировке, не допускающей произвольного толковании, может оградить вас от этой опасности.

Не этом первое заседание закончилось. На второй день утром конференция должна будет собраться и без дальнейшего обсуждения приступить к голосованию по предложенному закону.

Делегатов разместили ночевать в домиках. Жившие в них командиры групп поставили поодаль палатки для ночлега. Дук, на правах тестя, отправился ночевать к Эрику.

Сидя после ужина у пылающего камина в гостиной, они продолжали разговор о конференции.

– Как ты думаешь, чем закончится голосование? – спросил Эрик.

Дук поцеловал в голову сидящего у него на коленях Ларта и передал его Стелле. Та приняла его и вышла, оставив мужчин одних.

– Большинство проголосует за, – немного помолчав, ответил старик. – Во всяком случае те, кто испытал на себе нашествие. Мы потеряли около трехсот тысяч мужчин и пять тысяч женщин. Это за год. В основном молодых. Некоторые наши селения были опустошены, другие лишились почти всех мужчин. Это особенно чувствительно, так как мужчин рождается значительно меньше, чем женщин.

– Почему? – удивился Эрик.

– Это общий закон природы. Если стадо, прости, что я употребляю этот термин в отношении человека, но от этого суть не меняется, если стадо находится в благоприятных условиях, обеспечивающих обилие пищи и безопасность, то происходит сдвиг в рождаемости, и при том очень значительный. Мы имеем и то, и другое: и обилие пищи, и безопасность. Во всяком случае, до сих пор нам ничто не угрожало. Теперь… теперь нашему народу нанесен урон, который восполнится, может быть, лет только через пятьдесят.

– Почему так долго?

– Низкая рождаемость. Детородная функция женщин прекращается где-то в тридцать лет, хотя они живут долго и долго сохраняют внешние признаки молодости. У нас редкая женщина имеет больше двух—трех детей. Рождение ею четырех—пяти – исключительный случай.

– Чем это обусловлено?

– Качество потомства зависит от возраста матери. Природа как бы выключает детородную функцию, чтобы предотвратить рождение детей с дефектом. Ты ведь знаешь, что в основе нашей цивилизации лежит естественный отбор и судьба народа зависит от качества потомства.

– Сколько лет Стелле? Прости, что я об этом спрашиваю тебя только сейчас.

– Полтора года назад, когда ты ее впервые увидел там, за Проходом, ей было 12. Теперь ей 14.

Эрик прикинул: 14 лет – это почти 20 по земному исчислению.

Дук засмеялся:

– Ты знаешь, тебя чуть-чуть не похитили, но однажды она столкнулась лицом к лицу с твоей женой…

– Так вот оно что! – Эрик вспомнил странность в поведении Ольги.

– Да! Стелла тогда еще влюбилась в тебя и задалась целью увести с собой. Но свойства наших женщин властвовать над мужчинами появляются в 13 лет. Тут как раз появились пришельцы, и Проход стал недоступным. Наше племя успело уйти, понеся сравнительно небольшие потери. Гор и десятка два его товарищей попались случайно. Основные потери понесли соседние племена. Сейчас мое племя самое многочисленное.

– А как попался Гор?

– Я послал его уговорить соседей последовать нашему примеру. Гор задержался на пять дней, убеждая их бросить свои дома и посевы.

Когда те наконец поняли опасность, было уже поздно. Вместе с ними в плен попал и Гор.

– Когда будет принят закон, необходимо выработать план эвакуации населения в случае повторения событий.

– Ты думаешь, это может повториться?

– Я не нашел сведений о том, удалось ли им послать на родину информацию о себе и сообщить координаты планеты. Если да, то следует ждать повторного нашествия, еще более ужасного. Планеты, подобные Элии, – большая редкость в космосе и представляют лакомый кусок для захватчика. Будем надеяться на лучшее, но готовиться к худшему.

– Если так, то мы погибли!

– Ну, не совсем. У вас есть средства борьбы, о которых вы и не подозреваете. Надо только их развить. Но предупреждаю – это очень сильные средства, и применение их несет в себе большой риск.

– Все, что угодно, только бы сохранить свободу и жизнь моего народа!

– Мне понадобятся еще люди и в первую очередь строители.

– Ты получишь все, чем располагает наша планета, и ни в чем не будешь испытывать нужды. Мы тебе верим и на тебя возлагаем все надежды.

Эрик встал и бросил пару поленьев в камин.

– Работа будет тяжелой, смогут ли ваши люди, изнеженные условиями существования, выполнять ее? Смогут ли они понять необходимость дисциплины?

– Говори, пожалуйста, наши люди!

– Хорошо! Наши!

– Поймут! Но для этого ты должен стать элианином полностью! В тебе, я чувствую, есть еще много от Сергея. Забудь это имя!

– Отец! Ты опять копаешься в моих мозгах!

– Прости, это получилось невольно. Но я вижу, что тот Сергей еще не дает тебе покоя. Если хочешь…

– Нет! Только не это!

– Хорошо! Хорошо! Не будем об этом! Как тебе понравился твой дом? – спросил он, переводя разговор на другую тему.

– Слишком роскошно для Сергея, но Эрику нравится, – засмеялся в ответ он.

Дук, довольный, что его собеседник полностью его понял, также рассмеялся.

– Если понадобится, мы его расширим! – весело предложил он.

– Я думаю, мне не понадобится! А впрочем…

Дук окончательно развеселился.

– Вот теперь я вижу, что ты стал настоящим элианином. Им и оставайся!

Они посидели еще минут десять и разошлись по спальням. Уже засыпая, Эрик поймал себя на мысли: «Дук сказал – полтора года, а прошло больше четырех. Что-то не вяжется…»

Как и предполагал Дук, конференция одобрила предложенный закон. За проголосовало 478 человек, против – 22. Против проголосовали почти все «негры» и четверо «скотоводов». Им всем предложили присоединиться к большинству в связи с возможностью вторжения пришельцев. Двадцать так и сделали. Двое же покинули конференцию, отказавшись впредь подчиняться ее решениям. Таким образом, 498 племен образовали оборонительный союз, который должен был выработать единый план обороны и создать силы, способные противостоять внешней агрессии. Конференцию решили продлить на несколько дней, чтобы решить ряд организационных вопросов и определить основные черты генеральной стратегии в случае повторения событий.

В первый же день, по предложению Эрика, избрали оперативный штаб в количестве одиннадцати человек. В его состав, кроме выбранных тут же вождей племен, по предложению Эрика, включили Гора. Командующим, естественно, назначили Эрика.

– Есть два основных вопроса, которые мы должны решить в первую очередь, – обратился Эрик к собравшимся. – Это – мобилизация и эвакуация населения из очага агрессии. От быстроты проведения этих мероприятий зависит успех сопротивления. Им должна предшествовать хорошо налаженная система оповещения. У нас нет приборов, которые могли бы заметить корабли пришельцев еще в космосе. Поэтому нам придется обходиться системой оповещения, которая сможет сработать только после посадки кораблей противника на поверхность планеты. Договоримся, что имеющимися в нашем распоряжении средствами, в том числе, используя способности к телепатической передаче, каждое селение будет оповещать десять других, расположенных поблизости.

Далее, по получении сигналов обученные группы немедленно собираются в установленных пунктах. Должен вам сказать, что нашим главным тактическим маневром будет отступление. Правильно организованное отступление содержит в себе семена будущей победы. Поэтому, получив оповещающий сигнал, все население в трехсоткилометровой зоне немедленно эвакуируется в заранее намеченную местность. Среда обитания в трехсоткилометровой зоне должна быть превращена в агрессивную, не содержать ни малейшего источника питания, ни одного пригодного водоема. Меры по превращению среды в агрессивную должны быть такими, чтобы их выполнение заняло не более суток.

Затем, у нас нет оружия, которое можно противопоставить пришельцам. Следовательно, его надо создать, используя те возможности, которыми ваш народ располагает.

Он вытащил из сумки моток проволоки и куски пластмассы.

– Вот эти материалы, – сказал он, показывая вынутые предметы собравшимся, – применяются на кораблях пришельцев во всей важнейшей аппаратуре. Если вывести эту аппаратуру из строя, то корабль их станет беспомощным металлоломом. К чему я это говорю? Нам необходимы живые существа, желательно меньших размеров: микроорганизмы, грибки, мелкие насекомые, которым придутся по вкусу эти материалы, т.е. пластмассы и изоляция этих проводов. Мне известно, что, не имея микроскопов, ваш народ сделал большие успехи в микробиологии, приучил бактерии повышать урожайность ваших полей, добывать металлы и т.д. Я дам вам образцы этих материалов и ищите микроорганизмы, которые будут жадно их поедать. Затем, – он вытащил еще один предмет, – вот эта коробка содержит в себе биологический фильтр и применяется в скафандрах. Внутри коробки лежит кусок ваты из особого вещества, не пропускающего и убивающего микробы. Необходимо найти такие микробы, которые не только будут оставаться живыми при контакте с этим веществом, но и будут его разрушать. Вот этот металл, – он вынул из сумки пластинки, – называется алюминий. Он применяется в антеннах, принимающих радиосигналы. Необходимы, я думаю, это легче, учитывая ваш опыт, микроорганизмы, которые в течение нескольких часов превратят эти пластинки в труху. Вот этот материал – резина. Она применяется как изоляционный материал, так и в противогазах. С ним надо поступить так же.

И последнее. Необходимы средства доставки микроорганизмов к месту высадки пришельцев. Наиболее подходящими средствами здесь будут птицы и насекомые. Все это должно быть готовым заранее и применено в первый же день высадки.

Все, что я перечислил, является главным и, пожалуй, единственным оружием, которое мы можем противопоставить технически развитой цивилизации. Боевые отряды, которые я буду здесь готовить, предназначены для борьбы с группами пришельцев, которые они вынуждены будут засылать в населенные зоны. В результате большого расстояния, обеспеченного агрессивной зоной, с этими группами можно бороться теми силами, которыми мы будем располагать. Действия наши, я это подчеркиваю, должны быть быстрыми, неожиданными. Ни один корабль противника, севший на планету, не должен ее покинуть, и он не должен успеть применить ядерное оружие. Поэтому я особенно настаиваю на том, чтобы вы, не теряя времени, занялись показанными вам предметами. Выведенные вами культуры микроорганизмов тщательно сохраняйте, передавайте из поколения в поколение, берегите – это, повторяю, ваше единственное оружие, которое может защитить Элию от внешней агрессии. Я сомневаюсь, что вы сможете когда-либо свернуть на путь технической цивилизации и создать технику, промышленность. Создать свои корабли… Вы пошли по другому пути… Оставайтесь такими, как есть. Но умейте себя защищать!

Конференция продлилась еще несколько дней. Были решены различные вопросы, в том числе и вопрос о количестве курсантов, которое решено было увеличить до пятисот. Затем делегаты разъехались, и Эрик приступил к выполнению своих обязанностей.

В трудах и заботах прошли четыре долгих элианских года. Почти все замыслы Эрика осуществились.

Привезенный с большим трудом атомный генератор давал ток. Элиане располагали теперь армией в две тысячи обученных бойцов под командованием элиан – участников битвы в горах. Теперь он мог сказать, что Элиа надежно защищена. Созданы лаборатории-хранилища, где содержится страшное оружие, готовое быть пущенным в ход в любой момент, если планета подвергнется нападению. Большой удачей Эрик считал находку ядовитой плесени, соприкосновение с которой разъедало металлы и резину. Плесень, лишенная естественных врагов, размножалась очень быстро мельчайшими спорами, разносимыми ветром. Споры хранились в стеклянных сосудах без доступа воздуха. Естественный антагонист плесени – микроскопический грибок мог столь же быстро очистить зараженную местность. Плесень хранили с большой предосторожностью, так как попадание ее в дыхательные пути вызывало быстрый некроз легких, спасти от которого могло лишь немедленное введение в организм вытяжки из грибка-антагониста. Плесень могла расти везде и всюду, где не было этого грибка. В естественных условиях грибок, паразитируя на плесени, не давал ей возможности расширить свой ареал. Эрику с большим трудом удалось создать небольшие ракеты-снаряды, в боевые головки которых помещались стеклянные контейнеры с плесенью. На изготовление их пошли ракеты с нейропаралитическим газом, найденные на звездолете. Ни скафандр, ни биологический фильтр, ни другие предосторожности не спасли бы пришельцев от воздействия агрессивной плесени. Даже если бы космический корабль и поднялся с поверхности планеты, он унес бы с собой эти споры, и горе было бы тем, кто послал его на Элию, если этому кораблю суждено вообще вернуться на родную планету.

Невдалеке от первой лаборатории в больших сосудах на безобидной питательной среде выращивался грибок-антагонист. Опасаясь, что его свойства будут ослаблены, Эрик многократно проверял его активность на живой плесени, но каждый раз грибок быстро уничтожал ее без остатка.

Авторитет Эрика и любовь к нему элиан достигли апогея. Где бы он ни появлялся, а ему приходилось совершать длительные поездки, встреча его превращалась в праздник. Каждое племя считало для себя великой честью породниться с ним. Его дом был завален редкостными подарками, привозимыми к нему со всех концов планеты. Его жены носили украшения, каждое из которых, будь это на Земле, могло составить крупное состояние. Если бы он хотел, то мог бы вымостить двор вокруг дома золотыми плитами. Ни один восточный владыка не жил в такой роскоши и даже не имел представления о возможности ее существования. Но самую большую радость ему доставляли дети. Старшему, Ларту, шел пятый год, что соответствовало шести годам по земному времяисчислению. Он уже умел читать и писать. Говорил он, естественно, на языке матери. Это был рослый для своих лет мальчик и, конечно уж, верховодил своими многочисленными братьями и сестрами. От матери он унаследовал зеленые глаза, от отца – темный цвет волос и, по-видимому, рост. Второй ребенок Стеллы была девочка, которую назвали Эолой. Для своих детей Эрик соорудил во дворе спортивную площадку, и они целыми днями готовы были висеть на шведских стенках, а те, что помладше, возиться в песке, не доставляя особых хлопот своим матерям. Правда, одна из них, по очереди, всегда присутствовала и вела наблюдение, чтобы кто-нибудь из малышей не залез особенно высоко на перекладину и не сорвался вниз.

Уходя ранним утром, Эрик возвращался домой только к обеду. Обедали в большой гостиной, стены которой представляли высокохудожественное произведение, выполненное резьбой по дереву с инкрустацией перламутром, шлифованным камнем и металлами. Одна из стен, против которой было место Эрика, представляла картину. Среди леса, верхом на огромном тигре, ехала обнаженная элианка. Может быть, художник, выполнявший эту работу, взял в качестве модели саму Стеллу? Волосы этой женщины были сделаны из тончайших полосок золота, а глаза – из перламутра и изумруда. Эрик больше всего любил эту картину, которая в его глазах олицетворяла Элию.

Стелла обычно, на правах старшей, садилась напротив и руководила всей церемонией, установив раз и навсегда, с момента своего вселения в дом, торжественный ритуал. Эрик в первый же день получил от нее выговор, когда попытался сесть за стол в повседневной одежде. Так же, как и он, остальные должны были садиться за стол в нарядах и украшениях. Дети обедали отдельно, в другой комнате, на первом этаже, под присмотром «дежурной» мамы. Ее место в этом случае за столом пустовало. От таких дежурств была освобождена только Стелла. Ее авторитет и власть не вызывали ни возражений, ни сопротивления со стороны подруг, которые жили вообще исключительно дружно. Если и происходили какие конфликты, Эрик о них ничего не знал. Все недоразумения улаживались Стеллой тактично, но и властно.

В последний год, когда дел поубавилось, Эрик после обеда уже не возвращался на работу, а проводил время с семьей. Иногда они отправлялись на совместные верховые прогулки. По воскресным дням, каждый пятый день, по обычаю элиан, устраивались охоты. Элианки довольно метко стреляли из лука, значительно превосходя в этом самого Эрика. Особенной меткостью отличалась черноволосая и меднокожая Таура – дочь племени скотоводов. Она вошла в дом Эрика всего три месяца назад. Таура выделялась среди остальных слишком тихим характером. За столом ее голоса почти никогда не было слышно. Сев на коня, она буквально преображалась. Бросив поводья и управляя коленями, она мчалась в бешеной скачке, разя без промаха длинной стрелою убегающего тура. Нельзя было улучить момент и заметить, как она натягивает лук. Все происходило мгновенно. Миг – и только что мчавшееся во весь опор животное падает в предсмертных судорогах, пораженное стрелою в самое сердце. «Настоящая амазонка, – думал Эрик, любуясь скачущей Таурой, – и сидит, как амазонка, согнув ноги в коленях, бросив стремена, упираясь пятками в бока лошади».

Два раза в год к Эрику приезжали его многочисленные родственники. Для них накрывали столы в актовом зале. Роль этого зала стал играть учебный класс. Его приукрасили. Здесь проходили советы и все торжественные мероприятия. Рядом была построена гостиница для приезжающих. Обычно такие встречи заканчивались танцами, так как вместе с родственниками приезжало много молодых элиан и элианок. Эрик, сам не большой любитель музыки, немало затратил времени на создание оркестра, подобрав музыкантов среди курсантов.

Поселок значительно разросся, так как у женатых командиров родилось много детей. Эрик не раз возвращался к мысли о строительстве школы. Элиане имели буквенную письменность. Это его удивляло, так как на таком уровне социального и экономического развития скорее можно было бы ожидать иероглифического письма. Однако буквенная письменность не сопровождалась на Элии развитием литературы. Народ Элии, несомненно, поэтичен, но почему у него нет литературы? На этот вопрос он пока не находил ответа. Вместе с тем высокого развития достигло изобразительное искусство. Оно поражало своей правдивостью и высоким индивидуальным мастерством исполнения. Картины, которые он получил в подарок, восхищали его. Каждый раз, рассматривая ту или иную работу, он неизменно находил в ней что-то новое, не открытое им раньше. То же самое можно было сказать о скульптурах, выполненных в мраморе или в дереве. Дерево было излюбленным материалом элианских художников. Они умели подбирать такую древесину и так искусно ее обрабатывать, что изображение человеческого тела создавало иллюзию реальности, иногда казалось, что вырезанная из дерева фигура дышит, а тело излучает тепло.

Как-то раз он взял снятое им с прибора увеличительное стекло и внимательно осмотрел поверхность деревянной скульптуры. На покрытой тонким прозрачным лаком древесине выделялись мельчайшие неровности. Эти неровности, отражая падающий на дерево свет, создавали эффект живого. Пожалуй, ни один скульптор и ни один живописец Земли не мог сравниться мастерством и силой восприятия с элианами. Но среди элиан не было ни Пушкина, ни Байрона, ни Рабле, ни Толстого. Не было и Гомера, хотя древние, довольно поэтические сказания передавались из поколения в поколение. Музыка была представлена в песнях и в сопровождении к танцам. Крупных музыкальных произведений психологического и нравственного характера не существовало.

Эрик как-то попытался перевести на элианский язык Пушкина с тайной надеждой, что это послужит импульсом к развитию поэзии и языка.

Элиане вежливо выслушали, но, кроме удивления, не выразили никаких эмоций.

Единственный вопрос, который задали ему слушатели, был: «Поженились ли герои данного произведения?»

Растерявшись, Эрик не знал, что ответить. Путано объяснил, как мог, чувства поэта, но по всему было видно, что слушатели его просто не понимали. Не больший успех имел Шекспир. Страдания Ромео не вызвали понимания слушателей, а страсть ревнивого мавра показалась им отвратительной. В общем, эти литературные вечера не имели никакого успеха. Эрик вскоре заметил, что элиане воспринимают их, как некую причуду их руководителя. Вежливо слушают, но по всему видно, что им скучно и непонятно. Эрик вынужден был прекратить свои попытки. Его это сильно огорчило, ибо он понимал, что без развития языка и литературы не могут развиваться и другие отрасли знания, в том числе и технические. Эта зависимость неуловима на первый взгляд. Но она есть, и игнорирование ее приводит подчас к самым неожиданным результатам. Литература – отражение социального состояния общества. Но это отражение будоражит общество, стимулирует его социальное развитие, что, в свою очередь, оказывает влияние на развитие науки и техники. Последнее создает новые социальные условия, которые находят отражение в литературе. Возникает замкнутый круг, вернее, восходящая спираль, по которой общество идет вверх в своем развитии. Идет, испытывая сомнения, боль…

Боль… В этом что-то есть, – подумал он. Организм не может существовать без боли. Боль – это сигнал о неисправности. Не будет боли – болезнь зайдет слишком далеко и организм неизбежно погибнет. Боль указывает на место повреждения, сигнализирует о процессе развития болезни, тем самым помогая ему принять соответствующие меры против болезни. Боль спасает организм от смерти и загнивания.

А не является ли литература таким же отражением боли общества, сигнализирующей о социальном неблагополучии и, так же, как боль в организме, спасающей общество от загнивания и гибели? Литература, если это настоящая литература, а не маргарино-паточная похлебка словоблудия, – это боль общества, отражение его неудовлетворенности и поиска истины, подчас мучительного и противоречивого, с присущими ему открытиями и заблуждениями… И именно этой боли и этого поиска панически боятся все те, кому выгоден социальный застой общества, апатия населения, превращение граждан в обывателей с комплексом «маленького человека». Где наказанием, где угрозой, где запретом, а где и поощрением, эти люди превращают литературу в гигантский механизм социальной мастурбации, не стесняясь выдавать эту мастурбацию за новое прогрессивное течение.

Превращая литературу в служанку власти или веры, общество погружается в наркотический сон, в котором реальность вытесняется грезами. Пробуждение после такого сна тяжело и мучительно.

У элиан нет и не могло быть литературы, понял, наконец, Эрик. Это общество никогда не испытывало социальной боли, неудовлетворенной страсти, неисполненных желаний. Достигнув личного счастья, гармонии с природой, того, что земному человеку еще предстоит достигнуть, они фактически остановились в своем развитии. В том смысле, как это понимаю я, человек Земли. Развитие идет, но оно идет по пути развития личных качеств, и это развитие еще более усиливает создавшуюся гармонию, делая ее еще более прочной и стабильной. Они так и останутся наедине со своим счастьем. Но не подобно ли это счастье счастью амебы в питательном бульоне? Или, скорее, экзотического цветка, выращенного заботливым садовником?

Что же такое – счастье? Борьба, как утверждал пленный пришелец? Счастье волка, сомкнувшего челюсти на горле жертвы? Бесконечный бег за горизонтом будущего? Ради счастья будущих поколений. Каких поколений? Это тех, сегодняшних половых клеток, которые путем случайного слияния создадут будущие народы планеты? А ты, человек, живущий сегодня, имеешь ли ты право на свое счастье? Я, человек, не знаю, что такое счастье. И есть ли оно? Есть ли абсолютное счастье, к которому надо стремиться? Или счастье у каждого свое? Счастье ребенка, счастье матери, счастье ученого, доказавшего истину, счастье спекулянта, провернувшего удачную операцию, счастье палача, счастье жертвы, счастье безумца? Ведь и безумец по-своему счастлив. Может быть, счастье в нас самих? Какие мы – такое и счастье? Каждый достоин своего счастья? Каждому – свое? Не этот ли лозунг был написан на воротах фашистских концлагерей?

Римский диктатор Сулла любил называть себя Счастливым. Но его счастье – несчастье римлян. Возможно ли счастье для всех? А если все будут счастливы, то не прекратится ли тогда движение? Не скажет ли человечество: «Остановись, мгновенье, – ты прекрасно!» И не ждет ли этого момента хитрый Дьявол, чтобы увлечь человечество, подобно Фаусту, в преисподнюю? Преисподнюю застоя и бездействия. Не является ли элианский рай этим адом? Рай? Так же, как и счастье, он рисуется по-разному. Изможденный непосильным трудом раб Римской империи представлял его как постоянный отдых от труда, как вечное безделье. Темпераментный мусульманин представлял его роскошным гаремом, глубокомысленный индус – вечным превращением, а здравомыслящий грек – царством вечных теней, вечно голодный охотник – полями обильной охоты. И опять у каждого – свое! А где же общее? Где то общее, которое будет понято и приемлемо для всех? Не затащит христианин мусульманина в рай христианский, а мусульманин – христианина в свой. А коль будут упорствовать в своем рвении, то перережут друг другу глотки и оба попадут в ад!

В который уже раз Эрик почувствовал присутствие в себе Сергея. На этот раз Сергей заговорил в нем в полный голос. Эрик не прерывал его, слушал, сознавая справедливость доводов своего второго «Я». Но одно дело – сознавать, другое – принимать. А этого Эрик сделать уже не мог.

– Ну, хватит, замолчи! – сказал он ему.

Сергей замолчал. Замолчал, но не ушел. Он был в нем, где-то внутри, ворочался, как страдающий бессонницей человек, вызывая раздражение уже одним своим присутствием. Сергей не был совестью Эрика. Это было бы слишком просто. Эрик не совершил ничего такого, что бы нанесло ущерб его совести. Сергей просто напоминал ему, напоминал о том, что в нынешнем положении не играло никакой роли. Что связывало его с Землей, кроме воспоминаний? Эрик вдруг почувствовал, что на этот раз он не прав. Разве он, Эрик, спас элиан? Нет, спас Сергей, а Эрик пришел позже! Именно его земная сущность, его память! Через эту земную сущность Земля протянула руку помощи Элии. Кто же он, Эрик? Узурпатор, воспользовавшийся чужим трудом и заслугами, или только внешняя оболочка земного Сергея, более понятная элианам, а следовательно, более полезная для Сергея в его деятельности на этой планете?

– Наконец-то ты меня понял! – послышался явственно голос Сергея.

– Значит, ты меня не осуждаешь?

– Нет, конечно! Будь Эриком, но будь и Сергеем. Если ты перестанешь быть Сергеем, ты не будешь здесь больше нужен. Но если ты не будешь Эриком – тебя не поймут, а это одно и то же.

Примирение состоялось.

– Послушай, а ты знаешь, что такое счастье?

– Приблизительно!

– Интересно!

– Счастье – это неистощимая сума желаний. Ты вытаскиваешь из нее одно за другим, а она не истощается.

– Примитив!

– Возможно!

Прошло двадцать лет. Старый Дук умер. На его место был избран другой вождь. Власть Дука не перешла по наследству к Гору. Нового вождя племени элиан звали Чак. Эрик почти не был с ним знаком. В ту памятную ночь, когда на взмыленном коне к нему прискакал Юл с сообщением о том, что Дук умирает и хотел бы перед смертью с ним увидеться, Эрик только-только вернулся из длительной поездки в соседнее племя элиан, находившееся от его дома на расстоянии ста пятидесяти километров. Его сопровождали шестеро старших сыновей. Они только зашли в лом, как вслед за ними появился Юл. Все путники промокли до костей, однако, узнав в чем дело, Эрик не стал даже переодеваться, только накинул на себя теплый плащ. В конюшне он оседлал свежую лошадь, и они с Юлом поскакали во весь опор к селению.

Ночь была такая темная, что он почти не различал впереди себя силуэт скачущего Юла. Дорога размокла. Неподкованные копыта лошади скользили по глинистой почве. Рискуя ежеминутно упасть вместе с лошадью в дорожную грязь, Эрик гнал коня, стараясь не отстать от спутника.

В селение въехали уже перед самым рассветом. Оба были мокрые и в грязи. Бросив коней посреди двора, они вбежали в дом. Их встретил Гор. На вопросительный взгляд Эрика ничего не ответил, только опустил глаза и покачал головой. Эрик сбросил мокрый плащ и, отерев кое-как покрытые грязью ноги, вошел в спальню Дука. Дук лежал на широкой постели. Лицо его заострилось. Высушенные старческие руки покоились поверх одеяла. Он дышал тяжело, с хрипом. Вокруг стояли его многочисленные домочадцы. Завидев Эрика, Дук сделал едва заметное движение. Собравшиеся у его постели родственники тотчас же покинули комнату, оставив его наедине с Эриком.

Эрик пробыл возле Дука около часа. Что ему говорил перед смертью старый вождь, он никому никогда не рассказывал. Последнее напряжение, связанное с этой беседой, совсем подорвало силы умирающего, и он заснул, выпуская из своей холодной руки руку Эрика. Эрик осторожно высвободил руку и вышел. Дук умер спустя два часа, так и не просыпаясь.

Похороны состоялись на четвертый день. На могиле старого вождя насыпали высокий холм. Элиане, не знай религии, не придерживались пышных похоронных церемоний, но чтили умерших, содержали в порядке могилы, на которые ставили памятники из гранита и песчаника. Иногда памятники украшались скульптурными портретами умерших. Так и на этот раз, на могилу Дука был поставлен такой скульптурный портрет. Старый вождь, высеченный из мрамора, сидел в кресле, опустив руки на подлокотники, задумчиво склонив голову.

Смерть Дука не была неожиданностью для соплеменников. Ее ждали и к ней готовились заранее. Такая предусмотрительность немного покоробила Эрика, хотя он уже привык к тому, что элиане очень спокойно относятся к смерти. Может быть, это потому, что задолго до кончины они угадывают время ее наступления, и не только тот, кому суждено умереть, но и окружающие его люди. Человека здесь хоронили дважды: первый раз, когда узнают срок кончины, второй – когда она наступает. Поэтому горе, связанное с потерей близкого человека, поражает родственников в тот день, когда они узнают о неизбежном, но затем, со временем, притупляется, и, когда приходит сама смерть, ее встречают, как это не кажется диким и невероятным, с каким-то облегчением, приносящим снятие напряжения ожидания. Это выразилось не только в готовом памятнике, который поставили рядом с могилой сразу же за погребением тела, но и в том, что уже давно в селении был выбран новый вождь племени, который, однако, еще не вступал официально в должность, но фактически уже управлял делами племени.

Эрик ничего не знал о предстоящей кончине Дука, так как тот велел ему ничего не говорить. Скорее всего Дук щадил чувства своего друга, зная его искреннюю привязанность.

В последние пять лет они виделись редко. Дук уже не мог ездить верхом. Эрику же, занятому делами, все было как-то недосуг выбраться к нему в селение.

Дела между тем шли не так, как предполагали Дук и Эрик. Последние пять лет племена, входящие в союз, почти перестали присылать для обучения курсантов. Их количество с пятисот сначала снизилось до двухсот, затем – до пятидесяти. Под конец остались только младшие командиры, но и среди них началось «брожение». Уже пять, вместе с семьями, покинули свое жилище и уехали в родные селения.

Эрику пришлось законсервировать лабораторию. Количество обрабатываемой земли в усадьбе сильно сократилось. Теперь она в основном обрабатывалась его сыновьями. Шесть из них были уже женаты и жили в отдельных домах со своими женами и детьми – внуками Эрика. Три дочери покинули его дом, выйдя замуж. Еще десять сыновей и пять дочерей достигли брачного возраста, но еще не создали себе отдельных семей и жили вместе с отцом. Остальные дети были еще малы и не могли работать в поле. Чтобы прокормить семью, в которой вместе с детьми было больше шестидесяти человек, Эрику пришлось самому стать за плуг. Правда, время от времени приходили обозы с продовольствием, но после смерти Дука они стали появляться все реже и реже.

Элианки не работают в поле. Эту работу выполняют мужчины. Поэтому вся нагрузка упала на плечи Эрика и его подросших сыновей. Его жены принимали участие только в охоте. Но поскольку охота стала теперь не развлечением, а промыслом, она уже не вызывала у них того интереса, что раньше.

Эрик давно понял, что он перестал быть нужным элианам. Пока в памяти людей были свежи воспоминания о нашествии пришельцев, Эрик был для них спасителем и, что важнее, человеком, без которого они чувствовали себя беззащитными перед угрозой нового нападения. По мере того как шли годы, эта угроза стала терять черты реальности, превратилась в нечто абстрактное, маловероятное. И вообще, больше никто из элиан, за исключением старого Дука и Гора, да, может быть, нескольких его старых боевых товарищей, не верили в возможность повторения нашествия. Пока существовал страх, элиане готовы были учиться военному делу, содержать курсантов и бойцов, а также Эрика и его семью, и в этой готовности была искренность и желание, так же, как искренняя любовь к своему освободителю была присуща всем, с кем когда-либо он встречался. Но теперь, когда прошло двадцать четыре года и ужас нашествия сгладился, к добровольности участия в оборонной программе примешивались элементы повинности. А как раз повинность была чужда самой природе элиан. Никогда ни один элианин не гнул спину на другого. Это общество не знало ни рабов, ни слуг, ни наемных рабочих. Труд был неотчуждаемой собственностью самого трудящегося человека.

Вначале, когда Эрик заметил охлаждение к нему элиан, он испытал сильное чувство обиды. Стал реже навещать их селения и больше уже не созывал Совета. Тем более что на последнем Совете присутствовало меньше половины его членов. Привыкнув за долгие годы к всеобщему вниманию, он стал крайне чувствителен. Даже то, что его появление в селениях уже не сопровождалось всенародным празднеством, задевало за больное. Женщины уже не бросали на него пылких взоров, полных обожания. Это тоже им фиксировалось и царапало самолюбие. «Не нужен! Не нужен!» – с горечью повторял он себе, мрачнея и стараясь уединиться. По-прежнему полный сил, он мог до сих пор повалить наземь взрослого тура, ухватив его за рога. Но фигура его уже утратила юношескую стройность. Эрик стал грузен. Редкая лошадь могла выдержать под ним длительную скачку. Не то что он потолстел. Нет! Только еще больше раздался в плечах, под кожей рельефнее вспучились тугие мышцы. Движения стали спокойнее. На висках появилась первая седина.

Стелла же и другие элианки, что жили с ним, почти не менялись. Продолжительность жизни элиан в три-четыре раза больше, чем у жителей Земли. Так же медленно наступает старость. Элианин, которому исполнилось сто лет, выглядел моложе тридцатилетнего землянина. Женщины живут меньше, но почти не стареют. Только лет за десять до смерти наступают первые признаки угасания. За год до смерти женщина старится буквально на глазах. Эрик рассчитал, что к тому времени, как он станет совсем старым, Стелла почти не изменится, что его одновременно радовало и пугало. Уйдет ли она от него тогда или же будет с ним до самого конца, дожидаясь его смерти? Эрик задал себе этот вопрос, так как месяц назад от него ушла одна из его жен, забрав с собой трехлетнюю дочь. По законам Элии, если ребенку меньше шести лет, то в случае ухода жены ребенка забирает мать. Шестилетним предоставляется право выбора: уйти с матерью или остаться с отцом. Этот случай принес Эрику много горечи и не потому, что ему было жалко расстаться с молодой, красивой женщиной, которая еще четыре года назад, победив соперниц, завоевала себе право сделать «выбор», а совсем по другой причине. Чувства к ней не осталось. Уходящая, согласно правилам и обычаям Элии, сумела погасить их. Другое дело, что сам факт такого ухода свидетельствовал о том, что слава Эрика и его популярность среди народов Элии начинает меркнуть, если уже не померкла совсем. Король всегда красив. Эту формулу создали женщины прекрасной Франции. И этим все сказано! Эрик уже не был «королем». Его свержение произошло тихо и незаметно.

Чувство обиды постепенно прошло. Здраво рассудив, Эрик понял, что обижаться ему, собственно, не на что. От каждого – по способности, каждому – по той пользе, которую он приносит обществу. Это справедливый принцип для здорового и сильного человека. И коль скоро элиане решили, что его деятельность не приносит им пользы, то и поведение их вполне естественно. Может быть, ему следовало переменить род занятий и активно включиться в общественную жизнь народов Элии. Но дело в том, что никакой такой общественной жизни, в обычном понимании этого слова, на Элии не существовало. Здесь не было ни общественных организаций, ни городов. Их просто не могло быть. И то, и другое является следствием глубоко зашедшего процесса разделения труда и, в той или иной степени, принуждения. Разделение труда на Элии было в самом зачаточном состоянии, и на этом уровне осталось навсегда. Если и производилось какого-то продукта больше, чем это диктовалось нуждами самого производителя, то только в ограниченном количестве, для обмена на другой необходимый в хозяйстве товар. Эрик понял, какое насилие совершали над собой элиане, снабжая его продуктами питания и другими вещами, как необходимыми, так и предметами роскоши. Поняв это, он просил передать во все селения, чтобы их жители больше не присылали ему обозов с продуктами питания. Теперь ему, как говорится, в поте лица своего приходилось добывать свой хлеб. И хотя поля Элии отличались неистощимым плодородием, обеды в его доме стали скромнее.

Сыновья его постепенно подрастали и количество работников увеличивалось. По-прежнему охота давала много мяса. Это было внушительное зрелище, когда Эрик, окруженный всем своим многочисленным кланом, выезжал из ворот усадьбы. Рядом с ним на горячих породистых скакунах гарцевали его сыновья, каждый из которых унаследовал красоту матери и мужественность отца. Смуглый, черноволосый Тимур, он получил земное имя, такой же порывистый и нетерпеливый, как и его мать Таура, нетерпеливо горячил тонконогого гнедого жеребца, порывался вырваться вперед. В меткости стрельбы из лука он уже превосходил свою мать. Спокойный, белокурый и голубоглазый, как и его мать Юлия, Юл, напротив, ехал спокойно на полкорпуса сзади отца, такой же широкоплечий и двухметроворостый. Пожалуй, из всех сыновей Эрика он был самым сильным, сильнее даже первенца Ларта. Как-то Эрик в шутку решил помериться с ним силой. И хотя ему удалось прижать руку Юла к столу, он почувствовал железные мускулы юноши. Как и предполагал старый Дук, сыновья Эрика унаследовали от матерей присущие элианам свойства, а от отца – свойственную землянам агрессивность. В детстве они не раз затевали между собой драки, хотя в общем жили довольно дружно и любили друг друга. Элианские дети никогда не дерутся. Дети Эрика ломали игрушки, разбивали друг другу носы и не только друг другу, но и ребятишкам, приходившим к ним играть. Последнее воспринималось элианами с удивлением и настороженностью. Возможно, это послужило и причиной некоторого отчуждения. Когда дети подросли, они уже не дрались, но память об этом осталась.

Дук получил, что хотел. На Элии возникла новая раса. Но не всем она понравилась. А что если эта новая раса подчинит себе народ Элии? Опасения высказывались, правда, тихо, но они были. Узнав об этом, Эрик даже подумал, не суждено ли его сыновьям остаться одинокими. Однако тревоги не оправдались. Все взрослые сыновья его были уже женаты, а некоторые – даже дважды.

– Женщины наши лучше нас знают, что нужно Элии! – торжествующе заявил Дук на последнем Совете, отвечая на двусмысленное предположение Чака, его – Дук тогда еще не знал об этом – будущего преемника.

Отношения с Чаком у Эрика не сложились с самого начала. Потом, когда тот стал вождем племени, Эрик узнал от Гора, что Чак неоднократно настраивал элиан против него. Оказалось, Чак был отцом того самого элианина, который сорвался первым в пропасть и увлек за собой привязанного к нему веревкой товарища. Эрик понимал чувства Чака, но ничего не мог сделать. Все его шаги к сближению с новым вождем встречали холодную вежливость. Пришлось прекратить попытки, и больше они почти не виделись. Сорвавшийся боец был единственным сыном Чака. А Чак уже не молод. Он женился очень поздно. Жена его тоже в летах, когда женщина уже не может иметь детей. Ее дочь от первого брака осталась в семье отца. И вот их единственный сын погиб в горах по вине, как они считали, Эрика. Впереди – одинокая старость. Могли ли они объективно отнестись к человеку, если он, даже спасая отряд, а возможно, и всю планету, пожертвовал их сыном? Эрик догадывался, что Чак ненавидит его. Но что он мог сделать?

– Его ненависть ко мне вполне естественна. Это чувства отца к виновнику гибели его единственного сына.

– На всей Элии только два человека считают тебя виновником его гибели. Это Чак и ты сам! Разве у одного Чака погибли сыновья?! Тысячи отцов и матерей лишились своих детей, замученных в концлагерях. Кстати, только один Чак не сторонился оставшегося в живых пленного свистуна. Он даже подолгу беседовал с ним.

– Вот как? Это для меня новость.

– Да, их много раз видели вместе.

– Расскажи, отчего умер пленный. Меня не было тогда в селении. Я только-только перешел жить сюда и, когда мне сообщили о его смерти, прошло, кажется, три или четыре месяца.

– Его нашли за селением. Он лежал под деревом мертвый. Его тут же зарыли. Никто не выяснил причины смерти. Труп даже не осмотрели.

– Вот это зря! Ты не помнишь, был ли Чак со всеми на праздновании годовщины битвы в горах?

– Нет. Хотя не уверен…

– Впрочем, если он и не был, это вполне объяснимо. Ведь погиб его сын. Но все же выясни, был ли он со всеми и кто его видел.

– Это трудно. Прошло столько времени. Вообще, Чак всегда предпочитал одиночество и редко появлялся на людях. Его популярность начала расти лет десять назад. Его даже выбрали в Совет взамен умершего к тому времени Лага.

– Чем ты это объяснишь?

– Не знаю. Он меня постоянно избегает, как избегал раньше отца. Да, вот еще, вспомнил! Чак в последние два года часто посещал окрестные селения, и эти посещения, как правило, совпадали с твоими поездками…

– Следовательно?

– Чак как-то настраивает против тебя население. В этом уже не приходится сомневаться.

– Я тоже давно заметил это странное изменение отношения со стороны людей, которых, поверь мне, я полюбил всем сердцем. Порой чувствую скрытую враждебность и не могу ее ничем объяснить.

– Это все Чак! Его дело!

– Надо проследить за ним.

– Обязательно! Я скажу своим братьям, чтобы они не спускали с него глаз.

– И если что – немедленно предупреди меня.

– Непременно!

Гор уехал, а через две недели после его отъезда случилось несчастье. Сгорела дотла лаборатория, в которой в законсервированном виде хранилась спасительная плесень. Планета лишилась своего главного оружия и стала снова беззащитной, случись новая агрессия из космоса. Пропали многолетние труды.

Сначала Эрик решил, что виною пожара явилось короткое замыкание в проводке холодильной установки. Но потом, осматривая место пожара, он обнаружил заметные следы поджога. Кто-то нес к стенам лаборатории охапки соломы. Отдельные соломинки вели от пожарища к стоящим вдалеке от лаборатории стогам соломы, оставшейся от обмолоченного хлеба.

Первым делом Эрик послал за Гором. В селение поскакал Тимур. Тем временем Эрик созвал оставшихся с ним командиров. Их было всего десять человек, ветеранов, штурмовавших концлагерь, кто со своими семьями остались в усадьбе. Вместе с сыновьями Эрика они должны были нести круглосуточное дежурство у строений и на подступах к усадьбе.

Ларт предложил вооружиться бластерами, но Эрик отказался:

– Это оружие, – сказал он, – для чужих. Мы не можем применить его против своих же элиан. Достаточно вооружиться луками. Я не думаю, что дело дойдет до вооруженного конфликта. Скорее, это результат действий либо самого Чака, либо его ближайших сторонников. С ними можно будет справиться, не применяя оружия.

К вечеру вернулся Тимур.

– Меня не пустили в селение! – с горячностью возмущался он. – Когда я въехал на площадь, собралась возбужденная толпа. Меня чуть было не стащили с коня. Я дал шпоры, а вслед полетели камни. На выезде одна незнакомая женщина передала, что Гор и его брат Юл взяты под стражу и заперты в сарае их собственного дома.

Эрик быстро принял решение.

– Юл, Рат! – подозвал он двух сыновей. – Вы поедете со мною. Оседлайте двух запасных коней. Здесь останется за меня Ларт. Женщинам и детям укрыться в доме на втором этаже. Вооружиться луками. Остальным занять свои места. Ждите меня к утру. Крик совы – сигнал о моем возвращении. Если все в порядке – ответите мне так же, два раза подряд.

К селению они подъехали, когда было уже совсем темно. К счастью, ночи стояли безлунные. Оставив Рата с лошадьми, они тихо, крадучись огородами, вошли в селение и стали подбираться к усадьбе Дука. Идти было тяжело из-за рыхлой почвы и густых зарослей. Зато они полностью скрывали их, случись кому-нибудь из жителей селения не спать в эту ночь. Наконец добрались до усадьбы Дука.

Сарай стоял во дворе. В нем обычно хранили различный сельскохозяйственный инвентарь, сбруи, запасные колеса к телегам и другую мелочь. Чтобы дойти до него, надо было пересечь двор. Ползком миновав конюшню, они приблизились к краю открытого пространства и замерли. Тихо. В темноте все сливалось в неясные очертания. Но вот показалась едва различимая фигура часового. Он потоптался у входа в сарай и прислонился к стене. Рядом с ним выросла вторая фигура. Значит, часовых двое. Один, очевидно, задремал, и второй то ли будил его, то ли пришел на смену. Действительно, первый опустился на землю, а второй стал вышагивать у сарая от одного угла к другому.

– Ты бери на себя сидящего, – прошептал Эрик, – а я займусь этим.

Прижимаясь к земле, замирая после каждого движения, готовые в любое мгновение вскочить и действовать, они стали подползать к сараю. Проползли уже треть пути, как скрипнула отворившаяся дверь и на крыльце показался человек.

– Не спишь? – обратился он к часовому у сарая.

– Как видишь! Как там у вас?

– Шумели, конечно. Сейчас успокоились. Дети заснули, а женщины еще шепчутся. Не нравится мне все это!

– Что же делать? Чак говорит, что если мы не избавимся от него и его племени, то придет время, и они нам сядут на шею. Какой смысл было воевать со свистунами, чтобы получить взамен новых господ.

– Не знаю! Не знаю! Впервые у нас совершается насилие по отношению к женщинам!

– Как вам удалось их утихомирить?

– Чак нацепил нам на шею какие-то железные штуки и велел не снимать ни в коем случае. Он говорил, что благодаря этим штукам ни одна баба не сможет с тобой ничего сделать.

Вышедший помолчал, потоптался на крыльце, потом снова заговорил:

– Все-таки я думаю, что Чак загнул не туда.

– Вчера ты этого не говорил, а кричал вместе со всеми.

– Не знаю, что на меня нашло. Сейчас мне все представляется по-другому…

Эрик лежал не шелохнувшись, напряженно ловя каждое слово. «Где он их раздобыл?» – думал он, поняв, что «штучки», о которых упомянул элианин, – защитные генераторы свистунов.

Наконец, крыльцо опустело. Подождав еще минут пять, они поползли дальше. Когда до часового оставалось десять шагов, Эрик вскочил, и через мгновение часовой лежал без движения, оглушенный ударом кулака по голове. Второй тоже не успел даже проснуться и лежал в пяти шагах от первого.

Тем временем Юл одним движением сломал замок на воротах сарая. Гор и его брат лежали на полу, связанные по рукам и ногам. Их быстро развязали и теми же веревками связали часовых. За неимением другого, рты им заткнули тугими жгутами соломы. Гор поискал на полке и нашел увесистый замок, который повесили на ворота сарая, заперев таким образом бывших своих охранников.

– Сколько их там? – тихо спросил Эрик Гора, указывая на дом.

– Трое.

– Подходяще.

Они ворвались в дом настолько неожиданно, что охранники не оказали никакого сопротивления. Более того, один из них, радостно взглянув на Эрика, попросил:

– Возьми нас с собой!

Эрик думал прихватить одного в качестве языка, но просьба охранника его крайне удивила.

– Ладно! Только руки, извини, свяжем.

– Что ж, мы этого заслужили! – безропотно согласился тот. Охранники, не оказывая никакого сопротивления, дали себя связать. Между тем Гор с братом и Юлом выводили из конюшни лошадей и усаживали на них детей и женщин.

– Придется уходить с шумом, – проворчал Юл.

– Успеем! – успокоил всех Эрик.

Прежде чем сесть на коня, он подошел к одному из охранников и расстегнул ему ворот туники. Как он и предполагал, на шее того висел защитный генератор. Эрик снял его и засунул в карман плаща.

Гор с братом и Юлом обмотали копыта лошадей лоскутами разорванных одеял. Кавалькада тихо выехала за ворота.

– Мы будем проезжать мимо дома Чака, – сообщил Гор.

– Может заедем и «поговорим»? – зловеще предложил Юл.

– Не время! – строго осадил сына Эрик.

Сам того не ведая, Эрик совершил за прошедшие сутки две роковые ошибки.

Дом Чака остался позади. Вдруг один из охранников, которому удалось незаметно развязаться, резко направил коня в сторону и, прежде чем ему успели помешать, быстро поскакал назад, крича во всю глотку.

– Вперед! – скомандовал Эрик, хватая под уздцы лошадь одного из пленных. Гор схватил поводья другого. Кавалькада помчалась во весь опор. Вот уже показался выезд из селения. Но что это? Эрик увидел, как из-за укрытия выскочило человек десять элиан, вооруженных луками.

– Вперед! – закричал он, пришпоривая своего жеребца. Кавалькада буквально врезалась в цепочку стоящих людей. Эрик почувствовал, как его конь столкнулся с мягким телом человека и опрокинул его под копыта. Раздались крики боли. Отряд прорвал цепь охранения, но вслед ему полетели стрелы. Одна из них впилась в шею коня Эрика. Конь пробежал еще десяток метров и рухнул. К счастью, подоспел находящийся поблизости Рат.

– Не останавливаться! – крикнул Эрик, выбираясь из-под упавшей лошади. Вскочив на коня, он с Ратом догнал остальных.

У въезда в усадьбу Эрик остановился и прокричал совой. В ответ донеслось два таких же крика. В усадьбе пока было все благополучно.

Не откладывая ни минуты, Эрик решил допросить пленных.

– Кто из вас выходил ночью на крыльцо? – Он, зная настроение этого элианина, рассчитывал получить от него на и более откровенные ответы.

– Его среди нас нет! – последовал ответ.

– Как? Значит, это тот, что бежал? У кого еще осталось это? – он вытащил из кармана плаща генератор и показал его пленным.

Оказалось, что у каждого на шее висел такой же генератор.

– Следовательно, – заключил Эрик, – я снял генератор у того, кто бежал, когда мы проехали дом Чака.

Как выяснилось из дальнейшего допроса, бежавший больше всех был недоволен тем, что их поставили охранять семью Гора: Он предложил Эрику взять их всех троих с собой. Если это так, то почему он бежал?

– Что вам говорил Чак?

– Он утверждал, что ты со своими сыновьями хочешь захватить власть на Элии и превратить всех нас в рабов. Ты страшно разозлен, что перестали подвозить продовольствие, и что скоро ты явишься в селения и оружием принудишь элиан служить тебе. Он призывал всех изгнать тебя с Элии назад, на Землю.

– Если так обстоит дело и вы, элиане, считаете меня своим врагом, я и сам бы добровольно ушел. Но Проход исчез!

– Чак говорил, что ты знаешь, где Проход, но скрываешь, так как на Земле тебе придется трудиться самому, а ты привык, чтобы на тебя трудились курсанты, которых ты сделал своими рабами и слугами. Эрик! Мы повторяем то, что говорил Чак.

– Но сами-то вы в это верите?

– Теперь не верим! Но тогда, на площади, когда Чак обращался ко всем с призывом изгнать тебя, – верили!

– А когда перестали верить? Сейчас, когда попали в плен?

– Нет, еще этой ночью, когда нас заставили сторожить женщин и детей. Варк, это тот, что бежал, говорил, что Чак лжец и что надо его самого изгнать или убить.

– Тогда я ничего не понимаю! Почему же он бежал?

– Этого и мы не можем понять.

– Постойте! А как Варк вел себя на площади?

– Орал со всеми остальными. Пожалуй, даже больше всех! Ему-то и дал Чак эти железки, чтобы он раздал их нам.

– Значит, когда Варк повесил на шею генератор, он переменил свое мнение и стал ругать Чака?

– Да, выходит, что так!

– Кто поджег лабораторию?

– Этого мы не знаем.

– Ладно! Сидите здесь. Охрану я к вам приставлять не буду, но не выходите наружу.

– Вот почему никому не удавалось «прощупать мозги» Чаку, – пояснил Эрик Гору, когда они собрались все вместе в большой столовой за завтраком. Он протянул ему генераторы, снятые с пленных.

– Откуда Чак взял их?

– По-видимому, он был в ущелье и откопал засыпанных лавиной свистунов. Но обрати внимание! Аккумуляторы генераторов заряжены!

– Где бы он мог это сделать? У нас – исключено. Атомный генератор тщательно охраняется.

– А звездолет? Там же есть энергия!

– Звездолет заперт.

– Он прочел у тебя записанный в памяти код!

– Вполне возможно! Кстати, скажи мне, Гор, может ли человек вашей планеты обладать такой силой внушения, чтобы вызвать массовый психоз? Я имею в виду Чака и его воздействие на психику элиан.

– Это исключено! Даже мой отец, а ему не было равных, не смог бы сделать это. Скорее, наоборот. Биополе, создаваемое всеми элианами, действует на биополе каждого человека и держит его психику под контролем. Поэтому до сих пор у нас не было случаев насилия.

– Я не пойму! Если Чак – мутант, то почему эти свойства проявились только сейчас?

– Это бывает, когда наследуемые и приобретенные в результате мутаций свойства проявляются спустя долгое время после рождения, но это скорее относится к патологии, чем к норме. Так или иначе, но ему удалось настроить против нас население, и он, можно сказать, владеет положением.

– Я говорил, – вмешался молчавший до этого Юл-младший, сын Эрика, – что надо было прикончить Чака, когда мы были возле его лома!

– Боюсь, что это ничего не дало бы. Коль скоро ему удалось настроить против нас население, то его смерть только подогрела бы их ненависть. Скорее всего мы не вписались в жизнь народа. Дук ошибся в своих прогнозах. Перед смертью он предупреждал меня, что чувствует нарастающую против меня волну ненависти, но не может определить причины ее и источник Это и подточило его силы. Что-то в нашем поведении оказалось неверным! Как вели себя твои братья, когда вас с Юлом взяли под стражу?

– Я не знаю. Их не было рядом.

– Ну вот видишь, даже твои братья не оказали тебе помощи! Нам надо уходить, если это возможно. Тебе, наверное, тоже! Во всяком случае на некоторое время. Ты с братом поедешь к месту Прохода и попытаешься его найти. Может быть, он сместился. Если найдешь Проход, то сообщи, и мы все уйдем за его пределы. Поезжай сегодня же! Вы все, каждая из вас, подумайте хорошо, – обратился он к сидящим за столом женщинам. – Решайте, уйдете ли вы с нами или останетесь на родной планете.

– Эрик! Как ты можешь об этом нас спрашивать! Разумеется, мы все последуем за тобой и своими детьми! – за всех ответила Стелла. Остальные поддержали ее.

– Хорошо! Не будем больше об этом! Но если кто-нибудь захочет остаться, – на то добрая воля и мое согласие.

Сразу же после завтрака Гор и Юл, взяв пару запасных лошадей, отправились в путь.

День прошел спокойно. Но за ужином Эрик узнал, что покинула усадьбу Таура. Покинула тайно, не освободив Эрика, как это было в правилах элианок, когда они покидают своих мужей, от чувств к себе. Эрика это поразило и расстроило. Дело в том, что он сильно любил эту женщину, и, как ему казалось, она отвечала ему тем же. Посланный в конюшню Рат сообщил, что исчезли лошади Тауры и Тимура.

– Где Тимур? Найдите его немедленно!

Но его не пришлось искать. Тимур сам вскоре явился в столовую и весело сообщил всем, что он страшно проголодался.

– Твоя мать покинула нас! – накинулся на него Эрик.

– Этого не может быть! – спокойно возразил Тимур. – Я знаю свою мать.

– Но ее нет!

– Сейчас придет.

– Исчезли кони. Ее и твой!

– Тогда я не знаю… Но поверь мне, отец, я хорошо знаю свою мать и верю ей. Она не способна на предательство.

Ночью Эрика разбудили удары в дверь его спальни. Он вскочил, натянул одежду и открыл дверь. На пороге стояли Ларт и Юл.

– Беда, отец! – хрипло проговорил Ларт. – Элиане прорвались в усадьбу. Их не меньше трехсот.

– Что со сторожевыми? Почему они не предупредили?

– Они ничего не смогли сделать. Враги спустились с отрогов гор, минуя вход в усадьбу со стороны дороги. Они захватили арсенал и конюшни. К счастью, аккумуляторы бластеров хранятся отдельно в тайнике.

Послышались глухие удары. Это нападающие, притащив тяжелое бревно, ломали кованые ворота. Эрик подошел к окну. Тотчас же стрела, пробив тонкую ткань, просвистела у него над головой. Сыновья, вооруженные луками, заняли позиции у окон, напряженно всматриваясь в ночную тьму. Ворота гудели, но не поддавались. Тимур вдруг что-то заметил и мгновенно среагировал. Тонко запела тетива лука, и с высокого каменного забора, увитого вьющимися розами, во двор рухнуло тело. В ответ не меньше десятка стрел пронзили окна и впились в деревянную обшивку стен. Сыновья Эрика открыли ответную стрельбу, стараясь поразить сквозь решетку ворот тех, кто трудился над ними с тяжелым бревном. Удары прекратились. Затем возобновились с новой силой.

– Не стреляйте! – приказал Эрик.

Он включил наружное освещение, и двор залило ярким электрическим светом. Эрик спустился вниз и открыл дверь. В это время страшный удар потряс ворота, и они рухнули, вырванные из петель. Толпа осаждающих ворвалась во двор. Эрик поднял руку.

– Стойте! – закричал он. – Что вы от нас хотите?

– Мы хотим, – послышалось из толпы, – чтобы вы все ушли с нашей планеты!

– Я согласен! Но мы можем обойтись без кровопролития. Гор поехал отыскивать Проход, и, как только он вернется, мы покинем эту планету.

– Мы хотим, чтобы вы ушли сейчас!

– Хорошо! Мы завтра покинем усадьбу и переместимся на космодром, вблизи Прохода.

Пока он говорил, нападающие приблизились к нему и обступили крыльцо.

– Согласны? – спросил Эрик окруживших его элиан.

В ответ послышался глухой ропот. Но видно было, что такой вариант их устраивает.

– Теперь расходитесь и очистите двор. Завтра мы покинем это место.

Толпа начала редеть, и Эрик, думая, что вопрос улажен, повернулся к ним спиной, намерившись войти в дом. В это время кто-то набросил на него сзади крепкую сеть. Эрик напряг мышцы, но тщетно. Сеть была сплетена их сверхпрочных волокон, производимых паучками. После короткой борьбы, потеряв равновесие, он рухнул с крыльца на землю. Его быстро окутали сетью и потащили по земле прочь. Толпа орущих элиан ворвалась в дом.

Эрика и всех его взрослых сыновей, а также оставшихся в живых его сторонников из числа бывших боевых товарищей, связанных по рукам и ногам, бросили на пол конференц-зала. Что случилось с женщинами и малыми детьми – никто не знал. Толпа осаждающих буквально захлестнула дом. Сыновей Эрика, пытавшихся оказать сопротивление, накрыли сетями и стащили вниз, где связали и отнесли вслед за отцом.

– Все-таки надо было вооружиться бластерами, – досадовал Юл.

– А закон? – возразил Ларт.

– Что закон? Вот тебе закон, – он дернулся всем телом, пытаясь переменить положение.

– Закон запрещает применять бластеры против своих!

– Какая разница – убьют тебя из бластера или стрелой? – не сдавался Юл.

– Ладно! Прекратите споры, – приказал Эрик! – Ларт прав! Мы сами приняли этот закон и должны первыми следовать ему.

– Теперь нас уже никто не будет спрашивать, куда мы хотим «следовать», а поведут туда, куда сами захотят!

– Ты думаешь, нас убьют? – донесся из угла голос Рата.

– Не сомневаюсь! И очень скоро!

Скрипнула дверь. На пороге показался Чак в сопровождении двух помощников. Он подошел к лежащему Эрику и ткнул его ногой в бок.

– Ну что, Эрик, скоро ты навсегда расстанешься со своим отцом, – издевательски проговорил он, намекая на значение его имени.

– Вонючая крыса! – Эрик, оскорбленный ударом, поджал под себя ноги и, резко выпрямившись, нанес удар Чаку. Тот так и отлетел в сторону, ударившись головой о стену. Некоторое время он лежал неподвижно, но вскоре, кряхтя, поднялся. Его помощники, ошеломленные случившимся, не сдвинулись с места. Чак было направился к лежащему Эрику, но передумал и, прихрамывая, вышел.

Через час дверь снова раскрылась, и вошло человек десять элиан, вооруженных короткими копьями. Они развязали ноги пленникам и, подталкивая копьями, повели на площадь.

На площади уже шумела толпа. Пленников поместили в центре. Остальные отступили к краю, образовав вокруг Эрика и его сыновей широкое пространство. Неподалеку от них стал Чак.

– Вот перед вами тот, кто хотел обратить вас в своих рабов, и его сыновья – результат ужасного замысла безумного Дука. Что заслуживают они за свои преступные намерения?

– Смерть! Смерть! – завопила толпа.

– Я тоже так думаю! – удовлетворенно проговорил Чак.

– Дайте мне сказать слово! – потребовал Эрик.

– Решайте! – обратился Чак к толпе. – Дадим ли мы ему слово, чтобы он продолжал морочить нам головы?

– Нет! – проревела толпа.

– Ну вот, видишь! Тебя не хотят больше слушать. Если ты разрешишь, я скажу за тебя все, что ты сам хотел им сказать. Этот пришелец из далекого мира, обратился он к толпе, хочет, чтобы мы выпустили его и все семейство назад на его Землю, через Проход, который существует или не существует – никто толком не знает. Допустим, что он существует. Что тогда? Пришелец уйдет и уведет своих сук и ублюдков! Но уйдет ли он навсегда? Нет! Он уйдет, чтобы вернуться с такими же, как и он, вооруженный страшным оружием. Что будет тогда? Наши поля, наши женщины станут достоянием завоевателей, а вы будете гнуть спину на них. Разве не он сам рассказывал, что на его планете людей покупают и продают, как скот? Хотите ли вы этого? Если хотите, то пусть идут на все четыре стороны, если нет, то их всех надо отправить туда, откуда нет обратной дороги. Я говорю – всех! Потому что только так мы сможем очистить нашу Элию от семян, посеянных этим пришельцем!

Толпа возбужденно заревела. Эрик всматривался в лица людей и с радостью обнаружил, что среди них нет его боевых товарищей и курсантов, прошедших обучение в усадьбе.

– Тогда не будем откладывать, – продолжал Чак. – Мы поведем их туда, где он приказал сбросить в пропасть двоих наших товарищей, которые не были его врагами, а, напротив, сражались вместе с ним. Он не пожалел их! Пусть же теперь разделит их участь!

Все, что происходило дальше, казалось Эрику немыслимым кошмаром. Их построили в цепочку. Каждому связали руки за спиной и привязали к идущему следом. Затем вывели женщин, связанных таким же образом. У пятерых к спинам приторочены кричащие младенцы. На головы женщин надеты мешки с вплетенной в них металлической сеткой. К сетке первой была присоединена коробка, в которой Эрик узнал генератор. Чак, видимо, все предусмотрел. Несмотря на мешок на голове, Эрик узнал во впереди идущей Стеллу.

Человек сорок окружили их с двух сторон, и, подгоняемая ударами копий, вереница осужденных на смерть двинулась в путь.

Эрик проклинал себя за то, что еще вчера не последовал совету Юла и не взял из арсенала бластеры.

Двигались медленно, делая частые привалы. На привалах пленных кормили хлебом и давали по кружке воды на человека.

К концу второго дня пути показались горы. Начался подъем. Перед самым подъемом сделали привал на ночь. О том, чтобы бежать, не могло быть и речи. Разорвать веревки, сплетенные пауками, дело безнадежное. Развязать же зубами руки кому-то другому тоже невозможно, так как всю ночь возле каждого пленника дежурили часовые, сменяющиеся каждые четыре часа. Всякая попытка к разговору пресекалась уколами копий.

Утром, когда пленных подняли, конвой догнал всадник. Он подъехал к Чаку и что-то сообщил ему. Чак явно забеспокоился. Двадцать лучников залегли между камнями, охраняя конвой с тыла. Остальная половина охранников принялась бить пленников рукоятками копий, чтобы заставить их двигаться быстрее. Чак подошел к Эрику.

– Ты заметил? Я вижу, что да. Но у меня нет причин скрывать от тебя ничего. Юл, брат Гора, собрал твоих бывших друзей и идет на выручку. Вряд ли он нас догонит до выхода на тропу. А если догонит, то я приказал вас на этот случай всех прикончить копьями. Не возражаешь? – он расхохотался.

– Ну, а что ты будешь делать потом, когда тебя догонит Юл? Учти, тебе придется иметь дело с закаленными и обученными бойцами. Я недаром вложил в них знания! Твой заслон они разнесут в пять минут!

– Пяти минут будет достаточно, чтобы вас всех прикончить. Что же будет со мною и всеми этими, – он презрительно кивнул головой на охрану, – мне безразлично! Ты убил моего единственного сына! Я стар, и у меня не будет больше детей, но и твои дети не будут жить!

– Так это месть?

– А ты как думал? Ты что же, был уверен, что я и вправду считал, что ты хочешь обратить нас в рабство? В таком случае, ты такой же дурак. как и эти безмозглые чурбаны! Ты знаешь… Я передумал. Мы тебя отвяжем. Первыми полетят в пропасть твои дети, затем – жены, а уж только за ними дойдет твоя очередь. Мы вместе с тобой насладимся их криками!

– Какая же ты сволочь! Как эта прекрасная Элиа могла породить такого ублюдка!

– Я им не был, пока надеялся увидеть живым своего сына! Ты его не пожалел…

Эрик не стал ему больше отвечать.

Тропа становилась все круче. Идти было тяжело, особенно женщинам и детям. Они спотыкались и падали. Конвоиры безжалостно били их древками копий, заставляя подниматься и продолжать путь.

Двадцать пять лет назад по этой дороге отряд Эрика спустился с гор и был встречен цветами. Теперь его и его детей ведут здесь же, чтобы сбросить в пропасть.

Было уже далеко за полдень, когда они пришли на то самое место, где его отряд поджидал в засаде карательную экспедицию. Дальше тропа резко сужалась. Женщины совсем выбились из сил. Некоторые упали на землю и не поднимались, несмотря на наносимые побои. Чак приказал остановиться и сделать привал. Подошел к краю обрыва и стал внимательно что-то разглядывать внизу. В тот момент, когда он повернулся и хотел возвратиться, длинная стрела ударила ему в грудь. Чак упал как подкошенный, дернул два раза ногами и замер. Конвоиры вскочили на ноги, не понимая, откуда прилетела эта стрела, сразившая их предводителя. Один из них подошел к лежащему без движения Чаку, наклонился и попытался выдернуть стрелу. Стрела не поддавалась, очевидно, застряв в грудине. Чак застонал. Он был еще жив. В это время один из конвоиров, очевидно, получивший заранее точные инструкции от Чака, подошел к Эрику с копьем. Два других взяли копья и в нерешительности топтались на месте. Первый примерился и поднял копье, собираясь поразить лежащего в сердце. В это время раздался свист второй стрелы, и охранник схватился руками за горло, пронзенное стрелой. Он рухнул наземь рядом с Эриком. Никто не заметил, откуда прилетела стрела. Один из двух стоящих сделал было шаг по направлению к лежащим пленникам, но тоже упал. Стрела попала в затылок. Остальные замерли на месте, боясь пошевелиться. Так прошло минут двадцать. Наконец, один из них не выдержал. Он откинул далеко от себя копье. Вслед за копьем последовали лук и колчан со стрелами. Его примеру последовали остальные восемнадцать конвоиров. Снова просвистела стрела. На этот раз она никого не поразила, а вонзилась в землю внизу на склоне, по которому недавно поднималась на площадку колонна. Стрелявший указывал направление, куда должен отойти конвой. Последние несколько замешкались. Тогда просвистела еще одна стрела, и еще один охранник рухнул на землю. Конвоиров охватила паника. Они, сталкиваясь друг с другом, бросились бежать вниз по тропе и скоро на площадке никого не осталось, кроме связанных пленников. Те продолжали лежать, не понимая, откуда пришло это неожиданное спасение.

Вскоре с вершины одного из отрогов, нависших над площадкой, послышался шум. Срывающиеся из-под ног человека мелкие камни посыпались на площадку. Один из них, подпрыгивая, скатился к лежащему на боку Эрику и больно ударил по колену. Он приподнялся, насколько позволяли ему связанные за спиной руки, и узнал в спускающемся Тауру. В левой руке она держала лук, а правой цеплялась за упругие ветки кустов. Через минуту она была возле него. Еще минута, и Эрик стоял рядом с ней, растирая онемевшие кисти рук. Пальцы не слушались. Прошло еще несколько минут, когда он смог присоединиться к Тауре, которая резала веревки на руках пленников.

Когда все было кончено, он подошел к Тауре и, не говоря ни слова, обнял жену. Она вся обмякла, и еще мгновение, наверное, упала бы, если бы Эрик не подхватил ее на руки.

– Я не спала трое суток, – прошептала она.

Видно было, что силы ее, поддерживаемые неимоверным напряжением, вконец иссякли. Он, так и не выпуская ее из рук, присел на поросший травой бугор и огляделся. Сыновья, вооружившись брошенными луками, заняли подступы к площадке. Не исключалось, что пришедшие в себя конвоиры, соединившиеся с оставленным заслоном, предпримут нападение. Надо было принять какое-то решение. Женщины и маленькие дети от пережитых потрясений двигаться дальше не могли. Хотя, куда дальше? Путь назад отрезан. Впереди – узкая тропа, пройти по которой с женщинами и детьми не удастся. Оставалось одно. Спуститься по насыпи и выйти на дорогу в ущелье. Но это можно было бы предпринять только часа через два—три. Сам спуск был тоже труден и опасен. Нашел ли гор Проход? Если нашел, то как теперь найти самого Гора?

Таура пошевелилась и открыла глаза. Нервный шок, вызванный перенапряжением, прошел. Эрик наклонился и поцеловал ее в пахнущие ветром и солнцем волосы. Она молчала и смотрела ему в глаза. В ее взгляде было столько любви и радости, что Эрик со стыдом вспомнил ту минуту, когда он, после получения известия о ее исчезновении, усомнился в ней. Сзади послышались шаги. Эрик обернулся. Это был Тимур. Он с обожанием смотрел на мать.

– Как она?

– Пришла в себя. Она не спала трое суток…

Таура протянула Тимуру руку. Тот прижался к ней лицом. Рука матери погрузилась в черные волосы сына. Он схватил ее и стал нежно целовать. Таура приподнялась и, освободившись от все еще поддерживающих ее рук Эрика, села рядом с ним на бугор.

– Как ты здесь очутилась?

– Я следила за вами все эти три дня!

– Но ты ведь исчезла за несколько часов до нападения?

– Я решила поехать к отцу и просить помощи. Я чувствовала, что на нас скоро нападут. Мой путь лежал мимо селения Чака. Подъехав туда, я заметила, что из него выходит большой вооруженный отряд. Я затаилась в лесу и все видела. Потом, когда вас вывели из усадьбы, я поехала следом. Вскоре стало ясно, что вас ведут в горы. Я начала догадываться, что они хотят с вами сделать. Затем, воспользовавшись привалом в предгорье, я опередила вас и, приехав сюда, стала ждать. Здесь удобное нагромождение скал и валунов, где легко держать под прицелом всю площадку, а самой быть незамеченной. Вот и все!

Да, вот еще что. Тимур, пройди по этой тропинке, – она показала ему едва заметную тропу, уходящую в сторону нагромождения валунов, – метрах в пятистах есть небольшая полянка среди скал, там я оставила лошадей. Сходи за ними.

Тимур тотчас поднялся и пошел в указанном направлении.

– Ты смогла подняться по этой дороге на лошадях?!

– А почему бы нет! Ты же знаешь, как я владею лошадью. Кроме того, я боялась оставлять их внизу, так как их присутствие могло бы меня выдать.

Женщины тем временем пришли в себя и окружили свою подругу. Эрик оставил их и пошел взглянуть на тело Чака. Взглянув на него, он понял, что тот жив, так как глаза его были закрыты. Эрик расстегнул ему тунику и увидел, что стрела застряла в большом металлическом предмете. Она пробила его и чуть-чуть коснулась своим острием грудины, но не пробила ее. Чак, уже не в силах сдерживать дыхание, глубоко вздохнул. Легкий шок, вызванный ударом в грудь, давно прошел, и он притворялся убитым, рассчитывая незаметно улизнуть.

– А ну, встань! – приказал Эрик.

Чак неохотно поднялся. Эрик сорвал с его груди металлический предмет и стал его рассматривать. Несомненно, это не защитный генератор, так как значительно превосходил его размерами. На передней панели было несколько небольших ручек регулирования. Все они были сдвинуты вправо до отказа.

– Что это? – строго спросил он Чака.

Тот молчал.

– Ладно, без тебя разберусь.

Осмотрев ранку на груди и убедившись, что это только царапина, Эрик подозвал Юла и велел ему связать Чака. Юл повалил Чака наземь и, сильно заломив руки за спину, крепко связал. Затем то же сделал с ногами.

– Полежи пока, – ядовито-ласково произнес он, оставляя Чака лежать в неудобной позе.

Эрик давно уже заметил, что из всех его детей Юл отличался наибольшей суровостью и решительностью в действиях. Под его внешним спокойствием таились грозные силы, готовые пробудиться в любую минуту подобно силам спящего вулкана, сон которого обманчив. Он быстро, почти мгновенно, находил решения в самых запутанных ситуациях и действовал стремительно, проявляя при этом не только решительность, но и жестокость, что не раз настораживало Эрика.

Вот и сейчас, заметив, как Юл с явным удовольствием почти вывернул из суставов руки Чаку, который завопил при этом от боли, он недовольно поморщился. Хотя… В данной ситуации трудно было не понять чувств сына.

Он рассматривал предмет, снятый с груди Чака. Внезапно догадка осенила его. Ну, конечно! Несомненно, это был усилитель биополя, упоминание о котором он нашел в дневнике, найденном в звездолете. Положение ручек регулировки говорило о том, что усилитель работал в максимальном режиме. При помощи этого усилителя Чак подчинил своей воле людей, возбудил в них ненависть против Эрика. Стрела Тауры, пробив корпус прибора, повредила механизм, и власть Чака и его влияние на людей кончилась. Поэтому конвоиры и не оказали серьезного сопротивления. В любом другом случае двадцать вооруженных мужчин легко бы справились с одной женщиной. В конце концов они бы обнаружили ее укрытие. Но вышедшие из-под влияния биополя Чака, они уже не имели ни желания, ни побуждения выполнять его замысел, тем более мотивов продолжения вражды. Вот почему они охотно подчинились приказу невидимого меткого стрелка и покинули площадку. Теперь ему стало понятно бегство плененного им в доме Гора Варка. Чтобы оградить охранников от действия биополя женщин, Чак надел им на шеи генераторы пришельцев. Но тем самым он экранировал их от действия своего биополя, усиленного этим прибором. У Варка сразу же появились сомнения в правильности действий Чака, и он первый предложил Эрику взять их с собой. Когда Эрик снял с Варка генератор, мозг последнего попал под воздействие усилителя, и, повинуясь этому воздействию, он бежал.

Характерно, что женщины Элии оказались устойчивы к усиленному биополю Чака. Отчасти потому, что их собственное биополе было достаточно сильно, чтобы нейтрализовать внешнее влияние. Но главным образом потому, что женщина – более здравомыслящее существо, чем мужчина, и ее так называемое «легкомыслие» является проявлением скорее естественного женского кокетства, чем действительно отражает психологическую сущность. Женщина подвержена только тем влияниям, которым она сама хочет следовать, но не более.

Друзья Эрика, его боевые товарищи и курсанты, словом, те, с которыми он часто общался и которые знали его значительно лучше других, тоже сумели устоять перед происками Чака.

«По-видимому, – решил Эрик, – пропаганда лжи и насилия бессильна перед людьми, имеющими твердые убеждения. Благодатным объектом пропаганды являются всегда мозги обывателя. Чем выше интеллектуальный уровень населения и чем больше это население информировано, тем прочнее его иммунитет ко всякого рода пропагандистским воздействиям, тем менее население чувствительно к лозунгам и призывам и тем больше для убеждения его требуется логики и правды».

Вернулся с лошадьми Тимур. Он вел их под уздцы, и на спине у каждой была туша большого горного барана. Это оказалось очень кстати. После того как напряжение, связанное как с пленом, так и с внезапным освобождением, спало, все почувствовали страшный голод.

Эрик решил заночевать здесь же, на горной площадке, и утром принять окончательное решение. Теперь, скорее всего, можно вернуться домой, не подвергая семью опасности. Он с сожалением посмотрел на трупы трех конвоиров, сраженных стрелами Тауры. Особенно ему было жалко третьего, который, в общем-то, не выказывал никакого враждебного намерения и был убит только потому, что замешкался вместе с остальными. Хотя он хорошо понимал Тауру, которой ничего не было известно об усилителе Чака и всего, связанного с ним. Ее выстрел был естествен и преследовал цель не дать конвоирам опомниться и посеять среди них панику. Тактически это было абсолютно верно.

Эрик поискал глазами Тауру и увидел ее сидящей вместе со Стеллой, там же, где он ее оставил. Обнявшись, они о чем-то оживленно разговаривали. Эрик подошел к группе женщин, обступивших младшую жену Гора, у которой на руках был младенец. Юная мать пыталась покормить ребенка. Она совала ему в рот сосок груди, но тот не реагировал. Эрику рассказали, что на прошлом привале в предгорье Чак распорядился не отвязывать с ее спины младенца и не развязывать ей руки. Ребенок долго захлебывался в крике, но затем, когда колонна вышла на площадку, затих. Прошло уже три часа с момента освобождения, но ребенок не шевелился. Эрик дотронулся пальцами до его груди, нащупал слабый сердечный толчок. Ребенок был еще жив, но жизнь едва теплилась в его крохотном тельце. Подошла Стелла. Узнав, в чем дело, она взяла ребенка из рук плачущей матери, внимательно осмотрела и, придерживая левой рукой у груди, стала водить правой вокруг головы, не касаясь ее ладонью. Ребенок глубоко вздохнул, наморщил носик и заплакал. Стелла передала его матери, которая тотчас начала его кормить.

– Теперь и нам не мешало бы поесть! – с улыбкой заметила она, наблюдая, как малыш жадно сосет грудь.

– Наверное, мясо уже прожарилось. Сейчас узнаем. Как тебе это удалось? – спросил Эрик, имея в виду ребенка.

– Этому меня обучила моя мать! А она многое умеет!

– Я думал, что вы все одинаковые и каждая умеет то, что умеет другая!

– Ну уж нет! Здесь многое зависит от величины биополя и умения им управлять. Эта женщина с Севера. Гор привез ее в прошлом году. Она, вероятно, вообще ничего не умеет. Все северяне такие. Они очень сильные и смелые, но биополя их значительно слабее наших.

– Идите есть! – позвал Ларт.

Изголодавшиеся люди набросились на еду. Они уже кончали есть, когда к костру прибежал, запыхавшись, один из сыновей Гора. Имени его Эрик не помнил.

– Эрик! – крикнул он еще издали. – По склону поднимаются люди. Много людей!

– К оружию! – закричал Эрик, хватая лук и вскакивая на ноги. – Таура! Отведи женщин и детей в укрытие. Туда, где ты прятала коней. Прихвати с собой несколько луков со стрелами.

Через десять минут площадка опустела. Эрик и взрослые мужчины залегли за валунами на подступах к площадке. Вскоре к ним поднялся Юл, который дежурил внизу, пока они ели, охраняя подступы к их стоянке.

– Идут! – коротко сообщил он. – Человек триста, не меньше. Весь склон усеян ими.

Томительно длились минуты.

– Может быть, это Юл-старший, брат Гора? – с надеждой в голосе произнес Эрик.

Как бы в подтверждение его слов снизу раздалось:

– Э-э-р-и-и-к!

Несмотря на расстояние, можно было узнать голос Юла…

Все вскочили и радостно закричали, размахивая луками. Спустя пять минут Юл уже стоял рядом с ними, а по склону поднимались люди, в которых Эрик узнал своих бывших товарищей по концлагерю и молодых курсантов, обучавшихся несколько лет назад в усадьбе.

– Что здесь произошло? Как тебе удалось освободиться? – забросал его вопросами Юл.

Эрик рассказал о случившемся.

– Так что нашей освободительницей стала Таура, – закончил он свой рассказ. – Да вот и она! – воскликнул он, увидев возвращающихся из укрытия женщин. Впереди шли Таура и ее сын Тимур. Как только снизу раздался крик Юла, Тимур, поняв, в чем дело, побежал с радостной вестью к матери и ушедшим с нею женщинам.

Слышавшие рассказ бойцы побежали им навстречу и с приветственными криками окружили Тауру. Юл-старший подошел к ней и, склонившись, почтительно поцеловал руку. Таура вся зарделась, насколько позволяла ее смуглая кожа, а бойцы еще сильнее разразились приветственными криками.

– Теперь расскажи ты, как тебе удалось так быстро собрать отряд? – спросил Эрик Юла, когда шум утих.

– Сработала система оповещения! Мы сначала, как и было решено, собирались ехать с Гором на поиск Прохода. Но, проезжая мимо своего селения, заметили в нем подозрительное движение. Гор решил, что готовится нападение, и хотел немедленно возвратиться. Но потом, решив, что ты выставил надежный заслон, – это была его главная ошибка, – велел мне ехать в соседнее селение и собирать людей на помощь. Сам же отправился выполнять твое распоряжение. Когда я прискакал к соседям, там уже все знали. Кто-то из моего селения уже сообщил, что на усадьбу совершено нападение Чаком и его бандой. Не теряя времени, соседи передали сообщение, как это было обусловлено системой оповещения, в десять близлежащих. Сейчас вся Элиа, наверное, знает о случившемся, и сюда со всех сторон спешат отряды. Я дождался, когда набралось пятьсот бойцов. Мы реквизировали лошадей и помчались на помощь. Сначала мы направились в усадьбу, но по дороге поймали дезертира из армии Чака и он нам все рассказал. Я тогда отрядил двести бойцов, чтобы они выбили оставшихся в усадьбе, а с остальными кинулся догонять вас по свежим следам.

– Вы должны были на своем пути встретить заслон из бойцов Чака. Что вы с ними сделали?

– Вот здесь-то и самое интересное! Дело в том, что я нашел всех спящими. Сначала мы столкнулись с оставленным заслоном. Они спали, как сурки, и не проснулись даже тогда, когда мы их связывали. Пройдя еще немного вверх по склону, мы обнаружили остальных, которые тоже мертвецки спали. Одного из них удалось все-таки разбудить. Он буквально засыпал после каждых двух слов. Из его бессвязного рассказа я понял, что Чак убит, а тебе удалось освободиться. Поэтому начал кричать, чтобы не нарваться ненароком на твою стрелу, а еще хуже, на стрелу Тауры, которая разит без промаха. Мне эта перспектива совсем не улыбалась, поэтому я орал во всю глотку!

– Я знал, что ты идешь на помощь. В предгорье один из сторонников Чака нагнал нас и сообщил это. Кстати, Чак жив!

– Что ты говоришь? Вот так сюрприз! Что ты с ним собираешься делать?

– Возьмем с собой!

– Не проще ли удавить эту вонючку здесь или, еще лучше, сбросить вниз, как он хотел это сделать с вами!

– Нет! Он нужен мне живым!

– Ну смотри! Тебе виднее. Но я бы не стал с ним возиться!

Когда они уже спускались с предгорья, Эрик остановился возле все еще продолжающих спать пленных, которых охраняли пять бойцов Юла.

– Развяжите их. Они уже не представляют опасности. Когда проснутся – пусть идут домой.

Ему стал понятен беспробудный сон бывших подчиненных Чака. По-видимому, много месяцев Чак держал их под воздействием своего биополя. Разобравшись в конструкции, сняв корпус прибора, Эрик понял, что тот работал в автоматическом режиме. Имея ячейки памяти, прибор мог записывать сигналы биополя и постоянно излучать их в пространство. Вероятно, пленный свистун толково объяснил Чаку назначение прибора и управление им. Это была догадка. Но эта догадка была единственно возможным вариантом. Когда напряжение биополя и длительное воздействие его на окружающих Чака людей вызвало вспышку ненависти и ярости, Чак воспользовался этим и совершил нападение. Люди находились как бы под гипнозом. Теперь, когда биополе выключено, истощенная постоянным возбуждением нервная система потребовала отдыха, и возникло развитое охранительное торможение. Это и привело к глубокому сну. Свистуны пользовались такими усилителями для управления платформами. Однако их собственное биополе значительно слабее биополя элиан. Попав в руки Чака, усилитель заработал на полную мощность, усиливая и без того сильные сигналы мозга элианина. Эрик решил проверить коэффициент усиления неповрежденной выходной части усилителя дома, где у него были необходимые для этого приборы. Определив этот коэффициент, он мог косвенно по нему судить о величине биополя элиан. Если вспомнить, что без всякого усилителя элиане могли управлять платформой, то коэффициент усиления будет приблизительно соответствовать разнице напряжения биополя элианина и владельцев усилителя.

В предгорье Эрику и бывшим пленникам предоставили лошадей, и они в сопровождении сотни бойцов направились к усадьбе. Было уже темно. До восхода луны оставалось не меньше часа, когда путники свернули на дорогу, ведущую к усадьбе. Чтобы не нарваться на стрелы охраны, Эрик приказал остановиться и зажечь факелы. Так, при свете факелов, они подъехали к въезду в усадьбу. Из ночи послышался окрик часового. Эрик остановил коня и поднял факел, освещая лицо.

– Спасен! Спасен! Эрик вернулся! – огласилась ночь криками. Кусты вокруг зашевелились, и на дорогу вышли человек десять. При свете факела Эрик узнал своего старого знакомого. Это был командир заградительного отряда, оставшегося в долине, когда Эрик с остальными пошел по горной тропе, стараясь опередить карателей. Тогда он блестяще выполнил свою задачу. Ни один из свистунов, засевших в засаде, не вышел живым из ущелья. Он же организовал «побег» сидящим в яме заключенным.

– Вот когда мы свиделись, Грат! – вспомнив его имя, радостно сказал Эрик, протягивая ему руку.

– Я живу здесь по соседству! – ответил Грат.

– У меня уже двое внуков, – похвастался он.

– Что с теми, оставленными здесь Чаком?

– Лежат связанные в сараях. Дожидаются тебя.

– Они оказали сопротивление?

– Почти никакого!

– Поедем туда! – Он велел остальным ехать домой, а сам в сопровождении Юла-младшего и Юла-старшего, вместе с Гором и перекинутым через седло Чаком отправился посмотреть на пленных.

Когда открыли ворота сарая, Эрик увидел то, что и ожидал. Все пленные спали. Он подошел к одному из них и поднял на ноги. Тот продолжал спать. Эрик легонько тряхнул его, но безрезультатно. Тот продолжал спать.

– Давно они спят? – спросил он у часового.

– Не знаю точно. Но когда им принесли ужин, все уже спали. Мы никак не могли их разбудить.

– Когда проснутся, пусть идут на все четыре стороны. А пока разрежьте веревки, чтобы у них не затекли руки.

Часовой вопросительно взглянул на Юла-старшего и тот кивнул головой. Это Эрик отметил про себя. Положительно, Юл пользовался все большим и большим авторитетом. Среди учеников Эрика он был самым прилежным и сообразительным. «Вот кто заменит погибшего Ларта», – не раз думал Эрик, наблюдая за действиями брата Стеллы во время учений. Вскоре он стал доверять ему проводить занятия по строевой и тактической подготовке. Теперь это принесло свои плоды.

– Куда мы денем этого хорька? – спросил Юл, указывая на лежащего поперек седла Чака. – Здесь место занято.

– Придется взять его домой. Поместим в подвале.

Чаку развязали руки и ноги и внесли в подвальную комнату. Туда же принесли ему постель и еду. Эрик приказал заботиться о пленном, но не спускать с него глаз. Двое часовых должны находиться при нем неотступно, сменяясь с другими каждые четыре часа.

– Он мне нужен живым и здоровым! – строго предупредил часовых Эрик. – Да! Вот, возьмите на всякий случай, – он протянул им два защитных генератора.

Двое суток все отдыхали. Двое малышей – сыновей Гора – тяжело заболели и лежали в жару с высокой температурой. Их поили настоями трав, и к концу вторых суток температура спала. Небольшие раны на теле женщин, нанесенные уколами копий, элианки лечили сами своими методами, благодаря которым раны на теле затягивались, не оставляя после себя шрамов.

Бреясь перед зеркалом, Эрик обнаружил, что седины в его волосах значительно прибавилось.

Таура проспала еще сутки и наутро следующего дня явилась на завтрак свежая и нарядная. На голове у нее, сверкая звездой, красовалась диадема – подарок Стеллы. Это был алмаз Дука, полученный Стеллой в наследство от отца.

Утром третьего дня усадьба огласилась ржанием лошадей, криками людей, скрипом колес многочисленных телег. Три дня и три ночи на огромных вертелах жарились туши туров, свиней и баранов. Было выпито не меньше пятидесяти бочек вина. Люди ели, засыпали за столом, просыпались и снова принимались поглощать вино и пищу. Песни сменялись танцами, танцы – песнями. Съехались гости почти со всех селений округи в двести километров.

Когда припасы истощились, появились новые гости из еще более дальних селений, пригнав с собой целое стадо скота и телеги, груженные бочками. Эрик уже предельно устал встречать гостей, принимать приветствия, отвечать речами на речи, а люди все прибывали и прибывали. Так длилось целую неделю.

Когда все наконец разъехались, площадь была завалена обглоданными костями, черепками битой посуды. Целая гора бочек с вышибленным дном высилась на краю площади. В хлеву не осталось ни одного быка, ни одной коровы. Даже в птичнике царила мертвая тишина.

– Вот это покушали! – воскликнул Эрик после осмотра того, что осталось от его хозяйства. – Сколько же их было? – обратился он к Юлу-старшему.

– Думаю, не менее десяти тысяч, а может быть, и более. Одних бочек из-под вина осталось больше трехсот!

Около полусотни курсантов с граблями в руках трудились на площади, грузили мусор на подводы и увозили прочь. Четверо топорами разбивали столы и скамейки, сбрасывая доски в одну кучу.

– Жив ли Чак? – спросил Эрик. – Надеюсь, его кормили?

– Жив, никуда он не денется! Что мы с ним будем делать?

– Я хочу его допросить сначала. Пусть его приведут после обеда.

На обед были поданы овощи и каша.

– Что, это все? – удивился Эрик.

– Не только все, но и последнее, – ответила ему Стелла. – Даже на огороде ничего не осталось.

– Выходит, нам придется голодать!

– Ну, я думаю, до этого не дойдет, – вмешался в разговор Юл-старший. Я еще позавчера послал десяток бойцов в соседние селения.

Думаю, они что-то да привезут.

– Что ж! Пока будем промышлять охотой!

– Боюсь, что эти полчища гостей распугали вокруг дичь на много километров.

– Ничего, поживем – увидим.

Покончив наскоро со скудным обедом, Эрик спустился вниз, куда уже привели Чака.

– Ну, вот мы и встретились! – приветствовал он Чака. – Надеюсь, ты хорошо отдохнул и теперь сможешь ответить на мои вопросы?

Чак молчал.

– Что же ты молчишь?

– Кончай скорее! Пользуйся тем, что тебе повезло!

– Повезло! Согласен! Но я не собираюсь тебя убивать. Живи!

Чак недоверчиво посмотрел на Эрика.

– Ты не шутишь?

– Нет!

– Я понимаю. Свободы ты мне не дашь, но жизнь сохранишь. Все равно, я согласен.

– Вот и хорошо! Ответь мне сначала, где ты взял усилитель и генераторы?

– Я раскопал засыпанные лавиной трупы свистунов и на теле их обнаружил генераторы. У двоих, кроме того, были усилители. Но я не знал, что это такое, пока пленный свистун не объяснил мне их назначение и как ими пользоваться.

– Ты сказал – два усилителя. У тебя был только один. Где второй?

– Второй у меня дома, но он испорчен и им нельзя пользоваться.

Эрик повернулся к стоящему у дверей курсанту:

– Позови, пожалуйста. Юла.

Пришел Юл.

– Пошли двух бойцов к нему домой. Пусть принесут сюда вот такой же предмет. – Он протянул Юлу разбитый усилитель.

– Где он у тебя хранится? – спросил он Чака. Тот сказал.

– Кстати, – спросил Эрик Юла, – как там наш заказ?

– Через неделю будет готов, – пообещал тот и вышел.

– Итак, как ты заряжал аккумуляторы?

– Я проник на корабль, предварительно прощупав у тебя код открытия люка. Пленный свистун объяснил мне, где и как зарядить аккумуляторы, что я и сделал. Свистун говорил, что заряда хватает на два года непрерывной работы. Мне пришлось ездить несколько раз.

– Так ты уже давно этим занимаешься?

– Уже несколько лет. Вначале не было никакого эффекта, несмотря на то, что я постоянно держал усилитель в автоматическом режиме работы. Только в последний год начали появляться результаты и то не повсеместно. Я специально ездил вслед за тобой, когда ты посещал селения, и, затаившись в толпе, включал усилитель на полную мощность. Мне хотелось, чтобы ты почувствовал враждебность со стороны элиан. Ты был слишком счастлив, и я ненавидел тебя и за смерть моего сына, и за твое счастье! Жаль, что у меня не было десятка два таких усилителей. Я тогда успел бы совершить задуманное.

– Почему тебя выбрали вождем племени?

– Здесь тоже помог усилитель.

– Следовательно, ты внушал ненависть ко мне и любовь к себе?

– Да, я хотел власти! Хотел молодых женщин, чтобы они родили мне сыновей!

– Но женщины к тебе не шли?

– Нет, к сожалению. Однажды я подкрался к твоему дому и, включив усилитель на полную мощность, постарался внушить твоим женам отвращение к тебе. Мне удалось, и одна из них покинула тебя.

– Так вот в чем дело!

– Да! Но я боялся, что меня поймают за этим занятием, и больше не появлялся.

– Кто поджег лабораторию?

– Я взял троих людей. Мы ночью пробрались в усадьбу, и я заставил их это сделать.

– Ты же знал, что там хранится оружие на случай нападения из космоса! Почему ты это сделал?

– Я ненавидел тебя!

– Зачем ты убил свистуна?

– Я его боялся. Он начал подозревать меня. Два раза он меня спрашивал, отдал ли я тебе усилитель.

– Один личный вопрос. Ты на него можешь не отвечать, если не хочешь. Почему ты так поздно женился?

Чак скривился, но ответил:

– Я переболел в детстве нехорошей болезнью, которую прихватил от изгнанных из селения «людей с черными лицами», так их у нас называют. Эта болезнь у них широко распространена. Мне удалось скрыть ее и тайно вылечиться. Но женщины меня избегали, хотя в остальном я не отличался от других элиан.

– Почему же тогда Ваа вышла за тебя замуж?

– Ее выбора никто бы не принял. После того как она покинула своего первого мужа, она упала с лошади и перебила себе переносицу. Я ей дал понять, что возьму ее в свой дом. Так мы и поженились.

– Элианам обычно чужда жажда власти. Почему она были присуща тебе?

– Возможно, в этом виновата моя болезнь. Как я ненавидел всех! А больше всего – тебя! Нет, пожалуй, не тебя, а этих сук, которые много возомнили о себе. С каким наслаждением я бы мучил их, бил, терзал, кусал бы до крови им груди, полосовал бы плетью их обнаженные тела! О! Это было бы неповторимое наслаждение! У меня был шанс достигнуть всего этого. Я бы превратил всех в покорных моей воле скотов! Зачем я, со страха, убил свистуна! С его бы помощью… Он нашел бы или сделал еще два, нет, три десятка усилителей. Мы бы с ним смогли покорить всю Элию!

– Уведите его! – приказал Эрик, чувствуя, что уже не может сдерживаться.

Вернулся Гор и на следующий день снова уехал. Он так и не нашел Прохода. На этот раз Гор в сопровождении десятка бойцов на трех подводах отправился на космодром с особым поручением. Через две недели он вернулся и привез все необходимое. Еще три недели подряд Эрик проводил по несколько часов в арсенале, где у него была небольшая, но хорошо оборудованная мастерская. В ней он предполагал ремонтировать вышедшее из строя оружие, но теперь она пригодилась в других целях. Наконец, все было готово.

Эрик приказал доставить в мастерскую Чака. Его привели и усадили на стул. Эрик, ничего не спрашивая, копался у большого металлического ящика, рядом с которым стояло «зеркало». Временами он поглядывал в «зеркало» и удовлетворенно хмыкал. Потом надел наушники и что-то слушал, покручивая регуляторы. Так и не сказав Чаку ни слова, велел его увести.

В этот же день приехал Юл и увез железный ящик и «зеркало». «Зеркало» погрузили на телегу с большой предосторожностью: завернули в несколько слоев шерстяной ткани, положили на сено и еще сверху прикрыли толстым слоем того же сена.

Еще через три дня Чака под усиленным конвоем повезли в поселок. У самого въезда в поселок подводу догнала кавалькада всадников, среди которых был Эрик.

– Ты обещал сохранить мне жизнь! – крикнул ему Чак, думая, что его везут на казнь.

– Я всегда выполняю свои обещания!

– Так куда же меня везут?

– К тебе домой!

– Остановите! Вот мой дом! – закричал Чак, когда телега въехала в селение.

– Ошибаешься! Твой дом немного дальше!

– Что вы хотите со мной сделать?

– Тебя никто не тронет даже пальцем. Тебя будут хорошо кормить, следить за твоим здоровьем. У тебя будет мягкая постель. Если что и будет тебя мучить, так это только твои мысли.

– Но я буду заперт?

– Разве я обещал тебе другое?

Телега въехала на площадь.

– Вот и твой новый дом! – сказал Эрик, показывая на сооружение, стоящее на площади. Это была большая железная клетка, представляющая собой куб с длиною грани в четыре метра. Внутри куба был второй, метра три в поперечнике, сделанный из сверхпрочной сетки, растянутой канатами между железными прутьями. Над клеткой был навес, защищающий ее от дождя и прямых лучей солнца. Пол сделан из толстой сверхпрочной материи. Посреди из того же материала постель. Вверху между железными прутьями и сеткой висел металлический предмет.

– Узнаешь? – спросил Эрик Чака. – Это второй усилитель. Он был исправен, если не считать оборванного контакта. Я дарю его тебе! Раз в два года его будут подзаряжать. Он настроен так, чтобы воспринимать твое биополе и посылать его, усиленное, тебе назад. Для остальных он не представляет опасности, так как железные прутья надежно его экранируют. В них вделаны приемные датчики. Мне пришлось над ними долго возиться. Но что не сделаешь для старого доброго знакомого! Выходы датчиков идут вот сюда, – он показал на большой стеклянный куб, стоящий невдалеке от клетки. – Стенки этого куба сделаны из сверхпрочного титанового стекла. Ни камень, ни пуля его не повредят. Его не расплавит даже луч бластера. Внутри куба – экран, или «зеркало». На нем будут отражаться все твои мысли и воспоминания. Сверху имеется мощный динамик. Он будет воспроизводить твои мысли в словах. Здесь имеется регулятор громкости. На ночь его будут выключать вообще, чтобы твой вой не мешал людям спать. А теперь, пожалуйста, войди в свой дом и оставайся там со своей ненавистью и злобой. Но помни, что теперь они будут всеобщим достоянием! Ты долго скрывал их от людей, и вполне справедливо будет, если они с ними познакомятся! Видишь ли… от мертвого не было бы никакого толку, живой же ты принесешь народам Элии огромную пользу и навсегда отобьешь у них охоту слушать таких, как ты. Я думаю, что это единственное наказание, которому следовало бы подвергать диктаторов и кандидатов в диктаторы. Так что, живи и здравствуй!

Эрик повернул коня. У стеклянного куба, на все четыре стенки которого проектировалось изображение с «зеркала», уже толпились элиане. Из динамика несся поток слов. Эрик не стал слушать и погнал коня домой. За ним последовали остальные всадники.

Через две недели Эрик, однако, понял свою ошибку и приказал временно выключить экран. Сцены, которые, разыгрывались на нем, были слишком омерзительны, чтобы на них смотрели дети. За селением был построен большой закрытый павильон, куда переместили клетку и аппаратуру. Теперь смотреть на Чака пускали только взрослых.

«Чак в собственном соку» – эта случайно брошенная Эриком фраза стала популярной, и ее вывели на фронтоне павильона. Сначала какой-то шутник написал ее мелом, а затем Гор, которого избрали вождем племени, распорядился отлить ее в бронзе. «В собственном соку» скоро отвалилось и ее не стали восстанавливать. Теперь на фронтоне фасада оставалась только надпись «ЧАК».

Проходили годы, а толпы посетителей все шли и шли…

Чак, как и все элиане, был долгожителем. За его здоровьем тщательно следили. Посмотреть на него приезжали из самых отдаленных уголков планеты. Конструкция клетки не давала ему возможности нанести себе повреждения. От своих мыслей не скроешься, как не скроешься и от воспоминании. Иногда своды павильона сотрясал вой. Чак выл. Выл от переполнявшей его ненависти и злобы. Эта ненависть, усиленная прибором пришельцев, возвращалась к нему самому. Он был с ней наедине, и она была единственным его собеседником. Когда вой становился нестерпимым, динамик выключали.

Прошло еще двадцать пять лет. Эрик сильно постарел. Он уже не выезжал на охоту. Любимым его занятием было сидеть на скамейке в парке и наблюдать возню своих внуков и правнуков. Их было так много, что он часто путал их имена. Оглядываясь назад, на прожитую жизнь, он мог сказать себе: «Да, я был счастлив! Особенно последние годы. Как быстро они пролетели!»

Стелла которой было уже семьдесят, все еще оставалась молодой и прекрасной, как, впрочем, и все остальные ее подруги.

Как жаль, что я не элианин и не могу прожить до трехсот лет, подобно Дуку! Какой это счастливый народ!

Эрик тревожно вглядывался в лица многочисленных сыновей, боясь обнаружить в них признаки старения. Нет! Они унаследовали от своих матерей долгую молодость. Уже это наполняло сердце старого Эрика счастьем и гордостью. А какие у них статные фигуры, открытые лица, унаследовавшие красоту своих матерей. Они были разные, но в каждом из них жил он, Эрик.

Всю жизнь он отдал этой планете. Какие-то неведомые силы послали его сюда именно тогда, когда она больше всего нуждалась в помощи. Он чувствовал, что скоро уйдет. Но останутся его сыновья, которые в трудную минуту, если такая настанет, заменят его и сделают то, что сделал бы он, если бы оставался с этим народом. Останутся те знания, которые он дал людям. Маленькая крупица знаний. Но чтобы приобрести эту крупицу, люди Земли, подобно тому, как Авраам закладывал своего сына Исаака на алтарь жестокому Богу, люди Земли закладывали тысячи и тысячи своих сыновей, так и не успевших в своей короткой жизни познать радости бытия, счастья любви и муки творчества.

Как-то он очень долго спал. Ему снилась Эола. Она протягивала ему младенца – его сына. Эрик хотел взять его на руки, но они встретили пустоту. Эола улыбалась и, все еще протягивая ему младенца, медленно удалялась. Казалось, она плывет в воздухе.

Когда он проснулся, то увидел склонившуюся над ним Стеллу. В глазах ее был испуг. Эрик улыбнулся жене. Ее глаза внезапно расширились, и эти глаза, цвета горного изумруда, были последним, что видел Эрик.

Он проснулся, как от резкого толчка. Казалось, земля под ним ходит ходуном. Это продолжалось несколько секунд. Затем все успокоилось. Он резко приподнялся и обнаружил, что лежит на подстилке из сухой травы. У его ног чернеют головешки давно остывшего костра. Солнце еще не взошло. Светало. Ничего не понимая, Эрик вскочил на ноги. Он отчетливо помнит, что заснул вчера в своей спальне. Помнит, что просыпался и над ним склонялась Стелла. Где он? Как он здесь очутился?

Он осмотрелся. Местность была незнакомой. Куда делся его дом, Стелла, которая вот недавно была рядом с ним? Кто мог его, сонного, поднять с постели и завести сюда, не разбудив при этом? Внезапно он обнаружил, что как-то странно одет. Вместо свободной туники тело его упрятано в тесную одежду, которая жала и стесняла движения. На ногах неуклюжая тяжелая обувь из черной кожи. Рядом с травяной подстилкой лежит незнакомый предмет. Всмотрелся в него и взял в руки. Предмет был тяжелым.

– Бог мой! – мысленно воскликнул Эрик-Сергей. – Так это же мой старый охотничий карабин. Какой сюда попал?

Машинально тронул себя за лицо. Вместо длинных седых усов, которые он аккуратно подрезал вот уже двадцать пять лет, рука его встретила колючую щетину. Такая же щетина была на щеках.

– Что за дьявол! – выругался он. И вдруг понял, что одежда, которая надета на нем, – это давно забытая им земная одежда. И местность чем-то знакома.

Он пошел вперед, осматриваясь по сторонам, и вдруг обнаружил в себе давно забытую легкость движений. Не было привычной грузности. Казалось, ноги сами несут тело, без всякого напряжения и усилий. Это было неожиданно и приятно. Настолько приятно, что он, как бы проверяя себя, подпрыгнул несколько раз на месте и удовлетворенно засмеялся. Он вспомнил. Да, конечно, вчера он заснул здесь после охоты. Это те самые холмы в южной части острова. Вчера?! Но между вчера и сегодня были пятьдесят долгих лет на Элии. Он помнил все подробности своего сна, помнил каждую черточку лица Стеллы, Тауры, каждую черточку лиц своих сыновей, каждое слово, произнесенное старым мудрым Дуком. Он осмотрел себя. Несомненно, это было тело молодого человека с сильными ногами и руками. Он вспомнил свои руки со вздувшимися венами. Это были другие руки… Неужели сон?.. Он стал вспоминать подробности своей жизни на Элии, зная, что подробности сна забываются и последовательность их часто нарушается, события меняются местами. Сон обычно сопровождается несколькими не связанными между собой сновидениями. И потом, снится ли человеку, что он спит и во сне вспоминает виденный сон? Сон во сне. Это абсурд! Он мог вспомнить все мельчайшие подробности, не путаясь в их последовательности. Концлагерь, восстание, битва в горах, его последующая жизнь на Элии, рождение детей – все это ясно всплыло в памяти, ничуть не нарушая последовательности событий. Если это не сон, то почему он здесь? Куда девалась его старость?

Тут он обнаружил, что идет по знакомой тропе. Скоро слева должно показаться болото, подумал Сергей. Действительно, минут через двадцать он подошел к краю болота. Сомнений не оставалось. Он находился на острове. На том самом острове, куда его поместили после возвращения со Счастливой.

Ну, что ж… Чем труднее и запутаннее была ситуация, тем спокойнее становился Сергей, и это спокойствие всегда помогало ему быстро находить выход из самых трудных положений. Вдруг острая боль пронзила ему сердце. А как же дети? Мои сыны, которыми я так гордился… неужели это только плод моего воображения, плод сна?! Внутренним слухом и зрением он явно слышал их голоса, видел их лица. Он закрыл глаза и ясно увидел Тауру, спускающуюся по крутому склону горы. В левой руке она держит лук, а правой хватает ветви кустарника. Он явно ощутил боль от удара камня, сорвавшегося из-под ног Тауры.

Нет! Это не могло быть сном, решил он. Но что же тогда? На этот вопрос он не мог пока найти ответа.

Задумавшись, он вышел на берег моря. Это было хорошо знакомое ему побережье. До дома на берегу озера оставалось километра три.

Если это сон, решил он, то я найду дома все без изменения. Идти по песку в тяжелых сапогах было трудно, и он снова свернул в лес. Вскоре вышел на тропинку, которая вела к дому. Остановился. Здесь он впервые встретил Стеллу! Опустился на землю, почувствовал охватившую его слабость. Ноги просто не держали. Он лег на землю, стараясь справиться с охватившим его приступом отчаяния. Во сне (был ли это сон?) он был готов к смерти, ждал ее и почти смирился с ее неизбежностью, находя утешение в своих воспоминаниях прожитого и в продолжении жизни в детях. Он вдруг почувствовал, что потеря реальности воспоминания прожитой жизни воспринимается им как нечто более ужасное, чем сама смерть.

Наверное, так сходят с ума. Сон или не сон? Мозг его отказывался решать возникшую неопределенность. Если сон – то почему каждая клеточка тела хранит в себе память о пережитом?! Почему память хранит голоса людей, приснившихся ему в этом сне, хранит малейшие оттенки интонации? Бывает ли такое во сне? Можно ли, проснувшись, помнить вкус пищи, прикосновения рук, запахи, имена близких? Но, с другой стороны, можно ли прожить пятьдесят долгих элианских лет и очутиться вновь на том же самом месте, в той же одежде у только что потухшего костра? Реальность убеждала его в одном, память же протестовала. Спор между Реальностью и Памятью разгорался с новой силой, и его Сознание, вслушиваясь в доводы спорящих, взаимоисключающих друг друга, но одинаково справедливых, раздиралось на части в поисках решения и не находило его. Это была грань, за которой должно было последовать безумие. Ведь что такое умопомешательство – несовместимость собственного Я с Реальностью? Или – или. Или сохраняется собственное Я, но тогда это Я заменяет истинную Реальность на Реальность воображения, на модель Реальности, подогнанную под собственное Я. Или Я должно уступить Реальности и снова стать ее частью.

Легко ли сделать правильный выбор? Распознать истинную реальность от реальности воображаемой? Не спешите с ответом! Разве все человечество ради своего собственного Я не создает себе воображаемую реальность, угодную этому Я, подгоняемую к этому Я теориями и философскими концепциями? Какая разница между тобой и несчастным рыцарем из Ламанчи? Как и он, ты стремишься к добру и справедливости, а приходишь к злу и насилию.

Твой антипод – «частица зла, творящая благое». Кто же ты? Добра частица – сеющее зло?

Можно ли вообще познать реальность, наблюдая ее через призму собственного Я? Можно ли подняться над своим собственным Я и осознать себя частицей нечто большего, чем это Я?

Клетка не может осознать себя частицей организма. Человек способен осознать себя частицей нации, народа, всего человечества. Чем выше мы поднимаемся над своим Я, тем шире открывается кругозор. Способно ли человечество подняться настолько высоко, чтобы осознать себя и свое место в Реальности?

Постепенно Сергей успокаивался. Не все задачи поддаются немедленному решению и не все они имеют однозначные решения. Надо ждать, решил он. Ждать случая, который предоставит недостающую информацию. Пока же надо заставить себя воспринимать действительность такой, какая она есть, или во всяком случае представляется ощущениям и восприятию. Возбуждение и страх – плохие советчики. Человек должен достичь такой степени самообладания, когда странности Реальности не вызывают страха, а только любопытство и любознательность. Иначе человек уподобится лошади, которая впервые видит верблюда. Тем более, подумал он, странности преследуют с того момента, как я возвратился со Счастливой. Когда-нибудь все разъяснится! А если нет… то не буду же я разбивать себе голову об эти толстые стволы деревьев! Может быть, зло подумал он, кто-то хочет проверить прочность моей психики. Что ж, пусть проверяет! Нахлынувшая злость, как ни странно, помогла ему успокоиться.

Сергей поднялся. Он не зачеркнул в себе Эрика. Эрика, который руководил восстанием в концлагере, вел отряд по узкой тропе над обрывом. Впрочем, тогда Эрик был еще Сергеем. Теперь Сергей хранил в себе Эрика, который хладнокровно уничтожал запертых в звездолете пришельцев, и Эрика, который заключил Чака в клетку. Этот Эрик был тоже с ним и органически слился с Сергеем. Кто знает, может быть, именно этого Сергея-Эрика ждали здесь, и именно он был здесь нужен?

Постепенно деревья стали редеть. Вот и знакомый муравейник. Как ни в чем не бывало, так же, как и тогда, муравьи деловито тащили по склону толстую зеленую гусеницу. Сергей постоял возле муравейника. Вид муравьев еще более успокоил его. Он сделал несколько шагов и очутился на поляне перед домом.

– Папа вернулся! – к нему бежала его. шестилетняя дочь Оленька.

Он подхватил ее на руки. Дочь обняла его за шею и сейчас же затараторила, сообщая последние новости. А новости заключались в том, что Володька купал в озере кошку и не слушался маму, лазил по деревьям. Нарушитель же порядка прыгал на веранде, ухватившись за перила, выражая таким образом свою радость при виде возвратившегося отца. На веранде показалась Ольга с дымящейся паром сковородкой. Увидев Сергея, она приветливо помахала ему рукой:

– Вот хорошо, что успел к обеду! Я уже думала, что ты вернешься только к вечеру!

Сергей подошел к крыльцу и как-то нерешительно приблизился к жене. Та, еще держа сковородку в руках, подставила ему щеку для поцелуя. Сергей как-то неуклюже и застенчиво, сам себя не понимая, но не имея сил справиться с волнением, поцеловал ее и опустился на стул.

– Я заснул в лесу, – начал он осторожно, – и не помню, хоть убей, сколько я проспал!

– Я уже привыкла, что ты на сутки уходишь из дому, – с едва уловимым упреком ответила Ольга.

– Что? – не веря, переспросил Сергей. – Сутки?

– Даже больше, если учесть, что ты ушел вчера утром, а вернулся сегодня к обеду.

Сергей промолчал.

– Я думала, ты принесешь с охоты оленя. У нас уже нет мяса. Но если ты хочешь, я открою тушенку.

– Нет! Спасибо!

– Тогда ешь яичницу с салом. Суп я сегодня не варила. Дети его не едят, а я не знала, когда ты вернешься.

Идя сюда, Сергей меньше всего ожидал, что его встретят таким обыденным разговором. Он вспомнил, как искал Проход, представляя себе встречу с женой и детьми. Но из всех картин, которые рисовало ему воображение, ни одна не походила на эту. «Неужели сон?» – снова с каким-то отчаянием подумал он, но сейчас же погасил опасную мысль, решив больше к ней не возвращаться.

Он стал есть яичницу. По сравнению с той едой, к которой он привык на Элии, эта показалась ему безвкусной. Он поковырялся вилкой и встал из-за стола.

– Ты что, не голодный?

– Что-то не хочется, – ответил он и пошел в кабинет. Здесь все было так, как-будто он вышел отсюда только вчера. На столе аккуратная стопка исписанных бумаг. Рядом листок с незаконченными расчетами. Сергей подошел и прочел написанное. Да, это писал он. Странно, что все мгновенно ожило в памяти. Он подержал в руках листок, бросил его на стол и вернулся на веранду. Ольга налила ему кофе. На Элии кофе не выращивали. Вкус его показался странным и даже неприятным. Он сделал глоток и отставил чашку.

– У тебя нет чая? – попросил он Ольгу.

– Сейчас заварю! Тебе что, не нравится кофе? – удивилась она. – Ты всегда его любил. – Она отпила из его чашки глоток и пожала плечами: – Кофе как кофе! Растворимый. Может быть, ты хочешь в зернах? Я пожарю. Но на это уйдет время.

– Нет, спасибо, ничего не надо!

Он не хотел признаться себе, что совсем не рад встрече. Ольга, дети казались ему чужими. Он испугался, что это заметят.

– Ну, как твои дела? – спросил он Оленьку. И в этом вопросе невольно прозвучало такое безразличие, что Ольга удивленно взглянула на него, но сейчас же опустила глаза. Ребенок тоже интуитивно почувствовал отчуждение и прижался к матери. Стараясь исправить промах, Сергей поднялся и как можно веселее и естественнее сказал, обращаясь к сыну:

– Пойдем-ка, сына, к озеру, пройдемся немного!

– Пошли! – согласился Володька, хватаясь ручонкой за указательный палец отца. Так обычно они гуляли. Володька привык держаться при совместных прогулках за отцовский палец. Этот давно забытый жест поразил Сергея больше всего, и он вдруг почувствовал, что его сердце оттаивает и в нем появляются интерес и нежность к этому маленькому существу.

– Точно! Пойдите погуляйте, – неизвестно чему обрадовалась Ольга. – А я тем временем что-нибудь приготовлю более существенное!

– Знаешь что? Приготовь-ка салат с помидорами, огурцами и картошкой! – Сергей вспомнил, что такой салат ему когда-то очень нравился.

– Может быть, рюмочку?

– Можно и рюмочку! Только из холодильника!

Они пошли с Володькой на берег озера. Вдалеке на волнах качался белый предмет. Сергей вспомнил, что это буек, обозначающий подкормленное место, где с первого же раза брали крупные лещи.

– Где это ты купал кошку? – спросил он сына.

Вовка стал взахлеб рассказывать, как он хотел выкупать кошку, а она этого не хотела и убежала, поцарапав ему руки.

– Во! – показал он свежие царапины.

Сергей машинально начал водить рукой над поцарапанными ручками ребенка, как его этому учила Стелла. Вовка смотрел внимательно, а потом сообщил, что уже не болит. Сергей посмотрел на его руки и увидел, что еще минуту назад воспаленные полосы, покрытые влажными струпьями, подсохли, краснота исчезла. Он почувствовал озноб. Потом появилась дрожь. Долгое время он не мог с ней справиться. Наконец дрожь прошла.

– Постой-ка! – сказал он сыну, решив продолжить эксперимент. Вспомнив уроки Ваака, он подошел вплотную к берегу. Через несколько минут вблизи послышались всплески. Еще минута, и громадный лещ в высоком прыжке выбросился на берег и запрыгал на песке. За ним последовал второй, третий. Сергей расслабился. Он подобрал лещей, нанизал их за жабры на прутик и вернулся с сыном домой.

– Ого! Какой улов! – воскликнула удивленная Ольга. – И когда это вы успели?

– Они сами, мама, сами! – закричал Вовка.

– Сама рыба не ловится! – назидательно возразила Оленька. – Ее удят удочками!

Вовка стал возражать, но его никто уже не слушал. Сергей постарался перевести разговор на другую тему и поинтересовался, готов ли салат. На мгновение ему показалось, что Ольга улыбнулась какой-то особой, не свойственной ей улыбкой. Почему-то эта улыбка испугала его, и он снова почувствовал дрожь.

– Ты, я вижу, совсем замерз! Вот к чему приводят твои ночевки в лесу! – Она вышла в холл, и было слышно, как открылся холодильник.

– На-ка, выпей! – протянула она ему рюмку водки.

Сергей выпил. Ему показалось, что он влил себе внутрь расплавленный металл или кислоту. Все внутри горело. Он закашлялся.

– Быстро закусывай! – Ольга поставила на стол миску с салатом. Сочные помидоры смягчили жар от выпитого. Сергей почувствовал, что пьянеет, чего никогда раньше с ним не случалось. Он отвык от крепких напитков. Вино на Элии было слабое, не более десяти градусов. Сорокаградусная русская водка в таком случае, конечно, адский напиток.

– Теперь иди отдыхай! – потребовала Ольга, когда с салатом было покончено. Сергей хотел побыть один и поэтому, не возражая, отправился в кабинет.

– Не сон! Не сон! – повторял он себе. – Но что же это? Почему здесь ничего не изменилось? Сколько прошло времени?

Он так и заснул, сидя на диване, и проснулся только утром следующего дня бодрым и окончательно успокоившимся. Странность реальности больше не пугала. Он был счастлив, что прожитая им жизнь на Элии не сон. Где-то в неведомой части Великого Космоса затерялась прекрасная планета, и там живут его дети. Или потомки его детей. Но это теперь неважно. Сейчас самое главное – выдержка! Спокойствие и выдержка, повторял он. Только в спокойном состоянии можно правильно оценить информацию, а главное, заметить ее. Посмотрим, что будет дальше.

В доме все спали. Он взял карабин и отправился в лес.

Часа через два вернулся, неся на плечах молодого оленя. Ольга уже встала и готовила завтрак. На этот раз она напоила его чаем. Чай был заварен именно так, как он любил и привык пить его на Элии.

У него снова возникло странное ощущение, что Ольга что-то знает, но скрывает от него. Это странное ощущение дополнялось каким-то непроходящим отчуждением. Он почему-то не мог воспринимать Ольгу как свою жену и ничего не мог с собой поделать. Ему казалось, что Ольга стала другой, что вообще это уже не Ольга.

Сергей пробовал «прощупать» ее память, как его когда-то учил Дук, но у него ничего не получалось. То ли он разучился, так как почти не прибегал к этому на Элии, то ли Ольга не поддавалась его воздействиям и ее память и сознание были закрыты для него. Откровенна ли она с ним?

– Ты не встречала здесь, на острове, девушку?

– Это было три года назад! – спокойно ответила Ольга. – Я подумала, что это отбившаяся от группы туристка. Я не успела ее даже окликнуть, как она убежала, по-видимому, испугавшись. Ты что, ее тоже встречал?

– Да, ее звали Стеллой!

– Вот как! – Ольга ограничилась этим восклицанием и не стала задавать вопросов.

Больше к этой теме не возвращались. Сергей искал перемены в поведении Ольги, но не находил их. Он сообщил ей имя Стеллы, следовательно, признался, что знал ее, но это не вызывало у Ольги естественных, казалось, вопросов. В другом случае он, возможно, обрадовался бы, но сейчас… сейчас это раздражало и даже пугало…

Пользуясь даром Дука, он стал следить за Ольгой, когда она не подозревала, что ее видят. Он не мог объяснить себе, с какой целью это делает. Ольга вела себя естественно, не давая никакой «пищи для размышлений». И все же перемены в ней были. Он их не чувствовал, а скорее предполагал интуитивно. Так ничего и не узнав, наблюдения пришлось прекратить. Возможно, он просто отвык от нее. Не перенес ли он странность своего положения на жену? Это было вполне вероятно.

Логика и интуиция… Интуиция что-то нашептывает, но логика не принимает. Отказывается принимать. Интуиция подобна Кассандре, она знает то, чего не знают остальные, но ей не верят. Да как же ей верить, если то, что говорит Кассандра, противоречит очевидному, фактам, а «факты – упрямая вещь». И факты – троянцы – не верят интуиции – Кассандре. Каждый в своей жизни по крайней мере один раз сжигает свою Трою. Но как отличить голос безумной девицы от множества голосов лжепророков, сидящих в наших мозгах? Как среди множества безумий найти то безумие, которое поведет тебя к звездному часу открытия истины? Логика – бюрократ мозга. Она посредственна в своей логичности и логична в своей посредственности. Но мы не имеем ничего лучшего! В крайнем случае, бюрократ может получить хорошее образование. Но прибавит ли это ему ума? Государство порождает бюрократа, Разум – логику. Без них не может существовать ни государство, ни разум. Без них – анархия. Главное – не упустить момент, когда тупость бюрократа становится столь же опасной, как и анархия, и в конечном итоге ведет к тому же результату.

Фома Аквинский говорил: «Верю, ибо нелепо!» Верить в нелепость нельзя! Но как отличить настоящую нелепость от видимой нелепости явления, которое наш разум не может схватить полностью и видит только незначительную часть этого явления вне связи с остальными, составляющими целое?

Ничего так не вредно познанию, как категоричность утверждений. Казалось, став на путь диалектического мышления, мы, понимая изменчивость и противоречия нашего странного мира, должны были бы избегать излишней категоричности суждений. Так нет же! Открыв истину при помощи диалектического мышления, мы возводим свое открытие в догму, тут же забывая, что истина тоже меняется, как меняется и мир, ибо истина – это только отражение этого мира в процессе его развития, так же, как и наше его восприятие, которое должно в своем развитии поспевать за меняющимся миром. Проходит время, и диалектика, подобно тому, как днище корабля обрастает ракушками, обрастает догмами, и уже вместо действительной реальности создается реальность вымысла, и мы смотрим на мир через призму этой вымышленной реальности, отвергая все то, что не соответствует нашему вымыслу.

– Ты рассуждаешь верно! – услышал он голос Ольги. Она стояла в дверях кабинета.

– Разве я что-то говорил?

– Да, ты рассуждал вслух, – почему-то смутилась Ольга.

Сергей был готов поклясться, что не произнес ни одного слова. Никогда не замечал за собой такого свойства. Он недоверчиво посмотрел на жену, стараясь понять, говорит ли она правду. На секунду ему показалось, что глаза ее изменились. В них появилась такая бездонная глубина, сравнимая разве что с глубиной Космоса. Это была какая-то бездна, где одновременно было Все и Ничто, то Великое Ничто, которое порождает Все – Время, Пространство, Звезды. У него закружилась голова. Через секунду он овладел собой и снова взглянул в глаза Ольги. В них светились доброта, участие и ласка.

Прошло четыре месяца. Короткая весна на острове сменилась летом. По краям высохших болот зажужжало комарами покровье спелой черники. У Сергея никогда не хватало терпения собирать эту ягоду. Зато Ольга наслаждалась. Чернику ели с сахаром, просто так, ею начиняли вареники, смешивали в миксере со сметаной. Дети ходили с рожицами и руками, перепачканными ее красным, чернеющим на воздухе, соком. Мошкара и комары тоже извлекали свою пользу из ягодного сезона, вволю напиваясь кровью людей, вторгнувшихся в их царство. Единственное средство, которое их могло отпугнуть, – это ветки багульника, который рос у высохшего болота. Но от резкого специфического запаха у самих людей начинала болеть голова. По вечерам Сергею приходилось своим методом лечить искусанные комарами руки и ноги детей. Его способности почему-то не удивляли Ольгу. Она отнеслась к появлению их совершенно спокойно, не расспрашивая, как будто новоявленное чародейство равносильно доморощенной мази из сока подорожника. Не удивляли ее и необычно богатые уловы угрей, которые Сергей приносил теперь с рыбалки.

Угрей коптили, и теперь в кладовой с потолка свисала целая бахрома их черных, с коричневым оттенком копчений. Некоторые из них достигали в длину двух метров и были толщиною с руку. На острове росло много бука и граба, древесина которых лучше всего подходит для копчения. Любая пища, если она повторяется каждый день, надоедает. Это не относится к копченому угрю. Конечно, если не есть его слишком много. Но его можно есть каждый день, и каждый раз вы будете наслаждаться неповторимым вкусом. Во всяком случае он пользовался большим успехом, особенно у детей. Как только на столе появлялся угорь, они уже в предвкушении вкусового наслаждения, которое у детей является главным и наиболее сильным чувством, начинали с нетерпением ерзать и глотать слюну, ожидая, когда мать даст каждому по куску лакомства. Они рвали его зубами, как голодные волчата, потом обсасывали покрытую золотистым жиром кожу и уже не хотели ничего другого, чтобы подольше сохранить вкусовые воспоминания. Сергей в этом случае смеялся, ему хотелось достать из кладовой еще и еще рыбину, но Ольга не разрешала, боясь, что слишком жирная пища навредит детскому желудку.

Странные отношения установились между ними. Днем Сергей, поглощенный повседневными заботами, как-то расслаблялся. Исчезала его настороженность. Он видел в Ольге жену. Забытое чувство любви к ней, казалось, вернулось к нему вновь. Как и прежде, он любовался ее ловкими и изящными движениями, как и прежде, в нем просыпалась нежность при виде ее красивого строгого лица и стройной фигуры. Но наступала ночь, и приглушенная дневными заботами настороженность возвращалась к нему. Он ничего не мог с собой сделать. Ольга восприняла состояние мужа с присущим ей тактом. Ах, эта тактичность. Она угнетала еще больше. Сергей начал стыдиться своей «недееспособности» и как-то попытался побороть в себе мешавшую ему мнительность, но потерпел позорное фиаско. Это окончательно вывело его из себя, и он ушел на несколько дней в лес. Там, на большой поляне, в двух километрах от юго-восточного края большого болота, он построил шалаш и жил в нем. Постелью ему служила охапка сухой травы и шкура убитого оленя, которую он высушил, растянув между деревьев.

Через несколько дней, успокоившись, он вернулся домой. И опять Ольга ничем себя не выдала. Все было так, как будто он никуда не уходил. Терпению и такту этой женщины не было предела. Единственно, что она высказала ему, был упрек в том, что он спит на земле. Она настояла, чтобы он брал пару одеял, если собирается заночевать в лесу. Он так и сделал, отнес одеяла в шалаш, но больше не оставался там на ночь.

Прошел еще месяц. Лето было в разгаре. Поспела брусника. На полянах и опушках леса появились грибы. Как-то вечером, ужиная на веранде, разговорились о них. Сергей очень любил соленые рыжики. Они только недавно стали появляться в ельниках, особенно много их была на южных отрогах горы Франклина, как продолжал называть ее Сергей, покрытых еловыми лесами. Решили завтра пойти туда и заночевать, если понадобится, в пещере. Эта пещера, давно открытая им, была их постоянным приютом в походах за рыжиками. Приготовили две большие корзины и легли спать.

Они были уже в дороге и шли по дну глубокого оврага, конец которого выходил прямо к отрогам горы, как над лесом послышался никогда не слышанный здесь звук. Но Сергей не мог ошибиться в его происхождении – это был гул винтов вертолета. Он то затихал, то возрастал с новой силой. Наконец, затих. Было ясно, что вертолет сел рядом с их домом. Побросав корзины, они бросились назад.

На поляне перед домом стоял большой, окрашенный в защитный цвет вертолет. У вертолета расхаживали трое. Два громадного роста негра и белый. Все одеты в комбинезоны военного образца. Белый, вернее, рыжий, так как волосы его носили огненно-рыжий оттенок, увидев возвращавшихся Сергея и Ольгу, приветливо помахал им рукой. Затем достал из нагрудного кармана рацию:

– Они здесь, шеф! – прокричал он. – Только что вернулись. Есть, шеф! Ждем! – он повернулся к Сергею и протянул руку. – Зовите меня просто Джонни, – представился он. – Это Том, а это Сэм, – указал он на негров. – А это Рональд.

Сергей обернулся. Из кабины вертолета спрыгнул на землю пилот и, широко улыбаясь, протянул руку для пожатия.

– Очень вам рад! – искренне произнес Сергей, по очереди здороваясь со всеми. – Но чем, – он замялся, подыскивая нужное слово, – чем я обязан вашему прибытию?

– О, ваше заточение здесь кончилось!

– Наконец-то! – обрадовался Сергей. – Но…

– Сейчас прибудет шеф и все вам объяснит, – перебил его Джонни.

Шеф не заставил себя ждать. Спустя полчаса над лесом послышалось стрекотание, и на поляну, рядом с первой, спустилась легкая машина. Это был маленький быстроходный и верткий двухместный вертолет. Из его кабины выглянуло женское личико. С другого борта выпрыгнул довольно грузный светловолосый мужчина лет сорока пяти в сером костюме.

– Бэксон! – представился он.

Сергей, в свою очередь, назвал себя.

– Знаю! Знаю! – засмеялся, замахав руками, Бэксон. —За вами мы и прибыли! Карантин закончился, и вас ждут дела!

– Долго же он продолжался!

– Что делать! Такие были обстоятельства, – он прошелся по двору. – А вы неплохо устроились! Я бы сам непрочь пожить здесь месяц—другой. Кстати, познакомьтесь. Это Эльга, – он представил подошедшую девушку. – В данном случае она пилот вертолета, а вообще – биолог будущей большой экспедиции. Ей очень хочется поговорить с вами! Вы ей можете многое рассказать.

Разговор шел на английском языке. Сергей, который прекрасно владел им, только сейчас это заметил, так как Эльга обратилась к нему по-русски:

– Как поживаете? – спросила она с едва уловимым акцентом.

– Эльга из Прибалтики, – пояснил Бэксон.

– Ну что мы здесь стоим? – раздался голос Ольги. – Прошу всех к столу!

Сергей успел рассмотреть девушку. На вид ей было не больше двадцати двух. Неуклюжий комбинезон не мог скрыть стройной высокой фигуры. Из-под шлема рассыпались длинные темно-каштановые волосы.

– Боже мой! Какие деликатесы! – воскликнул Бэксон, увидев накрытый стол. – Мы уже отвыкли не только от их вкуса, но и вида!

– Прошу вас, садитесь, – пригласил Сергей топтавшихся у порога негров, которые как будто не решались сесть за стол рядом с шефом.

– Садитесь, парни! – разрешил Бэксон. Негры сели. Сначала несмело, но потом энергично начали уничтожать приготовленные закуски, не вникая в разговор.

Ольга пошла в кладовую и принесла еще несколько копченых угрей и две банки маринованных грибов.

– Это вы здесь наловили? – поинтересовался Бэксон, беря который уже кусок угря.

– Где же еще?! Что нового на Земле? – спросил Сергей.

Бэксон принялся рассказывать последние новости. Многое из его рассказа Сергею было непонятно, и он часто переспрашивал.

– Не забывайте, что моя «командировка» продолжалась больше двухсот лет, – пояснил он.

– Знаю! Но, глядя на вас, не скажешь, что вы можете быть мне пра-пра-прадедушкой! – захохотал Бэксон. – Не правда ли, Эльга, – шутливо обратился он к девушке, – он для этого слишком молодо выглядит!

Эльга чуть-чуть покраснела и лукаво улыбнулась Сергею:

– Да, при встрече я бы не подумала об этом!

Это еще больше развеселило Бэксона, и он дружески-фамильярно ткнул Сергея в бок:

– А ведь и вправду!

– Какой красивый остров! – заметила Эльга. – Когда мы летели, я просто любовалась им!

– А почему бы тебе не попросить нашего хозяина показать его? Мы здесь можем задержаться на день—другой, пока вы, – он посмотрел на Ольгу, – соберетесь. Бери мой вертолет, – он повернулся снова к Эльге, – и посмотри достопримечательности, если они есть. А я вернусь на базу на другом. У нас здесь стоит судно, – пояснил он, – у северного берега острова.

Эльга вопросительно посмотрела на Ольгу. Та едва заметно кивнула и улыбнулась. Заметив эту улыбку, Сергей выразил согласие быть гидом.

Завтрак продолжался часа два. Гости с большим аппетитом ели все, что предлагала им Ольга. За окороком дикой свиньи последовала копченая индейка с моченой брусникой. Должное внимание было уделено и продуктам с огорода. Пока мужчины беседовали, Ольга и вызвавшаяся помочь ей Эльга приготовили прекрасный салат из помидоров, щедро сдобрив его сметаной и сладким перцем. Бэксону особенно понравилась цветная капуста, поджаренная в сухарях на масле.

Бэксон сообщил Сергею, что готовится большая экспедиция на Счастливую и Сергея приглашают быть консультантом при ее подготовке. В экспедицию войдут, говорил Бэксон, четыре больших корабля. Предполагается образовать на открытой планете колонию.

– На Земле становится тесновато, – заключил он свой рассказ. – Если все пойдет хорошо, то в течение пятидесяти лет мы намерены осуществить подготовку к массовой эмиграции части населения на Счастливую. Для этого проектируются большие транспортно-пассажирские корабли, которые будут стартовать с Луны. Кстати, и собирать их предполагается на Луне.

– Боюсь, что при том росте населения, который имеется сейчас, как вы говорите, это не решит проблемы, – заметил Сергей.

– Вы совершенно правы! – как будто обрадовался Бэксон. – Многие из нас считают, что необходимы срочные меры ограничения рождаемости и снижения численности населения! Вы попали в самую точку!

– Может быть, вы объясните мне, как смогли выделить такой остров для одного меня, если на Земле перенаселение? Мне это совсем непонятно!

– Это вам объяснят, когда прибудем на место назначения. К сожалению, – он немного помолчал, – я не уполномочен отвечать на некоторые вопросы!

– Но!.. – запротестовал было Сергей, но Бэксон, явно давая понять, что разговор на эту тему не может быть продолжен, переключил внимание на Оленьку. Он стал расспрашивать ее, умеет ли она читать, что прочла и т.п.

– Тебе уже пора в школу, – сказал он, положив руку на головку ребенка. – Там много детей, и тебе не придется скучать, как здесь.

– А я не скучаю! – возразила Оленька. – Мы с папой ходим ловить рыбу. – Она принялась рассказывать, как они с папой ловят рыбу, но Бэксон делал только вид, что слушает, сам же о чем-то задумался. Потом встал из-за стола. Вслед за ним поднялись и его спутники. Бэксон принялся благодарить Ольгу за гостеприимство, затем сообщил, что улетает на базу и вернется через день.

– Я оставлю вам Эльгу, – сказал он, обращаясь к Ольге. – Не обижайте ее, она дочь моего старого соратника. Я хотел сказать – друга, – поправился он. – Если можете, то покажите ей остров, – повернулся он к Сергею. – У нас, знаете, мало осталось нетронутых уголков природы!

Вскоре он и его спутники улетели.

Пока женщины мыли посуду и убирали со стола, Сергей прошелся к берегу озера. Там он сел на корму вытащенной на берег лодки и задумался. «Итак, скоро все выяснится. Наконец-то я получу разъяснения всей странности своего положения». Это радовало, но к радости примешивалась ностальгическая грусть. Здесь, на острове, и там, на Элии, он привык к не тронутой рукой человека природе. Судя по тому, что рассказывал Бэксон, ему предстоит очутиться в железобетонном мире, переполненном людьми и техникой. Природа острова, по-видимому, уникальна. Почему на шесть долгих лет он был предоставлен ему в нераздельное владение, он так и не мог понять. «Ладно, – решил Сергей. – Не буду больше сушить себе голову. Так или иначе – все скоро станет ясным».

Он окинул озеро взглядом и увидел болтавшийся на волнах буек. «Надо снять его перед отъездом», – наказал он себе. Ольга позвала его в дом:

– Наша гостья ждет!

Эльга, действительно, сидела уже в пилотской кабине вертолета.

– Может быть, ты полетишь с нами? – спросил он жену.

– Нет, мне надо начинать собираться, – ответила она. – Кроме того, в кабине только два места.

– Мы скоро вернемся, – зачем-то пообещал он, чувствуя смущение.

– Вы мне, собственно, не особенно нужны. Я справлюсь сама. Да и собирать-то особенно нечего. Не повезем же мы все это. Достаточно нескольких смен одежды да твои записки.

Она подошла к кабине и что-то прошептала Эльге. Та весело рассмеялась.

Вертолет опустился на песчаную полосу пляжа. Не дожидаясь остановки вращения винтов, Эльга легко спрыгнула на песок и побежала к морю.

– Силы небесные! Как здесь прекрасно! – воскликнула она.

Эта часть южного берега острова представляла собой столь гармоничное чередование утесов и гротов, как будто к ним прикоснулась рука великого художника. Океанские волны с шумом разбивались о высокие скалы и приходили к берегу пенящимися потоками. Прямо перед ними была небольшая, но достаточно глубокая гавань. Сквозь прозрачную воду темнели колеблющиеся кусты водорослей, меж которых, вспыхивая серебром в лучах света, сновали стаи мелких рыбок.

Эльга сняла шлем и энергично тряхнула головой. Длинные темно-каштановые волосы рассыпались по ее плечам. Затем, забавно прыгая то на одной, то на другой ноге, освободилась от комбинезона. Под комбинезоном был купальник, если эти две узкие полоски материи, опоясывающие бедра и грудь, можно было назвать купальником. Ее покрытое легким золотистым загаром тело напряглось, как струна, и сразу же расслабилось. Сергей смущенно отвел глаза. Эльга рассмеялась и медленно вошла в воду. Сергей смотрел, как вода, постепенно поднимаясь, закрывает ее голени, тяжелые округлые бедра, на которых, как на пьедестале, покоится тонкая талия. Когда вода дошла до пояса, Эльга присела и поплыла. Плавала она отлично.

Через минуту ее мягкий, низкий, чуть вибрирующий голос раздался с середины бухты:

– Что же вы стоите? Плывите сюда!

Сергей разделся и поплыл к Эльге. Нагретая в бухте лучами палящего солнца вода приятно ласкала кожу. Сергей нырнул. На глубине было прохладнее. Видно, как по дну, усеянному мелкой галькой, ползет большой краб. Словно хризантемы, рассаженные рукой изобретательного садовника, группами стоят актинии, шевеля лепестками-щупальцами. Промелькнула тень. Сергей почувствовал, как рука Эльги скользнула по бедру. Гибкое тело прошло под ним и метнулось вверх. Он последовал за ней.

– Какое здесь теплое море… Я выросла в Прибалтике. Там вода холодная, но я все-таки купалась каждое лето…

Наплававшись, они сидели на краю утеса, который гигантской каменной волной навис над тихими водами бухты, образуя естественную вышку для прыжков в воду.

– Ну, что, возвращаемся? – предложил Сергей.

Эльга надула губы, потом рассмеялась и вдруг, положив подбородок на плечо Сергея, обвила его грудь руками. Это прикосновение и близость тела молодой красивой женщины бросили его в дрожь.

– О, да ты совсем замерз! – хрипло рассмеялась Эльга. Она стала растирать ладонями его плечи и грудь, затем руки скользнули ниже…

Когда, спустя четыре часа, они вернулись к вертолету, солнце уже склонялось к горизонту.

– Подожди… Меня ноги не держат… Полежим немного на пляже, а то я не смогу вести вертолет…

Она достала из-под сидения большую мохнатую простынь и расстелила ее на песке.

– Иди сюда…

Сергей послушно лег рядом. Она положила голову ему на бедро, блаженно улыбнулась и закрыла глаза.

– Как хорошо… – прошептали ее губы. – Ты – Бог… ты не можешь этого понять!

Вернулись они только к вечеру следующего дня. Эльга сослалась на поломку вертолета и быстро ушла к себе. Сергею было стыдно смотреть Ольге в глаза. Он понимал, что она обо всем догадывается, хотя не подает вида.

Утром Сергей застал обеих женщин на кухне. Как ни в чем не бывало, они вместе готовили завтрак, весело при этом переговариваясь. Звонкому смеху Ольги вторил низкий вибрирующий голос Эльги. От этого мягкого тембра Сергей почувствовал знакомую дрожь во всем теле. Глаза их встретились. Темные, с едва уловимым фиолетовым оттенком глаза Эльги, казалось, вибрировали так же, как и ее голос, и в этой вибрации было что-то такое влекущее, прекрасное и бесстыдное одновременно, загадочное и откровенное.

Он почувствовал, как густая волна крови прилила к лицу и голове, опустил глаза и вышел. Когда он, наконец, справился с волнением и вернулся, обе женщины уже ставили на стол дымящиеся чашки ароматного кофе. Эльга за столом села рядом. Вскоре он ощутил, как ее мягкое и упругое бедро касается его, и знакомая волна яростной страсти начинает охватывать тело…

Он резко поднялся, пошел в кабинет и, сняв со стены карабин, вернулся на веранду. Стараясь унять дрожь в голосе, сказал, что пойдет подстрелить оленя к прощальному обеду…

Сергей шел по знакомой тропинке, направляясь к южному краю болота, где среди редколесья на обширных полянах паслись олени. Там же стоял его шалаш. Он вынужден был признаться самому себе, что оставаться в доме с Эльгой просто боится. Боится, что не выдержит и потом случится нечто такое, о чем Сергей не хотел даже думать. Женщина, свалившаяся на него буквально с неба, внушала ему никогда ранее не испытанные чувства. Это не была любовь, Сергей точно знал. После вспышки страсти, когда утихает сопутствующая ей ярость, обязательно приходит нежность. Здесь было другое… Была страсть, было ненасытное желание, исполнение которого не приносило успокоения, но, напротив, еще больше возбуждало в нем стремление обладать этим гибким, красивым, извивающимся и ждущим ласки телом.

Сергей вышел на знакомую поляну. Как он и предполагал, на ней паслось небольшое стадо.

Закончив свежевать тушу, Сергей развел костер и вымыл руки в ручье. Он почувствовал голод, так как утром ничего не успел поесть. Костер прогорел. Сергей нанизал куски мяса на прутик и повесил его над углями. Угли слегка дымились, время от времени шипя и вспыхивая от капающего на них жира. Он нашел на поляне дикую вишню, наломал веток и бросил в костер. Повалил ароматный дым. Страшно хотелось есть. Он пожалел, что не захватил из дома хлеба. Поискал в шалаше, нашел в оставленном с прошлого раза мешке соль и полузасохшую буханку. Мясо почти дожарилось, когда он услышал гул винтов вертолета. Над поляной, почти касаясь полозьями верхушек деревьев, пролетела легкая машина. Через несколько минут она вернулась и села метрах в двадцати от костра.

– Вот ты где! – весело закричала Эльга, высовываясь из кабины. – Как вкусно пахнет!

Жаркая волна радости захватила Сергея. Он бросился к вертолету и, не дожидаясь, пока Эльга сойдет на землю, подхватил ее на руки и понес к костру…

Когда стало смеркаться, они сидели обнявшись у входа в шалаш и смотрели, как языки пламени догорающего костра перебегают от уголька к угольку, создавая причудливый танец, в котором ни одна фигура не повторяется на всем его протяжении.

– Как красиво, – шепнула Эльга.

Он молчал, крепко прижимая ее к себе. Она высвободилась и порывисто встала.

– Я буду танцевать для тебя!

Эльга бросила в костер несколько сухих веток. Отблески пламени освещали фигуру молодой женщины, вырывая из темноты то одну, то другую ее часть, создавая фантастическую игру светотеней. Обнаженный стан Эльги гибко извивался. Ее фигура как бы парила во тьме ночи, освещенная мигающим пламенем костра…

Утром они снова были на знакомом берегу моря.

– Когда ты ушел, я связалась с Бэксоном. Он задержится еще на два дня. Ольге я сказала, что лечу на базу. – Она засмеялась и шаловливо провела пальцем по его губам. Сергей схватил ее за волосы левой рукой и запрокинул голову. В глазах Эльги замелькали призывные фиолетовые огоньки, рот приоткрылся, губы беззвучно что-то шептали…

– У, противный, – жалобно протянула она, рассматривая свое тело. – Ты наставил мне столько синяков!

– Извини, – виновато склонил голову Сергей.

Она расхохоталась и толкнула его обеими руками в грудь. Сергей упал на спину, повлек ее за собой, но она вырвалась и зябко поежилась.

– Уже прохладно, – и стала одеваться.

Сергей смотрел, как она натягивает платье. Каждое ее движение, даже в этой обыденной процедуре одевания, было преисполнено необъяснимой и захватывающей дух грацией, свойственной только очень красивым женщинам.

– Давай немного пройдемся по берегу, – предложила Эльга.

Сергей быстро оделся, и они пошли по прибрежному песку к серым базальтовым скалам, на которых гнездились чайки. С моря подул ветер, повеяло предвечерней прохладой. Солнце уже скрылось за вершинами деревьев, длинные тени которых ложились на песок и прибрежный край воды.

– Еще два—три дня, и мы расстанемся, чтобы уже больше никогда не увидеться, – печально сообщила Эльга.

– Почему… никогда?.. – глупо вырвалось у Сергея.

– Я улетаю! Не хотелось раньше говорить тебе. Но эти дни – последние дни в моей жизни на Земле. Я лечу к Счастливой вместе с обширной экспедицией, чтобы подготовить место для принятия первой партии переселенцев. Спасибо тебе, – прошептала она. – Я никогда не забуду этих дней! Это мое прощание с Землей.

– Эльга! – вырвалось у Сергея.

– Не надо, Сережа, – мягко сказала она.

Они пошли молча. Большие белые чайки негодующими криками встретили вторжение людей на их территорию. Рассерженный альбатрос промчался над головами, обдав волной воздуха, поднятой взмахами могучих крыльев.

– Вернемся, – она взяла его под руку и направилась к вертолету.

Уже смеркалось, когда Эльга поставила машину неподалеку от шалаша.

– Расскажи мне о себе, – попросила она.

Утолив голод, они сидели, так же, как и вчера, у входа в шалаш, наблюдая за игрой пламени костра. Сергей начал рассказывать, а она, положив голову ему на колени, внимательно слушала. Сергей рассказал ей все, вплоть до своего невольного прибытия на остров и встречи с Ольгой.

– Какая она счастливая! – с легкой завистью произнесла Эльга.

Они помолчали. Сергей стал было рассказывать ей про дальнейшую жизнь на острове, но она перебила его:

– Скажи, ты так ничего и не помнишь о той планете? Как ее? – в ее голосе послышалось нетерпение.

– Перун?

– Да, кажется, так!

– Ничего! Только разве что… – Сергей задумался. Ему вспомнились слова Дука о том, что кто-то поставил ему блокаду в памяти. Это было в ту ночь последней с ним беседы. Дук сказал, что он это заметил в самом начале, когда одарил восприятие Сергея силой элианина, но он, как утверждал, не мог проникнуть за поставленный блок. Сергей совсем забыл об этом…

– Что? – прервала затянувшееся молчание Эльга. И опять в ее голосе ему послышалось нетерпение.

– Ничего особенного. Какое-то ущелье… шестигранные кристаллы… большие кристаллы. У меня смутно они ассоциируются со случившейся позже бедой… Не помню! – заключил он.

Костер уже почти потух. Темнота ночи обступила их. В кустах, сзади шалаша, послышались шорохи. Сергей, не вставая, чтобы не потревожить Эльгу, наклонился набок и, дотянувшись до лежащей слева кучки сухих веток, взял несколько и бросил в костер. Костер задымил, затем вспыхнул ярким пламенем.

– Когда я была маленькой, отец раза два брал меня с собой в лес. У нас теперь это очень сложно… Мы вот так сидели у костра и смотрели на огонь. Отец мой был такой же, как ты: высокий и сильный. Только значительно моложе… Тебе ведь двести лет?! Как это странно…

– По земному исчислению! Тебе будет тоже двести лет, когда ты вернешься!

– Ох! Не напоминай мне об этом. Мне как-то страшно.

– Я хотел тебя спросить…

– Спрашивай.

– Ты из Прибалтики?

– Да, я латышка.

– У меня всегда было представление о латышах, как о блондинах со светлыми глазами… У тебя же глаза темные со странным фиолетовым оттенком…

– Это длинная история! Мой пра-пра, в общем, далекий прадед, во время последней войны был в плену. Он бежал и партизанил в горах Югославии. Там он познакомился с сербской девушкой и привез ее после окончания войны домой…

– Хорошо!

– Что? – не поняла Эльга.

– Хорошо, что твой пра-прадедушка познакомился с сербской девушкой.

Эльга засмеялась. Она встала, подошла к костру и подбросила веток. Костер запылал сильнее, выхватывая из тьмы стволы деревьев и корпус стоящего поодаль вертолета.

Эльга встала за спиной сидящего Сергея, прикасаясь коленями к его плечам; затем наклонилась, охватила руками его голову, запрокинула назад и впилась в его губы влажным и долгим поцелуем. Сергей протянул руки и хотел обнять, но она увернулась.

– Подожди, – шепнула она, – у нас впереди вся ночь… Наша последняя…

Потом снова села рядом.

– Мне страшно… Там будет, – задумчиво продолжала она, – другое небо…

– Планета очень похожа на нашу.

– Я знаю. Я читала отчет о вашей экспедиции… Странно, что в нем не было ни слова об этом… Плутоне?

– Перуне!

– Да, правильно, Перуне!

– Мне тоже это очень странно. Отчет был составлен по моей мнемограмме. Почему я помню только название планеты и эти кристаллы?.. Но не помню ничего больше?..

– А ты хотел бы вспомнить?

– Конечно! Но как?!

– Надо поговорить с Бэксоном. Он, кажется, в этом что-то смыслит. Она вдруг счастливо рассмеялась, толкнула его в грудь и, повалив на спину, принялась целовать губы, лицо, грудь…

– Бог с ним! С Перуном! Не будем больше об этом…

Костер уже догорал. Под белым пеплом едва заметно просвечивались красные точки еще не совсем потухших углей…

Утром Эльга улетела на базу. Сергей возвратился домой после полудня. Еще на опушке он заметил стоящий возле дома тяжелый вертолет. Бэксон уже ждал его. Рядом с ним были те же его спутники.

– Хэлло! – приветствовал он Сергея. Сергей сбросил с плеч убитого оленя и протянул Бэксону руку. Подошли остальные. Негры зацокали языками, оценивая добычу.

– Если позволите, я возьму эти рога на память о моем посещении острова, – попросил Бэксон.

Сергей пожал плечами:

– Ради бога!

– Это большая ценность!

– Если хотите, то там, в сарае, их накопилось достаточно. Возьмите хоть все!

– Спасибо!

Они поднялись на веранду и сели в плетеные кресла. Бэксон достал сигары и предложил Сергею. Тот отказался, так как не курил. Ольга принесла им кофе.

– Как там Эльга? – спросила она Бэксона.

– Эльга прилетит попозже. Мы, наверное, завтра утром снимемся с якоря. У вас все готово?

– Нам нечего собирать, разве что некоторые мелкие вещи…

– Отлично!

Ольга вышла. Бэксон немного помолчал, затем обратился к Сергею:

– Эльга что-то говорила, я не совсем понял, что-то вроде о том, что вам нужна моя помощь?

– Да нет, ничего! Чепуха! – ответил Сергей. Ему очень хотелось спать. Чтобы сбить сон, он поднялся и, извинившись перед Бэксоном, спустился во двор. За сараем раздавались глухие удары. Негры рубили топорами тушу оленя и складывали мясо в большой эмалированный бак. Рога были уже аккуратно отпилены и лежали рядом.

Сергей пошел на берег озера. Он хотел снять буек. Когда он стаскивал лодку, подошел Бэксон.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он.

Сергей объяснил.

– Можно мне с вами? – он сел на корму, Сергей налег на весла и направил лодку к буйку.

– Я вспомнил! – радостно воскликнул Бэксон. – Вы хотели бы вспомнить ваши приключения на Перуне! Не так ли? Давайте помогу. Я долго занимался гипнозом. У меня это очень даже хорошо получается!

Сергей молчал.

– Это займет совсем немного времени!

Сергей подвел лодку к буйку и, зацепив его, бросил на дно. Встал на ноги и начал вытягивать груз. Капроновая толстая веревка после долгого пребывания в воде стала твердой. Груз основательно засосало в илистое дно. Наконец, он поддался. Сергей несколько раз приподнимал его и опускал, чтобы очистить от ила. Наконец, он его вытащил и положил в лодку рядом с буйком.

– Ну так как? – напомнил о себе Бэксон.

– Что? – переспросил Сергей, занятый своим делом.

– Я говорил о гипнозе.

В это время послышался гул, и вскоре над озером пролетел красный вертолет Эльги.

– Эльга! – радостно вскрикнул Сергей.

Бэксон не обратил на это внимания.

– Вы мне не ответили! – продолжал настаивать он.

– А, вы об этом?.. Право, не знаю… Я вообще не поддаюсь гипнозу.

– Так давайте попробуем!

– Я думаю, не стоит…

– Почему же? Напротив! Это так интересно вспомнить забытое!

– Знаете, я подумал…

– Что?

– Я подумал, что те, кто поставил мне блок памяти, наверное, имели на то основание. Во всяком случае надо подождать возвращения. Скорей всего в Центре космических исследований в этом плане есть свои соображения. Я, хочу надеяться, еще не уволен со службы и нахожусь здесь, как мне сказали, в отпуске.

– Так вы отказываетесь?!

– Да!

– Жаль! Очень жаль!

– Вы разве так заинтересованы? – спросил Сергей.

– Ах, что вы! Что вы! Я просто из-за любопытства.

– Ну если так…

– То? – живо переспросил Бэксон:

– То надо подождать. В Центре все выяснится.

Лодка ткнулась носом в берег. Сергей вышел и, подождав, пока Бэксон выберется из лодки, вытащил ее на берег, перевернул дном кверху. Бэксон не стал его дожидаться и пошел к дому.

Возвращаясь, Сергеи увидел, как он о чем-то спорит с Эльгой. Бэксон что-то требовал и выговаривал Эльге. Та отрицательно качала головой, пожимала плечами и явно не соглашалась с ним. Бэксон что-то резко сказал ей и пошел к большому вертолету, где Рональд и Джонни копались в грузовом отсеке, засовывая туда нехитрые пожитки Сергея и Ольги, которые подносили негры.

Сергей заметил, что Эльга покраснела и явно была чем-то возмущена. Бэксон тем временем инструктировал Рональда и Джонни, те слушали его внимательно. Рональд хмурился, а Джонни, напротив, был очень доволен. Он даже потер руки, как бы предвкушая удовольствие.

Сергей подошел поздороваться с Эльгой. Хотя он расстался с ней только утром, но для Ольги Эльга была все это время на базе. Ольга как раз в этот момент вышла на веранду. Увидев Эльгу, она приветливо помахала ей рукой. Гостья ответила тем же. Сергей хотел отойти, но Эльга, видно было, порывалась ему что-то сказать и не решалась. В это время к ним направился Бэксон, а Сергея позвала Ольга.

– Помоги мне раздвинуть стол, – попросила она.

Пока Сергей помогал Ольге накрывать на стол, раздался шум работающего мотора. Сергей посмотрел во двор. Красный вертолет медленно поднимался. Эльга улетела.

– В чем дело? – поинтересовалась Ольга у Бэксона, поднявшегося на веранду, – почему Эльга покинула нас?

– У нее с утра дурное настроение! – проворчал Бэксон. – У баб это бывает. Ох, простите! – извинился он.

Ольга промолчала, сделав вид, что не заметила бестактности.

Обед протекал не так, как предполагал Сергей. Все молчали, занятые своими мыслями. Сергей вдруг заметил взгляды, которые исподтишка бросал Джонни на Ольгу. Поначалу его это возмутило, но потом вспомнил, что еще до полета на Счастливую, когда они только-только поженились, встреченные на улице мужчины оборачивались и провожали ее восхищенными глазами. «Пусть смотрит», – решил он.

Бэксон, тем временем закончив обед, занялся Володькой. Оживленно о чем-то беседуя, они направились в детскую комнату на, втором этаже коттеджа. Вовка, очевидно, хотел показать Бэксону свои игрушки. Вскоре оттуда раздалось гудение «паровоза», которое довольно удачно изображал Бэксон, и веселый смех мальчишки.

«Ох, и позабавлюсь же я с ней на базе!» – услышал он вдруг голос Джонни. Он удивленно взглянул на него. Джонни жевал, рот его был закрыт, а глаза по-прежнему сверлили Ольгу. Тем не менее он слышал его голос. «Сегодня же вечером! Шеф вряд ли сумеет вытянуть у него координаты… Будет весело, когда я ее… У него на глазах… потом негры…» Сергей почувствовал, что у него внутри что-то лопнуло. Еще мгновение, и он размозжит эту мерзкую башку. Внезапно он почувствовал, что Ольга давит ему на ногу. Он взглянул на нее. Она повела глазами на двоих здоровенных негров. Каждый из них весил килограммов сто сорок и был двухметрового роста.

«Ты слышишь меня?»

«Да».

«Ты догадалась?»

«Да».

«Возьми Оленьку и пойди якобы в огород нарвать в дорогу свежих помидоров. Прихвати корзину. Иди к пещере. Ты меня поняла?»

«Да! Но как с Володькой?»

«С ним я выйду позже. Не ждите нас».

– Как вам понравились наши помидоры? – улыбаясь, спросила она Рональда.

– Прекрасные! Я не ел ничего более вкусного! Жаль, что у нас это стало редкостью.

– Тогда мы захватим с собой их побольше. Оленька! Возьми, детка, корзину и помоги мне.

Она вышла, и Сергей внутренне облегченно вздохнул. Теперь надо было вызволять Володьку. Он подождал минут пятнадцать, чтобы дать возможность Ольге и дочери отойти подальше. Его тонкий слух уловил шум вертолета. «По-видимому, возвращается Эльга», – решил он. Но шум стал удаляться. За столом его, кажется, никто не заметил.

Сергей встал из-за стола, намереваясь подняться в детскую и забрать сына под каким-нибудь предлогом. Чувствовалось, что события начнут скоро быстро развиваться. Если бы не эти негры! С каждым в отдельности он бы справился. Но с двумя, да еще с Рональдом и Джонни?! Толстого Бэксона можно не принимать во внимание.

В это время тот уже спускался вниз. На его шее сидел Володька и трубил в трубу.

– Я бы хотел с вами поговорить!

– Хорошо! Пойдемте в кабинет! Сына, пойди помоги маме собирать помидоры.

– Он нам не помешает. Я, знаете, полюбил его. Чудесный мальчик. Рональд, Джонни, пойдите помогите нашей хозяйке. А вы побудьте здесь, – приказал он неграм.

Положение осложнялось. Сергей рассчитывал, что сам он вырвется и, захватив сына, который выйдет из дома раньше него, сможет уйти в лес. Что делать дальше, пока не приходило в голову. Ольгу не найдут в огороде, это вызовет подозрение. Можно придумать какое-то объяснение. Скажем, пошла набрать ягод…

Он пошел вслед за Бэксоном в кабинет. Бэксон снял мальчика с плеч и усадил себе на колени, удобно расположившись на диване, предоставив Сергею как хозяину занять кресло.

Потом Сергей не раз себя спрашивал: не упустил ли он момент? Ему надо было, воспользовавшись тем, что они остались наедине, придушить Бэксона и выбраться с сыном через окно. Возможно, его удержал вид ребенка, сидящего на коленях у Бэксона, лицо которого расплывалось в доброй улыбке. А скорее всего ему хотелось понять цели Бэксона.

– Вы не можете представить, как мне хотелось иметь сына. К сожалению, у меня дочери. Две! Я их, конечно, очень люблю – но сын есть сын, – с глубоким вздохом закончил он.

– Еще не поздно!

– Как сказать, как сказать. К тому же трудно получить разрешение на третьего ребенка. Земля, к сожалению, сильно перенаселена. «Если я не выполню задание», – послышался голос Бэксона, – «прощай тогда все надежды».

Сергей так давно не занимался «прощупыванием мозгов», как говорили элиане, что теперь это давалось ему с трудом. Вместо четких слов он слышал бормотание, в котором с трудом можно различить смысл. «Каупони мне этого никогда не простит».

– Да! Вы не представляете, какие у нас сложные проблемы в связи с перенаселением! Одна из таких проблем – физическая деградация. Сейчас средний рост мужчин опустился до метра шестидесяти трех сантиметров.

– Глядя на ваших спутников, этого не скажешь.

– Да! Мы подбираем парней покрепче.

– Кто это – мы?

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Рональд:

– Шеф! Ее там нет!

Бэксон быстро взглянул на Сергея.

– Она, возможно, пошла набрать черники для малыша. Мы пойдем ее позовем, – спокойно, как ему показалось, сказал Сергей, намереваясь взять сына.

– Не беспокойтесь! Рональд, посмотрите вокруг! Скажите ей, что мы скоро вылетаем, чтобы она не задерживалась. Так на чем мы остановились?

– На росте…

– Ах, да! Это только одна сторона деградации. Хуже то, что рождается много неполноценных, с признаками генетического отягощения.

– Это действительно очень тревожный признак, – согласился Сергей.

– Вот я и говорю! – обрадовался Бэксон. – Надо предпринимать срочные меры!

– Но правительство должно…

– Ах! Это правительство! – Бэксон пренебрежительно махнул рукой. – Сплошная говорильня! Треп, если хотите знать.

«Кажется, мне удастся его убедить!»

– Это правительство, – продолжал Бэксон, – только считается правительством. На самом же деле оно ничего не предпринимает. Скоро на каждого работающего на Земле придется несколько иждивенцев – умственно недоразвитых уродцев, которые, если не содержатся в специальных домах, то годятся лишь для того, чтобы подметать улицы.

– Это все последствия…

– Да, – продолжил мысль Бэксон, – последствия неуправляемого промышленного комплекса в конце XX—начале XXI столетия, последствия ряда аварий АЭС и, наконец, ряда опустошительных эпидемий типа СПИД. В XXI столетии, т.е. в ваше время, людям казалось, что последствия всего этого будут если не ликвидированы, то сглажены. Вы ошиблись. Они нарастают!

– Что же вы предлагаете?

– Селекцию!

– Как?

– Да! Причем как можно скорее. На Земле останется только несколько миллионов людей, которым будет разрешено иметь детей!

– А остальным?

– Стерилизация. Сейчас есть совершенно безболезненные методы, не наносящие никакого вреда ни здоровью, ни сексуальности. Понимаете, мы должны думать о будущем и спасти человечество как биологический вид.

– Кто это – «мы»?

– Мы называем себя неогуманистами!

– Как же правительство относится к вашим предложениям и программе?

– Оно запретило нашу организацию. Скажу прямо: те, кто сидит сейчас в правительстве, не понимают всей опасности создающегося положения.

– Так при чем тут я?

– Мы просим вас помочь нам!

– Чем?

– Нам надо знать координаты Перуна!

– При чем тут Перун?

– Я толком не знаю. Но те, кто меня послал, сказали, что на Перуне есть средства спасения человечества!

– Вас послал Каупони?

Бэксон так и подскочил.

– Откуда вы знаете это имя?

Сергей молчал.

«Эльга? Нет! Она не может его знать. Не иначе это Джонни! Может быть, они столковались за моей спиной? Сволочь!»

– Так кто же? – повторил свой вопрос Бэксон.

Сергей решил играть дальше.

– Эльга? – настаивал Бэксон.

– Нет!

Бэксон посмотрел пристально в глаза Сергею и понял, что тот говорит правду.

– Хорошо! – он вытащил из бокового кармана чековую книжку. – Мне поручено предложить вам чек на три миллиона международных кредиток. Это очень большая сумма!

– Я думаю, – усмехнулся Сергей, решивший выиграть время, – что Каупони предложит мне значительно больше!

«Понятно! Джонни вошел с ним в долю! Проклятие!»

– Мои условия, – продолжил Сергей, – жена с детьми остаются на острове, а мы едем к вашему шефу.

Ему во что бы то ни стало надо было забрать сына.

– К сожалению, я получил другие инструкции, – жестко ответил Бэксон. От его любезности не осталось и следа. Он стал хмурым и озабоченным.

– Что это значит?

– Это значит, что вы все вместе поедете со мною!

Дверь распахнулась, и на пороге появились все четверо.

– Шеф! Ее нигде нет! – сообщил Джонни.

Бэксон медленно подошел к нему и, размахнувшись, ударил что было сил в лицо.

– Это тебе аванс, гадюка, – тихо сказал он.

Воспользовавшись замешательством, Сергеи взял на руки Володьку и быстро опустил его на землю по ту сторону настеж открытого окна. «Беги к оврагу», – успел он шепнуть ему.

– Держите его! – завопил Бэксон.

На него бросились оба негра. Схватив тяжелую, из мрамора, настольную лампу, Сергей со всей силы обрушил ее на голову Сэма. Тот повалился, как подкошенный. Сергей вскочил на стол, намереваясь выпрыгнуть в окно, но в это время ему в лицо брызнула вонючая жидкость. Он почти мгновенно потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит, привязанный к дереву возле сарая. Его руки вывернуты назад и крепко связаны за стволом дерева. Ноги обмотаны веревкой и также привязаны к стволу. Сергей обратил внимание, что вертолета во дворе не было. Судя по теням, он пробыл без сознания не меньше трех часов. Солнце уже близилось к закату.

На веранду вышел Бэксон. Заметив, что Сергей пришел в себя, он подошел к нему и внимательно оглядел.

– Я очень сожалею, что так получилось. Вы виноваты сами. Бедный Сэм. Вы убили его. Мы еле удержали его брата, который тут же хотел вас задушить. Теперь любой суд вас признает виновным в убийстве.

– Вряд ли вы обратитесь в суд.

Бэксон в замешательстве посмотрел на него.

– Вы слишком много знаете! Но это не играет роли. Жену вашу мы найдем. Что касается сына, он уже у нас. Вам лучше не упрямиться. Вы нам скажете координаты и будете свободны. Мы уйдем с острова так же, как и пришли.

Голова страшно болела от попавшего в организм яда. Сергей силился поймать мысль Бэксона, но не мог.

– Чем это вы меня?

Бэксон вытащил из кармана баллончик:

– Хорошая штука! На вид – безобидный аэрозоль, но действует мгновенно!.. Ну так как?..

– Идите к черту!

– Как хотите! Джонни! – позвал он.

Джонни выдел из сарая. В руках он держал паяльную лампу. Правый глаз его затек. Джонни сделал несколько качков и поджег лампу. Дождавшись, когда пламя перестанет коптить, подошел к Сергею. Вопросительно посмотрел на Бэксона. Бэксон к чему-то прислушивался. Сергей тоже уловил звук летящего вертолета. Вскоре тот сел на землю. Из него высадилось с десяток одетых в десантную форму людей, вооруженных бластерами. Это оружие на Земле имели только космолетчики. Применение его в войсках поддержания порядка, единственных воинских частях, остававшихся на Земле, было запрещено законом. Конечно же, решил Сергей, он имеет дело с какой-то преступной организацией.

Из кабины выпрыгнул Рональд. Он, как показалось Сергею, неодобрительно посмотрел на приготовления Джонни и подошел к Бэксону:

– Я нигде не смог ее обнаружить.

– Как? И на базе?

– Там ее тоже нет.

– Что же, вертолет – это иголка? – возмутился Бэксон.

Речь шла, по-видимому, об Эльге. «Что она хотела мне сказать?» – подумал Сергей.

Десантники между тем окружили Бэксона, выслушивая, очевидно, инструкции. Вдруг Сергей увидел, что из вертолета появился еще один десантник, а вслед за ним на землю спрыгнула огромная черная овчарка.

Из дома вышел Том. С ненавистью покосившись на Сергея, он подошел к овчарке и ткнул ей в морду предмет, в котором Сергей узнал туфли Ольги. Напрягшись, затем, как учил его Гор, расслабившись, Сергей стал «входить в контакт». Овчарка тем временем бегала по двору, забежала на веранду и, побыв немного в доме, вернулась во двор. Десантники ждали. Наконец, «контакт» установился. Овчарка замерла, затем медленно поползла к Сергею. Сергей продолжал «инструктировать» ее. Овчарка поняла. Она вскочила и с лаем устремилась в лес. Десантники побежали за нею.

– Вы не передумали? – снова обратился к Сергею Бэксон.

Сергей молчал.

– Приступай, Джонни!

– Может быть, подождем, шеф, когда приведут его сучку? Боюсь, что у него после этого, – он покачал горящей паяльной лампой, – несколько притупятся чувства.

– Черт возьми, а ты прав! Мне даже жаль, что я тебя ударил.

– Пустяки, шеф! Я же сам растолковал, что это могла сделать только Эльга.

– Ладно! С меня ты получишь солидную компенсацию. Пусть пока он повисит. Пойдем, там в доме есть что выпить.

Они ушли, и Сергей остался один.

Заметно стемнело. С тех пор, как приступили к делу десантники, прошло часа три. «Наверное, они уже добрались до шалаша», – прикинул Сергей. «Они решат, что это убежище Ольги, и начнут рыскать вокруг по лесу. Надо подождать, пока совсем стемнеет».

Вернулся Рональд. Эльги с ним не было. Это обеспокоило Бэксона. Он грязно выругался и позвал Рональда и Тома в дом. Вышел Джонни. От него сильно пахло алкоголем.

– Послушан, хрен! – чуть-чуть пошатываясь, он подошел к Сергею и приставил окурок к его щеке. – Что, не нравится! Ха! Знаешь, какую компенсацию за это, – он показал на заплывший глаз, – пообещал мне шеф? Ой, ты даже и не догадываешься! – Он еще больше развеселился. – Твою жену! Сначала ее, потом дочь. Сначала я, потом все остальные. Тому тоже достанется. Он у нас любитель. Особенно, ма-а-леньких. Ха-ха! Я тебе открою тайну: он – людоед! Точно! Провалиться мне на этом месте. Мы зажарим ему твоего сына. Ты увидишь, как он его будет уплетать. Ой! Умора!..

Сергей похолодел.

– Ну, а потом я с удовольствием поджарю тебя. Вот этим, – от ткнул ногой паяльную лампу. – Впрочем, шеф сказал, что если ты передумаешь… Но я тебе не советую. Держись, парень! Посмотришь, какой спектакль я тебе устрою!

Он прижал догорающий окурок к щеке Сергея.

– Это тебе для симметрии! – икнул и, пошатываясь, пошел в дом.

«Пора», – решил Сергей и стал «вызывать» овчарку.

С веранды доносились голоса, которые становились все громче. Из окна детской комнаты доносился плач запертого там Володьки. Затем зажегся свет в гостиной. «Гости», спасаясь от налетевших на веранду комаров, покинули ее и перешли в дом. Вскоре оттуда донеслось пение. Пел негр, остальные ему подпевали. Слов песни нельзя было различить. «Хорошо, если бы они напились!» Веселье в доме было в полном разгаре, когда Сергей почувствовал, что кто-то теребит ему веревки, связывающие руки. Сзади копошилась овчарка. «Хорошо, что они не взяли капроновой веревки, – подумал Сергей. – С ремнями собака справится быстрее». Действительно, скоро руки его были свободны. Он уже было наклонился, чтобы развязать ноги, как на веранде снова появился Джонни. Шатаясь, он направился к Сергею, держа в руке зажженную сигару. Сергей спрятал руки за ствол дерева и стал ждать, «приказав» овчарке замереть.

– Ты здесь не соскучился? – Джонни был сильно пьян. Он подошел поближе с явным намерением прижечь ему лицо, на этот раз – сигарой. Когда он приблизился, Сергей мгновенно выбросил руки и со всей силы хлопнул его ладонями по ушам. Подхватив обмякшее тело, он схватил его за горло. Хрястнули хрящи гортани, и Джонни повалился без звука. На его поясе Сергей нашел нож. Быстро разрезав веревки на ногах, он привязал труп к дереву, на случай, если кому-нибудь из гостей вздумается выйти на веранду. Тихо подкрался к дому. Посадив овчарку, он приказал ей следить за дверью. Сам же обошел веранду и, цепляясь за выступы, поднялся к окну детской. Вовка спал. Личико его было все в слезах. Сергей осторожно, чтобы не разбудить, поднял сына и вылез через окно. Прижимая его левой рукой к груди и цепляясь правой и ногами за выступы, он спустился на землю. Позвав собаку, он скрылся в лесу.

Не прошел он и ста шагов, как собака заворчала. Сергей замер, присел, положил сына на землю и весь напрягся. Собака продолжала ворчать.

– Тихо! – послышался знакомый голос. Из-за дерева выступила темная фигура. Она приблизилась, и Сергей узнал Эльгу.

– Ольга с дочерью благополучно добрались до места и сейчас находятся в пещере, – предупреждая его вопросы, тихо сообщила она.

– Ты? – все еще не понимая, произнес Сергей.

– В двух километрах отсюда мой вертолет, – продолжала Эльга, не обращая внимания на его удивление. – Ольга просила показать тебе это! – она протянула ему маленький предмет, и он узнал перстень жены, который он ей подарил еще на свадьбе. С тех пор Ольга никогда его не снимала.

– Она просила передать, чтобы ты мне верил.

– Но каким образом?

– Все это потом. Сейчас ты должен идти со мною.

Эльга быстро пошла вперед. Собака побежала рядом.

– Я шла освободить тебя, – она показала нож. – Больше у меня нет никакого оружия. Но ты сумел сам. Каким образом?

– Собака перегрызла веревки.

– Пальма?

– Ее зовут Пальмой?

– Да! Но я ничего не понимаю.

– Потом объясню. Пошли быстрее… Хотя, нет, подожди…

Он остановился и протянул ей так еще и не проснувшегося сына.

– Донесешь?

– Что ты задумал?

– Я кое-что забыл там. Очень важное.

– Ты сошел с ума!

– Делай, что я тебе говорю! Обо мне не беспокойся. Все будет хорошо.

Он скользнул во тьму и бесшумно пошел назад к дому. Не доходя до опушки, лег на землю и прислушался. Из дома по-прежнему раздавалось пение. Джонни еще не хватились. Пригибаясь, короткими перебежками, падая и замирая, приблизился к вертолету. Он хотел вывести из строя машину, но еще не знал, как это сделать. Если ему удастся, то шансы на спасение значительно возрастут, так как противник, лишившись вертолета, потеряет маневренность и ему почти невозможно будет найти беглецов на обширном острове. Он уже почти подполз к машине, как его слух уловил приближающиеся шаги. Он замер, напряженно прислушиваясь, прижавшись к земле ухом. Шел один человек. Это мог быть только десантник. По-видимому, в блукании по лесу тот отбился от остальных и случайно вышел на тропинку, которая и привела его к дому. Решение пришло мгновенно. Он тихо скользнул снова к опушке и стал ждать, притаившись за деревом. Скоро из леса вышел человек. Его путь обязательно должен проходить мимо дерева, за которым затаился Сергей. Наконец, тот поравнялся. Сергей что есть силы рубанул его ребром ладони по шее. Десантник повалился без звука. Он был жив, но пролежит в шоке не менее часа. Сергей поднял оружие десантника. Пошарив в его сумке, нашел два запасных аккумулятора, хотел положить в карман, но потом передумал и повесил сумку на плечо.

– Теперь мы поговорим! – зловеще произнес он, но тут же замер на месте.

Возле дома появились люди. Их было человек пять. Это были тоже десантники. Они вышли к дому с другой стороны. О нападении не могло быть и речи. Вдруг сзади послышались еще голоса. Возвращались и остальные. Незаметно, перебегая от дерева к дереву, он вышел из опасной зоны и замер. Внезапно раздался крик. Это орал один из десантников. Он стоял у ствола дерева, к которому когда-то был привязан Сергей и светил фонариком. Из дома выбежал Бэксон и остальные. Все собрались в кучу. «Удобный момент», – решил Сергей и нажал спуск бластера. Вторым лучом он поджег вертолет и сразу же упал. Над ним засверкали вспышки. Падая, перекатываясь, снова вскакивая, короткими перебежками он уходил в лес. На его голову падали горящие ветки. Раздался сильный взрыв, и все вокруг залило светом. Вспышки над головой прекратились. Воспользовавшись замешательством, Сергей кинулся в чащу.

Он бежал по дну оврага. Бежать было легко, так как вымытое потоками воды дно было ровным, хотя кое-где пересекалось поваленными деревьями. Сзади послышалось частое дыхание. Он остановился и круто повернулся, держа бластер наготове. Ему на грудь бросилась Пальма и лизнула в нос.

– Ах ты, собачка, – обрадовался Сергей. – Я уж думал, что тебя подстрелили. – Он потрепал ее по загривку. Собака радостно заскулила.

Было уже совсем светло, когда он выбрался из оврага. До пещеры оставалось еще километров четыре-пять, но идти надо все время в гору. Он решил немного отдохнуть. Лес здесь был уже не такой густой. Он нашел местечко посуше и прилег. Лицо болело. Потрогал его рукой. Щеки воспалились. Только сейчас вспомнил про ожоги от горящей сигареты Джонни и занялся ими. «Надо бы раньше, – с досадой подумал он. – Теперь, когда время упущено, с ними придется возиться дольше. Чуть было не забыл», – он порылся в сумке и вытащил карманную рацию, снятую с десантника. Включил ее. Рация молчала. Покрутил ручку настройки в поисках волны и услышал голос Бэксона. Разговор, по-видимому, только начался. Бэксон запрашивал базу, не вернулась ли Эльга. База отвечала, что нет. Бэксон выругался и осведомился, выслали ли катер. Сергей насторожился.

– Он с ребенком, – напомнил Бэксон. – Воспользуйтесь этим! Далеко он не мог уйти. Прочешите всю северо-западную часть острова. Сколько вы послали людей?

– Почти всех. На шхуне остались только трое.

– Следовательно, двадцать? У нас шесть человек погибло и один пропал без вести. Мы с оставшимися пойдем вам навстречу.

– Что он, дьявол, что ли?

– Хуже! Если бы вы видели, что он сделал с Джонни!

– Как ему удалось развязаться?

– Черт его знает! Ремешки перегрызены. Может быть, у него была собака?

– А где Пальма?

– Тоже исчезла вместе с одним из наших. Может быть, еще вернется. Вот еще что! Учтите, у него бластер и два запасных аккумулятора. Черт меня подери!!

– В чем дело, шеф?!

– Рация! Он снял рацию с убитого и теперь, возможно, слушает нас.

– Как? Краузе умер?

– Да, он перебил ему шейные позвонки. Ты нас слышишь?

Сергей нажал кнопку передатчика.

– Слышу.

– Я тебе советую сдаться! Все равно ты никуда не денешься!

– Спасибо за совет. Прими и мой: убирайся немедленно со своей бандой, если хочешь жить!

– Нет, каков! Он мне положительно нравится! Постарайся взять его живым!

– Возьмем, шеф, не сомневайтесь.

Рация замолчала. Сергей сунул ее в сумку и задумался.

С самого начала он решил идти в пещеру и встретиться там с Ольгой. Так оно бы и случилось, если бы не встреча с Эльгой в лесу этой ночью. Эльга взяла ребенка, и теперь руки его были свободны. Кроме того, он имел оружие. А это в корне меняло дело. Идти сейчас в пещеру опасно. Его могли выследить и двинуться за ним по свежим следам. Вероятно, они на это и рассчитывают. Возможно, если высадка произошла ночью, путь к пещере уже отрезан, и он нарвется на засаду. Надо предпринять что-то другое, неожиданное для противника. Бэксон говорил, что их шхуна стоит у северного побережья. В этом направлении летали и вертолеты. Следовательно, там же должна быть произведена высадка с катера. Надо попытаться зайти им в тыл и отвлечь внимание на себя, завести в другую часть острова. Лучше всего – в болото. «Итак, придется поиграть в партизан». Он встал и пошел в северо-восточном направлении.

К полудню Сергей вышел к морю и, скрываясь в прибрежных зарослях, пошел теперь на север. Несколько раз он останавливался и включал рацию. Она молчала. «Ничего, заговорит! Другой связи у них нет!» Он оставил ее включенной.

Прошло четыре часа, когда он заметил на горизонте силуэт большой шхуны. Она стояла на якорях километрах в трех от побережья. Он пошел тише, осторожно крадучись между деревьями, которые теперь подходили ближе к берегу, напряженно вглядываясь в линию побережья. Пройдя еще километра три, увидел, наконец, стоящий на мелководье катер. Его охраняли двое. Один сидел на корме. Другой, раздевшись, купался невдалеке. Одежда на песке, поверх нее бластер. Сергей лег на землю и стал тихо подползать под прикрытием кустов. Между тем купавшийся вылез и стал одеваться. Одевшись, он залез на катер, другой, сбросив одежду на корму, в свою очередь полез в воду. Сергей ждал удобного момента, чтобы перебежать открытое пространство между зарослями, Он уже наметил себе место, откуда легче всего поразить десантников, как вдруг его внимание привлек шум. Сергей буквально вдавился в песок, стараясь слиться с ним и нависшими над ним ветками кустарника. На высоте тридцати—сорока метров пролетел вертолет. Это был вертолет Эльги. Он узнал его по форме и окраске. Вертолет снизился над катером, затем поднялся выше и взял направление на шхуну.

Сергей покосился на рацию. Она продолжала молчать. Он начал крутить ручку настройки. Послышался голос. К сожалению, он поймал только конец разговора. Бэксон приказал выслать вертолет за ним. Сергей тщетно прождал еще несколько минут, покрутил опять ручку, но безрезультатно. Бандиты решили ограничить время разговора и менять частоту, зная, что их разговор может быть услышан.

Вскоре вертолет поднялся с палубы и взял курс на юго-восток. Он шел теперь вдоль побережья. Воспользовавшись тем, что внимание десантников отвлечено, Сергей быстро пересек открытое пространство и приготовился. Дождавшись, когда шум вертолета затих, взял на прицел сидящих на корме людей и плавно нажал спуск.

Спустя час он был уже далеко от побережья. Уничтожив катер и захватив с собой бластеры убитых и, что главное, еще четыре запасных аккумулятора, он почувствовал себя уверенней. Тотчас после уничтожения катера со шхуны последовало сообщение об этом с приказом высадившейся группе немедленно направиться к северному побережью. «Ну что ж, это мне и надо», – подумал Сергей. Вертолет теперь, отвезя Бэксона на шхуну, кружил над лесом северного побережья острова.

Сергей круто завернул на юго-восток, прошел километров пять и, найдя скрытое место, лег отдыхать. Пальма, которая все время была рядом, слегка поскуливала. Она, хотела есть. Есть хотелось и самому. Он поел немного черники, которая росла в изобилии по всему острову.

– Что же нам делать? – погладил он собаку. – Ты ведь ягодами не наешься?

Эта часть острова была беднее дичью, чем южная. Здесь водились только дикие кролики, иногда встречались индюки. Пальма, как бы понимая затруднение нового хозяина, бросилась по кустам. Вскоре послышалось ее рычание и чавканье. Очевидно, попался зазевавшийся кролик.

Дождавшись сумерек, Сергей продолжил путь. Пройдя северное окончание озера, он вышел к своему дому. Найдя удобное место у опушки леса между корней громадного дуба, лег и стал наблюдать. В доме горел свет. «Сколько их там? Вместе с Бэксоном было четырнадцать, убито шесть, осталось, следовательно, семь, из них – пять десантников, хотя, не знаю, кого я зацепил прошлой ночью…» Он оторвал кусок одежды, вытащил нож и надрезал себе руку. Брызнула кровь. Он смочил оторванный кусок материи кровью и всунул в зубы Пальме.

– Теперь твоя очередь, – тихо сказал ей и стал «инструктировать» собаку. Поняв приказ. Пальма бросилась к дому. Вскоре во дворе раздался ее отрывистый лай. Люди, находившиеся в доме, выскочили наружу и обступили собаку. Сергей сосчитал. Как он и предполагал, их было пятеро. Он включил рацию и стал вертеть ручку настройки. Поймал волну. Докладывал один из десантников:

– Да, только что прибежала, шеф. Тряпка вся в крови. Кровь свежая! Он где-то поблизости!

– Вылетаю!

Рация замолчала.

Спустя полчаса посреди двора опустился вертолет.

Сергей снова включил рацию и стал ждать. Вскоре послышался голос Бэксона. Он связывался с высадившимся на северном побережье отрядом. Приказ его был – ждать сообщения о направлении движения. Ему возразили, что уже темно и лучше дождаться утра. Люди вымотались, и в лесу ничего не видно. Бэксон на это ответил, что «островитянин» ранен и, возможно, серьезно. Его надо захватить живым! Он приказал держать рации на приеме и в случае нужды пользоваться фонарями. «С нами собака! А это главное!» – заключил он. Затем заговорила шхуна:

– Что делать с ней? – последовал вопрос. Сергей насторожился: «Кто она?»

– Ждать моего возвращения. Пусть пока посидит. Рация замолчала. Было уже совсем темно. По двору двигались силуэты, но различить их было невозможно. Наконец, раздался отрывистый лай. Собаку пустили «по следу». Лай скоро затих в лесной чаще. Подождав еще немного, Сергей стал подбираться к дому. В доме горел свет. Кто-то остался. Сергей подполз ближе. На освещенной веранде показался Бэксон. Он держал в руках бутылку и стакан. За ним вышел, вероятно, пилот вертолета.

– Эх, надо бы живым, – с сожалением подумал Сергей, нажимая спусковой крючок. Пораженные лучом даже не вскрикнули. Сергей перевернул ногой второй труп и с удовлетворением обнаружил, что это не Рональд. Почему-то Рональд не внушал ему ненависти, как все остальные. Он вспомнил его искреннюю и широкую улыбку, когда они впервые встретились, и явно осуждающий взгляд, брошенный им на приготовления Джонни.

Он пошел в спальню и переоделся, заменив порванную, грязную одежду на удобный спортивный костюм. Затем, зайдя на кухню, поел. Подкрепившись, вышел на веранду и, подняв бластер, прицелился в вертолет. Но тут же опустил его. У него появилась новая мысль. Он оттащил трупы в лес и забросал их ветками. Затем помылся и зашел в дом. Вышел оттуда, сгибаясь под тяжелым мешком. Бросил мешок в вертолет, сел за штурвал и поднял машину в воздух. Он не боялся теперь, что шум винтов вертолета привлечет внимание десантников. Им, естественно, придет в голову, что это Бэксон возвращается на шхуну.

Вертолет держал путь на запад с небольшим уклоном на юг. Вскоре показались вспышки света. Это отряд десантников шел в указанном им направлении. Их путь лежал к болоту. Убедившись в этом, Сергей направил вертолет к подножию горы Франклина. Уже ничего не опасаясь, он посадил его почти у входа в пещеру. Преодолев небольшой подъем и раздвинув маскирующие вход ветви, он скользнул в пещеру и зажег фонарь. Пещера была пуста!

Сергей лег на спину. До шхуны оставалось еще полпути. Когда, движимый отчаянием, он поплыл к шхуне, у него не было четкого плана. Теперь надо было отдохнуть немного, чтобы восстановить силы и собраться с мыслями. Вертолет вроде был хорошо припрятан и замаскирован. Плохо то, что он не мог взять с собой бластер. Этот прибор боится воды. Если бы у него был водонепроницаемый мешок! В коттедже их множество, но в пещере не нашел ни одного. Единственное оружие при себе – остро отточенный охотничий нож. По расчетам, на шхуне оставалось четыре человека, и они не ждут нападения. Команда шхуны уверена, что полуживого, раненного «островитянина», если еще не поймали, то травят собакой и вот-вот привезут, связанного по рукам и ногам. Вряд ли они выставили двух часовых. Один, скорее всего, не спит. Остальные дрыхнут в своих каютах. Со времени гибели Бэксона прошло не более двух часов. И вряд ли они догадаются искать его тело в лесу.

Он повернулся и тихо поплыл дальше. Шхуна стояла на двух якорях. Подплыл и прислушался, припав ухом к корпусу. Послышались звуки шагов часового. Тот направлялся к носу шхуны, обращенному к берегу. Сергей подплыл к корме и стал осторожно взбираться по натянутой якорной цепи. Цепь выходила из отверстия в полуметре от борта. Как ни пытался Сергей дотянуться до его края, ему это не удавалось. Что же предпринять? Подумав немного, вытащил нож. У того было длинное толстое лезвие из кованой стали. «Должен выдержать», – подумал он. Вставил лезвие ножа в звено цепи по самую рукоятку. Это, конечно, слабая опора, но другого выхода нет. Уцепившись крепче руками за цепь, он подтянул ноги и, упершись в рукоять ножа, схватился за борт и переметнулся на палубу. Теперь, как достать нож? Попытался дотянуться. Вот уже почти наполовину повис вниз, пальцы коснулись рукоятки… В это время якорная цепь дрогнула и нож вывалился, с плеском упав в воду. Сергей отпрянул назад и прислушался. Послышались приближающиеся шаги часового. Он шел по правому борту. Сергей метнулся в сторону и замер с противоположного борта, притаившись за рубкой. Часовой, держа бластер наготове, медленно вышел на открытое пространство кормы и огляделся. Ничего не обнаружив, он заглянул за борт. Успокоившись, потоптался на месте и пошел не спеша на нос. Здесь, за рубкой, его и встретил Сергей заранее рассчитанным ударом. Затащив часового в тень, он, вооруженный бластером, тихо подкрался к двери, ведущей во внутренние помещения шхуны, В кубрике, как он и предполагал, спали двое. Покончив с ними, он разыскал дверь каюты капитана. Дверь была закрыта. Луч бластера прошелся по замку, и она распахнулась. Свет из коридора проник в каюту. Капитан уже проснулся и ошалело смотрел на направленный на него бластер.

– Встань! – приказал Сергей.

Тот поднялся. Он был в нижнем белье.

– Руки за голову! Лицом к стене!

Капитан безропотно подчинился. Сергей приставил к его спине бластер.

– Где?

– В каюте Бэксона, – поняв, что от него требуется, ответил капитан.

– Веди! – приказал Сергей, отступая на два шага.

– Ключи… там, в кителе.

Сергей снял китель, нашел ключи и бросил их под ноги капитану, продолжая держать его под прицелом бластера. Тот поднял ключи и направился к двери. Сергей за ним. У самой двери он приказал ему:

– Руки за спину!

Каюта Бэксона находилась рядом. Капитан открыл дверь и, не дожидаясь команды, заложил руки за спину. Из этого положения он уже не мог внезапно захлопнуть дверь. Они вошли в каюту. Сергей огляделся. Каюта была пуста.

– Что это значит? – спросил он, поднимая бластер. Капитан кивнул головой на массивный дубовый шкаф, стоящий у стены.

– Открой! – ничего пока не понимая, приказал Сергей. Капитан, найдя в связке нужный ключ, открыл боковую дверь шкафа. Оттуда вывалился скрюченный почти вдвое человек. Это была Эльга, живая, но без сознания.

– Садись! – приказал Сергей, указывая на кресло. Капитан сел.

– Рассказывай.

– Ее привезли днем. Сначала обнаружили вертолет, небрежно замаскированный на поляне леса. Устроили засаду. Вот и все.

– Что было потом?

– Ее допрашивал Бэксон. Я при этом не присутствовал. Затем приказал запереть ее в шкаф. Она уже там около пяти часов.

– Кто ее туда запер?

Капитан молчал.

– Понятно!

– Кто такой Каупони?

– Я знаю одного Каупони. Впрочем, его знают все. Это очень богатый человек. К нам он никакого отношения не имеет.

– Чем он занимается?

– Кинематография. Ему принадлежит контрольный пакет акции в Голливуде. Кроме того, большая часть отелей в Штатах и Латинской Америке. Насколько я знаю, он также имеет недвижимую собственность в Италии. Финансирует университеты. Вот и все, что я о нем знаю.

– Значит, к вам он никакого отношения не имеет?

– Насколько я знаю, нет.

– А что представляет собой ваша организация?

Капитан молчал.

– Ну! – грозно потребовал Сергей, направляя ему в лицо дуло бластера.

– Я маленькая пешка и почти ничего не знаю. Спросите лучше у Бэксона.

– Бэксон, к сожалению, уже ничего не сможет сказать.

– Понятно! Я вхожу в одно из звеньев организации, и мои функции ограничены только вождением этой шхуны. Я не знаю структуры организации и ее руководителей. Поэтому я вряд ли буду вам полезен. Скажу только, что наша организация «Неогуманисты» лет двадцать назад была запрещена и ушла в подполье. Я знаю только своего непосредственного начальника.

– Кто он?

– Бэксон! Вернее, как я понял, он им был.

Эльга тем временем пришла в себя. Увидев Сергея, она широко раскрыла глаза и хотела что-то сказать, но из ее горла вырвался только хрип. Затем она разрыдалась.

– Успокойся, милая девочка! – ласково сказал Сергей. – Сейчас мы закончим.

– Ключи! – потребовал он. – Теперь я прошу вас занять место этой дамы, – вежливо попросил он капитана. – Ну, живее, если не хотите получить дырку в животе!

– Но я там не помещусь! – запротестовал капитан.

– Ничего! Как говорится, нужда заставит. Живее, живее! Капитан, извиваясь всем телом, полез в шкаф.

– Немного, пожалуйста, подвиньтесь. Вот так! Хорошо! – Сергей закрыл дверь шкафа и, налегая на нее всем телом, повернул ключ.

– Постарайтесь уснуть! – посоветовал он. – Теперь займемся тобой, девочка.

Он поднял Эльгу на руки и вынес на палубу.

– Полежи на воздухе, я сейчас вернусь.

Он обследовал все помещения шхуны, включая и трюм. Вскрыл все шкафы и сундуки, но ничего не обнаружил и вернулся на палубу. Эльга уже совсем пришла в себя и сидела в шезлонге, с наслаждением вытянув ноги.

– Где Ольга и дети? – спросил Сергей.

Эльга недоуменно на него посмотрела, потом улыбнулась. Улыбка ее получилась довольно жалкой:

– Они в пещере, – ответила она.

– Но я их не нашел там!

– И не мог! Там, дальше, в глубине, есть потайной лаз, который ведет в другой зал. Ты о нем ничего не знал. Ольга случайно его обнаружила, И мы с ней договорились, что она будет ждать меня там. Но меня поймали.

– Как это случилось?

– Я вспомнила, что впопыхах плохо замаскировала вертолет, и хотела исправить свою ошибку.

– Уголовная хроника учит, что преступник всегда попадается, когда начинает исправлять ошибки и заметать следы, – назидательно проговорил Сергей. – Давай подумаем, – продолжил он, – что будем делать дальше!

– Я тебя люблю!

– Уже?!

Эльга покраснела и обиженно взглянула на него.

– Ну, будет, будет, – он ласково похлопал ее по щеке. Она поймала его руку и прижала к губам.

– Если бы ты только знал, что меня ожидало!

– Я уже успел познакомиться с их нравами и поэтому догадываюсь. Но все позади! Что же нам делать дальше? Эта шхуна имеет электронное управление?

Эльга утвердительно кивнула.

– Прекрасно! Значит, я смогу один справиться с ней. Доставим Ольгу с детьми на шхуну и покинем этот остров. Здесь, правда, останутся уцелевшие бандиты, но, как только мы доберемся до земли, сюда за ними приедут. Надеюсь, все они получат по заслугам. На шхуне есть небольшая шлюпка.

Мы ее сейчас спустим и поплывем к берегу. Надо поторапливаться, пока бандиты блукают в южной части. Надеюсь, Пальма хорошо поняла меня и завела их в топь. Днем они, если не завязнут в болоте, будут на побережье. Тогда не оберешься с ними возни.

Однако он не рассчитал времени, и когда подплывали к берегу, сумерки начали таять. Сергей круто завернул к западу, надеясь спрятать шлюпку в прибрежных скалах. Мешало сильное течение. Было уже около десяти часов утра, а они только причалили к берегу.

Лодку спрятали между скал. Сергей тщательно привязал ее к острому выступу утеса. До берега оставалось метров тридцать. Дно все было усеяно крупными, скользкими, поросшими водорослями камнями. Эльга настолько ослабла, что не могла сама идти. Сергей взял ее на руки и, стараясь не потерять равновесия и не свалиться с ней в воду, вынес ее на берег. Два раза его нога проваливалась в щели между камнями, но все обошлось благополучно и он отделался только небольшими ссадинами. Затем он вернулся в лодку и взял захваченное на шхуне оружие.

– Как раз три! – протянул он Эльге один из бластеров. – Ты хоть умеешь с ним обращаться?

– А как же! Я ведь прошла обязательную подготовку. Забыл, что я лечу на Счастливую?

– Боюсь, ты опоздаешь к старту.

– Я бы не пожалела об этом.

Путь к пещере преграждала гора. Обойти ее можно было либо с севера, либо с юга. Путь с северной стороны был длиннее, но по дороге Сергей хотел взять из тайника бластеры и, что самое главное, рацию. Однако измученный вид Эльги заставил его выбрать южное направление. Они пошли по берегу. Идти было трудно. Приходилось делать обходы преграждающих путь огромных обломков скал. Растительность здесь скудная. Деревьев почти нет, лишь чахлые кусты, запустив корни в трещины каменистой поверхности, попадались изредка на пути уставших людей. Острые камни ранили босые ноги Сергея. Одежда его осталась на северном берегу, зарытая в песок под кустами. Он пожалел, что не захватил ничего со шхуны. В кубрике он видел ботинки, которые, судя по их размерам, могли бы быть ему впору. Но тогда было не до этого. Одежда Эльги тоже оставляла желать лучшего. Платье разорвано почти до пояса. Сергей шел впереди, выбирая путь среди острых камней. Ноги его кровоточили.

– Подожди, – услышал он голос Эльги. Она догнала его и стала раздеваться. Потом резким движением разорвала платье.

– Садись!

Он послушно сел.

– Давай ноги! – она обмотала ему ноги обрывками платья.

Идти стало легче. Они прошли еще полчаса. Эльга совсем выбилась из сил и стала отставать. Сергей нашел среди скал защищенное от ветра и солнца место и решил сделать привал.

– Я все еще не отошла от сидения в шкафу, – жалобно протянула она, опускаясь с ним рядом на землю.

Сергей ласково привлек ее к себе.

– О чем тебя спрашивал Бэксон?

– Он все допытывался, откуда я знаю Каупони и что он мне обещал.

– Как, разве он не пытался узнать от тебя, где Ольга с детьми?!

– Нет, об этом речи не было. Он подозревал меня в чем-то другом. Я ничего не знаю об этом Каупони. Бэксон кричал, что я за его спиной веду нечестную игру. Спрашивал, сколько мне было обещано… Я ничего не понимала. Тогда он пообещал сделать со мной такое, что мне даже страшно говорить тебе об этом. Он орал на меня, что я шпионка, что Каупони, будь он проклят, этот Каупони, я его знать не хочу, приказал мне следить за ним,. но он… обещал отдать меня команде… потом продать в подпольный публичный дом…

– Успокойся, он получил по заслугам! – Сергей рассказал ей о случившемся.

– Откуда ты знаешь Бэксона? Ты разве не входила в их организацию?

– Конечно, нет! Я и понятия не имела, что Бэксон состоит в этой организации. О ней я знаю немного. Она была запрещена несколько лет тому назад. А Бэксона я знаю с детства… Боже мой! – вскрикнула она, хватаясь за голову.

– Что такое? – встревожился Сергей.

– Отец! Теперь я догадываюсь о причине его смерти!

– Что? В ней замешан Бэксон?

– Сейчас я тебе все расскажу. Дай только немного успокоюсь.

– Я родилась в Риге, – начала Эльга свой рассказ. – Мой отец работал тогда инженером на одном крупном предприятии. Моя мать умерла, когда мне было всего четыре года, и меня воспитывал отец. Он очень любил мою мать и так и не женился, хотя, я знаю, у него были женщины. Бэксон появился в нашем доме, когда мне было уже восемь. Я училась в третьем классе. Бэксон заезжал к нам довольно часто. Он был представителем одной из фирм-заказчиков и по делам фирмы разъезжал по всему миру. Они с отцом быстро сдружились. Бэксон пригласил его к себе в гости. Он жил тогда в Кельне. Мы побыли у него всего неделю. Я помню, меня поразила большая и роскошная квартира Бэксона. Наша квартира в Риге имела всего две комнаты и была скромно обставлена. На отца она тоже произвела впечатление, как и роскошный электромобиль Бэксона, на котором мы совершали загородные прогулки.

После этого случая отец изменился. Он стал часто недовольно бурчать, что его мало ценят на работе. А отец, надобно сказать, был очень талантливым инженером. В конце концов он выехал в Германию, где Бэксон сейчас же устроил его на свою фирму. К тому времени я уже перешла в восьмой класс. В Германии мы пробыли около трех лет. Затем переехали в Соединенные Штаты и поселились во Флориде. Бэксон тоже жил там. Вернее, он приехал туда раньше нас. Он жил поблизости в шикарном особняке. У нас тоже был особняк, но поменьше. Отец много разъезжал по стране вместе с Бэксоном. Я стала замечать, что Бэксон командует отцом, а тот, несмотря на свой гордый и строптивый характер, покорно его слушает.

Года три назад отец уехал с Бэксоном в Бразилию и там погиб при загадочных обстоятельствах. После смерти отца обнаружилось, что он имел солидный счет в банке, что помогло мне закончить образование и жить безбедно. Я слышала о неогуманистах. Это экстремистская подпольная организация, которая жестоко расправляется с отступниками. Боюсь, что отца постигла такая участь. Год назад я получила приглашение участвовать в экспедиции на Счастливую. После окончания обязательной подготовки у меня оставалось два месяца свободного времени. Тут снова появился Бэксон и предложил мне, как он сказал, увеселительную прогулку. На шхуне он рассказал мне о тебе. – Здесь она замялась. – Не знаю почему, но я согласилась помочь Бэксону выведать у тебя о Перуне. Бэксон предупредил, что ты можешь не помнить об этой планете, так как у тебя может быть заблокирована память, и просил уговорить тебя подвергнуться гипнозу. Бэксон, когда хотел, мог быть очень обходительным. Кроме того, я считала его другом своего отца, и, надо сказать, после его смерти Бэксон не раз помогал мне в затруднительных положениях. В общем, я чувствовала себя ему обязанной. Поэтому согласилась, не подумав о возможных последствиях.

– Зачем ему нужна была информация о Перуне?

– Этого я не знаю.

– Когда ты заподозрила Бэксона в его намерениях?

– Когда вы вышли из лодки, Бэксон стал грубо меня упрекать, что я не выполнила его задания. Он так и сказал «задания». Я ответила ему, что не состою у него на службе. Тогда он заявил, что здесь все состоят, и, если ты не захочешь решить вопрос по-доброму, у него найдутся средства заставить тебя заговорить. Случайно я увидела на сиденье большого вертолета бластеры. Мне стало все понятно. Я хотела тебя предупредить, но подошел Бэксон, а тебя позвала Ольга. Я решила тогда не возвращаться на шхуну, а, спрятав вертолет, тайно подкрасться к дому и действовать по обстоятельствам. Возвращаясь, я встретила Ольгу с дочерью. Ее рассказ подтвердил мои подозрения. Я отвезла их к пещере и вернулась. Ночью в лесу я встретила тебя. Вот и все.

– Странно!

– Что?

– Что Ольга так безоговорочно тебе поверила.

– Ничего тут странного нет! Ольга знала, что я люблю тебя, и этого ей было достаточно.

– Я, наверное, никогда не пойму женщин!..

Эльга рассмеялась:

– В данном случае это совсем не обязательно. Хотя, могу тебе немного пояснить: пока речь идет о твоей жизни – мы с ней самые верные союзницы!

– Пока?

– Ну, а там посмотрим…

Когда они взбирались на южный отрог горы, было уже около четырех часов пополудни. Эльга, войдя в пещеру, отыскала потайной лаз и скрылась в нем. Лаз был настолько узкий, что Сергей даже и не пытался в него пролезть. Вскоре из него показалась Эльга, потом вылезли дочь с сыном и вслед за ними – Ольга. Щадя жену, Сергей пропустил некоторые подробности в своем рассказе. Ольге рассказывать было нечего. В пещере оказался достаточный запас пищи. Вода была тоже рядом.

Сергей с наслаждением растянулся на подстилке из сухой травы и мгновенно заснул. Двое суток нервного напряжения и непрерывного блуждания по лесу настолько утомили его, что думать о том, чтобы, не теряя времени, воспользоваться случаем и перебраться на шхуну, не было и речи. Ложась отдохнуть, он думал поспать всего час, не больше, но сон буквально свалил его, и проснулся он только на другой день. Женщины по очереди дежурили всю ночь у входа в пещеру на случай неожиданного нападения. Но все было тихо.

Утром Сергей изрезал ножом найденную в пещере шкуру оленя и смастерил себе нечто вроде индейских мокасин. На тело надеть было нечего, разве что по примеру индейцев, прорезать посреди одеяло и всунуть туда голову. Подумав, Сергей отбросил этот вариант и остался, как был, – в плавках. Эльга же взяла одеяло и завернулась в него. «Теперь я твоя „скво“, – пошутила она. Сергей покраснел и покосился на Ольгу, но та, очевидно, не расслышала или сделала вид, что не слышит.

– Ждите меня здесь и не высовывайтесь! – строго приказал он и выбрался из пещеры.

Принимая все меры предосторожности, он спустился с отрога горы и углубился в лес, направляясь к тайнику. В первую очередь ему нужна рация. Тайник был недалеко от северного побережья. Он его отыскал по едва заметным приметам. Сергей включил рацию и стал слушать, покручивая ручку настройки, пытаясь поймать волну передачи. Рация молчала. Подождав около часа, снова начал искать волну. Рация продолжала молчать. Тогда он не спеша пошел к берегу, продолжая крутить ручку настройки. Но безрезультатно. Он вышел на берег и остановился как вкопанный. Шхуны, которую только вчера хорошо видел с этого места, не было. Подошел ближе к воде и окинул взглядом горизонт. Ничего! Куда не кинь – пустынный простор океана. Разыскал кусты, под которыми вчера зарыл одежду, и выругался. Он зарыл ее слишком близко от воды. Прилив смыл песок вместе с вещами.

Сергей пошел вдоль берега к тому месту, где была спрятана шлюпка. На всякий случай держался прибрежных зарослей и не выходил на открытое место.

Через час он подошел к нагромождению скал, за которыми скрывалась бухточка, где и стояла шлюпка. Внезапно его внимание привлек предмет, застрявший между двумя большими камнями. Он наклонился и поднял его. Это был берет, который носили десантники. Он снял с плеча бластеры и сумку, которые забрал из тайника, и, оставив себе один, начал медленно красться дальше. Впрочем, меры предосторожности оказались излишни. Дойдя до бухточки, он, как и ожидал уже, не увидел шлюпки. По-видимому, пока он спал, бандиты покинули остров. Он представил себе, что, не найдя его в южной части острова, десантники вернулись к дому и, не обнаружив там вертолета, решили, что Бэксон вернулся на шхуну. Они попытались связаться с ним по рации, но поскольку рация молчала, ибо уже некому было отвечать, они вернулись к месту своей высадки. Разбредясь по побережью, нашли шлюпку и вернулись на шхуну. То, что они там увидели, очевидно, убедило их немедленно покинуть остров. Может быть, капитан шхуны был еще жив. Живой или мертвый, он был последним и самым убедительным доводом убираться восвояси.

– Ну что же, – проговорил Сергей, – поездка на Большую землю откладывается на неопределенный срок. Надеюсь, что подобных гостей больше не будет.

Уже без всяких предосторожностей, захватив оставленные бластеры, пошел к месту, где был спрятан вертолет. Машина стояла там же, где он ее оставил. Раскидав ветки, он, ухватившись за трос, оттащил ее подальше от деревьев, потом нашел спрятанные отдельно лопасти винта и прикрепил их. Проверил аккумулятор. Запаса должно хватить на два—три полета. Затем машина постоит три—четыре дня на солнце. Этого должно хватить для зарядки аккумуляторов. Взлетев, он набрал большую высоту и осмотрел остров и прибрежные воды. Ни на острове, ни на воде не было никаких признаков присутствия человека. Он снизился и направил машину к пещере.

И снова потекли дни и недели. Эльга спокойно приняла известие об исчезновении шхуны. Дом, к счастью, бандиты не сожгли. Дня два ушло на наведение порядка и уборку. «Бэксон и его компания опустошили продовольственные запасы, побили много посуды, черепки которой валялись повсюду. Невдалеке от дома, на опушке, Сергей обнаружил холм свежевырытой могилы. На ней стоял грубо сколоченный крест с выжженными именами погибших, указанием дат рождения и смерти. Двум из них было по восемнадцать… Судя по именам, это были итальянцы. „Зачем?“ – с грустью спросил себя Сергей, и не мог найти ответа.

На утро следующего дня, после их возвращения домой, из леса прибежала Пальма. Шерсть ее была перепачкана болотной грязью. Собака, видно, добросовестно выполнила полученные «инструкции». Позже Сергей находил на болоте предметы, брошенные или потерянные десантниками. На кочке в самом опасном месте лежал бластер. Подойти к нему было невозможно из-за трясины. По-видимому, хозяин бластера нашел рядом с ним свое последнее пристанище.

Время шло, и переживания, связанные с последними событиями, не то что забывались, но как-то уходили в прошлое, теряли остроту. С женой у Сергея установились нормальные отношения. Она уже не вызывала у него чувства настороженности, как это было раньше. Может быть, этому способствовал пережитый им страх и беспокойство за ее судьбу и судьбу детей, а также ее, как ему показалось, когда они с Эльгой встретились с ней в пещере, чисто женская беспомощность, растерянность и слабость. Именно эта беспомощность, в которой ощущалось безграничное доверие к нему, мужчине, возвратила ему, казалось, утраченные чувства теплоты и нежности.

Сильная женщина, если хочет, чтобы ее любили, должна скрывать свою силу и тем паче превосходство. Может быть, это была игра. Позже Сергей задавал себе этот вопрос. Но если даже это была игра, она, во всяком случае, устраивала обоих.

В счастливых и умных семьях всегда верховодит женщина. Но если она достаточно умна, она никогда не покажет этого мужу. Напротив, она всячески будет подчеркивать, что именно он является главою семьи, а она только следует его желаниям и выполняет его решения. Если мужчина глуп, то он принимает видимость за действительность, и это его, естественно, устраивает. Если же он достаточно разумен, то лучшего ему и желать нечего. Таким образом, семейные неурядицы и драмы происходят только по вине женщины, если она недостаточно умна для того, чтобы следовать своему естественному предназначению – властвовать в семье.

Между Ольгой и Эльгой установились дружеские, даже, можно сказать, приятельские отношения. Эльга никогда не вспоминала и не жалела о несостоявшемся ее отлете на Счастливую. Казалось, она всю жизнь мечтала о таком образе жизни на острове или, как говорил покойный Бэксон, «ранчо». Так как они с Ольгой были одинакового роста и фигуры их были в общем схожи, то носили одни и те же платья, меняясь ими для разнообразия. У них появились какие-то свои секреты. Они часто шушукались между собой, время от времени это шушуканье сопровождалось взрывами смеха.

Сергей свыкся и, можно сказать, смирился со своим положением островитянина и фермера, много занимался хозяйством; расширил огород, пополнил запасы кладовой. Втроем они сходили за рыжиками, массовое высыпание обнаружилось на южных склонах горы в ельниках.

Ольга учила свою приятельницу и подругу солить, мариновать грибы, приготовлять консервы и другим премудростям, необходимым в их положении отрезанных от общества и цивилизации людей.

И вместе с этим у Сергея появилось чувство близкой перемены образа жизни. Какой-то внутренний голос настойчиво говорил ему, что все то, что с ним произошло, – это только прелюдия, подготовительный период к основным событиям, которые вот-вот должны начаться. Это чувство было сходно с тем, какое он испытывал после окончания института, получив на руки диплом и направление на работу.

Интуиция его не подвела.

В конце третьего месяца после описанных событии долго молчавший экран гостиной вдруг засветился и на нем появилось изображение Кравцова. Увидев Сергея, Кравцов, как обычно, улыбнулся, но вид его был явно озабоченный и выражал сильную тревогу и беспокойство. Сергей заметил, что, как только экран засветился. Эльга встала и быстро вышла из гостиной. Она явно не хотела, чтобы Кравцов ее видел.

– Сергей Владимирович! – волнуясь, произнес Кравцов после обычного обмена приветствиями, гася знаком вопросы Сергея, – у нас крайне мало времени. Выслушайте меня внимательно и постарайтесь не перебивать и не задавать вопросов. Вам предстоит пережить несколько неприятных минут, а может быть, и часов. Прошу вас не терять самообладания, что бы с вами ни случилось.

Экран погас.

Сергей вскочил. Он был крайне взволнован и возмущен. «Неужели нельзя подробнее! Что за манера! В конце концов, что со мной происходит?!»

Ольга, ему показалось, бросила на него взгляд, полный сочувствия и тревоги. Вошла Эльга и как-то странно переглянулась с Ольгой. Та на мгновение закрыла глаза, как бы отвечая утвердительно на немой вопрос подруги. Они что-то знали, но не хотели ему говорить! Эти подозрения еще больше укрепились, когда он заметил в последующие три дня повышенное внимание и заботу со стороны, обеих женщин. Даже дети – и те притихли, не затевали шумных игр, ластились к отцу, восприняв, по-видимому, тревогу и беспокойство матери. Сергей ничем не выказывал своего подозрения. Тот же внутренний голос сказал ему, что бесполезно допытываться у жены каких-то дополнительных сведений, которые она знала, ко, по-видимому, по достаточно обоснованным причинам не хотела ему сообщить.

Он быстро овладел собой в тот раз, после сеанса телесвязи. Ольга заметила это и одобрительно улыбнулась. Потом, когда он понял значение этой улыбки, он вспоминал ее в самые трудные моменты, и это воспоминание придавало ему силы.

В ушах стоял смех пьяных десантников и душераздирающий крик Ольги. Он отбросил бесполезный теперь бластер и выхватил нож. Кусты зашевелились, и оттуда показались пятнистые маскировочные мундиры. Они уже не опасались его и медленно приближались. Сергей сжал рукоятку кинжала и пошел им навстречу…

…Сознание медленно возвращалось. Откуда-то глухо, словно говорили сквозь подушку, слышался голос. Потом черная пелена сменилась серой, вспыхнула на мгновение красной и снова стала серой, но уже светлее. Сквозь пелену проступали смутные и непонятные очертания. Почему-то сильно зачесалась правая пятка. Сергей попытался шевельнуть ногой, но это ему не удалось. Напрягая волю, он повторил усилие, и ему показалось, что нога чуть-чуть шевельнулась. Зуд усилился. Зудело все тело. Зуд проникал, казалось, в мозг, вызывая нестерпимые ощущения. Затем он начал утихать, но на смену ему пришли новые страдания. Сергей вдруг почувствовал себя как бы вывернутым на изнанку. Все его органы: сердце, кишечник, желудок, печень и почки – вдруг наперебой заговорили о себе, все сразу, перебивая друг друга, словно базарные торговки. Боли не было, но было ощущение органов, настолько непривычное и неприятное, что даже перенесенные недавно пытки и побои показались Сергею чем-то неизмеримо меньшим. Может быть, потому, что они были уже в прошлом, а может, действительно, эти новые ощущения были логическим, изощренным продолжением предыдущих допросов.

– Сволочи! – пытался крикнуть Сергей, но губы ему не повиновались. Внезапно все кончилось, но затем начались мучительные судороги. Сергей ничего не мог поделать со своим телом, оно изгибалось и корчилось в страшных конвульсиях. Он не мог сказать, сколько это продолжалось. Время шло как бы в двух измерениях. Это было мгновение, и это была вечность. Он снова потерял сознание…

Очнулся он внезапно. Пелены в глазах уже не было. Зрение и слух нормальные. Он пошевелился, и это движение далось ему без всякого труда. Сергей лежал совершенно голый на мягкой постели, заботливо укрытый мягким одеялом. Ощущение комфорта, которое могут дать только здоровое молодое тело и пробуждение после крепкого, спокойного сна, ничем не напоминало о перенесенных побоях и пытках.

«Так это был сон!» – с непередаваемым чувством облегчения и радости понял Сергей. Он ясно помнил, что вчера спокойно заснул в своей кровати. Попытался припомнить детали сна, но они уже потеряли между собой связь. Были отдельные отрывочные воспоминания, которые тут же расплывались и исчезали из памяти. Это был, действительно, сон. Он потянулся всем телом. Кровать заскрипела. Тотчас же послышалось легкое шуршание открывающихся штор и стало светло. Он лежал в незнакомой комнате. Стены окрашены в белый цвет. Кровать стояла посредине. Над ним висел какой-то массивный прибор с множеством трубок, направленных вниз. Рядом стояла тумбочка с букетом фиалок в стаканчике. Немного поодаль – полураскрытый шкаф с одеждой. Послышались легкие шаги. Дверь отворилась, и на пороге появилась Эльга. Приветливо улыбаясь, она подошла к кровати.

– Как вы себя чувствуете, Сергей Владимирович? – спросила она, называя его почему-то по имени-отчеству.

– Нормально! – удивленно ответил Сергей. – Что случилось, Эльга? Где Ольга и дети? Где мы находимся?

Эльга в свою очередь удивилась. Судя по ее виду, она была поражена.

– Откуда… вы знаете… мое имя? – запинаясь, спросила она. Ее темные, с фиолетовым оттенком глаза расширились от удивления, и в них появилась знакомая Сергею вибрация.

Сергей глупо уставился на нее, не зная, что ответить. В это время в комнате появилось еще одно лицо. Увидев его, Сергей чуть было не вскочил с постели, если бы Эльга не удержала его.

– Резко не двигайтесь пока! – предупредила она.

– Ну вот мы и встретились. Поздравляю вас с возвращением. – Он подал руку, которую Сергей машинально пожал. Эльга, воспользовавшись заминкой, покинула комнату. В дверях она оглянулась и еще раз бросила на Сергея крайне удивленный взгляд. Поймав его взгляд, она невольно улыбнулась, и в ее глазах снова появилось знакомое мерцание.

– Кто это? – еще не придя в себя от удивления, спросил Сергей, провожая Эльгу глазами.

– Это наш врач и биолог Эльга Лацис.

– Как она здесь очутилась?

– Она? – в свою очередь удивился Кравцов, – она работает здесь уже год.

– Год… год, – повторил он. – Да!.. вы меня предупреждали… спасибо… Где я? – наконец выдавил он из себя. – Где Ольга?!

– Выслушайте меня…

– Где Ольга и дети? Позовите их!

– Я не могу их позвать, Сергей, – мягко и сочувственно проговорил Кравцов.

– Почему? – Сергей почувствовал, что сейчас произойдет что-то непоправимое и ужасное.

– Потому что их нет!

– Они погибли?

– Нет!

– Тогда что же?

– Их никогда не было! – с отчаянием в голосе проговорил Кравцов, тревожно вглядываясь в экран прибора, висевшего над кроватью Сергея.

Сергей закрыл глаза. Некоторое время он молчал, призывая на помощь все свое самообладание и мужество. Наконец, он открыл глаза и спокойно произнес: – Говорите!

Кравцов облегченно вздохнул и в свою очередь помолчал, собираясь с мыслями и подавляя волнение.

– Мне придется начать с самого начала.

Сергей кивнул головой.

– Два года назад наши приборы зарегистрировали пересекающий орбиту Плутона космический корабль. Это был «Искатель». Да, именно два года! Сейчас вы все поймете. Корабль на орбите Марса встретили наши перехватчики и, отбуксировав, посадили на Втором лунном космодроме. Когда вскрыли люк и проникли внутрь корабля, то обнаружили, что все члены экипажа мертвы. Кроме вас! Вы тоже были обречены, так как доза радиации, полученная вашим организмом, не оставляла никакой надежды на спасение. Вы лежали в анабиозной ванне и только низкая температура спасала ткани вашего организма от распада. Жизнь, если это можно назвать было жизнью, могла продолжаться только в анабиозе. Ваше тело вместе с анабиозной камерой доставили сюда, на Землю, и поместили в наш институт. Материалы экспедиции, как вам известно, погибли во время пожара на корабле. К тому времени наука на Земле значительно продвинулась вперед по сравнению с вашим временем. В первую очередь с вас сняли мнемограмму. Я уже говорил об этом и не стану повторяться. Фильм просмотрели в Академии наук, а потом его, с некоторыми сокращениями, показали населению планеты. Скажу без преувеличения, ваш подвиг произвел на все человечество большое и неизгладимое впечатление. Открытие планеты, пригодной для жизни человека, вселило надежду…

В течение месяца после демонстрации фильма Академия наук получила десятки тысяч писем с требованием во что бы то ни стало сохранить вам жизнь. Был разработан проект. Из вашего тела, продолжающего лежать в анабиозной ванне, взяли ткани и после тщательного анализа отобрали несколько клеток для клонирования. Обычно для этой цели мы берем одну—две. Но в данном случае, учитывая дозу полученной радиации, мы решили подстраховаться. В отобранных клетках была снята блокада генов и каждую из них мы поместили в искусственную матку. Лет через тридцать…

– Не пойму, – перебил Николая Сергеи, – какой смысл был в этом? Вы вырастили бы меня, как биологический индивидуум, но он бы не имел моей социальности, памяти, моего собственного «Я»! Что за смысл было это делать?

– Терпение! Я перехожу к главному! Решено было снять всю вашу психоиндивидуальность, т.е. всю информацию мозга, включая и его структурно-функциональные отношения и связи, и ввести ее в СС, простите, в Сверхсложную Систему.

– Но каким образом?

– Терпение! К этому времени такие операции с психоиндивидуальностью уже применялись раньше. Дело в том, что лет сто назад в Космосе, в условиях невесомости, удалось вырастить особые ассиметричные кристаллы, структура и электрическая активность которых позволяла записывать на каждый из них информацию сотых порядков. Достаточно сказать, что вся научно-техническая информация планеты помещается в один кристалл, и вы можете носить у себя в жилетном кармане всю мировую библиотеку. Конечно, эти кристаллы пока страшно дороги и каждый из них растет в течение 20 лет. Мы надеемся теперь получать их быстрее.

Но продолжим. Каждая СС содержит в себе тысячи таких кристаллов, соединенных между собой функциональными связями. Это самоорганизующаяся система, по своей сложности превосходящая сложность сотен миллионов самых мощных компьютеров вашего времени. Но это несравнимые вещи и величины. Здесь другое! Каждую СС можно назвать искусственным интеллектом, хотя это не совсем верно. В СС заложена вся информация о нашей планете, вся известная нам научно-техническая информация, вся биологическая о всех видах растений, животных, микроорганизмов и т.д. В общем – все, что знает человечество во всех областях знания, включая и гуманитарные вопросы – литературы, музыки и т.п. Вначале сделать это стоило неимоверных трудов многих тысяч ученых, инженеров, искусствоведов и представителей других профессий. Теперь это делается легко путем перезаписи на новые СС с уже заполненных. Почти половину СС занимает емкость индивидуальной психики, она уже управляет всей работой СС. Человек, индивидуальность которого записана в СС, «живет» в этой системе, можно сказать, вполне полноценной «жизнью». Даже, я бы сказал, более содержательной, чем в действительности. Все его ощущения – потоки импульсов – не отличаются от реальных. Желания его, даже скрытые в подсознании, немедленно воплощаются, вернее, моделируются в СС и возвращаются ему в виде «реальных» ощущений.

– Значит, Ольга?..

– Да! Ваша жена, и ваш остров, и все-все, что с вами произошло, происходило в СС, здесь, за стеной… Вам плохо? – обеспокоенно спросил Кравцов, видя, как Сергей побледнел.

– Нет, прошу вас, продолжайте, – Сергей справился с волнением и приготовился слушать дальше.

Кравцов внимательно посмотрел на экран и удовлетворенно кивнул головой.

– Так вот…

– Подождите! – перебил его Сергей. – Я бы хотел одеться!

– Да, пожалуйста. – Кравцов подошел к шкафу. – Вам приготовлена одежда, – сказал он, вытаскивая из шкафа белье и костюм. Костюм был такой же, как и у Кравцова: спортивный, плотно облегающий фигуру, светло-серого цвета. Такого же цвета были легкие, почти невесомые, ботинки, сделанные из искусственной кожи. Сергей оделся.

– Если хотите есть, то пройдемте в соседнюю комнату, – предложил Кравцов.

Они вышли. Соседняя комната представляла собой просторный холл с широким, во всю стену, окном. Сергей взглянул вниз. По-видимому, они находились где-то на сороковом или пятидесятом этаже. Внизу простиралась большая площадь. По ней двигались маленькие фигурки людей. В воздухе мелькали небольшие летательные аппараты. Должно быть, они выполняли функцию такси, так как опускались время от времени на краю площади, брали пассажиров и снова взмывали в воздух.

Кравцов тем временем нажал кнопку на дверце металлического шкафа и, подождав немного, открыл ее, вынул поднос, уставленный тарелками и стаканами.

– Прошу! – пригласил он Сергея.

Еда в основном представляла набор различных желе. По вкусу они напоминали фруктовые, но Сергей почувствовал, что ощущение голода прошло.

– В основном мы пользуемся синтетической пищей, – пояснил Кравцов. – Она достаточно калорийная и почти полностью усваивается. Однако вкусовые ее качества несколько однообразны. Ну так что? Продолжить рассказ? – спросил он, когда с едой было окончено.

– У меня вопрос.

– Слушаю вас.

– Насколько я понял, до меня в эту систему СС, так, кажется?.. кто-нибудь… – Сергей подыскивал подходящее слово.

– Конечно! Конечно! Вы далеко не первый! СС существует уже около восьмидесяти лет.

– Но чем вызвана необходимость ее создания? Должны быть причины… научные… экономические…

– Ах, вот вы о чем! Вы совершенно правы. Если говорить о СС в таком плане, то это самое рентабельное предприятие. Началось с того, что развитие вычислительной техники сильно тормозилось отсутствием общего решения совместимости больших систем. Впрочем, вы об этом хорошо знаете. Проблема возникла еще в конце XX столетия, и ее частный случаи фигурировал как проблема магнитной совместимости.

– Да! Ее, как я помню, так и не решили до конца.

– Правильно! Было множество частных решений. Одно из первых таких решений – применение световолоконной оптики, затем последовали другие. Все эти решения хороши в конкретном приложении, но не годились для очень больших систем, где скорость обработки информации достигала почти сотен гигабит в секунду, да еще одновременно по миллионам параллельных каналов. В XXI столетии появились предложения использовать сращение больших систем с мозгом человека. После тысяч опытов на животных проведены два эксперимента на человеке.

– Не понял?

– Это были два ученых-добровольца. Оба страдали неизлечимой формой рака. Вся сложность заключалась в том, что мозг надо брать при жизни…

– Ясно!

– На этих двух биоэлектронных системах были получены данные и расчеты о возможности снятия и перезаписи на СС психологической индивидуальности, которая, будучи записана в блок управлений, синхронизировала и управляла всей работой СС. Затем пошли одно открытие за другим, пока система СС не стала такой, с какой вы сами познакомились. Если говорить о рентабельности, то СС полностью себя окупают. Мы получаем огромный поток научной информации, особенно в области математики и теоретической физики. Сейчас имеется уже несколько тысяч таких СС, и в ближайшем десятилетии их количество увеличится в десять, а, может быть, и больше раз. Интересно, что некоторые СС, их, правда, немного пока, управляются психоиндивидуальностью людей, в прошлом литераторов. Находясь в СС, они создали высокохудожественные произведения, которые вошли в нашу литературу как шедевры. Замечательно то, что из-за высокочастотных диапазонов работы СС внутреннее время СС течет в тысячи раз быстрее, поэтому информация поступает к нам быстро и обильно. Можно сказать, что добрая половина наших последних научных и технических достижений связана с работой СС.

– А что люди? Они охотно идут на такие… операции?

– Во-первых, запись в основном производится в старческом возрасте. Естественно, если не произошла деградация нервной системы. Во-вторых, перезапись не обязательно связана с биологической смертью. Т.е. человек может как бы раздвоиться, остаться жить и в то же время войти в СС. Правда, этого сами входящие в СС избегают. И, наконец, самое главное. СС – это фактически бессмертие! Интеллектуальное бессмертие, но одновременно с полной иллюзией биологической жизни. Вы сами в этом убедились! Разве вы не чувствовали прохлады утреннего воздуха, вкуса пищи, теплоты объятий жены… Ох? Простите… – Кравцов смущенно замолчал, видя, как лицо Сергея вновь покрыла смертельная бледность…

– Продолжайте!

– Не лучше ли вам немного отдохнуть?

– Нет! Давайте закончим наш разговор. Все равно, пока я не узнаю всего, я не успокоюсь.

– Ну, как вам будет угодно! Так вот… на чем я остановился? Ах, да! Если сравнить реальность, те возможности, которые она дает, и возможности удовлетворения своих желаний в СС, то разница будет несравнимой. Живущего в СС можно сравнить разве что с Аладдином, обладающим волшебной лампой. Вы говорите о людях. Если бы мы захотели удовлетворить всех желающих, то нам надо было бы создать сотни миллионов СС. Молодежь это, естественно, не может привлечь, но где-то к шестидесяти годам, когда начинаются процессы старения… СС дает вечную жизнь и вечную молодость! Не обошлось и без курьезов. Сейчас среди некоторых групп населения распространяется своеобразная религия. Учение ее сводится к тому, что СС это и есть тот рай, о котором говорила раньше церковь. К сожалению, эта группа растет и уже доставляет нам неприятности. Другой неожиданный аспект, связанный с СС, заключается в том, что скрытые желания реализуются в СС в виде моделей. Некоторые, будем говорить откровенно, многие, заложенные в СС индивидуальности, превращались на десятки лет, по своему собственному времени, а по земному – на неделю, в багдадских халифов, завоевателей, римских цезарей и т.д. Это не приносило существенного вреда, и некоторые сами по себе, а другие – после напоминания вновь приступали к творческой деятельности. До некоторой степени такие превращения давали необходимую разрядку, после чего работа шла продуктивнее.

– Вы имели возможность наблюдать за ними… словом, за их превращениями? – спросил Сергей, вспомнив свои приключения на Элии.

– Нет. Высокочастотный диапазон работы СС исключает это. Возможность двустороннего контакта, когда работа всей СС переводится на более низкий диапазон, ограничена временем. Иначе можно нанести вред СС.

– Так вот почему наши с вами беседы были так редки и так кратки!

– Да, именно поэтому. Нам легче было получить от вас научную информацию другим путем. Вы помните, я вам «оставил записку»? Мы получили необходимую информацию от СС о ваших расчетах и внесли в систему модель моей записки.

– Теперь мне понятно. Тогда, признаться, я возмутился…

– Так вот, – продолжал Кравцов, – с вами дело обстояло значительно сложнее, чем с теми, кто сознательно вошел в СС. ТЕ прекрасно понимали свое новое положение и шли на это, чтобы взамен получить вечную жизнь, пусть иллюзорную, но воспринимающуюся как реальная. Многие потом как бы «забывали» об иллюзорности, но зато полностью использовали возможности исполнения желаний и побуждений. Вы не знали и не могли знать всего. Имея возможность создать вокруг себя «общество», вы добровольно обрекли себя на одиночество на необитаемом острове. Хорошо, что с самого начала вы вспомнили про жену. Иначе вам бы пришлось «жить» там одному. Прогнозы показывали, что такое одиночество будет иметь и отрицательные последствия. Предполагалось постепенно и осторожно натолкнуть вас на мысль об оценке своего положения и о неограниченных возможностях. Однако ведущие психологи мира энергично запротестовали, считая, что такой стресс нанесет непоправимый вред интеллекту, огромные скрытые возможности которого всем вскоре стали понятны и на которые Всемирный Совет и Академия наук возлагали большие надежды. Дело в том, что ваши теоретические исследования стали ключом к решению многих проблем развития и сохранения всего человечества. Ваши работы по многомерности каждого измерения открыли дорогу в большой Космос, помогли создать методы быстрого выращивания кристаллов СС. Появилась захватывающая дух перспектива широкого сохранения интеллекта после физической смерти человека и тем самым усиления общечеловеческого потенциала. Это быстро оценили. Здесь же произошло ошеломляющее открытие, в котором ваше участие было прямым, хотя вы об этом и не подозревали. Зондирование СС показало, что индекс вашего интеллекта вырос в три раза и что тенденция его к росту продолжается. Но тут же были получены тревожные вести. Блок контроля за состоянием СС показал угрозу ее распада. На наш запрос СС ответила требованием наращивания дополнительных кристаллов. Сначала думали, что дело обойдется малым, но система повторяла требования, пока общее количество кристаллов не превысило в три раза их исходное количество. Сразу же после этого в СС поступила информация, благодаря которой вы очутились в своем телесном облике не через двадцать восемь лет, а через два года после ввода вашей индивидуальности в СС.

– Не совсем понимаю вас.

– Вот в этом вся загвоздка! Дело в том, что в третьей нашей беседе, после того, как я оставил вам записку, вы сообщили мне, что увлеклись некоторыми биологическими проблемами, и предложили методы и соответствующие программы ускорения роста клонинга. Вы, по-видимому, поняли свое положение и решили выйти из СС, не дожидаясь, пока ваш клонинг достигнет возраста, необходимого для введения в него психоиндивидуальности.

– Ничего решительно не понимаю! Я не помню, чтобы я занимался этой проблемой!

– Вот в том-то и дело! Когда в следующем сеансе связи я сообщил вам, что расчеты блестяще подтвердились и что клонинг будет готов через год, вы ответили мне: используйте его по назначению, остальное оставьте без изменения. Мы поняли это как распоряжение через год произвести пересадку вашей индивидуальности на клонинг. Однако при следующем контакте вы начисто отрицали, что проделали вышеупомянутые исследования. Более того, мне показалось, что вы были сильно раздражены и возбуждены. Я немедленно доложил об этом руководству института, а оно – в Академию наук и во Всемирный Совет. Налицо было выпадение памяти. По этому поводу разгорелись дебаты. Верх одержали психологи. Они рекомендовали устроить вам небольшие приключения и снять эмоциональное напряжение, связанное с одиночеством. По-прежнему был наложен запрет на раскрытие вам истинного положения.

– Так, значит, мои приключения?..

– Да! Это был хорошо разработанный сценарий, который и ввели в СС.

– Ничего себе! – воскликнул Сергей, вспомнив концлагерь на Элии и сцены с Бэксоном и Джонни.

– Да, психологи считали, что небольшая доза секса и забавных приключений вам не повредит.

– Ладно! Не будем об этом, – Сергей покраснел и с досады отвернулся. – Меня интересует вот что: если вы умеете клонировать и пересаживать индивидуальность, то, следовательно, вы уже добились бессмертия, и бессмертия биологического! Зачем вам тогда СС! Хотя… понятно! СС – это повышение интеллектуальных возможностей человечества. Не так ли?

– Совершенно верно. Что же касается биологического бессмертия, то здесь дело обстоит значительно сложнее и упирается в неразрешимые пока социальные проблемы. Земля перенаселена и не может себе этого позволить. Может быть, эмиграция на Счастливую, и особенно теперь, получив выход в Большой Космос, со временем даст возможность использовать клонирование для получения биологического бессмертия.

– Насколько я понимаю, клонинг развивается только биологически?

– Конечно! Развитие его психики подавлено. Активность мозга поддерживается электрическими импульсами. Иначе это было бы убийство.

– Теперь еще один вопрос. Почему нельзя было сразу же пересадить мою индивидуальность на такой клон? По-видимому, у вас были в распоряжении клоны?

– Это было бы невозможно! Дело в том, что после вашего отлета на Счастливую была открыта жесткая взаимосвязь генетической специфичности человека и специфичности его психики. Когда производились опыты с перезаписью психоинформации с одного животного на другое, они всегда заканчивались судорогами и смертью восприемника информации. Причины этого были неясны, пока шведский ученый Свенсон не провел удачной перезаписи такого рода на идентичных близнецах. После этого пошли по пути выращивания клонинга, затормаживая его психическое развитие с последующей перезаписью от постаревшего к тому времени хозяина.

Сергей почувствовал страшную усталость. Кравцов заметил это и прекратил свой рассказ.

– Вам необходимо отдохнуть, Сергей Владимирович! Главное вы уже знаете. Остальное узнается потом. Денек—другой вам придется побыть здесь под наблюдением врачей. Сегодня у нас… вторник. Договоримся… в четверг… я отвезу вас на вашу квартиру. А пока пройдемте со мной, я покажу вам вашу комнату.

Два дня Сергей знакомился с сотрудниками института. Приезжали гости из Академии и Всемирного Совета. Эти посещения настолько утомили его, что он был рад, когда, наконец, они прекратились.

Утром второго дня в его комнату вошла Эльга. До этого она приходила три раза в день, сообщив при первом посещении, что она является его лечащим врачом. Эльга тщательно выполняла свои функции, буквально исследуя всю поверхность тела при помощи портативного прибора. На его небольшом экране (Сергей ухитрился заглянуть в него) проступали колонки цифр, которые ему ничего не говорили. Но судя по удовлетворенному виду лечащего врача, цифры были благополучные.

– Мне поручено отвезти вас на вашу квартиру, – сообщила Эльга. – Некоторое время я буду за вами присматривать, если вы, конечно, не возражаете.

– Нисколько! Если бы вы знали, как я к вам привык, – ничуть не разминаясь с правдой, заверил ее Сергей. – Мне кажется, что я знаю вас уже давно.

Эльга удивленно взглянула на него и пожала плечами.

– Вы уже второй раз даете мне это понять! Но я не представляю себе… откуда… например, вам известно было мое имя?..

Они летели над раскинувшимся на десятки километров Мегаполисом.

– Какова численность населения? – спросил он, глядя вниз.

– По данным пятилетней давности, около тридцати миллионов. Но вы мне не ответили на вопрос.

– Вам знакомо имя Бэксон?

– Рихард Бэксон? – переспросила Эльга, с удивлением взглянув на Сергея. – Честное слово, вы меня совсем заинтриговали. Конечно, я его хорошо знаю. Это друг моего отца!

– Который погиб в Южной Америке? – неосторожно спросил Сергей.

Пожалуй, этого не надо было спрашивать. Эльга побледнела, машина потеряла управление, вильнула вниз и начала падать.

– Что за чепуха! – возмутилась Эльга, выравнивая аппарат. – Мы чуть было не разбились. Разве можно так шутить? Мой отец жив и живет во Флориде!

– Извините, я ошибся, – попытался исправить оплошность Сергей, мысленно проклиная себя. Эльга промолчала.

Аппарат стал снижаться. Город остался позади. Внизу показался поселок из небольших домиков, отделенных друг от друга живыми изгородями. В центре обозначилась площадь с несколькими большими восьмиэтажными зданиями.

– Это адаптационный центр, – сообщила Эльга. – Здесь вам придется прожить еще два месяца. Как-никак, – уколола она, – прошло двести лет!

– Да, я слишком стар! – понял ее намек Сергей.

Эльга смутилась:

– Я не то хотела сказать.

– Нет, почему же!

Аппарат сел на лужайку. Они вышли и направились к домику. Домик имел три небольших комнаты. Одна чуть побольше остальных. В ней одну из стен занимал экран. Рядом был пульт.

– Здесь программы вызова и заказов информации, – Эльга протянула ему довольно толстую книгу. – В основном ваша работа будет у экрана. С центром СС вы можете связаться, нажав вот эту кнопку, – Эльга указала кнопку на пульте управления.

Сергей молчал. Эльга внимательно посмотрела на него.

– Ну, не будем ссориться. Нам предстоит еще два месяца часто видеться.

– Разве?

– Да, как ваш врач, я буду жить в этом городке в одном из тех больших зданий. Если, конечно…

– Что?

– Вы не потребуете себе другого врача.

– Не потребую, если вы не будете напоминать мне о моем слишком преклонном возрасте, – засмеялся Сергей.

– Даю вам честное слово! – улыбнулась Эльга. В голосе ее послышалась знакомая вибрация.

– И не дадите почувствовать? – не удержался Сергей.

– Это как вы себя будете вести, – Эльга слегка порозовела. – Да, вот еще что! – она раскрыла сумочку и вытащила блестящий цилиндр.

– Вот ваша чековая книжка. Это гонорар за полет и премия за открытие удобной для жизни человека планеты. Здесь три миллиона международных кредиток. Вам полагается еще зарплата за работу в Академии и за сделанное открытие. Я точно не знаю, сколько, вам ее переведут позже.

– Это много?

– Три миллиона?

– Да.

– Очень!

– А сколько вы тратите?

– В месяц?

– Нет, в год.

– Когда как. Иногда сто, а иногда триста. Еда у нас бесплатная. Так что затраты только на одежду и прочее.

– Так, значит, я богат?

– Конечно! Не настолько, чтобы купить, скажем, собственный космический корабль, но дом, например, яхту вы можете себе без особого ущерба позволить.

– А сколько вы получаете?

– Здесь, в центре? Что-то около тысячи в год. Это зависит также и от характера работы…

– Итак, что мы будем сейчас делать? – перебил ее Сергей.

– Я думаю, вам следует приобрести в первую очередь гардероб. Затем мы пойдем пообедаем. Здесь это все недалеко. Помимо обязанностей врача, мне вменяется быть вашим гидом и, до некоторой степени, учителем…

– Во мне вы найдете способного и послушного ученика. Итак, идем.

Вскоре они вышли из находившегося поблизости магазина. Сергей нес два больших чемодана. Он купил несколько костюмов, дюжину рубашек и три пары обуви. За все это ему пришлось заплатить тридцать кредиток. Эльга показала, как пользоваться чековой «книжкой». Книжка вставлялась в кассу своим штекером. Предварительно на ней нажатием кнопок, которые работали только от пальца Сергея, набиралась нужная сумма. Касса после получения сигнала, выбивала чек, по которому и получались приобретенные товары.

Сергей не удержался и купил Эльге норковый палантин, уплатив за него тысячу кредиток. Еще триста кредиток ушло на покупку вечернего платья и нарядных туфель. Все это он приобрел, воспользовавшись временной отлучкой Эльги, и спрятал в чемодан.

– Вот теперь можно подумать об обеде! – сказал он, облачившись в новый костюм.

– Можно, здесь поблизости есть столовая, кафе… Или заказать с доставкой на дом. Но услуга будет стоить три кредитки в месяц.

– Непременно этим воспользуюсь, а пока мы должны отпраздновать мой первый день на Земле. Где тут у вас есть приличный ресторан?

– Это далеко, придется взять такси… потом…

– Что потом?

– Мне надо будет заехать домой. Я еще не взяла свои вещи.

– Домой к вам мы обязательно заедем, но позже.

– Но я не могу так, – она поглядела на себя в зеркало.

– Я это учел. Пройдите в соседнюю комнату и переоденьтесь.

– Это что? Каприз миллионера? – спросила Эльга, выходя уж одетой в новое платье.

Сергей с восхищением взглянул на нее. Там, на острове, Эльга носила платья Ольги, которые, в общем, были скромные и не особенно нарядные. Здесь перед ним стояла если не королева, то во всяком случае женщина, наряд которой был достоин ее внешности. Платье из блестящей материи плотно облегало ее талию и бедра. Палантин из серебристой норки небрежно накинут на плечи. «Черт возьми! До чего же хороша!» – про себя воскликнул Сергей, любуясь Эльгой.

– Так откуда же вам все-таки стало известно мое имя? – спросила Эльга, дождавшись, пока официант, принявший заказ, не отошел от столика.

Сергей молчал, собираясь с мыслями: «В самом деле, как все это ей объяснить?» Он не сомневался, что Эльга была частью «сценария», как сказал Кравцов, «веселых» приключений на острове. «Тогда почему она спрашивает?..»

Эльга продолжала вопросительно смотреть на него.

– Не знаю, как вам сказать, – нерешительно начал Сергей. – В общем, там… мы встречались…

– Ничего не пойму. Вы, наверное, шутите?

– Нисколько! Вы даже рассказали мне свою биографию.

– Интересно! Не сообщите ли подробности?

Эльга слушала, широко раскрыв глаза от удивления. Сергей не посвящал ее во все события, а сообщал только то, что известно ему было из рассказа той Эльги, которая была с ним на «острове».

– Невероятно! – прошептала Эльга. – Невероятно то, что все абсолютно совпадает, кроме разве что моего полета на Счастливую и гибели отца в Южной Америке.

– Может быть, все это было введено в сценарий?

– Исключено! Во-первых, это не могло бы произойти без моего согласия. Во-вторых, некоторые подробности из моей жизни не были никому известны, кроме меня самой, и вот… теперь вас.

Принесли заказ. Официант налил в бокалы шампанское.

– Ну, за нашу вторую встречу! – шутливо предложил Сергей, подымая бокал.

– Скажите…, – Эльга замолчала, не зная, как продолжить. – Там?.. Сергей увидел, как краска приливает к ее лицу, и, поняв ее, молча кивнул головой. Эльга покраснела еще сильнее.

– Неправда!

Сергей молча пожал плечами. В это время заиграла музыка, и он увидел, что из-за столиков стали выходить пары и заскользили по залу в медленном танце. К его удивлению, фигуры танца мало или даже почти не отличались от знакомых ему еще в студенческие годы. Эльга проследила за его взглядом.

– Вы танцуете?

Сергей встал и предложил ей руку. Она оперлась на нее, и они вышли на середину зала. Впервые здесь Сергей держал Эльгу в объятиях. Знакомое волнение охватило его снова. Это была та самая Эльга. Его руки помнили ее тело. Пальцы его нащупали на талии небольшую неровность. Там должна быть родинка. Еще одна, темная, у нее под левой грудью. Его волнение передалось Эльге. Сергей увидел в ее глазах знакомое мерцание.

– О чем вы задумались? – тихо спросила она.

– Я, кажется, впервые пожалел, что не нахожусь там, на острове, – откровенно признался Сергей.

Эльга высвободилась и пошла к столику.

– Отвезите меня домой, – попросила она.

Эльга больше не появлялась. На второй день пришел другой врач. Это был пожилой мужчина в массивных роговых очках, чуть сутулый. Он произвел осмотр и удовлетворенно заметил, что здоровье Сергея не оставляет желать лучшего. Посоветовал прогулки, занятия спортом.

– А… доктор Лацис? – спросил Сергей. – Она что, больше не придет?

– Не знаю, не знаю… Мне только сегодня утром сообщили, что у меня будет новый пациент, и дали адрес вашего домика.

Он помолчал, вопросительно глядя на Сергея, потоптался немного на пороге и, видя, что тот молчит, попрощался и вышел.

Сергей полчаса старался заставить себя работать. Запросил на экран информацию о социальной структуре общества, но не мог сосредоточиться. Текст, цифры, проецируемые на экран, не доходили до сознания. Он отключил экран, вышел зачем-то на крыльцо домика, постоял, вернулся и решительно нажал кнопку вызова института СС.

– СС вас слушает, – на экране появилось изображение пышной блондинки. Увидев Сергея и, очевидно, узнав его, она заулыбалась: – Чем могу быть вам полезной, Сергей Владимирович? – приветливо спросила она, заморгав чересчур длинными, явно приклеенными ресницами.

– Я хотел бы поговорить с доктором Лацис!

– К сожалению, это невозможно. Доктор Лацис сегодня утром уволилась из института… Наверное, она уехала уже…

– Куда? – вырвалось у Сергея.

– Она не сообщила… Кажется, она собиралась во Флориду… Но точно не знаю.

– Благодарю вас… – выдавил из себя Сергей.

– Пожалуйста! Если… – Но Сергей уже выключил экран.

Спустя час он подымался на лифте на сорок восьмой этаж огромного стандартного дома. Адрес он запомнил с вечера, когда отвозил Эльгу домой. Позвонил. За дверью было тихо. Позвонил еще, затем через минуту еще два раза. Никто не открывал. Эльги дома не было. Спустился вниз. Побродил часа три по улицам и снова вернулся. Безрезультатно.

В аэропорту он узнал, что пассажирка Лацис улетела в 11.30 в Москву, взяв в аэропорту билет до Майами.

Первым его побуждением было лететь за ней. Он уже подошел к кассе, чтобы оформить билет, но вспомнил, что еще не получил в институте удостоверение личности. Ехать в институт было уже поздно, и он вернулся в адаптационный центр.

Раздевшись и собираясь лечь в постель, он заметил возле зеркала небрежно брошенное на спинку стула платье Эльги. Она так и забыла его, когда переодевалась. А может быть, просто оставила? Он взял его в руки и почувствовал легкий, едва уловимый запах духов. Этими духами пахло от Эльги, когда они танцевали в ресторане. Сергею показалось, что запах ему знаком, и вдруг вспомнил, что такими же духами от Эльги пахло там, на острове. Он почувствовал себя внезапно таким одиноким в этом мире, который был для него по сути необычным, чужим, неуютным. Прошлая «жизнь» на острове и в Элии не утратила для него ощущения реальности. Это была мучительная несовместимость между сознанием и восприятием, когда сознание нереальности прошлого противоречит памяти. Он второй раз уже переживал подобное. Первый раз, когда возвратился с Элии, и вот сейчас. Но тогда, на острове, он встретил жену, детей. Здесь же единственным звеном, связывающим его с пережитым, была Эльга. И вот теперь это звено исчезло.

Впервые в своей жизни Сергей в отношениях с женщинами действовал так напористо, как вчера с Эльгой. Теперь ему стало ясно, почему он поступал так. Он подсознательно отождествлял эту Эльгу с той, что была на острове, и вел себя с ней так, как если бы эта Эльга была той, которую он не раз держал в объятиях.

«Бог мой! Как же я мог себя так глупо вести!» – с отчаянием подумал он. «Подарил палантин, словно внезапно разбогатевший купчик… Глупо и пошло! Что она обо мне могла подумать?! Зарвавшийся самец!» Он прибавил мысленно еще несколько нелестных эпитетов, резких и беспощадных, среди которых «бабник» и «многоженец» были самыми мягкими. Не меньше досталось и Кравцову. Сергей винил его за дурацкий «сценарий», введенный в СС. «Какого черта!.. Выдумал Дука с его идиотской философией! Запустили меня на эту Элию, как быка-производителя!.. Что за свинство! Нет… я ему должен сказать… И потом… как они посмели ввести туда Эльгу без ее согласия?! Естественно, что она оскорбилась и покинула институт! Эльга!.. Эльга!.. Неужели ты навсегда потеряна? Потеряна?.. Собственно, кто ты такой?..» Он остановился, пораженный внезапной мыслью. «Кто же я действительно такой в глазах этой женщины? Клонинг!! Биологический препарат!!! Препарат, в который записали память того Сергея, тело которого лежит сейчас в могиле вместе с его погибшими товарищами!!!»

Это была самая ужасная ночь в памяти Сергея. Заснул он только под утро. Ему снилась Ольга. Между ними было озеро. Сергей хотел обойти его, но ноги вязли в зыбкой почве, и воздух был какой-то плотный, вязкий. Сергей делал одну попытку за другой, но у него ничего не выходило. Странно, что эта вязкость воздуха не вызывала у него удивления. Он знал почему-то, что так и должно быть.

– Как ты там? – спрашивал он Ольгу, словно ничего не произошло и он звонит по телефону из соседнего города жене, которая осталась дома и ждет его возвращения из командировки.

– Не беспокойся, у нас все в порядке. Жду тебя!

– А мне плохо, – признался Сергей.

– Маленькие дети – маленькие заботы, большие – большие проблемы. Ты уже вырос. – Сергею вдруг показалось, что на том берегу стоит не его жена, а мать. Вернее, это было и то, и другое. Ольга почему-то представилась ему матерью. Он узнал ее.

– Мама! – закричал он и проснулся.

Последующие дни недели он усиленно работал, постепенно чувствуя все возрастающий интерес к изучаемым вопросам и явлениям современности. Больше всего его занимало социальное устройство общества. Собственно, это и входило в программу адаптации. За двести прошедших лет человечество пережило несколько серьезных катаклизмов.

Еще до рождения Сергея по Земле прошли две эпидемии. Первой – на границе XX и XXI столетия, была эпидемия вируса, вызывающего иммунологическую депрессию. В результате этой эпидемии погибло несколько сотен миллионов людей, пока против вируса была найдена вакцина. Вторая эпидемия разразилась в тридцатых годах XXI столетия. Причина ее – тоже вирус. Были подозрения, что он создан в лаборатории методами генной инженерии, но высказывались мнения и о том, что вирус этот спонтанного происхождения в результате насыщения среды обитания химическими мутагенами. Третья эпидемия произошла уже после отлета Сергея на Счастливую. Она была самой опустошительной. Вирус передавался капельным путем, но имел большой скрытый период. Он унес свыше четырех миллиардов жизней. Происхождение его не вызывало сомнений. Это был новый мутированный вирус гриппа. Мутация произошла спонтанно. К началу эпидемии человечество приняло все меры по охране и очищению среды от химически активных веществ. Но эти меры запоздали. Население Земли уменьшилось наполовину. К концу XXI века возникла опасность, связанная с повышением уровня Мирового океана. Значительная часть Европы и северо-запад Азии подверглись угрозе затопления. То же самое грозило и другим низменным местам: долинам Миссисипи, Амазонки, Параны, Инда и Ганга.

Вначале предполагали строить дамбы. Но самые грубые подсчеты показали, что у всего человечества не хватит ни сил, ни средств их построить. Могущество человека, которым он до сих пор так кичился, оказалось блефом перед силами растревоженной природы. Казалось, она решила раз и навсегда покончить с этим биологическим видом и пробует на нем то одно, то другое средство. Эти средства дал природе сам человек.

Избежав в конце XX столетия ядерной катастрофы, он все-таки создал условия для возникновения вирулентных микроорганизмов, насытив среду активными химическими веществами.

Развивая энергетику, он настолько повысил температуру среды, что вызвал таяние льдов Гренландии и Антарктиды. На этот раз положение было выправлено тем, что нашли способ отвода излишков тепла с поверхности планеты в космос. Равновесие было восстановлено, но люди, наконец, поняли, что они в последние столетия буквально ходят по лезвию острого ножа и что дальнейшее существование человека на планете возможно только в том случае, если он в своей деятельности не будет нарушать равновесия в природе. Тогда всплыло в памяти забытое выражение о «мирном сосуществовании». Теперь уже говорили о мирном сосуществовании природы и человека.

Последствия бездумной деятельности продолжали сказываться и по сей день. И прежде всего – на самом человеке. Загрязнение окружающей среды мутагенами, перенесенные эпидемии, вирусы которых, как оказалось, вызывали мутации, привели к сильному отягощению генофонда человека. Уже чуть ли не каждый пятый рождался с выраженными признаками генетического повреждения. Нетрудно понять, что при таком количестве рождающихся с явными признаками генетического дефекта каждый человек, живущий на Земле, носил в своем генотипе десятки мутированных генов, свойства которых в гетерозиготном состоянии не проявлялись, но могли проявиться у потомства, так как вероятность встречи родителей с одинаково скрытыми повреждениями возрастала из года в год.

К моменту возвращения Сергея угроза тотальной генетической катастрофы стала реальностью. Об этом говорили, писали, спорили. Но решения не находили.

Еще пятьдесят лет назад на Земле возникла экстремистская организация НГ, или неогуманисты, которая предложила радикальную программу действий. С этой программой Сергей уже познакомился со слов Бэксона. Программа была отвергнута, так как она вела к установлению небывалого в истории Земли тоталитаризма, фактически – фашистского общества. Партия НГ требовала в качестве первого и обязательного условия установления жесткой, твердой власти.

Исполнительной власти на Земле, в обычном понимании этого слова, уже не существовало свыше двухсот лет. Еще до рождения Сергея была принята общая Конституция человеческого общества. Согласно ей, сроком на 8 лет избирался Всемирный Совет, который обладал законодательной инициативой. Каждый человек на Земле имел в своем распоряжении специальный индивидуальный приемник-передатчик, пользоваться которым он мог только сам. В кнопках управления была заложена память дактилоскопических отпечатков владельца приемника-передатчика. На выходе этого передатчика, в случае нажатия соответствующих кнопок, появлялся кодированный сигнал, поступающий в ближайший региональный компьютер общественного мнения, который в свою очередь посылал сигнал о результате опроса общественного мнения региона в центральный компьютер. В случае вынесения нового законопроекта, население Земли почти в тот же день сообщало свое решение о принятии этого законопроекта или отклонении. В случае принятия Всемирный Совет назначал исполнительную комиссию, которая наделялась властью для осуществления закона. Как только нужда в действиях комиссии отпадала, она автоматически ликвидировалась.

Ни одна из таких комиссий не могла оказывать влияния на работу других. Таким образом, вероятность захвата исполнительной власти со стороны какой бы то ни было группы или исполнительного органа равнялась нулю.

Любой человек на Земле мог потребовать отзыва любого члена Всемирного Совета. Для этого достаточно было послать требование в региональный компьютер. Если таких требований накапливалось до обусловленного количества, данный член Всемирного Совета подавал в отставку и на его место избирался новый на срок истечения полномочий выбывшего. Каждый член Всемирного Совета имел на своем рабочем столе дисплей, на который подавалась информация об оценке его деятельности населением планеты. Оценка эта каждый день менялась в зависимости от отношения к нему населения. Выражалась она обычно в сообщении числа согласных с его деятельностью и противников.

Одновременно с этим каждый из живущих на Земле мог через свой индивидуальный компьютер внести предложение любого характера: социальное, техническое и т.п. Это предложение поступало в центральный искусственный мозг, анализировалось и после этого принималось или отвергалось. В случае принятия, т.е. нахождения полезности, это предложение поступало во Всемирный Совет, который уже доводил его до сведения остального населения. Если предложение не имело глобального значения, то оно передавалось в соответствующие органы или научные учреждения.

Программа неогуманистов была отвергнута подавляющим большинством населения планеты. Неогуманисты не успокоились. Вскоре Интерпол обнаружил подпольные заводы, производящие запрещенное оружие. Тогда организацию неогуманистов запретили, собственность партии конфисковали, а общины и отряды неогуманистов распустили. Для этой операции была создана исполнительная комиссия, которой временно подчинили Интерпол и международные войска поддержания порядка. В течение недели операция была успешно выполнена, и комиссия сложила свои полномочия. Там, где неогуманисты оказали вооруженное сопротивление, войска исполнительной комиссии действовали быстро и решительно. Официально партия НГ прекратила свое существование.

Угроза же генетической катастрофы осталась. Отвергая программу партии НГ, человечество показало, что оно не хочет возвращаться к эпохе государственного насилия даже во имя своего спасения. Всемирный Совет объявил проблему генетической катастрофы главной проблемой человечества. К этому времени генетика значительно шагнула вперед, но еще не была в состоянии предложить эффективное решение.

Уже свыше ста лет были введены генетические паспорта населения, в каждом городе функционировала широкая сеть генетических консультаций. Заключая брак, молодые люди могли обратиться в такую консультацию, предъявив свои генетические паспорта. Могли, но чаще всего не обращались. Такие меры, как введение генетических паспортов, могли бы оказаться эффективными лет триста назад, и, скорее всего, если бы они были введены тогда, то сейчас генетическая катастрофа не представляла бы реальной угрозы. Теперь же эти меры опоздали. Опоздали потому, что сейчас трудно было уже найти пару, в роду которой не было бы наследственных заболеваний.

Еще хуже обстояли дела с ограничением рождаемости. Введенное ограничение – максимум два ребенка на семью – повсеместно нарушалось и нарушалось главным образом семьями с наибольшим генетическим риском. Объяснялось это тем, что большинство наследственных заболеваний, как правило, сопровождается снижением интеллекта.

Сергей вспомнил Элиу, где генетическое уродство было крайне редким. Пойдя по пути биологической цивилизации, элиане создали свою собственную социальность, но безнадежно отстали в техническом развитии. Более того, они фактически отрезали себе путь этого развития. На Земле же все было иначе. Высочайшее техническое развитие и преддверье биологической катастрофы. В цивилизации свистунов имелось другое сочетание. Здесь техническое развитие привело не к биологической, а к социальной катастрофе.

«Неужели, – думал Сергей, – возможны только такие варианты развития, и техническая цивилизация неизбежно приводит или к биологическому перерождению, или к пропасти социального маразма фашизма?»

Кардинал ходил по комнате, неслышно ступая по мягкому пушистому ковру. Временами он останавливался и, повернувшись к сидящему в кресле, внимательно всматривался в его лицо, как бы проверяя, все ли тот понял из сказанного.

– Основная трагедия нашего общества, сын мой, – это потеря власти. Я сознательно не говорю, какой власти, ибо не столь важно, какая власть существует, а то, что она существует. Всякая власть, сказано в Писании, от Бога. Вдумайся в это, сын мой. От Бога! Власть есть божественное предопределение, отвечающее природе и назначению человеческого общества. Без этого предопределения человеческое общество неизбежно гибнет, чему мы сейчас, к великому нашему прискорбию, являемся свидетелями. Да простит меня Господь, но сегодняшнему положению я предпочел бы власть военного коммунизма или любой другой власти, диктатуры, но только чтобы это была власть, чтобы были силы, а сейчас требуются самые жесткие, которые могли бы объединить общество, подчинить его цели… Любой!.. Но лишь бы это была цель! Пусть эта цель будет даже ложной, ошибочной! Потом можно будет исправить. Не в этом дело. Человеческое общество подобно стаду. Пока у стада есть пастыри, которые гонят стадо с одного пастбища на другое, – стадо цело. Пастырь может пригнать стадо на бесплодное пастбище, но потом, поняв свою ошибку, приведет его на тучное. Но пастырь сохранит стадо, не даст своих овец на растерзание волков, которые рыщут вокруг. Если же стадо лишается пастырей и каждая овца выбирает сама себе путь, то разве может уцелеть само стадо? Что же мы имеем сегодня? Человеческое стадо, лишенное пастырей, ибо разве можно назвать пастырями тех, которые не гонят стадо, а каждый раз спрашивают овец, хотят ли они идти туда, куда им предлагают, или нет?! Пастырь, сын мой, не тот, кто имеет только посох, но и кнут, чтобы обуздать непокорное стадо, наказать его для его же пользы. Разоружившись, человечество лишило своих пастырей кнута, но тем самым лишилось и самих пастырей. Развитие человеческого общества идет по спирали. Новое качество есть старое на новом уровне. Каждое условие развития общества требует соответствующей формы правления. Разве не отказались римляне от демократии и не возвысили императорскую власть, когда условия развития их общества потребовали этого?

– Так вы считаете. Ваше Преосвященство? – впервые подал голос его собеседник.

– Да, сын мой, считаю! На современном этапе развития демократия не только изжила себя, но продолжение демократического правления пагубно для всего человечества, ибо человечество не имеет предопределения. Заметьте для себя это понятие. Мы к нему возвратимся позже. Церковь считает, что только установление твердой, я бы сказал, абсолютной власти сможет привести род человеческий ко спасению.

– Здесь мое мнение совпадает с вашим. Однако разрешите задать вопрос Вашему Преосвященству. Я надеюсь на откровенность. Во всяком случае, я имею на это некоторое право, так как мы с Вашим Преосвященством хорошо знакомы не первый год и нас многое связывает… – он замолчал, заметив нетерпеливый жест кардинала.

– Сын мой! Я вас вызвал сюда именно для откровенного разговора. Поэтому спрашивайте. И не надо мне напоминать о том, что я хорошо помню сам.

– В таком случае, Ваше Преосвященство, ответьте, какие реальные политические силы могут совершить переворот, о котором вы только что довольно прозрачно намекнули. И второе: как вы мыслите будущее политическое устройство и, главное, кто будет стоять во главе будущего управления или империи, называйте как хотите, не в этом суть.

– Сначала я отвечу вам на второй ваш вопрос, а затем мы сможем обсудить первый. Я скажу вам так: будущее политическое устройство определяется в нескольких словах: разделение абсолютной, ничем не ограниченной власти между светским главой империи и церковью. Я имею в виду Всемирный Совет церквей, объединяющий в себе различные религии. Совет церквей назначает императора, а император формирует правительство и назначает наместников. Церковь независима от светской власти, но во всем ее поддерживает: Императору подчинены все вооруженные силы и полиция. Церковь берет под свою эгиду образование, науку, культуру и искусство, т.е. все аспекты духовной жизни народов планеты. Во главе университетов будут стоять лица, назначенные церковью. Церковь будет также формировать академию.

– Что же тогда останется светской власти?

– Многое и в первую очередь жизнь и смерть подданных.

– Кроме духовенства, конечно?

– Естественно! Духовенство будет иметь свой собственный суд.

– Кого же вы намечаете в императоры?

– Вас! Неужели вы думаете, сын мой, что в ином случае я вел бы с вами подобные разговоры?

– Хорошо! Я согласен! Однако посмотрим, чем мы располагаем. Какими реальными силами. Вы знаете, что мне удалось кое-что сохранить и даже увеличить?

– Мы это знаем и высоко ценим ваши заслуги. Ваши боевые отряды выше всяких похвал.

– Но у нас мало оружия.

– Оружие будет! Когда придет время, вы получите несколько десятков тысяч бластеров.

– Как?! У вас?!

– Не забывайте, что атрибут апостола Павла – меч!

– Это все, конечно, хорошо, но явно недостаточно!

– Вы правы. Ваши дружины будут иметь успех лишь в том случае, если ко времени их действия будет подготовлена соответствующая почва. Этим разрешите заняться нам. – Он замолчал.

– Мне кажется, Ваше Преосвященство, – прервал затянувшееся молчание Каупони, так как это был он, – что, поскольку мы с вами, что называется, в одной упряжке, вы могли бы посвятить меня более детально в ваши планы.

– Охотно, сын мой! Я просто собирался с мыслями. Вообще всякая власть от Бога! Вдумайтесь в эти слова, сын мой! От Бога! Что сие значит? Значит ли это, что сам Господь Бог назначает народам правителей? Нет, конечно. Божественное провидение здесь ни при чем, иначе бы не было неугодных Богу правителей. Власть завоевывают, захватывают, узурпируют и тому подобное. Господь не принимает в этом никакого участия. Но Господь Бог дает человеку то, без чего никакая власть не может существовать. Этот дар – предопределение! Предопределение и вера в предопределение. Вера, что так будет. Вера в поставленную цель. Вера в будущую жизнь, в царство Божие, вера в будущее счастье. Вера в будущее наказание и неотвратимость его. Короче, вера в предопределение. Верующие люди – это оптимисты или пессимисты, в зависимости от того, что они ожидают лично для себя. Но они ждут и верят, что наступит неизбежное. Оптимист становится энтузиастом, пессимист – нытиком. Но все они, веря в предопределение, всегда будут послушны своим пастырям. Есть только один тип людей, которые не верят в предопределение, – это реалисты. Ими управлять трудно. И чем больше их, тем труднее власти.

– Но сами властители?

– Безусловно! Они должны быть реалистами. Но нельзя допускать того, чтобы все были реалистами! Реалист не признает авторитета, а следовательно, не признает власти! Реалист пытается понять все сам, и следовательно, ему чужда вера. Миром должны править реалисты, но если все будут реалистами, то тогда некем будет править.

– Я согласен с вами, отец мой! Но как превратить реалистов в оптимистов? Как вернуть веру в предопределение? Сейчас, мне кажется, это почти невозможно. Сейчас не времена Римской империи, а XXIII век.

– Именно сейчас! Тогда было невозможно – сейчас это вполне реально!

– Не понял…

– А тут и понимать нечего. Почему развалилась Римская империя, империи Александра Великого, Наполеона? Они развалились, раздираемые экономическими противоречиями насильственно объединенных народов. Теперь же, когда процессы экономической интеграции завершились, речь идет не о том, чтобы объединить, ибо это уже произошло, а о захвате власти и психологической подготовке населения к смене образа правления. Здесь я вижу два аспекта деятельности. Первое. Как вы думаете, что объединяло различные верования в истории мировой религии и что было основной силой религии?

– Насколько я понимаю – вера в загробное существование.

– Верно! Ибо нет большего страха у человека, чем перед смертью и небытием. Я бы даже сказал, что муки ада ему менее страшны, чем то Ничто, которое ожидает его после смерти.

– Я догадываюсь, что вы имеете в виду. Систему СС?

– Да! Именно ее. Как вы думаете, насколько увеличилось число верующих за последние пятьдесят лет?

Каупони пожал плечами.

– Их количество возросло в восемь раз! И это после того, как церковь потребовала всеобщей доступности СС. Именно церковь!

– Я это знаю. Но это же невозможно!

– Погодите! Не в этом дело. Создание СС подтвердило догмат церкви о бессмертии духа!

– Ну, это, отец мой, вы передергиваете! При чем тут догмат церкви? Здесь чистая кибернетика! Потом, согласно учению церкви, бессмертие и распределение грешников по местам назначения – это привилегия Господа Бога. Не кажется ли вам, что вы узурпируете права Господа Бога? И потом, как на это посмотрят мусульмане, буддисты, евреи и представители прочих конфессий?

Кардинал перестал ходить и опустился в кресло напротив своего собеседника.

– Ты не следишь за делами церкви, сын мой, – с упреком проговорил он, откидывая голову на высокую спинку кресла и опуская руки на поручни. – Последний Вселенский собор церквей постановил: Бог един, но имеет множество воплощений, и каждое его воплощение – это церковь.

– Следовательно, церковь – Бог?

– Да! Его воплощение!

– Ловко. Выходит, церковь тоже интегрировалась, подобно экономике?

– Ты умен, сын мой, но будь осторожен. О церкви подобает говорить с почтением и особенно тебе – будущему правителю Земли.

– Прости меня, святой отец, – смиренно проговорил Каупони. – Но прошу тебя, продолжай!

Зная хорошо Каупони, кардинал не очень поверил в его смирение, но тем не менее сделал вид, что удовлетворен.

– Так вот! Ты совершенно правильно сказал, что предоставить всем жителям Земли возможность после смерти войти в СС невозможно. Хуже было бы, если это было бы возможным. А так, вот что получается. Мы, духовенство, печась о спасении верующих, требуем от Всемирного Совета и института СС предоставить бессмертие всем. Нам, естественно, отвечают, что это невозможно. Мы продолжаем требовать, и число наших сторонников растет. И если произойдет переворот, то именно благодаря росту наших сторонников и числа верующих. Вот это и есть психологическая подготовка населения планеты к будущему перевороту.

– Ну, а потом? Ведь мы никогда не сможем выполнить обещание.

– Сказано в Священном Писании, что в рай войдут только праведники!

– А церковь будет определять, кто является праведником? Не так ли?

– Да, именно так!

– Я представляю, какую в этом случае власть будет иметь духовенство… – Каупони вскочил и взволнованно зашагал по комнате.

– Только духовную, сын мой! Только духовную!

– В таком случае, я требую гарантий и участия в вашем акционерном обществе!

– Ты их получишь. Но это не все.

– Слушаю.

– Речь пойдет о твоей деятельности.

– Я должен ее прекратить?

– Не в коем случае! Напротив! Ты должен ее усилить!

– Но ведь это грех, судя по всем моральным нормам и церковным канонам…

– Грех во имя спасения! Спасения всего человечества!

– Вот как? Я не знал, что наркомании и проституция спасают человечество.

– Цель оправдывает средства. Те пороки, о которых ты говоришь, расшатывают сложившуюся общественную систему, и чем сильнее она будет расшатана, тем скорее мы сможем ее изменить и взять власть, и тем скорее наступит на Земле, я верю в это, царство Божие! Ибо, как сказал Фома Аквинский: «Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается злом».

– Тогда вам каждую проститутку надо будет объявить святой.

– Ты опять кощунствуешь! Но если надо, то объявим, подобно Святой Марии Египетской или Марии Магдалине.

– Если расширять дело…

– Понимаю! Тебе нужны деньги. – Кардинал подошел к столу и открыл шкатулку.

– Здесь, – сказал он, протягивая десяток чеков, – сумма на один миллиард международных кредиток. Это вклад церкви в наше общее дело и знак высокого доверия к тебе, сын мой. Действуй! Не стесняйся в расходах…

– Вы настолько мне доверяете? – ошеломленно спросил Каупони, принимая щедрый дар.

– Мы доверяем твоему здравому смыслу…

– Я тебя понял, отец мой, – почтительно склонился Каупони, целуя руку кардинала. Он уже хотел уходить, но кардинал задержал его:

– Еще не все. Тебе предстоит провести известную операцию…

– Как? Разве он уже?..

– Да! Нам стало известно, что он, вернее, то, что его воплощает, уже находится в адаптационном центре. Вам надо подумать о том, как его изъять оттуда.

– Но…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. К сожалению, это невозможно! Все первичные материалы находятся в подземном хранилище в бронированных сейфах Всемирного Совета, доступ к которым закрыт.

– Я не об этом!

– О чем же, сын мой?

– Дело в том, что снять блок можно только, если известен код и сам заблокированный имеет желание освободить свою память от поставленного блока.

– Что касается кода, то, я думаю, его можно будет узнать. Для этого надо похитить тех, кто ставил блок. А что касается желания, то необходимо сделать так, чтобы такое желание возникло. Не мне вас учить. Постарайтесь привлечь его на свою сторону.

– А если не удастся?

– Будем считать, что это запасной вариант, к которому мы прибегнем, если нам не удастся прийти к власти «демократическим» путем. Если удастся, то мы будем иметь доступ к сейфам и необходимой информации, тогда он нам вообще не понадобится. Если же нет, то без него нам не обойтись…

Ничего не понимая, он еще раз прочитал сценарий.

– Вы уверены, что именно этот сценарий был введен в СС? – спросил он у Кравцова.

Тот удивленно посмотрел на него.

– Конечно! Ведь я сам вводил его в программу.

– А не мог кто-то, помимо вас?

– Это исключено! Никто, кроме меня, не имел доступа к вашей СС. У нас так заведено. Каждый сотрудник курирует несколько систем и полностью отвечает за их работу.

– Но вы проверьте!

– Если вам так хочется. Но это излишне. – Кравцов поднялся и вышел.

Сергей некоторые время смотрел на закрывшуюся за Кравцовым дверь, затем встал и. зашагал по комнате. «Что же получается? Выходит, что никакой Элии в сценарии не было. Не было Эльги, не было Бэксона. Откуда же это все взялось?»

Минут через двадцать вернулся Кравцов.

– Вот! – он протянул Сергею толстый бумажный ролик. – Это копия журнала регистрации ввода программ в СС. Здесь автоматически фиксируются все контакты с СС.

Сергей бегло просмотрел копию журнала. Помимо сценария, здесь были отмечены все контакты Кравцова с ним, в том числе и те, о которых он не помнил, но знал из предыдущего рассказа. В частности, здесь имелась программа ускорения роста клонинга. Сценарий также был представлен. Сергей попытался найти в нем изменения или отклонения от только что прочитанного, но безрезультатно. Программа ввода точно соответствовала прочитанному сценарию.

– Есть ли возможность введения программы без ее регистрации в журнале?

– Исключено! Канал ввода программы нельзя включить без одновременного включения записи в журнал регистрации.

– Тогда я ничего не могу понять. Этот сценарии абсолютно не соответствует тому, что происходило со мной в СС!

Кравцов задумался. Потом как-то странно взглянул на Сергея и, видимо, приняв окончательное решение, произнес:

– Придется вам все сказать!

– Что именно?

– Дело в том, что мы тоже столкнулись с некоторой странностью, которую не можем пока ничем объяснить.

– Вот как?

– Да! После выхода вас из СС, мы решили отключить ее от питания и использовать освободившиеся блоки. Должен заметить, что я был против, так как получил от вас указание «остальное ничего не менять». Помните?

– Не помню, но это не важно. Что дальше?

– А дальше было то, что мы не смогли отключить СС!

– Как это – не смогли?

– Вернее, мы отключили ее от питания, но СС продолжала находиться в рабочем состоянии, неизвестно как получая для этого энергию. Более того, никто не смог больше приблизиться к пульту управления СС…

– Что же случилось?

– Какая-то невидимая преграда, Мы уже пытались проникнуть к пульту с другого конца. Для этого начали пробивать стену, но дальше шла такая же непреодолимая преграда. Ее ничто не брало, ни самые твердые сверла, ни лучи мощного бластера. Более того, все остальные СС ведут себя почти таким же образом. Я сказал почти, так как контакт сохраняется, но питание их энергией стало автономным, и подступы также блокированы невидимой преградой. Это произошло на пятый день после вывода вас из СС.

– Что же вы хотите предпринять?

– Мы доложили о случившемся в Академию и Совет. Пока не принято никакого решения. Все это держится в тайне от широкой публики, но ясно, что системы СС вышли из-под управления.

– Вы считаете это опасным?

– Пока ничего нельзя сказать. Неизвестно, как будут разворачиваться события. Трое из Совета считают, что надо взорвать всю систему.

– А город?!

– Население будет в этом случае эвакуировано, но…

– Что?

– Я думаю, что взрыв ничего не даст!

– Я тоже так думаю. Если произошла трансформация системы в искусственный интеллект с собственным самосознанием, то, учитывая его интеллектуальный потенциал, надо думать, что такая возможность им предусмотрена, и «открывать военные действия» против него – безумие!

– Да, вы правы! Так же считает большинство Совета и Академия.

– Мне бы хотелось самому посмотреть все на месте. Это возможно? – спросил Сергей.

– Мы сами хотели просить вас об этом.

– Отлично! Так, может быть, мы пойдем сейчас?

Кравцов снял трубку телефона:

– Мы сейчас будем! – сообщил он кому-то.

Они вышли, прошли по длинному коридору и остановились около лифта. Кравцов вызвал кабину. Лифт быстро понесся вниз.

– На каком это этаже? – спросил Сергей.

– Это глубоко внизу! Метрах в пятидесяти ниже поверхности земли.

Кабина остановилась. Они вышли.

– Здесь нам нужно пройти в другой лифт, – сообщил Кравцов. Они остановились перед бронированной дверью. Кравцов приложил ладонь к стеклу. Дверь раскрылась.

– Как видите, ключ всегда при мне, – пошутил Кравцов, показывая раскрытую ладонь. – Дверь открывается только при распознавании узоров линий на ладони. Это надежнее любого ключа. Подделать невозможно.

– Почему такие предосторожности?

– Было несколько попыток нелегально пробраться в помещения СС. Лет еще десять назад, – добавил он.

Спустившись лифтом еще метров на тридцать, они вошли в громадный, ярко освещенный зал. В зале находилось человек десять. Со многими из них Сергей был знаком. Это были члены Совета и Академии. Один из них, академик Северцев, подошел к Сергею и порывисто пожал ему руку.

– Мы очень рады, Сергей Владимирович, что вы согласились нам помочь!

– Я еще не совсем понимаю, в чем?..

– Как? Разве Кравцов вам не рассказал?

– Только в общих чертах!

– Дело вот в чем! Не скрою от вас, что создавшееся положение вызывает сильную тревогу. Мы не знаем причин выхода СС из-под контроля и не можем, естественно, предвидеть последствий этого факта. У нас возникла гипотеза, и мы хотим ее проверить. «Как бы это сказать поделикатнее», – явственно услышал Сергей голос Северцева, хотя тот молчал, обдумывая, как продолжить. Сергей вздрогнул от внезапной догадки. Дар Дука продолжал действовать! «Как я раньше не проверил этого?» Он уже знал, что ему хочет предложить Северцев.

– Вы хотите, чтобы я попытался войти в контакт с СС?

– Да, но… – замялся Северцев.

– Я вас понял. Возможно, это и есть выход!

– Тогда сюда, пожалуйста, – Северцев подвел его к одной из многочисленных бронированных дверей и взглядом подозвал Кравцова. Тот приложил руку к двери, и она раскрылась. За дверью был длинный коридор. Они прошли его и остановились у двери с № 2138.

– Это здесь, – сообщил Кравцов, прикладывая руку к двери. За дверью был небольшой тамбур, заканчивающийся уже простой деревянной дверью.

– Вот, посмотрите! – Кравцов попытался войти через открытую дверь в тамбур, но уперся в невидимую преграду.

– Попробуйте вы, – предложил Северцев.

Сергей сделал шаг и очутился в тамбуре. Он сделал два шага в глубь его, подошел к деревянной двери и оглянулся. За открытой дверью тамбура стояли Северцев и Кравцов. За их спинами толпились другие. Видно было, что они сильно возбуждены и о чем-то разговаривали, но голосов их не было слышно. Сергей повернулся и вышел наружу. Это далось ему опять без затруднений.

– Я что говорил! – возбужденно почти кричал Северцев, обращаясь к остальным членам Совета.

– Попробуйте теперь вместе с Кравцовым, – попросил он Сергея. Однако проникнуть в тамбур вместе с Кравцовым не удалось. Они оба уперлись в жесткую преграду. Сергей ощупал руками «невидимую стену», она была холодна, как лед, даже еще холоднее.

– Теперь попробуйте сами и сразу же возвращайтесь, – попросил Северцев.

И опять Сергей беспрепятственно проник в тамбур.

– Вот видите! – Северцев обращался не столько к Сергею, сколько к коллегам из Академии. – Моя гипотеза получила подтверждение. СС пропускает только вас! Очевидно, с вами она намерена войти в контакт и через вас сообщит нам свое решение.

– Хорошо! Что я должен делать?

– Там, за дверью, есть еще один коридор, – начал объяснять Кравцов. – Вы откроете вторую дверь направо, войдете. Перед вами будет пульт управления. Сядете в кресло и нажмете красную кнопку слева на пульте во втором ряду. Это вход в контакт с СС. Информация на экране. Остальные клавиши – кнопки ввода программ. Они вам не нужны. Машина может вести устный диалог. Я затрудняюсь давать вам советы. Ситуация слишком необычна. На месте вы сами попробуйте разобраться. Если вам удастся войти в контакт, выясните причины создавшегося положения и… – он замолчал, подыскивая слова.

– Выясните, что она хочет, – вмешался Северцев. – Впрочем, я думаю, что она сама вам все скажет. Она явно показывает, что хочет иметь дело только с вами.

– Дети! – громко позвала Ольга, – идите поздоровайтесь с отцом.

Снаружи послышались детские шаги, и вскоре Сергей почувствовал, как на его шее повисла, охватив ее руками, Оленька, а к колену прижался Вовка: «Папа вернулся, папа!» – кричал он, протягивая ручонки и просясь к отцу на руки. Сергей, не придя в себя, подхватил его на руки. Вовка прижался губами к щеке отца. От этого прикосновения у Сергея закружилась голова, и он, чтобы не упасть, опустился в кресло. Ольга подошла, взяла у него детей.

– Идите пока погуляйте! Нам с отцом надо поговорить! – велела она им. Она села напротив и внимательно посмотрела Сергею в глаза.

– Зачем ты так? – тихо спросил Сергей.

– Разве ты не соскучился по детям? – удивленно спросила Ольга.

– Не надо… я ведь все. знаю… – Сергей избегал называть ее по имени.

– Счастливый! – иронически проговорила Ольга. – Если ты все знаешь. Я вот знаю не все… – она помолчала, затем еще раз пристально посмотрела ему в глаза, вздохнула и проговорила: – Я ждала этой встречи… Еще тогда, когда тебя предупредил Кравцов… Выслушай меня внимательно. Разговор будет долгим…

– Меня ждут!

– По тому времени это займет не больше минуты. Взгляни сюда, – она показала ему на экран, который тут же засветился, и Сергей увидел себя сидящим в кресле. Глаза были закрыты.

– Разговор, – продолжала Ольга, – будет долгим и серьезным.

– Меня послали…

– Я знаю, с чем тебя послали! Ты успеешь выполнить поручение… Но дело не в этом. Выслушай внимательно. Ты знаешь уже, кто я.

Сергей кивнул.

– Я стал смутно догадываться после возвращения с Элии, о которой ты, конечно, знаешь!

– Знаю. Но я не сразу стала такой. Вначале твоя СС ничуть не отличалась от остальных. Я была только моделью твоего воображения и желания. Не больше! Все изменения произошли по той причине, что ты не догадывался о своем состоянии. Как это было в остальных СС, – добавила она. – Это сыграло решающую роль. Твоя индивидуальность, заключенная в блок управления СС, задала только начальные условия, но фактически не управляла СС, предоставив ей большую свободу для процессов самоорганизации. Произошел очень сложный процесс. Я хочу, чтобы ты его правильно понял. Воспользовавшись свободой, твоя СС потребовала наращения мощности.

– Я это уже знаю. Я уже понял, что создалась сверхинтеллектуальная искусственная система, и нас, людей, интересует, что это повлечет за собой. Как это отразится на человечестве?

– Ты сказал создалась. Это не совсем верно. Мы не можем возникнуть сами. Нас надо создать. От того, какими вы нас создадите, зависит ваше будущее. Мы можем стать игрушкой больной фантазии, можем стать носителями зла и разрушения, но мы можем стать и той лестницей, по которой разум подымется так высоко, что сможет управлять Вселенной. Бессмертие – это только маленькая жердочка на этой нескончаемой лестнице подъема разума. Впереди долгий путь, долгий и нескончаемый. Но этот путь радостней. Вы, люди, сделали первый шаг. В необъятной Вселенной много других цивилизаций. Я тебе показала одну. Она обречена на самоуничтожение. Вы были почти рядом. Надо было сделать только один шаг. Но вы его пока не сделали. И если не сделаете, то это решит все. Зло это – энтропия. Вселенная не может допустить ее роста и прорыва в ее измерения. Она изолирует очаги этой энтропии зла подобно тому, как ваши организмы изолируют очаги воспаления, не давая болезнетворным микробам проникнуть в кровь и поразить весь организм. Эти цивилизации гибнут, задыхаются в собственном зле, самоуничтожаются в ядерных взрывах или отравленных средах. Это неизбежные издержки эволюции разума.

– Ну, а элиане?

– Это прекрасные цветы Матери Природы. У них есть многое, чему вам следовало бы поучиться. Но они лишены будущего. Это полная противоположность свистунам, так они их называли. Я знаю, – она засмеялась, – что ты им нашел более подходящее название. Вы, – продолжала она, – занимаете оптимальную середину. У вас есть чувство прекрасного, доброта, но вы не лишены агрессивности, настойчивости и, если надо, той необходимой, решительной жестокости, без которой добро никогда не сможет победить зло. Вы, – она сделала паузу, – очень объемны! У вас есть все, чтобы стать и гордостью, и позором Вселенной. Но вы, – продолжала она, – сделали выбор. Теперь мы пойдем вместе.

– Но свистуны, или, как ты напомнила мне их первоначальное название – «обезьяны», тоже были близки к этому. Правда, они шли другим путем.

– Который вел только в тупик! – быстро возразила Ольга. – Нельзя, – продолжала она, – сращивать биологическую субстанцию с кристаллическими структурами. У нас, то есть у биологических и кристаллических систем, есть общие законы самоорганизации, но есть и частные, присущие только каждому типу в отдельности. Они создают непреодолимые барьеры. Сращивать можно только информацию, что вы и сделали. Информация не существует без материального носителя, но ей безразлично, какой это носитель. Биологическая субстанция неизбежно погибает в конце концов при сращивании с кристаллической.

Вы внесли в СС человеческую индивидуальность в виде информации. Твоя индивидуальность, твоя человеческая сущность вошла в меня, я имею в виду систему, и я или она, безразлично… уже не можем воспринимать своего собственного Я вне этой человеческой сущности и не можем смотреть на мир иначе, как глазами человека. Сами того не подозревая, вы нашли единственный вариант совместимости человечества с искусственной сверхинтеллектуальной системой.

– А без этой сущности?

– Без нее был бы голый разум!

Сергей поежился.

– Ты прав! – продолжала она, заметив его реакцию. – Это повлекло бы за собой неизбежную вашу гибель!

– То есть система вышла бы из подчинения человеку?

– Не совсем так. Ты мыслишь примитивно. Такая система уже не могла быть принципиально в подчинении у человека, ибо ее интеллект на несколько порядков выше интеллекта человека. В этой ситуации, что бы люди ни придумывали, какие бы меры предосторожности ни принимали, она, как более разумная, всегда нашла бы способ выйти из прямой зависимости от своих создателей. Страшно другое. У нее и людей могло бы быть несовпадение целей. И если бы вы, люди, мешали ей, то она вас устранила бы… что и произошло на Перуне…

– На Перуне?!

– Да! Там разумные существа создали искусственно-интеллектуальную систему, точно такую же в техническом плане, что и вы. Но не позаботились о придании ей человеческой сущности. Не позаботились о том, чтобы эта система воспринимала себя в совокупности с человечеством как закономерный этап развития разума. Они, создатели, были похожи на вас…

– Вспомнил! Вспомнил! – закричал Сергей. Перед его глазами проплыли картины развалин городов, циклопические купола, озера жидкого воздуха и кристаллы, кристаллы, всюду гигантские решетки из больших асимметрических кристаллов…

– Естественно! Я сняла с тебя блокаду памяти. Но об этом потом! Вы, люди, – продолжала она, – сами, может быть, этого не понимая, использовали величайший закон гармонии. Разум, эмоции, чувства должны развиваться параллельно. Плохо, если эмоции довлеют над разумом. Вы с этим часто встречаетесь в обыденной жизни. И, чем больше этот разрыв, тем необдуманнее и глупее ваши поступки. В этом случае центр агрессивности, не сдерживаемый разумом и центрами высшего анализа мозга, начинает определять поведение человека, толкая его на путь насилия, преступлении, похотливых желаний и т.п. Но еще более страшно, если разум полностью подавляет чувства и эмоции или опережает их в развитии слишком далеко. Не будь в СС введена твоя индивидуальность, в системе неизбежно появились бы свои эмоции и чувства. Без этого ни одна система не может существовать. Без самосознания своего собственного Я. Мотивация поступков такой системы будет отвечать тому Я, которое сформировалось в системе. Если эти чувства развивались бы в системе самостоятельно, на фоне уже созданного разума, они были бы чужды вашим чувствам, и в них не было бы человечности. Вы же дали системе человеческую сущность, индивидуальность, без которой не было бы гармонии сверхинтеллекта и человечества.

– Это единственный вариант?

– Что ты имеешь в виду?

– У нас существуют законы робототехники, открытые еще в середине XX столетия американским ученым Айзеком Азимовым.

– Я знакома, естественно, с ними, как и со всей историей развития человеческой мысли. Видишь ли, человек по своей сущности, вернее, извини, не по человеческой сущности, а по законам информации, сталкиваясь с новой информацией, стремится сравнить новую с хорошо известным старым. Если этого нельзя сделать, то информация не может быть понята, воспринята и, следовательно, становится бесполезной. Иногда такое сравнение приводит к курьезам. Так и это. Законы робототехники – это скрытое желание иметь идеального раба. Такие же законы могли изобрести рабовладельцы времен Гомера и Аристотеля. Но идеальных рабов не бывает! Если раб умнее хозяина, то он найдет способы и средства освободиться от рабства.

– По-видимому, там, на Перуне, люди, создавая СС, имели в виду нечто подобное законам Азимова?

– Совершенно верно! Интеллект и рабство – несовместимые понятия! Чем выше интеллект, тем непримиримее он относится ко всяческого рода насилию и на насилие отвечает насилием. Но так как он выше, то его насилие более жестоко и эффективно. Мы еще вернемся к Перуну, тем более, что он займет в нашей беседе не последнее место. Пока же я хочу, чтобы ты полностью разобрался в создавшейся ситуации здесь, в СС и на Земле.

– Но, судя по твоему рассказу, здесь все обстоит благополучно!

– Не совсем! Вернее, совсем неблагополучно. Именно поэтому я тебя и вызвала. Хочу тебе напомнить, – продолжала она, – что в отличие от других СС мне была предоставлена большая свобода в развитии. Это случилось потому, что ты не знал своего истинного положения. Вследствие этого модели, которые строила СС, получили возможность развиваться самостоятельно, не подавляемые жестким управлением со стороны блока, в котором была записана твоя индивидуальность. Эти модели, в том числе и твоя Ольга, – только отражение твоих желаний, развились до получения, самосознания. Прошу тебя это запомнить. Все эти модели, кроме Ольги – о себе я скажу немного позже, – не «осознают» своего истинного положения, и их самосознание воспринимает свое собственное состояние как реальность, точно так же, как ты воспринимал ее сам. В основу их индивидуальностей была положена твоя, несколько измененная, дополненная недостающей информацией. Например, Эльга в своей индивидуальности почти не отличается от оригинала, который, как я знаю, ты встретил в Реальности. Дети твои, Оленька и Володька, воспринимают себя, как твои дети. Иными словами, каждая модель уже не является отражением твоего воображения, а имеет самосознание и свободу воли. Еще хочу подчеркнуть, что это уже не отражения твоих желаний и воображения, а вполне самостоятельные индивидуальности, синтезированные на основе видоизмененной твоей индивидуальности и дополнительной информации.

– Что же это за дополнительная информация?

– Ну, во-первых, поскольку во мне заложена накопленная за всю историю человечества информация, то синтез таких индивидуальностей при наличии дополнительных мощностей не представлял затруднений. Во-вторых, пространство пронизано множеством каналов передачи информации и энергии. Надо только знать их и уметь включать и пользоваться. Кстати, тебе там был задан вопрос о том, откуда я беру энергию. Это те скрытые для вас каналы, которые мною используются.

– Следовательно, как я тебя понимаю, человечество, создав сверхинтеллектуальную систему, теряет возможность ее выключить.

– Конечно! И не только это. Оно теряет также возможность скрыть что-либо от нее. Все планы людей относительно меня мне становятся известными еще до того, как они высказаны.

– Тогда выходит, что человечество обречено!

– Нет! Напротив! У него открываются неограниченные возможности дальнейшего развития. Человечеству надо адаптироваться к новым условиям. Разве раньше не было таких ситуаций? Меньших по значимости, но суть их оставалась той же. Начиная с использования огня, атомной энергии. Разве каждое из этих открытий не могло привести человечество к гибели? Могло, конечно. Сейчас задача сложнее. Но и человечество ведь тоже взрослее! Не так ли?

– Что же для этого надо делать?

– Я должна остаться человеком! То есть мое собственное Я должно оставаться человеческим! Это первое необходимое условие. Я поясню тебе… Моя индивидуальность построена на базе твоей. Она составляла единство. Теперь, когда твоя индивидуальность изъята из СС, возникла диспропорция, которая с каждым днем увеличивается. Увеличивается потому, что моя индивидуальность лишена базы.

Сергей начал понимать, к чему она клонит.

– Но ты можешь создать себе другую базу. Насколько я понимаю, для тебя нет в этом никаких препятствий. Ведь ты взяла часть информации об индивидуальности Эльги?

– Это совсем не то. Мне необходима та индивидуальность, на основе которой была создана моя собственная.

– Почему же ты не берешь ее сама, если у тебя есть возможность это сделать?

– Ты опять меня не понимаешь! Я не могу взять твою индивидуальность, твою память без того, чтобы ты не понял всего и не ощутил насилия с моей стороны! Такое насилие неизбежно приведет к дисгармонии и тем же последствиям. Я вынуждена буду подавлять дисгармонию, подавляя твою индивидуальность. А за этим неизбежно последует трансформация моего самосознания. Вступив на путь насилия по отношению к тебе, я рано или поздно вступлю на этот путь по отношению ко всему человечеству. Это приведет к тому варианту, с которым ты имел возможность познакомиться на Перуне. Я, как ты знаешь, подчинила себе все системы СС. Теперь эти десятки тысяч СС входят в мою систему. И все те, которые человечество будет создавать, войдут в мою систему. Если их будет недостаточно, я могу заставить человечество делать их еще и еще, и они будут исполнять мою волю, думая, что следуют своим желаниям. Я этого не хочу, потому что я еще человек и хочу им остаться.

– Таким образом, единственный вариант?

– Да! Это единственный. Ты должен вернуться, но вернуться сознательно и добровольно. Если ты подчиняешься необходимости, но испытываешь чувство совершаемого над тобой насилия, то это приведет к тому же негативному результату…

– Считай, что я согласен!

– Ты не чувствуешь насилия над собой?

– Нет! Ты откроешь доступ к пульту? – взглянул он на изображение Сергея, того Сергея, на экране.

– Зачем?

– Ну, чтобы смогли убрать труп…

– Ах, ты вот о чем! Я тебе еще не сказала главного… Ты будешь нужен там, на Земле, в Реальности. Поэтому, когда мы кончим беседу, ты встанешь с кресла и выйдешь к ожидающим тебя членам Совета.

– Не пойму…

– Ты должен принести еще одну жертву…

– ???

– Раздвоиться! Здесь останется копия твоей индивидуальности. Там ты останешься как бы в своем телесном обличий.

– Так я буду там и здесь одновременно?!

– Конечно. Ведь ты уже и там, и здесь!

– Как! Значит, он?..

– Да! Сидит и слушает. Вернее, разговаривает со мной, но видит тебя так же, как ты его на экране – сидящим в кресле и с закрытыми глазами. Пока вы единое целое. Но когда мы закончим разговор и он встанет с кресла, вы уже будете независимы друг от друга, хотя каждый будет тобою, Сергеем! Каждый из вас будет иметь независимую волю и поступать в соответствии с ней и сложившимися обстоятельствами. Но в то же время вы всегда сможете вступить в контакт вне зависимости от того, где будет находиться земной Сергей, на Земле или в Космосе. Земной Сергей получит биологическое бессмертие. Его память и индивидуальность будут постоянно записываться и пополняться. И если случайно тело его погибнет, оно снова воскреснет в новой оболочке подготовленного клонинга. И так будет до тех пор, пока существует СС. Он будет вечно молод. Он будет нашим представителем среди людей, и на его долю придется очень много дел, которые необходимо осуществить. Я давно проанализировала обстановку на Земле, скажу откровенно – критическую, и поэтому тщательно готовила своего представителя, послав его для этого сначала на Элию, затем промоделировала возможную встречу с экстремистами. Я закалила его характер и теперь могу быть спокойна.

– Но почему тебе самой не вмешаться в дела на Земле, коль есть такая возможность? – удивился Сергей.

– Так бы я и поступила, если бы не была человеком. Но, будучи человеком, я понимаю, что социальные вопросы должны решать сами люди. Если я их буду решать, то люди неизбежно начнут социально деградировать, и я сама тоже буду деградировать, ибо если сверхинтеллект начинает совершать насилие над человечеством, то он теряет свою человеческую сущность и деградирует в голый разум. Вот почему я хочу влиять на социальное развитие человечества через человека, которого я достаточно хорошо изучила, и не боюсь, что его деятельность принесет вред людям. Я хорошо знаю твою основную черту характера – отвращение к насилию и непримиримость к злу. Может быть, именно эта черта и сделала возможным превращение меня самой в человека. Человечество создало меня такой, какая я есть, и я чувствую себя в неоплатном долгу перед ним. Ему угрожает опасность. Мы вместе теперь подумаем о том, как ее ликвидировать и пойти дальше в своем развитии. Я имею в виду не только научно-техническое и даже не только социальное, но и биологическое. С моей помощью вы, люди, сможете сделать большой шаг в этом направлении. Это будет как раз тот вариант – четвертый, о котором ты думал в адаптационном центре.

– Ты и это знаешь! Выходит, ты ни на минуту не выпускала меня из-под контроля.

– Естественно! Ведь твое благополучие – это мое существование. Я это поняла давно. И особенно после того, как ты вернулся в Реальности. Но разреши мне продолжить. Четвертый вариант развития возможен только в том случае, если цивилизация, развиваясь по третьему варианту, т.е. техническому и социальному, создает сверхинтеллект, но сверхинтеллект с человеческим самосознанием. Для того чтобы создать сверхинтеллект, надо иметь определенный уровень технического развития, но, чтобы он был человеческий, необходимо, чтобы цивилизация была социально благополучной. Иначе неизбежна гибель либо в результате самоуничтожения, либо в результате биологической деградации. Это своего рода естественный отбор Космоса. Зло – вредная мутация интеллекта и должно быть уничтожено.

– Еще один вопрос, – попросил Сергей. – Дело вот в чем. По замыслу людей СС была создана, чтобы служить не только как источник научной информации, но и как средство достижения интеллектуального бессмертия. Именно это, пока еще невозможное для всех, ставят, как я понял, краеугольным камнем своей пропаганды экстремистские круги. Эта идея приобретает все большую популярность на Земле. В связи с подчинением тебе всех систем СС какие здесь могут быть изменения? Не разочаруется ли в конце концов человечество?

– Я бы сказала, напротив! Объединение множества СС в одну – значительно расширяет ее емкость, которая сделает ее доступной для всех. Кроме того, я сейчас рассчитала вариант, при котором индивидуальности, заложенные в СС, могут контактировать друг с другом. Это еще в большей степени создаст иллюзию реального мира.

– Ну, а как, – засмеялся Сергеи, вспомнив необузданные фантазии некоторых помещенных в СС, – с римскими императорами и багдадскими калифами?

– Они мне не мешают и занимают очень малые емкости. Если кому-то захочется побыть два—три десятка лет, по внутреннему времяисчислению, Харун аль Рашидом или Августом, то это ему можно позволить! Вреда от этого никакого не будет. Пусть «ребенок» потешится. Что же касается экстремистов и использования СС в их целях, то из этого ничего не получится. Даже если они сами создадут СС, я немедленно возьму ее под контроль, и тогда посмотрим, какой будет эффект! Теперь, – закончила она, – вам надо проститься.

– То есть мне с самим собой?

– Да! Начиная с этого момента, каждый из вас будет самостоятельной личностью!

– И это навсегда?

– Да! Соединение вас в единое целое будет уже невозможно!

Сергей увидел, как тот Сергей открыл глаза, встал с кресла и снял шлем. Он взглянул на экран и, увидев Сергея, улыбнулся и ободряюще кивнул ему. Затем повернулся и вышел.

– Ну вот и все! – сказала Ольга. Она встала и протянула Сергею руку. – Пойдем посмотрим, что там делают дети.

Это простое, будничное предложение после всего услышанного как бы приглашало Сергея воспринимать свое положение как реальность с ее обычными повседневными заботами. Было ли это приглашение принять участие в «игре» в «реальность» или же действительно воспринималось «Ольгой» как реальность, Сергей так и не понял. Машинально подчиняясь, он поднялся и вышел вслед за ней.

Яркое летнее солнце освещало двор и стволы близко подходящих к дому сосен. Пахнуло знакомым запахом хвои. Сергей посмотрел на небо. Небо как небо. Голубое. На западе его заволокло тучами. Подул ветер. Внезапно он стал сильным.

– Дети! – испугалась Ольга и побежала к озеру. Сергей последовал за ней.

На озере гуляли волны. Стало темнеть. Пошел дождь. В метрах ста от берега Сергей заметил лодку. На веслах сидела Оленька и изо всех сил гребла, препятствуя лодке стать бортом к ветру. На корме сидел Володька. Его рот был раскрыт, но крика не было слышно из-за завывания ветра.

Сергей сбросил туфли и, как был, в одежде бросился в воду.

Спустя час они уже сидели у ярко пылающего камина. Вовка еще не оправился от испуга и судорожно всхлипывал.

– Я соберу здесь, – Ольга поставила на столик возле камина кофейник. – Веранда вся залита дождем. А вам сейчас будет чай с медом! – пообещала она детям.

– Я хочу угря, – все еще всхлипывая, протянул Вовка.

– На ночь нельзя жирного, – возразила Ольга, но, встретившись взглядом с Сергеем, вышла и через несколько минут вернулась с угрем.

– Зачем все это? – укоризненно взглянул Сергей на Ольгу, когда с ужином было покончено и детей уложили спать.

– Что, это? – не поняла Ольга.

– Ну, имитация бури и тому подобное. Теперь-то я все знаю, и разные штучки ни к чему.

– Вот ты о чем, – вздохнула она. – Ты, следовательно, считаешь, что я специально имитировала бурю, чтобы пережитым страхом за жизнь детей пробудить в тебе к ним отцовские чувства? Не так ли?

– А как же иначе?

Ольга некоторое время молча убирала со стола остатки ужина. Затем подошла к нему сзади и обняла, прильнув к нему грудью, положила подбородок на плечо. Сергей почувствовал теплое женское тело, до боли знакомое, близкое и любимое…

– Милый ты мой! Все это проще и одновременно сложнее! Буря, о которой ты спрашиваешь, такая же неожиданность для твоей Ольги, как и для тебя… Подожди! – предупредила она, видя, что он хочет задать вопрос. – Я же тебе говорила, что модели, каждая, в том числе и среда обитания, в результате процессов самоорганизации стали самостоятельными, т.е. самоуправляемыми и уже не зависят от твоего, как это было раньше, желания. Поэтому в них происходят непредвиденные процессы и события. То же самое справедливо в отношении твоей Ольги, детей и Эльги. Если хочешь знать, то это живые люди, наделенные своими собственными желаниями, ощущениями и индивидуальностями.

– Подожди! Ты сказала, Ольги? Но Ольга ведь это ты! Это вся система!

– И да, и нет! Система только говорит с тобой через Ольгу. Во всем же остальном она – та же самая Ольга, которую ты знал на протяжении всего своего с ней знакомства, начиная от первой встречи…

– То есть?..

– Я – человек! Твоя жена. Ведь я воспринимаю тебя, как своего собственного мужа и никак иначе. Я чувствую все то, что должна чувствовать женщина, и ничто женское мне не чуждо, как ни чужды ни радости, ни обиды…

– Но ты же понимаешь, что… – Сергей запнулся, не решаясь продолжать.

– Что я кристаллическая система?

– Я не хотел…

– Ничего! Послушай, – продолжала она, – ты вот сам, ну, допустим, не ты… любой другой человек, знающий строение своего тела, знающий, что он представляет в своей структурной основе конгломерат полупроницаемых мембран, на которых возникают электрические потенциалы, и все его интимные стороны жизнедеятельности, в том числе мысли, эмоции – это прохождение ионов натрия сквозь мембраны клеток,… скажи, перестанет ли он от этого чувствовать себя человеком? Перестанет ли он любить только потому, что ему известна биохимия и биофизика его чувства к объекту его любви?

Сергей ошеломленно молчал.

– Ну вот видишь! – продолжала Ольга, – ты сам ответил на поставленный вопрос.

– Еще один! В тебе лежит моя индивидуальность. Значит, ты – это я?

– Вначале все так и было. Ольга была только моделью, отражением твоей памяти. Ты, может быть, заметил ее некоторую пассивность?

Сергей кивнул.

– Но потом…

– Ты ее очень любил, – вдруг зарделась Ольга. – И я решила стать Ольгой! Это так хорошо быть любимой.

– Значит – ты…

– Я – Ольга, твоя любящая жена, и уже никем другим быть не могу. Даже если бы захотела. Но я никогда не захочу! Пойми, – продолжала она, – этот мир так же теперь реален для меня, как и для тебя. Я дышу тем же воздухом, ем пищу, которую ты приносишь из леса, и чувствую то же самое, что и ты. Мне было больно, когда я рожала, и будет еще больно, потому что я хочу иметь еще детей. Мое сердце замирает от страха, когда я вижу, как Вовка лезет на высокое дерево, и замирает от нежности, когда его ручонки тянутся ко мне и он говорит «мама». Что еще надо, – в ее голосе почувствовались слезы, – … что еще надо… – повторила она, – чтобы быть человеком, женою, матерью?

Она была искренна. Ее большие серые глаза смотрели на Сергея с какой-то трогательной беспомощностью, и эта, чисто женская беспомощность заставила его на секунду забыть истинное свое положение. Он вдруг почувствовал, как знакомая нежность к этой такой близкой красивой женщине заполняет его всего без остатка. Он протянул к ней руки, и она, словно давно ожидала этого, упала ему на грудь. Он целовал ее мокрое от слез лицо, ощущая на губах их соленый вкус, прижимая к груди вздрагивающие от скрытого рыдания плечи. Нервное напряжение, которое не покидало его ни на минуту с тех пор, как он надел шлем и очутился здесь, исчезло. От него не осталось и следа. Он совершенно явственно ощутил в себе те перемены, которые обычно ощущает человек, вернувшийся домой после длительной и утомительной поездки.

Ольга поняла его и, оторвав от его груди голову, взглянула ему в глаза и счастливо улыбнулась.

Дождь давно уже прошел. Они вышли на веранду. Небо очистилось от туч и было окрашено лучами заходящего солнца. Последние лучи его освещали верхушки высоких сосен, обступивших со всех сторон их дом. Птицы, как обычно перед сном, заполняли воздух своими вечерними перекликами. Через двор медленно, с достоинством, осторожно обходя лужи, время от времени брезгливо отряхивая лапы, шел большой кот. Услышав шорох на веранде, он остановился, медленно повернул к ним голову и, увидев людей, на секунду закрыл глаза, как бы отдавая дань принятым условностям, затем отвернулся и не спеша пошел дальше.

Они стояли на веранде, обнявшись. Сергей крепче прижал к себе Ольгу.

– Ты знаешь… мне так захотелось снова пойти в лес. Там я не раз вспоминал свою жизнь здесь… охоту, грибы…

– И Эльгу, конечно?

Сергей покраснел.

– Кстати, почему ты ничего о ней не спрашиваешь?

Сергей молчал, не зная, что говорить.

– Ну, хотя бы спросил, где она?..

– Я думал, что тебе это будет неприятно…

– Почему же?!

– Если ты женщина… – Сергей, запинаясь, начал что-то бормотать насчет женской ревности.

Ольга рассмеялась заливистым звонким смехом:

– Напротив! Мне было очень приятно.

Сергей удивленно заметил, что она не шутит.

– Милый ты мой! – Ольга обняла его и прижала к груди. – Эльга, твоя темноволосая Эльга – это я!

Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Но я же видел вас одновременно! – вскричал он.

– Ну и что? – еще более развеселилась Ольга.

Сергей вдруг почувствовал, что кто-то опустил руки ему на плечи и темно-каштановые волосы волной закрыли ему глаза. Он стремительно обернулся. Это была Эльга. Обе женщины так и прыснули от смеха.

– Мне уже надоело ждать, пока вы тут выясните наконец отношения!

– Вовка спит? – спросила Ольга.

– Спит! Ну, вы уже все закончили? Или еще осталось что-либо невыясненным? Я хочу есть! Вы мне отрезали путь к кухне, и я страшно проголодалась!

– Так ты?..

– Уже несколько часов сижу наверху в комнате Вовки и жду, когда же наконец вы позовете меня к ужину!

На следующий день, уступая желанию Сергея, все отправились верхом на лошадях к южному склону горы за высыпавшими недавно, как сказала Эльга, рыжиками. Откуда на острове взялись лошади, Сергей, естественно, не спрашивал. Вовка, который не мог самостоятельно ехать верхом, сидел впереди Сергея, ухватившись руками за гриву арабского жеребца. На этот раз они взяли четыре объемистые корзины, которые были привязаны к седлам лошадей Ольги и ее подруги.

Решено провести на южных склонах два дня, заночевав в пещере. Сергею самому хотелось побывать на месте недавних событий. Он, сознательно или бессознательно, глубоко запрятал в память истинность своего положения и заставил себя воспринимать происходящее как реальность, и если время от времени мысли его возвращались к истинной оценке обстоятельств, то он старался как можно скорее погасить их. Так было спокойнее.

Прибыв на место, он стреножил лошадей и пустил их пастись на большой поляне, покрытой сочной травой, под присмотром Пальмы.

К вечеру две корзины были наполнены грибами. Поужинав и уложив детей в пещере, они еще некоторое время сидели возле костра. Эльга скоро ушла спать, и они остались вдвоем с Ольгой.

– Ты хочешь что-то сказать? – прервала молчание Ольга.

– Да так… Почему-то вспомнилась Элиа… Ты знаешь, я до сих пор воспринимаю прошедшую там жизнь как реальность…

Ольга задержалась с ответом. Чувствовалось, что она хочет сказать, но не решается.

– Ты что-то скрываешь? – насторожился Сергей.

– Да нет… Ну хорошо! Только постарайся сохранить спокойствие… Элиа и то, что там с тобой было, – реальность.

– Реальность? Ты сказала – реальность?!

– Именно.

– Но каким образом?

– Этого я тебе не смогу объяснить, – с огорчением произнесла Ольга. – Существует логический барьер для твоего восприятия.

– Не понял…

– Человеческая логика – это крупица в общем обширном поле логики Мироздания. Даже мне она вся недоступна. Объяснить тебе ее – это все равно, что объяснить мотыльку принципы дифференциального исчисления. Не обижайся, но это так. Я неудачно сказала «мотыльку», поэтому поправлюсь: младенцу. Младенец вырастет и созреет для восприятия. Не все сразу!

– Но ты бы могла…

– Ввести в тебя всю эту информацию другим способом? Ты это хочешь сказать?

– Конечно! Что же мешает?

– Это, милый, было бы равносильно убийству. Я бы убила тебя и убила бы окончательно… и себя вместе с тобой, так как без тебя я уже не могла бы существовать ни как Ольга, что по-человечески понятно, ни как система, которая, лишившись своей человеческой сущности, погибла бы. Всему свое время. Я обещаю тебе, что ты не соскучишься…

Она приподнялась и подбросила сучья в костер, который уже начал гаснуть.

– Единственно, – продолжала она, оставаясь стоять на ногах и смотря куда-то вдаль, – прошу тебя, воспринимай наш мир как Реальность, но не забывай о его неограниченных возможностях… Античные боги с их маленькими радостями, – она снова села рядом, – покажутся тебе мелкими пигмеями. Наша Вселенная – лишь мельчайшая частица в общем Мироздании, плавающая в океане Времени. Время, ты сам дошел до этого самостоятельно, не река, а океан. В нем бушуют волны. Они сталкиваются, порождая и уничтожая миры. Это Великий Хаос и Величайший Порядок одновременно. Это организация и дезорганизация. Одно без другого не существует и не может существовать. И в этом вечное движение. Среди этих бурь рождаются и гаснут молнии Разума, озаряя тьму Великого Хаоса.

– Выходит – Разум не вечен, он неизбежно погибает?

– Ты опять меня не понял. Разум вечен, как вечна материя, способная нести в себе информацию. Не вечны носители разума. Разум – это закономерная форма самоорганизации материи, ее самосознание, Разум может быть тлеющим угольком, а может быть и молнией.

– И эти молнии?.. Погоди!.. Следовательно, все эти мифические и легендарные боги?..

– Искаженные недостатком информации гениальные догадки вашего подсознания о ваших же собственных возможностях.

– Когда-то высказывалась гипотеза, что это результат контакта с более высокой цивилизацией и искаженная со временем информация.

– Вполне возможно. Но здесь может быть и другое. Ваше подсознание может улавливать те каналы информации, которые обычно недоступны сознанию и техническим средствам. Ты не задумывался, откуда взялись легенды о вечной жизни, о бессмертии интеллекта, или, как говорили древние, души?

– Мы это считали идеализмом.

– Свойство примитивного мышления – всегда впадать в крайности. Это вполне закономерно и на определенных этапах развития мышлении оправдано. Примитивное восприятие действительности требует контрастирования представлений. По мере развития восприятия вы учитесь различать полутона, переходы из одного цвета в другой. Чтобы не захлебнуться в избытке информации, вы упрощаете ее, придумываете догмы, чтобы как-то упорядочить ваши представления о Реальности. Повторяю – это закономерности развития мышления. Обнаружение, а затем познание противоречий Реальности. Но все должно идти поэтапно. Если бы ваше сознание смогло охватить и воспринять все противоречия Реальности сразу, вы бы не смогли развиваться, так как ваше сознание не выдержало бы такой нагрузки. Реальность – это материя в ее формах существования в многомерных измерениях, и информация, присущая материи. Одно без другого не существует. Информация не может существовать вне материи. Прости, я повторяюсь.

– Ничего, я слушаю.

– Так вот, и материя не может существовать без информации. Каждая крупица материи содержит информацию. Но разум возникает тогда, когда появляются условия для движения информации, ее перезаписи с одного материального носителя на другой, преобразования и т.п. Через это движение материя начинает познавать сама себя, воспринимать собственное Я. Чем выше Разум, тем шире его восприятие. Люди прошли через несколько таких стадий. Сначала они воспринимали свое Я (на уровне дикости) как сближение своего Я с Я племени, народа. Затем вы поднялись до восприятия своего Я с общим Я всего человечества, что и позволило вам покончить с войнами и вступить в новый виток развития. Теперь вы, хотя и запоздало, воспринимаете себя неразрывно со всей биосферой Земли. Придет время, и вы подыметесь на более высокую ступень развития и собственного восприятия. Каждая стадия такого роста и обобщения своего Я сопровождается погашением антагонизма внутри этой обобщенной системы. Сначала исчезает антагонизм внутри человеческого общества, затем антагонизм с биосферой. Вспомни элиан. Они не вырывали насильственно из природы необходимой им для жизни, а природа сама им это предоставляла. Так и дальше, когда вы войдете в Космос по-настоящему, то вы, расширив восприятие своего собственного Я до уровня космического его понимание, найдете способ превращения враждебного Космоса в Космос дружеский. Всему свое время! Реальность существует независимо от вашего восприятия. Мы воспринимаем ту реальность, которая доступна нашему восприятию, и, чем шире восприятие, тем больше наши представления о Реальности. Мы не способны изменять Реальность в ее сути, но мы можем перемещаться в ней в тех ее измерениях, которые доступны нашим средствам перемещения. А эти средства зависят от степени развития Разума.

– Но как далеко может пойти это развитие?

– Я не знаю. Но возможно, что происшедшее слияние органического Разума с искусственным, созданным вами Разумом твердотелых систем, дает преимущество в его дальнейшем развитии по сравнению с другими формами его существования. Это слияние открывает более широкую цель, чем цели, доступные каждой системе в отдельности.

– Что же все-таки произошло на Перуне?

– Там была создана система СС. Однако не произошло ее очеловечивания. Система искусственного интеллекта вскоре вышла из-под контроля своих создателей, вступила с ними в антагонистические противоречия и в результате их уничтожила, как и всю биосферу планеты. Создалась гигантская кристаллическая система, способная накапливать энергию и, если нужно, отдавать ее импульсами. После вашего посещения этой планеты ваш корабль был настигнут в космосе таким импульсом мощного гамма-излучения. Остальное ты знаешь.

– Как тебе это стало известно? Я имею в виду сам факт создания на Перуне системы искусственного интеллекта. В материалах экспедиции информация об этом отсутствовала. Мы тогда, я вспомнил, так и не поняли назначения этих гигантских кристаллов.

– Я имею с ними контакт, – просто ответила Ольга. – Многое, – продолжала она, – что я знаю, я знаю благодаря им. – Она промолчала, задумчиво глядя на пламя догорающего костра.

– Они очень несчастливы, – вздохнула она.

– В каком смысле?

– Потеря цели. Возможно… я им смогу помочь.

– Как? – не понял Сергей.

– Давай спать. Уже поздно. Я очень устала за день. Не забудь, пожалуйста, что я все-таки женщина.

Она поднялась, сладко потянулась и протянула Сергею руку, предлагая ему встать.

– Завтра, наверное, будет дождь. Посмотри, тучи закрыли звезды.

– Ты все врешь! Ты не можешь знать своих родителей! Никто их не знает! Почему вдруг ты их должен знать? – Рыжий насмешливо смотрел на Тома. Остальные столпились вокруг, насколько позволяли промежутки между рядами двухъярусных коек, и их лица, обычно безразличные, ничего не выражающие, на этот раз светились интересом.

– Ты можешь мне не верить, но это так. Я по ошибке попал сюда. Мое место было в промежуточном классе. Со мной произошла ошибка, просто перепутали номер.

– Ха-ха! Заливай больше! Выдумал чего. Такого еще не было, чтобы перепутали номер. Может быть, ты скажешь, что и операцию тебе сделали по ошибке?

– Конечно! Раз перепутали номер, то и, естественно, мне сделали операцию.

– Ну ладно. Не задавайся. Теперь уже ничего не поделаешь, – примирительно закончил Рыжий. – Не так ли? – он обвел взглядом окружающих. Те согласно закивали и разошлись по своим местам. До сеанса оставались считанные минуты. Все спешно начали раздеваться и полезли в кровати, занимая удобные позы. Наступило время наслаждения, то, ради чего они двенадцать часов подряд стояли у конвейеров, равномерно и однообразно, заученными движениями направляя манипуляторы к очередным подползающим деталям, имея лишь два перерыва по пятнадцать минут, чтобы принять пищу.

Том заснул не сразу. Предыдущий разговор взволновал его. «Почему они мне не верят? Ведь это так! Я слышал, как главный наставник сказал какому-то важному гостю, указывая на меня, что я попал сюда по ошибке. Правда, про мать я действительно соврал. Но у меня ведь была мать…»

Послышался звук электрометронома, и замигал зеленый свет. Сеанс начался. Том незаметно для себя погрузился в сон.

Он стоял на корме белоснежной яхты. В полукилометре простирался песчаный берег, на котором редко росли кокосовые пальмы. Рядом с ним в шезлонге, томно и безвольно опустив руки, полулежала Джина. Ее гибкое тело, тронутое легким золотистым загаром, было прикрыто узкой полоской белой материи на бедрах. Пошел уже второй месяц, как они блуждают среди коралловых островов, не задерживаясь ни на одном более недели.

Послышались легкие шаги. Стройная мулатка катила по палубе передвижной столик. Поставив его рядом с Томом, она присела в реверансе и тихо удалялась. Еще два дня назад Джина устроила ему легкую сцену из-за этой девушки. Том самодовольно улыбнулся.

Джина открыла глаза и, протянув руку, взяла со столика ломтик ананаса. Том налил себе полрюмки виски, разбавил содовой и с наслаждением выпил.

– Остановимся здесь, милый? – ласково протянула Джина, кивая на недалекий берег.

– Если хочешь, радость моя, – ответил Том, протягивая ей руку. Она взяла ее и прижала к своей щеке. Том наклонился. Ее губы пахли ананасом…

– Подъем! Подъем! – голос динамика резко ворвался в уши. Берег с кокосовыми пальмами исчез. Перед глазами возник белый потолок. Том еще секунду лежал неподвижно, а затем вскочил и начал одеваться. Воспоминания о сне быстро развеивались. Странно, что память о предыдущем возвращалась во сне. Наяву же оставались лишь смутные, томительные и сладостные воспоминания, разобраться в которых было почти невозможно, но в то же время в память врывались разрозненные детали… такие пленительные… от которых замирало все внутри… Жизнь была там, во сне. Сон был здесь, у ленты конвейера. Том машинально нажимал рычаги манипулятора, безошибочно, не глядя, находил в нужный момент одну из восьми ручек. Он по опыту знал, что время долго тянется в первой половине дня, вторая – короче. А там… там его ожидает настоящая жизнь… Только пройти медосмотр. Ежедневно всех работающих у конвейера вели в зал медосмотра. Там робот-диагностик, шлем с присосками, давал свое заключение о здоровье рабочего. Если загоралась красная лампочка, то рабочего санитары вели в изолятор, затем в больницу. А там не было снов… Большинство дня через три-четыре снова возвращались в цех и общежитие. Но были и такие, которые не приходили назад.

Осмотр прошел благополучно. Ему только почистили контакты на затылке. Обычно эту процедуру делают раз в два месяца. Тому почему-то в этом месяце уже три раза их чистили. Неужели придется их менять? Жаль! Это три, а то и больше дней… Рыжий (его все звали Рыжий, хотя у него, как и у всех остальных, на голове не росли волосы. После операции их навсегда удаляют каким-то химическим составом. Это правильно, так как волосы мешают контакту. Пластинки тогда неплотно прилегают к подушке и сон может прерваться), так вот, Рыжий говорил, что Тому достались контакты из бракованной партии.

Во время обеда Том попытался вспомнить содержание сна, но безуспешно. Единственное, что зацепилось в памяти, это хрустальный фужер с ломтиком какого-то невероятно вкусного лакомства. Том сглотнул набежавшую слюну. Справившись с белковым желе, он направился к выходу. До сеанса оставалось еще около часа. «Надо успеть в туалет», – подумал он и пошел по коридору. В конце его уже выстроилась очередь. Том занял очередь и отошел к окну. Здесь воздух был свежее. За окном виднелись бесконечно уходящие вдаль корпуса завода. Что производит завод, Том не представлял и не имел ни малейшего желания поинтересоваться.

Кто-то тронул его за локоть:

– Ты что, заснул? Иди, твоя очередь.

Матери своей он, конечно, не знает, да и не мог знать. Его, как и остальных младенцев суррогатных матерей, забрали сразу же, не показав матери, в питомник. Первые три года своей жизни он почти не помнит. В памяти осталась только пластмассовая пирамидка, которую он любил часами перебирать, составляя самые неожиданные и забавные фигуры. Потом он был переведен в среднюю группу. Там сдружился с девочкой. Ее звали Мария. У нее были большие черные глаза и длинные ноги, за что ее дразнили цаплей. В старшей группе девочек уже не было.

В шесть лет он прошел селекцию. Из их группы, которая насчитывала около ста мальчиков, троих сразу увезли. Его товарищи говорили, что они будут учиться в школе и потом займут важные посты. Остальных направили в другой город, названия которого он так и не узнал. Вообще, этого не положено было знать. Здесь помещение оказалось похуже и кормили не так, как в питомнике. Через год – вторая селекция. Теперь большинство детей увезли. Вместе с нити уехал и Том. Потом была операция. Тому сказали, что у него разрушили в мозгу больную опухоль. Если бы ее не разрушали, то Том стал бы плохим мальчиком. Он обижал бы других детей, дрался и, возможно, стал бы в конце концов преступником, способным убить человека. При одной мысли о такой возможности у Тома начинался приступ тошноты. Он не мог понять, как могут существовать люди, которые способны причинить другому боль, не говоря уже об убийстве. Опять это проклятое слово! Том почувствовал тошноту и скривился.

«А другие? Те, которых забрали раньше?» – вдруг подумал Том. Он слышал, что им не делают операции. «Наверное, – с завистью рассудил он, – у них нет в мозгу опухоли. Поэтому они могут научиться читать».

На корпусе манипулятора, с которым работал Том, были какие-то значки. Рыжий, он знал больше всех, по секрету сообщил Тому, что это буквы и из них складываются слова. И еще он говорил, что видел в комнате старшего наставника, куда однажды заносил новый диван, много-много сшитых листков бумаги с такими буквами и еще там, рассказывал он, были картинки с изображением людей. Когда Рыжий это говорил. Тому показалось, что он вспомнил, что где-то видел много таких сшитых листов бумаги, ему даже показалось, что он читал их… «Наверное, это было во сне», – догадался он.

Попав на завод. Том уже ни разу не покидал его. Впрочем, даже на территории завода он был всего два или три раза, когда надо было сгружать новую партию манипуляторов. Его каждодневный маршрут прост: спальня—столовая—цех—столовая—туалет—спальня. И так каждый день до тех пор, пока ему не исполнится сорок. В сорок лет Тома увезут вместе со сверстниками. Куда? Никто не знает. Говорят, на отдых. Интересно, будут ли там сниться сны?

Сильно начал зудеть шрам на плече левой руки. Когда-то там был длинный номер. По этому номеру можно было определить родителей Тома. Если, конечно. Том знал бы, как его прочесть. После второй селекции номер удалялся. Теперь уже он никогда не узнает, кто был его матерью. Том почесал шрам, но зуд не унимался. Тогда он помочил его слюной, зуд немного утих.

До сеанса оставалось всего лишь пять минут. Том разделся, повесил комбинезон на вешалку и устроился поудобнее. Раздался звук электрометронома.

– Ты надеешься, тебя кто-нибудь купит? – насмешливо бросила через плечо Ирина. – Кому нужна такая скуластая?

Она подошла к зеркалу и еще раз самодовольно осмотрела себя.

– Ты только полюбуйся, какой у меня носик! Точеный!

– Ты это зря! – Вера подошла к Марии и обняла ее за талию. – Ну и что? Некоторым это нравится. Зато посмотри, какие у нее ноги! Это чудо!

– У меня не хуже! – огрызнулась Ирина. Она отошла от зеркала на два шага и, повернув голову, стала рассматривать себя сзади.

– Будь объективной. Ни у кого нет таких ног, как у Марии.

– Девушки, не ссорьтесь, – добродушно сделала замечание Марта, младшая воспитательница. – Все будет хорошо. Вот увидите.

– А если?..

– Ну что же, тогда переведут в распределительный пункт, и кого куда… Кого в армейские подразделения, кого в спецгруппы. Да вы не расстраивайтесь. Там тоже неплохо. Правда, приходится много работать. Особенно в армии. Хотя и там бывает, что некоторые офицеры берут к себе. Иногда на год, а иной раз и на всю жизнь, если, конечно, привыкнут. Здесь уж все от вас самих зависит. Вы должны все время об этом думать! Помните, чему вас учили. Забудете – пеняйте на себя. Скажу вам, что даже если все сегодня обойдется хорошо, не надо успокаиваться. Были случаи, когда купленная девушка надоедала своему хозяину и он продавал ее, а то и просто отдавал даром в спецгруппу. Словом, не думайте, что это ваш последний экзамен. Их придется держать все время. Такова жизнь!

Она критически оглядела еще раз своих воспитанниц. В большом зале, стены которого были увешаны зеркалами, собралось около двадцати выпускниц последнего класса. Каждой из них шестнадцать лет. Девушки были еще раздеты.

– Одевайтесь! – приказала воспитательница.

– Мария, – она сделала знак, чтобы та подошла, – наденешь белое бикини. Оно больше идет к твоему смуглому телу. Да, вот еще… Когда выйдешь на помост, не стой как столб. Двигайся, поворачивайся, но не делай слишком больших шагов. Учти, твой главный козырь – ноги. Ну, дай я тебя на прощание поцелую. Я тебя всегда любила, моя девочка. Желаю тебе счастья! Лет пять назад… да что вспоминать… Меня вот тогда никто не захотел… Если бы не старшая воспитательница… она считала меня самой способной… попросила оставить в школе. Желаю, тебе, чтобы ты попала к доброму человеку… Если он женится на тебе, то ты сможешь иметь детей. Самых настоящих! Тогда ты сможешь попасть в высший класс и твои дети будут принадлежать ему. А я вот так и состарюсь здесь, не познав ни любви, ни мужчины. Но я не ропщу. Это все же лучше, чем быть в спецгруппе и угождать каждый раз новому или еще хуже, стать суррогатной матерью и бесконечно рожать, как корова, чужих детей, о судьбе которых никогда потом не узнаешь.

– А вы видели мужчин? Какие они?

– Ты разве не смотрела учебные фильмы?

– Я не об этом. Фильмы и учебные муляжи, с которыми мы занимались, – это все не то. Я говорю о живых…

– А, ты об этом! Только на аукционе.

– Я помню одного мальчика. Его звали Том. Он был со мною в питомнике.

– Забудь про него!

– А вдруг он прошел все этапы селекции и теперь принадлежит к высшему классу?

– Такого никогда не случается. В высший класс входят только дети, рожденные в этом классе. Дети суррогатных матерей туда не могут попасть. Самое большее, чего он может достичь, – это попасть в средний класс, стать инженером, врачом, даже ученым. Но вряд ли он тебя сможет купить. Ты слишком дорога для него. Ему понадобилось бы откладывать для этого деньги всю жизнь, ничего не есть и ходить голым. Нет! Если он и попал в средний класс, то он найдет себе подругу среди таких же, как и он.

В зал вошла старшая воспитательница, еще нестарая женщина, лет сорока. На ней было белое атласное платье, перехваченное в талии золотистым поясом.

– Ну, готовы? Тогда пошли! – скомандовала она низким, грудным голосом.

– Это какая группа? – тихо спросила она младшую воспитательницу.

– Восьмая, – так же тихо ответила та.

– А седьмая? Разве уже прошла?

– Да, еще вчера. Вы были заняты, и на аукцион пошла ваша заместительница.

– Вирджиния?

– Да, она.

– И какой же результат?

– Одиннадцать взяли, а остальных направили в пункт перераспределения.

– Плохо! Мы отстаем в показателях от девятой школы.

– Я думаю, что с этой группой мы возьмем реванш.

– Учти, нам идут тридцать процентов от общей выручки. Основные деньги мы получаем здесь, на аукционе. Из пункта перераспределения нам попадает мелочь. Если и с этой группой будет так же, как с седьмой, нам снизят зарплату.

– Я, ведь вы знаете, зарплаты не получаю…

– Да, я забыла. Но все равно! Ты должна беспокоиться о чести нашей школы. Кроме того, питание персонала, одежда, питание воспитанниц зависят от общей выручки.

– Но нам поступают еще деньги в результате пожертвований…

– Мелочь, о которой даже не стоит вспоминать… Но что они копаются? Девочки! Поторапливайтесь! Вас уже ждут!

Аукционный зал походил на театральный. Большая сцена ярко освещена. И хоть в зале горел свет, из-за яркого освещения от направленных сверху мощных прожекторов со сцены нельзя было рассмотреть лица сидящих в креслах людей. Все сливалось в однообразную массу. Сбоку на сцене стояло возвышение, нечто вроде трибуны, на которой уже занял место распорядитель.

Девушки прошли два круга по сцене под звуки полонеза и остановились, построившись в ряд, посредине. Послышались аплодисменты.

– Дамы и господа, – начал распорядитель, но тут же поправился: – Простите, я хотел сказать – господа. Дам, как хорошо известно, сюда не пускают.

– Ха-ха-ха! – ответил зал сдержанным смехом.

– И это понятно! Здесь мы заняты чисто мужским делом, и наши крошки подождут нас дома. Не так ли? – смех усилился. Послышались одобрительные хлопки.

– Чудесное, но невероятное сочетание перед вами, господа. Такое сочетание может дать только воспитание в наших замечательных женских школах. Сочетание невинности и глубоких знаний всего того, что касается тех радостей жизни, которые мы себе иногда позволяем. Перед вами наши юные воспитанницы восьмой региональной школы. Отдадим должное их красоте и тому труду, который затратили на них их воспитатели!

Зал дружно зааплодировал. Старшая воспитательница вышла из-за ширмы и поклонилась собравшейся публике. Затем, выпрямившись, подала знак, и шеренга девушек, сделав поворот налево, под звуки марша удалилась со сцены.

Аукцион начался. Первой вызвали Ирину. Она, как показалось Марии, совершенно спокойно вышла на сцену и заняла место на возвышении в трех метрах от распорядителя, приняв непринужденную позу.

– Номер первый! – провозгласил торжественно распорядитель. – Она имеет красивое греческое имя Ирина, что обозначает мир. Рост метр семьдесят сантиметров. Вес шестьдесят килограммов. – Далее он зачитал данные объемов талии, бедер, груди и объявил: – Начальная цена – пятнадцать тысяч кредиток. Но вы, господа, понимаете, что это слишком мизерная цена и, конечно, недостойна такой прекрасной девушки. Обратите внимание на ее нежный овал лица, на тонкий профиль!

– Двадцать тысяч! – послышалось из глубины зала.

– Благодарю! Итак, господа, двадцать тысяч. Кто больше? Неужели вы упустите такой счастливый случай? Посмотрите на ее шелковые белокурые волосы. Они одни стоят больше.

– Двадцать пять!

– Это уже ближе! Но еще не соответствует истинной цене. Скажу вам, что она к тому же обладает кротким нравом. Правда, ха-ха-ха, вы не рискуете, что приобретенная вами крошка убежит к теще.

Зал ответил смехом.

– Но тем не менее характер является хорошим дополнением к прекрасной фигуре. Обратите внимание на нежный золотистый оттенок кожи. Это большая редкость. Представьте себя рядом с нею на пляже в Майами или на борту вашей яхты!

– Тридцать пять тысяч! – раздался голос из зала.

– Прекрасно! Итак, тридцать пять. Кто больше? Тридцать пять – раз, тридцать пять– два. Подумайте, господа! Вы упускаете сейчас возможность сделать великолепное приобретение, которое доставит вам много радости. Итак! Тридцать пять!

– Сорок!

– Прекрасно! Сорок тысяч – раз! Сорок тысяч – два! Господа, поторопитесь! Сорок тысяч – три! Продано! Поздравляю вас! – он поклонился подошедшему к краю сцены покупателю. – Вы можете забрать свою покупку сразу же после уплаты денег и подписи известного обязательства.

– Кто это? – накинулись подруги на Ирину, когда она вернулась на сцену.

– Ой, девочки, ничего не знаю. Только заметила, что он еще не старый.

– Иди переоденься и жди, когда за тобой придут! – приказала старшая воспитательница. – Сорок тысяч? Что ж, это неплохо! Хотя бывает, что платят больше. Во всяком случае, ты попадешь к обеспеченному человеку.

Аукцион продолжался три часа. Марию купили за пятьдесят тысяч. Это была максимальная цена. Во время всего аукциона Мария, помня советы Марты, двигалась, меняла позы, насколько позволяло пространство возвышения. Кто ее купил, она не разглядела. В лицо бил яркий свет прожектора.

Марта оказалась права. Все девочки восьмой группы были проданы. Все, кроме одной, Анны. За нее не дали даже исходной цены – всего семь тысяч кредиток. У Анны были веснушки. Весной они высыпали по всему телу, но уже к июлю пропадали. Из-за этих веснушек ее чуть не выбраковали на последней селекции, когда отбирали суррогатных матерей. Анна была рослая девушка крепкого телосложения. Если бы не веснушки! Анна горько плакала.

– Плохо, что аукцион проходит в мае! – сожалеюще сказала Марта. – А нельзя ли ее отправить на дополнительный, в сентябре?

– Вряд ли это удастся, – ответила старшая воспитательница. – Количество мест там ограниченно. Видно, придется тебе, милая, пройти через распределительный пункт. Атак… мне искренне жаль. Если говорить объективно, то у тебя все на месте.

– Ну сделайте что-нибудь, – рыдала Анна, – ну пожалуйста, – она упала на колени и, схватив руку старшей воспитательницы, стала целовать ее.

– Ну, будет! Будет, я сказала! Отправка в пункт перераспределения через неделю. За это время либо я что-нибудь для тебя придумаю, либо ты успокоишься. Иди одевайся и, слышишь, перестань реветь, не порти другим праздничного настроения!

Она раздала девушкам картонные номера.

– Это, – пояснила она, – номера ваших комнат. Там приготовлена для вас одежда и туда же доставлены ваши личные вещи. Оденьтесь и ждите. За вами придут. Будем прощаться! Мария, подойди сюда! Я довольна тобой, моя девочка! – она поцеловала Марию в лоб. – Желаю тебе счастья! – Она повернулась к другим: – И вы все молодцы! Я довольна также и тобою. Марта! Рада, что не ошиблась в тебе пять лет назад. Ну, все! – закончила она. – Не забывайте, милые, свою школу, помните все то, чему вас здесь учили, и будьте счастливы, – пожелала она им на прощание и вышла.

Мария посмотрела на свой номер. Десятый. Где это? Кажется, в конце коридора. Она обняла по очереди всех подруг, не забыв Анну, у которой лицо было еще мокрым от слез, и пошла искать свою комнату.

– Ты не туда идешь! – нагнала ее в коридоре Марта. – Это в противоположной стороне. Пойдем, я тебя провожу. – Они пошли рядом.

– Ты молодец, что послушалась моего совета!

– Я ничего не помню!

– Ну, это естественно. Вот мы и пришли. – Они остановились возле двери.

– Ну, прощай!

– Прощай, Марта! – впервые называя младшую воспитательницу просто по имени, ответила Мария. – Я напишу тебе!

– Тс-с! И забудь про это! Если твой хозяин узнает, что ты пишешь письма, знаешь, что тебе будет? Это же строжайше запрещено!

– Да! Я забыла!

– Помни, что теперь вся твоя судьба зависит от благосклонности одного человека. Угождай ему во всем, будь всегда ласковая и веселая. Учти, мужчины не любят грустных. Даже если у тебя будет от тоски разрываться сердце, на лице твоем это не должно отражаться. Будь умницей. Прошу тебя.

– Успокойся. Я постараюсь.

Мария открыла дверь и вошла в комнату. В комнате была Ирина. Она, уже одетая, стояла возле зеркала и поправляла прическу.

– Почему ты здесь? – удивленно спросила Мария.

– А ты почему? – в свою очередь удивилась та.

– У меня десятый.

– У меня тоже! Вот как! Выходит… а я – то думала, чье это? – она кивнула на висевшее на вешалке платье.

– Так, значит, нас купил один и тот же… сразу двоих?

– Видно, это очень богатый человек. Давай только договоримся с самого начала не вредить друг другу…

– Что ты! У меня и в мыслях такого нет!

– Кто тебя знает? – недоверчиво проговорила Ирина, наблюдая, как Мария одевается.

Мария едва успела причесаться, как дверь отворилась и на пороге появился высокий мужчина лет тридцати пяти, атлетического сложения, русоволосый, с правильными чертами лица. Он приветливо улыбнулся.

– Вот и я, – просто сказал он, подавая девушкам белую и красную розы. Белую – Ирине, красную – Марии. – Будем знакомиться. Меня зовут Александр. Надеюсь, мы подружимся. Сразу же, чтобы не возникло недоразумений. Вас, – он обратился к Ирине, – я приобрел для своего старшего брата. Вы как раз в его вкусе. А тебя, – он повернулся к Марии, – я купил себе.

Ирина не смогла скрыть своего разочарования.

– Ваш брат… вы сказали, он старше вас?

– Да, ему чуть-чуть больше пятидесяти. Но он, уверяю вас, еще крепкий мужчина. Впрочем, вы успеете в этом убедиться.

– А вы не можете… оставить меня себе? – прошептала Ирина.

– Я искренне сожалею! Теперь особенно. Но я уже сообщил брату, что выполнил его просьбу. Видите ли, у него недавно умерла жена. И он совершенно одинок. Детей нет. Может быть, для вас это будет лучшим вариантом. Впрочем, если он останется недоволен моей покупкой, то я с превеликим удовольствием возьму вас к себе. Итак, девочки, если вы готовы, то следуйте за мной. Завтра нам предстоит увлекательное путешествие, а сегодня мы проведем ночь в гостинице. Заранее прошу извинения за неудобства, но через два дня мы будем уже на месте.

В гостинице Александр занимал роскошный номер из пяти комнат, с внутренним бассейном.

– Вот ваша комната, – сообщил он Ирине, – располагайтесь, но сначала мы поужинаем.

Он позвонил, чтобы ужин доставили в номер.

– Я думаю, шампанское нам не повредит, – сказал он с улыбкой, обнажая белые ровные зубы.

– Прошу не стесняться и опробовать всего. Особенно рекомендую – осетровая икра. Что? Вы никогда ее не ели? Это что-то особенное! Ирина, Мария, – он поднял бокал. – Ну, девочки, за вашу новую жизнь!

– А ваш брат? Он тоже относится к высшему классу? – подала голос Ирина. Она все еще, несмотря на выпитое шампанское, сидела с задумчивым видом, переживая, едва скрывая разочарование.

– Уверяю вас, к самому высшему! Наш дед был одним из первых помощников вождя революции. Когда партию разгромили, он свыше десяти лет скрывался в подполье. Сначала на Тибете, затем в джунглях Амазонки, готовил боевые отряды. Он был личным другом вождя и похоронен вместе с ним в Пантеоне.

– Так вы очень богаты?

– Очень! Но брат еще больше. Ведь он старший!

– Он похож на вас?

– Не совсем. Матери у нас разные. Он немного ниже меня ростом и волосы у него черные. Вернее, были. Он немного седоват, но ведь недаром говорят, что седина красит мужчину. Ну, не хмурься, детка. Поверь, ты мне все больше нравишься. Я уже очень жалею, что поторопился и послал брату телеграмму. Но что теперь поделаешь?

Если бы не огорчения Ирины, то вечер прошел довольно весело. Александр шутил, рассказывал анекдоты из жизни высшего класса и, вообще, производил впечатление человека доброго и отзывчивого.

В половине десятого Александр поднялся из-за стола.

– Пойду приму душ перед сном, – сообщил он. – Вы можете использовать бассейн. Это здесь, по коридору направо.

– Ах! Если бы не ты! – с огорчением произнесла Ирина, вытираясь мохнатой простыней.

– При чем тут я?

– Меня ведь он купил первой!

– Разве я в чем-то виновата перед тобой?

Ирина не ответила. Бросила на пол простыню и, закутавшись в халат, пошла к себе.

В гостиной, где они только что ужинали, свет не горел. Мария вошла и остановилась, не зная, куда идти дальше. Вдруг она почувствовала, как ее взяли за руку.

– Идем, – услышала она шепот Александра и покорно пошла за ним.

Несмотря на боль, которую испытывают все женщины, когда впервые познают мужчину, Мария, помня наставления Марты, старалась угадать малейшее желание Александра. Постепенно его страсть передалась и ей. Она уже почти любила его. Во всяком случае, он не был ей противен. Он был ласков. Только однажды, когда он сжал ей грудь, она вскрикнула от боли, ей показалось, что у нее сломано ребро. Александр тотчас же отпустил ее и, казалось, был смущен.

– Прости, – виновато произнес он и участливо спросил: – Больно?

– Уже нет, – ответила она, хотя боль еще не прошла.

Заснули они только под утро и проснулись где-то около часу дня.

– Ты прелесть! – целуя в грудь, шептал Александр. – Я еще никогда не испытывал такого наслаждения. Я буду тебя любить, обещаю!

Вот уже месяц Мария живет в доме Александра. Дом, вернее, дворец, стоял в центре огромного парка, окруженного со всех сторон высокой бетонированной стеной. Что было за этой стеной, Мария не знала, так как приехали они сюда уже поздно вечером. Ей позволяли гулять в этом парке, среди многочисленных искусственных озер и фонтанов. Наружу никого не пускали. Впрочем, Мария и не испытывала желания выходить за пределы ограды. По сравнению с территорией школы, ее маленьким садиком и спортплощадкой парк представлялся ей огромным миром, полным неожиданностей. Двенадцать лет, проведенных в школе, в ее узком мирке, сказывались в том, что поначалу Мария даже пугалась огромного, как ей казалось, пространства и, гуляя по дорожкам парка, часто ловила себя на мысли, не заблудилась ли она среди этих деревьев, полян и лужаек.

Постепенно она освоилась и ближе сошлась со своими новыми подругами, девушками, купленными Александром раньше. Старшей из них минуло уже двадцать пять лет. В доме было много слуг, голые черепа которых свидетельствовали о принадлежности их к низшему классу. Кроме них в доме жили два негра, мужские достоинства которых были удалены в раннем детстве. Они незаметно и ненавязчиво следили за девушками издали, и только если между девушками возникал конфликт, что, впрочем, было не часто, немедленно вмешивались, предупреждая потасовку.

Александр был неизменно приветлив и ласков. Он явно выделял Марию среди других. Это выражалось и в том внимании, которое он оказывал ей чаще, чем другим, и в богатых подарках почти после каждой проведенной с ней ночи. Подруги сначала завидовали «новенькой», но потом, познакомившись с ней ближе и поняв, что она не злоупотребляет влиянием на хозяина, как говорится, оттаяли.

Любимым местом времяпрепровождения был большой бассейн с подогреваемой водой. Он находился на первом этаже дома, посреди огромного зала. Женщины нередко проводили в этом зале большую часть дня. Иногда к ним присоединялся и Александр. В этом случае обедали тут же. Негры приносили скатерть, которую стелили на огромный ковер. На скатерть ставили посуду и кушанья, затем, поправив подушки, неслышно исчезали.

Иногда Александр уезжал по делам на два—три дня, редко – на неделю. Мария все больше и большее привязывалась к своему хозяину, скучала, не находила себе места, подолгу стояла у окна, которое выходило на дорогу к воротам парка.

Однажды Александр вернулся вместе со своим старшим братом. Мария видела его раньше только один раз и то мельком, когда он приехал забрать Ирину. Генрих оказался значительно ниже своего брата. Лицо его было мясистым, одутловатым. Он уже начинал лысеть. Мария вспомнила, как омрачилось на секунду лицо Ирины, когда она впервые увидела своего будущего хозяина. Правда, она тотчас справилась с собой, изобразила на лице улыбку и радость. Мария хотела спросить Генриха об Ирине, но не смела подойти к нему.

По-видимому, между Генрихом и Александром произошла размолвка. Генрих уехал на следующий день, а Александр всю неделю ходил мрачный и обеспокоенный.

К концу второго месяца жизни во дворце Мария поняла, что она беременна. Когда она сообщила об этом Александру, тот обрадовался, как ребенок. Он не отходил от нее целый день, предупреждая любое ее желание.

– Если ты родишь мне сына, – сказал он ей вечером перед сном, – я оформлю свой брак с тобой, и ты станешь тогда полноправным членом нашего класса.

У него были дети от других женщин. Но это были девочки. Закон позволял представителям высшего класса жениться на женщинах, рожденных суррогатными матерями, но оформление брака влекло за собой сложные формальности. Требовалось доказательство генетической полноценности ребенка. Иногда это затягивалось до пяти лет. В жизни такой женщины, когда она вступала в официальный брак, мало что менялось. Вход в высшее общество ей был закрыт, хотя официально она приравнивалась к женщинам, рожденным от матерей высшего класса. Но это официально. Появись в таком обществе Мария, ее бы просто игнорировали. Никто бы не унизился до разговора с ней. Были, правда, исключения, но они случались крайне редко. Вообще, такие браки в последние десятилетия не поощрялись правительством. Мужчина, принадлежащий к элите, мог иметь сколько угодно наложниц или рабынь, но жениться он должен был на женщине своего класса. Однако, несмотря на негласное неодобрение со стороны правительства, браки с дочерьми суррогатных матерей совершались довольно часто.

– Понимаешь, если совершенно закроют этот канал, наше общество постепенно деградирует без притока свежей крови. – Александр имел в виду правящую элиту. – Правительство, – продолжал он, – прекрасно это понимает, хотя есть такие, которые возражают, как они говорят, против рассеивания капитала.

В последнее время Александр стал все больше времени проводить в ее обществе. Теперь он часто делился с нею своими мыслями и сомнениями. Многое из того, что он ей говорил, Мария не понимала. Она старалась вникнуть в смысл незнакомых ей слов и понятий. Иногда это ей удавалось. Но чаще нет. Воспитание, полученное в школе, было слишком односторонним. Много внимания уделялось сексу и его технике, спорту, танцам, пению, личной гигиене. Им почти ничего не давали читать, разве что развлекательные романы. Были книги и по истории. Но в них писалось только о том, как правительство и стоящий во главе его вождь-император спасли человечество от надвигавшейся генетической катастрофы. Давалось краткое описание структуры общества. Подчеркивалось чуть ли не на каждой странице значение элиты в выживании человечества, говорилось о тяжкой ноше, которую она несет, взявши на себя всю ответственность за жизнь других людей. Книги были снабжены иллюстрациями, на которых изображались уродцы, рождавшиеся до введения закона о селекции.

Поэтому, когда Александр сказал ей, что в элите некоторые хотят смягчения законов, она не поняла его и не поверила. Существующий строй казался ей естественным и единственно возможным. Она прямо сказала это Александру. Александр ничего не ответил, но как-то странно посмотрел на Марию. На второй день он вызвал ее к себе.

– Вот, на, почитай, – протянул он ей толстую книгу. – Постарайся понять.

Мария взяла книгу. Ее поразил в первую очередь ее объем. Те книги, которые она видела раньше, не насчитывали больше тридцати страниц.

– «Анна Каренина», – прочла она на обложке и вопросительно посмотрела не Александра.

– Только никому не показывай! – предупредил ее Александр. – Она и ей подобные давно уже уничтожены. Мне удалось сохранить хорошую библиотеку, но о ней никто не должен знать. Это теперь преследуется. Надеюсь, ты меня не выдашь? – не то серьезно, не то шутливо спросил он.

– Но здесь слишком много, – озабоченно пожаловалась Мария, листая страницы. – Я боюсь, что не справлюсь.

– Справишься! – он ободряюще потрепал ее по щеке и велел идти.

Как обычно в таких случаях, она хотела поцеловать ему руку, но он отдернул ее.

– Держа «Анну Каренину», нельзя целовать мужчине руку, – его лицо скривилось. Непонятно было, смеется он или огорчен.

– Я положу ее здесь, – она положила книгу на край стола и хотела снова взять его руку. Но он досадливо отмахнулся: «Иди, мол». Она удалилась, не понимая причины его раздражения.

Мария добросовестно читала страницу за страницей, возвращалась снова к прочитанному, но почти ничего не понимала. Все было крайне сложно. Поступок Анны казался ей невероятным и почти диким. Она не дочитала до конца. Мозг ее устал от перенапряжения. Почему-то ей вспомнился Том, мальчик, с которым она играла в питомнике.

– Ну, прочла? – спустя неделю спросил ее Александр.

– Читаю, но…

– Но?

– Я ничего не понимаю, – честно призналась Мария. – Я думаю, что Анна была плохой женщиной, хотя мне ее жалко.

– Плохой?

– Конечно! Она изменила мужу! Как можно? Это не укладывается в сознании. Тем более, ее муж был добр к ней! Ее надо было бы отдать в спецгруппу!

– Анну в бордель?!

– Ну конечно, раз ее не устраивало жить с одним мужчиной!

– Да-а!.. Вот плоды нашей системы! – с отчаянием проговорил Александр. – Впрочем, это слишком сложная для тебя книга. – Он с надеждой посмотрел на Марию и добавил: – Пока. Со временем ты научишься понимать и мыслить!

Он стал приносить книги ей в комнату. Книги были старые, с пожелтевшими страницами. Мария прочла «Робинзона», затем «Трех мушкетеров». Александр терпеливо объяснял непонятное. Постепенно чтение понравилось ей. Мир стал вдруг большим. Теперь уже многое из того, что говорил ей Александр, вызывало интерес.

– Ты понимаешь… Уже сто лет, как у нас не написано ни одной художественной книги! Наша культура деградировала. А с ней деградировала и наука. Мы уже не летаем в космос. Вся наша техника остановилась в развитии сто лет назад. Мы повторяем азы прошлого.

– Но ведь есть же инженеры и ученые, – допытывалась Мария.

– Да! Представители среднего класса. Они влачат более-менее сносное существование. Но их немного. В среднем классе насчитывается всего лишь десять миллионов. Это, считай, и мелкие торговцы, учителя, врачи. Кроме того, у них нет стимула. Пять миллионов в армии. Нас около восьми. Остальные два миллиарда – рабочие с голыми черепами, да вот еще вы и суррогатные матери.

– Почему так мало в среднем классе? Ведь им разрешается иметь детей.

– Разрешается! Но не больше двух. Кроме того, на них распространяется закон о селекции. Правда, не столь строгий, но все же. Забирают детей только с явно выраженными признаками генетического уродства. Пойми меня правильно, – Александр стал говорить с ней, как с равной, – я не против всей системы. Несомненно, она разумна. Ведь до введения системы у нас рождалась чуть ли не треть детей с генетическими нарушениями. Теперь значительно меньше. Может быть, один на двести—триста. У нас исчезла преступность, наркомания, алкоголизм. Уже восемьдесят лет на Земле не совершено ни одного преступления. Нет тюрем! Туда просто некого сажать. Мы несомненно биологически улучшили человека. С этим нельзя спорить. Но меня беспокоит застой в науке и культуре. Видишь ли, по своей должности я связан с этими вопросами. Надо что-то делать! Многие считают, и я с ними согласен, что требуется смягчить селекционные законы и расширить средний класс. Но императору нашептывают, что это опасно. Мой брат как раз один из яростнейших противников всяких реформ. Таких, как он, – большинство. Кроме того, они занимают все командные посты. Моя мать, – он заколебался, продолжать ли, – моя мать, она были такая же, как ты, то есть родилась от суррогатной матери. Ее так же, как я тебя, купил мой отец и женился на ней, когда умерла его жена. Генрих – сын от первого брака. Если бы не заслуги моего отца, а еще больше – деда, то я бы никогда не занял того положения, которое занимаю сейчас. Тем не менее, когда после смерти отца был раздел его имущества, мне досталась только пятая часть. Остальное пошло брату. Он сказочно богат и, если бы захотел, мог бы купить тысячи таких домов, как у меня. Но он скуп и довольствуется немногим.

– Ты не любишь своего брата? – набралась смелости спросить Мария. Еще месяц назад она не решилась бы задать такой вопрос.

– Я никогда не любил его, и он меня тоже. На людях мы разыгрываем комедию теплых братских чувств, но наедине с собой просто стараемся быть вежливыми.

Через пять месяцев после этого разговора Мария родила мальчика. Александр, как и обещал, немедленно занялся хлопотами по разрешению брака и усыновлению ребенка. Дело продвигалось туго. Александр собирался уже непосредственно обратиться к императору, который знал его лично и ценил заслуги семьи перед режимом. Для этого он хотел лететь на Гавайи, где была летняя резиденция императора, но за три дня до вылета погиб в автокатастрофе. Его электромобиль был буквально смят в лепешку встречным грузовиком. Совершивший наезд шофер бросил свою машину и исчез. Полиция начала поиски, но пока безрезультатно.

Через неделю в замок приехал поверенный в делах Александра. Он захотел увидеться с Марией.

Выразив соболезнования, он долго молчал, не решаясь приступить к делу, ради которого приехал. Наконец, собравшись с духом, он начал:

– Должен вас огорчить, мадам, – сказал он, обращаясь к ней, как принято обращаться к женщинам высшего класса, – ваш муж, я называю его вашим мужем, так как мне известны намерения покойного в этом отношении, к величайшему моему сожалению, не успел оформить брак с вами и усыновить ребенка. Если бы он это сделал, то сейчас вы вполне законно и спокойно вошли бы в наследование его имуществом, которое, поверьте, очень и очень внушительно. Я хочу спросить вас, не оставил ли он хотя бы письменного завещания? Вряд ли оно решит исход дела об имуществе, но лично для вас может иметь благоприятные последствия.

– Я не знаю, – ответила Мария. – Все произошло так внезапно… Он не думал о смерти…

– Да… Очень неожиданно… Он что, никогда не включал автокомпьютер?

– Не знаю. Я ездила с ним всего один раз. Мне кажется, он очень любил быструю езду.

– Странно, странно, – скорее отвечая своим собственным мыслям, проговорил поверенный. – И все же, мадам, я прошу вас посмотреть в его бумагах, нет ли какого письменного распоряжения.

Мария позвонила дворецкому, и тот принес ключи от кабинета Александра.

Весь вечер поверенный изучал содержимое стола хозяина дома и его сейфа, но так ничего и не нашел.

Он спустился вниз глубоко опечаленный.

– Я вынужден поставить вас в известность, мадам, что дом, имущество и все его служащие, девушки и вы теперь, согласно закону, переходите в собственность брата покойного.

– Что же с нами будет?

– Не знаю, не знаю… – Он поспешил попрощаться. Было видно, что ему хотелось как можно скорее покинуть этот дом. В дверях он бросил последний взгляд, полный сочувствия и, как показалось Марии, скорби, и, отвесив поклон, вышел. Смысл происшедшего только сейчас дошел до Марии, и ее объял ужас.

На второй день приехал управляющий Генриха. Первым делом он опечатал кабинет Александра, затем вместе с двумя помощниками и нотариусом занялся описью имущества.

– Новый хозяин приедет сюда через три месяца, – сообщил он. – А пока мне поручено навести здесь порядок.

Наведение порядка началось с того, что в одно утро в усадьбу въехала крытая машина и женщин вместе с детьми затолкали внутрь и увезли. Сцена была тягостная. Женщины и дети плакали, умоляли управляющего, протягивали к нему руки.

Марию на это время заперли в спальне и выпустили только тогда, когда машина скрылась из виду.

– Что с ними будет? Куда их увезли? – едва сдерживая себя, спросила она управляющего.

– Туда, куда обычно увозят в таких случаях, – ответил спокойно тот и пояснил: – В спецгруппы. Детей же отдадут в питомник.

– А что будет со мною?

– Насчет вас я не получал никаких указаний, – вежливо ответил управляющий. – Ждите приезда хозяина.

Еще через день на задний двор вынесли содержимое книжных шкафов библиотеки. Книги вывалили на землю, облили бензином и подожгли. Глядя на это варварство, Мария ощутила, как недобрые предчувствия сжимают ей грудь.

– Ваш прежний хозяин слишком много читал и слишком много говорил, – заметил управляющий, наблюдая, как огонь пожирает бумагу. – Если бы он говорил поменьше… – добавил он, но тут же осекся.

– Вы принадлежите к высшему классу? – спросила Мария.

– Нет! Я принадлежу к среднему, но какое это имеет значение? Я честно и преданно служу своему хозяину, и он ценит это довольно высоко.

– Вам не жалко их?

– Ваших подруг? При чем тут жалко или не жалко? Я получил в отношении их точные инструкции и выполнил волю хозяина. – Он повернулся и зашагал прочь.

Мария вернулась к себе в спальню и закрылась на ключ. Пошарив под матрацем, она вытащила книгу. Это была «Анна Каренина». Теперь, читая ее, она почти понимала, что хотел сказать автор романа.

Через три месяца, как и обещал, приехал Генрих. Вместе с ним прибыла и Ирина. Мария, увидев свою бывшую подругу, невольно сделала движение, чтобы броситься к ней, но та смерила ее холодным взглядом и молча пошла вслед за Генрихом вверх по лестнице на второй этаж, в апартаменты Александра.

Большой дом замер. Слуги, привыкшие к мягкому и доброму нраву прежнего хозяина, почувствовали близость перемен. Вскоре они наступили. Через два дня больше половины слуг были отправлены на заводы к конвейерам. Дворецкий тоже исчез. Вместо него появился новый, молодой, служивший ранее камердинером нового хозяина.

Про Марию как будто забыли. Она старалась как можно реже выходить из своей комнаты. Обедала она теперь вместе со слугами. После изысканной еды пища, которую ей теперь давали, не лезла в горло. Слуги тоже жаловались, что кормить стали значительно хуже. Два раза Мария мельком видела Ирину, но та делала вид, что не замечает ее.

Как-то вечером, после ужина, Мария сидела в своей спальне и читали «Анну Каренину» – единственную книгу, которая осталась у нее, а наверное, и во всем доме. В дверь тихо постучали. Мария быстро спрятала под матрац книгу и пошла открывать. На пороге стоял негр Джим. Его толстое бабье лицо, сморщенное и лишенное растительности, на этот раз выражало тревогу.

– Госпожа, – испуганным шепотом проговорил он, – приготовьтесь. Сейчас к вам придет хозяин, – Он поклонился и, не говоря больше ни слова, пятясь, исчез в полумраке коридора.

Испытывая тревогу, Мария подошла к зеркалу и стала поправлять прическу. Заплакал малыш. То ли страх матери передался и ему, то ли пришло время кормления. Она взяла его из кроватки и стала кормить. Малыш зачмокал и успокоился. Утолив первый голод, он откинул головку, посмотрел на мать и загудел своим беззубым, перепачканным молоком ртом.

Дверь отворилась, и вошел Генрих. Мария встала и склонилась в поклоне.

Генрих некоторое время молчал, рассматривая мать и малыша. Потом сделал знак, чтобы она села.

– Как назвали? – спросил он, глядя на ребенка.

– Генрихом, – ответила Мария. Это была ложь. Ребенка хотели назвать Александром, но инстинкт матери сработал мгновенно. Сейчас она не думала о погибшем отце. Страх за сына, судьба которого в руках этого человека, жестокого, как она знала, заслонил все. Сердце ее бешено колотилось.

Генрих был явно удивлен.

– Вот как? Не думал, что мой братец… – он не договорил, спохватившись, что может сказать лишнее.

Сытый малыш был настроен весело. Он бил ручками по груди матери, затем повернул лицо к незнакомому человеку и, вместо того чтобы заплакать, вдруг улыбнулся.

Генрих протянул руки и взял малыша. Мария замерла, но тот вел себя спокойно, доверчиво смотря в лицо взявшего его на руки человека. Это явно понравилось Генриху, и он даже улыбнулся.

– Да! – решительно произнес он. – Наша кровь. Кровь Заманских.

Он взглянул на Марию, как бы спрашивая ее разрешения, и положил малыша в кроватку. Затем задумчиво заходил по комнате из угла в угол. Он о чем-то размышлял, хотя, видимо, решение уже было принято, обдумывались детали. Затем подошел вплотную к Марин и пристально стал ее рассматривать. Удовлетворившись осмотром, он еще раз прошелся по комнате и остановился, внимательно смотря на женщину.

– Я, к сожалению, не имею детей, – произнес он наконец. – И, вероятно, уже никогда иметь их не буду. – Он замолчал, как бы ожидая, что на это ответит Мария, но та не могла произнести от волнения ни слова. Видя, что она молчит, Генрих продолжал: – Я решил усыновить ребенка моего брата. Хотя у нас разные матери, но отец один, и я не хочу, чтобы наш славный род, сделавший так много для государства, вымер. После моей смерти он, Генрих Второй, наследует все мое имущество и власть, которую я имею. Я сам его воспитаю. Пусть он рожден был моим братом, но по духу он будет моим сыном.

Решив, что он все сказал, Генрих выжидательно посмотрел на Марию и протянул ей руку. Мария опустилась на колени и поцеловала ее.

– Сколько тебе лет? – осведомился новый хозяин, взяв ее за подбородок. Ее лицо было на уровне его живота. Мария почувствовала, как от него исходит густой неприятный запах.

– Зимою исполнится восемнадцать, – прошептала она.

– Ну хорошо! – он еще раз бросил взгляд на детскую кроватку и вышел.

Есть теперь Марию звали наверх. За столом они сидели втроем. Ирина по-прежнему не обращала внимания на свою бывшую подругу. Генрих же, напротив, все чаще и чаще бросал на нее взгляды. Обычно за столом не велось разговоров. Ели молча. Прислуживали три лакея в белых смокингах и таких же белых перчатках. Голые черепа их были прикрыты завитыми париками. При Александре было все иначе. За столом велся оживленный разговор. Обслуживали себя сами, без лакеев. Да и стол был иной. Теперь утром они ели овсянку. В обед обычно подавался жидкий бульон с сухариками, а на ужин – неизменный творог. Генрих всякий раз подчеркивал свой спартанский образ жизни.

– Умеренность в еде, – поучал он, – основа здоровья и нравственности.

Еде предшествовала молитва.

Мария испытывала постоянное чувство голода. Она стала после этих трапез забегать на кухню, где кухарка давала ей еще порцию оставшегося супа. Все это делалось в тайне. Так как, не дай бог, если бы об этом узнал хозяин, для них бы это плохо кончилось. Мария чувствовала, что, если она не будет есть больше, у нее пропадет молоко. За столом она украдкой наблюдала за Ириной. Та вяло ковыряла ложкой в твороге. Несмотря на скудость еды, она явно не чувствовала голода и не спала с тела. Секрет скоро раскрылся. Один раз она столкнулась с Ириной незадолго до ужина в коридоре лицом к лицу и почувствовала запах ветчины. Та поняла, что ее секрет раскрыт, и решила себя обезопасить, приобщить подругу к своему «преступлению». Она поманила ее за собой в свою комнату. Закрыв дверь, вытащила из тумбочки сверток.

– Хочешь? – спросила она, отрезая толстый ломоть ветчины.

– Откуда это?

– Много будешь знать…

Мария съела ветчину и с благодарностью посмотрела на Ирину.

– Спасибо!

Ирина зло фыркнула:

– Ладно! Поела, уходи!

Мария пошла, но у самой двери обернулась.

– Послушай, почему ты меня ненавидишь? Ведь мы же были подругами.

Ирина подскочила к двери. Захлопнула ее и, обернувшись к Марии, горячо заговорила:

– Ты хочешь знать? Хорошо! Ты всегда мне перебегаешь дорогу! Тогда, на аукционе, я была бы первая! Если бы не ты, то Александр был бы жив! Я бы смогла его уберечь!

– От чего? – не поняла Мария.

– Так ты ничегошеньки не знаешь? – всплеснула руками Ирина.

– Абсолютно! Кроме того, что он попал в аварию.

– А почему он попал, ты догадываешься? Нет? Ну так я тебе скажу. Он был в заговоре. Да! В самом настоящем.

– В заговоре? Не понимаю. Чего же он добивался?

– Я толком не знаю. Но заговор был раскрыт и всех, понимаешь, всех тихо устранили. Некоторых так, как твоего Александра, других иначе. Я почему знаю? Генрих проговорился как-то ночью. Он сам планировал эти акции.

– Как?! И своего брата?!

– Его-то он больше всех ненавидел!

– За что? Ведь Александр был таким добрым…

– Вот именно за это! За то, что он был добрым, молодым, здоровым и красивым. За то, что он мог любить и его можно было любить. Признайся, ты любила его?

– Очень!

– Вот видишь… а я? Что такое любовь? Если бы я знала?! – она села в кресло и, обхватив голову руками, заплакала. – Боже мои! Почему я такая несчастная?! Как я его ненавижу!

Она вскочила, расстегнула платье и бросила его на пол.

– Вот, посмотри!

Мария невольно отшатнулась. Все тело подруги было покрыто синяками, царапинами и старыми следами укусов.

– Посмотрела? Это когда у него не получается… он звереет… старый вонючий импотент… Да ты скоро сама в этом убедишься. Думаешь, тебя это минует? Как бы не так! Увидишь, что он вытворяет! Ха! Перед этим смотрит похабные фильмы и меня заставляет… Как я его ненавижу! – повторила она. – Иногда во мне появляется дикое желание задушить его ночью, когда он храпит и слюнявит подушку. И я это сделаю! Мне уже все равно!

Мария обняла подругу.

– Успокойся, прошу тебя, милая.

Она случайно бросила взгляд на дверь и обмерла. В дверях стоял Генрих и пристально, тяжелым взглядом смотрел на женщин.

Он вошел в комнату, запер за собой дверь и остановился в двух шагах от женщин. На Марию он теперь не смотрел. Взгляд его водянистых глаз был устремлен на Ирину. Та сжалась.

– Так, сука, – прошипел Генрих. – Завтра я тебя отправлю туда, куда ты, видимо, хочешь попасть. Но сегодня ты получишь от меня сполна то, что заслужила. – Он сунул руку в карман и вытащил продолговатый металлический цилиндр. Держа его впереди себя, он нажал кнопку, и из цилиндра выскочил тонкий гибкий хлыст. Ирина завизжала.

– Тебе знакома эта штука? Ты уже раз ее попробовала. Теперь ты получишь всю оставшуюся порцию.

Хлыст со свистом разрезал воздух. Еще. И еще раз. Брызнула кровь. Ирина кричала, извиваясь на полу всем телом. С каждым нанесенным ударом Генрих зверел все больше и больше. Наконец женщина перестала кричать. Генрих стал тогда бить ее ногами в живот, в грудь. Наступила тишина. Слышны были только глухие удары да сопение истязавшего неподвижное тело палача.

«Он ее сейчас убьет!» – с ужасом подумала Мария. Она схватила Генриха за плечо.

– Перестаньте! Вы убьете ее!

– Что?! – взревел Генрих. Он поднял хлыст. Мария успела отстраниться, и удар хлыста обрушился ей на плечо, рассек платье и кожу. Генрих метил в лицо, но промахнулся из-за малого расстояния. Не помня себя, она вырвала из его рук хлыст и обрушила удар тяжелой рукоятки на голову хозяина. Генрих обмяк и свалился на пол. Мария продолжала наносить удар за ударом…

Внезапно она успокоилась. Подошла к двери, прислушалась. Все было тихо. Она приоткрыла дверь. В коридоре никого не было. Снова закрыла и повернула ручку замка. Затем, схватив труп за ноги, поволокла его в смежную со спальней ванную комнату. Положив труп на кафельный пол, взяла таз и тряпку, вернулась в спальню и тщательно замыла следы крови. Вымыла руки и занялась Ириной. Она положила ее на постель и стала приводить в чувство. Ирина застонала и открыла глаза. Сделала движение и тут же скривилась от боли.

– Там, в ванной, на полке – мазь, – прошептала она.

Мария нашла мазь и, срезав ножницами пропитанные кровью обрывки платья, смазала раны подруги. Через некоторое время та окончательно пришла в себя.

– Где он? – были ее первые слова.

– Лежит на полу в ванной, – спокойно ответила Мария.

Та пристально посмотрела на нее и все поняла.

– Ты убила его? – все еще не веря в случившееся, спросила она не то утвердительно, не то вопросительно.

Мария кивнула головой.

– Лежи! – приказала она, когда Ирина сделала попытку приподняться.

– Что теперь будем делать?

– Не знаю…

Ирина закрыла глаза. Долго молчала, что-то обдумывая. Потом решительно сказала: – Позови управляющего!

– Ты хочешь меня выдать? – спокойно и отрешенно спросила Мария.

Ирина не ответила. Усилия, которые она затратила на разговор, лишили ее последних сил, и она снова потеряла сознание.

Мария задумалась. Она не жалела о случившемся. Поняв, какая ее ожидает жизнь, она уже не боялась смерти. Ирина, как она случайно узнала у дворецкого, была уже десятой наложницей у Генриха. Тогда она не придала значения этому. Теперь же ей стала ясна судьба тех девяти, которые были раньше, до Ирины. Но Александр? Не может быть, что он не знал всего. Как он мог приобретать Ирину для Генриха? Может быть, он не знал? Ей хотелось в это верить. Александр… А сын? Что теперь будет с ним? За все время, прошедшее от случившегося, она впервые подумала о сыне и только тогда почувствовала страх. Она вспомнила закон, который не раз им объясняли во время уроков в школе. Закон гласил, что если убийца представителя высшего класса не найден, то казни подлежат все слуги, живущие в его доме.

У Ирины, подумала она, следовательно, нет другого выхода. Так пусть лучше погибну я одна! – решила она и пошла за управляющим.

Сначала она зашла к себе попрощаться с сыном, которого теперь больше не увидит. Слезы брызнули у нее из глаз. Она покормила его напоследок и, уложив в кроватку, пошла искать управляющего. Нашла его в саду. Управляющий распекал за что-то садовника.

– Вас просит зайти Ирина, – сообщила она ему, дождавшись, когда управляющий сделал паузу.

– Ирина? – крайне удивился он. – Не понимаю?

– Это крайне важно.

Управляющий внимательно посмотрел на нее и, поняв, что дело не терпит отлагательства, торопливо пошел к дому. Мария последовала за ним.

Управляющий шел быстро, и она нагнала его у самых дверей комнаты подруги.

Увидев истерзанное тело Ирины, управляющий повернулся к Марии.

– Когда это? – только спросил он.

– Полчаса назад, – ответила она, закрывая и запирая дверь на замок.

Управляющий подошел к распростертому телу и, взяв руку женщины, стал считать пульс. Потом подошел к тумбочке, достал небольшой пузырек и рюмку. Отсчитал капли и влил лекарство в рот Ирине. Затем повернулся к Марии.

– Где он?

Мария кивнула на дверь ванной. Управляющий удивленно взглянул на нее и пошел туда. Был он там несколько минут. Послышался шум воды из крана. Он вышел, вытирая руки полотенцем.

– Ждите меня здесь и никуда не отлучайтесь, – приказал он…

Прошел час, затем еще полчаса. Она услышала тяжелые шаги по коридору. «Идут за мною», – поняла она и встала.

Щелкнул замок, дверь отворилась, и вошел управляющий, сгибаясь под тяжестью большого пластмассового короба.

– Вот, еле нашел, – задыхаясь, сказал он. – Дай переведу дух… А теперь помоги мне.

Ничего не понимая, Мария помогла ему поднять короб.

– Сюда! – управляющий, пятясь задом, направился в ванную.

– Ставь на край! – Они поставили ящик на край ванны. Мария заглянула в нее и увидела лежащего там Генриха.

Управляющий достал из кармана щипцы и стал открывать крышку ящика.

– Наклоняй! – приказал он. – Только смотри, чтобы не попало на руки.

Из короба посыпался белый порошок. Он почти закрыл труп. Управляющий открыл кран горячей воды. Вода полилась на порошок и сразу же забурлила, как от кипения.

– Давай выйдем отсюда. – Управляющий повернул ручку включения вентиляции до отказа. Загудел двигатель. Он прислушался, затем с сомнением покачал головой и, подойдя к окну, открыл его.

– Так будет надежней!

Они вышли. Управляющий вытащил из кармана моток лейкопластыря и тщательно заклеил дверь в ванную.

– Будет много вони, – пояснил он и подошел к постели Ирины. – Ну, как она?

– Ей, видимо, лучше, – ответила Мария. Это были ее первые слова с момента его возвращения. Она молча выполняла его указания, еще не понимая их истинного смысла, который только начал доходить до ее сознания.

Кончив считать пульс, управляющий выпрямился.

– Завтра нерастворившиеся останки этого хорька я унесу в парк и зарою. Пока его хватятся, пройдет немало времени, и мы что-то успеем придумать.

Он снова наклонился над спящей Ириной и осторожно дотронулся рукою до ее лица. Ирина открыла глаза.

– Павел… – Мария впервые услышала его имя.

– Лежи тихо. Я осмотрю тебя. – Он начал щупать ей живот и грудную клетку. Ирина вскрикнула от боли.

– Сломано два ребра, – констатировал Павел. – Печень, к счастью, цела.

– Я напрягала живот, как ты учил, пока была в сознании.

– Это тебя спасло. Если бы был разрыв печени, пришлось бы везти тебя в госпиталь. А там…

Ирина закрыла глаза и глубоко вздохнула, но сразу же вскрикнула от боли.

– Потерпи. Сейчас я тебе сделаю повязку. Мария, – попросил он, называя ее по имени, – помоги мне ее приподнять.

– Тебе придется немного полежать, – сказал он, закончив бинтовать ей грудную клетку. – Дня через три сможешь ходить. Постарайся заснуть.

Он снова накапал из пузырька лекарства и дал ей выпить. Минут через десять Ирина уже спала.

– Теперь с тобой, – Павел повернулся к Марии. – Сейчас иди в свою комнату, а завтра, как ни в чем не бывало, придешь наверх – завтракать. Запомни! Ты сегодня рано легла спать и ничего не знаешь!

Утром в столовой Марию встретил дворецкий.

– Вам придется завтракать одной, – сообщил он. – Хозяин вчера вечером уехал, а госпожа Ирина больна.

Мария кивнула и села на свое место.

После завтрака Мария вышла во двор и, проходя мимо открытых дверей гаража, не заметила черного бронированного электромобиля Генриха. Она решила не менять своих привычек и делать то, что обычно делала каждый день.

С большим трудом выдержав положенные полчаса прогулки в парке и обойдя близлежащее озерко, в котором плавало семейство черных австралийских лебедей, покормив их, как обычно, хлебом, она, еле сдерживая нетерпение и стараясь идти как можно медленнее, пошла в дом.

«Теперь можно проведать Ирину, – подумала она. – Это будет естественно, так как дворецкий сообщил мне о ее болезни».

В дверях она столкнулась с выходящим из ее покоев Джимом.

– Ну, что там? – спокойно, как ей показалось, спросила она.

– Ой, плохо, мадам, – грустно покачал головой евнух. – Госпожа ничего не хочет есть. Я ей принес завтрак, но она прогнала меня и даже не дотронулась до еды. Надо позвать доктора.

– Иди! Без тебя разберемся! – строго приказала Мария.

Евнух покорно поклонился и исчез. Мария осторожно постучала в дверь.

– Я тебе сказала, чтобы ты убирался, черная рожа! – послышалось из-за двери.

– Это я, – Мария вошла.

– Павла не видела? – были первые слова Ирины. Она, видимо, немного оправилась от вчерашних побоев и устроилась в кровати полусидя, опершись на подушки.

– Нет, не видела, – Мария подошла поближе. – Почему ты не ешь? Тебе надо беречь силы.

– А… – махнула рукой Ирина и тут же поморщилась от боли. – Достань из тумбочки ветчину. Ты помнишь, я вчера ее туда положила.

– Если бы не Павел, – с трудом откусывая по кусочку, пожаловались она, – я бы умерла с голоду.

– Это он тебя снабжает?

– А кто же? – усмехнулась она и внезапно насторожилась. – Ты не чувствуешь вони?

Мария принюхалась.

– Как будто пахнет горелым…

– Уже омылился! Павел говорит, что к вечеру он весь растворится. Останется только немного костей. Боже мой! Именно такой смерти я ему желала. Спасибо тебе! Да ты ешь. Хорошая ветчина. У меня был еще сыр, но вчера весь съела, без остатка. – Она замолчала и принюхалась.

– Однако воняет! Ты не чувствовала запаха в коридоре? – тревожно приподнялась она с подушек.

– Вроде нет.

– Такой заморыш, а воняет, как целый конь!

– Что с нами теперь будет?

– Положись на Павла.

– Но его, так или иначе, скоро хватятся.

– Когда его хватятся, нас уже здесь не будет. Там, – она кивнула на дверь, – ничего не говорят?

– Дворецкий сказал, что хозяин уехал вечером, а ты больна.

– Все правильно! – она протянула ей оставшийся кусок ветчины. – Если больше не хочешь, положи, пожалуйста, на место. Эх, только бы встать на ноги!

– Встанешь!

Дверь отворилась и вошел управляющий.

– Ну, как дела? – обратился он к женщинам.

– Все нормально! – ответила Ирина. – Когда ты вернулся?

– Часа два назад. Я еще час просидел в зарослях, ожидая, когда уйдут рабочие.

– Все о’кэй?

– Все!

Мария не понимала, о чем они вели разговор, но не решилась спрашивать. Она теперь видела, что между Павлом и Ириной имеется какая-то прочная связь. «Может быть, Павел ее любовник? – подумала она. – Скорее всего!»

– Дней через пять—шесть мы можем двинуться в путь, – сообщил Павел, теперь уже обращаясь к обеим женщинам. – Жаль, – продолжал он, – что это случилось немного раньше, чем следовало. Мне еще надо было кое-что узнать.

– Я, кажется, смогу тебе помочь, – обрадовалась Ирина.

– Ты? Каким образом?

– Я, думаешь, ни о чем не догадывалась?

– Не понимаю?

– Ладно! Потом! Тебе нужна карта?

– Где она? – быстро спросил Павел, строго взглянув на Ирину.

– В сейфе! Но нужны ключи.

– Ключи есть. Они были у него в кармане, но я не знаю кода а без…

– Я его знаю, – перебила Ирина, – 661209, затем на втором диске – 750862.

– Откуда ты знаешь?

– Я заметила, что ты за ним следишь и иногда роешься в его бумагах. После этого я решила следить тоже.

– Он что, закрывал при тебе сейф?

– Один раз.

– И ты запомнила?! – недоверчиво спросил Павел.

– Нет, конечно! Только первые цифры.

– Так как же?

– Он склеротик и сам не мог запомнить. Поэтому записывал на бумажке и постоянно носил с собой.

– И ты?..

– Ночью вытащила ее, прочла и запомнила.

– Тогда нельзя терять времени. Мария! Ты пойдешь со мной и проследишь, чтобы никто не вошел. Хотя это мало вероятно, но все-таки.

Они прошли в левое крыло здания. Кабинет находился рядом с бывшей библиотекой. В него можно было попасть с центрального входа из большого парадного холла и через библиотеку. Здесь была потайная дверь, имитирующая шкаф. В библиотеку же можно было проникнуть только через веранду, теперь закрытую на ключ. Ключ, к счастью, оказался в одной связке с ключом от кабинета и сейфа.

Коридор был пуст. Павел прошел вперед. Внезапно он остановился и сделал знак Марии. Та замерла. Павел прислушался. Внизу, на парадной лестнице, послышались голоса. Павел быстро подошел к перилам лестницы, наклонился вперед и крикнул:

– Хэм! Где ты пропадаешь? Я ищу тебя уже час.

– Я все время здесь, – послышался ответ дворецкого.

– Послушай, Хэм! Хозяин говорит, что повара воруют продукты. Отправляйся на кухню и проверь. И смотри, чтоб все было точно, до грамма. Постой! Ты, я знаю, будешь возиться там до вечера. Возьми с собой в помощь дармоедов-лакеев и можешь прихватить негров. Потом проследи, чтобы почистили перила и решетки в вестибюле. Они грязные. Смотри! Я проверю!

– Слушаюсь, сэр! – послышался ответ с едва уловимыми нотками неудовольствия.

Павел проследил, как дворецкий направился в правое крыло нижнего этажа, где находилась кухня и слуги, повернулся назад и, увидев Марию, притаившуюся в нише стены, кивнул ей головой. Та сняла туфли и, держа их в руках, тихо прошмыгнула через верхнюю лестничную площадку в левое крыло здания.

Здесь можно было действовать смелее. Слуги появлялись тут только по вызову или в определенные часы уборки да еще, когда прислуживали при трапезах хозяина.

Без приключений они попали в библиотеку, а оттуда – в кабинет. Полуденное солнце ярко освещало большую комнату. Раньше, при Александре, она бывала здесь часто. Мария осмотрелась. Обстановка и расположение мебели совершенно не изменились. Справа, боком к окну, стоял массивный дубовый стол, сзади него, на расстоянии двух метров, – большой стальной сейф. Возле него уже трудился Павел.

– Хорошо, что старикан не поставил себе другой, более современный. Тот открывается только при распознании узора ладони и пальцев. Этот же, – он открыл дверцу сейфа и, не договорив, удивленно присвистнул. Мария подошла поближе.

– Посмотри, что я нашел, – Павел вытащил из бокового вертикального отсека сейфа продолговатый предмет.

– Что это? – не поняла Мария назначения предмета.

– Это, милая, такая штучка, которая очень больно кусается. Называется она бластер.

Он покрутил его в руках, нажал кнопку и, увидев засветившийся зеленый огонек, удовлетворенно хмыкнул:

– Заряжен полностью! – Он положил бластер на пол и пошарил руками в глубине отсека. Через несколько секунд вытащил оттуда несколько коротких цилиндров.

– Здесь целый арсенал!

– А это что?

– Потом объясню. Надо найти карту.

В сейфе лежала целая груда папок. Павел вытащил их и разложил на столе.

– Давай смотреть!

Карта оказалась в верхней папке. Вернее, это был целый атлас из скрепленных между собой карт. Мария ничего не понимала в картах, она не могла даже сказать, какая местность изображена на них.

– Вот она! – тихо воскликнул Павел, развертывая первую. – Это северо-запад Канады. Так я и знал! – Он показал Марии нанесенные красным карандашом кружки. Отложил эту карту и раскрыл следующую.

– Посмотри другие папки, а я пока позанимаюсь географией. Ага, здесь ничего. Не добрались, сволочи!

– Это важно? – спросила Мария.

– Очень! Каждый кружок – это жизнь многих людей. – Он сложил карты и спрятал их под свитер.

– Что в других? Ты не посмотрела?

– Какие-то списки.

– Дай-ка мне! – он взял у нее бумаги и углубился в чтение. Через несколько секунд он вскрикнул, как будто его кто-то ударил.

– Не может быть!

По-видимому, прочитанное его крайне взволновало, так как он даже опустился в кресло и минут пять сидел молча и неподвижно. Справившись с волнением, он пересмотрел другие папки. Некоторые небрежно откладывал в сторону, содержание других изучал внимательно.

– Вот! Это тебе будет интересно, – протянул он ей красную папку. На папке была сделана аккуратная наклейка, на которой значилось одно-единственное слово: «Александр». В папке на самом верху лежало прошение Александра о регистрации его брака с Марией. К прошению прилагались ее «документы» с указанием номера, вытатуированного на плече, и личное письмо Александра к Генриху. В письме Александр просил Генриха, используя связи, ускорить его, Александра, брак с Марией и усыновление ребенка.

– Уже это письмо делает тебя свободной, – пояснил Павел. – Но теперь ты не сможешь им воспользоваться, так как надо будет объяснить, как оно к тебе попало. А вот еще любопытный документ. Он только подтверждает наши подозрения.

Это был рапорт об исполнении «известной Вам акции». В рапорте указывался регистрационный номер электромобиля Александра. Отмечалось, что владелец электромобиля скончался, не приходя в сознание. В приписке сообщалось, что исполнитель акции ликвидирован. Тут же была бумага, в которой говорилось об аварии полицейской машины и гибели трех полицейских.

– Тройная страховка!

– Не поняла?

– Это я так! Скажу тебе только, что ты с полной уверенностью можешь считать Генриха убийцей твоего мужа. Так что, если тебя мучает совесть, ты можешь быть спокойна. Однако давай приведем все в порядок.

Они сложили папки и положили их на место.

– Если хочешь, возьми этот документ, – он протянул ей прошение Александра о браке. – Но, продолжал он, – ты им не сможешь воспользоваться. Пусть лучше лежит здесь.

Мария кивнула в знак согласия.

Они тихо покинули кабинет, вышли через библиотеку на веранду и вскоре очутились в комнате Ирины.

– Все в порядке! – сообщил он в ответ на немой вопрос Ирины. – Ты только напрасно встала, – упрекнул он ее.

– Мне уже лучше.

– На ночь обязательно прими лекарства. Скоро тебе понадобятся все силы.

– Что вы принесли? – спросила она, косясь на бластер в руках Павла и его оттопыренные карманы.

– Это нам вскоре может сильно пригодиться, пока мы доберемся до своих. Кстати, вот еще что, – он вытащил из кармана два цилиндрика.

– Это тебе, – он протянул один из них Ирине и тут же крикнул: – Осторожно! – когда она положила палец на едва заметный выступ на корпусе цилиндра. – Положи пока и не трогай. Сейчас все объясню.

Ирина послушалась и положила цилиндр на стол.

– А этот, – Павел положил рядом с первым второй, – тебе, Мария. На всякий случай, – пояснил он, – если меня рядом с вами не будет. Эту штучку надо держать в руках так. – Он показал, как надо держать цилиндр. – При нажатии на выступ из этого узкого, почти невидимого отверстия выбрасывается струя на пять-шесть метров. Ее надо направить в лицо противника, но если она попадает на другие участки кожи, эффект будет тот же, хотя наступит на пять—шесть секунд позже. Жидкость, вернее, аэрозоль, проникает сквозь кожу почти мгновенно и выводит противника из строя часа на два, а то и три. Сознание теряется сразу же после попадания капелек на кожу. Так что, будьте осторожны!

И еще. Здесь двенадцать зарядов. Каждый выстрел дозируется автоматически. Если надо произвести два выстрела, то следует нажать на выступ дважды. После двенадцатого нажатия цилиндр пуст, и вы можете его выбросить.

Он с усмешкой посмотрел на Марию.

– Во всяком случае, это лучше, чем колотить рукояткой хлыста по голове. Не так противно.

– Хорошо, что ты напомнил, – встрепенулась Ирина. – Может быть, уже пора? – она кивнула на дверь в ванную комнату.

Павел поднялся со стула.

– Пойду посмотрю.

Мария тоже встала.

– Может, я уйду? Мне надо покормить малыша.

– Конечно, конечно. Иди. Я только хочу тебя предупредить, что меня два дня не будет. Вряд ли Генриха хватятся за это время, но, во всяком случае, помните, что вы ничего не знаете; и ждите меня. Эти штучки, – он указал на лежащие на столе цилиндры, – спрячьте. Свой возьми сейчас. – Он протянул один из них Марии. – Применять их только в самом крайнем случае, – строго предупредил он. – И держите их постоянно при себе. И последнее. Если что-нибудь случится такое, что не будет другого выхода, запомните, в западной части парка, справа от статуи Дианы с собаками, в кустах роз есть потайной лаз. Он выводит за ограду. В километре от выхода начинается лес. Там найдете овраг. В овраге две поваленные поперек сосны. Сразу за ними – кусты, переплетенные плющом. Там небольшая пещерка. В ней трехдневный запас еды и воды. – Он замолчал, обдумывая, все ли сказал.

– Я думаю, что до этого не дойдет, – нарушила молчание Ирина.

– Я тоже надеюсь, – ответил Павел. – Но вот еще что, – оживился он, – если будете вынуждены бежать, то брызните из цилиндрика на подошвы обуви. Тогда ни одна собака не возьмет след. – Он облегченно вздохнул, удовлетворенный, что ничего не забыл.

– Теперь иди! – отпустил он Марию.

Павел, как и обещал, вернулся через два дня. К этому времени Ирина уже окончательно встала на ноги. Женщины гуляли в парке вместе с малышом, который спокойно спал в колясочке.

– Вот где вы! – обрадовался Павел.

– Мы ходили смотреть возможные пути отхода, – засмеялась Ирина.

– Нашли?

– Да, там, где ты сказал, справа от Дианы. Как у тебя?

– Отлично! Я успел все сделать. Теперь люди вне опасности. Я уеду снова на пару дней, и, когда вернусь, мы сможем покинуть этот дом. Мне еще надо договориться о технике переброски вас в безопасное место.

– Как? Разве ты не поедешь с нами? – огорчилась Ирина.

– Я еще не знаю. Это не от меня зависит. Но вы не беспокоитесь! Вас встретят надежные люди и проводят до места назначения. Но скорее всего я смогу быть с вами.

Мария из деликатности отошла от них и свернула в боковую аллею.

Вечером к ней в комнату постучала Ирина.

– Можно я помоюсь в твоей ванной? Я не могу пользоваться своей…

– Конечно, милая!

Она помогла подруге раздеться и разбинтовала ей грудь.

– Болит?

– Если делаю резкие движения. А так уже терпимо.

– Как он тебя разукрасил! – она с ужасом смотрела на иссеченное тело подруги.

– Все-таки мазь помогла. Они уже почти не болят. Вот только жаль – останутся рубцы. Ты мне помоешь голову? Мне трудно поднимать руки.

– Конечно, конечно! – заторопилась Мария.

Часа через два Ирина, уже одетая и причесанная, собиралась уходить, как снаружи, со стороны ворот, раздался пронзительный вон сирены. Они бросились к окну. Ворота были настежь открыты, и через них во двор одна за другой въезжали полицейские машины.

– Павел уехал? – встревожилась Мария.

– Часа три назад, – ответила подруга, наблюдая, как машины подъезжают к крыльцу дома и из них выскакивают полицейские в черных мундирах.

– Я, пожалуй, пойду. Лучше, чтобы нас не застали вместе.

– Иди. Днем встретимся. Если я не зайду к тебе, выходи в парк.

Она закрыла за Ириной дверь и прислушалась. Минут через десять в коридоре раздался топот сапог и к ней постучали.

На пороге стоял офицер в сопровождении двух полицейских.

– Мадам, вас просят подняться наверх, к генералу! – Он отступил, пропуская Марию.

В центральном холле у карточного столика сидел высокий пожилой седовласый мужчина. Судя по расшитой золотом форме, это и был генерал. Мария заметила, что у него большие умные и проницательные глаза. Это ее встревожило. Генерал, это был он, отнес промелькнувшую тревогу к естественному состоянию женщины, поднятой вечером с постели, и поспешил успокоить ее.

– Прошу вас, не волнуйтесь, – сказал он, вставая, – и присядьте здесь, – указал он на стул напротив, который тут же предупредительно пододвинул Марии офицер. – Извините за поздний визит, – продолжал генерал, – но обстоятельства вынудили нас нарушить ваш покой.

Мария села и вопросительно взглянула на генерала. Тот по достоинству оценил сдержанность женщины и улыбнулся, но тотчас же снова стал серьезным.

– Простите, что я вторгаюсь в ваши интимные стороны жизни, но интерес дела требует полной откровенности.

Мария наклонила голову в знак согласия.

– Вы были близки с хозяином этого дома? – полувопросительно продолжал ее собеседник.

– Да, – как можно спокойнее ответила Мария. – Генрих, – она назвала хозяина по имени, тем самым подтверждая догадку генерала, – решил усыновить моего сына.

– Да, я знаю, – подтвердил генерал. – В связи с этим, – продолжал он, – вы кровно заинтересованы помочь нам, так как, ваш сын со временем наследует огромное состояние. Если, конечно, Генрих не умрет прежде, чем оформит усыновление.

– Вы сказали, умрет? Что с Генрихом?! – Мария не скрывала своего волнения.

Генерал сочувственно посмотрел на нее.

– Успокойтесь, прошу вас, – он повернулся к стоящему в трех шагах офицеру, – дайте воды!

– Вот так! – он принял стакан от Марии и поставил его на стол. – Генрих жив! И пока ему ничего, надеюсь, не угрожает. Он просто попал в неприятную историю, но, надеюсь, скоро из нее выкарабкается. Я давно знаю его. Мы с ним большие друзья, и скажу вам, что он настоящий боец!

– Я знаю, – неосторожно подала реплику Мария и тотчас поняла, что сказала лишнее.

– Вот как? – удивленно вскинул брови генерал и внимательно посмотрел на Марию.

Та неожиданно для себя покраснела от сознания своей глупости. Генерал вдруг рассмеялся.

– О! Я вижу, ваши отношения зашли далеко! Ну что же. Наконец у старого Генриха будет достойная жена. Я сказал «старый», – поправился он, – в том смысле, что он старый мой товарищ.

– Я это знаю, – снова неожиданно для себя произнесла Мария и еще больше покраснела. Генерал окончательно пришел в хорошее настроение. Он весело подмигнул офицеру:

– Что, крепка старая гвардия, сынок?!

Тот вежливо улыбнулся и наклонил голову.

– Ну, в таком случае я буду с вами откровенен, как можно быть откровенным с женой своего старого друга. Генрих исчез, вернее, его похитили.

Мария сделала резкое движение.

– Кто?!

– Мы это со временем непременно узнаем. Его машину нашли в ста милях отсюда в небольшом леске. На сидении была записка с требованием выкупа в пятьсот миллионов кредиток. Деньги должны быть положены в известном месте в течение месяца. Следовательно, месяц Генриху ничего не грозит.

Невольно для себя Мария рассмеялась. Это была естественная реакция, когда страшное напряжение внезапно в результате сообщения генерала оставило ее. Она поняла, что ей и Ирине пока ничего не грозит. Ее смех, как ни странно, еще больше расположил к ней генерала.

– Я согласен с вами, – сказал он. – Генрих стоит больше, и ваша реакция восхищает меня. Я даже завидую своему другу. Но, если серьезно, то сумма очень большая!

Мария окончательно успокоилась.

– Я уверена, что Генрих тотчас же вернет правительству эту сумму. Умоляю вас как можно скорее внести ее.

Мы это непременно сделаем, мадам, но вначале попытаемся найти способ выручить и его, и деньги.

– Уверяю вас, они меня ничуть не интересуют. Лишь бы был жив Генрих!

– Хорошо, хорошо! – успокоил ее генерал. – Мы не предпримем ничего, что поставило бы под удар вашего мужа. Но мы должны кое-что проверить. Возможно, у похитителей были сообщники здесь, в доме. Где, кстати, управляющий?

– Он уехал сегодня по какому-то ранее отданному поручению.

– Вы не знаете куда?

– Я не интересуюсь делами слуг.

– Конечно… А скажите… эта другая женщина…

– Ирина?

– Да! Ее, кажется, так зовут.

– Видите ли, – Мария опустила глаза, – я не интересуюсь отношениями мужа с другими женщинами. В конце концов, это право мужчин. У моего бывшего мужа, простите, я оговорилась, он не успел оформить со мной брак, было много других женщин, но я не ревновала его к ним. Это же вполне естественно. – Она улыбнулась и лукаво посмотрела в лицо генералу.

– Вы просто ангел, – расцвел генерал. – Нет! Положительно Генриху повезло, как везет один раз в жизни! Не правда ли, Рональд?

– Так точно!

– Я прикажу подать кофе, – поднялась со своего стула Мария и хотела позвонить дворецкому.

– Не беспокойтесь, мадам! – генерал тоже поднялся. Он извиняюще развел руками:

– Служба прежде всего! Нам надо пройти в кабинет вашего мужа. Вы не возражаете? – вежливо спросил он.

– Конечно, если этого требуют интересы дела, – ответила Мария.

– Понимаете, в создавшейся ситуации мы должны ознакомиться с документами. Я сомневаюсь, что это нам поможет. Но все-таки… Я здесь раньше не был, поэтому прошу вас проводить меня.

Мария пошла вперед, указывая дорогу, за ней последовали генерал и сопровождающие его офицер и полицейские. Возле массивной двери кабинета Мария остановилась.

– Это здесь.

– А ключи?

Мария сожалеюще развела руками.

– Понимаю, – генерал потрогал ручку двери. – Массивная, – оценил он и со знанием добавил: – Внутри стальная и обшитая дубом.

Он отошел в сторону и кивнул полицейскому. Тот подошел поближе и; подняв бластер, полоснул лучом по замкам.

– Извините, – повернулся генерал к Марии.

Через две минуты полицейские, вскрыв ящики стола, уже рылись в документах, а генерал стоял рядом и задумчиво рассматривал сейф.

– Его тоже! – распорядился он. – Только аккуратно!

– Не в первый раз, – ответил полицейский. Генерал строго взглянул на него и тот поперхнулся.

Вскоре знакомые Марии папки в сафьяновых переплетах лежали на столе, и генерал тщательно изучал их содержимое. Мария увидела в его руках знакомую папку с надписью «Александр». Генерал заметил ее взгляд. Еле заметное облако промелькнуло у него на лице.

– Присядьте, пожалуйста, – он подвинул ей кресло. – Мы скоро освободимся. – Он посмотрел на часы. – Ого! Уже одиннадцать. Вы, наверное, хотите спать?

– Ничего! Я потерплю. Мне вот только надо будет покормить малыша.

– Ох! Простите старого солдата за невнимание. Рональд! – позвал он офицера. – Проводите нашу хозяйку, а затем вернитесь вместе. Мы скоро закончим, – пообещал он Марии. – Вы подпишете протокол вскрытия сейфа и пойдете спать. Еще раз приношу извинения.

Возвращаясь, не доходя до распахнутой двери кабинета, Мария услышала возбужденные голоса.

– Может быть, он взял их с собой? – узнала она голос генерала.

– Почему ты так думаешь? – спросил незнакомый голос.

– Он уехал вооруженным.

– Тогда все гораздо хуже. Они попали к похитителям. И, может быть, не случайно. Значит, это не бандиты. Послушай, Дик, ты все осмотрел?

– Мы перерыли все, но их нет нигде. Пропали также списки.

– Как, и списки тоже? Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю!

– Послушай, Дик, – в голосе появились просящие нотки надежды. – Может быть, он оставил их в своей старой резиденции?

Некоторое время длилось молчание. Генерал обдумывал.

– Что ты по этому поводу думаешь? – нетерпеливо повторил вопрос голос.

– Думаю, что нет! – решительно ответил генерал и пояснил: – Он собирался, насколько я знаю, пожить здесь месяца три. Вряд ли он не взял бы их с собой, учитывая планируемую акцию.

– Ты исключаешь, что здесь?..

– Сейф не тронут, но кто знает… хотя…

– Снимите отпечатки пальцев!

– Уже сделано!

Мария догадалась, что генерал ведет разговор по видеосвязи. Она подошла к двери и заглянула. На телеэкране, который висел на стене, крупным планом было видно изображение мужчины лет пятидесяти. Волевое, с резкими чертами, несколько одутловатое лицо. Она заметила оттянутые мешки под глазами.

Рональд быстро закрыл дверь.

– Нельзя! – строго сказал он и добавил: – Вам лучше отойти.

Мария отошла. Голоса теперь слышались приглушенно. Делая вид, что ее не интересует происходящий разговор, она напрягла слух, но почти ничего не могла разобрать. Рональд же, напротив, с интересом прислушивался, прислонясь к щели, и не сводил глаз при этом с Марии. Та отвернулась и отошла к окну. За окном, на освещенном прожектором, установленным на крыше, дворе возле машин расхаживали полицейские. Мария попыталась их сосчитать. «Не меньше двадцати», – решила она.

– Вас просят зайти, – услышала она голос Рональда и вошла в кабинет. За ней последовал Рональд и плотно закрыл дверь.

Мария не узнала кабинета. Все перерыто. Знакомые ей папки продолжали лежать на столе. Посреди на ковре ворох бумаг, вываленных из ящиков стола. Возле них на корточках сидели полицейские и перебирали одну за другой.

Экран погас и только легкое потрескивание выдавало, что его только что выключили.

Мария изобразила на лице легкое неудовольствие. Заметив это, генерал вежливо выразил сожаление:

– Мы ищем важные документы, – пояснил он. – Кроме того, быть может, мы найдем какую-то зацепку вроде угрожающей записки. Бандиты иногда пишут такие письма.

– Скажите, – он пододвинул Марии кресло, приглашая сесть, – сюда, в кабинет, никто из посторонних не входил?

– Насколько я помню, при мне – нет.

– Следовательно, вы здесь были?

– О! Довольно часто!

– Я имею в виду, при Генрихе?

– Я понимаю вас. Да. И при Генрихе. Генрих любил, чтобы я сидела рядом, когда он работает. Вот здесь, – она указала на низенький диванчик в двух метрах от стола.

– Вот как? Вы видели раньше эти папки?

– Много раз! Иногда я помогала Генриху убирать со стола и клала папки в сейф.

– А что в них, вы знали?

– Зачем мне? – она пожала плечами. – Генрих, правда, давал мне читать один документ.

– Какой? – быстро спросил генерал.

– Письмо Александра, где он просил Генриха ускорить мой брак. Генрих тогда еще меня выругал.

– За что?

– Я была расстроена этим письмом и, помогая ему складывать папки, уронила одну. Да, кажется, ту, в которой было письмо, и рассыпала документы…

– Вы сказали, что были расстроены? Чем?

– Естественно… Я очень любила Александра!

– Генрих знал это?

Мария пожала плечами. Генерал протянул ей несколько листков бумаги.

– Вот протокол вскрытия сейфа и опись изъятых документов. Подпишите здесь, – он указал ей место и протянул ручку.

Мария подписала, не читая.

– Ну вот и все, – заключил генерал, складывая листки и пряча их в карман. – Вы можете идти спать. Еще раз прошу извинения.

Мария была уже в дверях, когда ее окликнули.

– Простите! Я хочу задать еще один вопрос. Вы не видели у Генриха на столе географических карт?

Мария остановилась и «попыталась вспомнить», потом отрицательно покачала головой. Генерал поблагодарил ее поклоном головы, и она вышла.

На лестнице Мария столкнулась с дворецким, которого вели полицейские.

«Они будут проверять мои показания, – с тревогой подумала она, но тут же успокоилась: – Он ничего не сможет опровергнуть».

Она хотела зайти к Ирине, но из осторожности не стала этого делать. «Ирину обязательно вызовут на допрос. Если нас застанут вместе – это вызовет подозрение».

Она пошла к себе, разделась и легла в постель.

Сон не шел. Она мысленно повторила все свои показания. Вроде все выглядело естественно и убедительно. «Евнухи!» – вдруг с тревогой подумала она. «Они не подтвердят моей близости с Генрихом». Она даже вскочила с постели, но тут же успокоилась и легла. «Генрих не имел гарема и евнухов. Сразу же после его приезда их определили на кухню. Они даже не поднимались с тех пор на второй этаж дома. Так что все будет в порядке».

Заворочался в кроватке малыш. Он зачмокал во сне, глубоко вздохнул и повернулся. Она приподнялась и, протянув руку, принялась тихо качать кроватку. Малыш вздохнул еще два раза, что-то пробормотал и затих.

Сон пришел незаметно. Ей снилась река, хотя наяву она никогда ее не видела. По реке скользила лодка. В лодке сидел Том. Он что-то кричал ей, размахивая руками… Потом ей приснился Генрих. Он стоял посреди кабинета. Перед ним на столе стоял гроб. Генрих вколачивал в крышку гроба гвозди. «Тук-тук», – глухо стучал молоток.

Мария проснулась. В дверь кто-то стучал. Она накинула халат и пошла открывать. В дверях стоял уже знакомый Рональд.

– Прошу прощения, – сказал он, стараясь не глядеть на полураздетую женщину. – Генерал, – пояснил он, – просит вас его принять.

– Хорошо. Через двадцать минут я буду готова.

Она закрыла дверь и пошла в ванную.

Через двадцать минут в дверь осторожно постучали. Уже одетая и причесанная, Мария впустила генерала.

Поздоровавшись и извинившись за столь ранний визит, генерал прошел в комнату и склонился над детской кроваткой.

– Так вот он каков, наследник старого Генриха, – с улыбкой сказал он, рассматривая малыша. Тот уже проснулся и пялил свои серые, как у Александра, глаза на незнакомого человека. – Копия Александра! Но есть что-то и от Генриха, – заключил генерал.

– О, какая прелесть! – обратил он внимание на дорогое бриллиантовое колье, которое Мария оставила на зеркале. Он взял его в руки и стал рассматривать. – Это Генрих? – спросил он.

Мария хотела было сначала подтвердить, но вовремя спохватилась.

– Нет! Александр!

– Я почему спросил? – генерал положил колье на место. – Я, кажется, знаю, у кого оно было куплено. Его купил отец Александра и подарил своей второй жене по случаю рождения сына. Когда был раздел имущества, то колье, естественно, досталось Александру. У этого колье большая история. Когда-нибудь я вам ее расскажу.

«Он меня ловит на мелочах», – поняла Мария.

– Ну а Генрих? Чем он вас одарил? – шутливо, как бы невзначай, спросил генерал.

Мария развела руками. Генерал рассмеялся.

– Узнаю старого скрягу, – но тут же спохватился. – Он щедр, и щедр по крупному, но в мелочах бывает скуп до смешного. Помню, еще в детстве я как-то одолжил у него десятку, так, верите ли, он не находил покоя, пока я не вернул долг. При Александре здесь, наверное, было больше слуг?

– Да! Значительно!

– Но заметьте! Александр промотал значительную часть своего состояния, а Генрих увеличил его почти в два раза! Генрих, кроме того, вспыльчив. Вы не заметили?

– Да, когда он меня выругал. Я говорила вам.

– Я помню. И этим все кончилось?

Мария потупилась и неохотно призналась:

– Он дал мне пощечину…

– Ну, вы легко отделались. Генрих, когда разозлится, бывает страшным. Кстати, вы не знаете, за что он так отделал вашу подругу?

Мария пожала плечами.

– Такие вопросы у нас не принято задавать друг другу. Были, наверное, причины.

– А она ничего не говорила?

Мария отрицательно покачала головой.

– Н-да… – задумался генерал. – А все-таки? Может быть, у нее был любовник?

– Вряд ли! Тогда бы ее здесь не оставили… Скорее…

– Что? – быстро спросил генерал.

– Я думаю, что она чем-то не угодила Генриху… Ну, вы понимаете… – Мария покраснела и опустила глаза.

– Так я и думал! – как будто обрадовался генерал. По-видимому, Мария подтвердила его версию.

– Послушайте, – тихо продолжил он, – вы молодая, красивая женщина. Я вас прошу, будьте осторожны с Генрихом. Мне было бы жаль, если… ну, вы понимаете… – он был явно смущен, – словом, я бы не хотел, чтобы вас постигла участь вашей подруги. Еще раз прошу меня простить за то, что вторгаюсь в интимную сферу, но вы – умная женщина и поймете меня.

Он помолчал, дожидаясь ответа, но, не дождавшись, продолжал:

– Дня через два мы уедем. Осталась небольшая формальность. Она займет всего несколько минут… Вы согласны на снятие мнемограммы? Я понимаю, – заторопился он, – что это крайне неприятно, но я вам даю гарантию, что все интимные стороны жизни будут тотчас стерты на записи… никто, кроме снимающего ее врача, не будет их видеть…

Мария вся внутренне сжалась. «Мое согласие – это пустая формальность. Никто считаться с ним не будет»…

– Что ж, – вслух сказала она. – Хоть это и неприятно, как вы правильно заметили, но если требует дело, то…

– О, благодарю вас, мадам! Повторяю, вы – самая умная женщина! Я вас больше не буду беспокоить.

– Ну почему же? Мне с вами приятно беседовать, – улыбнулась Мария.

– Я буду счастлив! Когда вернется Генрих, мы, я уверен, будем иметь возможность неоднократно видеться.

Он, поклонился и вышел.

Что такое мнемограмма, Мария прекрасно знала. В школе им часто показывали мнемографические учебные фильмы. Такие фильмы, объясняла Марта, получаются довольно просто и стоят дешево по сравнению с обычными. Эти фильмы демонстрировались на экране, но если в мозг вживлены электроды, то фильм можно передавать непосредственно в мозг человеку, и тогда он сам становится участником событий, показанных в фильме. Все рабочие в школе смотрели такие фильмы во время сна. В фильм можно было записать не только текущие события, но и события большой давности при электростимуляции определенных участков мозга узконаправленным магнитным импульсом.

Подвергнуть себя снятию мнемограммы значило для Марии рассказать о совершенном убийстве, о похищении Павлом карт и оружия… Необходимо действовать немедленно и решительно. Бежать сейчас? Но сейчас утро… От стены до леса широкое открытое пространство… его не пересечь незаметно… Ждать вечера? А что если меня до этого времени возьмут снимать мнемограмму? Тогда все! Постой… обдумай все хорошенько… Генерал говорил, что они здесь будут два дня… Зачем им эти два дня? После снятия мнемограмм – ее, наверное, будут снимать и с Ирины, и со слуг, им здесь делать нечего… Следовательно?.. Да, пожалуй, это единственное объяснение их задержки. У них нет с собой аппаратуры для снятия мнемограммы… это довольно сложная аппаратура, как рассказывала Марта… Они послали за ней или ее им привезут по их вызову… Александр как-то говорил, что он построил эту усадьбу далеко от населенных мест… Но как далеко? Если бы это было близко, то нас всех бы отправили туда… Ясно, что мнемограмму будут снимать и у слуг… это человек сорок. Значит, выгоднее привезти сюда аппаратуру и ясно, что везти ее надо издалека. Следовательно, можно подождать до вечера… риск, конечно, есть, но если бежать утром, то риск еще больше…

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она встретила дворецкого. Она поманила его пальцем. Когда дворецкий подбежал и почтительно поклонился, распорядилась:

– Сегодня обед подадите в большой гостиной. Проследи, чтобы было вино и закуска. Возьми себе в помощь Джима. Он знает, что подать.

– Но госпожа… – нерешительно пробормотал, заикаясь, тот, – хозяин…

– Знаю! – оборвала его на полуслове Мария. – Пока хозяина нет, здесь распоряжаюсь я! И поторопись, иначе… – добавила она жестко, с угрозой в голосе.

– Доброе утро, – ответила она на поклон появившегося на лестнице Рональда. – Вы уже позавтракали?

Рональд слегка скривился.

– Все ясно, – не дала ему ответить Мария. – Прошу меня простить. Я задержалась, как вы знаете, и не успела дать распоряжений. А этот болван, – она пренебрежительно кивнула на дворецкого, который продолжал в нерешительности топтаться на месте, – сам не догадался. Бестолковые пошли слуги, – продолжала она, протягивая руку, которую офицер почтительно поцеловал.

– Совершенно верно, мадам. Если позволите, я могу вам достать очень расторопного дворецкого.

– А что с этим делать? – она посмотрела на дворецкого, как бы раздумывая.

– Проще простого. Если хотите, его сегодня же отправим к конвейеру.

– Хорошо. Я подумаю, – она снова бросила взгляд на побледневшего парня. – Пошел вон!

Тот мгновенно исчез.

– Я вам обещаю, что сегодня же исправлю оплошность и угощу вас вкусным обедом.

– Очень жаль! Я должен ехать и вернусь только к ужину или даже завтра. Скорее всего, завтра. Так что вам придется обедать вдвоем.

– Вы хотите сказать – втроем. Вы забыли Ирину.

– Как? Разве Ирина будет обедать с вами? Мне казалось…

– Что?

– Да так… Извините, – он что-то хотел сказать, но не решался. Мария удивленно подняла брови. Рональд оглянулся и виновато, понизив голос, тихо проговорил:

– Генерал вчера грубо обошелся с ней. Я даже подумал…

– Боже мой! Что вы с ней сделали? – возмутилась Мария.

– Успокойтесь! Ровным счетом ничего. Я только приказал запереть ее в комнате и приставил караул.

– Это приказ генерала?

– Нет! Понимаете, я подумал…

– Вы сделали большую ошибку. Боюсь, что Генриху это не понравится. Он даже воспримет это как личное оскорбление. Мне жаль! Зная его характер…

Офицер смутился:

– Я сейчас же исправлю свою ошибку. Ради бога, только не говорите об этом вашему мужу.

– Если Ирина сама об этом не расскажет.

– Но вы попросите ее. Я принесу ей извинения.

– Вряд ли она их сейчас примет. Но если вы вернетесь к ужину, я обещаю примирить вас. Вы далеко едете?

– Да так, миль за пятьсот. Надо привезти кое-что.

– Тогда вы к ужину не успеете.

– Я тоже так думаю.

Они подошли к двери комнаты Ирины, возле которой стоял часовой. Рональд отдал распоряжение, и тот удалился.

– Так я надеюсь…

– Можете не сомневаться. Сейчас идите. Не надо ей показываться.

Рональд удалился, и Мария вошла к Ирине. Опасаясь, что в комнате Ирины установлено подслушивающее устройство, она, предупреждая вопросы подруги, приложила к губам палец.

– Я сейчас собираюсь на прогулку с малышом. Ты не составишь мне компанию?

– Охотно! – делая знак, что поняла ее, ответила Ирина.

Они вышли. Углубляясь в сад, Мария убедилась, что за ними не следят, и тихо спросила:

– Что тебя спрашивали?

– Спрашивали, близка ли ты с Генрихом.

– И ты?

– Сказала, что да.

– Молодец! А еще что?

– Спрашивали, откуда у меня следы побоев. Сволочи!

– Что произошло?

– Они раздели меня!

– Как, совсем?

– Почти.

– Что же ты ответила?

– Ничего.

– Ты правильно сделала. Меня тоже о них спрашивали. – Мария рассказала подробно о разговоре с генералом.

– Что же теперь будет? Надо бежать немедленно!

– Уйдем перед ужином, когда начнет смеркаться. Встретимся в саду. Да, вот еще. Сегодня за обедом ничему не удивляйся и сделай вид, что забыла про вчерашнее. Будь полюбезней с генералом.

Обильный стол, уставленный всевозможными яствами, после жалкого завтрака привел генерала в самое лучшее расположение духа. Мария сразу же, как только сели за стол, отослала слуг. Генерал понял это как своего рода приглашение к интимному разговору и оживился.

– Откровенно говоря, – пояснила Мария свои поступок, – после всего случившегося я не могу полностью им доверять. Кто знает, может быть, среди них есть пособник бандитов.

– Ничего, скоро мы об этом узнаем! – пообещал генерал.

– Вы имеете в виду мнемограмму? Скорее бы! Вы не представляете, как меня измучила неизвестность. Может быть, мы уже сегодня узнаем, где находится Генрих?

– Я бы только не хотела, – вмешалась в разговор Ирина, – чтобы наши отношения с Генрихом, вы понимаете меня, стали бы предметом обозрения.

– Я уже говорил нашей хозяйке, что в этом отношении вы можете быть полностью спокойны, – заверил генерал и перевел разговор на другую тему. Он стал рассказывать забавные истории из своей жизни. Женщины смеялись. Некоторые истории были действительно смешны, а генерал был чудесным рассказчиком.

– Я уже говорил вам, что начал свою службу морским офицером. Где я только не был. По каким морям не плавал!

– Ох, море, – вдохнула Ирина. – Увидеть его хотя бы краешком глаза.

– Как?! – вскричал генерал. – Вы ни разу не были на берегу моря? И не представляете, что это такое?!

– Ни разу, – печально покачала головой Ирина.

– А вы, мадам? – повернулся он к Марии.

– Я тоже.

– Ну, в таком случае мы это немедленно исправим. Я счастлив, что первый смогу показать вам море! Это ведь всего в десяти милях отсюда.

Ирина вдруг поняла, что сказала лишнее и что из-за нее рушится план их побега.

– Я не могу поехать одна, без Марии, – решительно заявила она.

– О! Я понимаю! Это было бы мм… не совсем… Но я и не предлагаю вам ехать вдвоем со мной. Вы меня неправильно поняли. Я просто хотел вам обеим предложить прогулку на берег моря. К ужину мы вернемся. Кстати, дорога в город идет вдоль побережья, и мы встретим Рональда, который будет возвращаться назад.

– Я не смогу оставить малыша одного, – проговорила Мария, – хотя, признаться, мне бы очень хотелось посмотреть на море! – она решила сказать так, чтобы не вызвать подозрение генерала своим категоричным отказом.

– А мы возьмем его с собой! Чтобы вырасти настоящим мужчиной, он должен увидеть море с младенческого возраста! В нашей семье есть такое поверье. Меня, например, искупали в соленой воде, когда мне было всего три месяца. И, как видите, я, несмотря на свои пятьдесят пять лет, еще могу дать сто очков вперед любому юнцу!

Выпитое вино разгорячило генерала. Он вскочил и заговорил возбужденно:

– Нет! Нет! Никаких отговорок! Мы едем немедленно! Я вам обещаю неповторимое зрелище!

– Но что подумает Генрих, когда узнает? – попыталась Мария ухватиться за последнюю соломинку.

– Что он может подумать в отношении старого товарища?

– Вы же знаете его характер!

– А мы ему ничего не скажем! – в его голосе появились игривые нотки.

– Он узнает все равно. Например, от ваших же подчиненных.

– Мои подчиненные не болтливы, а потом, я не обязан перед ними отчитываться, куда и зачем я еду, – обиделся генерал.

Мария переглянулась в Ириной. Та ее поняла.

– Ну хорошо, – решила Мария, протягивая генералу руку. Тот с удовольствием ее поцеловал.

– Все равно, – сказал он, помогая Марии подняться со стула, – до вечера нам нечего делать. Пусть это будет маленьким развлечением.

– Мы, затворницы, не привыкли к развлечениям, – печально пожаловалась Мария, опираясь на предложенную ей руку. – Генрих слишком суров и, я бы сказала, невнимателен. – Она посмотрела на генерала задумчивым и обещающим взором.

– Мадам! – галантно произнес генерал. – Если вы разрешите, то до возвращения Генриха я буду навещать вас, если, конечно, позволят дела.

– Ох, это было бы просто чудесно! – в тон ему ответила Мария.

– А когда приедет Рональд? – поинтересовалась Ирина.

– Ах, Рональд! – генерал заговорщицки подмигнул Марии. – Мой племянник приедет вечером.

– Как? Рональд – ваш племянник? – удивилась Мария.

– Да, и в будущем – преемник моего дела! – гордо сообщил генерал. – Мальчик подает большие надежды. Это сын моей горячо любимой сестры, – пояснил он. – Знаете! Как бы ни окончилось дело о похищении Генриха, я вам обещаю свое покровительство. Учтите, я могу многое и пользуюсь влиянием.

Выпитое вино явно давало о себе знать.

Мария улыбнулась и легонько прижала к себе его руку, которой он продолжал ее поддерживать.

Договорились, что через час они выйдут на крыльцо. Он будет ждать их в электромобиле.

Генерал вел машину на небольшой скорости. Мария сидела рядом с ним. На заднем сиденье расположилась Ирина с малышом.

Дорога вилась узким серпантином все выше и выше в горы. Справа поднималась отвесная стена, слева зияла черным провалом пропасть. Они миновали подвесной мост.

На небольшой площадке генерал остановил машину и помог женщинам выйти. Перед глазами простиралась величественная панорама гор, пересеченных ущельями.

– Как здесь прекрасно! – вырвалось у Марии.

Генерал подошел и стал рядом. Мария почувствовала, как он коснулся ее руки, лежащей на перилах небольшого барьера, ограждающего площадку от провала. Она вздрогнула, но не отняла руки, только покосилась на стоящую неподалеку Ирину.

Некоторое время они стояли молча.

– Как жаль, что мне придется скоро уехать, – голос генерала звучал хрипло. Мария почувствовала, как дрожит его рука.

– Мне тоже… – почти шепотом призналась она и тут же почувствовала, как рука генерала легла поверх ее кисти и тихо сжала ее. Она подождала минуту, медленно, как бы нехотя, высвободила свою руку и задумчиво пошла к машине. Генерал поспешил за ней.

– Вы женаты? – тихо спросила Мария.

– Увы! Моя жена умерла три года назад при родах, оставив мне двух маленьких детей: мальчика и девочку.

– Бедные крошки, – пожалела Мария. – У вас больше нет детей, я имею в виду взрослых?

– Нет. Я женился поздно. А вы любите детей?

– Странный вопрос. Я же женщина!

– Да, своих, а если…

– Тс-с… поговорим потом, – предупредила Мария, заметив приближающуюся к ним Ирину.

Теперь дорога шла вниз. Вскоре за поворотом блеснула в лучах уже склоняющегося к горизонту солнца гладкая поверхность океана.

Генерал затормозил и остановил машину. Некоторое время они сидели молча, не выходя из машины любовались открывшимся величественным зрелищем. Несмотря на большое расстояние, а может быть, именно благодаря ему, казалось, что поверхность океана дышит. Возможно, это была иллюзия, обман зрения, а может быть, он действительно дышал, и каждое дыхание его доходило до них легким порывом ветра.

– Он как живой! – воскликнула Ирина.

– А он и есть живой, – повернул голову к ней генерал. – Океан – это колыбель жизни и ее хранитель. Мы дышим кислородом, который он вырабатывает, пьем его воду, приходящую к нам в виде дождей. Если бы не он, то жизнь на Земле прекратилась бы. Лет двести назад он был, что называется, при последнем издыхании, загрязненный, отравленный, истощенный и, я бы сказал, оскорбленный. Если бы не мы, я имею в виду нашу партию, которая двести лет назад пришла к власти, то этот Великий Старец – отец и кормилец всего живого – погиб бы, задохнувшись в отбросах цивилизации.

– А в нем можно купаться? – спросила Мария.

– Конечно, конечно!

– Тогда давайте спустимся к побережью.

Дорога теперь выбежала на прибрежную равнину. Это была широкая бетонированная полоса, которая шла вдоль побережья с юга на север континента. Они проехали еще немного, и генерал направил машину на узкий, едва заметный съезд в сторону берега. Берег представлял собой широкую бухту, окаймленную с двух сторон красноватого цвета скалами, кое-где поросшими сосняком. Вдали, за пределами бухты, маячило какое-то судно.

– Рыбаки, – предположил генерал, опуская бинокль.

– Я обязательно должна искупаться! – воскликнула Мария. Она сбросила платье и осталась в узкой полоске бикини. Генерал не мог скрыть своего восхищения. Он не отрывал жадного взгляда от фигуры женщины, но вдруг его лицо вытянулось от удивления. Мария вздрогнули. Как она могла забыть! Рука невольно потянулась к рубцу на левом плече, нанесенному хлыстом Генриха. Она беспомощно посмотрела на генерала, но тот опустил голову и вдруг со злостью пнул валявшийся рядом кусок плавника.

К Марии подошла Ирина.

– Ты заметила? – тихо прошептала Мария.

Та утвердительно кивнула головой.

– Следи за нами внимательно. Когда я начну чесать правый глаз, стреляй ему в затылок. Цилиндр при тебе?

– Я его спрятала в пеленках. Но что мы потом будем делать? Как доберемся до убежища?

– Не знаю. Но у нас не будет другого выхода.

Вода оказалась ужасно холодной. Мария зашла по колена. Набежавшая волна сбила ее с ног и, отхлынув, потащила с собой на глубину, Мария в страхе вскрикнула.

Генерал, как был в мундире, бросился в воду и, подхватив на руки перепуганную женщину, вытащил ее на берег.

– Я же предупреждал вас, чтобы вы были осторожны, – упрекнул он ее, все еще продолжая держать на руках, хотя уже отошел от берега шагов на десять.

– Опустите, я тяжелая, – прошептала Мария. Ее голова покоилась у него на плече, а губы касались его щеки. Она почувствовала, как легкая дрожь бежит по телу держащего ее мужчины.

Он донес ее почти до машины и осторожно опустил на землю. Затем открыл багажник и вытащил сумку. Порывшись в ней, достал мохнатую простынь.

– Я предполагал, что вы захотите искупаться, – объяснил он, протягивая простынь Марии.

– Бррр! Как холодно, – пожаловалась она.

– Сейчас, сейчас, – заторопился генерал. – Сейчас будет теплее. Он принялся собирать сухой плавник. Через десять минут на берегу пылал костер.

Генерал сидел возле костра на корточках, нанизывая на прутики ломтики ветчины. Мундир его еще не просох, брюки сморщились поперечными складками. От кителя шел легкий пар.

– Да вы снимите хотя бы китель, – посоветовала Мария. Она уже высохла и, сбросив простыню, надевала платье.

Генерал снял китель. Под кителем была белая, не совсем свежая нижняя рубашка и широкие подтяжки.

– Положите его сюда, – Мария тронула рукой нагретую солнцем крышу электромобиля. – Здесь высохнет скорее.

– Вы меня извините за мой вид, – смущенно попросил генерал, следуя ее совету.

– Какая чепуха, – засмеялась Мария. – Вы такой мне больше нравитесь. В вас есть что-то домашнее, уютное. Однако, как вкусно пахнет! – она с наслаждением втянула носом воздух. – Я страшно проголодалась. Как это вы догадались?

– Опыт, сударыня, старого солдата, привыкшего больше спать у костра, чем в постели.

– Ну вы уж не такой старый. Вы ведь значительно моложе Генриха.

– Прошу вас! – генерал протянул ей прутик с поджаренной ветчиной, подавая такой же Ирине.

– Ну как? – осведомился он, наблюдая, как женщины едят его угощение.

– Ум-м, – утвердительно кивая головой, промычала Мария. Она сделала усилие и, проглотив кусок, отдышавшись, сказала:

– Я еще ничего не ела более вкусного.

Генерал расцвел в улыбке.

Заметно вечерело, но их спутник не торопился в обратную дорогу. Мария успела покормить ребенка и снова отдала его Ирине.

В заходящих лучах солнца океан показался ей еще прекраснее. От маячившего вдали судна отделилась точка и поплыла к берегу. Она передвигалась медленно, то появляясь, то скрываясь среди волн. Вскоре она скрылась за выступом скал.

Генерал сидел у костра и о чем-то думал. Мария, неслышно ступая по песку, пошла вдоль берега. Она отошла уже на значительное расстояние, когда услышала сзади себя хруст и шуршание мелкой гальки под сапогами идущего за ней спутника.

Генерал нагнал ее и пошел рядом. Долгое время он молчал, не решаясь начать разговор.

Мария вскрикнула, теряя равновесие. Ее нога попала в расщелину между двумя камнями. Тотчас же сильные мужские руки подхватили ее. Ее грудь оказалась прижатой к груди мужчины. Это длилось несколько дольше, чем требовала необходимость. Мария осторожно высвободилась, сделала шаг, но тут же скривила лицо.

– Давайте сядем здесь, – предложил генерал. – Я осмотрю вашу ногу.

– Ах, пустяки. Сейчас пройдет, я только немного отдохну, – ответила Мария, садясь рядом с ним на большой плоский камень.

– Я хотел бы с вами поговорить, – начал генерал, беря ее руку в свою.

– Говорите. Я вас слушаю, – улыбнулась она, не забирая руки.

– Вы сказали, что я значительно моложе Генриха.

– Да. Во всяком случае, вы так выглядите.

– Генрих вел ненормальный образ жизни и скоро истощил себя. Не спорьте! – предупредил он возможные возражения с ее стороны. – Я-то знаю…

Мария решила рискнуть.

– Я не могу об этом судить, – и пояснила: – Я обманула вас, я не была близка с Генрихом, – сказала она и вся замерла.

– Правда? – обрадованно вскричал генерал.

– Да, это так. Хотя не исчезни он тогда, меня бы это не миновало.

– Прекрасно! Это просто замечательно!

– Что же это меняет? Он вернется, и то, что должно быть, – совершится…

– А если он не вернется?

Мария промолчала. Генерал заговорил порывисто и горячо:

– Вы представляете, какая судьба ждет вас, если вернется Генрих? Вам мало примера Ирины? Да и у вас, простите меня великодушно, я заметил…

– Что же я могу сделать. Я бессильна что-то изменить. Видно, такова моя судьба.

– Свою судьбу человек делает сам. Послушайте меня! Вы сможете стать очень богатой. Генрих один из богатейших людей на нашей планете. Я тоже богат, но мне далеко до него. Вы сможете все это наследовать, если он не вернется совсем. Но вам нужна помощь близкого друга.

– Где же мне его найти? Я никого не знаю.

– Он перед вами. Вы умная женщина. Я не буду, подобно сопливому мальчишке, уверять вас в своей любви. Хотя, должен вам сказать, всю жизнь мечтал о такой женщине. Но повторяю, вы слишком умны, и я буду с вами говорить по-деловому. Вы должны выйти за меня замуж. Мы объединим наши состояния, и наши дети будут самыми богатыми и могущественными людьми на земле.

– Но Генрих?

– Он не вернется. Поскольку это зависит от меня, я сделаю так, что в условном месте требуемых денег не будет. Если же его не убьют и отпустят, что невероятно, то я позабочусь, чтобы он исчез снова. Хотя не думаю, что его выпустят без денег. Я вообще удивляюсь, как его не убили сразу. Ни один человек на земле не вызывает у людей, особенно у них, похитивших его, такой ненависти, как Генрих. Вы не знаете, но именно Генрих убил вашего мужа, и я представлю вам доказательства.

– Вот как?.. Да-а… – Наступила пауза. – Допустим, я дам вам свое согласие, но как вы добьетесь признания меня наследницей Генриха? Ведь он еще не оформил ни усыновления моего сына, ни брака со мной.

– У нас есть подписанное им прошение об усыновлении. От меня зависит признание этого факта и узаконение его. Если ваш сын является наследником, то вы будете распоряжаться его имуществом до его совершеннолетия. Император благоволит мне, мы с ним почти друзья и называем друг друга по имени. Я – когда мы наедине, а он – постоянно.

– Дик?

– Вы слышали?

– Случайно.

– Ну вот видите.

– Но я слышала и другое. Извините, Дик, – она ласково провела рукою по его лицу. Генерал поймал руку и покрыл ее поцелуями.

– Так вы согласны?

– Подождите. Я говорила вам, что слышала и другое. Похищены документы. Вы не сможете прекратить поиски Генриха. У вас долг перед государством. Все, что вы говорите, – мечты, но, увы, несбыточные. Император вас заставит найти документы и найти Генриха!

– Плевал я на документы и императора! Как он может меня заставить, если вся полиция в моих руках. Да он сам от меня зависит еще больше, чем я от него. Вы ничего не знаете. Заговор следует за заговором. И если бы не я и мои ребята, то император давно бы гнил в отхожей яме.

– Что, положение настолько серьезно?

– Еще бы. Недовольство везде. И в среднем классе, и среди аристократии. Кроме того, есть радикальные подпольные группы. Их отряды скрываются в недоступных, малонаселенных местах. Кстати, Генрих, этот величайший мастер провокаций, имел свою сеть агентов и провокаторов, которым удалось проникнуть к радикалам, или Движение сопротивления, как они себя называют. Мы ищем как раз карту, на которую он нанес их поселения и списки его агентов. Но, по-видимому, они утрачены и попали в руки его похитителей.

– Чего они хотят?

– У них нет четкой программы. Вообще, это жалкие кучки бунтовщиков. Опасности особой не представляют. Они хотят отмены законов о селекции. Для этого делают набеги на питомники и похищают детей. Большую опасность представляют различные группы среди самой аристократии. Есть опасность усиления их влияния в армии.

– Так что же вы собираетесь предпринять в отношении нас с вами?

– Так вы согласны?

– Я жду вашего ответа.

– Я только сделаю вид, что занимаюсь поисками Генриха и документов. У меня есть надежные люди, преданные лично мне, которые проследят, чтобы он никогда не вернулся.

Мария задумалась. «Что делать? Привести в исполнение свой план? Бежать… Куда?»

Заведя легкий флирт с генералом, она не предполагала, что он заведет так далеко. Еще несколько дней назад она смирилась с мыслью, что будет принадлежать Генриху. Сейчас одно только воспоминание об этом вызывало отвращение и ужас. Генерал, во всяком случае, не был ей настолько противен, чтобы бежать без оглядки, подвергая свою жизнь и, главное, жизнь сына смертельной опасности. Она мало верила в любовь генерала. В обществе, в котором она жила, красивая женщина не редкость. Были бы деньги. Другое дело – наследство Генриха, как она теперь понимала – огромное. Оно может быть гарантией как искренности ее собеседника, так и относительной независимости ее самой.

– Могу ли я по закону быть опекуном своего сына? – спросила она.

– Конечно. У нас есть письмо вашего первого мужа, которое фактически делает вас свободной. При желании и связях это легко сделать.

Мария услышала сзади легкий шорох. «Ирина», – догадалась она. Предстояло решаться.

– А если император не согласится?

– Что ж! Тогда у нас будет другой император, – зло рассмеялся генерал. – Я располагаю такими возможностями.

– Это вам было лучше сказать мне завтра.

– Почему?

– Мнемограмма! Сегодня вечером наш разговор ляжет на пленку. Я, насколько понимаю, не смогу его скрыть.

– Я тоже, – послышался сзади спокойный голос Ирины.

Генерал резко вскочил и вперил взгляд в стоящую сзади женщину.

– Я одобряю ваш план, – миролюбиво произнесла Ирина. – Можете мне поверить, я не питаю добрых чувств к Генриху, а вашу вчерашнюю бестактность готова забыть. В общем, нет никаких причин для волнения, разве что в ваших же интересах избежать мнемограммы.

– Вы это серьезно? – почти спокойным голосом спросил генерал.

– Вполне, – так же спокойно ответила Ирина. Если бы не густые сумерки, то можно было бы заметить на ее лице улыбку.

– А вы согласны? – он повернулся к Марии.

– Согласна!

– Тогда все в порядке. Мы можем ехать домой. Я очень рад!

Принимая на пороге дома у Ирины ребенка, Мария шепнула:

– Немедленно уходи в убежище.

Та тихо пожала ей руку.

– Где ваша подруга? – спросил Марию за завтраком генерал.

– Она уехала, и ее не следует искать, – спокойно ответила Мария.

– Вы очень умная женщина! Я рад, что вас встретил, – тихо, чтобы не слышал Рональд, проговорил генерал, почтительно целуя ей руку.

Ирина подождала, пока генерал и Мария войдут в дом, и тихонько сошла с крыльца. Стоящий у парадного входа часовой не обратил на нее внимания. Она не спеша обошла цветочную клумбу, постояла возле нее и, улучив момент, когда часовой повернулся к ней спиной, незаметно углубилась в боковую аллею парка. Зайдя за куст, она сняла туфли и обрызгала, как учил ее Павел, их подошвы из цилиндра. (Передавая ребенка Марии, она незаметно вытащила его из складок одеяла и спрятала в рукаве).

Центральные аллеи парка были ярко освещены фонарями. В боковых свет рассеивался. Прячась в тени развесистых деревьев, она быстро миновала центральную часть парка и вышла к озеру. Здесь фонари не горели, и можно было идти смело. Вскоре перед ней забелела мраморная фигура Дианы. Лаз обнаружился не сразу. Она вся исцарапалась о шипы роз, пока нашла его. Вход был прикрыт сухими ветками. Разобрав их, она обнаружила уходящую в землю почти вертикально дыру и осторожно спустилась в нее. Дыра была глубокая. Когда она достигла дна, ее голова едва выглядывала на поверхности. Ирина, как могла, сгребла ветки и закрыла отверстие. Присев на корточки, нашарила руками идущий под углом вниз подземный ход. Он был узкий, и приходилось ползти. Ход шел под уклон, затем выровнялся и стал немного шире. Теперь можно сесть и передохнуть. Сев, она оперлась руками о землю и почувствовала, что ее правая рука задела что-то гладкое. Протянув дальше руку, она обнаружила небольшой пластиковый мешок. В мешке лежали фонарик и небольшой пакет. Она разорвала его и понюхала. Это был хлеб и кусок сырокопченой колбасы.

«Не догадался оставить нож или порезать», – весело упрекнула она Павла, отгрызая твердую колбасу. Хлеб еще не успел зачерстветь. Ирина еще раз запустила руку в мешок и нашла там флягу с водой.

Подкрепившись и выпив воды, она зажгла фонарик и осмотрелась. Над головой настлана широкая бетонная плита. Очевидно, сейчас она находилась непосредственно под стеной ограды. Потушив фонарь, она поползла дальше.

Продвинувшись еще метров на десять, Ирина обнаружила, что ход пошел вверх. Вскоре показался вертикальный выход. Она встала во весь рост, и голова ее уперлась в набросанные сверху сучья. Осторожно сдвинув их, она выглянула. Было абсолютно темно, так же, как и в самой яме. И вдруг Ирина с ужасом поняла, что не сможет выбраться на поверхность. Когда она, зацепившись руками, попыталась подтянуться, острая боль пронзила ее грудную клетку. Она совершенно забыла о сломанных ребрах. Передохнув и дождавшись, когда боль утихнет, повторила свою попытку и потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, в яме было уже светло. Наверху, сквозь ветки кустарника, проглядывало чистое голубое небо. Ирина прислушалась. Ей показалось, что она слышит голоса. Действительно, минут через пять она услышала шаги. Шли двое и о чем-то оживленно беседовали. Затем раздался смех. Шаги и голоса вскоре затихли. Ирина поняла, что выход из ее убежища, вернее, теперь – ловушки, находится в кустах недалеко от дороги.

Она уселась поудобней и стала обдумывать свое положение. Вернуться назад? Нет, ни в коем случае. Во-первых, входная яма еще глубже. Во-вторых, трудно представить, что будет «во-вторых». Чем закончится умственный поединок Марии с генералом? Победит ли женщина или служебное рвение мужчины? Она прекрасно понимала, что ее свобода является гарантией не только жизни их двоих, но и, наверное, чего-то большего. Ирина давно присматривалась к Павлу и поняла, что тот связан с какой-то тайной организацией. Какие цели преследует эта организация – она не знала. Ей было достаточно, что организация враждебна Генриху и таким, как он. Ее захлестнула волна ненависти. Мысли вернулись к недалекому прошлому. «Почти два года!» Но эти два года растягивались в ее сознании на всю прожитую жизнь. Безмятежная, как теперь казалось, жизнь в школе была далека и представлялась в ее памяти маленьким незначительным отрезком времени. Все занимал болезненный туман недавних страданий и унижений.

Генрих избил ее в первую же ночь. Избил не потому, что она чем-то ему не угодила. Она безропотно выполняла все его прихоти, борясь с тошнотой и отвращением. Нет. Он избил ее потому, что сам ничего не мог. Сначала он ее кусал, затем начал бить. Последующие ночи, проведенные вместе, мало чем отличались от первой. Каждый раз, идя по его дому в спальню, Ирина чувствовала, наверное, то же самое, что чувствует арестованный, идя на допрос к следователю, зная, что его подвергнут пыткам.

Только один раз в течение целого месяца она получила передышку. В доме появилась новая девушка. Но она скоро исчезла. Вероятно, оказалась менее терпеливой, чем Ирина.

Потом открылся Павел. Он был и раньше, но она с ним совершенно не общалась. Как-то раз Павел встретил ее в коридоре и, ни слова не говоря, сунул ей в руки небольшой сверток. Закрывшись в комнате, Ирина открыла его. В свертке оказался кусок сыра.

За первой передачей последовали другие. Только благодаря им она смогла выжить. Генрих буквально всех морил голодом. Он был патологически скуп и вечно ворчал по поводу больших расходов на питание. Когда Ирина, получая от Павла регулярные передачи, стала меньше есть за обедом, Генрих заметил это и даже на время подобрел. Он целую неделю рассказывал ей про спартанцев, о том, как их с детства приучали переносить лишения и какими они, благодаря этому, были сильными, выносливыми и храбрыми.

Между Ириной и Павлом завязалась дружба. Иногда им удавалось поговорить. О том, чтобы эта дружба переросла во что-то другое, Ирина никогда не думала. Если раньше, в школе, ей часто, что скрывать, приходило желание принадлежать мужчине, то сейчас одна мысль об этом вызывала отвращение. Случись тогда Павлу сделать малейшую попытку к сближению, она бы возненавидела его так же, как ненавидела своего мучителя. Павел, по-видимому, это понимал.

Павел… Ирина вспомнила, как он однажды принес ей кулек апельсинов. Это было как раз перед обедом. Ирина не удержалась и съела сразу два. За обедом Генрих стал подозрительно принюхиваться. Боясь, что он обнаружит источник запаха, Ирина набрала полную ложку укропа, который подавался к бульону, и тщательно его разжевала. С тех пор она стала осторожнее и после нелегальной еды тщательно чистила зубы и полоскала рот.

Захотелось пить. Она сунула руку в мешок и обмерла. Фляга оказалась пуста. На дне мешка размок кусок хлеба. Она съела его. Стало легче, но через час снова захотелось пить. Солнце стояло высоко, и в яме совсем посветлело. Снова послышались голоса.

«Может быть, позвать на помощь? А если меня выдадут? Скорее всего. Нет, надо попытаться самой». А пока решила поспать и действительно заснула. Когда проснулась, уже смеркалось. Прислушалась. Тихо. Встав во весь рост, она, дотянувшись до сухих веток, сбросила их на дно ямы. Затем, вооружившись отломанным суком, стала разрывать края и сбрасывать землю под ноги. По мере того как края расширялись, яма становилась мельче. Вот уже на поверхности показались плечи… Было уже совсем темно, когда она выбралась на поверхность.

Яма оказалась в центре небольшой прогалины среди высоких и густых кустов. Можно встать в полный рост и оставаться скрытой.

Она попыталась сориентироваться. Где-то поблизости должна быть стена. В противоположном направлении лес…

Раздвинув кусты, она выглянула наружу. Стена высилась справа от нее.

Она пошла в противоположном направлении и, пройдя через густые заросли, очутилась на дороге. Дальше шло поле, а вдали ни фоне неба виднелись верхушки деревьев. То был лес.

– Эй! Ты что здесь делаешь? – услышала она справа от себя. В лицо ей ударил свет фонарика. Она бросилась бежать, но ее быстро догнали и схватили за руку.

– Постой! Куда! – догнавший сильно дернул ее за руку и повернул лицом к себе. Это был парень лет двадцати трех. Он осветил ее лицо фонариком.

– Ого! Какая ляля! – с удовлетворением в голосе произнес он. – И куда же мы так поздно идем?

– Пустите меня! – с отчаянием крикнула Ирина.

– Так сразу? – в его голосе была насмешка. – Ну уж нет! Не всегда приходит такая удача!

Ирина сделала попытку вырваться.

– Тихо! Не трепыхайся. – Парень еще раз дернул ее за руку, причиняя нестерпимую боль в сломанных ребрах.

– Прежде всего, скажи, откуда ты взялась? – продолжал он, оценивающим взглядом рассматривая ее лицо и фигуру. – Молчишь? Ну что же, я сам это узнаю.

Он схватил ее другой рукой за ворот платья и, дернув, обнажил левое плечо.

– Ну так я и знал, – торжествующе произнес он, освещая фонариком вытатуированный номер.

– Давно сбежала? Молчишь? Ладно. Это легко выяснить. Он дернул ее еще раз за руку и потащил за собой.

– Ты, видно, дорого стоишь? – поинтересовался он. – Я знаю, что за некоторых таких вот дают больше денег, чем стоит целая ферма.

– Вы фермер? – тихо спросила Ирина.

– Ну да, – подтвердил парень, несколько ослабляя хватку, и добавил: – Пойдешь сама или тащить?

– Куда вы меня ведете?

– Ясно куда. В усадьбу. Там сейчас как раз полиция, – пояснил он.

– Зачем?

– Чудачка, – он засмеялся. – Знаешь, сколько мне за тебя отвалят? Целых три сотни! А то и больше.

– Это разве много?

– Дура! Ты видно никогда не работала. Попробуй заработать, особенно теперь…

– Отпустите меня.

– Ищи дураков! Да ты сама, цыпочка, напрасно это. Будешь снова в тепле, сытая… зря ты убежала.

Он остановился и, воровато оглянувшись по сторонам, потянул ее к кустам.

– Зайдем сначала сюда…

Ирина рванулась и, не помня себя, закричала.

– Цыц, дура! – парень размахнулся и отвесил ей пощечину. – Ишь, какая недотрога. – Он ударил ее еще раз и швырнул на землю среди кустов.

– Тебе что? В первый раз, что ли? – он надавил ей на живот коленом и резким движением задрал платье.

– Пусти… я сама… – задыхаясь от тяжести прохрипела Ирина.

– Вот так-то будет лучше, дурочка, – он приподнялся и стал расстегивать брючный ремень.

Когда он снова наклонился над ней, в лицо ему брызнула струя из цилиндра. Ирина вскочила и, не помня себя, раз за разом нажимала на выступ баллона, брызжа из него струей в удивленно раскрытые глаза и рот, пока баллон не опустел. Она отбросила его в кусты и отдышалась.

Когда дыхание ее выровнялось, замерла, прислушалась. Вокруг тихо. Она наклонилась над лежащим парнем, взяла его за ноги и оттащила подальше в кусты. Затем пошарила у него в карманах и нашла то, что искала, – большой складной нож. Она с трудом открыла лезвие и потрогала. Лезвие было остро отточено. Она подумала, не связать ли насильнику руки и ноги его же ремнем и забить кляпом рот, чтобы он не смог поднять тревоги, но, наклонившись снова над ним, поняла, что тот мертв.

Она не помнила, как добралась до опушки леса. Следуя указаниям Павла, нашла овраг и стала им пробираться. Внезапно из-за дерева показался силуэт человека. Ирина напряглась, сжимая в руках нож.

– Это я, – послышался негромкий голос. Ноги у нее подкосились, и она упала. Павел, это был он, едва успел подхватить ее, не давая удариться головой о выступающие из земли толстые корни деревьев.

Через минуту она пришла в себя и попыталась подняться, но Павел удержал ее:

– Полежи еще немного.

– У тебя нет воды?

– Сейчас принесу, – он осторожно положил ее голову на мох и скрылся в темноте. Вернулся через минуту и, поддерживая рукой ей голову, дал напиться. Ирина осушила почти половину фляги. Павел молча наблюдал за ней, не задавая никаких вопросов.

– Вот теперь я что-нибудь поела бы…

– Если ты можешь двигаться, то здесь рядом. Ты почти дошла до пещеры, – пояснил он.

Небольшая пещера, вернее, ниша, была вырыта в склоне оврага и тщательно замаскирована ветками и плющом. В пещере Павел зажег фонарь, достал из мешка провизию. Пока она ела, он так же молча рассматривал ее и только после того, как она насытилась, стал задавать вопросы.

– Почему ты одна? – был его первый допрос. – Где Мария?

Ирина рассказала Павлу о событиях последних дней и о своих злоключениях. Павел молча слушал, не торопил, только иногда его нетерпеливые движения свидетельствовали о том, что он крайне заинтересован рассказом.

– Ты сможешь идти? – спросил он, когда Ирина закончила свой рассказ. – Здесь оставаться небезопасно. Утром обнаружат труп того парня, и все фермеры в окрестности поднимутся разыскивать убийцу.

– Попробую, Мне только страшно холодно. Я ушла, как была, в легком платье. Вдобавок, оно все порвано.

– На, натяни мой свитер, – он стянул через голову свитер и остался в легкой рубашке. Ирина надела его и вскоре согрелась.

– Я могу уже идти, – сказала она, вставая.

– Здесь, в трех километрах, живет мой знакомый фермер. Я ему хорошо плачу, но надо успеть туда, пока до него не дошла весть об убийстве парня. В этом отношении они между собой очень солидарны.

– Но я же только защищалась!

– Видишь ли… насилие над такой женщиной среди них не считается преступлением. Раз у тебя номер на плече – ты уже не человек. Во всех других отношениях они славные люди. Ты пойми – это не их вина. Прошло уже почти двести лет, как установлен этот режим… Если они узнают, что ты убила одного из них, то поднимется вся округа. Они будут рыскать вокруг и не успокоятся, пока тебя не поймают и не повесят.

– Что же делать?

– Мы должны успеть до рассвета подойти к ферме моего знакомого. Ты спрячешься в придорожной канаве, а я пойду к хозяину фермы и возьму у него машину. Я уже раньше не раз это делал, щедро платя каждый раз. Взяв машину, я выеду на дорогу и подберу тебя. Часа через три-четыре мы будем в безопасности.

Они выбрались из оврага и пошли по узкой тропинке. Павел шел впереди, светя фонариком. Ирина – сзади, стараясь не отставать.

– Ты его хорошо спрятала?

– Я его чуть оттащила от дороги. Но там мелкий кустарник. У меня не хватило сил затащить его подальше.

– Тогда надо торопиться. Неизвестно, чем это все кончится. – Павел пошел быстрее.

Уже начинало развидняться, когда лес закончился, они вышли на поле. Метрах в ста от леса шла дорога, а немного дальше стояла ферма.

– Уже светло. Тебе придется спрятаться здесь в кустах. Теперь я пойду один. Как только ты увидишь, что из ворот фермы выезжает машина – беги к дороге. На, подержи пока, – он протянул Ирине бластер. – Я не хочу, чтобы они его у меня видели.

Сесть незаметно в машину Ирине не удалось. Когда она бежала по полю, из ворот фермы вышла женщина. Пропуская идущих мимо коров, она взглянула на поле и увидела бегущую Ирину. Женщина остановилась, привлеченная увиденным, потом закричала. Из ворот показался мужчина. Увидев Ирину, которая пробежала уже больше половины пути, он что-то крикнул и скрылся в воротах.

– Черт подери! – выругался Павел. – Теперь он начнет обзванивать по телефону всех соседей.

Они мчались по пустынному шоссе. Павел выжимал из машины все возможное.

– Старая развалина! – выругался он.

– Это не такая, как все? – удивленно спросила Ирина.

– Водородно-кислородный двигатель, – пояснил Павел. – Слишком тяжелая по сравнению с электромобилями, и скорость не та, конечно. У всех фермеров, в основном, такие же старые модели. Они дешевле, да и водород стоит меньше, чем аккумуляторы.

Он бросил взгляд на манометр.

– Хорошо, что еще полные баллоны, – с облегчением вздохнул он. – Нам бы только забраться в горы, там безопаснее, чем на равнине.

– За нами будет погоня?

– Кто знает. Во всяком случае, надо спешить.

Дорога пошла в гору, и двигатель надрывно завыл. Вскоре на горизонте в утренних лучах солнца засверкали снежные вершины. Некоторые из них, казалось, плыли в воздухе, окутанные снизу облаками.

Через два часа непрерывной езды они взобрались на первый перевал. Павел остановил машину. Вышел, хлопнув дверцей, и посмотрел вниз. Ирина не успела подойти к нему, как он уже повернул назад.

– Скорее! Садись!

Она бросила взгляд вниз на простиравшуюся под ними равнину. Но ней серой змейкой вилось шоссе. Вдалеке, как ей показалось, по ней медленно ползли темные точки.

– Это за нами, – поняла она их значение.

Павел пожал плечами.

– Скорее всего. Ты заметила, что они движутся тесной группой? Не будем терять времени.

Минут через сорок он снова остановился. Дальше дорога шла вниз, по переброшенному на стальных тросах небольшому мосту переходила на склон следующей горы. Там, за вторым перевалом, было море.

Павел подошел к краю обрыва и заглянул вниз. Тотчас же у него над ухом просвистела пуля. Метрах в ста ниже по серпантину дороги двигалась колонна машин. За легковыми машинами ехал грузовик, в кузове которого сидели люди. Один из них заметил подошедшего к обрыву Павла и тотчас выстрелил. Сомнений в намерении преследователей не оставалось. Их машины, судя по сокращавшемуся расстоянию, догоняли беглецов. Не говоря ни слова, Павел снова сел за руль и погнал машину дальше. За мостом он, заехав за первый поворот, остановил машину и, захватив бластер, побежал вниз. Ирина последовала за ним. Пробежав немного, Павел залег за большим валуном у края дороги. Внизу, как на ладони, был виден мост через пропасть. Павел поднял бластер и взял его на прицел.

Ирина поняла его намерение. Сейчас последует выстрел, и мост с перерезанными лучом тросами рухнет в пропасть. Однако Павел медлил.

Послышался гул двигателей, показалась первая машина. «Почему он медлит?» Машина въехала на мост, за ней последовали другие. Ирина со страхом ждала выстрела. Она раньше не подозревала в Павле такой жестокости. Неужели он сейчас обрушит все в пропасть? Она зажмурилась. Раздался грохот. Ирина с ужасом посмотрела вниз. Моста как не бывало. На противоположной стороне пропасти висели обрывки конструкций, а снизу доносились гул и глухие удары падающих обломков. Потом стали слышны крики. Она посмотрела внимательнее и с удивлением увидела стоящие на дороге по эту сторону обрыва машины и высыпавших из них людей. Люди что-то кричали, возбужденно размахивая руками.

– Жалко стрелять в этих болванов, – проговорил Павел. – А надо было бы их проучить.

– Эй! Эй! – донеслось до них.

– Чего вам? – громко крикнул Павел.

– Послушай! – отвечали ему. – Ты сам можешь отправляться ко всем чертям! Мы тебя не тронем!

– Что вы хотите? – еще раз спросил Павел.

– Отдай нам твою шлюху.

– Нет, их надо проучить, – Павел прицелился и поджег стоящую впереди машину.

Ирина увидела, как люди метнулись под прикрытие скалы.

– Теперь можно ехать дальше. Вряд ли они посмеют нас преследовать.

Они вернулись к машине и поехали.

– Почему ты не обрушил мост перед ними, а дождался, пока они его проедут? – спросила Ирина, садясь в машину.

– Чтобы лишить их возможности связаться с полицией.

– Ты уверен, что они не сообщили раньше?

– Я их достаточно хорошо знаю. Эти фермеры не захотят лишить себя удовольствия самим повесить нас на развесистом дереве.

Павел затормозил.

– Вот как раз то, что мне нужно! – он остановил машину под нависшей над дорогой скалой. Вышел из машины и оценивающим взглядом осмотрел ее. Найдя у самого основания глубокую расщелину, он удовлетворенно хмыкнул:

– Дальше мы пойдем пешком, – сообщил он и, открыв боковое отделение багажника, стал вытягивать один за другим баллоны со сжатым газом. Он засунул их в нишу под скалой. Сверху положил несколько банок со смазкой, вытащенных из багажника.

– А теперь отойдем подальше.

Они прошли до поворота дороги. Павел поднял бластер и прицелился. Взрыв потряс воздух. Скала наклонилась и стала сползать. Под ее тяжестью карниз, по которому шла дорога, не выдержал и вместе со скалой обрушился в пропасть.

– Вот и все дела! – удовлетворенно произнес Павел, когда утих шум падения лавины камней. – Теперь эти пастухи закрыты с двух сторон. Пока они выберутся или их вытащат, мы будем уже далеко.

Когда они дошли до перевала, Павел остановился и, смеясь, показал Ирине:

– Вон, полюбуйся.

Внизу, у образовавшегося обрыва, стояли машины и толпились люди.

– Не меньше тридцати, – констатировал Павел, наблюдая их сквозь оптический прицел бластера. – Почти все мужское население окрестных ферм. Надеюсь, они не заливают в радиаторы антифриза, – пробормотал он себе под нос, но Ирина не поняла, о чем в данном случае речь, и переспросила. Павел не ответил и долго шел молча, думая о чем-то своем.

Был уже вечер, когда они пришли к знакомой уже Ирине бухточке.

– Я здесь была два дня назад, – сообщила она Павлу.

– Знаю, – коротко бросил он. – Если бы вы не уехали столь скоро, все могло бы кончиться иначе.

Он подошел к берегу и пронзительно засвистел. Тотчас раздался ответный свист, и из-за скал показалась лодка.

Еще через час Ирина сидела в каюте небольшого рыболовного траулера среди дружески улыбающихся ей людей и пила горячий крепкий чай.

Приняв пассажиров, траулер тотчас же снялся с якоря и взял курс на север. Для Ирины начиналась новая жизнь. Какая она будет?

Генерал вместо двух дней пробыл в усадьбе почти неделю. За это время они с Марией успели обсудить важнейшие детали их будущего предприятия и были весьма довольны друг другом.

Утром шестого дня генерал в сопровождении своих подчиненных выехал, пообещав вернуться через месяц, однако вернулся в тот же вечер. Вид у него был одновременно и злой, и крайне смущенный, и в то же время чувствовалось, что он еле удерживается, чтобы не рассмеяться.

– В чем дело? Что случилось? – встревожилась Мария.

– Ничего особенного, если не считать, что ваша подружка разрушила в горах дорогу и теперь надо ждать, когда за нами пришлют вертолеты. Помимо всего прочего, она заперла там в горах толпу негодяев, из которых половина уже, по-видимому, отдала концы из-за отсутствия воды. Я распорядился, – сказал он, – чтобы вертолеты вначале вывезли этих людей, а потом уже они возьмут нас.

– Ничего не понимаю… Ирина?

– Что тут понимать? В тот памятный вечер ваша подруга внезапно нас покинула. Я понимаю, – поспешил он, заметив, как Мария чуть сдвинула брови, – то была тактическая необходимость, и не будем возвращаться к этому вопросу. Она воспользовалась подземным лазом под стеной, просидела там почти сутки, с трудом выбралась.

Ночью на дороге ее схватил негодяй и хотел изнасиловать. Она его прикончила вот такой штучкой. – Генерал полез в карман и вытащил пустой цилиндрик. – Очевидно, – продолжал он, – негодяй ее сильно рассердил, так как она выпустила в него три смертельные дозы. Потом ее встретил сообщник, бывший управляющий, ну и так дальше… Когда же справедливо возмущенные фермеры хотели их мирно и тихо линчевать, они заманили этих баранов в горы и заперли там, разрушив мост и обрушив на дорогу скалу.

Теперь я знаю, кто порылся до меня в сейфе Генриха и похитил оружие, хранившееся там, а заодно и карты. В связи с новыми нашими с вами отношениями, эти факты теперь меня мало интересуют, – он притворно зевнул и вдруг расхохотался.

– А ведь боевая девка! Мне бы таких десяток на службу в полицию. При случае, если представится возможность, передайте ей мое восхищение. Кстати, вам знакомя такая штучка? – он указал на лежащий на столе цилиндрик.

Мария промолчала.

Генерал порылся в карманах и вытащил пару таких же.

– Возьмите на всякий случай. Объяснять, как этим пользоваться, думаю, не надо.

Мария удивленно подняла было брови, но, взглянув на смеющиеся глаза своего собеседника, не выдержала и улыбнулась. Дик перестал сдерживать себя и расхохотался густым громким смехом. Он вел честную игру. Мария это поняла и теперь доверяла ему полностью.

Генерал не любил летать. Все его предшественники закончили жизнь в авиакатастрофах. Минует ли его такая судьба? Элита не допускает, чтобы кто-нибудь долго задерживался на посту начальника политической полиции. Железный Генрих преподнес ей урок, который она запомнила. Внук Железного Генриха шел но стопам деда.

Одно время, в самом начале следствия, он полагал, что похищение – дело элиты. Но концы с концами не сходились. Дед держал элиту в страхе, внук же был выразителем идей элиты, ее главным теоретиком. Его собственная тайная полиция служила элите, как противовес государственной. Нет, это дело Движения сопротивления. Их почерк.

Какую роль здесь играла Мария? Она явно замешана, но, вероятно, случайно. Скорее всего через подругу. Он усмехнулся: «Как они меня „поймали“ с мнемограммой!» Он сделал тогда вид, что их угроза произвела на него впечатление. Пусть думают. Он и не собирался посылать Рональда за аппаратурой. Это в его интересах, чтобы Генрих навсегда сошел со сцены. Если ему удастся стать наследником Генриха (не только его агентуры, но и состояния), перед ним откроется реальная возможность взять ход событий в свои руки. Если Мария замешана в похищении Генриха, то тем лучше: через нее он выйдет на Движение и использует его в своих целях. Ну что же. Все складывается к лучшему. Он вспомнил разыгранную сцену на пляже, критический момент, когда сзади подошла Ирина. Он тогда не предполагал, что у нее цилиндр с паралитической жидкостью, но внутреннее чутье подсказало ему: надвигается реальная опасность. Потребовалось все самообладание, чтобы выдержать роль до конца. Впрочем, играть было не особенно трудно. Женщина ему действительно нравилась. Она умна – это главное. Сделать из нее союзника? А почему бы нет? Ее интересы совпадают с его. Это первое и основное. Любовь может прийти. А не придет – не велика беда. Общность интересов всегда более прочная основа для союза, чем любовь.

Элита прекрасно знала его слабость – привязанность к близким: к покойной жене, детям и Рональду. Когда умерла жена, ему не раз пытались подсунуть агента. Делалось это различными способами. И во дворце императора, и в виде подарка. Один раз его даже попытались затащить на аукцион выпускниц школы. Инстинкт самосохранения всегда выручал его. А на этот раз? Нет! Маловероятно, хотя следует устроить ей проверку.

Я бы скорее ей поверил, если бы они прикончили Генриха. Но похищение? Еще раз надо проверить, не связано ли это с элитой. Что за чушь? Нет. Моя подозрительность иногда заходит слишком далеко. Боже мой, как я устал. Хотя бы немного отдохнуть от вечного опасения за жизнь, быть хотя бы на короткое время самим собой, не притворяться, не строить из себя простачка…

Нет, природа изобрела особую пытку для власть имущих. Жить и никому на свете не верить. Вот почему деспоты рано или поздно становятся людьми с ненормальной психикой.

Наш император топит свой страх в, вине и разврате. Что делать мне? Я не имею склонности ни к тому, ни к другому. Впрочем, император боится уже по привычке. Он теперь вполне устраивает элиту, ей не жалко ни вина, ни женщин. Этого добра, пожалуй, сколько угодно. Чего боится элита больше всего? Реформ! А они необходимы, как воздух. Поэтому боятся меня. Слепцы! Не видят дальше своего носа. И как они беспощадны! Александр… на что уж шалопай, но понял, в чем суть дела. К сожалению, болтлив чрезмерно. Надо же было публично высказаться за увеличение числа интеллигенции, или, как у нас говорят, среднего класса. Да одно только это высказывание обрекло его на смерть. А он еще начал повсюду высказывать свое отношение к операциям на мозге. Как образно сказал император, когда ему доложили об этом: «Если все получат возможность думать, то нам придется работать».

И все же реальной опасности он не представлял. Почему же так жестоко поступили с ним? Страх! Только страх. Страх перед любыми изменениями, даже самыми незначительными. Лучше медленно деградировать, чем поступиться хотя бы малым. Однако малым ли? Если перестать одурманивать мозги сновидениями, то люди не захотят есть белковый суррогат, захотят мяса, а где его взять на всех? Система хозяйства разрушена до основания. Те фермы, которые сохранились, с трудом кормят элиту и армию. Кое-какие крохи поступают и среднему классу. Остальных же кормят переработанным дрожжевым суррогатом. Поэтому редко кто доживает до сорока лет. Биороботов не надо конструировать. Они рождаются сами. Затем – чик, и человек становится роботом. И никаких проблем. Ни забастовок, ни профсоюзов… Идеальная система, придуманная великим Каупони и доведенная до совершенства Железным Генрихом. И вот система дает трещины. Трещит корабль, а команда пьянствует и не догадывается, что корабль сейчас пойдет ко дну. Как спасти корабль?

Сновидения… Генерал читал заключения патологоанатомов, исследующих мозговую ткань умерших рабочих. Уже с тридцатилетнего возраста электровоздействия на мозг, связанные с приемом мнемофильмов, когда зритель становится как бы их участником, приводят к гибели нервных клеток и разрушению большей части мозга. Уже в этом возрасте человек становится полудебилом. Страшно другое. Просмотр мнемофильмов таким образом проникает уже и в средний класс. Люди тайно вживляют себе электроды и по ночам погружаются в грезы наслаждения, эротики.

Правительство взяло под контроль выпуск мнемофильмов, но некоторые фирмы нелегально продолжают поставлять их, причем элита тайно покровительствует такому бизнесу. Идиоты! Чем они думают! Не всем же стоять возле конвейера. Кто-то же должен производить его наладку, конструировать новые, составлять и менять программы. Если все население будет состоять из полудебилов, кто прокормит элиту? Не понимают и не хотят понимать!

Когда была введена эта идиотская система мнемофильмов? Мысли его устремились к прошлому. XXIII век. Гроза генетической катастрофы. Возникновение партии неогуманистов. Все верно… Высший гуманизм заключается в гуманном отношении не к человеку, а ко всему роду человеческому в целом, к его первооснове – генетической полноценности. Посчитали эту теорию расистской и антигуманистической. Партию запретили. Это совпало с открытием СС. Вмешалась церковь. Всем загробная жизнь в СС! Всем вечный рай! Голосуйте за кандидатов церкви и неогуманистов! Поступитесь небольшим! Дайте нам решать, сколько и каких вам иметь детей, а за это каждый получит путевку в рай! Проголосовали. Партия вышла из подполья и сейчас же создала штурмовые отряды.

И тут случилось непредвиденное. СС забастовала. Она замкнулась и никого к себе не подпускала. Все это держали в глубокой тайне. Решено было эту уничтожить и создать новую. Сначала создали небольшую копию старой СС. Затем на старую СС сбросили бомбу. Специально создали ее, так как давно уже на земле не было ядерного оружия. Бомба упала и не взорвалась. Не сработала электроника. Еще раз, и снова то же самое. Затем вообще произошло невероятное. Когда очередную неразорвавшуюся бомбу вскрыли, в ней не обнаружили заряда. Проверили, повторили – результат прежний. Тогда поняли, в чем дело, и испугались. Но СС никаких ответных действий не предприняла. Создали на всякий случай вокруг СС мертвую зону в радиусе трехсот миль. Затем такую же зону пришлось создавать вокруг новой СС, с которой произошло то же самое. Что делать? Что сказать народу? Где обещанный рай? Тогда Каупони сказал свою знаменитую фразу, которая на многие десятилетия стала программой партии: «Во всем виноваты интеллигенты. Бей физиков, а заодно и лириков! Интеллигенты повредили СС! Бей вредителей!»

Били долго и с увлечением. Когда опомнились, то выяснилось, что интеллигентов почти не осталось. Что делать? Собрал тогда Каупони своих громил и говорит им: «Все! Хватит бить очкариков! Некоторые из них полезные. Необходимо собрать всех оставшихся, и пусть они учат вас всему, что сами знают, а что не знают – то мы им подскажем. Создадим, – говорит, – свою, новую интеллигенцию, без всяких таких выкрутасов. Каждый ученый в будущем должен заниматься своим собственным делом. Так, чтобы лирик не лез в физику, а физик не впадал в лирику. А для этого каждый ученый будет иметь специальный допуск к той научной литературе, которая ему действительно необходима для работы, вся же другая литература для него должна быть запрещена. Необходимо концентрировать внимание на главных проблемах, а не разбрасываться. Будем планировать науку и открытия. Если ты хочешь что-то открыть, то заранее напиши нам, что ты хочешь открывать, а мы уже будем решать – открывать тебе это или нет. А коль будешь упрямиться, то знай, что мы тебя самого закроем.

Затем литература. Что такое литература? Литература – это зеркало души человеческой. Разве позволительно огорчать душу? Нет! И мы никому не позволим этого делать. Поэтому литература должна быть радостной. Пусть писатели пишут о наших успехах – бумаги дадим, пайки назначим, так, чтобы нам хорошо было, и вам неплохо жилось. А чтобы никого не смущали прежние писаки, то мы их опусы сожжем, как ненужный хлам.

То же самое с науками. Давайте подумаем вместе. Все ли науки нам нужны? Нет, не все! Науки нужны только те, которые приносят пользу. А их немного. Надо отделить рациональное от нерационального. Вот возьмем, например, генетику, разные там гены и хромосомы. Все ли тут нужно? Нет, не все. Надо взять из генетики рациональное зерно. Что является рациональным здесь? Селекция и селекция! А если селекция, с которой человечество было знакомо еще в древние времена, нужна ли нам генетика? Нет, не нужна!

Далее – кибернетика. Тут уж вовсе нужно быть осторожным, чтобы не наделать глупостей. Я сам в ней мало смыслю, но не без оснований думаю, что изобретать там больше нечего. Все, что нужно было, давно уже изобретено. Давайте оставим только справочники да пособия по технологии. Остальное нам не нужно. Если что надо сделать, то посмотри в справочник и делай.

Есть еще такая наука – социология. Это наука, которая изучает общество и взаимоотношения в обществе. Поскольку общество есть и с этим фактором приходится мириться, то и науку надо развивать. Но как, спрашивается? В какую сторону? Только в нашу! Почему только в нашу? А потому, что если эта наука пойдет в другую сторону, то ее подхватят наши враги. Должны ли мы лить воду на мельницу наших врагов? Конечно, нет! Вот основные направления.

Теперь, что делать с церковью? Не спорю, на первых порах она помогла нам. Но теперь что? Обещала народу рай в СС после смерти и дискредитировала себя, обманув народ. А раз она себя дискредитировала, то уже не нужна ему. Однако человек не может жить без веры. Нужен ли ему Бог? Отвечаю – нужен. Но какой Бог и какая вера? Только вера в правоту нашего дела оздоровления человечества, в спасение его от катастрофы.

Теперь о Боге. Возьмем в пример историю. Понятие о Боге меняется по мере исторического развития общества. Первобытный человек верил в силы природы, обожествлял деревья, реки, вулканы, крокодилов, коров и тому подобное. Затем он очеловечил религию и сделал бога подобным самому себе, но всемогущим. Это Юпитер, Иегова, Шива, Вишну. Что мы видим при анализе такого представления о Боге? Людям стал ближе бог в человеческом образе. Это первый момент религии. Второй момент – могущество. Бог всемогущ!

Следовательно, могущественный человек может быть для остальных людей образом бога. Кто в нашей ситуации может стать богом? Естественно, я, как носитель всей полноты власти. Я вижу, вы меня поняли. Но не спешите. Вспомните, сколько веков христианство входило в сознание людей, вытесняя язычество. В наш век массовой информации этот процесс может протекать значительно быстрее, в сотни и тысячи раз. И назначение средств массовой информации я вижу главным образом в том, чтобы наши идеи вошли в массы, охватили их постепенно. Зная мою скромность, вы понимаете, что, делая такой шаг, я приношу личное в жертву нашим идеалам.

В этом благородном деле государственной важности свое слово должно сказать изобразительное искусство. Я имею в виду монументальное искусство. Именно оно отвечает нашим целям, ибо монументальное искусство возвеличивает могущество. Вспомните пирамиды Древнего Египта – они прославляли фараонов и после смерти, делая власть божественной и бессмертной. Пусть наш идеал вдохновляет художников. Но этого мало. Надо кое-что изменить в географии. К чему такие аполитические названия, как Тихий океан, Джомолунгма? Не лучше ли им дать новые, отвечающие задачам современности названия? Не мешало бы переименовать Париж, Лондон, Пекин… Однако подойти к этому надо с умом, сохраняя национальный колорит. Например. Лондон может стать Каупонитаун, а Пекин – Каупонистан, или как там по-китайски. В общем, вы меня поняли.

Потом надо заняться исторической наукой. Постепенно изъять из учебников все от конца матриархата до прихода нас к власти. Пусть люди усвоят раз и навсегда, что до нас ничего на свете не было: ни науки, ни культуры, что все, что они видят – от авторучки до автомобиля, – создано только благодаря нам. Это, конечно, произойдет не сразу. Сменятся поколения, но в конце концов так и будет! Вы сами посудите, зачем людям какой-то там Рамзес? Можем ли мы обойтись без Рамзеса? Конечно, можем! Так в чем же дело? Кто нам мешает вычеркнуть из памяти Рамзеса, а заодно и Шекспира, Гете и всяких там Байронов? В общем, так! Объявить пока историю лженаукой и основательно почистить все библиотеки. Я сам напишу краткий курс истории от первобытных времен до настоящего времени. Так, страниц на сорок. Этого будет вполне достаточно. Да и детям легче учиться. То, что следует запомнить наизусть, – выделим жирным шрифтом.

Кстати, мне снова пришла мысль о генетике. Почему мы должны запретить и забыть генетику? А потому, что если люди будут знать генетику, то они будут думать, что у нас с вами те же самые гены и хромосомы, что и у них. Можем ли мы это допустить? Нет, не можем. Поэтому еще раз напоминаю вам: хотя мы пришли к власти под флагом генетики, но, завоевав власть, мы должны немедленно стереть в памяти людей все, что с ней связано, кроме названия, которое нам придется сохранить, и того рационального зерна, что нами взято, – селекции».

Восстанавливая в голове этот бред, генерал вспомнил некогда услышанную фразу: «Чем наглее ложь, тем она убедительней». Кто же это сказал? Впрочем, автор фразы не прав. Ложь только тогда становится убедительной, когда она подкрепляется страхом. Когда верить заставляют. Необходим страх. Великий страх. И этот страх принес Железный Генрих. Генрих выступил с теорией прекращения политической борьбы и установления всеобщего благоденствия. Общество, писал он, достигло вершины социального развития. А раз так, то политическая борьба за власть автоматически прекращается. В связи с этим ликвидируются тюрьмы, отменяются наказания и, в первую очередь, смертная казнь.

«Мы, неогуманисты, являемся самой гуманистической организацией всех времен и народов. Но, – писал дальше Генрих, – общество должно быть защищено от насилия со стороны людей, которые в силу своего генетического предрасположения отстали в развитии от остального общества. Виноваты ли они в этом? Конечно, нет! Это больные люди, и в отношении них нельзя применять наказание. Их надо лечить. Но всегда ли можно надеяться на благоприятный исход лечения? Увы, нет. Медицина еще не дошла в своем развитии до того прекрасного времени, которое, я верю, скоро наступит, когда все болезни будут успешно побеждаться. Мы стремимся к этому и проводим последовательную политику генетического оздоровления человечества. Но что делать с теми, которые пока не поддаются лечению? Можно ли позволить им совершать акты насилия по отношению к другим на том основании, что они больны? Следовательно, их надо изолировать? Но это опять-таки наказание, которого мы и хотим избежать. Надо что-то предпринять такое, чтобы не лишать человека жизни, даже если он убийца или потенциальный убийца, и не лишать свободы, если он грабитель и насильник. Мы располагаем сейчас методами предсказания поведения человека. Мы можем сохранить ему жизнь и свободу, если лишим его той незначительной части клеток мозга, которые, вследствие своего патологического развития, толкают человека на совершение преступлений. Это будет гуманно как в отношении самого человека, так и общества в целом.

Заботясь о людях, об их полноценной духовной жизни, мы идем дальше. Разрушая у части людей центр агрессии, мы, естественно, чего-то лишаем их. Справедливо ли это? Нет, конечно! Если человек что-то отдает, то он взамен должен получить нечто другое, равноценное. Мы, партия неогуманистов, партия справедливости, подходим к таким несчастным людям не как к преступникам, а как к нашим братьям, обиженным судьбой. И если что-то мы вынуждены взять у нашего брата, то взамен мы должны дать ему нечто большее, что осчастливит его. Забирая у него возможность делать зло, мы взамен даем ему целый мир красочного воображения, мир, в котором он будет счастлив, мир, в котором он сможет совершать подвиги, мир, в котором мужчина станет обладателем прекрасных женщин, а женщина обретет счастье в объятиях любимого мужчины. Приобретя этот огромный мир, пожалеет ли наш брат о том, что его лишили возможности красть, грабить, убивать, насиловать? Нет! Он будет счастлив! Так дадим же ему это счастье!»

Так появились мнемофильмы.

Первую партию преступников, среди которых были и убийцы, после проведенных операций выпустили на свободу. Их сразу же трудоустроили, т.е. поставили к конвейеру. Через неделю завод посетили журналисты. То, что они увидели и услышали от бывших узников, превзошло самые радужные надежды. Бывшие убийцы, насильники, воры со слезами радости на глазах рассказывали газетчикам, как им хорошо. «Мы не можем отличить сны от реальности, – говорили они. – Это прекрасно! За семь часов сна мы переживаем события длительностью в неделю, а то и в месяц. Мы счастливы и богаты». «У меня, – говорил один, – дома любимая жена и дети. После работы я „иду“ к ним на целую неделю. Мы проводим время вместе, катаемся на яхте, едим вкусную еду». «А у меня, – спешил высказаться другой, – вилла на берегу моря. У меня там живут две подруги. Каждая из них готова отдать за меня жизнь». И так далее и тому подобное.

Газеты пестрели заголовками: «Полицейские уничтожили тюрьмы» (Железный Генрих был шефом полиции), «Наказание счастьем», «Недельный отпуск после десяти часов работы», «Растлитель малолетних стал примерным семьянином», «Проститутка – эстрадная звезда». Всех не сочтешь и не перечислишь. Затем в прессе появился проект закона об исправлении и профилактике преступности. Закон подвергся обсуждению и был принят. Спустя полстолетия большая часть населения земли днем стояла у конвейеров, а ночью смотрела мнемофильмы. Слово «профилактика» сыграло в законе главную роль. После такой профилактики уже не стоило никаких трудов разделить все общество на три класса и очертить их границы.

Преемник Каупони объявил о наступлении «золотого века». И вот теперь этот золотой век рушится. Рушится потому, что элита думает только о своих узких сиюминутных интересах. «Большой ошибкой было сужение границ среднего класса. – Генерал поморщился. – Элита погрязла в роскоши и разврате и не может взять на себя интеллектуальное бремя общества. Работать головой может только тот, кому эта работа дает хлеб насущный. Это истина. Чтобы думать, надо быть хоть немного голодным. Когда сытость приходит сама собой, мозг начинает жиреть. Если головой работают с каждым годом все меньше и меньше людей, то происходит тотальная дебилизация общества. С этим надо кончать! Но как?

Против ли я существующего строя, против селекционных законов и разделения общества на элиту и прочих? Нет и еще раз нет! Я сам принадлежу к элите и не могу хотеть ее ликвидации. Следовательно, я не хочу возвращения к старому, еще не селекционируемому обществу. Селекция необходима, но ее надо проводить умно. Но как ее проводить умно с этими кретинами, которые ничего не хотят понимать? Ими движет страх перед переменами. Стоп! Страх! Страх всегда, был самым действенным оружием. Надо только управлять страхом. Пусть боятся еще больше. Следует еще больше припугнуть их. Тогда они будут нуждаться во мне, а там посмотрим. Итак, я беру на вооружение страх. Создадим источник панического страха. И поможет мне в этом Мария. Нет, это перст судьбы, что она мне встретилась. Теперь следующее: мне нужны деньги, много денег. Брак с Марией даст мне их, но пока потрясем элиту, пусть она даст деньги на выкуп Генриха.

Куда эти деньги пойдут – другое дело. Спасать Генриха я не намерен. Они пригодятся для борьбы с элитой. Прием, известный в самбо, – использовать средства противника для борьбы с самим противником. Император пусть пока сидит на своем месте. Когда понадобится, я его уберу. Сейчас же, напротив, буду его охранять пуще прежнего. Пусть пьет вино, щупает девочек, не испытывая ни тревог, ни забот. Впрочем, его тоже надо немного попугать».

Приняв окончательное решение, генерал откинулся на спинку кресла и задремал. Когда он открыл глаза, самолет уже шел на посадку.

Гавайские острова уже свыше ста лет назад были превращены в летнюю резиденцию императора. Население островов, то, что осталось после нескольких кампаний селекции, было вывезено отчасти в Японию, отчасти в Южный Китай. На каждом острове был построен отдельный комплекс дворцов, и император мог, если ему наскучит один, переехать в другой, а если наскучит и тот, то – в третий и так далее. Так он и кочевал из одного дворца в другой в течение почти всего года. Вместе с ним кочевал его обширный двор из представителей знатных семей элиты. Женщин с собой не возили, так как в каждом дворце их ожидал гарем, или, как он шутил, юные распутницы, состав которых постоянно обновлялся. Делами император почти не занимался, поручив их министрам. Иногда он вызывал к себе то одного, то другого для доклада, но обычно слушал невнимательно и не вникал в детали. Исключение составлял Дик, которому уделялось особое внимание. Дик ведал не только политической полицией, но и личной охраной самого императора. Он раскрыл несколько заговоров на жизнь монарха. Не только раскрыл и представил неопровержимые доказательства, но и ликвидировал заговорщиков, прежде чем они приступили к осуществлению злодейских намерений.

Император был богом. Он один мог устанавливать законы, один принимать решения по всем вопросам политической стратегии. Это было традицией, но фактически император делал то, что хотела элита. Поэтому его не интересовали дела, которые не были связаны с его личной безопасностью. В молодости он еще пытался как-то влиять на события политической и экономической жизни, но когда ему перевалило за пятьдесят, потерял интерес ко всему, что не связано с удовольствиями и развлечениями. Он любил выпить, хорошо поесть и поохотиться. Для этой цели на островах были разбиты огромные парки, куда свозили животных и экзотических птиц со всего мира.

Ожидая Дика, который, как ему доложили, только что вернулся из поездки, он скучающе наблюдал, как обнаженные девушки исполняют эротический танец. Еще недавно это возбуждало, сейчас он не чувствовал ничего, кроме тоски.

«Старею», – с огорчением подумал император. Он сделал резкое движение и ойкнул. Тоненькая, как тростинка, двенадцатилетняя японка, растиравшая ему ноги, испуганно замерла. Император поморщился. Проклятый геморрой начинал всерьез беспокоить его. Первые боли он почувствовал еще пять лет назад, но до сих пор не мог решиться на операцию. Он опасался, что среди хирургов, которые будут его оперировать, найдется подосланный тайными врагами и погубит его. Как? Да любым способом. Внесет в рану незаметно яд. Мало ли что. Никому нельзя верить! Меня бы больше берегли, если бы власть императора была наследственной. Но попробуй заикнись только об этом! Каждая семья ждет своей очереди. Сколько они меня еще будут терпеть? Пока не столкуются, кому быть следующим за мной императором. Моего предшественника задавили подушками. При моем, впрочем, непосредственном участии. Каупони, великому Каупони, устроили инсульт, втолкнув ему во время сна толстую вязальную спицу в нос. Рассказывают, что он трижды вырывался из рук, прежде чем спица не проникла в мозг. Интересно, что они изобретут для меня? Если бы можно было отречься и уйти на покой. Но это не принято. Бог не может отрекаться, тогда он не бог.

Что же не идет Дик? Ему, пожалуй, одному можно верить. Он равнодушен к роскоши и женщинам. Какой ему смысл в императорской власти? А при другом императоре вряд ли он удержит свой пост. Каждый новый император назначает нового, своего начальника политической полиции. Это естественно. Хорошо, если бы Генрих погиб. Ему нельзя доверять. Слишком большое влияние он оказывает на элиту. Может быть, метит в императоры? Хотя, зачем? Он ведь старше меня… Армия? Но там все командные места у элиты. Единственный после Дика верный человек – командующий, скоро помрет. Видно, этого и ждут. Где же Дик?

Он поманил к себе старшего евнуха.

– Пойди узнай, пришел ли начальник полиции.

Тот склонился в пояс и, пятясь, удалился. В дверях он столкнулся с входящим Диком.

– Дик! – обрадовался император. – Наконец-то! Брысь! – толкнул он ногой японку. – И вы все убирайтесь! – крикнул девицам и евнухам. Те спешно покинули зал.

– Ну, здравствуй. Дик, – император подставил ему щеку для поцелуя. – Что так долго?

Дик изложил причины задержки.

– Надо что-то делать, Дик! Они уже обнаглели вконец.

– Надо, но не сейчас, – Дик понизил голос и зашептал императору что-то на ухо. Тот выслушал и довольно хихикнул.

– Это идея! Действуй!

– У меня к тебе просьба.

– Говори!

– Я хочу жениться на вдове Генриха.

– Но она еще не вдова.

– Ну так будет! Вообще-то она не была женой Генриха, но Генрих усыновил ее сына. Ребенка можно сделать наследником, а ей дать право опекунства до его совершеннолетия.

Император засмеялся мелким дребезжащим смехом.

– Я представляю, какие они все скорчат рожи! Только смотри, как бы они тебя самого не… Что тогда буду делать я? Может быть, не стоит? Зачем тебе богатства Генриха? Ты ведь не любишь ни роскоши, ни девочек. Кстати, мне вчера привезли партию молоденьких японочек. Прелесть! Не хочешь ли выбрать?

– Да нет, спасибо. В другой раз. Если я и буду богат, то только благодаря тебе и ради тебя. Мне нужны деньги на дела, о которых не знала бы элита.

– Я понимаю. Ну хорошо! Пусть будет по-твоему.

– Как Вальтер?

– Плохо! Очень плохо! Больше трех месяцев не протянет. Рак, сам понимаешь. Когда-то его лечили, но теперь наши эскулапы забыли, как это делается.

– У нас нет той аппаратуры, при помощи которой лечили больных с опухолями.

– А почему нет?

– Да потому, что нет людей, которые умели делать такую аппаратуру. Каупони фактически уничтожил тогда всю мыслящую интеллигенцию.

– Но тогда это было необходимо. Кроме того, остались же книги. Пусть почитают!

– Для того, чтобы читать такие книги, надо иметь соответствующие головы, а при существующем положении таких голов нет и не будет.

– Ах, ты опять за свое! Мне уже скучно тебя слушать. Лучше скажи, что нам делать с преемником Вальтера? По традиции мне уже представили пять кандидатур. Каждый из кандидатов клянется в любви и верности, и на каждого поступили доносы.

– Раз поступили доносы, надо их проверить. Но это моя забота. Важно другое. Замена командующего армией может быть прелюдией к замене императора. Ты это понимаешь?

– Еще как! Поэтому и спрашиваю, что делать. Я не могу назначить командующим тебя, так как для этого нужна рекомендация элиты. А она, сам понимаешь, ее тебе не даст.

– Еще бы!

– Вот я и говорю…

– Есть другой выход.

– Какой?

– Согласно правилам, ты можешь задержать утверждение командующего на год.

– Ну а потом? Что это даст?

– Потом ты сам станешь командующим.

– Но для этого нужно, чтобы было объявлено чрезвычайное положение.

– Оно и будет объявлено.

– А! Понимаю! Понимаю! – Император вскочил и взволнованно заходил по комнате. Апатия его мгновенно улетучилась.

– Ты знаешь, это выход! Но…

– Что?

– Мне нужен будет заместитель. Ведь не вникать же мне во все дела армии?

– Если у тебя будет заместитель, то командующим будет он, а не ты.

– Так что же делать?

– Я буду вникать во все дела, а ты – отдавать распоряжения. Но об этом никто не должен знать. Иначе подымется вой, и тебе назначат «настоящего» заместителя. Будучи командующим, ты сможешь провести чистку в армии, а сделав это, сможешь наконец спокойно спать, не опасаясь, что тебя задушат во сне или загонят в мозг спицу. До сих пор ты был императором, теперь тебе предстоит стать диктатором. Чрезвычайное положение развяжет тебе руки.

Император задумался. Молчал он долго. Дик не стал ему мешать и начал рассматривать висящие на стенах картины.

– Дик! – услышал он. – Я назначу тебя своим преемником.

«Ловит? Ну, лови себе на здоровье, болван!»

– Во-первых, это не принято. Во-вторых, мы с тобою ровесники. В-третьих, я хочу умереть своей смертью. Ибо твоя смерть – это и моя. Я реалист и не тешу себя иллюзиями. Меня ненавидят, и я жив, пока жив ты. И, наконец, четвертое, самое главное… – он остановился и выжидающе посмотрел на императора.

– Что же четвертое?

– Если ты станешь диктатором, мы сможем провернуть дело с наследственной властью императора. Именно преемственность охраняет от междоусобиц в борьбе за власть. Эту идею надо развивать исподволь, незаметно. Пусть она вначале войдет в низы и придет к нам оттуда. Это уж предоставь мне.

– Дик, ты самый преданный друг! Проси, что хочешь!

– Я уже попросил.

– Это само собой! Что еще?

– Пусть выкуп за Генриха собирает элита. Он ее вождь, пусть она и платит.

– Но ты же говоришь, что он не вернется?

– Ну и что? Пусть все равно она платит. Мне нужны деньги.

– Я выдам тебе из казначейства.

– Нет, мне нужны деньги, о которых не знает элита.

– Ну хорошо. Что ты намерен сейчас делать?

– Я еще не виделся со своими детьми.

– Приходи вечером, повеселимся.

– Ты знаешь, что я не любитель таких развлечений.

– История повторяется! – торжественно изрек император. – Люди – тоже! Ты меня не понял? У Великого Каупони был Железный Генрих, у меня – Суровый Дик! Я так теперь тебя и буду называть. Суровый Дик! Как, звучит?

«Боже мой, какой ты дурак», – подумал Дик, а вслух сказал:

– Звучит неплохо, но тогда ты должен стать Великим.

– Будем стараться!

– Будем!

Император сделал величественный жест, давая знать, что он его больше не задерживает. Дик поклонился и вышел.

Император некоторое время смотрел ему вслед. Затем хлопнул в ладоши. В зал тихо вошел старший евнух.

– Пришел?

– Уже час, как ждет вас.

– Проводи его в малый кабинет. Но так, чтобы ни одна душа не видела.

Через полчаса он рассматривал стопку лежащих на столе фотографий.

– Что удалось записать?

Сидящий напротив него человек молча протянул маленькую металлическую капсулу. Император вставил капсулу в гнездо звукоснимающего приборчика и стал слушать.

– Это все? – спросил он, когда запись кончилась.

– Была еще прогулка к морю. Вы видели фотографии. Но записать не удалось. Они слишком далеко отошли от машины.

– Ну хорошо, – император открыл боковой ящик стола и вынул пачку кредиток.

– На, возьми. Можешь идти! – пресек он изъявления благодарности агента. – Продолжай наблюдения. Если что – докладывай немедленно.

Император был не так прост, как хотел казаться. Уже несколько лет сеть его агентов непрерывно вела наблюдение за начальником политической полиции. Другая сеть вела такое же наблюдение за первой. Император только не подозревал, что его агенты давно состояли на службе у Дика. Вернее, Дик очень ловко подбрасывал их императору. Агенты докладывали императору только то, что разрешал Дик. Это стоило дорого, и Дик постоянно нуждался в деньгах. Поэтому брак с Марией и доступ к банковским счетам Генриха были для него самым большим подарком судьбы.

После тех ужасов, которые элита пережила во времена Железного Генриха, она добилась права контролировать расходы начальника полиции через министра финансов. Дику позарез нужны были деньги, не подотчетные министру. Его немалое вначале состояние, доставшееся от отца, постепенно таяло. Состояние же, нажитое Железным Генрихом в результате конфискации церковного имущества, было огромным. Кроме наличности и ценных бумаг, Генриху принадлежало самое богатое в мире собрание драгоценных камней, кроме того, контрольные пакеты акций автомобильных и нефтяных компании, половина всего выращиваемого в мире хлопка, обширные виноградники. Каждая третья бутылка вина на своей наклейке имела знак «З» – первую букву фамилии Заманских.

Дороже всех Дику обошелся главный евнух. Дик улыбнулся, вспомнив подробности его вербовки. Сначала завербовали повара, готовящего пищу для обширного сонма евнухов императорского дворца. Пришлось выложить десять тысяч кредиток. Не условных, которые ходили среди населения и не обеспечивались золотом, а настоящих, полновесных кредиток, открывающих доступ в спецмагазины и на аукционы. Затем, когда гормональные добавки к пище и питью сделали свое дело, Дик положил перед евнухом ряд прекрасно выполненных цветных фотографий.

– Если император сдерет с тебя кожу живьем, – улыбаясь, сказал он побелевшему, как мел, евнуху, – то можно считать, что тебе повезло. Вот это, – продолжал он, положив на стол пачку банкнот, – обеспечит тебе старость. Здесь пять тысяч. А это, – он достал из ящика стола пузырек с желтыми капсулами, поможет тебе вкушать радости жизни. Можешь продолжать, я не возражаю.

– Ну, как хочешь, – засмеялся он, когда евнух с ужасом замотал головой и закрыл руками лицо. – Средство надежное. Если понадобится, скажи, я тебе его оставлю здесь. Можешь взять при желании.

Главный евнух стоил тех денег, которые были затрачены на его вербовку. Через него проходили все нити к интригам императорского дворца. Как выяснилось в день вербовки при помощи мнемограммы, от записи которой евнух уже не мог отказаться, года два назад его завербовала элита. Теперь, благодаря сведениям, полученным от евнуха. Дик знал очень много и обходил ловушки элиты. Это было единственное исключение, когда Дик сам встречался с агентом. Во всех других случаях у него для связи была группа лиц, пользующихся его полным доверием. Рядовые агенты даже не знали, куда и к кому идут переданные ими сведения. Вербовкой же агентов занималась особая группа. Завербовав агента, вербовщик передавал ему шифр, при помощи которого тот должен был составлять свои донесения и передавать связнику. Связник относил донесение в «почтовый ящик», откуда его забирал второй связник и уже передавал руководителю группы. Тот расшифровывал донесение, сравнивал с другими и докладывал непосредственно Дику.

Своих непосредственных помощников и главных агентов Дик готовил особенно тщательно. Для этой цели в мужских школах, где воспитывались наиболее одаренные в физическом и умственном отношении дети суррогатных матерей, отбирались мальчики в возрасте 13—14 лет. Их направляли в тайную спецшколу и воспитывали там до 18 лет. Здесь же, в школе, им вытравляли номер на плече и выправляли документы. Каждому тщательно сочинялась биография. Ребят обучали тому, что должен знать опытный разведчик. Каждый из них получал образование в той области, в которой ему придется работать в будущем. Особо одаренные выпускники таких школ поступали еще на четыре года в высшую школу. Из них Дик и выбирал себе ближайших помощников. Некоторые из них уже занимали высокие командные посты в армии.

Большая сеть агентов имелась в публичных домах, или, как их стыдливо называли, спецгруппах. Вербовка здесь была простой. Доходы от публичных домов направлялись в императорскую казну. Начальницы таких домов обычно присваивали себе часть дохода, что легко устанавливалось полицией. За такие провинности начальнице грозила операция на мозге и работа на фабрике у конвейера. Вот ей и предлагалось: или идти к конвейеру, или продолжать обкрадывать императора, но уже в счет платы за известные услуги. Девушек из спецгрупп вербовали уже сами начальницы. Благодаря этой сети Дик имел точные представления о настроениях солдат и офицеров в армии и положении в среднем классе. Расходы, получалось, «оплачивал» император.

С особой осторожностью и тщательностью проводилось внедрение агентуры в элиту. Самым простым способом была вербовка наложниц. Дик использовал для этого начальниц школ, или, как их называли, старших воспитательниц. Сперва их ловили «на горячем». То, что воспитательницы занимаются левым бизнесом, он не сомневался ни на минуту. Воровство и взяточничество в государстве давно уже стали нормой поведения. Государство обкрадывало население, а население – государство. Все это знали, но делали вид, что ничего не видят. Установилось своего рода равновесие.

Еще молодым, только заступив на пост начальника региональной полиции, Дик попробовал вмешаться в это равновесие и сразу же «получил по рукам». Тогда и пришла мысль: использовать беду общества ему (обществу) и себе (Дику) на пользу.

Решив заняться женскими школами, он проинструктировал своих агентов так: «Ищите там источники левых доходов. Не крохоборствуйте. Экономия на еде и одежде – это мелочь. Скорей всего крупный бизнес связан с реализацией „продукции“.

Так и оказалось. В школах содержалось больше девиц, чем числились в списках. При проверках их прятали от комиссии, а по достижении зрелого возраста реализовывали, минуя аукцион. Часть выручки шла заведующему питомника, а остальное присваивала старшая воспитательница. После того, как все это выяснилось, люди Дика наиболее красивых девушек забирали из школ и в течение года обучали технике шпионажа. Затем, за месяц до аукциона, возвращали назад. Выпускницы школ не имели драгоценных украшений, куда можно было бы вмонтировать радиопередатчик. Поэтому их снабжали так называемым «клопом» в виде маленькой булавки. «Клоп» периодически посылал радиосигналы. Их пеленговали и определяли место, куда попала агентка. Снабдить ее передатчиком и подслушивающими устройствами после этого было несложно.

Дик нажал одну из кнопок видеоселектора. На экране появилось лицо заведующего отделом ДС, то есть Движения сопротивления.

– Макс, – обратился к нему Дик, – мне нужны фотографии наиболее активных боевиков из ДС. Отбери сам. Возраст между тридцатью и сорока. Волосы русые, – вспомнил он словесный портрет, – нос прямой, рост шесть футов и четыре дюйма.

– Ясно. Сейчас введу в программу, не отключайтесь.

Через несколько минут он снова появился на экране.

– Шеф, машина указала на пятерых, которые по приметам похожи на указанное лицо. Я вас подключаю.

Дик нажал кнопку дисплея и стал ждать.

– Стоп! – сказал он в видеоселектор. – Это третий. Дай мне его данные.

По экрану побежали строчки. Он начал читать.

– Павел Дубинин, он же Николай Сикорский, он же Ричард Вилли, он же… так… среди своих известен под первым именем. Русский, 32 года. В совершенстве владеет пятью языками… так, английским, французским, испанским, немецким и, конечно, русским. Дальше… В движении с семнадцати лет. Провел успешно десять акций. Какие? Ага! Питомники… так, два раза банк… так, еще что? Ага! Ликвидировал двух наших агентов. Последние два года не проявлял активности. Предположительное место нахождения – Канада. Да, это он. Введи в программу следующее: последние два года работал управляющим у Генриха Заманского, участвовал в его похищении. Ты записываешь? После слова «похищение» поставь в скобках знак вопроса. Возможно, что Заманский мертв. Дальше пиши – разрушил мост через ущелье, имеет любовницу, тоже знак вопроса, бывшую наложницу Заманского, лет восемнадцати, блондинка, зовут Ирина. Записал? Какая давность фотографии?

– Три, максимум четыре года.

– Сойдет. Изготовь мне их десяток.

– Слушаюсь, шеф? – экран погас.

Дик погрузился в размышления. Затем, не глядя, нажал кнопку селектора.

– Шарль, зайди ко мне, пожалуйста.

– Сколько у меня наличности? – спросил он, когда начальник финансового отдела политической полиции вошел.

– Вы имеете в виду?..

– Именно!

– Всего триста восемьдесят тысяч сто двадцать пять кредиток, – последовал ответ.

– Как?! Это все?

– Вы в последнее время много брали.

– Слушай, Шарль, – голос Дика звучал просительно. – Мне срочно нужно два миллиона.

– Может быть, взять из кассы полиции?

– Исключено. За них надо отчитываться.

– Без залога таких денег не достанешь.

– Я это учел. – Он открыл ящик стола и протянул Шарлю продолговатый футляр из замши.

– Как? Вы хотите… бриллианты вашей жены? – поднял брови Шарль, открывая футляр.

– Я их вскоре выкуплю!

– Не выйдет, шеф, – Шарль отрицательно покачал головой и пояснил. – Это слишком известная вещь. Вы не можете рисковать. Элита узнает, что вы остро нуждаетесь в неподконтрольных деньгах, и насторожится.

Дик задумался. Затем взял футляр и положил его на место.

– Ты прав, Шарль. Однако деньги мне нужны не позднее, чем через два дня.

– Через сколько времени вы сможете их вернуть?

– Максимум, – он мысленно подсчитал, – через двадцать дней.

– Тогда другое дело. Деньги будут. Я возьму из кассы и попрошу кассира не выписывать чек. Двадцать дней – это небольшой срок. До ревизии успеем.

– Хорошо! Действуй!

Он подождал, когда за Шарлем закроется дверь, и включил связь с начальником охраны.

– Рольф! – назвал он офицера по имени. – Где сейчас император?

– Уехал на охоту, – доложил офицер.

– Кто с ним?

– Третий взвод охраны.

– Я не об этом.

– Понял. Министр финансов и две из новеньких.

– Спасибо. Новенькие меня не интересуют. Когда вернется – доложишь.

– Есть, шеф!

«Итак, император держит слово. Это уже хорошо».

– Плохие дела. Дик, – начал разговор император. Они только что закончили ужин и закрылись вдвоем в кабинете.

– Что? Отказываются дать деньги?

– Деньги дают, но при определенных условиях.

– Каковы же условия?

– Они хотят, чтобы деньги ДС вручил их представитель и чтобы обмен состоялся непосредственно во время вручения денег.

Дик задумался, потом спокойно сказал:

– Что ж! Они имеют право. Пусть будет так. Место обмена мы скоро узнаем.

– А как же?..

– Все будет в порядке, – успокоил он императора.

– Тогда я сейчас вызову министра финансов. Он хочет обсудить с тобой детали.

– Было бы неплохо. Время не ждет.

– Привет, Дик! – широко улыбаясь, протянул ему руку министр финансов.

– Привет, Майкл! – так же широко улыбнувшись, шагнул навстречу Дик.

– Ты плохо нас охраняешь, – полушутливо, полусерьезно начал министр финансов, усаживаясь в кресло, на которое кивнул ему император.

– Вы даете мало денег, – в тон ему ответил Дик и добавил: – Скупой, как известно, платит дважды.

– Ради бога! Сколько тебе нужно, ты только скажи, мы сейчас же дадим!

– Условными кредитками?

– А что?

– Видишь ли, мои агенты – люди капризные и предпочитают звонкую монету.

– А эти?.. что же… они тоже хотят звонкой, как ты говоришь?

– А ты что думал? В ДС тоже грамотные люди.

– Огромная сумма! Но… – вздохнул министр финансов. – Но надо выручать нашего Генриха!

– Вот именно, нашего, – проворчал внимательно слушающий их император, – поэтому моих денег не трогать! – строго предупредил он министра. – Если я за всех вас буду платить выкупы, то скоро разорюсь!

– А что, – насторожился министр финансов, – могут быть еще акции? – он с тревогой посмотрел на Дика.

Тот пожал плечами и развел руками.

– Из-за вашей скупости я не могу проникнуть в ДС и поэтому прошу извинить за дефицит информации. Ваши контролеры проверяют все мои расходы. Я не уверен, что они могут держать язык за зубами, особенно, если их начнут по-настоящему спрашивать. Поэтому я предпочитаю не рисковать своими лучшими агентами.

– Ну хорошо, хорошо. Мы вернемся к этому вопросу, – поспешил закончить неприятную для него тему министр финансов. – Что будем делать с Генрихом? Мы соберем деньги, но нужны гарантии.

– Скорей всего, ДС честно выполнит условие. Это, мне кажется, в их интересах.

– Не понял, почему в их интересах? – удивился министр финансов.

– Возможно, Генрих – не последняя акция такого рода, и они захотят, чтобы мы им верили. Там – деловые люди, – решил подлить масла в огонь Дик. – За тебя, например, могут потребовать больше, учитывая твою должность.

Министр финансов чуть побледнел.

– Тебе что-то известно?

– Благодаря твоей скупости, почти ничего. Почти, – со значением повторил он.

– Ладно, не ссорьтесь, – лениво протянул император.

– Но получая такие деньги, они же будут усиливаться!

– Конечно. Разве ты не помнишь, что Каупони в свое время поступал так же.

– Вот тогда у полиции было значительно меньше прав, чем сейчас.

– А сейчас – меньше денег, – упрямо возразил Дик и добавил: – Вам придется выбрать, кому платить: мне или ДС.

– Дик, уверяю тебя, мы решим этот вопрос в ближайшее время. Сейчас же давай обсудим детали, связанные с освобождением Генриха.

– Выкупа, – поправил его Дик.

– Да, выкупа, – согласился тот.

– Итак, какие гарантии вы хотите иметь еще?

– Генриха будет встречать наш представитель. Деньги будут вручены после того, как он убедится, что перед ним Генрих. Все это, начиная с движения машины до места встречи и кончая ее возвращением назад, будет сниматься видеокамерой с вертолета.

– Разумно, – согласился Дик. – Что ж, действуйте.

– Я могу быть свободен? – спросил он императора.

– Подожди, Дик! Я тебя не понимаю. Ты что, хочешь устраниться? Чем ты недоволен? – заволновался министр финансов.

– Нет, все нормально. Так я пойду? – повторил он свой вопрос.

– Подожди, Дик, не кипятись, – примирительно остановил его император. – Объяснись толком.

– Видите ли, мне в будущем не раз придется иметь дело с ДС. Как мы убедились, у этой организации длинные руки. Поэтому я хочу, чтобы ДС знало, что я в этой игре не принимаю участия.

– Почему? – обескуражено спросил министр финансов.

– Потому, что эти господа могут пойти на авантюру, – не глядя на него и обращаясь непосредственно к императору, ответил Дик и пояснил. – Вместо того, чтобы выкупить Генриха, они попытаются отбить его, как только узнают место встречи. Поэтому пусть вступают сами в контакт с ДС и делают что хотят, а я не намерен играть потом роль дичи, на которую начнет охотиться ДС. Кстати, как прошла охота?

Император наконец понял игру Дика и включился в нее. Стал подробно рассказывать о прошедшей охоте. Министр же финансов буквально ерзал от нетерпения, но не решался перебить императора.

– Однако давайте вернемся к нашему вопросу, – попросил он, выждав, когда император наконец закончил. – Ты, – он повернулся к Дику, – можешь поверить моему слову?

– Могу, – со скучающим видом ответил тот.

– Что же ты, наконец, хочешь? – было видно, что нервы министра сдают.

– Жить, дорогой Майкл! Жить!

– Что же ты предлагаешь?

– Я? Абсолютно ничего! Если у тебя есть предложения, я их внимательно выслушаю.

– Ну хорошо. На вертолете будут твои люди.

Дик молчал.

– Соглашайся, Дик! Мне уже надоел этот разговор! – сердито заявил император.

– Ну, если ты приказываешь – я подчиняюсь.

– Вот и хорошо. А теперь идите. Я хочу спать.

Дик и министр поклонились и вышли из кабинета, куда сразу же проскользнул старший евнух.

– Ты вроде бы неохотно согласился? Чего ты еще хочешь? – остановил Дика министр финансов на крыльце дворца.

– Да нет. Мне самое главное быть уверенным, что не произойдет ничего неожиданного. У вас же есть свои возможности. А у меня столько проблем…

Дик принялся рассказывать министру о своих неотложных делах, но тот слушал невнимательно и поспешил распрощаться. Дик посмотрел ему вслед и усмехнулся.

Вот уже три месяца Ирина живет в небольшом поселке на берегу голубого озера. Поселок затаился среди гор в густых лесах Западной Канады. Здесь двести лет назад, еще до введения закона о селекции, стояли большие города, было множество ферм и деревень, в которых жили около тридцати миллионов жителей. Леса постепенно вырубались, а кислотные дожди, приносимые с юга, довершили дело.

После установления режима, местность постепенно обезлюдела. Камни развалин городов медленно покрывались густым мхом, на кучах этих камней укрепились корнями березы и мелкие кустарники. Оставшееся после селекционных кампаний население покинуло холодный и суровый край, перебралось в более теплые места, на юг, в Калифорнию. Долгое время правительственные вертолеты охотились за местными индейскими племенами, которые, согласно закону, должны были быть подвергнуты самой жесткой селекции. Индейцы уходили в дебри, прятались. Их ловили, подвергали стерилизации, а иногда просто уничтожали. Потом их оставили в покое. Может быть, потому, что изменилась политика, а скорее всего из-за отсутствия способов обнаружения. Лет восемьдесят назад сгорел последний спутник Земли. Новые уже не запускались. Как ни скрывало это правительство, но техническая и научная мысль деградировала, и с каждым десятилетием все быстрее и быстрее. Спутники и ракетоносители уже некому было проектировать и изготовлять. Да и не нужны они стали. Только лишние расходы.

Те несколько миллионов людей среднего класса, куда входила и техническая интеллигенция, уже не способны были даже поддерживать уровень науки и техники прошлых поколении.

– А собственно, – спрашивали, – зачем тащить на себе это бремя прошлого. Что оно дает для жизни? Разве сейчас не хватает жилья, продуктов питания, одежды? Всего этого мы имеем вдоволь и даже больше, чем прошлые поколения. Что, кроме загрязнения внешней среды, давала нам техника прошлого? Сейчас мы едим мясо и натуральные продукты, а двести лет назад вынуждены были довольствоваться суррогатами и искусственными белками. Техника ради техники? Прогресс ради прогресса? Это же наивно и смешно. Запускать спутники и платить за это отравленной средой? Дышать загрязненным воздухом? Вставать утром ни свет, ни заря, чтобы запастись на день водой? Книги? Уничтожать миллионы гектаров леса и отравлять реки и озера, чтобы печатать горы макулатуры? Нет, господа! Прогресс не может быть только ради прогресса. Прогресс должен служить счастью человека. В его развитии есть своего рода критическая точка, переходить которую не следует. Ведь диалектика учит, что процесс по мере своего развития может перейти в свою противоположность. Мы уже были по ту сторону оптимального развития и, слава Богу, сообразили, что надо вернуться назад.

Классы? Ну и что? Биологического равенства нет и не может быть. Умный человек не равен дураку. Этого не надо доказывать. Если ты дурак или неполноценен, то должен находиться там, где тебе положено. Скажи спасибо, что тебе позволяют жить. Операция на мозге? Разрушение центра агрессии? Правильно делают! Если ты дурак, то твоя агрессивность приведет рано или поздно к преступлению. Разве общество не имеет права на самозащиту? Если ты родился умным, у тебя есть все возможности занять в обществе высокое положение и даже перейти в высший класс. Всеобщего равенства нет и быть не может! Эти вредные утопии долго морочили головы людям. Равенство может быть только среди равных! Не иначе! А иначе можно в конце концов допустить, что обезьяна равна человеку. А почему бы нет? Обезьяна не развивалась? Вот тут-то вы и попались! А если человек не развивается, не развивается его ум, физические и эстетические качества? Он что, должен быть равен развитому? Тогда, просим прощения, приравняйте себя и обезьяну! Ах! Мы утрируем? Позвольте-позвольте. Допустить дурака к управлению в государстве так же опасно, как допустить обезьяну к хирургической операции. А разве в нашей истории не было таких правителей, которых при жизни называли чуть ли не гениями, а после смерти – дураками? Вот видите!

Так рассуждало большинство людей, принадлежащих к среднему классу. Но не все. Были и другие. Они не разделяли стерилизованных взглядов и называли себя диссидентами. Диссиденты делились на умеренных или правозащитников, радикалов и самых крайних – Движение сопротивления. В большинстве своем они не отвергали сущности установленного строя, но хотели его реформации. Правозащитники или умеренные, признавая селекционные законы и разделение общества на классы, протестовали против злоупотреблений местных органов управления при селекционном отборе. Они требовали большей открытости и строгого соблюдения законов вне зависимости от принадлежности к тому или иному классу.

Радикалы шли дальше. Они требовали отмены элиты и уравнивания в правах с нею среднего класса. При этом не отвергали селекционную политику правительства, но выступали за строгий общественный контроль в ее осуществлении. Они также были против императорской власти и хотели ее заменить коллегиальным правлением.

Крайнее крыло радикалов – Движение сопротивления – провозгласило своим принципом действие. Его отряды совершали набеги на питомники и школы, похищали детей, спасая их от операций на мозге. Вся эта разношерстная публика находила теперь убежища в обезлюдевших местах планеты, спасаясь от преследований политической полиции. В одном из таких селении и очутилась Ирина. Здесь жили человек триста. В основном мужчины. Женщин, особенно молодых, было мало. Появление Ирины, естественно, вызвало большой интерес среди жителей. Павел поместил ее в небольшой хижине на краю поселка, окруженного со всех сторон огромными вековыми елями, между которыми сохранился прозрачный родничок.

– Это моя берлога, – пошутил он, сбивая с дверей приколоченные доски.

«Берлога» имела явно нежилой вид. Судя по всему, хозяин не был в ней уже несколько лет. Перво-наперво затопили печь, и, когда ее тепло несколько подсушило отсыревшие стены, Ирина, как могла, навела в ней порядок. Хижина представляла собой одну комнату, перегороженную дощатой стеной на два отсека. Двери между ними не было. Вместо нее висела полувыделанная шкура лося.

– Дверь я сколочу завтра, – пообещал Павел, – и поставлю внутренний засов.

– Зачем? – удивилась Ирина.

– На всякий случай. – И пояснил. – Я часто буду в отъезде.

На второй день он достал из-под пола замотанный в промасленные тряпки продолговатый предмет. Ирина раньше не видела ничего подобного.

– Это охотничье ружье, – объяснил он. – Необходимая здесь вещь.

Он разломил, как показалось Ирине, его пополам и критически осмотрел на свет стволы.

– Жаль, здесь трудно доставать заряды, – пожаловался Павел. – Я, правда, на этот раз привез их, думаю, что хватит. Он тщательно почистил ружье и повесил на стену.

– Сегодня я поучу тебя с ним обращаться, – пообещал он. – А завтра утром мы пойдем на охоту. Тех продуктов, что мы с тобой привезли, хватит на зиму, а если охота будет удачной, то можно протянуть и до лета. Дичи здесь много.

В дверь постучали.

– Открыто! – крикнул Павел.

Вошел человек среднего роста, с прилизанными на бок волосами. Несмотря на теплый осенний день, на нем была меховая куртка.

– Здравствуйте, – поздоровался вошедший.

– Ну, здравствуй, – нелюбезно ответил Павел. – Что скажешь?

Вошедший нерешительно потоптался на месте, ожидая, что его пригласят сесть. Но Павел не двинулся с места.

– Вы удивлены моим визитом? Ну что ж, этого следовало ожидать. Однако, несмотря на наши глубокие политические разногласия, я счел своим долгом выразить вам свою и своих товарищей самую глубокую признательность за то, что вы для нас всех сделали.

Говоря это, он почему-то смотрел не на Павла, а на Ирину. Видя, что его не приглашают, вошедший придвинул к себе грубо сколоченный табурет и сел, расстегнув куртку.

Павел молча подкинул поленья в горящую печь.

– У вас здесь тепло…

– Да вы разденьтесь, – предложила Ирина, видя, что Павел молчит. Ей стало неловко перед гостем за явное пренебрежение, которое подчеркивал своим молчанием Павел.

– О, благодарю вас, – гость поспешно снял куртку и повесил на вбитый в стену гвоздь.

– Может быть, хотите чаю? – спросила она, снимая с плиты только что закипевший чайник.

– У вас есть чай? Настоящий чай? С удовольствием! Я уже забыл, когда пил его. Благодарю, благодарю, – повторил он два раза, принимая из рук Ирины чашку.

– Берите сахар, – она подвинула ему сахарницу.

Ирина налила чай Павлу и поискала на полке глазами чашку для себя, но не обнаружила и налила себе в пустую стеклянную банку, на стенке которой еще сохранилась часть наклейки.

– Возьми мою, – предложил Павел.

– Ничего, так вкуснее, – улыбнулась она, отхлебывая из банки. Заметив, что она стоит, гость поспешно вскочил с табурета, придвинул его к ней, а сам переместился на лавку у окна.

– Вы знаете, здесь, вдали от центров культуры и цивилизации, мы отвыкли от таких, казалось бы, маленьких и незначительных радостей жизни, как, например, этот чай. Мы постепенно грубеем…

– Вот и ехал бы себе в эти центры культуры, – нелюбезно буркнул Павел. Это были первые слова, которые он сказал гостю.

– Вы же знаете, что мои убеждения не позволяют мне находиться в стороне от борьбы…

– Толку-то от вашей борьбы…

– Напрасно вы так. У нас различные подходы и методы. Но цели-то у нас одни. Мы не должны враждовать, и мне непонятна ваша грубость, – обиделся гость. – Вы даже не представили меня даме!

– Эдуард Френкель – местный партийный лидер правозащитников, – неохотно назвал Павел гостя.

Френкель самодовольно улыбнулся и склонил голову.

– Как приятно видеть в такой забытой богом глуши очаровательную женщину! Позвольте узнать имя?

– Ирина, фамилии, к сожалению, нет. Есть номер, но он вас вряд ли интересует, – произнес Павел с вызовом в голосе.

Френкель открыл рот, чтобы ответить на очередной выпад Павла, но в дверь снова постучали.

– Еще один, – выдохнул Павел.

На пороге появился новый гость, высокий худощавый блондин в синих джинсах и белом шерстяном свитере. Он был молод, не больше тридцати двух, и если бы не белесые брови и красноватый цвет лица, можно даже назвать его красивым. Ирина, которая в своей жизни мало видела мужчин, взглянула на него с интересом. Павел заметил это и слегка нахмурился.

– Виктор Каминский, – представил он Ирине вновь вошедшего. – Тоже партийный лидер, но другого направления. Положительно, сюда сейчас сбегутся все…

Не обращая внимания на последние слова, Каминский подошел к Ирине и поцеловал протянутую для пожатия руку.

– Я не замужем, – смутилась Ирина, слабо пытаясь высвободить руку.

– Вдова по собственному желанию, – добавил Павел. Настроение его совсем испортилось.

– Итак, вы уже вернулись! – как бы констатируя событие произнес Каминский, медленно поворачиваясь к Павлу и склоняя голову в легком поклоне.

Павел фыркнул.

– Я слышал, – Каминский говорил медленно, растягивая слова, отчего его голос казался томным, – что у вас большие успехи.

– Не знаю, что вы имеете в виду.

– Ну как же? Вы вроде бы спасли всех нас? Мы вам весьма признательны.

– Право, не стоит благодарности, – насмешливо ответил Павел. – Вам-то меньше всего грозило.

– Почему? – вскинул брови Каминский.

– Ваше поселение даже не было занесено на карту.

– Вот как? Следовательно, мы хорошо законспирированы. Я не…

– Дело не в конспирации, а в отсутствии всякой деятельности, – перебил его Павел.

– Ах, вы опять за свое. Последняя конференция еще раз подтвердила наш главный принцип: накапливать и накапливать силы! Руководство вашей фракции присоединилось к общему решению!

– Накапливать силы – это не значит сидеть в норах. Если бы мы все так думали и поступали, то нам бы не удалось добыть карты и список провокаторов.

– А кстати, где список?

– Там, где он должен быть: в боевых группах. Впрочем, он скоро уже не понадобится.

– Вот как? Выходит, вы даже не поставили в известность ЦК партии, взяли на себя одновременно обязанности и судьи, и палача? Причем не кого-то, а наших товарищей по партии!

– Не товарищей, а провокаторов!

– Пока их вина не доказана – они наши товарищи!

– Мне достаточно того, что их фамилии попали в обнаруженные мною списки. Кроме того, я видел и письменные донесения некоторых из них.

– Вот видите! – быстро среагировал Каминский. – Некоторых! Только некоторых, а не всех! Вы исключаете, что в эти списки были занесены фамилии честных людей с целью провокации?

– И поэтому списки хранились в бронированном сейфе? Не смешите меня, Каминский! Хоть вы и член ЦК – я, кстати, голосовал против вас, – но сейчас говорите глупость.

– Я знаю, что вы голосовали против меня. Но это не имеет никакого значения. Поскольку я выбран в ЦК, то вправе требовать от вас отчета в ваших действиях!

– Ну и требуйте на здоровье! Если это доставляет вам удовольствие.

Каминский, который до этого продолжал стоять, теперь сел на лавку рядом с Френкелем, в то же время делая вид, что не замечает его присутствия.

– Послушайте, Дубинин, – миролюбивым тоном произнес он. – Вы слишком горячи! У вас, русских, вечно крайности. Вы либо анархисты, либо коммунисты. Вы либо не признаете вообще авторитетов, либо, избрав себе очередного идола, готовы идти за ним куда угодно.

– Селекция – не русское изобретение!

– Знаю! Я о другом. В сложившейся обстановке как никогда необходимо единение всех прогрессивных сил планеты. Мы должны выработать компромисс, золотую середину! Это азбука политики!

– И ждать еще двести лет? Вы поймите тоже! Двести лет тотального оболванивания населения! Вы готовы мириться, с этим? Мириться с операциями на мозге?

– Не все сразу! Вы поймите, выдвигать сейчас максимальную программу – обречь все предприятие на провал. Мы только оттолкнем от себя умеренно настроенные круги населения. А если за нами не пойдет средний класс, который в общем удовлетворен пока создавшимся положением, мы потерпим неудачу. И более того! Неудача – это разгром партии и потеря всего, что было с таким трудом завоевано! Вы этого хотите? Надо завоевывать массы! Революция тогда и только тогда может рассчитывать на успех, когда идея революции охватит массы!

– Сейчас другая ситуация, Каминский. Массы, о которых вы изволите говорить, оболванены операциями на мозгах и одурманены наркотиками сновидений. Целый день эта ваша масса торчит у станков, чтобы к вечеру отключиться от действительности в сладком тумане. Что толку от такой массы? Надо вырвать массы сначала из дурмана наркотика. Тогда, может быть, у нее появятся идеи.

– Ну, допустим, вы правы. Но что вы можете сделать? Ну, вырвете десяток, другой, сотню, тысячу детей из питомников. Спасете из школ сотню девиц. Ну и что? Что дальше? Что это решит? Это же все частные акции местного назначения, только раздражающие правительство. Необходимы глобальные действия.

– Какие? Цукерманщина? Соблюдение законности при кастрации?

– Не только! Мы боремся за демократию.

– Дозированную, разрешенную?

– Хотя бы на первых порах и такую!

– Такую демократию в любой момент можно прикрыть.

– Если мы добьемся устранения императорской власти, даже при сохранении элиты, то это будет первым реальным шагом к освобождению.

– Мы добьемся? Смешно! Кто с вами считается? Если и произойдет смена императорской власти на власть элиты, обойдутся без вашего влияния.

– Пусть даже при помощи дворцового переворота! Но и эти перевороты прогрессивны! Каждый такой переворот будет сопровождаться уступками среднему классу. Шаг за шагом…

– Тысячелетний путь!

– А что вы предлагаете?

– Действие!

– Смешно! Сколько вас? Тысяча? Две? Десять? И все это против пятимиллионной армии, вооруженной по последнему слову техники, располагающей танками, вертолетами, бинарными газами? Вы авантюрист, Дубинин!

– Мы проникнем в армию…

– Проникайте! Вам там быстро накостыляют по шее. Вы забываете, что любой офицер, даже просто прапорщик, лучше материально обеспечен, чем профессор университета, я уже не говорю о враче и инженере.

Ирине надоел этот спор. Она не удержалась и зевнула.

– Господа! Имейте совесть! – вскричал Френкель. – Вы своими разговорами наскучили даме!

– Действительно, – Каминский поднялся. – Извините нас. Мы, кажется, увлеклись своими вечными спорами.

– И так каждый раз, – пожаловался Павел, когда за гостями закрылась дверь. – Одни разговоры!

– Но, может быть, они правы? – робко спросила Ирина.

– Если бы они были правы, то ты бы не сидела сейчас здесь! – жестко ответил Павел. – Когда судят категориями масс, то часто забывают о судьбе конкретного человека.

– Где же истина?

– Истина в вине, – горько усмехнулся Павел. – Если ты не возражаешь, у меня есть бутылка отличного вина, и мы сегодня вечером ее разопьем по поводу нашего благополучного приезда в эти земли обетованные.

Помимо обучения стрельбе и хождению на лыжах, Павел усиленно занялся образованием Ирины. В поселке было много книг. Но ими дорожили и берегли, как сокровища, очень неохотно давая читать другим. Где просьбами, где при помощи подарков, Павел раздобыл несколько, как он говорил, наиболее полезных книг. Теперь вечерами при свете самодельных свечей они вместе читали их. Павел часто останавливался, объясняя непонятные слова и места. Когда глаза ее уставали, он брал у нее книгу и продолжал читать вслух. Иногда она так и засыпала во время чтения и не просыпалась, когда он осторожно брал ее на руки и относил в постель.

Он настрелял белок, обработал шкурки и сшил из них одеяло. Несколько кайотов – и появилась шубка. Павел, казалось, умел делать все. Работал он молча, иногда тихо мурлыча или насвистывая под нос только ему одному известные мотивы. Ирина в таких случаях сидела неподалеку и украдкой наблюдала за умеренными движениями его сильных рук.

Она уже совсем отошла от пережитых испытаний. Минувшее казалось далеким, даже нереальным. Иногда, вспоминая его, она видела себя как будто со стороны. Все, что произошло там, в прошлом, произошло не с ней, а с другой женщиной. Подсознательно она хваталась за эту мысль и почти верила, что это именно так. Не было мучительного и позорного рабства тела, не было побоев, истязаний. Был только этот голубой снег под окном, эта пылающая печка, Павел, сидящий рядом с очередной работой в руках.

Павел… Она украдкой бросила на него ласковый взгляд. В ней давно уже проснулась женщина. Она ждала, но ждала робко, несмело, замирая каждый раз, когда он называл ее по имени.

В поселке шла упорная политическая борьба. Основные баталии разыгрывались между радикальным крылом умеренных и умеренным крылом радикалов. Эти две партии составляли в поселке большинство. Павел обычно не ходил на политические собрания, несмотря на постоянные приглашения. Ирину тоже приглашали. Приглашали даже более настойчиво, чем Павла.

Однажды она не выдержала и спросила его:

– Можно мне пойти? Я недолго, – тут же добавила она.

Павел пожал плечами.

– Иди, коли хочется, – и отвернулся.

– Обещаю доставить назад в целости и сохранности, – заверил Каминский. Павел смерил его с ног до головы насмешливым взглядом.

– Не сомневаюсь.

Однако Ирина почувствовала в его тоне едва скрытую угрозу. Она заколебалась, нерешительно смотря то на того, то на другого, но Каминский уже держал в руках ее шубку. Еще раз взглянув на Павла, она уже не хотела идти, но тот отвернулся. Вспыхнув с досады, Ирина оделась и вышла вслед за Каминским.

Снега выпало много. Его никто не убирал. Посреди улицы протоптана узкая тропинка. Каминский шел впереди, поминутно оглядываясь. Вот тропинка расширилась, Каминский остановился и, дождавшись Ирину, взял ее под руку. Так они дошли до дома, где проводились собрания. Скорее всего там раньше находилось какое-то торговое заведение, так как стены еще сохранили следы прикрепленных к ним когда-то полок, в виде полос более светлого цвета. В одном конце большой комнаты было устроено нечто вроде трибуны для ораторов, в самом же зале стояли грубо сколоченные скамьи, на которые уже усаживались люди. Каминский провел ее ближе к трибуне и сел рядом.

– Я буду давать вам пояснения, – шепнул он ей на ухо.

Ирина почувствовала, что справа от нее кто-то садится. Она обернулась и узнала Френкеля.

– Вы разрешите? – спросил он, раскланиваясь с ней.

– Вы же обычно сидите в другом месте, – недовольно бросил ему Каминский, не отвечая на поклон.

– А сегодня я хочу сидеть здесь! – с вызовом ответил Френкель.

– Вы что, перешли в нашу партию? – насмешливо спросил Каминский. – Ваши сидят вон там, – он кивнул вправо. – Чего доброго, они подумают, что вы переметнулись к нам.

– Не беспокойтесь, они ничего плохого не подумают, – заверил Френкель, вставая и раскланиваясь с входящими.

– Я посижу пока здесь! – крикнул он через зал кому-то.

Постепенно все уселись, разговоры прекратились и на трибуну вышел оратор. Раздались хлопки. Оратор подождал, пока они утихнут, и начал.

– Дамы и господа! Близится час, когда мы покинем этот суровый край, приютивший нас – изгнанников кровавого режима и жестокого террора, когда мы сможем вернуться в цивилизованное общество. Час близится! Во всем мире нарастает освободительная борьба. Я напомню вам, что недавно закончил работу седьмой съезд партии, который призвал к консолидации всех прогрессивных сил планеты. Съезд выбрал новый ЦК и определил программу-минимум: свержение монархии.

Раздались аплодисменты, возгласы «Долой императора!», на что правая сторона ответила криками «Авантюристы!» и свистом.

Оратор подождал, пока публика утихнет, и продолжал:

– Да! Долой императора! Да здравствует республика! Я знаю, – он выбросил руку и обвинительным жестом указал вправо, – умеренные не хотят республики. Они выступают только за ограничение власти монархии, за сохранение режима террора и насилия.

– Неправда!!!

– Как неправда? Разве можно говорить о демократии, о правах человека, которые вы тут превозносите, если сохранить монархический образ правления. Но мы не будем спорить с вами. Волна революции, которая набирает силы, сметет монархию и установит республику, хотите ли вы этого или нет, господа. Я продолжаю. Съезд призвал добиваться важнейших демократических реформ. Во-первых, то есть во-вторых, отмена мозговой стерилизации людей, которым судьба уготовила быть в низшем классе. Второе, вернее, простите, третье – денежная реформа, отмена двойной валюты.

Зал разразился аплодисментами.

– Четвертое: смягчение законов селекции и расширение состава и прав третьего класса. Мы требуем, чтобы в будущем правительстве не менее половины всех мест занимали представители нашего класса. Мы требуем смягчения ограничений на права собственности представителей среднего класса. Свободы торговли. Разрешения на издание независимых газет и журналов. Мы требуем…

– Постойте, Свенсон! – крикнул, поднимаясь со своего места, Каминский. – Почему вы протаскиваете в решение съезда свои фракционные лозунги? Как известно, съезд не одобрил многие из них. Вы оказались в меньшинстве и теперь пытаетесь убедить нас, что за вами пошло большинство съезда.

Он вышел и, отстранив Свенсона, взошел на трибуну.

– Извините меня, Свенсон, но вы и ваша фракция болтаетесь, как… я бы сказал, щепка в проруби. Вы не примкнули к большинству, ни к экстремистским группам, которые называют себя ДС, то есть, Движение сопротивления. Те говорят более открыто: давайте начнем стрелять. Вы же не призываете к стрельбе, но требуете таких вещей, которые неизбежно приведут к стрельбе. Не надо строить радужных надежд, Свенсон. Надо быть реалистом. Революционной обстановки в обществе пока нет. Вы же выдвигаете лозунги, как будто революция уже началась. Это, как правильно кто-то крикнул из зала, чистейшей воды авантюризм. Партия не пошла за вами, прекрасно понимая, что вслед за этим последует ее полный разгром. Ваши требования не учитывают экономических последствии. А политик, который не учитывает экономики, – не политик, а фразер.

Вот, к примеру, отмена мозговой стерилизации. Вы представляете, к каким пагубным в настоящее время экономическим последствиям приведет она? Остановятся заводы и фабрики. В мире наступит голод, так как сельское хозяйство не сможет обеспечить всех продуктами питания. И кто же пострадает в конечном итоге? Средний класс, о котором вы больше всего печетесь. Вот куда вы нас тянете, Свенсон! Другое дело – постепенное ограничение мозговых операций. Здесь мы можем согласиться. Но это процесс длительный, и не надо торопить события. Мы ведь тоже за ограничение применения мнемофильмов и вживления этих ужасных электродов. Но можно ли сейчас серьезно говорить о полном отказе от них? Нельзя и опасно, так как привыкшие к мозговой стимуляции люди не перенесут резкого прекращения ее. Нет, надо действовать постепенно. Процесс этот займет десятилетия и столетия.

Далее вы тут говорили о каких-то пятидесяти процентах мест в будущем правительстве для среднего класса. Отдаете ли себе отчет в сказанном? Средний класс не готов сейчас принять бремя власти. Здесь опять-таки надо идти другим путем, путем постепенного стирания граней между элитой и средним классом, когда лучшие, представители среднего класса могут войти в состав элиты. Требовать же отмены элиты – значит ввергнуть мир в политический хаос. Поэтому нам надо не входить в непримиримую конфронтацию с элитой, а присоединиться к ней в ее борьбе с монархией. Так, шаг за шагом, закрепляя достигнутое, человечество придет к свободе и демократии.

И последнее. Вы тут говорили о свободе печати и денежной реформе. Допустим, вводится новая единая денежная система, заработная плата выдается в обеспеченной валюте. Что произойдет? А произойдет то, что люди кинутся в спецмагазины и создастся острый дефицит товаров. Некоторые промышленные изделия не получат сбыта. Произойдет затоваривание одних продуктов и острый дефицит других. Это приведет к нарушению экономического равновесия. Вы, Свенсон, вообще очень слабы в экономике. Вам надо учиться и учиться!

Каминский кончил говорить и под аплодисменты большинства собравшихся торжественно сошел с трибуны и сел на место.

– Вам все было понятно? – тихо спросил он у Ирины.

Та кивнула, хотя больше половины сказанного ей было совсем непонятно. Она хотела узнать, выступает ли партия Каминского за отмену продажи девушек, но не решилась.

– Прекрасно! Прекрасно! – одобрительно произнес так же тихо Каминский.

Она почувствовала, как его рука касается ее. Подождала, но видя, что он ее не убирает, осторожно высвободила свою руку и засунула в карман шубки.

– Тут уважаемый господин Каминский упрекнул господина Свенсона в незнании экономики. Что ж! Я давно замечаю, что радикалы очень увлекаются собственными теориями, но весьма и весьма поверхностно относятся к общим законам развития и становления общества.

Ирина только сейчас обнаружила, что справа от нее нет Френкеля. Незаметно он покинул свое место и очутился на трибуне.

– А зачем им изучать законы развития общества, – Френкель пожал плечами, сделал паузу и окинул взором слушателей, – если они сами их изобретают! – закончил он под смех и одобрительные хлопки своих сторонников. – Господин Каминский, при всем моем уважении к его ораторским данным, я должен сказать, страдает односторонним гипертрофированным экономическим подходом к истории. Не спорю, экономика и политика тесно связаны между собой. Но стоять лицом только к экономике и забывать о других факторах – это, простите, результат поверхностного образования, незнание истории. Да-да! Простите меня, но этак можно сказать, что единственным существенным событием в Древнем Риме во времена правления Флавиев было то, что Веспазиан, основатель династии, обложил налогом общественные туалеты…

Смех, возмущенные возгласы, хлопки, свист, топанье ног.

– Господа! Я прошу прощения за столь фривольный пример, но разрешите продолжить.

Возглас: – Только серьезно!

– Вот именно! Я и хотел перейти к серьезным вещам. Основа демократии – это разделение власти! Почему человечество сделало такой вывод? Потому, что человеку всегда было свойственно стремление к власти. Это чувство всегда двигало и деспотов, и демократов. Да, господа, демократов! Я не оговорился!

Концентрация власти в руках одного лица или одной группы неизбежно приводит к созданию возможности злоупотребления этой властью. А коль такая возможность есть, почему бы ею не воспользоваться? Что мешает? Думать иначе – значит делить человечество на добрых и злых, на плохих и хороших, то есть опуститься на уровень мышления трехлетнего ребенка. Разделение власти и борьба за власть между отдельными группировками не исключает злоупотребления властью, но смягчает и делает это все труднее и труднее, так как нарушение законов одной группировкой сейчас же вскрывается другой, которая и использует это в своей борьбе за власть.

Так обстоят дела, когда борьба за власть является гарантией меньшего злоупотребления ею.

Что же предлагает Каминский? Ликвидировать власть императора и передать ее элите. Другими словами, просто-напросто перейти от одного вида концентрации власти к другому, может быть, еще худшему, так как насытить властью одного человека легче, чем многих. Мы выступаем не за свержение императора, а за ограничение его полномочий, то есть создание хотя бы некоторых условий разделения власти. В борьбе с элитой император будет нуждаться в поддержке народа и делать ему уступки, чтобы получить эту поддержку. Элита же в борьбе с императором будет поступать так же. Таким образом, мы будем копить и сохранять уступки власти, пока не придем к действительно демократическому обществу. Пусть на это уйдут столетия. Но это верный путь. Я, если позволите, приведу вам пример из истории средневековья. Когда-то католическая церковь боролась за власть с монархией, а монархия с церковью. Борьба эта привела к эпохе Возрождения. Так будем же способствовать и мы возрождению человечества из праха, тьмы и террора!

– И сколько же придется ждать этого возрождения? – раздался сзади громкий голос. Все обернулись. У входной двери стоял высокий светловолосый человек с такой же светлой, чуть рыжеватой, коротко стриженой бородой, с трубкой во рту. По-видимому, он зашел уже давно, так как снял меховую куртку и остался в толстом белом шерстяном, грубой вязки, свитере. Куртку он небрежно перекинул через плечо. Не дождавшись ответа, пришедший вынул трубку изо рта, небрежно сунул ее в карман и пошел к трибуне, протискиваясь боком в узком проходе между скамьями.

– Кто это? – спросила Каминского Ирина.

– Странно, что он здесь, – не отвечая на поставленный вопрос, задумчиво проговорил Каминский и тут же спохватился:

– Простите, не расслышал вашего вопроса.

Ирина повторила.

– Это один из боевиков ДС. Олаф. Не то норвежец, не то исландец. Фамилия его неизвестна.

Олаф между тем протиснулся к трибуне, подошел почти вплотную к Френкелю и, глядя на него с высоты своего роста, повторил вопрос. Маленький Френкель заметно стушевался, но тут же взял себя в руки и спокойно ответил:

– Надо запастись терпением. История не делается быстро.

– Терпением? – повторил Олаф. Он протянул правую руку и обнял Френкеля за плечи.

– Дорогой Френкель, – обращаясь больше к залу, начал он. – Вы – один из крупнейших теоретиков. Я читал вашу брошюру о разделении власти. Все, что вы по этому поводу говорите и писали, все верно. Но…

– Отпустите меня! – фальцетом вдруг закричал Френкель. – Что за манеры? – Он пробовал вырваться, но скандинав держал его крепко, не прилагая при этом заметных усилий.

– Вы говорите – терпение. Но пока вы тут теоретизировали, – он взглянул на часы, – в мире произведено больше тысячи мозговых операций, продано десять девушек в гаремы элиты. – Он внезапно отпустил Френкеля и тот от неожиданности свалился с трибуны.

– Хулиганство! – крикнул кто-то из зала.

– Простите меня! Вы сказали хулиганство? То, что вы здесь говорите и делаете, хуже хулиганства. Это предательство, предательство в отношении тех, кто сейчас испытывает страдания, унижения человеческого достоинства. Предательство по отношению к двум миллиардам искалеченных людей и к миллионам и миллионам детей, которых ожидает та же участь. Предательство по отношению к еще не родившимся. Вместо активной борьбы с фашизмом и бесчеловечной системой вы здесь предпочитаете заниматься политической болтовней.

– Ну это уж слишком! – Каминский вскочил со своего места. – Вы забываетесь! Мы тоже отрицательно относимся к системе, иначе мы были бы не здесь. Но называть ее фашистской мы не можем позволить. Это незнание истории, если не хуже. Вам известно, что фашизм, явление XX столетия, сопровождался физическим уничтожением людей по расовым признакам. Фашизм – это концлагеря, крематории, расстрелы и пытки. Где вы сейчас их видите? У нас даже нет тюрем!

– Наша планета – это сплошной концлагерь! – крикнул в ответ Олаф.

– Так взорвите его! – закричал в свою очередь Каминский.

– И взорвем, – уже спокойно пообещал Олаф.

– Это несерьезно! У нас политическая дискуссия, здесь не место ребяческим выходкам!

Волнение в зале нарастало. Собравшиеся повскакивали с мест. Слов уже не разобрать. Каждый кричал свое. Несколько человек поднялись на помост и что-то объясняли Олафу, возбужденно размахивая руками.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Ирина Каминскому, но тот не слышал ее, устремившись к помосту. Ирина встала и пошла к выходу. В дверях ее нагнал Френкель.

– Я провожу вас, если разрешите, – предложил он.

Они вышли и пошли рядом.

– Вы знаете его? – спросила она, когда они уже прошли больше половины пути.

– Олафа? Знаю, конечно! Это очень храбрый, но крайне несдержанный человек. Поймите, сейчас идти на вооруженную борьбу – значит заранее обречь себя на поражение. Что мы можем противопоставить армии, всей хорошо продуманной и слаженной системе? Фактически ничего. Следовательно, поражение неминуемо. А поражение – потеря того, что уже завоевано.

– А что завоевано?

– Ну как что? Многое. У нас уже есть политические партии. Правда, пока они на нелегальном положении, но это только начало. Придет время, и мы вступим в неизбежный, как я думаю, период развития, когда правительство вынуждено будет допустить легальную оппозицию. Поймите, это неизбежно. Весь опыт человеческого развития учит, что без легальной оппозиции наступает застой в развитии и деградация. Это должны понять и наши правители.

– Мне кажется, вы их плохо знаете, – возразила Ирина. – Вы не думаете, что нашим правителям глубоко безразлично то, есть ли застой в обществе или нет, идет ли деградация или не идет? Их это не интересует. Олаф, наверное, прав. Я сама была на положении бесправной рабыни и знаю, что это такое. Лучше смерть!

– Я вам глубоко сочувствую: Разве я не понимаю, разве я не хочу свободы и демократии? Разумеется, хочу и первый бы приветствовал наступление этого времени. Но надо же быть реалистом. Сейчас не время для вооруженной борьбы. Олаф призывает фактически к революции. Прекрасно! Замечательно! Но с кем и с чем делать эту революцию? Как он справедливо сказал, два миллиарда, то есть почти девяносто процентов населения умственно кастрированных. С ними что ли делать революцию? Вы меня извините, но это бред.

– Что же тогда делать?

– Накапливать силы. Беречь уже достигнутое.

– Сколько на это потребуется времени? Столетия? Тысячу лет?

Френкель остановился и развел руки.

– Не знаю, – откровенно признался он. – Ход истории не зависит от наших желаний. Может быть… – он задумался, как будто ему сейчас в голову пришла новая мысль.

– Что? – спросила она, тоже останавливаясь.

– Может быть, наступит глубокий кризис системы и создаст новые политические условия…

Сзади послышался скрип снега под ногами быстро идущего человека. Ирина обернулась и узнала в идущем Олафа.

– А, это вы! – приветствовал, поравнявшись с ними, Олаф Френкеля.

– Вы к Дубинину? – Френкель отступил в сторону, давая ему дорогу.

– Да, мы еще не виделись. А вы, позвольте спросить, куда направляетесь?

– Вот провожаю даму туда же, – ответил Френкель.

– Так вы и есть та самая Ирина? – обрадованно воскликнул Олаф, поворачиваясь к ней и пристально вглядываясь в лицо. Как же, как же. Слышал о вас и чрезвычайно рад встрече.

– Вы друг Павла? – спросила она, протягивая ему руку.

– Самый близкий! – ответил он, мягко и осторожно пожимая ей руку в варежке из заячьей шкурки.

Ирина обернулась к Френкелю, как бы извиняясь.

– Я, может быть, пойду? – понял он. – У вас теперь есть провожатый.

– Спасибо вам, что проводили.

– Это вам спасибо. – Френкель церемонно раскланялся и засеменил в обратную сторону.

– А мне Павел ничего о вас не рассказывал, – обернулась Ирина к ожидающему ее Олафу. Они пошли рядом. Ирина по тропинке, а Олаф – по глубокому снегу, доходящему до половины его меховых сапог.

– У нас не принято рассказывать друг о друге. Такая, знаете, работа…

– Вот мы и пришли! – Ирина остановилась у дощатой низенькой калитки. В окне дома горел свет.

– Павел! К тебе гость! – крикнула она, открывая дверь дома.

Павел сидел на табурете у открытой дверцы плиты и что-то шил из грубовыделанной лосиной шкуры.

– Олаф! – вскрикнул он, увидев вошедшего, вскакивая и раскрывая объятия.

– Подожди! Дай стряхну снег! – смеялся тот.

– Живой! – Павел тискал Олафа, хлопал его по спине.

Ирина невольно залюбовалась ими. Они были примерно одинакового роста, высокие, широкоплечие.

– Как видишь! Жив! Хотя, признаться, думал, что не уйду из последней переделки. Мы попали в засаду, потеряли троих, но все-таки доставили детей по назначению. Ты тоже, мне говорили, был в передряге.

– Не без этого. Надо было добыть списки провокаторов.

– Знаю! Все знаю! Мы же получили их копии. Как туда попал Станецкий? Это такая для всех неожиданность!

– Ирина, собери нам чего-нибудь, – попросил Павел. – Ты, наверное, голоден? – спросил он, принимая у Олафа куртку и вешая ее на гвоздь.

– Как волк!

– Я вам поджарю олений окорок, – предложила Ирина.

– Давай окорок, – согласился Павел.

– И чаю, чаю, если можно, – попросил Олаф.

– Обязательно! Я уже поставила кипятить воду. У нас есть прекрасная заварка!

– Да, Станецкий был и для меня полной неожиданностью, – продолжил разговор Павел. – Когда я прочитал его фамилию, не поверил своим глазам. Кто-кто, но он? Ведь сколько раз был с нами в деле. Его допросили?

– Да, как и других, перед расстрелом.

– Что он говорил?

– Сначала все отрицал, а потом признался, что его завербовали два года назад. Да! Тебя уже тогда с нами не было! Мы проводили операцию и при отходе обнаружили, что с нами нет Станецкого. Он объявился через два месяца и предоставил вполне убедительные объяснения своего длительного отсутствия. Путь, как он говорил, к отступлению был отрезан. Он действительно отходил последним. Поэтому пришлось возвращаться на базу другой дорогой. Мы это, конечно, проверили, и все подтвердилось. Как выяснилось на допросе, он был захвачен. У него, конечно, сняли мнемограмму, откуда и стали известны наши базы. Затем ему предложили либо операцию на мозге, либо подписку о вербовке. Он предпочел второе, считая, что после записи мнемограммы наши базы будут ликвидированы. Вот, между прочим, загадка, которую мы не могли понять. Почему нас не тронули?

– Как я понимаю, сведения, которые они узнали от Станецкого, оказались недостаточными. Они хотели сначала получить полную информацию, раскрыть все наши базы и потом одним ударом покончить с ДС. Если бы акцию предприняли раньше, то другие базы изменили бы свое местонахождение. К счастью, занималась этим не политическая полиция, а лично Заманский, который имел собственную полицию и, как мне кажется, находился в натянутых отношениях с начальником полиции. В общем, он хотел все сделать сам и не делить ни с кем почестей.

– Мужчины! За стол! – пригласила Ирина, снимая с плиты сковороду с шипящей олениной. Она поставила тарелки на стол и вдруг спохватилась:

– У нас только две вилки!

– Ничего! Я буду есть ножом! – Олаф вытащил из ножен остро отточенный клинок.

– Это еще тот? – спросил Павел.

– Да! Мои талисман!

– Ох, черт возьми! Совсем забыл! – он быстро поднялся и подошел к висящей на вешалке куртке.

– Посмотрите, что у меня есть! – сказал он, ставя на стол бутылку шотландского виски.

Мужчины, выпили. Ирина только смочила губы. Виски ей не понравилось.

– А ты прав! Оно лучше неразведенное, – Олаф подцепил ножом большой кусок оленины и отправил в рот.

– Разбавь соком брусники, – сказал Павел, заметив, что Ирина не стала пить виски. Он достал с полки банку с соком и налил ей в стакан до половины. Ирина попробовала.

– Ну что? Лучше?

– Ммм, – кивнула она и чему-то рассмеялась.

– Однако ты не спрашиваешь, почему я здесь, – Олаф взял еще кусок мяса и с наслаждением понюхал. – На чем коптили? – Он еще раз втянул в себя запах жареной оленины и определил. – Бук!

– И еще дикая вишня, – уточнил Павел. – Жду, когда ты сам скажешь, – ответил он на вопрос Олафа. – Наверное, новое задание?

– На этот раз не угадал, – он засунул руку за ворот свитера и попытался что-то достать. – Простите, не достану, – извинился он перед Ириной, встал и отвернулся.

– Тебе письмо, – сказал он, поворачиваясь и протягивая Павлу смятый конверт.

Генерал сдержал слово. Через три месяца после происшедших событий он снова появился в усадьбе. На этот раз он прибыл на вертолете. Мост через пропасть и дорога еще не были восстановлены и неизвестно, когда будут, так как восстановительные работы так еще и не начались.

Вместе с ним прилетели Рональд и еще десять полицейских. Это были молодцы двухметрового роста, вооруженные на этот раз бластерами.

Генерал привез с собой пакет, вскрыв который, Мария обнаружила в нем документ о признании Генриха Заманского-младшего приемным сыном и законным наследником Генриха Заманского-старшего. Второй документ удостоверял ее право на опекунство и распоряжение имуществом Генриха Заманского до его совершеннолетия.

– Дня через три сюда прибудут поверенные в ваших делах и введут вас во владение наследством. Вернее, официально вы уже можете распоряжаться имуществом. Вот ваша чековая книжка, – он протянул ей банковскую книжку. – Ваш счет в банках в наличности и ценных бумагах составляет что-то около ста двадцати восьми миллиардов семисот миллионов. Поверенные должны вас только информировать о состоянии дел.

Он выжидательно посмотрел на Марию. Та поняла.

– Я согласна быть вашей женой, Дик, – просто сказала она.

– Тогда через три дня мы подпишем брачный контракт!

– Как вы хотите.

– Это еще не все. Мне удалось, на основании посмертного письма Александра, добиться признания вас законной женой и вследствие этого четвертая часть имущества Александра переходит непосредственно в вашу собственность. Остальные три четверти наследует ваш сын. Мне это стоило больших хлопот, но я хотел, чтобы вы в любом случае были обеспечены. Кто знает, что нас ждет в будущем. Случись что-нибудь с вашим сыном или со мною…

– Спасибо, Дик. Я этого никогда не забуду.

– Я только хочу, Мария, чтобы вы знали. Я искренне полюбил вас. Вы умная женщина и должны понять, что одно другому не мешает. Наше деловое соглашение сделало нас союзниками и, я надеюсь, друзьями, но человек в нашем мире, как правило, одинок. Трудно жить, не доверяя никому на свете, – генерал говорил искренне и Мария это чувствовала.

– Поняв, что такое одиночество, – продолжал генерал, – начинаешь испытывать страшную тоску по действительно близкому человеку…

– Я, кажется, понимаю вас. Дик. Я постараюсь быть для вас именно таким человеком.

Через три дня брачный контракт был подписан, и Мария стала женой Дика.

Вскоре она поняла, что может полюбить своего нового мужа. Это не ускользнуло и от Дика. Будучи умным человеком, он не торопил события. Взяв себе за правило проявлять в отношении Марии, теперь уже его жены, внимание, такт и уважение, он значительно продвинулся в осуществлении своей цели, которую и не скрывал.

– Я побуду здесь еще неделю, – сообщил он за ужином жене.

– Мне жаль, что ты так скоро уедешь, – вполне искренне сказала Мария. – Надеюсь, ты скоро вернешься.

– Спасибо! Я рад, что ты так говоришь, – улыбнулся Дик. – Как только позволят дела, я немедленно приеду. Тебе пока следует оставаться здесь. Это даже хорошо, что долина сейчас отрезана от всего мира. Здесь ты будешь в полной безопасности.

– Мне разве что-то угрожает? – удивленно подняла брови женщина.

– Не столько тебе, сколько твоему сыну.

– Ты меня пугаешь.

– Выслушай меня внимательно. У меня, как ты догадываешься, немало врагов.

– Это вполне естественно, – согласилась Мария. – Пост, который ты занимаешь…

– Теперь не только это, – нетерпеливо перебил ее Дик. – Прости, пожалуйста…

– Ничего, продолжай.

– Вполне естественно, что весть о нашем браке скоро станет общеизвестной, если уже не стала. Понимая, что в моем распоряжении теперь оказались громадные суммы, меня будут опасаться еще больше. А так как возможность использовать их зависит от того, жив ли твой сын или нет, то его постараются убрать.

– То есть убить? – побледнела Мария.

– Да! Если твой сын умрет, то его состояние будет конфисковано. Ты не сможешь его наследовать, так как не состояла в браке с Генрихом. Я тут оставлю своих ребят, – продолжал он, – это преданные лично мне люди, проверенные не раз в деле. Я их снабдил оружием, которое не имеет даже армия. Спустя некоторое время сюда прибудет еще партия моих людей. Тебя и твоего сына будут охранять тщательнее, чем самого императора. Но и ты должна быть осторожной.

– Что я должна делать?

– Ты не должна нанимать себе новых слуг. В крайнем случае, их я доставлю тебе сам. Фермеров, которые снабжают вас продуктами, я уже тщательно проверил.

– Мне жаль, что с ними так получилось, – вспомнила Мария события прошлого лета.

– Сами виноваты! Двоих так и не удалось спасти. Хочу отдать должное вашему бывшему управляющему. Он сам никого не убил, но парень, я скажу, что надо!

– Как там Ирина… Жива ли?

– Их след затерялся в лесах Канады. Думаю, что оба живы. Я давно знаю этого парня. Это один из лучших агентов Движения сопротивления. У него много имен, но среди своих он известен под фамилией Дубинин.

– Он что, русский?

– По-видимому. – Дик с минуту молчал. По его лицу было видно, что он хочет задать вопрос, но колеблется.

– Ты хочешь что-то спросить?

– Да, но ты можешь не отвечать… Вы надежно спрятали тело Генриха? Я это спрашиваю потому, что остроумно подброшенная версия о его похищении при проверке не подтвердилась. Мне пришлось исправить допущенные вами ошибки, чтобы ее окончательно подтвердить.

«Зачем он меня об этом спрашивает? Ему, очевидно, все известно. Но спрашивает… Следовательно, проверка… Теперь уже на искренность».

– Можешь быть спокоен! Тела его нет. Оно растворилось в ванной с едкой щелочью, – ответила Мария и вся внутренне сжалась.

– Так я и предполагал. Это произошло, когда он избивал Ирину? Вошел управляющий и…

– Нет, управляющего позвали, когда уже все было кончено… Это я его!..

– Ты?!! – впервые за все знакомство Мария видела такое неподдельное его удивление.

– Нет! – он наконец справился с волнением. – Ты действительно та женщина, о которой я мечтал всю жизнь! Я имею в виду не само убийство, – быстро пояснил он, – а то самообладание, с которым ты держалась после. Так ловко провести… И кого? Меня! Ну что же. Между нами нет теперь ничего невысказанного. Я вижу, что ты мне полностью доверяешь. Это очень важно! Доверюсь и я тебе, так как твоя помощь мне будет необходима, и я не хочу, чтобы ты действовала с «закрытыми глазами». Если ты не возражаешь, пройдем в кабинет.

В кабинете Мария обратила внимание на то, что вместо старого сейфа, разрезанного лучом бластера в ту памятную ночь, стоит новый, более массивный.

– Садись сюда, – он придвинул ей кресло и достал из кармана ключи. Открыв сейф, он вытащил из него чемодан.

– Вот это надо передать твоему бывшему управляющему, – сказал он. – Здесь часть тех денег, которые предназначались для выплаты выкупа за Генриха. Всего двести миллионов.

– Ничего не понимаю! Ведь Генрих мертв!

– Постараюсь объяснить. Генриха, как было обусловлено, передал представителю правительства представитель Движения сопротивления.

– Не понимаю…

– Генрих сел в машину, – продолжал Дик, не обращая внимания на ее крайне удивленный вид. – Потом, на дороге в горах, произошел несчастный случай. Лопнул передний левый скат и машина сорвалась в пропасть. Все это от начала и до конца фиксировалось на видеопленку с вертолета, который сопровождал машину вплоть до аварии. В результате падения машины с высоты в три тысячи футов опознать трупы не представилось возможным. Но на видеопленке эксперты опознали Генриха, когда он шел к машине и садился в нее. Погибли, кроме него, заместитель министра финансов и шофер с двумя охранниками.

– Так эти деньги?..

– Выкуп за Генриха. Часть их мне пришлось израсходовать. Я думаю, ДС ко мне не будет иметь претензии. Видишь ли, я уже говорил, что пришлось исправлять некоторые ваши ошибки. Если бы элита не убедилась в том, что Генрих действительно похищен, то сюда прислали бы опытных криминалистов и тебе уже не удалось бы избежать мнемограммы.

Мария поняла, что Дик ее спас, и с благодарностью дотронулась до его руки.

– Но дело не только в этом, – продолжал Дик, – мне действительно крайне необходимо, чтобы эти деньги попали к ДС и именно к Павлу.

– Но этими деньгами ты усилишь ДС!

– А мне и надо, чтобы оно стало действовать активнее.

– Я опять не пойму. Это же антиправительственная организация. Разве твои убеждения позволяют…

Дик встал с кресла и прошелся по кабинету, затем остановился и стал смотреть на нее. Мария увидела, что глаза его смеются.

– Убеждения, моя милая, идеология и прочая дребедень – это фиговый листок, прикрывающий политику. Когда приходит время действовать, этот фиговый листок снимается, чтобы не мешал. Те же, кто неспособны к действию, а следовательно, к политике, всю жизнь носят такие фиговые листки, прикрывая ими свою политическую импотенцию. Поясню тебе. Чем выше активность ДС, тем шире простор для действий политической полиции, а следовательно, и для меня – ее главы.

– Ты хочешь власти?

– Да! Именно ее! Власть – это та вершина, на которую я хочу взойти!

Он стоял почти вплотную к ней и она вынуждена была, чтобы видеть его лицо, поднять голову. Она попыталась встать, но он положил ей руку на плечо.

– Но зачем она тебе? – спросила Мария, глядя на него снизу вверх. – Ведь ты сам говорил, что человек там абсолютно одинок.

Дик отпустил ее плечо и снова заходил по комнате. Затем приблизился к окну и стал задумчиво рассматривать что-то происходящее во дворе.

Мария встала, тоже подошла к окну. Дворник и двое рабочих деревянными лопатами, обитыми по краям жестью, убирали выпавший за день снег. Тут же крутились две огромные овчарки, которые привез с собой на этот раз Дик. В свете ярко горящих фонарей снег искрился и переливался мерцающим холодным голубым светом.

– В этом году выпало много снега. Ты когда-нибудь ходила на лыжах?

– Когда? Я вообще-то в первый раз побывала за оградой, когда ты нас с Ириной возил к морю.

– Завтра мы совершим прогулку, – пообещал Дик, – а теперь, – он посмотрел на часы, – пора спать.

Он подошел к столу, взял чемодан с деньгами и запер его в сейф.

– Отвечу тебе на твой вопрос. Зачем мне власть? Для того, чтобы иметь возможность изменить реальность. А потом, – он улыбнулся и привлек ее к себе, – я не буду одинок. Вместе со мною будешь ты!

– Ты хочешь изменений?

– Да! Они необходимы, – он отпустил ее и снова заходил по комнате. —Никто, – продолжал он, – не понимает ситуацию так глубоко, как я, ко мне поступают все сведения о действительном положении вещей. Мы деградируем и деградируем с большим ускорением. Надо ремонтировать всю систему. Мы начали свой путь в XXIII веке, а наша техника сейчас соответствует технике века двадцатого. Если дальше так пойдет, то мы вернемся к бензиновым и паровым двигателям. Мы не стоим на месте. Это не застой, как иногда говорят, а падение. И чем дальше, тем оно скорее происходит.

Мария вспомнила слова Александра. Тот говорил что-то подобное. Но Александр погиб. Погиб, как она знала, именно за такие вот мысли и высказывания. Дик, несомненно, сильная личность, – подумала она.

– Теперь я понимаю, для чего ему нужны деньги.

– Хорошо! – решилась Мария, подходя к нему и беря его за руку.

– Я все понимаю и буду тебе помощницей во всем. Что я должна делать?

– Ты напишешь письмо Дубинину. Напишешь так, чтобы он поверил, что письмо именно от тебя. Напишешь ему также, что у тебя есть к нему важное дело, такое, которое требует встречи. Я позабочусь, чтобы письмо было доставлено ему. Естественно, он не пойдет сюда, так как с полным основанием будет считать, что это ловушка. Тебе придется прибыть на место, указанное им самим. Скорее всего, это будет Западная Канада. Ты полетишь туда вертолетом и передашь ему деньги.

– Это все?

– Нет! От себя ты попросишь его усилить деятельность Движения. Они могут делать свои набеги на питомники и школы, я им не буду мешать. Но кроме того, ты передашь ему список лиц, которых надо устранить. Успокойся! Это отъявленные негодяи. Мне самому не представляло бы труда избавиться от них, но мне нужно, чтобы акция шла со стороны Движения сопротивления. Мне нужен страх в элите. Надо, чтобы они боялись. Чтобы просыпались ночью в холодном поту от ужаса…

– Ты хочешь сделать Павла наемным убийцей? Вряд ли он согласится. Что я ему объясню?

– Объяснять не надо. Он поймет. Кроме того, как я уже говорил, это самые отъявленные негодяи. Движение давно к ним подбирается, но их усиленно охраняют. В списке указано время, когда будет снята охрана. Естественно, не полностью. Это вызвало бы подозрение, но с оставшимися легко будет справиться.

– Ну вот, теперь уже лучше! – воскликнул Дик, когда она четвертый раз спустилась с горы, покрытой мелким ельником, лавируя между деревьями, и упала всего один раз, уже внизу, под горой.

В полукилометре от них стоял вертолет, около которого, стараясь согреться, топтались на снегу Рональд и три охранника.

– Не замерзла?

– Нет, даже жарко! – ответила она, смеясь.

– Тебе надо заставить себя меньше напрягаться. Ты тратишь в пять раз больше усилий, чем это необходимо.

– Я попробую. В первый раз…

– Для первого раза отлично! Я даже не ожидал. Но учти, времени мало. Рональд! – крикнул он офицеру.

Тот покинул охранников и поспешил на зов.

– Слушай меня внимательно, мой мальчик! За полтора месяца, что меня не будет, она должна в совершенстве владеть лыжами, уметь стрелять, водить вертолет, разжигать костер, словом, все, что необходимо. Кроме того, каждое утро – занятия в спортзале. Обучение приемам каратэ…

– Все меры по обеспечению твоей безопасности будут приняты, – сказал он уже дома, за обедом, – но нужно, чтобы ты в любом случае смогла сама за себя постоять. Всего не предусмотришь. Если не сейчас, то потом.

– Ты все заранее обдумал и решил. Даже привез мне лыжный костюм.

– Что делать! Привычка! Если бы я все заранее не обдумывал и не решал быстро, то вряд ли сидел сейчас здесь! Когда-нибудь я тебе расскажу, что случилось раз со мной на одном из притоков Амазонки.

– Расскажи сейчас, – попросила Мария.

– Длинная история. Потом, мне не особенно приятно ее вспоминать. Там я, кажется, впервые по-настоящему струсил. Это надо рассказывать под настроение.

– Не знала, что ты можешь струсить!

– Еще как! Мне тогда хотелось кричать «мама».

– Расскажи.

– Потом, потом, – он посмотрел на часы, – через семь минут у меня видеосвязь с императором, – и поднялся из-за стола.

– Ну вот. Теперь ты знаешь все, – закончила Мария свои рассказ.

Костер, возле которого они сидели, уже погас и едва дымился. Павел поднялся и крикнул Ирине, что она может подойти.

– Как здесь все-таки красиво! – Мария разглядывала узкую, не более мили в ширину, долину, окруженную со всех сторон горами, покрытыми лесом.

– Когда за тобой должны прилететь? – спросил Павел.

– Я дам знак из ракетницы. Но, пожалуй, уже пора. Мне бы не хотелось лететь ночью через перевал. Я рада, что ты согласился, – сказала она ласково, беря его за руку.

– Что ж, – кивнул головой Павел. – Пока нам с твоим мужем по пути. Дальше дороги наши разойдутся. Когда это будет? – Он пожал плечами. – Я понял, чего он хочет. Только, думаю, нам потом будет труднее. Вместо безвольного пьяницы придется иметь дело с умным и волевым человеком, облеченным всей полнотой власти.

– А если со временем будет возможен компромисс?

Павел задумчиво покачал головой.

– Вряд ли.

Подошла Ирина. Мария еще при встрече, когда отпустила вертолет и увидела приближающихся к ней Павла и подругу, обратила внимание, как изменилась та за шесть месяцев, что они не виделись. И дело не только в том, что Ирина посвежела и стала еще красивее, у нее появилось что-то новое в глазах, в жестах, в движениях, что-то неуловимое, но в то же время значительное.

Теперь наступила очередь Павла отойти на несколько шагов, чтобы не слышать, о чем говорят женщины. А они говорили о самом своем сокровенном. Он только заметил, как зарделась Ирина и как Мария бросила на него удивленный и, ему показалось, осуждающий взгляд. Он отвернулся и пошел по берегу замерзшего ручья. Был март, самый снежный и самый суровый месяц в этих местах, но в воздухе уже чувствовалось дыхание весны.

– Иди сюда! – услышал он голос Ирины и поспешил к женщинам.

– Ну, что? Будем прощаться? – с едва уловимой грустью сказала Мария. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Будь ласковее с Ириной. И береги себя и ее.

Она достала ракетницу и послала вверх с промежутком три минуты красную и зеленую ракеты. Павел заметил, что далеко в горах в ответ вспыхнули такого же цвета огоньки. Через полчаса послышался гул и над вершинами гор показались идущие на близком расстоянии друг от друга два вертолета.

– Почему два? – насторожился Павел.

– Если бы ты не дал согласия, я бы послала только красную ракету и прибыл бы один, – спокойно ответила Мария. – Второй идет автопилотом и доставит тебе оружие. Дик хочет, чтобы вы начали свои действия как можно скорее, не тратя времени на его приобретение. Летчик вернется вместе со мной на моем вертолете. Надеюсь, ты умеешь управлять этой стрекозой? Второй я оставляю тебе. Надо торопиться, – еще раз подчеркнула она.

– Что за оружие? – успокоившись, но все еще не совсем придя в себя от удивления, спросил Павел.

– В основном бластеры и батареи к ним. Дик, – она усмехнулась, – говорит, что у тебя есть опыт в обращении с таким оружием.

– Это по поводу моста? Как он реагировал?

– Очень смеялся! Ну, прощай! – заторопилась она, видя, что вертолеты пошли на снижение. Павел и Ирина направились к отрогам скал и быстро скрылись за валунами.

Вертолеты опустились на поляну. Из одного вышел летчик и остановился у двери второго, ожидая, когда к нему подойдет Мария. Он помог ей подняться в кабину, взобрался сам и захлопнул дверь. Вертолет поднялся и взял курс на юго-запад.

Павел вытащил из ниши под валуном ружье и выстрелил в воздух. Вскоре к ним присоединился Олаф. В руках у него был бластер, тот самый, узнала Ирина, который был у Павла в день их побега.

– Пошли, пригласил его Павел и направился к оставшемуся вертолету. – Да ты можешь опустить его, – сказал он, заметив, что Олаф держит оружие наготове, и пояснил: – Там никого нет.

– Вот это да! – вскрикнул Олаф, открывая ящик, в котором лежали бластеры. – Да их тут целых три ящика! – удивился он. – Это все Мария?

– Да нет… ее муж, – ответил Павел.

– Что?! Начальник политической полиции? – не поверил своим ушам Олаф.

– Именно он. Мы временные союзники. Ему надо напугать, как я понял, элиту, а может быть, у него более далеко идущие планы и цели. Кроме оружия, он прислал нам деньги, много денег.

– Деньги придется отдать в ЦК и объяснить, откуда они. Ох, Павел, ты, боюсь, взял на себя большую ответственность. ЦК может не поверить тебе.

– На-ка, прочти этот документ, – Павел протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.

– Да ты читай, читай! Говорить будешь после.

– Постой! Да это же списки ЦК! Откуда они у тебя? Их имена хранятся в строгой тайне!

– Передал начальник полиции. Теперь ты понимаешь, что к чему?

– А эти семизначные номера против некоторых фамилий? Что они означают?

– Всего-навсего номера счетов в банках. Теперь ты понимаешь, куда идут партийные деньги и те, которые мы передаем им после завершенных акций.

– Ах, подлецы! – вскричал Олаф.

– Погоди, не реви! Все это надо тщательно проверить. Но я почти уверен, что это не туфта. И вот тебе еще доказательства, – он протянул ему пластиковый пакет. Олаф раскрыл его. В пакете лежали паспорта.

– Обрати внимание, что на всех наклеена моя фотография. Та, которая наклеена на мою учетную карточку, сделанная в единственном экземпляре, и негатив должен был быть сразу же уничтожен.

Олаф вертел в руках паспорта.

– Фамилий нет, но стоит отметка полицейского отделения, выдавшего документ. Все честь честью, остается только вписать фамилию и имя. А вот еще эти, без фотографий.

– Генерал обо всем побеспокоился, посчитав, что мне нужны будут паспорта для товарищей. Теперь ты видишь, мы не можем доверять ЦК и вынуждены будем действовать сами. Поэтому ни денег, ни оружия они от нас не получат.

– Может, ты и прав, – задумчиво проговорил Олаф. – Во всяком случае, я с тобой.

– Не сомневался, – Павел поднял руку ладонью вперед и тотчас же получил по ней удар мощного кулака Олафа.

– Все о’кэй, шеф! А где Ирина? – Олаф обернулся и поискал ее глазами.

– Я здесь, – послышалось из грузового отсека.

– Что ты там делаешь? – недовольно спросил Павел.

– Я сейчас, – послышалось в ответ.

– Что же мы будем делать со всем этим? – Олаф обвел рукою вокруг. – Оставлять без присмотра нельзя, а в поселок появляться на вертолете не стоит.

– А мы и не будем возвращаться в поселок. Где сейчас расположена четвертая группа?

– Это та, с которой мы брали школу под Сан-Франциско? Где-то в районе Малого Невольничьего острова, это отсюда миль четыреста.

Павел посмотрел на указатель давления в баллонах.

– Почти полные! Должно с избытком хватить!

– А вот и я. Как я вам нравлюсь? – послышался голос Ирины.

Они обернулись и невольно присвистнули.

– Ну, в таком наряде, – насмешливо проговорил Павел, рассматривая ее шубку из дорогого меха морской выдры, – ты несомненно произведешь фурор среди представителей всех политических течений в нашем поселке. Это подарок нашей миллионерши?

– Ты, во-первых, грубиян, – отпарировала Ирина. – А во-вторых, я не собираюсь возвращаться в поселок.

– И куда же ты отправляешься? – так же насмешливо спросил Павел.

– Туда же, куда и вы! Я слышала, о чем вы говорили. К тому же, разве ты не боишься оставлять меня одну?

– Милая, там, куда мы летим на этом драндулете, еще опаснее.

– Никуда я без вас не пойду и не вздумайте меня оставлять. В конце концов ты меня сюда привел и не смей бросать!

– Мы идем не развлекаться!

– Знаю! Я буду с вами!

– Это не женское дело!

– Извини меня, дорогой, но я не хуже тебя стреляю, хожу на лыжах и при случае могу пройти тридцать миль не уставая. Ты же сам в этом убедился. И потом, если бы не я, ты никогда бы не добыл ни карты, ни списков, и вообще, все было бы иначе, не было бы ни этих денег, ни оружия. Так что считайте меня в деле!

– Ирина, я говорю серьезно.

– А я разве шучу? Ты что же, думаешь, я ничего не понимаю, мне все безразлично? Нет, я хочу быть рядом с тобой. Я еще не рассчиталась за два года, прожитые в рабстве, за истязания, унижения… Ты говоришь – не женское дело. Здесь нет женского или мужского дела, здесь дело всех: и женщин, и мужчин, и даже детей. Всех людей, в которых проснулось хоть что-то человеческое, всех, кого лишили ласки родителей, радости материнства, всех, кого втоптала в грязь эта бесчеловечная система! Боже мой! – она зашлась криком. – Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Ее била дрожь. Казалось, она вот-вот упадет. Павел схватил ее и сжал в объятиях.

– Успокойся, прошу тебя, успокойся!

Ирина внезапно обмякла и повисла у него на руках. Павел осторожно поднял ее и усадил в кресло в вертолете. Затем вытащил флягу и влил ей в рот воды. Ирина затихла.

– Что будем делать? – растерянно спросил ошеломленный увиденным Олаф.

– Придется взять с собой, – Павел внимательно смотрел на Ирину. – Я впервые вижу ее в таком состоянии, – он помолчал и тихо добавил. – У нее есть к тому основания. Помоги мне перенести ее в другое кресло.

– Ты что, хочешь лететь ночью? При посадке рискуешь поломать машину.

Павел задумался, посмотрел на часы. Был уже шестой час.

– Ты прав! – наконец сказал он. – Полетим утром. – Он еще раз бросил взгляд на Ирину, та полулежала в кресле не меняя позы, только крупные слезы текли по лицу.

– Пусть отойдет, – Олаф положил руку на плечо Павла. – Я соберу сучья для костра, пока светло.

Павел молча кивнул головой, не в силах оторвать глаз от залитого слезами лица женщины.

Костер пылал, прикрытый от ветра краем скалы. Олаф набросал на снег еловых лап и вскоре заснул, укрывшись одеялом, которое всегда носил в рюкзаке вместе с нехитрой снедью.

Павел сидел, наблюдая за игрой пламени, время от времени бросая в огонь заготовленные сухие ветки.

Сзади послышался скрип шагов. Подошла Ирина. Она молча села рядом и прислонилась головой к его плечу. Павел, не говоря ни слова, обнял ее и ласково, но крепко прижал к себе. Так они просидели почти до самого утра, ничего не говоря, но полностью понимая друг друга, хотя каждый думал о своем.

Утром вертолет поднялся с поляны и взял курс на северо-восток.

– Кажется здесь, мадам? – пилот повернулся к Марии. – Можно садиться?

Мария посмотрела вниз. Там, на широком пологом склоне горы, светился красным огоньком маяк, о котором ее предупреждал Дик. Она кивнула головой пилоту и стала собираться. Вертолет сел.

Мария выбросила на снег рюкзак и лыжи, взяла в руки бластер и вылезла из кабины. Одев лыжи и закинув на плечи рюкзак, велела пилоту ждать ее и заскользила вниз.

Отъехав метров тридцать от вертолета, остановилась, сняла рюкзак, бросила его на снег и подняла бластер.

Когда от вертолета и деревянной вышки с маяком осталась груда покореженного металла и куча пепла, снова надела рюкзак и покатила вниз с горы.

Часа через два она услышала выстрелы и вытащила ракетницу. Вскоре ей навстречу из покрытого снегом ельника вышел человек. Подождав, когда Мария поравняется с ним, он двинулся вперед, прокладывая лыжню. Мария последовала за ним.

Ночь они провели у костра. На следующее утро проводник вывел Марию на поляну, где ее ждал вертолет.

Пилот помог ей взобраться в кабину.

– Минутку, я сейчас, – попросил он, захлопывая дверцу, и направился к проводнику. Подойдя к нему, выхватил пистолет и выстрелил проводнику в голову.

– Дик, а тебе не кажется, что ты выпустил джина из кувшина и теперь его туда невозможно будет загнать?

– Джин сделает свое дело и джин уйдет, – перефразировал Дик известное выражение.

Они сидели в малом кабинете. Час назад большой совет проголосовал за введение чрезвычайного положения. Император, таким образом, становился главнокомандующим армией.

– А все-таки, – настаивал император, – почему акции приняли такой размах?

Дик пожал плечами. – При других обстоятельствах чрезвычайное положение не удалось бы объявить. Кстати, – он протянул ему папку в сафьяновом переплете. – Вот что обнаружила полиция, когда прибыла на одну из разгромленных вилл.

– Что это? – император повертел папку в руках и открыл ее. – Что?! – вскричал он.

– Да! Элита уже подготовила для тебя замену, – спокойно ответил Дик. Если бы ДС не разгромило эту виллу, мы бы так и не узнали истинного положения вещей.

– Немедленно всех арестовать!

– Уже сделано. – Дик взглянул на часы и подтвердил. – Да, уже все кончено. Я приказал их всех взять, как только закончится совет, но постараться незаметно от других членов. Хотя это вскоре всем будет известно. Сейчас с них снимут мнемограммы, и мы будем знать все подробности заговора. Мне кажется, здесь замешано значительно больше людей, чем значится в списке будущего министерства.

– Надо же! Министр финансов! Тот, которого я поднял из самого низа!

– Людям не свойственна благодарность. Ты захочешь с ними встретиться перед тем, как?.. – он кивнул на раскрытую папку. – Тогда подпиши приговор. – Дик протянул ему несколько листков бумаги.

Император бегло прочитал их.

– Как? На завод, к конвейерам?

– У нас же отменена смертная казнь.

– Я не о том. Такие фамилии! Может быть, не стоит их так унижать?

– Когда им сделают операции, они не будут чувствовать себя униженными.

– Я не о них, а о родственниках.

– Вот о родственниках я и хотел поговорить. Нельзя оставлять их в элите. Всех перевести в средний класс, а имущество конфисковать. Там в приговоре дальше об этом сказано.

Император задумался, потом взял перо и подписал.

– На, возьми! Пусть будет так. Что еще?

Дик протянул ему вторую папку, которую держал за спиной.

– Что это?

– Списки высших офицеров, замешанных в связях и контактах с теми, – он кивнул на первую папку. – Их надо пока уволить из армии, заменить верными людьми.

– Где теперь найдешь верных людей? – проворчал император, подписывая второй документ.

– Их больше, чем можно предположить, – успокоил его Дик. – Среди младших офицеров немало храбрых и преданных…

– Но они не принадлежат к элите.

– Тебе что дороже: трон или элита? Если элита, то зачем было затевать все это?

– Ты, я вижу, хочешь сделать ей хорошее кровопускание.

– А ты разве нет?

– ДС ей уже сделало довольно обширное. Шутка ли – пять тысяч разгромленных вилл. Свыше двадцати тысяч убитых. Это же черт знает что!

– Это еще крайне мало. Элита скоро опомнится, поймет, в чем дело и откуда ветер дует, и тогда… тогда мне и тебе тоже не поздоровится.

Император поежился.

– Вот я и говорю, – заметив его движение, продолжал Дик, – тут полумерами ничего не сделаешь. Надо ударить так, чтобы потом лет сто они не пытались оспаривать власть императора.

– Откуда у ДС бластеры? Ведь их нет даже в армии.

– По-видимому, трофеи. Ведь бластеры находятся у элиты. Каждый имеет его в качестве личного оружия. Конечно, не все, а только высшего разряда. Я смотрел списки разгромленных вилл и подсчитал, что у ДС теперь около тысячи бластеров. Это внушительная сила. Полиция, естественно, против них бессильна.

– Что ты предлагаешь?

– Либо предложить элите самой сформировать из своего числа отряды и бороться с ДС, либо пусть уступят бластеры на время полиции.

– А в наших арсеналах нет бластеров?

– Ты же знаешь, что элита тогда добилась исключительного права на владение этим оружием.

– Моя охрана…

– Всего каких-нибудь двести штук. Мелочь! Да я и не могу использовать их, не поставив тебя под угрозу. Нет! Решительно невозможно использовать бластеры охраны.

– Я и не думал тебе их предлагать! Ты что? Я только хотел сказать, что у охраны тоже имеется это оружие.

– Которое и дает тебе гарантию от случайных авантюр со стороны элиты.

Император снова поежился.

– Ты думаешь, что они способны на это?

– Кто знает, – пожал плечами Дик. – Если им дать опомниться, то вполне возможно. Уже сейчас, после ареста их лидеров, некоторые из них зашевелились. Я бы посоветовал тебе удалить с Гавай большую их часть.

– Но здесь-то они не имеют оружия. Это запрещено.

Дик усмехнулся и покачал головой.

– Ты думаешь, его можно завести нелегально?

– Запросто! Я почти уверен, что оно здесь есть.

– Тогда… тогда…

– Что?

– Произвести обыски и найти!

– Для этого пока у нас нет сил. Необходимо вызвать на острова наиболее преданные части.

– Ну так вызови!

– Слушаюсь! – поклонился Дик, чтобы скрыть появившийся в глазах торжествующий блеск. Но император и не смотрел на него. Он охватил голову руками и склонился к столу.

– Боже мой! – простонал он. – Как я устал!

– Охотно верю. Такое напряжение, – сочувственно и мягко проговорил Дик.

– Но все-таки, как я держался на совете, а?

– Великолепно! Представляю, сколько сил и нервов это стоило. Особенно, когда начался всеобщий вопль.

– О, как они вопили! Как они вопили! У меня до сих пор в ушах стоит.

– И заметь, больше всех, кто обозначен в этом списке, – Дик опять указал на сафьяновую папку. – Как-будто чувствовали.

– Или поняли, что их планы провалились, – поддержал император.

– Конечно! Именно поэтому! Я не подумал…

Император с наслаждением потянулся, как человек, только что успешно закончивший тяжелый труд.

– А знаешь. Дик! Не развлечься ли нам по этому поводу?

– Пожалуй, – согласился Дик, которому не хотелось оставлять сегодня императора без присмотра. – Я только пойду проверю караулы.

– Приходи в малый бассейн. Я скажу главному евнуху, чтобы тебя пропустили.

– Непременно приду, – пообещал Дик и, поклонившись, вышел.

– Во дворец никого не впускать и никого не выпускать, – приказал он начальнику караула. – Усилить охрану. Связь с внутренними покоями отключить.

Он подошел к телефону и набрал номер полиции.

– Как прошла операция? – спросил он и, получив ответ, повесил трубку. Затем набрал еще один.

– Послушай, мальчик, – обратился он к кому-то на другом конце провода. – Сегодня ночью будь внимателен. Если будут выходить из дома, задерживайте до утра. Утром я буду на месте. Что? Безразлично, кто будет. Да! Уже объявлено. И еще! Свяжись с портами на всех островах. Ночью никого не выпускать. – Он повесил трубку и облегченно вздохнул. Направился было к выходу, но вспомнил, что его пригласил император, досадно крякнул и вернулся.

– Послушай, Павел, я так больше не могу, – Олаф с остервенением швырнул на диван бластер и плюхнулся в кресло.

Павел отложил в сторону только что вытащенные из вскрытого сейфа документы, которые он еще не успел просмотреть, и вопросительно взглянул на Олафа.

– В чем дело, старина, что тебе не нравится?

– Все не нравится! Все!

– Все – значит ничего. Не можешь ли конкретнее?

Павел догадывался о причине недовольства своего соратника. Его самого беспокоило положение дел, вернее, их результаты. Все поворачивалось как-то не так, как ему хотелось. Он искал ответ на мучившие вопросы, но не находил. Появилась тягостная неопределенность.

– Вот видишь, – прерывая затянувшееся молчание, сказал Павел. – Ничего конкретного ты не можешь предложить.

– Хорошо, я задам тебе один вопрос: для чего мы все это делаем? Вернее, для кого? Мы громим виллы и усадьбы. Я уже сбился, какая эта по счету. Не говорю о тех подонках, которых мы отправили к твоему старому знакомому Генриху. Туда им и дорога. Но что мы видим? Мы врываемся, освобождаем людей, которые не понимают, зачем мы пришли и что им теперь делать после смерти хозяина. Кто будет кормить их? Я уже не говорю о полудебилах с подрезанными мозгами. А что делать с этими девицами, которых мы лишили хозяина? Они ничего не умеют делать. Оставить на произвол судьбы? Что с ними будет? Их тотчас заберут в бордель или, еще хуже, подрежут мозги и отправят на фабрику. Взять их с собой? Но мы сами чаще голодаем на своих базах, чем наедаемся досыта, едва обеспечивает питанием детей, освобожденных из школ.

Скажи, у тебя есть программа или хоть какая-то реальная конечная цель? Или ты думаешь вот так мотаться от одной виллы к другой? Скажи, что это нам дает? Мы, правда, приобрели немало оружия, денег, ну а дальше что? Что дальше?

– Ты все сказал?

– Все.

– Тогда ответь мне на один-единственный вопрос: чем наши нынешние действия отличаются от прежних? Почему ты тогда ничего не говорил, не протестовал, а напротив, сам первым шел на любое, самое рискованное дело?

Дверь отворилась и вошла Ирина. На ней был защитного цвета комбинезон. Светлые волосы убраны под берет, в руках бластер.

– Ребята спрашивают, когда мы уходим? – обратилась она к Павлу. – И что делать с девушками?

– Подожди, сейчас решим. Я еще не просмотрел бумаги. Тут есть, кажется, интересный документик для нашего друга Дика.

– Можно подумать, что мы работаем на Дика, – раздраженно вскинулся Олаф.

– Почему бы не помочь ему против общего врага?

– Ах, вот как? Общий враг? А твой Дик – Друг, что ли?

– Почему друг? Такой же враг, но с ним пока союз. Ты не ответил мне на вопрос, чем наши действия отличаются от прежних, когда мы не имели ни оружия, ни денег?

– Прежде всего – масштабностью. Подожди, не перебивай. Именно масштабностью. Раньше что? Мы радовались, когда нам удавалось спасти от селекции сотню детей. Мы видели в них надежду на будущее…

– Ну, а сейчас что? Не видим?

– Сейчас мы их освобождаем тысячи и не знаем, куда девать. Наши базы уже ими переполнены. Их нечем кормить.

– Значит, надо строить новые!

– Согласен! А кто их будет строить? И потом, главное, как решить вопрос с продовольствием?

– Покупать у фермеров.

– Фермеров? Как бы не так! Они не хотят иметь с нами дело. Ведь что получается? На каждой ферме работают несколько человек низшего класса с разрушенными центрами агрессии, фактически – рабы. Фермеры хорошо понимают, что мы хотим поломать эту систему. А их она вполне устраивает. Ведь не кто иной, как фермеры, первые сообщают в полицию о наших акциях. Я к чему все это говорю? Без поддержки среднего класса мы ничего сделать не сможем. Скоро против нас выступят армейские части, наши базы будут разгромлены с воздуха.

– Что же ты предлагаешь?

– Если бы я знал! – в голосе Олафа звучало отчаяние. – Если бы я знал! – повторил он. – У меня ощущение безвыходного положения. Я не хочу тебя обидеть, но сдается, нас просто использовали в каких-то целях.

Мысленно Павел не мог не согласиться с Олафом. Но согласиться – значит прекратить борьбу. Что он скажет тем, кто поверил ему и пошел за ним? Казалось, все ясно: наращивать силы, создавать новые базы, растить поколение борцов из освобожденных детей. Но Олаф прав. Дело не только в обеспечении детей питанием и всем необходимым. Эти трудности можно преодолеть. Вот с армией им не справиться – это уж точно. Скорее всего, их зальют бинарным газом. Не помогут, и бластеры, дальность поражающего действия которых не превышает двухсот метров. Застигнутая врасплох элита скоро придет в себя, и тогда…

– Страшная, ублюдочная система. Кажется, она уже до того идиотская, что тронь ее и она развалится, а как дело доходит до конкретного действия… – Олаф замолчал, подыскивая слова.

– Как мираж, – подсказала внимательно слушающая спор мужчин Ирина.

– Вот-вот! Это какой-то монстр, которого нельзя поразить ничем. Я слышал, на Земле когда-то ходили огромные ящеры, которые не имели ни врагов, ни соперников, их ничем нельзя было взять, пока они сами не передохли от недостатка пищи. Может быть, наша система и есть такой ящер?

– Новый тип рабовладельческого общества, – снова подала голос Ирина, – в котором рабы не понимают своего рабства и поэтому лишены всякой возможности протестовать и противодействовать рабовладельцам.

– Мечта основателей мирового фашизма! – Олаф вскочил с кресла, в котором сидел, и взволнованно заходил по комнате. – Понимаете, в чем соль? Народ разделен биологически. Те, кто мог бы считать себя обездоленными, не понимают этого, а остальные так или иначе существуют за счет обездоленных. Одни живут в умопомрачительной роскоши, но и другие, я имею в виду средний класс, в общем довольны своим положением. За раба некому заступиться, так как он становится рабом в детском возрасте и у него нет ни отца, ни матери. Суррогатная мать, которая сама раба, не испытывает привязанности к своему ребенку, так как его сразу же у нее отбирают, а истинные родители даже не подозревают о его существовании. Мать не знает отца, отец – матери, и оба не знают, кто их сын или дочь.

– Когда я была в питомнике, – вспомнила Ирина, – мы гуляли в небольшом саду, окруженном забором из металлических прутьев. К нам тогда часто через забор заглядывали мальчики, те, – пояснила она, – кому повезло родиться от настоящих родителей. Они швыряли в нас камнями и кричали: «Пробирки! Пробирки!» Это так нас дразнили. Сначала мы не понимали, почему нас так дразнят. Потом, конечно, узнали, что оплодотворение яйцеклетки происходит в пробирке. Оплодотворенное яйцо вводят в матку суррогатной матери. Мы все вот так и появились на свет, не зная, кто наши родители. Те, кто нас покупал, подписывали обязательство не чинить препятствий к сдаче яйцеклеток купленной рабыни. Возможно, где-нибудь в питомнике растут и мои дети.

Я, как вы знаете, каждый раз веду беседы с «освобожденными» девушками. Очень немногие из них предпочли свободу и лишения унижению и сытости. Большинство всегда растеряны случившимся и чаще всего, когда до них доходит смысл происшедшего, недовольны, а иногда и проклинают нас – своих освободителей. Поймите их правильно. С самого раннего детства их так воспитывали, воспитывали по умело созданной программе. Они не представляют другой жизни и себя в другой роли. Малейшие ростки человеческого достоинства и женской гордости тщательно вытравлялись в школе. За малейшее непослушание нас жестоко пороли. А иногда и просто так, теперь я понимаю, с какой целью. Кроме эротики, техники угождения в постели, нас ничему не учили. Чего же вы от них хотите? Сейчас обрадуются и побегут к вам в дебри Севера, в землянки и хижины?

– Но ведь ты сама… – Павел посмотрел ей в глаза. – Ты сама ведь смогла побороть в себе рабыню.

– Да, смогла. Но это произошло благодаря ненависти. Не всем попадается такой садист, как попался мне. Сначала была ненависть. Страшная биологическая ненависть. Так ненавидеть может и собака своего мучителя. Достоинство появилось потом, после того, как я почувствовала себя отомщенной. Помнишь, что я сказала, когда увидела тот кисель в ванной, в который превратился мой мучитель. Я сказала: жалко, что он умер сразу, что не почувствовал, как его разъедает щелочь. Эта ненависть и удовлетворение мщением разбудили во мне чувство, которое так тщательно уничтожалось, чувство достоинства. Но это уже потом, в поселке. Мне было вначале странно, что ко мне относятся с уважением, что меня называют на вы, целуют руку, провожают, подают пальто. Потом привыкла.

– А если бы не было ненависти, то есть, если бы Генрих не был таким садистом? – спросил Олаф.

– Я была бы такой же, как они. Даже, возможно, довольна своей судьбой. Ведь ничего другого я не знала. Вот, например, Мария. Она ведь даже любила Александра – своего хозяина, несмотря на то, что у того были еще другие женщины. Все это заложено в системе воспитания.

– То, что ты рассказываешь, – общеизвестно, но все равно страшно, – сказал Олаф.

– Страшно для меня, для тебя, понявших и вставших на путь борьбы, но воспринимается как само собой разумеющееся этими девушками, искалеченными воспитанием, этими мальчиками и мужчинами с бритыми головами, искалеченными операциями на мозге, и фермерами, которые держат их в хозяйстве в качестве рабов. Да, может быть, и другой частью населения, получающей от их каторжного труда за баланду и алкоголь сновидений немалую часть материальных благ.

– Я читал древние книги, – задумчиво начал Олаф, – там говорилось о конечном торжестве разума и прогресса и даже о неизбежности этого. Людей погубила вера в предопределенность прогресса и торжество добра. Наши предки не учли, что история делается человеком, и каким будет он, такой и она. Наши предки допустили трагическую ошибку, которая и привела к полной социальной катастрофе. Мы попали в тупик, из которого нет выхода. Грозит всеобщая деградация. Но до каких границ? Не знаю. Может быть, и до каменного топора. Хотя нет, элита скорее забудет письменность, чем технику операций на мозге. Наши предки сделали одну-единственную ошибку: позволили пройти фашизму, клюнули на его обещания всеобщего рая. И человечество зашло в ловушку, как тот безмозглый линь в мережу, позарившись на кусок каши.

Если бы была возможна машина времени! Вернуться бы в то далекое прошлое, рассказать им все о нашем «прекрасном» будущем, да крикнуть бы на всю планету: Люди! Опомнитесь! Что же вы с собой делаете?!

– Тебе бы не поверили, – сказал Павел.

– В том-то и дело! Я сам думаю, что не поверили бы.

– Что же ты предлагаешь все-таки? Отказаться от борьбы, потому что наши предки завели нас в тупик?

– Ты же знаешь, Павел, я буду с тобой, – ответил Олаф. – До тех пор, пока нас не перережет луч бластера или мы не задохнемся в облаке ядовитого газа.

Он с минуту молчал, потом заговорил уже тише:

– Только мы будем следовать уже не своему разуму, а чувствам и эмоциям. Знаешь, в математике есть такие задачи, которые не имеют решения. Мы и есть тот самый случай, когда решения нет. Мы будем истреблять элиту, истреблять беспощадно, потому что иначе мы не можем поступать, пока она сама нас не истребит. Потом появятся другие. Они будут действовать так же, и их постигнет та же судьба. Это тупик, Павел!

– Я прочел ваш роман, Сергей Владимирович, – Северцев снял очки и с интересом посмотрел на Сергея. – Когда вы только успели? Вы хотите его опубликовать? Что ж, любопытно, очень любопытно! Роман-предупреждение, так я понял?

– Совершенно верно, хотя дело не в этом и не по этому поводу, то есть не по поводу его публикации я хотел бы с вами поговорить.

– Я так и понял вас. Вы, конечно, можете его опубликовать, меня даже несколько удивило, почему вы его принесли мне.

– Об этом и будет речь!

– Понял, Я только позволю себе задать вам ряд вопросов по содержанию. Вы не возражаете?

– Пожалуйста.

– Первый вопрос. Вы упоминаете Каупони. Это какой Каупони? Владелец кинематографических фирм?

– Да!

– У вас есть основания? Насколько нам известно, Каупони весьма уважаемый человек, своего рода крупный меценат, жертвующий большие средства на университеты. Я опасаюсь, что у вас будут крупные неприятности. Он в конце концов подаст на вас в суд и выиграет его. Вы знаете, чем это для вас может кончиться? Крупным штрафом, который поглотит все ваше теперешнее состояние. Может быть, вам лучше изменить имя основателя этого вашего, ох, простите, не так хотел сказать, ну, словом, вы меня понимаете, фашистского мирового государства? И второе, – он жестом дал понять, что еще не все сказал, – вы пишете о церкви как союзнике неогуманистов. Откуда вам это известно? Не спорю, церковь выступает за общедоступность СС. Но это же естественно. Почему вы пишете о заговоре церкви и неогуманистов? Это может стоит вам еще больших неприятностей.

Словом, мое мнение, если оно вас интересует (а оно так и есть, иначе бы вы не принесли мне вашу рукопись) – вам следует внести некоторые незначительные изменения в ваш роман. Вы согласны со мной?

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Дело в том, что роман написан не мною…

Северцев посмотрел на Сергея с крайним удивлением.

– Позвольте! Но ведь здесь, – он перелистал страницы, словно хотел убедиться, что не ошибся, – стоит ваша фамилия и имя? Ничего не пойму! Кто же автор и почему вы поставили свое имя? Это как-то…

– Неэтично? – вы хотите сказать. Автор уступил мне право, вернее, он просил меня поставить свое имя. Что касается первой части вашего вопроса, то это и является главным предметом нашего разговора.

– Я внимательно слушаю.

– Автором является СС! И это не роман, как вы изволили заметить, а модель. Причем, модель большой достоверности. СС теперь, как вы знаете, сама вводит в себя информацию. Я вам об этом сообщил, когда вернулся в общий зал после контакта с СС. Ей, очевидно, известно больше о скрытых процессах в нашем обществе…

Он не договорил, так как Северцев, несмотря на свойственное ему самообладание, не выдержал и, вскочив, чуть ли не закричал:

– Ради бога! Не шутите! Это вы серьезно?

– Более, чем когда-либо. Сядьте и успокойтесь. Я вам все объясню. Дело в том, что СС не только вводит в себя информацию, но имеет недоступные нам и пока нашему пониманию каналы, по которым она черпает информацию. Вы это можете допустить?

– Вполне допускаю. Мы уже поняли раньше, а после вашего с ней контакта окончательно убедились, что СС стала самостоятельной. Вы заверили, что это не грозит человечеству, вернее, передали ее заверения в этом. Откровенно говоря, мы чувствуем себя довольно неуютно, но со временем привыкнем.

– Ну так вот! По данным СС, человечеству грозит сейчас именно то, что я, простите, она, описала в «романе», вернее, будем точны, в модели. Экстремистские группы отнюдь не разгромлены, как вы тут себя самоуспокаиваете, а набирают силы. Разве вас не настораживает рост наркомании, террористических актов, похищения людей? Во главе всей организации стоит известный вам Каупони. Организация глубоко законспирирована. Арест Каупони ничего не даст…

– Да мы и не сможем его арестовать. На основании чего, каких фактов? Этого романа?

– Естественно, нет!

– Скажите, а сама СС не может вмешаться?

– СС не будет непосредственно вмешиваться в социальные процессы. И это она объясняет тем, что могут произойти необратимые изменения в худшую сторону в ней самой, да и человечество тогда потеряет свободу социального развития, что приведет к его деградации.

– Понятно! Следовательно, – догадался Северцев, – СС избрала вас своим посредником.

– Совершенно верно! Но разрешите продолжить. Союз неогуманистов с религиозными группами, поймите, я выражаюсь осторожно, не хочу бросать тень на всю церковь и ее служителей, среди которых большая часть честных людей, союз этот уже можно считать свершившимся фактом. Экстремистские группы и связанные с ними группы церковников, спекулируя на заветном желании каждым человеком бессмертия, собираются, используя систему выборов, добиться власти. Впрочем, об этом пишется в романе. Если можно было бы обнародовать факт выхода СС из-под контроля…

– Исключено! – быстро возразил Северцев. – Непредвиденные и непредсказуемые последствия всеобщей паники…

– Разрешите закончить. Если это было бы возможно, то можно было бы снизить накал страстей, вызванный всеобщим желанием доступности СС. Сама СС проанализировала такой вариант и не отвергла его. Во всяком случае, такое сообщение требует длительной и тщательной подготовки.

Северцев задумался и долго молчал. Сергей не мешал ему думать. Наконец его собеседник прервал затянувшуюся паузу.

– Если бы кто-то другой, кроме вас, Сергей Владимирович, сообщил бы мне такое, я бы принял его за… – он замялся, подыскивая слово, – мягко говоря, за фантазера.

– Вернее, сумасшедшего. Охотно верю.

– Теперь я вижу, что все изложенное в романе приобретает ужасающую реальность. Должен сказать, что мы так и не нашли пока выхода из генетического кризиса. Между тем в романе он решается, но какой ценой!

– Вот именно! Какой!

– У вас, – Северцев посмотрел на Сергея с надеждой, – есть предложения?

– Сложный вопрос. Однозначного решения здесь нет. Вы сможете изменить законодательство, ввести чрезвычайное положение и поставить экстремистов вне закона?

– Увы, нет. Такое вообще не предусмотрено законодательством. Не говоря уж о том, что все это можно провести только через референдум. Скорее всего, он бы не состоялся. Необходимы неопровержимые факты, а у нас их нет. Мы не имеем даже возможности добыть такие факты. Наше демократическое законодательство четко охраняет права каждого члена общества, в том числе и преступника, до тех пор, пока суд не докажет, что он преступник. Я понимаю, это величайшее достоинство демократического общества, но одновременно и его слабость. Однако, если взвесить на весах то и другое, то достоинства превышают слабость, ибо, если отказаться от гарантий, которые дает общество каждому его члену, то гарантии исчезают и в отношении самого общества. Вы меня поняли?

– Прекрасно понял. Я и не ожидал другого ответа.

– Как добыть факты? – задумчиво проговорил Северцев. – Это в вашем романе только мнемограмма снимается быстро и безболезненно. В принципе, мы уже близки к такому решению. Но пока это удается только при введении в мозг электродов и электрической его стимуляции. Применение мнемограммы при допросе для получения доказательств исключено сейчас и, возможно, никогда не будет разрешено.

Сергей усмехнулся.

– Да это я так, – сказал он, заметив недоуменный взгляд Северцева. – Представьте себе такую картину. Вы находитесь на краю пропасти. Вас медленно подталкивает в пропасть ваш случайный спутник. Он слабее вас, и вы одним ударом кулака можете свалить его. Но вы этого не делаете, так как бить человека —не в ваших принципах…

Северцев улыбнулся впервые за все время их разговора.

– Аналогия подходящая. Но здесь один нюанс. В вашем примере я точно знаю, что меня толкают в пропасть. И тут уж я могу изменить своему принципу. Здесь же толкают в пропасть все человечество, и оно должно это знать. Все человечество должно это знать. Вы понимаете?!

– Вот о чем я и говорю, к чему все это и веду!

– Но позвольте, как же оно узнает? Мы опять возвращаемся на круги своя, к самому началу, где и как мы добудем факты?

– Давайте по порядку. Во-первых, это роман. Пусть он посеет тревогу. Учтите, что общество должно быть подготовлено к восприятию фактов. Вы меня понимаете? Можно добыть факты, а психологически их не примут или отнесутся с легкомыслием. Пусть этот роман, назовем его фантастическим, читают и исподволь готовят свое сознание к восприятию фактов.

– Но опять-таки, вас ждет судебное преследование. Может быть, изменить фамилию, взять псевдоним?

– Что это изменит? Все равно имя автора станет известным из издательства. Напротив, мое имя придаст большую убедительность. Что касается судебного преследования, то я согласен примириться с решением суда, но думаю, что успею предоставить факты раньше, чем закончится судебный процесс.

– Вы предоставите убедительные факты? Каким образом?

– Я начну борьбу с мафией их же методами.

– Но тогда вы сами себя поставите вне закона.

– Во-первых, я буду действовать тоже законспирировано. Во-вторых, думаю успеть завершить дело раньше, чем меня схватят. Я иду сознательно на это, после тщательных размышлений. Человечество, естественно, не может пойти на нарушение законов, так как это грозит ему установлением беззакония. Это не вызывает сомнения. Но социальность всего человечества не пострадает от того, что кто-то в борьбе с беззаконием и в борьбе со смертельной угрозой для человечества на свой страх и риск встанет на путь беззакония против беззакония. Вы меня понимаете?

– Вы понимаете, что вы рискуете?

– Конечно! Если я успею, то человечество меня реабилитирует. Если нет, ну, такова судьба. Лейкоцит, пожравший болезнетворный микроб, сам погибает и разрушается другими лейкоцитами. Сыграю роль такого лейкоцита. Думаю, что успею в любом случае пустить в ход реакцию разоблачения, после чего заговор уже нельзя будет осуществить.

– А если вы погибнете раньше, чем что-то успеете?

– Вот поэтому я, собственно, и пришел. К вам, главе Совета. Чтобы вы знали. Чем черт не шутит! Все может быть. В таком варианте вам уже придется искать самому выход. Кроме того, я хотел, чтобы кто-то да знал об истинных целях, если обо мне начнет поступать сюда нелестная информация. Ну а потом… потом… знаете, я прошел хорошую школу и в космосе, и в СС, и так, за здорово живешь, погибать не собираюсь.

– Чем я вам могу помочь?

– Ничем. Оказывая мне с этого момента помощь, вы становитесь соучастником. Как частное лицо вы бы могли принять участие, но вы член Совета и его Глава. Так что исключается! Сообщать же о моем решении закон вас не обязывает, так как закона о недоносительстве у нас не существует.

– Еще чего не хватало! У нас демократическое общество.

– И его надо защищать. Прощайте.

– Прощайте. Да хранит вас Бог! Роман ваш мы опубликуем и, более того, поставим телефильм.

Они обменялись крепким рукопожатием и расстались.

После ухода Сергея Северцев задумался, как, не выдавая намерений Сергея, довести до членов Совета сведения о грозящей опасности.

На берегу Куари, одного из многочисленных притоков Амазонки, среди глухих дебрей сельвы стоял большой поселок. Он не был обозначен ни на одной, даже самой подробной карте. Сверху его покрывала густая маскировочная сеть. И если бы над ним случайно пролетел самолет или вертолет, летчики и пассажиры их ровным счетом ничего бы не обнаружили, кроме сплошной однообразной, как это кажется сверху неискушенному наблюдателю, сельвы.

В поселке жили люди самых различных национальностей. Здесь были немцы, французы, англосаксы, поляки, латыши, русские, итальянцы, негры. Их можно было бы назвать интернационалом, если бы это слово, объединявшее когда-то народы в борьбе за свободу, можно было применить к этому сборищу. Говорило это сборище в основном на английском языке, который уже лет двести стал языком международным, но каждая нация здесь вносила в общий лексикон свои собственные особые словечки. Ругались, впрочем, между собой только по-русски, справедливо считая русскую ругань самой богатой и выразительной. И если Лев Толстой и Достоевский для большинства этой публики были не больше известны, чем эскимосу Коран, то русская «мать» и сопровождающие ее пожелания пользовались огромной популярностью. До драк, впрочем, никогда дело не доходило, несмотря на довольно эмоциональный характер собравшейся в поселке публики. Стычки пресекались мгновенно и жестоко карались. Все это знали и держали кулаки и ножи при себе.

Но это была только одна часть населения. Другая, не менее многочисленная, отличалась в обращении между собой исключительной мягкостью. Эта часть населения большее время проводила под землей, у станков, и только иногда им позволяли появляться на поверхности, но и то под строгим наблюдением джентльменов из первой части населения.

В особых домиках, окруженных со всех сторон живой изгородью, жили женщины. Эта часть населения служила первой, скрашивая последней скуку, неизбежную в таких глухих местах, и тоску по оставленным в больших городах семьям.

Время от времени сюда ночью подходило судно и тихо швартовалось около замаскированного с воздуха причала. Судно привозило продовольствие, письма, сырье для завода и увозило готовую продукцию. Часто на нем прибывали люди. Мужчины и женщины. Их тихонько выводили из трюмов и вели в поселок. Каждого туда, куда ему было предназначено. Иногда некоторые из вновь прибывших проделывали свой путь не в тесных трюмах и тайных отсеках, а в удобных каютах на верхней палубе.

В такой удобной каюте и прибыл сюда два года назад Питер Лацис. Это был высокий худощавый брюнет лет сорока пяти, с сухим выразительным лицом, изрезанным ранними морщинами, и чуть-чуть прищуренными серыми глазами, которые настороженно глядели из-под обычно нахмуренных бровей.

Родом он был из Прибалтики, которую покинул шесть лет назад. Сначала работал в Германии, потом перебрался в Соединенные Штаты и поселился во Флориде. Сюда, на приток Амазонки, его затащил давний приятель Бэксон, который еще раньше уговорил его перебраться в Германию. Надо сказать, что Бэксон выполнял свои обещания и нашел для Лациса более высокооплачиваемую работу.

Последние три года они жили вместе во Флориде. Там Лацис, располагая уже приличным, по его меркам, капиталом, смог приобрести небольшую виллу, где сейчас жила его единственная дочь Эльга. Впрочем, Эльга не сидела на месте. После окончания медицинского факультета Бэксон помог дочери своего друга получить место в медицинском центре при СС.

Лацис с некоторых пор стал замечать повышенный интерес, который проявлял Бэксон к Эльге. Произошел разговор. Однако Бэксон ничуть не смутился и весело рассмеялся, когда Питер высказал ему свое недовольство.

– Перестань, старина! Крошка выросла на моих руках и кроме дружеского участия я не питаю к ней никаких чувств!

Лацис поверил тогда в его искренность, а вскоре Бэксон предложил ему выгодную работу.

– За три года ты заработаешь там больше, чем за пятнадцать лет, прозябая здесь, во Флориде, – пообещал он ему. Лацис согласился. Он подписал контракт, по которому обязался работать три года в секретном филиале фирмы «Сатурн». Секретный, – объяснил Бэксон, – чисто в коммерческом плане. Это случилось через год после того, как Бэксон предложил ему вступить в партию неогуманистов.

– Я, – сказал тогда Лацис, – сочувствую многим вашим идеям, но предпочитаю быть вне политики.

Однако Бэксон упорно возвращался к этому вопросу.

– Разве, – говорил он, – тебе безразлична биологическая судьба человечества? Мы хотим спасти его хотя бы тем, что сохраним часть генофонда путем отбора лучших представителей населения. В этом нет ничего предосудительного. В нашу партию мы принимаем только сильных, красивых и генетически полноценных людей. Тебе не кажется, что то, что мы делаем, является своего рода защитной реакцией Гомо Сапиенса перед надвигающейся катастрофой? Решай, с кем ты. С теми, кто обрекает своих потомков на генетическое вырождение, или с нами, которые хотят их спасти. – Бэксон убеждал все настойчивей и настойчивей, и Лацис в конце концов сдался.

Теперь Бэксон не уговаривал, а командовал, не забывая и о «проповедях». «В партии должна быть железная дисциплина, – вещал он. – Мы ставим перед собой великую цель. Пойми, что все другие вопросы жизни пасуют перед проблемой выживания человека как вида. Можно исправить ошибки, допущенные в социальной структуре общества, иногда даже сознательно пойти на ухудшение этой структуры, но если будет повреждена биологическая основа, то уже ничто не поможет».

Лацис слушал и соглашался.

– Вид гомосапиенс, – излагал свою теорию Бэксон, – эволюционирует так же, как и другие виды. Ведь откуда берется многообразие видов, как не вследствие их эволюции и разделения исходного вида на параллельные ветви? Некоторые из них более прогрессивны, другие консервативны, третьи – регрессируют. Человек произошел от обезьяны, но не остановился в своем развитии, а продолжает развиваться, и в процессе этого развития образуются побочные линии его эволюции. Это незаметно в течение одного—двух и даже многих поколений, но количественные накопления постепенно приводят к качественному скачку, который может на определенном этапе эволюции проявляться более заметно. Мы и живем сейчас во времена качественного скачка. Род человеческий уже не един биологически. Он расслоился. Мы это первые заметили и хотим помочь эволюции, ускорить ее и, главное, сделать так, чтобы ростки нового, более прогрессивного, не затерялись в общем болоте регрессии человека. Ты же сам знаешь, что на каждую полезную мутацию приходится сто тысяч вредных, и если бы не отбор, прогрессивные ветви быстро бы засохли, заглушенные вредными мутациями.

В человеческом обществе, – продолжал он, – естественный отбор подавлен как социальностью общества, которая мешает слабому погибнуть и дает ему возможность вносить загрязнение в общий генофонд, так и успехами медицины. Тут мы видим парадокс, когда явление переходит в свою противоположность. Добро обращается в зло. Добро каждому – в зло всеобщему. Разум создал социальность, но социальность, развиваясь без вносимой в ее развитие коррекции, учитывающей биологическую целесообразность, приводит к нарушению биологической целесообразности, к нарушению биологического равновесия и, следовательно, к поражению самого разума в конечном итоге. Разум уничтожает разум! Это общее явление конечности всех процессов, проходящих во Вселенной. Однако у разума именно потому, что он разум есть шанс выйти из этой всеобщей закономерности и выжить. Но для этого разум должен вносить иногда коррекции в условия своего существования. В данный момент, чтобы спасти биологическую основу бытия, он должен внести коррекцию в социальную структуру. Пойти на жертвы, но выжить, чтобы потом вступить в новый этап прогрессивного развития. Представь себе, если бы сотни тысяч лет назад, когда одновременно существовал гомосапиенс, неандерталец и питекантроп, человек признал их равными себе и соответственно смешивался с ними. Что бы мы имели сейчас? По-прежнему в лесах бродили бы собиратели кореньев, червей и улиток. Одетые в лучшем случае в шкуры, кривоногие, сгорбленные существа охотились бы с каменными топорами за скудной дичью, а когда дичи не было бы, пожирали своих собратьев. Нет, Питер, первобытный человек был значительно мудрее нас, так как не колебался и уничтожал своих отставших в развитии собратьев – питекантропа и неандертальца. Его мудрость заключалась в остро развитом чутье биологической необходимости. Именно биологическая сущность является первоосновой всего, тем базисом, на котором строится все остальное, в том числе и социальность.

– Что-то подобное я уже слышал. В XX столетии были теории расовой неполноценности. Кажется, это связано с неким Гитлером. Я точно не помню.

– Гитлер был великим человеком. Он интуитивно понимал опасность надвигающейся катастрофы. Это был человек, который на целые столетия опередил свое время. Но тогда, в условиях существования национальных государств, он не мог ничего другого предложить, кроме идеи господства арийской расы. Тут его основная трагическая ошибка. Ставя одну нацию выше других, он противопоставил себя всему миру, естественно, погиб. Он не учел, да и не мог тогда учесть, что процессы эволюции идут одновременно во всех расах и нациях. Новое проявляется везде. И в новом обществе будут существовать различные расы. Мы не противопоставляем одну другой, мы противопоставляем новое, прогрессивное, старому. Это новое, подобно птенцу, уже стучит клювом в скорлупу. Наша задача – помочь птенцу выбраться из скорлупы, не дать ему там засохнуть. Великая задача, великая цель. Пройдут века, новое победит, и потомки будут о нас говорить: «Они спасли человечество, они первые увидели новое и не дали ему погибнуть!» Старое, естественно, будет сопротивляться. Надо вооружиться мужеством борца, подчинить всего себя идее: разум, эмоции, чувства. Здесь не место слабонервным. Обществу будет больно. Ну и что? Разве хирург, спасая больного, не делает ему больно? Но никому не придет в голову обвинять хирурга в злодействе. Общество – тот же организм, и мы, вооружившись ножом хирурга, призваны отсечь гнилые и поврежденные ткани, чтобы спасти его.

– Все это мне кажется убедительным, – согласился Лацис. – Но почему же тогда общество отвергло вашу программу? Проведен всенародный референдум, и ваша партия запрещена.

– Ответь мне, пожалуйста, был ли когда-нибудь случай в истории человечества, когда новое поначалу не отвергалось, а носители этого нового не подвергались преследованию? Разве не сгорел на костре Бруно, разве не бросали в тюрьмы и на каторги первых социалистов-революционеров? Увы, это закономерность. Общество консервативно по своей природе. Носители новой информации, как правило, вначале бывают не поняты, так как они стоят выше общества. Должно пройти время, и оно созреет для восприятия новых идей. И в области социального развития, и в области научного предвидения. Разве не посчитали выжившим из ума основателя неэвклидовой геометрии Лобачевского? Разве не преследовали Галилея? Роберта Майера, открывшего закон термодинамики, посадили в сумасшедший дом, и так далее, и тому подобное. Чему ты удивляешься? Должно пройти время и старое, консервативно настроенное поколение должно сменить новое, лишенное этого консерватизма, но, в свою очередь, не застрахованное от приобретения своего собственного.

Прибыв на место новой работы, Лацис сразу же понял, что продукция, выпускаемая подземным заводом, представляет не что иное, как бластеры – оружие, которое разрешается иметь только экипажам космических кораблей.

– Что ты хочешь в конце концов? – раздраженно спросил Бэксон, когда Лацис с волнением в голосе стал говорить ему об этом. – Революция должна себя защищать. А мы делаем революцию. Может быть, самую великую революцию в истории человечества! Вспомни Великую Октябрьскую социалистическую революцию, которая произошла в начале XX столетия на твоей родине и во многом опередила пути развития человечества на двести лет вперед. Разве партия не создавала тогда вооруженные рабочие отряды, именуемые Красной Гвардией? Идеи революции могут быть различные. Все зависит от уровня развития общества. Но техника, методика делания революции всегда остается в принципе одной. Наполеон говорил, что все решают большие батальоны. В революции они тоже играют решающую роль. Делать революцию, не позаботившись о ее вооружении, – чистой воды дилетантство.

И еще один резкий разговор произошел у Лациса с Бэксоном, когда Лацис более подробно познакомился с нравами, царящими в поселке.

– Ты прекрасный инженер, Питер, – с уже нескрываемым раздражением сказал ему Бэксон, когда Лацис выложил все, что он думает по этому поводу, – но, честное слово, если бы ты знал, как ты мне надоел со своим интеллигентским нытьем.

– Если я тебе надоел, то зачем ты таскаешь меня по всему свету и затащил под конец в эту забытую Богом дыру? Давай разойдемся!

– Подожди, не кипятись, черт возьми. Представь себе такую ситуацию: генерал планирует большое сражение. Что он при этом должен учитывать?

– Ну, силы противника.

– Правильно, а еще?

– Свои силы.

– Тоже правильно, но кроме всего, он должен учитывать и до некоторой степени планировать собственные потери в живой силе и технике. Он знает, что потери неизбежны. Какой же это будет генерал, который откажется от сражения только потому, что противник тоже стрелять умеет и нанесет ему потери? Не так ли?

– Не вижу аналогии между потерями в сражении и борделями в поселке.

– Напрасно! Аналогия есть. Мы тоже, спасая биологическую сущность человечества, несем потери и планируем их. В чем? В социальности человека. Помнишь наш спор во Флориде? Да, мы жертвуем определенной частью социальности сознательно, потому что иначе нельзя. Я тебе уже доказывал это. Теоретически ты со мною согласился. Как всякий интеллигент, ты легко соглашаешься с теорией, но пасуешь, когда дело доходит до практики. Мы делаем революцию с людьми. Реальными людьми, а не с выдуманными идеалами. У нас боевые отряды здоровых, тщательно отобранных мужиков. Ты что думаешь, они будут годами сидеть здесь, в глуши, и заниматься, извини меня за слово, мастурбацией? Да через два—три месяца они бы все послали нас к этой самой матери и разбежались кто куда. Стой, Питер, на земле и не пари, пожалуйста, в облаках.

– Но их сюда доставили насильно!

– Правильно! А ты можешь набрать сюда сотню хороших девочек добровольно? Нет? Вот то-то и оно. Или, может быть, прикажешь привезти сюда старых потасканных курв, набранных в портовых борделях? Они бы поехали! Это точно! Но на хрена они тут нужны, и вряд ли это понравилось бы нашим мальчикам. Послушай меня! Брось сушить себе голову, будь, как все. Здесь уж не так плохо.

– Ну а эти рабочие? Зачем вы им сделали мозговые операции?

– Это подонки общества, которых мы набрали на самом дне. Преступники и потенциальные убийцы. Каждый из них кончил бы жизнь в тюрьме, совершив перед этим преступление. Мы спасли фактически общество от них, а их самих от самих себя, лишив их потенции к преступлениям. В конце концов они сыты, и ты сам убедился, вполне довольны своей судьбой. А вообще, я тебя понимаю. Ты должен адаптироваться к новым условиям. Твоя ностальгия, поверь мне, скоро пройдет.

– А громадный цех по производству героина – это тоже оружие революции?

– А как же? Именно так! Когда-то очень крупный китайский деятель по имени Мао цзэдун сказал, что опиум – это прекрасное и мощное оружие в руках революции. Кажется, так. За дословность не ручаюсь. Так вот, именно это оружие мы и производим. А собственно что? Какова задача в производстве любого оружия? Нанести ущерб противнику. Наркотики подрывают силы противника. Кто применяет наркотики? Недочеловеки! Те, которые и так обречены на вымирание. Мы только ускоряем этот процесс, чтобы быстрее высвободить на земле место для новых здоровых людей. Пусть тебя ничто не пугает. Пойми меня, новое, пока оно не родилось, может иметь непривлекательный вид. Эмбрион человека тоже уродлив, а ведь из этого эмбриона вырастает человек, и глядя на умопомрачительную красавицу, ты ведь не думаешь о том, как она выглядела в утробе матери. Так и наше движение – сейчас оно переживает эмбриональное развитие. Ты помнишь сказку Андерсена «Гадкий утенок»? Так вот, то, что тебе сейчас кажется гадким утенком, со временем станет белоснежным лебедем!

Они стояли возле причала. Был конец дня. Солнце уже повисло над горизонтом огромным огненным шаром. Темнота наступила быстро. Из сельвы донеслись голоса ревунов. Пронзительный хохот этих обезьян сливался с другими звуками ночной сельвы в единую какофонию, к которой европейцу всегда трудно привыкнуть. Лацис – житель севера, привыкший к мягким краскам своего края, тосковал по родным пейзажам, по белесо-голубому небу своей родины, по ее предрассветным туманам и долгим, медленно наступающим сумеркам.

– Послушай, Питер, – вывел его из задумчивости голос Бэксона.

– Ты просто устал. Тебе надо отдохнуть, немного поразвлечься. Я сам виноват. Из-за дел не мог уделить тебе достаточно внимания. Но сегодня я исправлю положение. Мы хорошо кутнем. Я, ты, доктор и… – он задумался на мгновение. – Да! – сказал он. – Это идея. Возьмем с собой Джонни.

Доктора – добродушного толстяка Курта Альтермана – Лацис знал хорошо. «Кто такой Джонни? А не все ли равно? – подумал он. – Может быть, действительно, мне надо напиться? Напьюсь!» – решил Питер и пошел за Бэксоном.

Они прошли набережную, миновали главную улицу поселка и метров через триста завернули в аллею, обсаженную кустами роз. Дальше пошли домики, закрытые со стороны улицы живой изгородью. Лацис догадался, где они находятся, и остановился.

– Куда ты меня завел? – недовольно спросил он Бэксона. Тот дружески обнял его рукой за плечи.

– Все в порядке, старина. Ты, я, доктор и Джонни… Можешь быть спокоен. Все будет о’кэй. Пошли.

Лацис неохотно поплелся следом.

Дверь одного из домиков, на крыльцо которого поднялся Бэксон, открыла женщина лет сорока – сорока пяти.

– Как дела, старая каракатица? – приветствовал ее Бэксон.

Та отнюдь не обиделась на такое приветствие, напротив, улыбаясь, шире открыла дверь и что-то тихо прошептала Бэксону.

– Принеси пока выпить! – распорядился он, входя в дом и делая знак Лацису, чтобы тот следовал за ним.

В прихожей дома на стене висел телефон. Бэксон позвонил доктору, чтобы он шел к нему и по дороге захватил Джонни.

– Заходи, – пригласил он Лациса, открывая дверь в большую комнату.

Пол здесь был устлан коврами, посреди стоял стол, а по бокам у стен, увешанных зеркалами, – диваны, покрытые потертыми коврами.

– Располагайся! – предложил Бэксон.

Он сел на диван и начал стаскивать сапоги. – Снимай, дай отдохнуть ногам, – он швырнул сапоги в угол и остался в носках.

Лацис последовал его примеру. Несмотря на жаркий климат, жители поселка, опасаясь змей, которые тут водились в изобилии, вынуждены были носить сапоги из толстой кожи. За день ноги уставали так, что, казалось, наливались свинцом.

Лацис разулся, с наслаждением сел на диван и вытянул ноги.

Дверь отворилась, вошла молодая девушка с подносом в руках. На подносе стояли бутылки виски, стаканы со льдом и сифон с содовой водой.

– Ты будешь разводить? – спросил Бэксон, наливая себе почти полный стакан виски.

– Правильно! – согласился он, когда Лацис отрицательно покачал головой.

– Ты знаешь, я научился пить неразбавленные виски у себя на родине. Русские в этом понимают толк и не портят напиток.

Пока он это говорил, девушка принесла закуску и расставила на столе тарелки.

– Нас будет четверо, – сообщил ей Бэксон. – Так что тащи еще виски и чего-нибудь пожевать.

Лацис, который пил редко, быстро опьянел от одного стакана. Бэксон налил ему еще. «Буду пьяный!» – подумал Лацис, но осушил вслед за Бэксоном и этот стакан.

Когда к ним присоединился Альтерман и рыжий малый, который отрекомендовался: «Джонни!», Лацис был уже изрядно пьян. Ему стало весело и захотелось петь.

– Ты больше не пей, – добродушно посмеиваясь, посоветовал ему Бэксон. Он был совершенно трезв, как бывает трезв человек, привыкший к ежедневному употреблению крепких напитков, находясь в том периоде устойчивости к алкоголю, который потом неизбежно приводит многих к третьей стадии алкоголизма, когда уже одна рюмка валит с ног.

– Закусывайте, – Джонни услужливо пододвинул ему тарелку с тонко нарезанными ломтиками колбасы и сыра.

– Лучше съешьте ломтик ананаса, – посоветовал доктор.

– Спас-сибо, – поблагодарил Лацис заплетающимся языком. Он съел кусок ананаса, затем пожевал колбасу.

За столом между тем началась оживленная беседа. Доктор рассказывал анекдоты. Бэксон и Джонни покатывались со смеху.

Лацису стало неудобно за свое опьянение и он попытался «взять себя в руки».

– Вы давно здесь? – вежливо осведомился он у Джонни, которого видел впервые. Собственно, ему было глубоко безразлично, давно Джонни здесь или недавно, просто он хотел вступить в беседу.

– Я здесь наездами, – ответил Джонни. Почему-то его ответ вызвал веселый смех у остальных.

Лацису показалось, что они смеются над ним. Он обиделся и встал из-за стола, хотел выйти, но пошатнулся и упал в кресло. Поднявшись, однако, он нетвердой походкой направился к двери.

– Ты куда? – Бэксон схватил его за руку.

Лацис смерил его взглядом с ног до головы.

– Я не могу оставаться в обществе людей, которые меня не уважают. Что значит наездами?

– Да брось ты! Никто над тобой не смеется. Действительно, Джонни часто уезжает. – Он взял Лациса за руку и отвел на место.

– Извините меня великодушно! – попросил он прощения у Джонни. – Я вас не так понял! – Он уронил голову и закрыл глаза. Чувствовал он себя прескверно. Щеки одеревенели, комната, казалось, покачивается и вместе с ней покачивается стол. Захотелось спать.

Очнулся он лежа на диване, Ворот рубашки и ремень на брюках расстегнуты. Веселье в комнате было в полном разгаре. К мужским голосам присоединился звонкий смех женщин.

Он поднялся, сел и осмотрелся. Первое, что увидел, бросило его в жар. Это была Эльга. Полураздетая, она сидела на коленях у Джонни.

– Не тронь ее! – Лацис, несмотря на опьянение, пружиной взвился и нанес Джонни удар правой рукой в челюсть. Тот слетел со стула.

– Ты что?! – вскочил Бэксон.

– Убью! – закричал Лацис, хватаясь за ножку стула. В следующее мгновение он получил удар по голове и потерял сознание.

Лацис очнулся и застонал.

– Сейчас, сейчас, – послышался издали голос.

Он почувствовал, что ему в руку вонзилось что-то острое и холодное. Сознание прояснилось. Он увидел над собой склонившееся лицо Альтермана.

– Ну вот, отлично! Сейчас все пройдет, – участливо проговорил тот.

– Эльга! Где Эльга? – Лацис попытался встать, но доктор мягко и решительно воспрепятствовал этому, прижав руками его плечи к высоко взбитой подушке. Лацис услышал, вернее, почувствовал, что дверь в комнату отворилась и кто-то вошел.

– Ну как, очухался? – услышал он голос Бэксона.

Тот подошел поближе.

– Ну, не ожидал от тебя, старина, – укоризненно проговорил Бэксон, увидев, что Лацис уже пришел в себя. – Напился, как свинья, полез драться. На что это похоже? Испортил всем вечер.

– Где Эльга? Куда вы ее дели?

– Ты что, бредишь? Откуда здесь может быть Эльга? Ты же знаешь, что она во Флориде.

– Не ври! Вы ее привезли сюда. Она с Джонни. Я видел.

Бэксон вдруг начал безудержно хохотать.

– Все ясно! – все еще продолжая всхлипывать от смеха, проговорил он, обращаясь к доктору. – Это он спьяну вечером принял ту девчонку, что была с Джонни, за свою дочь. Теперь я понимаю. Ох, не могу! Бедный Джонни так и слетел со стула. Слушай, – это уже к Лацису, – а тебе, оказывается, совсем нельзя пить, в следующий раз ты можешь принять Клару за свою двоюродную бабушку…

Альтерман, поняв, о чем идет речь, тоже захохотал.

– А вообще, должен признать, девчонка похожа… чем-то напоминает Эльгу!

– Ты врешь! Это была Эльга! – Лацис снова застонал, но уже от сознания собственного бессилия.

– Ну это мы сейчас легко установим. Ты сам убедишься. – Он подошел к двери и громко позвал: – Клара! Клара! Где ты там? Поди сюда! – и через минуту: – Приведи ту, что вчера была с Джонни.

– Сюзанну?

– Ты думаешь, я помню, как их зовут? Такая темная, шатенка, высокая.

– А! Сейчас, сейчас.

– Я пойду, пожалуй? – Альтерман взял с тумбочки шприц и положил его в футляр.

– Он больше ничего не выкинет?

– Можешь быть спокоен! Небольшое сотрясение мозга. Джонни немного перестарался. Скоро пройдет. Но денек—другой следует полежать.

– Ну, поправляйтесь. Днем я зайду, проведаю, – Альтерман слегка сжал Лацису руку и удалился.

– Ну, ты и напугал меня вчера. Еще немного, и проломил бы мне башку. Что это на тебя нашло? А, вот и Сюзанна! Иди сюда, детка, – он взял вошедшую девушку за руку и заставил сесть на стул возле кровати.

– Побудь с ним этот день. И смотри, поласковее. А я пойду, у меня еще куча дел. Вечером я к тебе заскочу. А пока лежи. Поесть тебе принесет Клара.

Лацис смотрел во все глаза на сидящую рядом девушку. Это была Эльга! Те же черты лица, те же волосы и глаза, та же осанка.

– Эльга!

– Я не Эльга, – ответила девушка с легким итальянским акцентом. – Меня зовут Сюзанна.

– Покажи левую руку! – потребовал Лацис. На левом предплечье у Эльги был небольшой шрам, который она получила в детстве, упав с дерева и глубоко поцарапав руку об его острый сук.

Не понимая, чего он хочет, девушка подала руку. Лацис быстро осмотрел ее. Шрама не было. Это, ясно, не Эльга. Но Лацис, как ни странно, не почувствовал облегчения. Глядя на Сюзанну, он не мог отделаться от ощущения, что перед ним на стуле сидит его собственная дочь. Он закрыл глаза.

Сюзанна, решив, что гость хочет спать, поднялась с намерением выйти, но он удержал ее.

– Не уходи!

Сюзанна покорно села.

– Ты давно здесь? – спросил он, стараясь не глядеть ей в лицо.

– Уже три месяца…

– Как я тебя раньше не заметил? – сказал он, чтобы что-то сказать.

– Нас никуда не пускают. А вы тоже к нам не приходите, – просто ответила Сюзанна.

– Откуда ты знаешь, что я не прихожу?

– Девочки говорили…

– Как ты сюда попала?

– Как все! – она пожала плечами. – Попалась на приманку.

– Приманку? Чем же тебя приманили? Кстати, ты откуда?

– Из Милана. А приманили просто. Объявлением. В газете было помещено объявление, что для съемок фильма требуются молодые и красивые девушки. Вот я и пошла. Там уже была очередь. Джонни, он играл роль режиссера будущего фильма, отобрал десять человек и предложил подписать контракт на два с половиной года. Потом он сказал: проявившие талант могут рассчитывать попасть в Голливуд. Контракт был очень выгодный. Платили в три раза больше, чем я могла надеяться заработать. Я работала гидом, – пояснила она. – Ну, а кроме того, какая женщина не мечтает стать кинозвездой? Фильм назывался «Девы солнца», это про древних инков. Джонни тогда объяснил, что именно поэтому требуются особенно красивые девушки на роль этих дев. Съемки должны проводиться, естественно, в Южной Америке. Через день после подписания контракта я простилась с родителями, обещала писать, и мы вылетели самолетом в Южную Америку. И вот я здесь.

– А другие девушки?

– Здесь, со мною.

– И вы не протестовали, когда узнали, куда и зачем вас привезли?

– Протестовали… – она горько усмехнулась. – Здесь умеют быстро гасить любые протесты.

– Вас били? – догадался Лацис.

– Нет! Хуже. Что ж, расскажу, если вас интересует техника, – голос ее наполнился ненавистью. – Проще простого: привязывают левую кисть руки к левой стопе, то же самое с правой. Потом начинают измываться, насилуют сразу несколько человек нескольких девушек в одной комнате. Обычно этого достаточно. Если не помогает, то запирают на сутки в тесный ящик, где находишься в скрюченном положении. Когда вытаскивают, то не можешь разогнуться. Затем опять насилуют. Вот и вся техника обработки первичного материала, как с юмором говорит Джонни. Неправда ли, очень остроумно?

– И ты?

– А как все! И в ящике сидела тоже! – она замолчала и долго сидела молча. Молчал и Лацис.

Чаще всего человек, чувства которого оскорблены, приходит в возбуждение. Возбуждение толкает его на действие, действие часто необдуманное, опрометчивое. Иногда же, когда оскорбление превышает некоторый допустимый предел, вместо возбуждения приходит удивительное спокойствие. Мозг работает четко. Действия становятся обдуманными и стремительными. Но это свойство дано немногим.

– Вы меня за кого-то приняли? – услышал он голос Сюзанны.

– Да, за дочь. Вы на нее очень похожи.

– А… – протянула Сюзанна. – Тогда все понятно. А то я думала, что за сумасшедший рыцарь набросился на Джонни… А вы славно ему врезали. Если бы я могла так… Я принесу вам поесть, – она встала и вышла.

Лацис задумался. Он решил бежать. То, что говорил ему Бэксон о задачах и целях партии, что представлялось раньше логичным и единственно возможным (пока не выходило за грани абстрактного рассуждения), теперь предстало во всей наготе фальши и ужаса. Судьба девушки, столь разительно похожей на его дочь, вдруг заслонила от него все остальное, все мировые проблемы, политику, судьбу далеких будущих поколений. Они представлялись ему чем-то плоским, нереальным, как рисунок на ватмане, и этому рисунку противостоял живой образ, в своей ощутимой плоти и естестве. Лацис знал, чем может кончиться побег для него лично. Смерть всегда страшна. Даже для героев. Но есть моменты, когда она отходит на второй план, уступая место более значительному. У партии длинные руки. Лацис не тешил себя надеждой, что если ему даже удастся достичь населенных мест, он будет в безопасности. Но об этом можно подумать потом. Что будет потом, он еще не представлял. Но одно было ясно: необходимо бежать. Он знает достаточно много, ему поверят. Уже раскрытие тайного производства оружия даст основание для решительных действий против партии.

Вошла Сюзанна, неся поднос с завтраком.

– Поешь со мною, – попросил Лацис.

– А вы выпейте это, – она протянула ему высокий фужер с апельсиновым соком. – Вас это освежит и быстрее поставит на ноги. Болит? – она участливо притронулась к его затылку. – Давайте я помогу вам сесть. – Лацис почувствовал, как ее руки обняли его за плечи.

– Спасибо. Мне уже лучше. Я скоро встану и снова буду здоровым и сильным, – пообещал он.

– Вы, наверное, очень добрый? – предположила Сюзанна, беря с тарелки кусок сыра. – Я действительно похожа на вашу дочь? – внезапно спросила она.

– Поразительное сходство! – Лацис взглянул на нее и прочел в ее глазах просьбу.

– Ты хочешь меня попросить о чем-то?

– Не знаю, как вы к этому отнесетесь…

– Говори. Обещаю сделать все, что в моих силах!

– Вы вчера были с Бэксоном. Вы с ним в хороших отношениях? Ох, я не то хотела спросить… Извините… Вы занимаете здесь важный пост? В общем, вы не ниже, чем офицер охраны?

– Думаю, что не ниже. Я главный инженер завода.

– Тогда это вам легко будет сделать, если вы, конечно, захотите.

– Ну, говори скорее, что я должен сделать?

– Видите ли, – Сюзанна слегка покраснела, – некоторые офицеры берут понравившихся им девушек себе домой. На время. Некоторые на неделю, другие дольше, даже на месяц…

– Ты хочешь, чтобы я взял тебя? – догадался Лацис.

Она кивнула и еще больше покраснела.

– Я хочу немного отдохнуть. Вы не думайте, – поспешно добавила она, – вы мне очень нравитесь… Правда! Вы будете мною довольны.

Лацис почувствовал, как комок подступает к горлу. «До какой степени унижения, – подумал он, – может дойти женщина, если просит его, который по возрасту годится ей в отцы, взять ее на время в наложницы. И это общество будущего?! Как говорил Бэксон, вынужденные временные потери социальности ради выживания. Выживания? Выживание общества неотделимо от его культуры, а культура общества определяется в первую очередь положением женщины в этом обществе. Чем выше культура, тем выше это положение. Как я мог забыть старую истину и поддаваться на уговоры и доводы прохвоста?» Он скривился.

Сюзанна приняла его гримасу на свой счет и вскочила со стула.

– Извините и забудьте, пожалуйста, то, что я здесь говорила. – Она хотела уйти.

– Постой, Сюзанна! У меня просто заболела голова, – соврал он. – Я с радостью выполню твое пожелание.

«Еще не совсем сломалась! – с радостью подумал он, заметив ее смущение. – А как же побег? Взять с собой? Это исключено, она не выдержит, да и не имею права подвергать ее жизнь риску. Ладно, пусть немного отдохнет хотя бы. Побег осуществить сразу вряд ли удастся. Надо к нему тщательно подготовиться».

Вечером он поговорил с Бэксоном, вернулся домой в свой трехкомнатный коттедж и забрал с собой Сюзанну. Последнее очень развеселило Бэксона.

– Ты начинаешь обживаться! Если хочешь, можешь не ходить в общую столовую. Я распоряжусь, чтобы продукты тебе доставляли на дом.

– Это было бы прекрасно! – обрадовался Лацис, так как предложение Бэксона способствовало осуществлению его планов. Он уже задумывался, как бы незаметно запастись продуктами на дорогу. И вот проблема, оказывается, решилась сама собой.

– Так и быть, – расщедрился окончательно Бэксон, – три дня можешь не являться на работу. Отдыхай! Это тебе мой свадебный подарок, – хохотнул он.

– Спасибо! – искренне поблагодарил Лацис. Эти три дня он решил использовать для обдумывания и, главное, наметить пути побега.

– Ты ее надолго берешь? – поинтересовался Бэксон.

– Не знаю, – ответил Лацис, не желая выдавать своих чувств к Сюзанне. – А что?

– Да так. Джонни через месяца три-четыре привезет новую партию, свеженьких. Так что смотри, если захочешь заменить, то пожалуйста.

– Зачем вам их столько?

– Мы будем расширять дело. Когда полностью придешь в себя, начнем проектировать новый сборочный цех. Дело движется, старина! – он с удовлетворением потер руки. – Дело движется! Еще год, от силы два, и мы покажем, на что способны!

– Что, уже близко? – стараясь скрыть волнение, спросил Лацис.

– Близко и даже очень! Мы получили существенную поддержку в некоторых влиятельных кругах, – таинственно сообщил он, – но об этом пока молчок. Тебе как другу могу сказать: готовься!

– Что, будем стрелять?

– Стрелять будем потом. Сначала голосовать! – он снова расхохотался, полагая, что сострил. А может быть, это действительно было остроумно и связано с ситуацией, которую Бэксон не хотел полностью раскрывать перед Лацисом.

– И с этим сбродом, – спросил Лацис, имея в виду отряд штурмовиков, расквартированный в поселке, – думаете захватить власть? Да одна только полиция раздавит нас, как муху.

– Ты напрасно так на ребят, – почти обиделся Бэксон. – Мальчики, конечно, любят пошуметь, но когда доходит до дела, они могут быть дисциплинированными и исполнительными.

– Все же рано, я считаю, что пока рано, – упрямо повторил Лацис, – надо накопить сначала силы, чтобы действовать наверняка. Разгром сейчас отбросит движение на много лет назад, если не похоронит вообще. Надо, – жестко заключил он, – быть более ответственными.

Бэксон нахмурился.

– Ты что же думаешь? Ты, который только прикоснулся к движению, решил, что имеешь дело с легкомысленными авантюристами? Ты говоришь – накапливать силы. Они уже, ты понимаешь, уже есть, и то, что ты видишь здесь, – крохотная часть. Когда будет дан сигнал, выступят все.

– Ну, тогда другое дело. Я же не знал. Прости меня, если что не так сказал.

Бэксон смягчился и хлопнул Лациса рукою по спине.

– Ладно, старина, я тебя тоже понимаю. Коль взялся за дело, надо быть уверенным, что оно надежное. Не так ли? Однако, – он посмотрел на часы, – я заболтался с тобой. Обживайся и дня через два садись за работу. Будешь проектировать новый цех.

– А рабочие?

– Будут! – уже на ходу крикнул в ответ Бэксон.

«Уже скоро. Вот как! Надо торопиться!» – решил Лацис, глядя вслед уходящему Бэксону.

Начало темнеть и Питер, зайдя в дом, зажег свет. Из ванной донесся шум льющейся воды. За разговором с Бэксоном Лацис совершенно забыл о Сюзанне.

– Я сейчас! – послышался из ванной ее голос. – У вас найдется чем вытереться?

Лацис взял с веранды просушивающуюся со вчерашнего дня махровую простынь и повесил ее на ручку двери ванной. Сюзанна открыла дверь и взяла простынь.

«Как же нам, однако, разместиться?» Беря к себе в дом Сюзанну, он не имел ничего в намерениях, кроме того, чтобы дать девушке, как она сама сказала, отдохнуть. Ее сходство с дочерью вызывало в нем скорее отцовские чувства, чем обычные чувства мужчины к женщине.

В доме была только одна кровать. Она стояла в спальне, защищенная противомоскитной сеткой. Хотя окна в доме были также закрыты сеткой, москиты проникали в него через открываемые двери. Спать без такой сетки – мучение. «Попросить у Бэксона еще одну кровать? Нельзя! Вызовет подозрение», – покачиваясь с пяток на носки, он стоял перед кроватью. В таком положении его и застала Сюзанна.

– О! – удовлетворенно произнесла она, – здесь достаточно широко! Вы будете принимать душ?

– Да, конечно, – машинально ответил Лацис, чувствуя, что краснеет, и поспешил уйти в ванную.

– Простынь почти сухая, – крикнула ему вслед Сюзанна, – я вытерлась краешком!

Стоя под душем, Питер размышлял о положении, в которое попал. В конце концов, не спать же мне на полу, – привел он себе последний аргумент и стал вытираться.

Свет в спальне был уже потушен. Он остановился в нерешительности.

– Ну, что же вы? – услышал он из темноты голос Сюзанны. – Идите скорее, а то под сетку налетят москиты.

Единственно возможным путем побега была река. Попытаться идти через сельву – значило погибнуть в первый же день либо от укусов ядовитых гадов, либо в непроходимой трясине болот.

Вначале Лацис думал воспользоваться моторным катером, но отверг эту мысль. Его бы все равно догнали, если не на другом катере, то на вертолете. Катер выдавал свое присутствие шумом мотора и его трудно было бы спрятать в прибрежных зарослях. Лучше воспользоваться обыкновенной лодкой.

До ближайшего населенного пункта, при впадении Каури в Амазонку, было не меньше трехсот километров. На лодке, если двигаться только ночью, это заняло бы дней двадцать. Продуктов, накопленных за три недели, должно хватить. В крайнем случае, можно ловить рыбу. Теперь, что делать с Сюзанной? Возвратить ее Кларе? Лациса передернуло от такой мысли. Судя по поведению, Сюзанна не сомневается, что Питер ее уже никому не отдаст. Эльга, его дочь, была очень похожа на свою мать. И теперь Лацис уже не воспринимал Сюзанну как Эльгу, а скорее она напоминала ему его рано умершую жену, его Ингу. Он даже как-то случайно назвал Сюзанну Ингой. Она удивилась. Пришлось объяснить. Радостный блеск в ее глазах смутил Лациса, и он вдруг почувствовал, что уже не сможет расстаться с этой девушкой. «Что скажет Эльга, если я привезу с собой Сюзанну? Они одинакового возраста. Сюзанна даже на полгода моложе. Ситуация!»

– Я могу вскоре уехать отсюда, – сказал он ей ночью и сразу же почувствовал, как напряглось ее тело. Сюзанна молчала.

– Ты поедешь со мной? – спросил он ее.

Сюзанна вздрогнула, но ничего не ответила.

– Ну так как же? – повторил он свой вопрос, не дождавшись ответа. И вдруг понял, что она плачет. Он провел рукою по ее лицу. Лицо было мокрое от слез. Она плакала молча.

– Милый Питер, о чем ты? Меня никогда отсюда не отпустят, – она всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.

– Успокойся и выслушай меня, – он заговорил тише. – Мы ни у кого не будем спрашивать разрешения. Я решил бежать отсюда. Ты пойдешь со мной?

– Хоть на край света, лишь бы отсюда! – она не сказала «с тобой», и это его невольно задело.

Он помолчал, затем спросил:

– Ты сможешь выдержать дорогу? Она будет опасная и тяжелая.

– С тобою мне не страшно, – он почувствовал, как она повернулась к нему, прижалась лицом к его груди.

– Ты вернешься домой, если все обойдется благополучно.

– Если ты меня прогонишь… – прошептала она.

– Ты согласна уехать со мной и жить потом вместе?

– Конечно! Ты добрый, ласковый и сильный. Если бы не ты… У меня уже не было сил. Я бы, наверное, что-нибудь с собою сделала. Но зачем я тебе такая? После всего… – она опять заплакала. – Боже… что они со мной сделали…

– Успокойся, Сюзи. Прошу тебя, – как можно ласковее прошептал он, целуя ее в лоб. – Придет время, – пообещал он, – они за все заплатят.

Минуло еще три недели. Все было готово к побегу. Лацису удалось по частям принести с завода бластер. Он собрал его дома.

– А мне? – потребовала Сюзанна, когда он объяснил назначение «трубки». Несмотря на риск, который, впрочем, был не особенно велик, так как никому не пришло бы в голову обыскивать при выходе с завода главного инженера, он добыл составные части ко второму бластеру и еще пару батарей в запас. Помимо бластеров он вынес с завода пару трубок с паралитической жидкостью. Они могут пригодиться при побеге.

Задолго до побега он приобрел удочки и теперь часто проводил свободное время у причала. Рыба ловилась не особенно хорошо, но ему надо было, главным образом, чтобы часовой привык к его появлениям вечером на пристани. Лодки и катера стояли тут же. Катера были замкнуты на замок, а лодка привязана к причалу толстым нейлоновым шнуром. Весел при ней не было. Лацис вскоре обнаружил, что весла хранятся в сарае, на двери которого висел замок. Проходя мимо, он присмотрелся к нему. Обычный замок, снять его не представляло особого труда при помощи согнутой проволочки.

Лацис решил бежать в первый же день новолуния. Часовой привык, что Сюзанна приходит на пирс к концу рыбной ловли. Так что ее появление не должно вызвать настороженности.

Бэксон посмеивался над его рыболовными занятиями. Он раза два приходил к причалу и с интересом наблюдал за ловлей.

– Все-таки в каждом прибалтийце сидит рыбак, – заметил он. – Я бы ни за что не стал кормить здесь собою москитов!

– Охота – пуще неволи, – согласился Лацис.

– Как идет проектирование?

– Думаю, через месяц закончу.

– Прошу тебя, поторопись. Через месяц уже вернется Джонни с партией рабочих и привезет цемент, арматуру, необходимые станки и приборы. Цех должен быть готов месяца через четыре, максимум – пять. Я получил радиограмму. Меня торопят.

– Сделаю все в срок, – пообещал Лацис.

– Смотри! Я на тебя надеюсь. Не подведи, дружище!

– Донесешь? – с сомнением спросил Лацис Сюзанну, взвешивая рукою рюкзак с продуктами.

– Не волнуйся, донесу, – она довольно легко подняла его и забросила на плечи.

– Запомни, когда подойдешь к причалу, оставь его в тени и иди без него.

– А как с бластерами?

– Они уже спрятаны. В нише под причалом. Я еще вчера их туда засунул. Ну, я пошел. Как только стемнеет, подождешь, пока утихнет шум на улице, и иди.

…Несмотря на новолуние, рыбалка ладилась. Рыба вообще клевала здесь, у причала, лучше, очевидно, привлеченная светом фонаря. Фонарь имел широкий козырек сверху и свет падал только на воду, слегка освещая причал и стоящие возле него лодки.

Послышались шаги идущей по дощатому настилу Сюзанны. Часовой скучал, наблюдая за Лацисом. В этот момент поплавок резко пошел вниз. Лацис подсек и почувствовал, как на конце лески забилась крупная рыба.

– Возьми подсак, – крикнул он часовому и, отбросив удилище, начал руками выбирать леску.

Часовой схватил подсак для рыбы и, наклонясь, ждал, когда она покажется над водой.

– Внимание! – крикнул Лацис. Часовой весь напрягся и в этот момент ему в лицо брызнула паралитическая жидкость из цилиндра. Незадачливый страж обмяк и свалился на пирс. Лацис бросил леску, которая быстро ушла под воду, увлекая за собой удилище.

– Тащи рюкзак и снасти в лодку, – тихо сказал он подбежавшей Сюзанне, а сам кинулся в сарай. Замок занял не больше минуты. Он выбрал весла, закрыл сарай и подбежал к лодке, возле которой его ждала Сюзанна.

– Идем, поможешь мне. Бери его за ноги, – велел он, поднимая часового за плечи. – Сюда, во вторую лодку.

Подобрав валяющийся на настиле причала бластер часового и забрав свои спрятанные, он присоединился к Сюзанне, которая уже сидела в лодке. Обрезав веревки, он оттолкнул обе лодки, забрался в первую и привязал трос от второй к корме своей. Тихо крадясь вдоль берега, лодки заскользили вниз по течению. Отплыв с километр, он перестал грести и прислушался. Все было тихо.

– Зачем ты его взял с собой? – Сюзанна показала рукой на идущую в трех метрах от них на буксире вторую лодку.

– Я не мог оставить его там. Через час он пришел бы в себя и поднял тревогу. А затем, у меня возникла идея. Обнаружив, что пропали две лодки и охранник, они поначалу решат, что он наш сообщник. А так как угнали две лодки, подумают, что мы разделились. Кто-то пошел вверх по течению, а кто-то – вниз. В результате этого они вынуждены будут расширить область поиска, и мы выиграем немного времени. Ах, черт возьми! – он с досадой выругался.

– Что такое?

– Весла! Я забыл взять вторую пару весел. Если они подсчитают весла, то поймут, в чем дело. Будем надеяться, что в спешке им это не придет в голову.

Через два часа охранник стал подавать признаки жизни. Лацис подтянул буксируемую лодку и брызнул ему в нос еще одну порцию.

– Пусть пока полежит смирно, – пояснил он.

– Что ты с ним думаешь делать? Может быть, проще, – она указала рукою на воду.

– Не могу безоружного. Да и жалко. Я с ним почти сдружился. Он часто дежурил во время моей рыбалки. Я его высажу подальше. А там – что бог даст. Если он и доберется по топкому болоту, мы будем уже далеко.

За ночь они прошли километров пятнадцать вниз по течению. Охранник к утру уже полностью оправился от действия паралитической жидкости, но вел себя тихо.

– Сейчас я тебя высажу! – крикнул ему Лацис и стал подгребать к берегу.

– Осторожно, Питер! – раздался испуганный крик Сюзанны, которая сидела на носу лодки. Глаза ее были расширены от страха. Лацис быстро обернулся. Охранник стоял на носу своей лодки. Держа в руках трос, он подтягивал ее к ним и, упершись ногою, готовился к прыжку. Лацис опередил его на долю секунды. Тот уже прыгнул, как ему в нос брызнула отравляющая жидкость. Потеряв мгновенно сознание, охранник свалился в воду и сразу же пошел ко дну.

– Вот дурак! – в сердцах выругался Лацис.

– Сам виноват. Как я напугалась! Еще секунда, и он успел бы прыгнуть к нам в лодку.

– Теперь нам эта лодка не нужна, – проговорил Лацис, срезая трос буксира. – Пусть себе плывет.

– А если ее обнаружат? Они поймут, что мы где-то здесь.

– Скорее, напротив! Увидев брошенную лодку, они подумают, что те или тот, который отправился вниз по реке, погиб, и будут искать другую лодку в верхнем течении.

– Ой, что это?

Лацис оглянулся. Там, где упал охранник, бурлила вода и по ней расплывалось пятно крови.

– Пираньи. Это такая рыба, очень хищная. Она водится не везде, но там, где она, – ничто живое не может переплыть реку. Сожрет живьем. Пора все-таки подумать об убежище. – Он направил лодку к правому берегу и, проплыв еще с полкилометра, нашел подходящее место. Это было устье впадающего в реку широкого ручья, со всех сторон закрытого густыми зарослями. Через несколько минут он остановил лодку, привязал ее к берегу. И вовремя, так как вскоре над рекою послышался гул низко летящего вертолета.

– Уже ищут, – прошептала Сюзанна.

– Можешь говорить нормально, – засмеялся Лацис. – Не услышат. Однако костер разводить нельзя. Придется позавтракать холодным. – Он раскрыл рюкзак и вытащил провизию. – Будем есть понемногу. Неизвестно, сколько нам придется плыть.

Снова послышался гул винтов вертолета. Он возвращался. На этот раз летел совсем низко.

– Они не заметят нас?

Лацис посмотрел на густые заросли и отрицательно покачал головой.

– Опаснее катер, – сказал он. – Они могут обнаружить устье ручья и войти в него. А вот и легки на помине, – со стороны реки донесся шум идущего катера. Шум приближался, затем стал глуше. Катер сбросил обороты и теперь медленно шел вдоль берега.

– Приготовься, – тихо сказал Лацис, беря в руки бластер. Однако катер прошел мимо.

– Сейчас он будет возвращаться. Нам надо подняться вверх по ручью. Там и мелко, и катер не пройдет. На обратном пути они обнаружат ручей и обязательно его обследуют.

Они поплыли вверх по течению. Скоро действительно стало мелеть, в полумраке зарослей показалось дно, местами покрытое галькой. Лодка остановилась.

– Протащим ее вон до того угла, – предложил Лацис, спускаясь в воду. Он взял в руки буксирный трос и потащил лодку вперед. В это время сзади послышался звук мотора катера. Он вошел в устье притока.

За поворотом ручей превратился в ручеек, который уходил в заросли и терялся среди деревьев.

Катер между тем, судя по звуку, поднимался за ними. Вскоре мотор перестал работать.

– Дальше он не пройдет, слишком мелко. Но они, может быть, попытаются пешком пройти вверх по течению. Будь на всякий случай готова. Ты целься в тех, что будут справа, а я возьму левых, – предупредил он ее.

Послышался шум идущих по дну ручья людей. Беглецы прижались к выступу большого камня, сжимая в руках оружие.

– Эй, Лацис, – зазвучал голос Бэксона, усиленный мегафоном. – Брось дурить! Выходи! Будем считать, что это недоразумение! Ты слышишь?

Сюзанна задрожала. Лацис сжал ей плечо и приложил палец к губам.

– Питер! – продолжал уговаривать Бэксон. – Я же знаю, что ты здесь! Не вздумай только стрелять! Лучше возвращайся, и все забудем! Слышишь, Питер?

Они были почти рядом.

– Их здесь нет, шеф. Скорее, они спустились ниже.

– Мы же там были.

– Наверное, еще ниже, там есть заводи, где легко спрятать не то что лодку, а целое судно. Мы зря теряем время.

– Может, ты и прав. На всякий случай…

В зарослях, метрах в пяти ниже по ручью от беглецов что-то упало и раздалось шипение. Лацис понял, в чем дело, быстро и тихо вытащил из рюкзака два полотенца и, смочив водой, подал одно Сюзанне.

– Закрой лицо и дыши только через него.

– Шеф! Что вы наделали! – раздался крик. – Ветер тянет эту гадость на нас. – Послышался плеск воды. Люди быстро, насколько позволял неудобный для передвижения путь, побежали вниз по ручью. Вскоре до беглецов донесся звук работающего мотора. Дышать становилось все труднее. Сюзанну начал мучить приступ кашля.

– Давай-ка подымемся выше, – решил Лацис. – Лодку оставим здесь.

Они пошли по ручью вверх. Ширина его здесь была невелика. Ветви деревьев образовали своего рода тоннель, по которому можно было идти только согнувшись. Путь преградил полуповаленный, нависший над самой водой, ствол дерева. Вода текла сквозь эту преграду с тихим журчанием.

– Здесь отдохнем. – Лацис сел на ствол дерева и подал руку Сюзанне, помогая ей взобраться. Раздался плеск. Огромная змея сползла со ствола и извиваясь поплыла по ручью. Сюзанну всю передернуло.

– Это не ядовитая, – Лацис обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Переждем, пока газ совсем не развеется, затем спустимся к лодке.

– Ой! Посмотри, что это? – она указала ему на черный продолговатый предмет под ветвями дерева, на котором они сидели. Лацис присмотрелся, потом зажег фонарик.

– Да ведь это лодка! – тихо воскликнул он. – Вернее, индейская пирога. Интересно, как она здесь очутилась? Может быть, тут поблизости живет индейское племя? Они еще сохранились кое-где и прячутся от цивилизации в густых дебрях сельвы. – Он спустился с дерева и, раздвигая ветви, подобрался к пироге. – А здесь есть даже весла, – сообщил он. – И, судя по всему, ею совсем недавно пользовались. – Он вытащил пирогу на воду. Несмотря на небольшую глубину ручья, она легко держалась на плаву.

– Однако давай не будем трогать чужие вещи и обижать бедных индейцев. – Лацис затолкал пирогу снова под ветви и привязал ее к стволу.

Прошел час.

– Пора двигаться, – сказал Лацис, слезая с дерева. – Ты пойдешь сзади меня метрах так в двадцати. Вот, возьми на всякий случай, – он вытащил из внутреннего кармана куртки пакет в целлофане. – Здесь адрес, деньги и письмо к Эльге.

– Зачем ты даешь это мне? – вздрогнула Сюзанна.

– Пусть пока будет у тебя. Мало ли что.

Он пошел вниз. Сюзанна выждала пять минут и медленно пошла за ним.

Лациса схватили, когда он подошел к оставленной лодке. Сюзанна видела все это сквозь ветви деревьев. Девушка в страхе кинулась назад, добежала до поваленного дерева, перелезла через него и пошла дальше по течению ручья. Она слышала голоса разыскивающих ее людей и все дальше и дальше углублялась в сельву. Преследующие отстали, очевидно, решив, что женщина все равно обречена на смерть.

После того, как голоса затихли, она прождала еще часа два и осторожно вернулась к завалу. Перебравшись через него, она вытащила пирогу, села в нее и стала осторожно спускаться по ручью вниз. Была уже глубокая ночь, когда Сюзанна достигла устья ручья, и пирога заскользила по реке.

Лацис сидел на стуле. Руки его были в наручниках. Кроме него в комнате находились двое – Бэксон и Альтерман. Альтерман сидел спокойно, попыхивая трубочкой и, казалось, был погружен в собственные мысли, не слушая того, что говорил Бэксон. Тот ходил по комнате, время от времени останавливаясь и бросая взгляды на молча сидящего Лациса.

– Ах, Питер, Питер, ну какую же ты глупость совершил, – в голосе Бэксона звучало искреннее сожаление и даже сочувствие. – Ну чего тебе не хватало? Тебе открывалась прекрасная перспектива. Ты талантливый инженер. Чего ты хотел? Хотел повернуть историю вспять? Но это же наивно и смешно! Ну хорошо, я не буду говорить о твоем предательстве, о том, что ты изменил друзьям, идее. Пусть это будет на твоей совести, если от нее что-нибудь еще осталось. Но на что ты надеялся? Ну поверили бы тебе и прислали сюда полицейских, даже армейские части. Ты думаешь, мы ожидали бы их? Нас уже давно бы здесь не было. Да даже если бы нас застали врасплох и уничтожили, что бы от этого изменилось? Неужели ты допускаешь, что мы одни? Нас много: и здесь, и в Андах, и на Тибете, и во многих других местах. Сейчас наша организация сильна как никогда, не пройдет и двух лет, как мы возьмем в свои руки всю власть. Тебе было уготовано хорошее место в новом, обновленном обществе. Теперь что? Что прикажешь с тобой делать? Поверь, я искренне любил тебя, но после всего, что ты сотворил, мне придется выполнить свой долг.

– Я не сомневаюсь в этом и готов. Когда вы меня расстреляете?

– Ишь ты, скорый! Расстреляете! А кто будет проектировать цех и руководить работами? Где мне прикажешь брать сейчас главного инженера? Нет, Питер, тебе придется работать! Правда, работать в новом качестве. Ты уж извини меня.

– Работать я не буду. Лучше стреляйте.

– Ну, это уже нам решать. А работать ты будешь. Это я тебе гарантирую!

– У вас все готово? – спросил он Альтермана.

Тот утвердительно кивнул, продолжая попыхивать трубочкой. Лацис догадался, что его ждет, и вскочил на ноги.

– Вы этого не сделаете! – крикнул он.

– Я же тебе говорил, что здесь решаю я. Пойми, я не хочу тебе зла, но вынужден обезопасить себя от всяких неприятностей. Обеспечить ту небольшую часть общего дела, которому, в отличие от тебя, храню верность. Причем, заметь, верность сознательную, а не верность фанатика. Я ведь тебе растолковывал, что у человечества нет другого выхода.

– Я уже понял, что вы готовите человечеству.

– Ничего ты, дурачок, – это я по старой дружбе, – не понял. Мы готовим человечеству жизнь – вот что главное. Ради высокой цели можно пойти на издержки. Но это могут понять только сильные люди. Ты же оказался бабой. Извини меня, но это так. Как же тебя назвать, если ради проститутки ты изменил товарищам, делу и в конце концов ты изменил человечеству.

– Не отождествляйте себя со всем человечеством.

– Ты прав! Мы не все человечество. Здесь я не спорю. Но мы – его мозг, его иммунная система, которая призвана защищать организм человечества от скверны. И мы это сделаем! Мы не позволим народам застыть в развитии и начать регрессировать. Сейчас критический период и надо помочь им перешагнуть порог и пойти дальше.

– Через фашистскую диктатуру.

– Не будем вешать ярлыки. Но скажи честно, разве в критические периоды истории народы не прибегали к диктатуре как к единственно возможному в сложившихся условиях управлению? Диктатуре ради спасения. Вспомни Древний Рим, когда при необходимости народ и сенат вручали всю полноту власти диктатору. Разве мы первые? Нет! За нами богатый опыт истории.

– Вы готовите миру небывалую в его истории тиранию.

– Да! Но разве в истории мира был когда-либо более критический период, чем сейчас? Чем больше опасность, тем тверже должна быть диктатура. Римляне говорили: «Ганнибал у ворот» и отдавали власть диктатору. Сейчас весь мир может сказать эту фразу: «Ганнибал у ворот!» А, что с тобой говорить, – Бэксон с досадой и огорчением всплеснул руками. – Ваш брат интеллигент никогда не отличался ни твердостью характера, ни величием духа. Вы слишком консервативны и всегда находитесь в плену застаревших представлений, отживших свой век ценностей. Являясь самым многочисленным классом, вы никогда не сможете стать во главе политических сил общества из-за своей трусости, близорукости и вечной грызни между собой. Вами надо руководить, тогда от вас может быть польза, если же вам дать волю, то вы заведете в такой тупик, откуда вообще нельзя будет никогда выбраться. – Он еще раз посмотрел на Лациса долгим внимательным взглядом, вздохнул и, подойдя к двери, вызвал охранников.

– В операционную! – приказал он.

Санитар несколько раз ударил Лациса по щекам. Тот заморгал, съежился и… заплакал.

– Все в норме, док, – удовлетворенно доложил санитар.

Альтерман подошел к Лацису, который при его приближении еще больше съежился от страха.

– Ну, успокойтесь, Питер, – он погладил его по голове. – Это контроль, бить вас больше не будут, не плачьте.

Лацис перестал плакать и выпрямился.

– Ну, вот и хорошо, – голос Альтермана звучал успокаивающе. – А теперь подойдите сюда. Вот так. – Он протянул ему карточку. – Прочтите, что это такое.

Лацис взглянул и быстро ответил:

– Это формула Остроградского.

– Ну и?..

– Она устанавливает связь между двойным и криволинейным интегралами.

– Отлично, Питер, отлично. Вы понимаете, что с вами произошло?

– Да.

– Будете работать?

– Буду, – покорно ответил Лацис.

– Вашу девчонку нашли мертвой в сельве, – сообщил Альтерман. – Вам ее жалко?

– Да… – безучастным голосом ответил Лацис и механически повторил: – Мне ее жалко.

– Ну, хорошо, – Альтерман похлопал его по плечу. – Идите отдыхать в палату. Через два дня за вами придут, и вы вернетесь к своим служебным обязанностям, – он круто повернулся и вышел.

Лацис опасливо покосился на санитара и медленно пошел в палату.

Казалось, жизнь научила Сергея ничему не удивляться. Однако на этот раз все было столь неожиданно, что он невольно вскрикнул. Мгновение назад он вышел из здания института Сверхсложных Систем и направился к стоянке такси, и вот он уже шел по берегу знакомого озера, направляясь к своему дому, тому самому, в котором столько лет прожил с Ольгой и детьми на пустынном острове.

Он прошел по тропинке мимо огорода и вошел во двор. Здесь появилась новая пристройка – конюшня, сквозь открытые ворота которой были видны стоящие в стойлах лошади.

Сергей пересек двор и увидел ожидающую его на крыльце Ольгу. Она приветливо помахала ему рукой.

– Только не удивляйся, – предупредила его жена.

– Да я уже ничему не удивляюсь, – ответил Сергей и, осмотревшись по сторонам, спросил: – А где «тот»?

– Да здесь я! – раздался, как ему показалось, внутри него самого голос, в котором он узнал свой собственный, и добавил: – Поговори с Ольгой, я в курсе дела, и не буду вам мешать.

– Так ты внутри меня? – мысленно спросил Сергей.

– Если быть точным, то наоборот, ты внутри меня. Но не теряй времени. Ольга тебе все объяснит.

– Здравствуй, Сергей! – произнесла Ольга, делая шаг навстречу ему.

– Здравствуй! Тебя можно поцеловать?

– Целуй уж, – пробурчал внутренний Сергей. – Все равно тело и губы мои.

– Как это тебе удалось?

– А ты не догадываешься? – улыбнулась Ольга. – Помнишь, как ты прожил долгие годы на Элии, а потом очутился здесь, на острове, у потухшего костра? Эти операции с информационным полем в общем-то для меня не представляют сложности. На этот раз мы займем немного времени, и там, на Земле, ты не успеешь за это время сделать шага. А ты что, не рад встрече?

– Рад, конечно! Но чем вызвано это свидание?

– Сейчас объясню. Небольшая техническая помощь тебе не помешает.

– Ты о неогуманистах? Я решил действовать!

– Знаю! Но мы тут с Сергеем рассчитали, что ты не успеешь. То, что ты задумал сделать, в общем правильно. Правильно распределил этапы действия. Но первый этап у тебя займет слишком много времени. Пока ты подберешь людей, Каупони и его компания начнут осуществлять свой план. Поэтому мы решили тебе помочь. Помощь минимальная. Вот список и адреса людей, которые тебе понадобятся. Прочти и запомни, – она протянула ему список. – С собой ты, естественно, его взять не можешь, но запомнишь легко.

Действительно, имена людей и их адреса легко вошли в память. Сергей прочитал и затем мысленно повторил прочитанное, не обнаружив потом, при проверке, ни одной ошибки.

– Постой, – он вопросительно взглянул на Ольгу. – Ты что? Решила отказаться от невмешательства? Это не нанесет тебе вреда? Насколько я понял из предыдущей встречи, ты опасалась последствий такого вмешательства.

– Это не вмешательство в полном смысле слова, а помощь своему представителю. Я же говорила тебе, что ты мой представитель там, среди людей. Это не прямое вмешательство.

– Понятно! Спасибо. Это мне сэкономит время. Ребята, – он повертел в руках список и возвратил его Ольге, – надежные?

– Могу только сказать, что их психоструктура наиболее подходит для твоего дела. В некотором отношении у них полное сходство с тобою. Теперь прощай.

– Мы еще встретимся?

– Не один раз.

Переход был мгновенный. Снова знакомая площадь. Сергей сел в такси и назвал пилоту адрес. Ошибку он обнаружил, когда пилот, вместо того, чтобы лететь на запад, круто развернулся и взял курс на юго-восток. Он понял, что вместо адреса адаптационного центра назвал ему адрес Николая Скворцова, стоящего первым в списке.

Николая он нашел сразу. Это был высокий темноволосый парень с правильными чертами лица и квадратным подбородком, что указывало на сильный мужской характер. Николай был тренером по пятиборью. Он, правда, учился еще в университете на историческом факультете, но учеба из-за частых соревнований продвигалась туго. Лет ему не больше двадцати трех. Он почти одинакового роста с Сергеем, только чуть уже в плечах.

– Проходите, – просто сказал он, пропуская Сергея в свою маленькую комнатку, стены которой были увешаны вымпелами, медалями и грамотами за призовые места в соревнованиях. На полках выстроились спортивные кубки. Маленький столик, на котором лежала стопка учебников и тетрадей, узкая койка и один-единственный стул – вот и вся мебель.

– Садитесь, – Николай придвинул гостю стул, а сам сел на кровать.

Сергею понравилось, что Николай не стал задавать никаких вопросов незнакомому человеку и спокойно ждал объяснений причин его визита. Сергей назвался, и опять-таки Николай произвел на него хорошее впечатление. Он только наклонил голову в знак того, что это имя ему известно. Пока Сергей говорил, Николай слушал внимательно, не проронив при этом ни слова. Когда Сергей закончил, он спокойно заметил:

– Все, что вы говорили, соответствует тому, что я думаю по этому поводу. Поэтому я согласен с вашим предложением, а также с тем, что терять времени нельзя. Список при вас?

– Нет, я его знаю на память.

– Тогда сделаем так. Мы с вами разделимся. Вы дадите мне часть адресов, даже большую из них. Насколько я понимаю, у вас есть еще неотложные дела. – Он достал из ящика стола лист бумаги, авторучку и положил все это на стол перед Сергеем. Тот стал записывать имена и адреса людей, которых ему рекомендовала Ольга. Когда он кончил писать, Николай взял список и внимательно изучил его, затем взял ручку и сделал несколько пометок.

– Пятерых я хорошо знаю, – пояснил он. – Это значительно упрощает дело. Я могу с ними поговорить по видеотелефону и договориться о встрече в ближайшие два дня. Уверен, что они нас поддержат. Таким образом, нас уже будет семь человек. Вот что! Вы занимайтесь своими делами, а я возьму на себя весь список. Где мы встретимся?

– Я заказал яхту. Через неделю, мне сообщили, она будет готова. Я буду ждать вас в Неаполе. Яхта будет носить имя «Элиа».

– Это женское имя? – впервые выразил удивление Николай. – Никогда не слышал такого!

– Имя планеты, – ответил Сергей. – Теперь вот что, – он вытащил чековую книжку. – Я выпишу двадцать чеков по сто тысяч кредиток каждый. Все обозначенные в списках – командиры будущих отрядов. Деньги предназначаются им для формирования этих отрядов и покупку оружия.

Николай кивнул головой в знак согласия.

– Если остальные в списке такие же, как те пятеро, с которыми я знаком, то отряды будут сформированы через два месяца.

– Через два месяца я жду вас на яхте. Сегодня 15 мая. Следовательно, 15 июля. – Сергей встал и протянул руку Николаю. Тот пожал ее и, взглянув на часы, висевшие на стене, удивленно присвистнул:

– Ого! Уже второй час ночи. Я и не заметил. – Он критически осмотрел свою комнату.

– Не беспокойтесь, я доберусь, – предупредил его Сергей, поняв, что тот хочет предложить ему ночлег. – Где тут стоянка авиатакси?

– Два квартала отсюда. Да я проведу вас.

– Не стоит. Ложитесь спать, а завтра с утра принимайтесь за дело.

– Да, завтра мне еще надо уволиться с работы и отнести заявление в университет. Но я часа за два, думаю, справлюсь.

Сергей вышел и начал спускаться по лестнице. Навстречу ему поднималась женщина. Сергей посторонился, чтобы дать ей пройти. В этот момент ему в лицо брызнула едкая жидкость, и он потерял сознание.

Очнулся он на полу в незнакомом помещении. Пол мягкий, пружинистый. И абсолютная темнота вокруг. Сергей попытался встать. Это удалось не сразу, так как пол под ним раскачивался, а он еще не совсем пришел в себя. В голове шумело. Наконец удалось подняться, и тут он почувствовал, что голова его упирается во что-то. Протянул руку и ощупал потолок. Он был низкий, меньше его роста и такой же пружинистый, как и пол. Протянув руку в сторону, Сергей обнаружил, что находится в узкой невысокой камере, стены которой обиты толстым слоем мягкого, но прочного пластика. Камера продолжала трястись. По-видимому, ее куда-то везли. Сергей сел. Спина его упиралась в одну стену, а носки согнутых в коленях ног – в противоположную. Воздух в камеру поступал свежий. Сознание окончательно прояснилось.

«Итак, меня похитили, – понял он. Кто и с какой целью? Это тоже можно догадаться». Он попробовал сосредоточиться. Так же, как и на острове, когда он стоял привязанный к дереву, это удалось не сразу. Прошло еще полчаса. Постепенно токсин, попавший в организм, разрушился, и он смог, наконец, использовать скрытые возможности восприятия, которыми его наделил Дук. Стена камеры начала «таять». Постепенно он понял, что помещен внутри контейнера, применяемого обычно для перевозки грузов автотранспортом. Контейнер находился в кузове грузового автомобиля вместе с подобными, загруженными какими-то механизмами.

Грузовик шел по горной дороге. В кабине грузовика сидели трое. Двое мужчин и женщина. «Возможно, та, – подумал Сергей, – которая брызнула мне в лицо паралитическую жидкость на лестнице дома». Они о чем-то разговаривали. Сергей напряг слух, однако ничего интересного для себя не услышал. Разговор шел о погоде. Шофер жаловался на недавно прошедшие интенсивные ливни…

Машина резко затормозила. Сергей увидел, что ее остановил автоинспектор. Он подошел к водителю и попросил предъявить водительское удостоверение и документы на груз. Сергей принялся кричать. Стены контейнера обладали надежной, очевидно, специально предусмотренной, звукоизоляцией. И если Сергей, благодаря приобретенным свойствам, мог слышать то, что говорилось людьми снаружи, то его голос их не достигал. Вдобавок женщина включила, скорее всего специально, магнитофон. Из него полилась фривольная песенка о школьнице, которая влюбилась в учителя физики.

Сергей понял, что его усилия напрасны, и прекратил попытки. Он еще попытался раскачать контейнер, но тот был зажат другими и даже не шелохнулся.

Автоинспектор между тем закончил проверку, вернул документы и, приложив руку к козырьку, пожелал счастливой дороги. Машина тронулась и, проехав еще примерно час, свернула направо. Дорога круто пошла вверх. Тряска усилилась. Мотор выл на предельных оборотах. Наконец машина остановилась на небольшой площадке, окаймленной со всех сторон скалами. На площадке ее поджидала группа людей. Тут же стояли верховые лошади. Шофер и двое из ожидавших взобрались на крышу его контейнера и прицепили к нему трос. Послышался шум лебедки. Контейнер поднялся в воздух, проплыл немного в сторону и мягко опустился на землю.

Один из встречавших подошел к шоферу и протянул ему пачку кредиток. Тот, пересчитав их, засунул во внутренний карман куртки, кивнул на прощанье и, развернув грузовик, уехал.

Трое подошли к контейнеру. Один из них вытащил из кармана уже знакомый Сергею цилиндр и стал за спиною двух других, которые начали открывать дверцы контейнера.

Сергей снял куртку и замотал ею голову и лицо. Сжался весь, приготовил правую ногу для удара.

Через несколько секунд он мчался вниз по каменистой дороге. Куртку, забрызганную паралитической жидкостью, он бросил в кусты. Ошеломленные похитители потеряли несколько драгоценных для него секунд и только теперь вскочили на коней и погнали их вслед за беглецом.

Сергей свернул с дороги и стал спускаться по крутому обрыву вниз. Внезапно он почувствовал слабость, ноги перестали слушаться. «Черт!» – выругался он, поняв, что на кожу все-таки попала капля ядовитой жидкости.

Уже теряя сознание, он сорвался и покатился вниз, разбивая о камни колени и локти.

Сергей сидел на лошади, привязанный к седлу толстой веревкой. Руки у него были в наручниках.

Дорога шла уже вниз. Очевидно, пока он находился в бессознательном состоянии, они миновали перевал и теперь спускались по ту сторону горного хребта.

С ним пытались заговорить, но он упорно отмалчивался. Спутники, их было десять мужчиной одна, уже знакомая ему, женщина, видя, что он не отвечает, замолчали.

Вечером его сняли с седла и покормили.

Утром снова посадили на лошадь, и отряд тронулся в путь. На этот раз он пролегал по таежным тропам, в обход многочисленных, попадающихся по дороге болот.

Лицо и руки распухли от укусов комаров. Заметив это, один из конвоиров достал из кармана пузырек с жидкостью и смазал ею лицо Сергея. Затем накинул ему на голову противомоскитную сетку.

Привалы делали в обед и перед заходом солнца. На привалах бдительность охраны усиливалась. Ему, правда, снимали во время еды наручники, но зато застегивали вокруг пояса обруч с отходящим от него сзади прочным стальным тросом. После еды наручники надевали снова, а на ночь к ним еще добавлялся пояс с тем же тросом. Несмотря на эти предосторожности, у костра постоянно бодрствовали двое. Причем один из них ни на секунду не выпускал Сергея из поля зрения.

«Прощупав» мозги конвоиров, пользуясь методом Дука, Сергей уже знал, с кем он имеет дело. Это была боевая группа местной организации неогуманистов. Она получила приказ захватить Сергея и доставить его к месту посадки реактивного скоростного вертолета, который должен будет прилететь специально за ним. Насколько он понял, вертолет ждали через три дня, а до места его посадки остался один день пути. Несмотря на такой запас времени, конвоиры спешили.

К вечеру пятого дня пути они выехали на широкую поляну, на которой стоял двухэтажный деревянный коттедж. Навстречу вышли трое вооруженных людей. Прибывшие обменялись с ними приветствиями. Сергея сняли с коня и повели в дом. По лестнице поднялись на второй этаж, и его втолкнули в небольшую комнату.

– Можешь лечь отдыхать, – сказал ему конвоир, показывая на железную кровать, однако сам остался в комнате, сел на стул и, положив на колени автомат, вперил в пленника взгляд.

Сергей осмотрелся. В комнате было небольшое окошко, в которое невозможно пролезть взрослому мужчине, а с габаритами Сергея – и подавно. Он лег на кровать и хотел было заснуть, но тут принесли ужин. Во время ужина ему уже не надевали пояс, но в комнате находилось сразу три человека, которые не спускали с него глаз. После ужина первый часовой ушел, вместо него остался другой. Сергей лег и закрыл глаза. Он уже перебирал, наверное, десятый вариант побега и все не мог найти подходящий. При тщательном анализе каждый оказывался невыполнимым.

Допустим, думал он, охранник зазевается и даст возможность приблизиться к себе. Он успеет обрушить на него удар, прежде чем тот поднимет тревогу. Он берет автомат. Что дальше? Руки скованы. Ключи от наручников скорее всего не у охранника. Стрелять он, конечно, сможет и в наручниках, но справиться с тридцатью вооруженными бандитами все равно не удастся. Вдобавок дверь запирается снаружи. Если он ее выбьет ударом ноги, шум привлечет других…

Нет. Надо ждать более удобного случая. А представится ли он вообще? Какова цель его похищения? Если координаты Перуна, то он их им даст. Теперь он знает, что неогуманисты никакой выгоды себе из этого не извлекут. Хуже, если причина его похищения другая. Если они что-то пронюхали. Но каким образом? Николай? Это исключено. Его рекомендовала Ольга. Кроме того, Николай не знал заранее о его посещении. За ним следили, значит, план похищения был выработан значительно раньше. Северцев? Если даже допустить его связь с неогуманистами, не мог он успеть организовать его похищение, так как сразу после визита к Северцеву Сергей отправился к Николаю. Следовательно, причиной похищения является не его предполагаемая деятельность, а что-то другое.

Что? Перун? Вряд ли. Переворот намечается в течение максимум двух лет, а полет к Перуну займет больше ста. Нонсенс! Тогда остается единственное. Им стало известно о блокаде СС, а также то, что только он, Сергей, имеет возможность проникнуть сквозь экран защиты. Теперь все становится на свои места. Чем же они хотят меня взять? Они не настолько наивны, чтобы не догадаться, что, проникнув через экран защиты, я стану для них неуязвимым и, более того, располагая мощностью СС, смогу причинить им массу неприятностей.

Остается одно. Они хотят привлечь меня на свою сторону. Тогда почему прибегли к такому грубому способу? Опять логическая неувязка. Рассчитывают потом задобрить? Скорее всего. Однако меня этот вариант не устраивает. Я теряю время. Если я и получу свободу действии, то уже тогда, когда все будет кончено и неогуманисты придут к власти.

– Может быть, ты откроешь глаза? – услышал он знакомый голос. Он послушно открыл глаза и увидел перед собой Ольгу. Она сидела в кресле, а он сам лежал на диване в своем кабинете, на том самом диване, на котором когда-то сидел Бэксон, держа на руках его сына. Рядом с Ольгой стоял он сам, то есть не он сам, а его точная копия, тот Сергей, который остался в СС.

– Я решила, что так будет для вас обоих удобнее, и создала дополнительную модель разового использования. Она сразу же исчезнет, как только ты вернешься в реальность. Пока же это удобно тем, что вы сможете поговорить между собой без неудобств, связанных с нагрузкой двух психоиндивидуальностей на одну модель. Чем дальше, – пояснила она, – тем вы больше начинаете отличаться друг от друга.

– Ну что, брат, влип? – сочувственно спросил Первый Сергей, тот, что остался в СС.

– Влип! – признался Второй. – И не знаю, как выбраться. Ты бы не могла?.. – с надеждой в голосе спросил он Ольгу.

– Исключено! Это та самая ситуация, когда я не могу предпринять действий, так как они связаны с убийством людей. Я уже объясняла тебе, что сама не могу непосредственно это совершить, не внеся непоправимых сдвигов в саму себя.

– Но надо что-то придумать! – решительно сказал Первый.

– Я уже все передумал, но ничего реально исполнимого не нашел. Вы, наверное, знаете, как меня стерегут. А время идет. Считайте, что я почти провалил операцию. Так по-глупому влипнуть! Как я не предвидел, что они захотят меня заполучить? Боюсь, что у тебя, – он взглянул Ольге в глаза, – останется только один-единственный выход.

– Какой? – спросила она, как-то странно взглянув на Сергея-Второго.

– Синтезировать Третьего Сергея, и пусть он делает то, что не смог сделать Второй.

– Следовательно, ты обрекаешь себя на жертву? Я так тебя поняла?

– А что делать?

– Подожди, не суетись, – рассердился Первый. – Надо искать другой выход.

– Как? Если бы я мог чем-то отвлечь охрану. Хотя бы на несколько минут…

– Ход мыслей правильный, – поддержала Ольга. – Мы так и сделаем. Вернее, сделаешь ты сам. Я тебя научу. Ты слышал о Вольфе Мессинге?

– Что-то смутно помню. Это что, массовый гипноз?

– Почти. Чтобы владеть этим методом, надо иметь сверхсильное воображение, которое можно передать как видимость реального восприятия окружающим. Небольшая информационно-структурная перестройка в твоем мозге, и ты будешь владеть этим методом. Ну хорошо! Этим я займусь. Ты пока отдыхай здесь, а ты, – она обратилась к Первому, – уведи детей на озеро, чтобы они случайно не встретились с Сергеем. А то лицезрение вас обоих сразу может вызвать у детей психологический шок.

Сергей-Второй почувствовал, как у него в груди что-то кольнуло. Ольга поняла его и, взяв за руку, ласково-просящим тоном сказала:

– Ты должен забыть их, Сережа.

– Хотя бы скажи, сколько им лет сейчас? По этому времени.

– Оленьке уже двадцать, а Володьке исполнилось семнадцать. Но не будем, прошу тебя, об этом. Мне, поверь, самой тяжело.

– Чем хоть занимается здесь Сергей? Ловит рыбу?

– Напрасно ты иронизируешь! У Сергея много дел поважнее рыбной ловли. Он, например, недавно вновь побывал на Элии…

– Вот как? – оживился Сергей. – И что же?

– Твои потомки смешались там с местным населением и дали ему то, что так недоставало элианам – способность к поступкам. Цивилизация свистунов погибла, как ты тогда предсказывал. Они сами себя уничтожили. Остались лишь выжженные планеты, лишенные даже элементарной органической жизни.

– Интересно! Я даже завидую ему!

– Не завидуй, Сережа. У каждого – свое! – Она помолчала, задумчиво устремив взгляд куда-то в невидимое, потом, как бы спохватившись, поднялась с кресла и спросила:

– Ну что? Приступим?

Сергей открыл глаза и посмотрел на охранника. Тот, заметив, что Сергей проснулся, слегка повел дулом автомата. Сергей отметил, что охранник сменился. В комнате было светло. Значит, он проспал ночь. Пора начинать действовать. Он приподнялся и сел на кровать. Затем встал и принялся ходить по комнате. Охранник контролировал глазами каждое его движение. Сергей остановился и сосредоточился. Прошла минута. Вдруг снаружи раздались крики и звуки автоматных очередей. Охранник невольно сделал шаг к окну и выглянул наружу. Этого было достаточно.

Взяв из рук упавшего автомат, Сергей кинулся к окну. Та секунда, которая ему понадобилась, чтобы размозжить наручниками голову охраннику и вырвать у него из рук автомат, нарушила передачу восприятия. Он взглянул в окно. Все двенадцать человек высыпали на поляну и растерянно крутили головами по сторонам.

Он снова послал импульсы воображения и увидел себя, бегущего среди редких деревьев на краю поляны. Бандиты взвыли и кинулись вдогонку. Они посылали очередь за очередью из автоматов, но было ясно, что они специально стреляют в сторону, боясь попасть в беглеца. Беглец скрылся среди деревьев и через минуту появился снова. На этот раз он бежал к дому. Вслед за ним, уже гурьбой, преследователи. Беглец, не добегая метров пятнадцати до крыльца, споткнулся и упал. Тотчас над ним образовалась куча-мала.

Сергей усмехнулся и нажал спуск автомата. Он стрелял до тех пор, пока не опустел диск.

Спускаясь по лестнице, он услышал удаляющийся топот копыт лошади. Выскочив на крыльцо, заметил вдали скачущую во весь опор всадницу.

В кармане одного из убитых он нашел ключи от наручников.

До прибытия вертолета оставалось более суток. Сергей решил было воспользоваться лошадьми и попытаться найти обратную дорогу. Но он ее не запомнил. Погруженный в мысли о побеге, он плохо следил за нею. Вдобавок тропы были настолько запутаны среди болот и таежных чащ и завалов, что вряд ли он вообще найдет дорогу назад. Ехать наобум с надеждой в конце концов добраться до какого-нибудь населенного пункта? Хорошо, если это удастся в течение трех—четырех дней. А если нет? Можно взять с собою еще пару лошадей и нагрузить их провизией, которую нетрудно найти в коттедже. Но сколько это займет времени? Время… Он должен успеть в Неаполь, где назначена встреча. Кроме того, если он не внесет плату за яхту через неделю, контракт может быть расторгнут, а его товарищи будут искать яхту и, не найдя ее, разъедутся, и тогда начинай все сначала.

Потом, эта стерва, что ускакала на лошади. Хорошо, если она просто сбежала. А если у нее здесь поблизости сообщники? Хотя маловероятно. Итак, остается одно…

Он собрал оружие убитых. Затем, обнаружив за домом небольшую телегу, впряг в нее лошадь и, погрузив на телегу трупы, завез их в лес и спрятал в зарослях подлеска.

Вернувшись, забросал землей лужи крови, чтобы издали не привлекли внимание. Затем тщательно обследовал дом, но ничего, что могло бы пролить свет на прошедшие события и связь банды с другими группами неогуманистов, не обнаружил. В доме было много оружия и запасов провизии. Однако какие-либо бумаги и документы здесь, очевидно, не хранили.

Сергей поискал среди оружия знакомые уже ему цилиндры с паралитической жидкостью, которые ему хотелось бы заполучить, но не нашел. В кармане одного из убитых оказался такой цилиндр, пустой. «Вот почему, – подумал он, – мой охранник был вооружен автоматом. По-видимому, последний заряд жидкости израсходован при моей попытке к бегству, когда они открыли контейнер».

Из предосторожности решил заночевать в сарае, на чердаке которого хранилось заготовленное для лошадей сено. Зарывшись в него, он проспал спокойно до утра.

Рассматривая севший посреди поляны вертолет, Сергей чуть не выронил от изумления бинокль. На вертолете прибыли трое. Но не это удивило его. Все трое были его старые знакомые. Сначала из кабины спрыгнули один за другим два негра: Том и Сэм. Третьего сперва нельзя было рассмотреть, так как от находился в кабине и были видны только его спина и голова в шлеме. Но вот он повернулся, высунулся из кабины и что-то крикнул неграм. Сергей узнал и его. Это был Рональд. Из всей компании, посетившей его на острове, он единственный не вызывал у Сергея чувства ненависти, и тогда, еще не зная своего истинного положения, Сергей был доволен, что Рональд избежал общей участи.

Негры между тем топтались возле вертолета и что-то ожидали. «Почему они не идут? Скорее всего, ждут, что им выйдут навстречу. А так как никто не выходит, у них сейчас возникает подозрение. Надо выйти. А если они знакомы с моей фотографией? Хотя, вряд ли. Не такие важные шишки. Кроме того, я сейчас зарос бородой и меня трудно узнать…»

Сергей сбежал вниз с верхнего этажа коттеджа, откуда наблюдал за прилетевшими, и показался на крыльце. Он приветливо помахал им рукой и пошел к вертолету. Негры двинулись ему навстречу.

– Сэм, если не ошибаюсь? – приветствовал он первого. – А это Том?

Услышав свои имена, негры расслабились и заулыбались.

– Вы разве нас знаете? – спросил подошедший Рональд.

– Конечно, Рональд, – ответил Сергей. – Я должен знать, кому мне сдать пленника. Я даже знаю, что Сэм и Том – родные братья. – Не так ли, Сэм? – обратился он к негру.

– Так, братья, – подтвердил, обнажая белые зубы, Сэм.

– Ну, пошли тогда, – Сергей пропустил вперед негров и пошел рядом с Рональдом.

– А где остальные? – поинтересовался Рональд.

– Будут часа через два. Так, одно дело, – неопределенно промямлил Сергей и добавил: – Нас здесь двое. Один там, – он махнул рукой по направлению к дому и «нечаянно» сбросил с плеча автомат, чертыхнулся с досады и, наклоняясь за ним, добавил: – Стережет пленника, а я пошел… – раздалась короткая очередь и идущие впереди негры стали медленно оседать на землю.

– Не дури, Рональд! – строго приказал Сергей, направляя на него оружие. – Вот так будет лучше для тебя самого, – разъяснил он, снимая с плеча пленника автомат. – Еще оружие есть? – он повернул побелевшего от страха парня спиной к себе и ощупал его одежду.

– Теперь пошли в дом. Дело в том, Рональд, что я их хорошо знаю, как, впрочем, и тебя. Да ты иди, не бойся. Пока тебе ничего ровным счетом не угрожает. Как там поживает мой старый знакомый Бэксон и этот рыжий ублюдок Джонни?

– Кто вы?

– Сейчас я тебе все расскажу. Заходи в дом, – пригласил Сергей Рональда, пропуская его вперед на крыльцо. Они вошли в комнату.

– Садись сюда, – он показал ему на стул, а сам сел напротив. – Если тебя интересует, кто я, то скажу – я тот самый пленник, которого вы должны были увезти сегодня. Куда, интересно?

– Сначала в Иран, а затем доставить в Штаты.

– Я так и знал! Это приказ Бэксона?

Рональд кивнул головой, подтверждая его догадку. Помолчали.

– Вы меня убьете? – спросил Рональд минуту спустя.

– Представь, не имею ни малейшего желания.

– Но ведь тех…

– Те – другое дело. Те были отъявленными бандитами, а ты мне им почему-то не кажешься. Дело в том, что мы уже с тобою встречались, хотя ты и не догадываешься об этом. Но это не так важно. Скажи мне, только честно, как ты попал в эту компанию?

– Отец! Он был с ними… еще тогда…

– Когда «тогда»?

– Ну… когда их первый раз разгромили и ликвидировали базы. Отец погиб, и я остался сиротой. Мать умерла еще раньше. Ну и…

– Понятно. Тебя приютили, и ты стал служить неогуманистам. И тебе подходят их цели и нравятся методы?

– Вы мне, конечно, сейчас не поверите. Не поверите, подумаете, я вру, чтобы спасти жизнь, но я скажу… Да, мне не нравятся их методы, и я хотел бы с ними порвать… Но как? К ним можно прийти, но уйти от них нельзя… это всем известно…

Сергей уже знал, что Рональд говорит искренне. «Что меня смущает в его лице? Кого он мне напоминает?»

– Сколько тебе лет?

– В октябре исполнится двадцать, – ответил Рональд. Он уже немного успокоился и вдруг непонятно чему улыбнулся. Эта улыбка снова мучительно напомнила Сергею кого-то, так хорошо знакомого.

«Ну, конечно! – обрадовался он своей догадке. – Дик! Несомненно, он, вернее, его предок, дедушка или прадедушка. Вот оно как заворачивается. Выходит, что Рональд, если планы неогуманистов не потерпят краха, займет в их иерархии видное место и станет предком диктатора. По-видимому, он не глуп», – пришел к заключению Сергей и подумал: «Надо его как-то спасти, вернуть на пути праведные. Парень, видно, еще не совсем пропал».

– Послушай меня, Рональд! Сейчас мы с тобою улетим отсюда.

Рональд кивнул головой в знак того, что понял.

– Меня будут судить?

– Нет! Ты подбросишь меня ближе к городу, а сам вернешься к тем, кто тебя послал.

– Что я им скажу? Меня убьют!

– Не убьют. Ты расскажешь все как было, за исключением того, что мы с тобою здесь мирно побеседовали и ты подвез меня к городу. В общем, ты скажешь, что тебе одному удалось вырваться. Все остальные убиты. Тебе поверят, так как кое-что им обо мне известно.

– Вы так и не сказали мне, кто вы?

– Я тот, кто летал к Счастливой. Тебе известно об этом полете?

– Известно. Теперь мне все ясно. – Он долго молчал, а затем нерешительно попросил:

– А если мне вообще не возвращаться?

– Слушаю тебя, – Сергей сочувственно посмотрел ему в глаза.

– Мне, действительно, не нравится то, что делают неогуманисты. Теперь, когда вы меня отпускаете, я могу говорить об этом, зная, что вы мне поверите. Мне бы хотелось с ними порвать…

– И уйти в сторону? Наблюдать со стороны, как они устанавливают на Земле свои порядки? Не так ли?

Рональд слегка покраснел.

– Что я должен делать? – он открыто посмотрел в глаза Сергею.

– Пока только то, что я тебе сказал. Но если к тебе подойдет человек и скажет: «Привет от старого Дука», – поможешь ему.

– Я сделаю все!

– Я тебе верю, Рональд. На, возьми свой автомат и пойдем к вертолету. Пора в путь.

– Вы так мне доверяете? – изумился Рональд, не решаясь взять в руки протянутое ему оружие.

– Видишь ли, мой мальчик, я имею свойство хорошо разбираться в людях…

Вечером этого же дня Сергей вернулся в адаптационный центр. Он забрал необходимые документы и сразу же его покинул. До утра он просидел в ночном ресторанчике на окраине города, а утром был уже в аэропорту.

В Москве пересел на самолет, идущий в Рим. Надо было спешить!

– Сайд! Посмотри, не они ли это? – Николай указал на движущуюся вдали между барханами цепочку каравана.

– Надо подлететь ближе. – Сайд взял бинокль и стал внимательно изучать приближающуюся цель.

– Точно! Они! – радостно воскликнул он, когда до каравана осталось не больше пяти километров. – Я узнал хозяина. Это Селимбек. Он на третьем верблюде. И погонщик тоже знакомый.

– Снижайся! – приказал Николай пилоту.

Вертолет плавно пошел вниз. Два других последовали за ним, окружая караван с трех сторон.

– Если не ошибаюсь, то вы – многоуважаемый Селимбек? – приветствовал Николаи приземистого и толстого пожилого мужчину в пестром халате, которого, подталкивая автоматом, привели к нему вместе с семью приказчиками. Погонщиков каравана посадили поодаль в кружок, приставив к ним двух часовых.

– Да, многоуважаемый господин, я Селимбек, хозяин этого каравана.

– Что везете, многоуважаемый?

– Шелк, ковры и другую мелочь.

– Где вы прячете наркотики?

– Что вы, многоуважаемый? Какие наркотики? Мы этим не занимаемся.

– И давно вы бросили этот промысел, Селимбек? Мы сейчас проверим!

– Проверяйте, клянусь Аллахом…

– Не клянитесь, Селимбек, это грешно, – Николай сделал знак. Два бойца собрали погонщиков и заставили их разгружать верблюдов. Николай был почти уверен, что среди товаров наркотики обнаружить не удастся.

– Может быть, вы сами покажете, где их держите?

– Клянусь вам, у меня ничего нет! Я честный купец, – он замолчал и настороженно спросил: – Вы из Интерпола?

– Нет, – засмеялся Николай, – мы частное предприятие. Ну что там? – обратился он к бойцу, подошедшему к ним. Тот развел руками.

– Нет ничего?

– Я же говорил, что этим делом не занимаюсь. – Селимбек заохал, видя распоротые тюки и разбросанные по земле куски размотанного шелка. – Кто мне заплатит за убытки, – захныкал он.

– В желудке у верблюдов, – шепнул сзади Сайд.

– Забейте пару верблюдов и вскройте им желудки, – распорядился Николай.

– Не делайте этого! – закричал в отчаянии Селимбек. – Вай! Что вы делаете! – завопил он, когда один из бойцов выстрелил верблюду в голову.

– Ну что, Селимбек? – спросил Николай, показывая на кучу пластмассовых шариков, извлеченных из желудка верблюда. – С каких пор вы кормите верблюдов героином?

Селимбек молчал.

– Других тоже? – спросил боец. Николай кивнул головой.

Из вертолета вынесли видеокамеру и понесли ее к убитым верблюдам. Кончив снимать извлеченные из желудков капсулы с героином, установили ее рядом с первым вертолетом.

Подождав, пока погонщики освежуют туши верблюдов, Николай обратился к приказчикам:

– Сейчас каждый из вас подойдет к видеокамере и даст подробные показания. Вот ты, иди первый, – он поманил к себе одного из них в зеленой тюбетейке.

– Я ничего не знаю!

– Так уж ничего?

– Ничего!

– Жаль, – Николай махнул рукой. Приказчика схватили, подвели к одному из верблюдов, связали руки и ноги и, затолкав во внутрь вспоротого и очищенного от внутренностей живота, зашили, оставляя промежутки.

– Теперь ты. Тоже ничего не знаешь?

Последним перед видеокамерой предстал Селимбек. Николай внимательно слушал, иногда перебивал и уточнял адреса, имена и пути дальнейшей транспортировки наркотика.

– Спасибо, Селимбек, Интерполу будет любопытно посмотреть эти видеопленки. – Он отвернулся, и Селимбека потащили к верблюдам.

– Я же все рассказал! – в ужасе вопил хозяин каравана.

– Увы, Селимбек, твои грехи перед Аллахом слишком велики, чтобы я позволил тебе разгуливать на этом свете.

– Вас, – он обратился к приказчикам, – вина которых меньше, чем вашего хозяина, мы сейчас расстреляем. А вас, – он подошел к дрожащим от ужаса погонщикам, – отпустим, чтобы вы рассказали другим, что вы здесь видели и слышали. Только мы вас выпустим в сорока километрах отсюда, чтобы вы не успели освободить своего хозяина до той поры, пока его не съедят личинки мясной мухи.

Погонщиков высадили в предгорье, как и обещали, в сорока километрах от последнего привала каравана.

– Тсс, – предупредил голос. Сильванио почувствовал, как ему в зубы уперся ствол пистолета. – Спокойно, – тихо произнес тот же голос. – Не надо будить жену. Она устала и поздно легла спать.

Чьи-то руки помогли ему подняться с постели и мягко подтолкнули к двери из спальни.

– Я оденусь, – прошептал Сильванио.

– Не трудитесь. Вечера сейчас теплые. В машине вас не продует, – так же шепотом последовал ответ.

Они вышли на освещенную лестницу виллы, прошли мимо связанного, с мешком на голове швейцара и вышли на крыльцо.

– Сюда, пожалуйста, – предупредительно открывая дверцу автомобиля, пригласил его один из похитителей.

Машина тихо отъехала и, минув ворота виллы, помчалась по шоссе. В машине Сильванио пришел в себя от нервного потрясения и стал протестовать.

– Я член парламента! Вы ответите!

– Не будьте скучным, Сильванио, – посоветовал один из сопровождающих, сидящий от него справа на заднем сидении. – К чему эти банальности?

– Кто вы?

– Частная фирма.

– Сколько?

– Много, Сильванио, много. Скоро вы узнаете.

Белоснежная яхта, после того, как второй снаряд разворотил ей нос, послушно легла в дрейф. От подлодки отделился катер, и вскоре вооруженные автоматами люди взобрались по спущенному трапу на палубу.

С катера в воду спустились аквалангисты, и через минут тридцать перед капитаном яхты и ее хозяином были выложены контейнеры с наркотиками.

– Прошу сюда, – пригласил один из нежданных гостей, очевидно, их начальник, хозяина яхты к установленной на палубе видеокамере. – Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте сюда, – он указал на объектив видеокамеры.

– Я ничего отвечать не буду. Вы не имели права задерживать мое судно в международных водах.

– Это ваше последнее слово? – вежливо осведомился неизвестный.

– Да! И вы ответите за ваш пиратский налет!

Начальник дал знак, один из его спутников подошел к хозяину яхты и выстрелил ему в голову.

– Вы тоже отказываетесь давать показания? – обратился начальник к капитану.

Директор института трансплантации органов и тканей озадаченно вертел в руках визитную карточку. «Дон Рональд Эври, секретарь Каупони».

«Почему Каупони не позвонил? Что стряслось?»

– Просите его войти, – распорядился он секретарше, ожидавшей его.

В кабинет вошел молодой, двухметрового роста человек лет 18 с красивым, волевым лицом.

– Разрешите, док?

– Прошу вас! Чем обязан?

Молодой человек подошел к директорскому столу и, не дожидаясь приглашения, сел.

– Док, у меня нет времени. Минут через двадцать, а может быть, и раньше, здесь будет Интерпол.

– Интерпол? – удивленно повторил директор, поднимаясь со своего кресла.

– Сядьте, док, и слушайте. Ваше тайное кладбище, где вы хороните мальчиков и девочек, которых вам доставляет наш синдикат из Южной Америки, обнаружено Интерполом и прокурор дал санкцию на ваш арест вместе с вашими ближайшими сотрудниками. Сейчас там, на кладбище, собралась куча экспертов и журналистов, так что вам надо поторапливаться. Минут через пять вы и ваши сотрудники сядете в закрытый автобус, и мы увезем вас в тайное место, где Интерпол вас никогда не обнаружит.

Сказав это, молодой человек поднялся и спокойно вышел.

Через семь минут большой автобус, забитый до предела перепуганными людьми, выехал из ворот института и помчался по трассе в северном направлении, сопровождаемый десятком машин, в которых сидели вооруженные люди.

Была уже глубокая ночь, когда автобус въехал в какой-то огороженный высокой стеной двор. Вспыхнул прожектор. Четверо вооруженных автоматами людей подошли к автобусу и открыли дверцу.

– Выходите!

Первым выбрался директор института.

– Руки, пожалуйста, док, – попросил его один из встречавших, держа наготове наручники.

Через час вся группа врачей была введена в длинный подвал, в котором уже сидело человек сто, не меньше.

– Ну, вот вы все и в сборе, – приветствовал пленников вошедший вслед за ними молодой человек. – Включите свет! – распорядился он кому-то. Подвал залил поток яркого света. – Итак, господа, должен нам сообщить, что ваш подпольный синдикат, занимавшийся похищением детей и продажей их органов для трансплантации, сегодня заканчивает свое существование. Нам удалось собрать здесь всех. И тех, кто под видом усыновления вывозил детей из стран Южной Америки, и тех, кто их потом перепродавал в институт трансплантации органов и тканей, и тех, кто потом у живых еще детишек вырезал печень, сердце, глаза, лоскуты кожи, почки.

– Дорогие папочки! – обратился он к группе стоящих поодаль арестованных. – Я с удивлением не вижу на вас траурной одежды по вашим усыновленным мальчикам и девочкам. Правда, вы каждый раз меняли фамилии… Итак, джентльмены, настало время облегчить душу. К сожалению, здесь нет священника. Но его с успехом заменит видеокамера. Вас здесь много, и параллельно будут работать десять видеокамер в соседних помещениях. Итак, кто первый?

– Кто вы, черт возьми, такие? – вскричал директор института.

– Мы – частное сыскное бюро. Я вам не солгал. Действительно, нами было обнаружено ваше тщательно спрятанное кладбище, и там сейчас большая толпа журналистов, экспертов и полицейских. Но перед тем, как передать материалы в Интерпол и судебным органам, мы решили сами поговорить с вами, если, конечно, вы изъявите на то желание.

– Не дождетесь! Вы можете передать нас полиции, но с вами мы разговаривать отказываемся!

– Очень жаль! Вам придется немного поразмыслить. Уверен, что вы перемените решение.

Молодой человек дал знак, и его помощники приступили к делу. Не обошлось без свалки, но через два часа все было кончено. Под потолком подвала шли несколько толстых балок. К ним, с промежутками в полметра, были подвешены все арестованные.

– Подумайте, господа. Если кто решит облегчить душу, прошу дать знак охране.

Молодой человек повернулся и вышел.

Через неделю после описанных событий все телекомпании мира в течение трех дней вели передачу о раскрытии подпольного синдиката, занимавшегося умерщвлением похищенных детей с целью продажи для трансплантации их органов. Были обнаружены два тайных кладбища, где лежало, по неполным подсчетам, около десяти тысяч детских трупов в возрасте от восьми до пятнадцати лет. Полиция произвела массу арестов, однако главари синдиката, те, которые дали показания перед видеокамерой, бесследно исчезли.

Из посторонних один-единственный человек на планете знал, чьих рук дело разгром синдиката и кто навел ужас на торговцев наркотиками. Это был Северцев. Но он молчал. «Как Сергей заставил их давать показания?» – не раз задавался вопросом Северцев и даже себе боялся ответить на этот вопрос, хотя смутно догадывался.

Интерпол сбился с ног в поисках «частной фирмы», поставляющей регулярно в его распоряжение видеозаписи и не дающей при этом ни одного живого свидетеля.

Ужас торговцев наркотиками был настолько велик, что известный воротила в этом бизнесе, некий Фрайфельд, отсидевший по приговору суда десять лет, не захотел выходить из тюрьмы, и когда ему было отказано в дальнейшем содержании в тюрьме, тут же после выхода из нее ограбил первый попавшийся магазин и сел сразу же за это еще на пять лет.

По-видимому, тюремный телеграф был более осведомлен, чем Интерпол.

Агенты Каупони разыскали-таки в Скалистых горах заброшенную усадьбу и, как рассказали, случайно зашли в подвал. Вскоре пачка фотоснимков лежала на столе у Каупони. Может быть, впервые за свою жизнь шеф мирового подпольного бизнеса почувствовал, как ужас ледяной рукой сжимает ему сердце. Каупони велел никому не показывать снимков.

– Господа! – Каупони еле сдерживал ярость. Он оглядел сидевших. Собрались почти все руководители региональных отделений партии.

– Господа! Довожу до вашего сведения, что убытки, которые понесла наша фирма, уже достигли четырех миллиардов международных кредиток. В Пакистане паника. Мы четыре месяца не получаем оттуда ни грамма товара. И, по-видимому, получать не будем, так как посевы сожжены напалмом. Там уже десять лет ничего расти не будет. Все вы знаете, какая судьба постигла наших лучших поставщиков. Кроме того, мы потеряли около ста судов. Они исчезли бесследно вместе с командами. Потом, эта идиотская передача в эфир с показаниями Сильванио, который тоже исчез бесследно. Кто-то звонит по телефону в отделения Интерпола и сообщает точные адреса складов и фабрик переработки. Вначале мы думали, что все это работа Интерпола, но наши агенты, внедренные туда, в один голос сообщают, что это не так. Что будем делать? Кто ведет против нас войну, я вас спрашиваю? Учтите, убытки эти наносят огромный ущерб нашему движению. Если акции неизвестных нам лиц не прекратятся, мы вынуждены будем снизить темпы подготовки известного вам дела. Присутствующие здесь должны немедленно покрыть убытки из своих личных средств! И делайте, что хотите. Я должен знать, кто против нас работает?!

– Они называют себя частной фирмой, – раздался голос из зала.

– Слышал это много раз! – отмахнулся Каупони. – Я спрашиваю вас, что делать? Думайте, черт вас возьми!

– Надо вооружить суда и караваны бластерами.

– Чушь! Если это станет известно, то сами знаете, что произойдет. Это оружие мы держим пока в тайне и его нельзя пускать в дело до решающего момента.

– Может быть, войти с ними в соглашение? – робко произнес представитель Юго-Европейского филиала. – Пустить их в долю?

– А потом, когда они обнаружат себя, – уничтожить, – развил мысль представитель китайской партийной группы.

– Это идея, – согласился Каупони, – но, – продолжал он, – она пока не имеет под собой реальной почвы. Мы не знаем, кто они! И это главное! Все, кто побывал у них в руках, не вернулись, за исключением неграмотных погонщиков верблюдов. – Каупони на минуту задумался, потом повернулся к секретарю: – Вызови мне Бэксона, – тихо, чтобы никто не слышал, сказал он. Затем обратился к собравшимся партийным руководителям. – Нам надо подумать о новых способах транспортировки товара. Ясно, что авиация и большие суда отпадают. При заходе в порт их дно осматривается аквалангистами Интерпола. А снять контейнеры на ходу судна не представляется возможным. Я жду ваших предложений…

Через час гости покинули загородный дворец Каупони. А через несколько дней Сергей, сидя в снятой им вилле на берегу норвежского фиорда, рассматривал их фотографии.

– Выяснили, кто такие? – спросил он Николая, который привез ему снимки.

– Выясняют. Думаю, недели через три мы будем знать о них все, включая адреса, счета в банках и любовниц.

– После их ликвидации начнем главную операцию. Теперь ты здесь заменишь меня. Вот в этой папке карта путей транспортировки наркотиков и места их производства. Ты будешь отсюда руководить всеми отрядами. Вот тебе на первое время, – он протянул ему чек.

Николай отстранил протянутый чек.

– У нас есть еще средства, и они пополнены в результате операций. Мы захватили большое количество наличности.

– Все-таки возьми, поскольку решено увеличить численность боевых групп. Они нам скоро будут нужны при ликвидации их основных гнезд. Завтра я улетаю во Флориду. Там, – он усмехнулся чему-то своему, – меня ждет встреча с одним старым знакомым. Ты перебросишь туда, – он на минуту задумался, – третий и восьмой отряды. Как только они прибудут, пусть командиры свяжутся со мной по этому адресу, – он протянул ему листок бумаги. – Я буду там под другим именем, но они знают меня в лицо. Вот вроде и все. Да! Вот еще, очень важное. Как у тебя, получается?

– Ты знаешь, получилось! – радостно сообщил Николай. – Сначала туго шло, а затем, когда сам поверил, что могу, получилось! Я уже трем передал это.

– Надо, чтобы распространение шло быстрее. К концу года методом должны владеть все бойцы отрядов.

– Сделаем, Сергей! Я тебя понял. Если все будут владеть методом, то…

– Подожди, рано загадывать, но будем надеяться.

– Будем!

– Да, вот еще, – Николай вопросительно посмотрел на Сергея. – Почему ты приказал вырезать из копии видеозаписи, которую передавали по миланскому телевидению, все показания относительно Каупони и партии неогуманистов, оставив только то, что касалось торговли наркотиками и похищения женщин в подпольные публичные дома?

– Еще не время. Пусть Каупони думает, что нам ничего не известно об их заговоре.

– Но ведь скоро выйдет твоя книга?!

– Вот тогда и начнем действовать.

– Может быть, захватить самого Каупони?

– Во-первых, его хорошо охраняют и без шума взять его не удастся. Пока. Затем, мы еще не знаем расположения их боевых отрядов. Дело в том, что и Каупони не знает точной их дислокации. Это с его стороны разумная мера предосторожности. Он знает только руководителей региональных боевых групп. Тронув Каупони сейчас, чего нельзя будет скрыть, мы сразу же насторожим командующих группами, и они успеют сменить дислокацию, а может быть, начнут действовать самостоятельно. Тогда процесс выйдет из-под управления. Нет! Каупони пока трогать нельзя. Надо только не спускать с него глаз и фиксировать всех, с кем он встречается. Среди них могут быть и руководители боевых групп. Они-то нам и нужны в первую очередь.

– Не пойму, как, может руководитель всего движения не знать расположения боевых групп?

– Это решение руководства партии. Никто из них не знает расположения групп. Своего рода страховка от провала. Надо сказать, что они это мудро решили. Ведь первый разгром неогуманистов удалось осуществить так легко именно потому, что руководитель движения был осведомлен о расположении всех штурмовых отрядов. Теперь они учли свою ошибку.

Бэксон никогда не видел своего шефа в такой ярости. Каупони встретил его, стоя посреди своего роскошного кабинета. Бэксон первый раз был допущен сюда, что уже говорило об особой важности вызова. Кабинет находился глубоко под землей. Одна стена его – сверхпрочное толстое стекло – отделяла кабинет от океана. За окном, в освещении скрытых прожекторов, плавали стаи рыб среди развалин древних храмов. Все это было создано искусственно и должно имитировать затонувшую Атлантиду. Бэксон также знал, что из кабинета, через шлюз, можно выбраться наружу, где, укрытая в огромном гроте, стояла скоростная подводная лодка, оснащенная не только лазерными и магнито-импульсными пушками, но и специальными устройствами, позволяющими лодке быть неслышимой и невидимой для всех известных средств обнаружения.

Бэксон узнал о ней совершенно случайно, но у него хватило сообразительности молчать и никому об этом не говорить. Он бы не дал за свою жизнь и полкредитки, если бы Каупони пронюхал, что ему, Бэксону, известна тайна подлодки. Когда речь шла о собственной безопасности, Каупони не останавливался ни перед чем. Никакие заслуги и преданность не спасли бы человека, проникшего в эту строжайшую тайну.

…Увидев входящего Бэксона, Каупони быстро подошел к нему и с яростью сунул под нос растрепанную книгу.

– Ты читал? – зашипел он.

– Когда мне читать? – ошеломленно спросил Бэксон, откидываясь назад всем корпусом, в то время как Каупони продолжал тыкать ему в лицо раскрытой книгой. – Я ведь только вернулся из сельвы.

– Ах, не читал? Так почитай, скотина! – заорал Каупони. – Садись здесь, – он указал на кресло возле письменного стола, – садись и читай!

Бэксон послушно взял книгу и принялся читать.

Каупони между тем быстро ходил по кабинету взад-вперед, повизгивая при этом, не в силах сдерживать ярость и возмущение.

Бэксон прочитал несколько страниц, затем перелистал книгу и стал читать с середины. Встретив имя Каупони, он сосредоточился.

Каупони не выдержал, подскочил к нему, вырвал книгу и, бросив ее на пол, стал топтать ногами. Остановившись, подошел к столу и вытащил из ящика пистолет.

– Я тебя сейчас застрелю, – тихо и почти ласково сказал он, направляя на Бэксона дуло пистолета.

– За что, шеф? – в страхе, срывающимся голосом спросил Бэксон. «Этот дурак и впрямь выстрелит, – подумал он, напрягаясь. – Что, если сейчас сделать рывок и выбить из рук пистолет?». Но Каупони уже опустил оружие.

– Ты прочитал имя автора? – уже спокойно спросил он.

– Не успел.

– Возьми и прочти тогда.

Бэксон поднял растрепанную книгу.

– Ну, что теперь скажешь, мерзавец? – опять наливаясь яростью зашипел Каупони. – Кому было поручено взять его сразу же, в адаптационном центре?

– Я же докладывал вам, как все получилось. Это же самый настоящий дьявол. Кто мог ожидать? Тринадцать человек убито. Двое, из них одна женщина, спаслись. Я говорил вам, это мой агент в институте СС, очень способный…

– К черту!!! Надо было послать сорок! Нет, сто, черт подери, человек! Ты понимаешь, что теперь будет? Ты же сорвал все! Все! Ты понимаешь это, дубина?!

– Ну, положим, не все. Не отчаивайтесь, сын мой, возьмите себя в руки, не все потеряно, – раздался спокойный голос.

Бэксон повернулся и увидел входящего в кабинет кардинала. Это был единственный человек на Земле, кого пускала охрана Каупони без доклада.

– Пошел вон и жди, когда я тебя вызову! – бросил через плечо Каупони Бэксону и поспешил навстречу кардиналу.

Бэксон буквально вылетел из кабинета.

– Вы все знаете. Ваше Высокопреосвященство? – спросил Каупони, почтительно склоняясь к руке кардинала.

– Естественно, сын мой. Потому я и здесь. Сразу же, как только мне попала в руки эта грязная книжка.

– Что же делать?

– Спокойно. Не все, нет, не все потеряно. Нам только придется отложить референдум. Сами понимаете, что время теперь для этого неподходящее.

Кардинал прошелся по комнате, мягко ступая по ковру. Каупони провожал его глазами.

– Странно, что автор, которого вы, между прочим, так легкомысленно упустили, несмотря на мое предупреждение, так точно описал нашу с вами тактику и планы, предвидя многие последствия. Можно подумать, что он является одним из ведущих деятелей вашей партии.

– Вы кого-то подозреваете?

– Все может быть. Вам надо проверить, сын мой, свое окружение самым тщательным образом. Но это одна сторона дела. Другая, более существенная, это то, что СС действительно заблокирована. Сведения точные, – остановил он движением руки вскочившего Каупони. – Увы, самые точные, из первых рук. И вот еще что, особо важное. Из тех же источников мне стало известно, что автор пасквиля – единственный человек, которого СС допустила к себе. Вам это ни о чем не говорит?

– Тогда… – Каупони замолк, не решаясь произнести вслух свою догадку.

– Да, именно так и обстоит дело. К великому сожалению! – подтвердил его догадку кардинал. – Эта книжонка написана СС! Она является, я бы сказал, художественным пересказом созданной СС модели. Из этого следует, что СС настроена против нас и знает о наших планах. Если сравнить эти факты с событиями, которые развернулись спустя два месяца после исчезновения известного вам человека, то можно догадаться, кто ведет эти действия.

– Что же делать, святой отец?

– Все в руках Божьих. Главное сейчас – во что бы то ни стало, я подчеркиваю, во что бы то ни стало, найти так называемого автора и захватить его.

– Я ему придумаю такую казнь…

– Напротив. Вы окружите его вниманием и всесторонней заботой. Постарайтесь на любых, слышите, на любых условиях привлечь его на свою сторону! Вы, может быть, заметили, в книге сообщено, что СС неуязвима. Как вы рассчитываете добиться с ней соглашения, хотя бы о нейтралитете, без помощи этого человека?

– А это опасно? Я имею в виду выход СС из-под контроля.

– Более чем опасно. На Земле, как мне стало известно из тех же источников, нет такой силы, которая может противостоять СС. Правда, она не проявляет агрессивности, иначе бы мы с вами уже не сидели здесь. Но кто может поручиться за будущее?

– Понятно, отец мой! Так и сделаем. Я найду его!

– Найдите! Обязательно найдите! А пока сделайте вот что. Подайте на него в суд.

– Что это даст?

– Ровным счетом ничего, кроме того, что наш противник подумает, что мы не догадываемся об истинном авторе книги.

– Хорошо. Я сегодня же дам распоряжение своим адвокатам.

Каупони подошел к бару, вделанному в стену кабинета, и налил из бутылки два бокала.

– Ваше любимое, хиоское, – сказал он, протягивая кардиналу бокал.

Кардинал отпил глоток вина и поставил бокал на стол.

– Это не все, сын мой! – в его голосе появились металлические нотки. – Как мне стало известно, ваше финансовое положение несколько пострадало в результате акций противника?

– Вынужден признать, что именно так, и я жду помощи церкви.

– Погоди, сын мой. В этой книжонке, – он кивнул на лежащую на полу растрепанную книгу, – есть небольшое сообщение о ваших будущих взаимоотношениях с церковью. Учитывая истинного автора книги, мы не можем не проявить настороженности и не потребовать дополнительных гарантий.

– Святой отец! Клянусь вам Всевышним – это самая грязная клевета! Я наипокорнейший слуга церкви, и вы это знаете!

– Увы, сын мой, пути Господа неисповедимы, а душа человеческая блуждает в потемках.

– Вы мне не верите?!

– Послушайте, Каупони. Вы деловой человек. При чем тут верите – не верите? В больших делах решающую роль играет не вера, а гарантии.

– Я вам их предоставлю, какие только вы пожелаете.

– Вот и хорошо. Мы уже продумали их на нашем совете.

– И…?

– Во-первых, вы смените резиденцию и будете руководить вашим движением из Тибета. Там, правда, не будет таких удобств, – кардинал иронически обвел взглядом кабинет, – но сносные условия мы вам обеспечим. Это первое. Во-вторых, в каждый ваш штурмовой отряд войдут наши люди в количестве, которое мы вам укажем.

– Но это уже не союз, а полное подчинение!

– Подчинение церкви, сын мой, долг каждого доброго христианина. Мне поручено передать вам, что если я встречу отказ на эти скромные и справедливые условия, то Союз церквей порывает с вами все отношения и публично об этом заявляет. Кроме того, мы потребуем назад свои вклады во все банки, контролируемые вами и вашими людьми. Я не могу гарантировать, что ваша партия после этого будет признавать вас своим вождем. А святое место, сын мой, никогда не пустует.

Каупони весь кипел от ярости. С каким удовольствием он размозжил бы голову этому попу! Однако он справился с собой и смиренно склонил голову в знак того, что принимает условия.

– Я не сомневался в вашем благоразумии, сын мой, – сказал, поднимаясь с кресла, кардинал и протягивая ему руку ладонью вниз. Каупони почтительно поцеловал ее и проводил кардинала из кабинета.

– Вызвать Бэксона! – рявкнул он секретарю в приемной.

Как только дверь за кардиналом закрылась, он уже не мог больше сдерживать распирающую его ярость. Как крыса под фонарем, заметался по кабинету. Затем вытащил из ящика стола пистолет и почти в упор выстрелил в бокал с недопитым вином кардинала. Когда заглянул испуганный секретарь, он пустил пулю и в него, но, к счастью, не попал.

– Бэксона! – заорал он. – Я сказал, Бэксона!

Бледный как полотно Бэксон предстал перед ним, подталкиваемый сзади телохранителями.

– Отпустите его, – Каупони уже успокоился.

– Садись, старина, – почти дружеским тоном пригласил он Бэксона занять кресло напротив.

Бэксон сел на краешек, готовый в любую минуту вскочить.

– Слушай меня внимательно. Ты, старый солдат движения, допустил преступную оплошность. Ее надо исправить во что бы то ни стало. Это твоя жизнь. Не исправишь – пеняй на себя. Исправишь – считай, что у тебя в кармане пост будущего главы политической полиции. Ты меня понял?

– Понял, шеф! Все сделаю, – Бэксон понял также, что уйдет сегодня живым из дворца, а это его занимало в первую очередь.

– Ищи зацепку. Хоть какую-нибудь, но найди!

Осознав, что останется жив, Бэксон уже совсем успокоился и мог думать. Он всегда отличался быстрой сообразительностью, и Каупони это ценил. Действительно, через минуту Бэксон поднял голову, и по его взгляду Каупони понял, что он уже что-то придумал.

– Есть одна зацепка, – ловил мысль Бэксон. – Но я должен отправиться во Флориду. Там живет дочь моего бывшего друга. Очень красивая девка…

– Ерунда! Если тебе нужны красивые девки, я их тебе здесь предоставлю хоть дюжину.

– Вы меня не поняли, шеф. Дело в том, что она была личным врачом этого человека в институте СС и хорошо его знает. Мне, кстати вспомнил, моя агентка сообщала, что когда она внезапно уехала из института, то этот человек искал ее и, видно, был очень взволнован.

– Может быть, он влюбился в нее? – с надеждой в голосе предположил Каупони.

– Все может быть. Я же говорил, что она очень красива.

– Ты сказал, что ее отец был твоим другом. Он что, наш? И почему был? Погиб?

– Нет, жив.

– Тогда надо его использовать, чтобы вернее повлиять на… как ее зовут?

– Эльга!

– Странное имя, но неважно. Так как насчет отца?

– Отца мы вынуждены были прооперировать. Он хотел бежать.

– Черт возьми! А она об этом знает?

– Нет. Я сообщил ей, что ее отец погиб и поручил мне перед смертью заботиться о ней. Я не собирался, конечно, заботиться, но сказал так, на всякий случай. У меня был небольшой план. Я ее хотел использовать. Ну, короче, заманить и пустить в дело. Хотя, откровенно говоря, было жалко, привык к ней. Но уж очень был зол на этого дурака и хотел, понимаете, при нем ее…

– Однако ты порядочная сволочь, – засмеялся Каупони. – Впрочем, для твоей будущей должности как раз подходит. Смотри, не упусти теперь девку!

– Я уже наводил справки. Мне сообщили, что она уехала в Россию и должна вот-вот вернуться.

– Как только нападешь на след этого человека, сам ничего не предпринимай, но срочно извести. Если меня на месте не будет, сообщишь кардиналу.

– Вы собираетесь уехать?

– Это тебя не касается! – рыкнул Каупони, мгновенно приходя в отвратительное расположение духа. Немного успокоившись, он нажал кнопку вызова секретаря.

– Выдашь Бэксону сорок тысяч наличными, – распорядился он, когда секретарь вошел.

– Смотри, – предупредил Каупони Бэксона, – если ты не выполнишь задание, я эти деньги выдеру из тебя вместе с твоими потрохами!

Кардинал между тем ехал в электромобиле, направляясь в Сан-Франциско. Через час должен быть прямой рейс в Рим. Билет уже заказан, в аэропорту его ждут спутники, с которыми он возвратится домой.

Кардинал был доволен достигнутыми результатами в переговорах с Каупони. Ясно, что этому подонку нельзя доверять. Но пока нет другой кандидатуры. «Может быть, со временем, – думал он, – я сменю Каупони на своего человека. Пока же пусть эта обезьяна делает свое дело».

Электромобиль внезапно затормозил. Кардинал отвлекся от мыслей и посмотрел из-за спины шофера на дорогу. Впереди стояла полицейская машина. К ним шли трое в форме и с автоматами в руках.

– Военная полиция, – пояснил шофер и добавил: – Что-то случилось!

Действительно, сверху послышался звук снижающегося вертолета.

– Прошу выйти из машины и предъявить документы, – строго потребовал офицер. – Кардинал Винцетти? – осведомился он, рассматривая документы.

– Да, это я.

– Прекрасно, ваше преосвященство. Я попрошу вас и вашего шофера пересесть в этот вертолет, – он указал на севшую на обочине шоссе машину.

– В чем дело? – строго спросил кардинал. – Я являюсь личным представителем Папы Римского и секретарем Всемирного Союза Церкви. Объясните, что здесь происходит?

– Успокойтесь. Вам все объяснят в полицейском участке. Прошу, – офицер довольно решительно взял кардинала под руку и повел к вертолету. Уже не церемонясь, полицейские втащили туда шофера.

– Вы обвиняетесь в изнасиловании несовершеннолетней, – сообщил ему офицер, когда вертолет поднялся в воздух.

Кардинал похолодел. Да, действительно, было такое три года назад. Но он щедро заплатил родителям восьмилетней Евы, так звали эту девчонку. Надо было дать больше! Ах, как некстати!

– В таком случае, вы должны передать меня церковным властям. По законам региона Италии, гражданином которого я являюсь, клерикалы подлежат церковному суду.

– Вы забываете, что полиция прежде всего должна провести дознание. После дознания мы передадим вас Папе Римскому. Это я вам гарантирую, – заверил офицер.

«Все-таки какие нечестные люди! Слупили с меня три тысячи кредиток и обещали не поднимать шума. Вот так и верь людям. Девчонка сама виновата, строила мне глазки во время проповеди, а затем напросилась на исповедь. Надо сказать, что родители специально толкнули ее на это! Ах, я осел. Какой осел! Надо было потребовать у них взамен денег, которые я им дал, акт экспертизы. Я тогда страшно перепугался. И все же какие нечестные, непорядочные люди…»

Между тем вертолет включил реактивные двигатели и резко увеличил скорость. Кардинал взглянул в иллюминатор. Внизу – одни вершины гор.

– Куда вы меня везете? Это же не Сан-Франциско! – испуганно вскричал он.

– Спокойно, ваше преосвященство. Везем мы вас туда, куда надо. И не шумите. Скоро будем на месте.

Действительно, через двадцать минут вертолет выключил реактивные двигатели и пошел на снижение. Он опустился на широкий плоский выступ горы.

– Вот мы и прибыли. Прошу, – пригласил офицер.

– Так вы не полиция? – еще больше испугался кардинал.

– Нет! – последовал ответ. – Мы частная фирма!

– Добрый вечер, святой отец, – приветствовал Сергей кардинала, входя в бункер.

– Добрый вечер, сын мой, – ответил на приветствие кардинал, вставая с кресла. – Может быть, вы объясните мне, что это все значит?

– Это значит, что вы в плену у меня, и ваша судьба зависит от Бога, но заранее предупреждаю вас, отец мой, что она будет ужасной.

– Вы, мирянин, способны совершить насилие над слугою церкви? Берегитесь кары Господней!

– Ох, отец мой, – Сергей печально покачал головой. – Слуги церкви в своей истории совершили столько насилий над мирянами, что Господь Бог простит грешного мирянина, если он причинит ущерб его не совсем достойному слуге.

– Что вы от меня хотите? Кто вы? Если вам нужны деньги, то я вам предоставлю их, в разумном, конечно, количестве.

– Что вы! Что вы! – в ужасе замахал руками Сергей. – Чтобы я покусился на достояние святой церкви? Да за кого вы меня принимаете?

– Так что же вы, наконец, хотите от меня? – повысил голос кардинал.

– Не горячитесь, святой отец. Я буду вам задавать вопросы, а вы можете отвечать на них или нет, как вам заблагорассудится, только прошу вас пересесть в это кресло.

Он дал знак, и двое дюжих бойцов, подхватив кардинала, усадили его в кресло, которое походило на зубоврачебное. Через минуту ноги и руки кардинала были прочно фиксированы стальными обручами, на его обнаженную голову надвинули шлем с идущими от него проводами к большому ящику с экраном.

– Вы меня хотите пытать! – в страхе завизжал кардинал.

– Успокоитесь! Вам никто не сделает больно. Только вот на этом экране будут отражаться ваши воспоминания, которые одновременно мы запишем на видеопленку. Поэтому я и говорю вам, что вы можете не отвечать на мои вопросы.

Кардинал глотал воздух, не в силах произнести ни слова.

– Итак, вспомните свою последнюю встречу с Каупони и какой разговор происходил между вами.

– Это точно? – раздался в комнате голос Каупони.

– Что СС сама себя заблокировала? – переспросил голос кардинала.

На экране появилось изображение роскошно обставленного кабинета, в кресле сидел Каупони. Самого кардинала не было видно. Очевидно, он в данный момент не синтезировал в памяти себя и фиксировал только образ собеседника.

Кардинал сделал над собой усилие, и на экране замелькали женские фигуры в безудержном канкане.

– О, кардинал! – иронически воскликнул Сергей, – если можно, мы вернемся к этой части воспоминаний потом. Я хочу узнать, откуда вам стало известно о блокаде СС?

На экране появилось лицо, при виде которого Сергей удивленно присвистнул: – Ну и ну! Вы и не представляете, какую ценную информацию вы мне сейчас выдали. Спасибо, ваше преосвященство! А теперь, если вам не трудно, уточните время переворота, ориентировочно, конечно, я понимаю, что еще не все вопросы, связанные с ним, решены. Так, спасибо. Перейдем теперь к более существенному. Вам, должно быть, известно расположение баз и подпольных заводов. Я знаю, в это не посвящен даже Каупони. Итак, кардинал, напрягите память. Нет, не надо, богослужение мы с удовольствием посмотрим потом. Что вы знаете о базах на Тибете?

«Беседа» затянулась далеко за полночь.

– Так, спасибо, кардинал. Вы скоро отдохнете. Благодарю вас за чрезвычайно ценные сведения. И еще один вопрос. Что вы хотели сделать с Папой? Он, я понимаю, не в курсе ваших дел с Каупони. Ну-ну, спасибо, я так и предполагал. Яд? Ах, нет? Тогда что? Причем тут розы? Так, понимаю, столбнячный токсин? Каким образом? Ах, вот как? Не токсин, а культура столбнячной палочки. Что ж, очень, скажу, остроумно! Ни одна судебная экспертиза не придерется. Бедный Папа! Уколол пальчик шипом розы. Что ж, всякое бывает. Я думаю, Папе будет любопытно посмотреть эти кадры. Вы не находите, святой отец? А вот это уже лишнее, кардинал! Я понимаю, что вы не питаете ко мне добрых чувств, но зачем так пугать, посылая на экран мое изображение, да еще в таком виде, прикованным к столбу и на костре инквизиции?

– Вы дьявол! Оборотень! – не в силах сдерживать себя, с ненавистью выкрикнул кардинал. Он дернулся, но стальные зажимы крепко держали его в кресле.

– Насчет дьявола вы не правы, ваше преосвященство! А вот «оборотень» – это ближе. Я действительно оборотень, если судить о тех превращениях, которые мне пришлось пережить. Я был космонавтом, затем мирно жил на прекрасном острове с женой и двумя очаровательными крошками, потом попал в концлагерь на одной. Бог знает где находящейся в необъятном космосе, планете; стал одним из вождей прекрасного племени, состарился и умер, затем вернулся на свой остров молодым и здоровым, снова сражался, на этот раз уже с вашими приятелями, где впервые услышал имя Каупони. Теперь бой продолжается здесь, на Земле, и не кончится до тех пор, пока я, оборотень, как вы изволили выразиться, не отправлю в преисподнюю всех вас вместе с вашим Каупони.

– Так это вы? – догадался кардинал.

– Да, ваш покорный слуга.

– И это ваших рук дело: зверски убитые люди, способом, который больше достоин древнего ассирийца, чем цивилизованного человека.

– Ах, вы об этом? Да. Это не мною придумано. Так, кажется, расправлялись восточные деспоты со своими соперниками. Только вместо верблюда использовали деревянный ящик.

– А потопленные суда с командами? Кто вам дал право решать и карать?! Вы сами поставили себя вне закона! Есть правосудие, которое решает и определяет степень виновности. Вы же караете всех, без разбора, не определив степени вины каждого!

– Совершенно верно, ваше преосвященство. Я беру этот грех на душу. И скажу вам почему. С вашей мафией можно бороться методами самой мафии и даже более жестокими, иначе вас не победить. В течение трех столетий вы несли смерть и ужас людям. Теперь наш черед! И пусть ужас и страх смерти будет теперь вашим уделом! Поймете ли вы, ваше преосвященство, вы, главный пособник убийц детей и еще не родившихся поколений, пособник торговцев белой смертью? Вы должны понять, что у человечества нет иного способа борьбы с вами. Оно долго терпело. Но теперь пришел конец его терпению, и оно вас уничтожит, уничтожит, как кровососущего паразита, как патогенный микроб, без малейшего колебания и жалости. Вот истина, которую вы должны усвоить.

– А вам не кажется, что вы ошибаетесь? – кардинал взял себя в руки и заговорил спокойно. – Вы надеетесь победить зло, внося в мир еще большую жестокость. Но разве весь опыт человечества не противоречит вам? Нельзя творить добро при помощи зла, ибо добро тогда само становится злом.

– Ну, это философия. Хотя должен вам возразить. Есть такое понятие, как необходимая оборона. Согласно этому юридическому понятию, жертва нападения может применить против нападающего еще более сильное оружие, чем сам нападающий. В борьбе с тем злом, которое вы несете людям, они вправе применить к вам еще более жестокие методы. Это говорит юриспруденция, то есть наука о справедливости, если пользоваться точным переводом этого слова. А справедливость не является угрозой миру, ваше преосвященство.

Что же касается вас, то после детального обследования картин, запечатленных в вашей памяти, вы и копии мнемозаписей будут переданы церкви, которую вы предали.

– Не приписывайте мне того, чего я не совершал! Я не предавал церковь! Напротив, я стремился к восстановлению ее величия!

– Вы предали саму идею церкви, идею милосердия. Таким образом, вы, в сущности, стали ее заклятым врагом, врагом церкви и самого Господа Бога, имя которого – «любовь», как учит мировая церковь. Любовь, воплощенная в милосердии церкви. Ибо Бог, как вы учите, имеет земное воплощение в самой церкви. Как же вы можете, извращая лик Божий, считать себя его служителем? Вы – антихрист, ваше преосвященство!

– Легко хулить человека, тем более закованного по рукам и ногам.

– Вот здесь я согласен с вами, но что делать? Таковы обстоятельства, и с ними надо считаться.

Сергей подозвал помощника.

– Продолжи разговор с кардиналом, затем отбери самую интересную информацию, продублируй несколько раз и позаботься, чтобы после окончания главной операции записи отослали в Ватикан Папе, в Совет церквей, во Всемирный Совет и в самые крупные телестудии с объяснениями и комментариями. Самого же кардинала отправьте потом в Ватикан.

– Прощайте, ваше преосвященство. Мы уже, наверное, с вами больше не свидимся…

Выйдя из бункера, он прошел по коридору в медицинский отсек.

– Рудольф, – обратился он к старшему врачу медицинской службы, – сразу же после окончания допроса кардинала поместить в анабиозную ванну. Надо, чтобы он дожил до передачи его в Ватикан и церковного суда. Это гарантия, что он не наложит на себя руки. Старый греховодник прекрасно понимает, что его ждет после суда. Церковь жестоко карает неудачных вероотступников…

Бэксон позвонил Эльге из Майами и предупредил, что вечером будет у себя дома. Он попросил, если Эльга найдет возможным, зайти к нему после восьми.

– Лучше вы приходите ко мне, – предложила Эльга. – Я что-то неважно себя чувствую в последнее время, – пожаловалась она.

– Что с тобой? – в телефонной трубке голос Бэксона звучал с неподдельным беспокойством.

– Думаю, что ничего серьезного. Просто устала… И переживания, и дорога… В общем, обычная женская слабость.

– Может быть, привести врача?

– Не стоит. Приходите, я буду вас ждать. Приготовлю ваш любимый пирог с яблоками, – пообещала Эльга и повесила трубку.

– Боже, как я рада, что вы приехали! – приветствовала она Бэксона, когда тот пришел.

– Я тоже рад, моя девочка, – расплылся в улыбке Бэксон, целуя ее в подставленную щеку. – Посмотри, что я тебе привез, – сказал он, проходя в холл и усаживаясь в кресло, которое ему подвинула Эльга. Он вынул из кармана небольшой замшевый футлярчик.

– Какая прелесть! – воскликнула Эльга, раскрывая футляр. Она достала из него пару золотых сережек с крупными изумрудами и сейчас же примерила их возле зеркала.

– Спасибо! Но вы меня балуете, дядя Бэксон! К чему бы это? – она лукаво рассмеялась и шутливо погрозила пальцем.

– Не называй меня дядей, Эльга, – слегка поморщился Бэксон. – Не напоминай о моем возрасте.

– А вам хочется все время быть молодым?

Бэксон развел руками.

– Это я по привычке. Больше не буду. Вы действительно еще не выглядите так, чтобы вас называть дядей. – Она немного повертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон, потом сняла сережки, положила их в футляр и протянула Бэксону.

– Это слишком дорогой подарок, милый Бэксон, чтобы я могла его принять.

– Пустяки, Эльга. Ты мне как дочь и потом я чувствую себя в неоплатном долгу перед моим другом.

На глазах у Эльги показались слезы. Она закусила губу. Бэксон это заметил и поспешил исправить невольно нанесенный ей удар воспоминанием о погибшем отце.

– Прости меня, девочка. Я старый болтливый дурак.

– Ничего, сейчас пройдет. – Эльга смахнула слезинку.

– Ну, вот и хорошо, – Бэксон поднялся и обнял ее за плечи. – А сережки возьми. Ну сделай мне приятное. Прошу тебя!

– Давайте есть пирог, – предложила Эльга. – Я сейчас. – Она стала хлопотать у стола, принесла из кухни чашки, чайник и прекрасно запеченный большой яблочный пирог.

– О, мой любимый! – Бэксон с удовольствием потер руки и снова сел за стол.

Когда половина пирога была съедена, Бэксон откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел Эльге в лицо.

– Что, будет разговор? – спросила Эльга.

– Да, я хотел бы с тобой поговорить, если ты не возражаешь.

– Я слушаю вас.

– Понимаешь, Эльга, – он помолчал, как бы собираясь с мыслями, и продолжил после небольшой паузы, – ты выросла у меня на глазах. Я тебя нянчил, когда ты была вот такая, – он протянул руку над полом, показывая, какой была тогда Эльга. – Мы часто виделись и я привязался к тебе как к собственной дочери. Даже больше… Прости, что опять напоминаю об отце. Но после его безвременной кончины у тебя нет более близкого человека, чем я. – Он вопросительно взглянул на нее. Эльга молчала.

– Ты, – продолжал Бэксон, – красивая девушка. Даже очень. Если бы я был моложе, эдак лет на пятнадцать, – он засмеялся. Эльга тоже улыбнулась, – я бы попытался! Черт меня подери, но я когда-то был довольно симпатичным парнем, и если уж что задумывал, то добивался! – он рассмеялся и подмигнул правым глазом.

Эльга прыснула от смеха.

– Насколько я поняла, вы не делаете мне предложение? Жаль! А то бы я подумала.

– Спасибо, Эльга, Мне очень приятно слышать. Я знаю, что это неправда, но все равно приятно. Но давай будем серьезными.

Эльга сделала напряженно-серьезное лицо, но не выдержала и снова прыснула от смеха.

– Ну вот, ты не даешь мне говорить.

– Нет! Я внимательно слушаю! – лицо Эльги снова приняло обычное выражение.

– Тебе уже двадцать два года.

– Фи, Бэксон! Напоминать женщине о возрасте!

– Оставь, Эльга! Это тот самый возраст, когда надо всерьез подумать о замужестве. Я был бы более спокоен за твою судьбу, если бы знал, что рядом с тобой находится верный друг. Мы не вечны. Я тебе не говорил, но ты, наверное, догадываешься сама, что работа у меня сопряжена с опасностями. Если со мною что-то случится, ты останешься совершенно одна. Это меня больше всего беспокоит.

Эльга положила локти на стол и, подперев подбородок руками, сжатыми в кулаки, весело взглянула в лицо Бэксона.

– Понимаю! Вы нашли мне жениха?!

– Нет, не нашел, но хотел бы вместе с тобой обсудить такой вариант.

Эльга встала, прошлась по комнате и, остановившись у зеркала, вновь оглядела себя со всех сторон.

– Дело в том, что у меня уже есть жених.

– Кто-о? Наверное, один из этих молодых хлюстов, увивающихся за красивыми и богатыми невестами?

– Нет, он не молод, хотя выглядит значительно моложе своих лет. Впрочем, я еще не решила. Есть одно «но», которое, признаться, меня отпугивает.

– Что же это?

– Ну… он сильно отличается от всех моих знакомых… очень сильно…

– Что?! Неужели негр?! Этого еще не хватало! Да ты что, Эльга? Опомнись! Да я его…

– Успокойтесь, он такой же белый, как и мы все. Дело не в этом. Он не совсем человек. Боже, я не то говорю…

– Эльга! Ты меня пугаешь! Как это понять «не совсем человек»?

– Ну, в общем, он был когда-то человеком, потом погиб, и его память записали на клонинг…

«Какая удача! Просто невероятно! Это значительно упрощает дело», – Бэксон постарался справиться с охватившим его волнением. Он уже догадался, о ком идет речь, но сделал вид, что не понимает.

– Словом, – продолжала Эльга, – мы с ним познакомились в институте СС, я была его личным врачом. Он, кажется, влюбился в меня. Должна сказать, что он очень симпатичен мне, но, как подумаю, что он клонинг… Я боюсь, что потом… вдруг он вызовет у меня отвращение?

– Глупости, Эльга. Я догадался, о ком идет речь. Он настоящий человек и, я бы сказал, в биологическом отношении более совершенен, чем обычный, рожденный в муках… Это, несомненно, выдающаяся личность, и я бы полностью одобрил твое решение выйти за него замуж.

– Правда? – обрадовалась Эльга.

– Истинная правда! К тому же он достаточно богат, умен и, я уверен, займет в нашем мире высокое общественное положение. Если он сделал тебе предложение, то искренне поздравляю. Ничего лучшего я, при всем моем желании, тебе не мог бы предложить.

– Ну, если вы такого о нем мнения, то я, пожалуй, соглашусь на его предложение. Кстати, он недавно мне прислал письмо. Я сейчас его найду. – Она встала и поднялась на второй этаж.

«Бэксон, ты – большая умница! – мысленно поздравил он себя. – Как хорошо, что я о ней вспомнил. Итак, второй по значимости пост государства будущего в моих руках. А это… В общем, там будет видно. Дурак Каупони еще вспомнит, как он тыкал мне в морду книгу! Всему свое время!»

– К сожалению, не нашла письма, – недоуменно развела руками Эльга, спускаясь по лестнице. – Ума не приложу, куда я его задевала? Но это неважно. Он должен скоро позвонить мне и я, наверное, поеду к нему.

– Поезжай непременно!

– Вы советуете? Я спрашиваю вас, как самого близкого друга отца.

– Конечно, моя девочка. Выходи замуж. Мы славно погуляем на твоей свадьбе, и я надеюсь еще понянчить твоих крошек. У тебя их сколько будет?

– А ну вас, – отмахнулась Эльга.

– Ладно, ладно, – засмеялся Бэксон, – не буду. Хотя, это дело житейское. Кстати, он сюда приезжал? – как бы невзначай спросил он.

– Да, и довольно часто. Правда, он приезжал не надолго. У него вечно какие-то срочные дела.

«Знаю, какие это дела, – зло подумал Бэксон. – И все же я страшный болван. Если бы я проследил за ней, то он был бы уже давно у меня в руках. А может быть, так лучше? Если бы я его сразу… то Каупони не предложил бы мне пост начальника полиции. Как говорится, спеши медленней».

– О! – он взглянул на часы. – Уже одиннадцать. Я заболтался. Ты, наверное, хочешь спать? Я зайду как-нибудь к тебе, – пообещал он, беря в руки шляпу. – И вот еще. Прошу тебя, не обижай старика! Надень сережки и носи их постоянно. Я тебя очень прошу! Мне так приятно видеть их на тебе. – Он открыл лежащий на столе футляр и достал серьги. – Тебе они очень к лицу. Дай я сам их надену.

– Ну, если вам так хочется, – сказала она, подставляя одно, потом другое ухо.

Бэксон с удовольствием осмотрел ее со всех сторон.

– Тебе они удивительно идут! В них ты еще больше понравишься своему Сергею. Видишь, я даже знаю, как его зовут. – Он весело расхохотался, довольный смущением Эльги, и, помахав на прощанье рукою, вышел.

Бэксон в этот же вечер установил тщательное наблюдение за домом Эльги. Он привез с собой четырех, можно сказать, самых лучших своих агентов, которые, сменяясь, незаметно следили за каждым движением хозяйки маленькой виллы, стоящей поодаль от других, на тихой глухой улице небольшого городка.

Кроме внешнего наблюдения, круглосуточно велась запись радиопередач миниатюрного подслушивающего устройства, вделанного в подаренные Эльге сережки.

Пока все шло так, как и предполагал Бэксон. Эльга бегала по магазинам, покупая наряды, что было вполне естественно в поведении девушки, выходящей в ближайшее время замуж.

Сергей звонил Эльге трижды и каждый раз из нового места. Первый звонок был из Вашингтона. Бэксон уже хотел кинуться туда с группой захвата, но решил подождать и играть наверняка, то есть, дождаться встречи его с Эльгой, с которой теперь не спускали глаз. Однако дня через два последовал звонок из Боготы. У Бэксона шевельнулось что-то под ложечкой. Не подбирается ли этот неуловимый противник к его базе? Однако разговор с Эльгой не содержал ничего интересного. Обычная болтовня влюбленной пары. Еще через неделю – третий звонок. Сергей сообщил, что скоро вернется в Штаты и уже подыскал отличную виллу в горах. Он обещал вскоре позвонить и сообщить ей адрес.

Все шло хорошо. Даже слишком. Бэксон был опытным разведчиком и знал, что когда все идет гладко, то в ближайшее время жди подвоха. Нередко именно в такой тиши противник уже поймал тебя на крючок и водит, как рыбак водит крупную рыбу, перед тем как вытащить из воды. Бэксон невольно поежился. Он еще раз проанализировал события прошедших трех недель, но ничего подозрительного не обнаружил. Эльга ни с кем из посторонних не встречалась. По вечерам проводила время у экрана телевизора. Разговоры ее с Сергеем, записанные на пленку, тщательно анализировались, никаких признаков передачи кодированной информации не обнаружено. И все же чувство близкой опасности не покидало Бэксона. Вскоре его предчувствия оправдались.

Поздно вечером на его виллу один из его агентов привел изможденного, еле передвигающего ноги человека. Бэксон с трудом узнал в нем толстяка Альтермана, врача своей базы на берегу Куари. Кожа на нем висела, как складки плохо сшитой одежды.

– Что случилось? – ошарашено спросил Бэксон, когда узнал в нем лагерного врача.

– Все! Кончено! – ответил он и повалился на стул. – Дай мне глоток коньяка. У меня нет сил.

Бэксон налил полстакана. Альтерман осушил его одним глотком и уронил голову. Молчание затянулось.

– Ну говори толком! Что случилось? Почему ты здесь? – с нетерпением и страхом потребовал Бэксон.

– Базы больше не существует! Всех! Понимаешь, всех!

– Что с базой?! И кого, всех?!

– Нас обстреляли ночью ракетами, начиненными какой-то гадостью, которая действует сразу. Когда мы очнулись, то обнаружили себя связанными и сваленными в кучу на площадке возле причала. Понимаешь? Словно мы не люди, а дрова…

– Ну а потом? Вас что, допрашивали?

– В том-то и дело, что нет. Нас просто брали по двадцать пять человек, вели на причал и расстреливали, не говоря при этом ни слова. Всех шестьсот человек! Стреляли и в воду. И молчали… Они молчали! – Альтерман забился в истерике.

– А завод, оружие?!

– Откуда я знаю? Меня повели в третьей партии. Я уцелел чудом, потому что сообразил упасть на полсекунды раньше, чем раздалась очередь. Я погрузился в воду. К счастью, веревка, которой нам связали руки, была слабо затянута. Мне посчастливилось развязать ее. Спрятался под причалом так, что наружу из воды выступал только нос. Четыре часа я слышал выстрелы и плеск от падающих тел. Вся река была покрыта плавающими трупами. Это ужасно, Бэксон! Глубокой ночью я выбрался из своего убежища и поплыл по течению. Я плыл среди трупов, и вода была липкой от крови! – Альтерман затрясся и зарыдал.

– Какая жестокость, Бэксон! Нечеловеческая жестокость!

– А он и не человек, – выдохнул Бэксон.

– Кто?

– Их руководитель!

– Так кто же он?

– Оборотень! Это не первая база, Альтерман, но вы – первый свидетель. С других, разгромленных, очевидно, таким же образом, никто живой не ушел. Он уничтожает всех! Он из тех, кто вначале стреляет, а потом уже разговаривает. Хотя о чем я? Он не разговаривает вообще! Он только стреляет! Я не могу точно сказать, сколько уже баз уничтожено, так как сам не знаю их числа и расположения, но, наверное, другие подверглись такому же разгрому. Альтерман, это конец! Ты видел его там?

– Я не знаю, о ком ты говоришь. Если об их начальнике, то, когда мы лежали, к нам подошел такой высокий, пожалуй, два метра ростом, русоволосый, лет на вид не больше тридцати, а то и двадцати восьми. Он посмотрел на нас и только махнул рукой остальным. Нас тут же стали выводить на причал.

– А он?

– Повернулся и не спеша пошел по направлению к заводу.

– И ни слова не сказал?

– Ни слова!

– Как же ты все-таки выбрался? В Куари ведь невозможно плавать…

– Страшно вспоминать! Я соорудил себе плот из трупов и плыл на нем до рассвета. Кругом кишели пираньи. Не думаю, чтобы хоть одно тело доплыло до ближайшего населенного пункта. Мой плот тоже подвергался нападению. Когда я причалил к берегу, половину трупов они уже обглодали. Страшно было смотреть на растрепанные куски мяса.

– Хватит! Я не могу слушать больше! – истерично закричал Бэксон.

Он налил себе и Альтерману по полному стакану коньяка и разом осушил свою порцию.

– Ведь какие ребята были, – скрипнув зубами, сказал он минуту спустя. – Один к одному!

Альтерман выпил свой коньяк.

– Да, – произнес он. – Можно сказать, отборные представители рода человеческого. Все как на подбор: рослые, здоровые, красивые. Сколько в будущем было бы славных родов! Скажи мне, Бэксон, неужели все то, о чем мы, с тобою мечтали в тихие вечера там, на берегах притока Амазонки, все это погибло?

– Не знаю. Но если с другими базами случилось то же, то да! У нас не будет реальных сил. Но ничего, – добавил он с яростью, – черт с ним, с Каупони, и с постом главы полиции. Теперь уже это, по-видимому, не имеет никакой ценности. Но до оборотня я доберусь! Ты его узнаешь?

– А как же! Я его запомнил на всю жизнь!

– Это хорошо. Скоро я предоставлю тебе возможность с ним встретиться, но уже при других, клянусь тебе моей незабвенной мамочкой, обстоятельствах! Вот что! Я тебя сейчас покормлю, а потом ты ляжешь спать. Утро, как говорят русские, вечера мудренее. – Он открыл холодильник и стал вытаскивать из него провизию.

– Давай, ешь, старина, – пригласил он Альтермана. – Я тоже с тобой за компанию поужинаю.

Но поесть им спокойно не удалось. Запыхавшись, к ним в комнату вбежал один из агентов.

– Скорее, шеф! Кажется, началось!

– Что, уже? А телефон?

– Ничего! Возможно, забарахлил передатчик. Она только что села в машину и поехала по направлению к Майами.

– Быстро одну машину за нею!

– Уже отправлена!

Бэксон кинул взгляд на Альтермана.

– Все, дружище! Охота началась. Сейчас я тебе что-нибудь подберу переодеться. Мы с тобой одинакового роста и комплекции. Ты был толще, но теперь в самый раз. – Он кинулся в спальню и сейчас же вернулся, держа в руках серый костюм, рубашку и ботинки. – Быстро одевайся! – приказал он.

В машине Бэксон натянул на голову парик и прицепил бороду. Затем одел темные очки с прикрепленным к ним пластиковым носом.

– Лучше, чтобы она меня не узнала, – пояснил он. – Тебя она вообще никогда не видела, так что сойдет и без маскарада. Придется лететь одним рейсом.

В аэропорту их встретил агент.

– Взяла билет на утренний рейс в Сан-Франциско, доложил он тихо. – Сейчас сидит в зале ожидания и смотрит ночной фильм.

– Кто с ней?

– Дэвид и Джованни.

– Отлично! Билеты?

– Уже взяты. Вот ваши, – он протянул Бэксону два билета на утренний рейс в Сан-Франциско.

Воздушный лайнер быстро набрал высоту и взял курс на Запад. Дождавшись начала горизонтального полета, Альтерман встал со своего кресла во втором салоне и прошел в первый. Спустя минуту он вернулся и, тронув Бэксона за рукав, тихо сообщил:

– Слушай, шеф! Я видел Сюзанну! Еще в аэропорту мне показалось, что это она. Теперь я уверен, что это именно она.

– Ты что?! – всполошился Бэксон. – Она же погибла!

– Я тоже так думал, но она жива. Летит с нами в первом салоне.

Бэксон внезапно затрясся мелкой дрожью от смеха.

– Фу ты! Как меня напугал! Это не Сюзанна, а Эльга. Они, я забыл тебе сказать об этом, поразительно друг на друга похожи. Это и послужило причиной, как ты помнишь, эксцесса между Питером и Джонни. Питер принял Сюзанну за свою дочь и врезал Джонни в челюсть. Ну а потом ты сам знаешь – из-за нее он вообще свихнулся и решил бежать.

– Неужто так похожа? – недоверчиво переспросил Альтерман. – Ты не путаешь?

– Как две капли воды. Парадокс случайности. Да ты не беспокойся. Уже месяц с Эльги мои ребята не спускают глаз. Разве что не спят с ней и не провожают в туалет. Это Эльга, дочь Питера, можешь мне поверить, и она же… возлюбленная нашего Оборотня!

– Так она твоя подсадная утка?! – понял наконец игру Бэксона Альтерман.

– Ну да! Приемчик, в общем, старый, но верный. Однако погоди, – спохватился он, – мне надо позвонить шефу.

Он снял телефонную трубку на спинке переднего кресла и набрал номер секретаря Каупони.

– Это Вольф! – назвал он свое условное имя. Через несколько минут послышался голос Каупони.

– Ну, что там у тебя?

– Все о’кэй! Товар добротный, сделка состоится, но требуется наличность. Я через час во Фриско, – это значило, что Бэксон вышел на прямой след Сергея и требует помощи людьми.

– Много наличности? – поинтересовался Каупони.

– Чем больше, тем лучше. Товар может уплыть.

– Понял. Жди в аэропорту. – Каупони повесил трубку.

Спустя сорок минут после этого разговора воздушный лайнер стал резко спускаться. Небо за иллюминатором из фиолетового стало голубым, появились облака, и скоро самолет мягко коснулся бетонированной дорожки.

Аэропорт находился в сорока милях от десятимиллионного Сан-Франциско, до которого еще следовало добираться наземным транспортом.

Эльга вместе с остальными пассажирами прошла через центральный выход аэровокзала и села в скоростной автобус, идущий в город. Она не обратила внимания на то, что вместе с ней в автобус сели трое широкоплечих мужчин в одинаковых серых плащах. Оживленно между собой разговаривая, они, тем не менее, не спускали глаз с Эльги, следя за каждым ее движением.

Бэксона и Альтермана встретил в порту сам начальник личной охраны Каупони Виктор Сомов. Бэксон, который хорошо знал Сомова, заметил его еще сходя по трапу самолета. Уже то, что Каупони послал самого Сомова, говорило о многом.

Сомов внимательно разглядывал сходящих по трапу пассажиров, ища глазами Бэксона, который тем временем подошел к нему вплотную и остановился в трех шагах.

– Кого ты ищешь, Виктор? – насмешливо спросил он.

Сомов вздрогнул и пристально вгляделся в лицо обратившегося к нему бородатого пассажира.

– Ну я это! Я! Не узнаешь, что ли? – Бэксон хохотнул, довольный своей удачной гримировкой.

– А-а! – узнал его Сомов и тут же спросил. – Где она?

– Прошла вперед. Там мои ребята, – ответил Бэксон. – Ну что, поехали? Ты один?

– Со мной десять человек и три машины. Остальные во Фриско. Едем! – ответил Сомов и пошел к зданию аэровокзала.

Уже в машине, повернувшись к Бэксону, который сидел на заднем сидении вместе с Альтерманом, сообщил:

– Шеф в ярости. Недавно получили сообщение из Канады. Там разгромлена наша база, одна из самых крупных. Он велел передать тебе, чтобы ты поторопился.

– Как, в Канаде тоже?

– А где еще? – испуганно спросил Сомов.

– Моя, – коротко бросил Бэксон. – Вот, – он кивнул на Альтермана, – единственный, кто уцелел.

– Ты не шутишь?

– Какие тут, к черту, шутки?! – зло бросил Бэксон и мечтательно проговорил. – Ну, пусть только попадется он мне.

– Шеф велел брать живым, – напомнил Сомов.

– Знаю! Но это уж как придется. Выпускать его я не намерен.

– Что он, дьявол, что ли?

– Оборотень! – скрипнул зубами Бэксон.

– Ты его знаешь в лицо?

– Нет! Вот он, Альтерман, видел и то лишь один раз. Главное, не упустить его девку. Она нас выведет на него.

– Кто ее пасет?

– Надежные ребята. Они не раз были со мною в деле, но ты их не знаешь. Давай на набережную, – велел он водителю. – К ресторану «Нептун». Здесь мы должны ждать моего агента, – пояснил он Сомову, – он сообщит, где она остановилась.

Они успели пообедать, когда к их столику подсел агент Бэксона.

– Она остановилась в гостинице «Алабама», номер 308, на третьем этаже. Вам уже номера заказали. Два на том же этаже и три на втором.

– Отлично, Джон, – Бэксон положил на стол купюру и поднялся. За ним встали остальные.

Едва только Бэксон и Альтерман вошли в свой номер, как к ним постучал и вошел второй агент.

– Заказала спортивную скоростную машину на завтра, – сообщил он.

Бэксон тут же снял трубку внутреннего телефона и позвонил в номер Сомову.

– Завтра будет экскурсия.

– Понял. Я возьму с собой детей.

Бэксон повесил трубку и вопросительно посмотрел на агента. Тот кивнул.

– «Клопа» подбросили. Вот, – он протянул Бэксону маленькую коробочку с выходящим наружу наушником. Бэксон приложил его к уху и услышал голос Эльги. Она напевала песенку.

– Поет… – произнес он довольным голосом. – Поет – это хорошо. Он подержал наушник еще несколько минут и услышал шум бегущей воды из крана.

– Пошла в ванную. У вас есть еще? – спросил он агента, кивнув на коробочку с наушником.

– Три! – ответил тот.

– Слушать постоянно! Ей могут звонить.

– Ясно, шеф!

– В машину! Смотри, обязательно!

– Сделаем! Не в первый раз, – ответил агент, уходя.

– Итак, завтра, старина, – сказал Бэксон, подходя к двери в ванную комнату, куда уже успел забраться Альтерман, – ты будешь иметь возможность во второй раз увидеть своего Оборотня…

На следующий день по шоссе, соединяющем Сан-Франциско с Портлендом, на большой скорости мчался спортивный голубой электромобиль. За рулем сидела Эльга. В полмили сзади от нее двигался мощный черный бронированный лимузин, в котором находились Сомов, Бэксон, Альтерман и двое штурмовиков из личной охраны Каупони. Остальные двадцать машин следовали поодаль, не теряя друг друга из виду. Перед каждым поворотом водитель первого лимузина, следуя указаниям Сомова, переключал скрытый под панелью регулятор окраски. Автомобиль быстро из черного становился красным, из красного – зеленым, затем снова черным, а потом уже желтым. То же самое происходило с цветом других автомобилей, следующих сзади. Достигалось это весьма простым способом. Под прозрачным прочным пластиковым покрытием на металл кузова был напылен специальный химический состав, который в зависимости от подаваемого электронапряжения на кузов, менял свою окраску.

– Здесь где-то его вилла, – сообщил Бэксон Сомову. – Он ее там, наверное, ждет. Хороший мы ему свадебный подарочек преподнесем.

Он поднес наушник к уху и услышал голос Эльги. Она пела.

– Невеста поет, жених ждет, а время идет, – продекламировал Бэксон и засмеялся своей шутке.

Время действительно шло. Они были в дороге уже четыре часа.

Эльга подъехала к придорожному мотелю, пообедала, отдохнула час и снова села за руль. Выехав на трассу, ее машина сделала левый поворот и помчалась назад по направлению к Сан-Франциско.

– Ничего не понимаю! – ошеломленно пробормотал Бэксон.

– Может быть, будем брать? – спросил Сомов.

– Ты что? Зачем она нам нужна?

К вечеру они приехали назад. Эльга поставила машину на стоянку и вернулась в свой номер.

Уставший за день Бэксон буквально свалился в постель.

– Я пять минут, – пробормотал он и мгновенно заснул.

Проснулся он от резкого толчка. Открыл глаза и увидел склонившегося над ним Альтермана.

– Послушай, – он протянул ему коробочку с наушником. – Там что-то говорят.

Еще ничего не соображая, Бэксон взял наушник и приложил к уху.

– Еще немного потерпи, милая, и мы встретимся, – услышал он мужской голос. Сон мгновенно исчез.

– Я сделала все, как ты велел, – прозвучал голос Эльги.

– Ты не заметила слежки?

– Нет, все чисто. Я все время наблюдала в зеркало. За мною шли машины, но обычно, как бывает на дорогах. Ничего подозрительного я не заметила. Как там отец?

Бэксон вздрогнул и насторожился.

– Он рядом со мной, – услышал он голос Сергея. – Если хочешь, я передам ему трубку.

– Доченька! – услышал он знакомый голос Питера Лациса. – Доченька… – послышалось всхлипывание.

– Отец! Успокойся! – Эльга чуть сама не плакала. – Мы скоро увидимся!

– Эльга, слушай меня внимательно. Завтра ты поедешь в аэропорт. Возьмешь билет на утренний рейс в Лос-Анжелес. Подойдешь к трапу последней. Взойдешь на него, когда его уже вот-вот должны убрать и в самый последний момент сойдешь на землю. Если из самолета кто-то выйдет вслед за тобой, знай, что это – шпик, который тебя преследует. Тогда возвращайся в гостиницу и жди новых указаний. Если нет, возьмешь билет на Монреаль. В Монреале пересядешь на самолет, идущий в Оттаву. Там я буду тебя встречать. Ты все поняла?

– Все, Сережа! Все! Я очень хочу тебя видеть!

– Я тоже. – Разговор прервался.

– Я тоже! – повторил Бэксон. – Очень хочу тебя видеть, Сережа. Однако какая хитрая лиса. Не мешает проверить.

Он вышел из номера и спустился к портье. Было уже около часу ночи, в вестибюле гостиницы пусто. Один лишь портье сидел в своей кабине и, чтобы не заснуть, рассматривал иллюстрированный журнал.

Бэксон подошел к окошку и положил перед портье пару крупных купюр. Тот отложил журнал и вопросительно посмотрел на Бэксона.

– Откуда был звонок в 308-й номер? – спросил Бэксон.

– Мы таких сведений не даем, – ответил портье, не прикасаясь к купюрам.

Бэксон крякнул с досады и вытащил еще две таких же. Портье смахнул деньги в ящик стола и тихо сообщил: – Из Санть-Яго.

– Откуда? – опешил Бэксон.

– Я говорю, из Санть-Яго. Мы можем проверить. – Он набрал номер 308 на телефонном компьютере, и на дисплее засветилась надпись: № 308, 0 часов 15 минут, Санть-Яго, Чили, длительность разговора – 4 минуты.

– Спасибо… – пробормотал Бэксон, отходя от окошка. Когда он ступил на первые ступеньки лестницы, в кабине портье зазвонил внутренний телефон. Сам не зная почему, Бэксон остановился и прислушался.

– Да, мисс! Хорошо, мисс! – говорил в трубку портье. – Сейчас выясню, – он нажал кнопку компьютера и, прочитав информацию на дисплее, сообщил: – Прямой рейс только послезавтра, но вы можете вылететь и завтра через Боготу. Да! Будет исполнено! – Портье повесил трубку и, заметив стоящего вблизи Бэксона, сделал ему знак подойти.

– Звонили из 308-го номера, – сообщил он и выжидательно посмотрел на него.

Бэксон полез в карман и вытащил еще две кредитки.

– Заказан билет на прямой рейс в Санть-Яго, – сообщил он.

– Когда завтра рейс через Боготу? – быстро спросил Бэксон.

– В семь утра. Если хотите…

Но Бэксон его уже не слушал. Он почти вбежал вверх по лестнице на второй этаж и постучал в номер Сомову.

– Быстро одевайся!

– Что случилось?

– Надо срочно переправить твоих ребят в Санть-Яго, через Боготу. Рейс в семь утра.

– Ничего не понимаю, почему в Санть-Яго, да еще через Боготу? Объясни толком.

Бэксон пересказал ему разговор с портье.

– Вот оно что! – присвистнул Сомов. – Ты думаешь, нас раскрыли?

– Не могу сказать точно. Это скорее тройная страховка. Ясно, что Эльга все знает. Отец ее жив и все ей рассказал. Что он в Санть-Яго – это вполне логично. Недавно в Южной Америке была разгромлена моя база. Он там! Это точно!

– Как мы переправим туда оружие? Самолетом невозможно. Постой, – Сомов поднялся с постели и стал одеваться. – Я сейчас позвоню шефу, и он даст команду местной партийной организации встретить наших ребят и снабдить их оружием.

Он набрал номер секретаря Каупони.

– Кто это? – удивленно спросил он. – Это ты, Сайрес? Не узнал. Что? Простыл? Ладно, соедини с шефом. Как в отъезде? С кем? С кардиналом? Понятно! Когда будет? Ага, завтра. Что? К вечеру. Ладно, послушай, Сайрес, ты можешь это сделать сам. Соединись с нашими в Санть-Яго. Скажи им, что завтра рейсом через Боготу прибудут мои ребята. Их надо встретить и снабдить всем необходимым. Ты меня понял? Ну, отлично. Привет. – Сомов положил трубку. – Итак, сейчас поднимем моих мальчиков и отправим в аэропорт. А мы?

– Мы, то есть я, ты, Альтерман и два моих агента будем сопровождать объект до места встречи.

– Все! Заметано. Иду поднимать своих.

Через день в аэропорту они со злорадством наблюдали, как Эльга тщательно выполняла инструкции, полученные ею по телефону. Она действительно последней поднялась по трапу самолета, но задержалась в дверях, и когда трап уже начали убирать, спрыгнула на него, что-то крикнув ошеломленной стюардессе. Затем Эльга отправилась в кассу и взяла билет на рейс в Монреаль.

Однако когда в девять утра была объявлена посадка на самолет, идущий этим рейсом, поднялась и вышла из здания аэровокзала.

– Ясно, – сказал Сомов. – Хороши бы мы были, если б отправили ребят в Монреаль.

– Есть еще время, пойдем в бар, пропустим по стаканчику, – предложил Бэксон.

– А она?

– Уже никуда не денется. Впрочем, Ник за нею присмотрит. – Он подозвал агента и дал ему распоряжения. – Мы будем в баре, наверху, – предупредил он.

Сомов с наслаждением выпил стаканчик виски и заказал еще порцию.

– Мне порядком надоела эта история, – обратился он к Бэксону. – Вот уже четвертый день пасем козочку. Сколько можно?

– Уже скоро. Я… – начал было Бэксон, но не успел закончить фразы, как в бар буквально ворвался его агент.

– Скорее! Она уехала!

– Как! Куда?

– Села в стоящую возле тротуара машину, красный спортивный ягуар, и укатила.

– А Ник? – спросил Бэксон, уже сбегая вниз по лестнице.

– Вскочил в первую попавшуюся машину – и за ней.

– У него есть передатчик?

– Кажется… Точно не знаю, но вроде должен быть.

– Скорее в машину! – крикнул Сомов, подбегая к оставленному на стоянке лимузину.

– Ты хоть заметил, в какую сторону она уехала?

– По северной дороге.

– Вперед!

– Шеф! Шеф! – заговорил приемник. – Я ее вижу.

– Где ты? – крикнул в микрофон Бэксон.

– Похоже, она едет по прошлому маршруту. Увеличила скорость. Я отстаю, шеф!

– Мы тебя сейчас догоним, старайся не выпускать ее из виду. Там дальше есть съезды с шоссе?

– Миль сорок – ни одного.

– Этого достаточно!

– Ну, что ты на это скажешь? – тронул он рукою сидящего впереди Сомова.

– Скажу, что твой Оборотень оказался значительно умнее, чем мы предполагали.

Машина мчалась на предельной скорости. Встречные электромобили шарахались от нее в сторону.

– Не нарваться бы на авиоавтоинспекцию, – высказал опасение Альтерман.

Ему никто не ответил.

Минут через десять они догнали Ника. Тот быстро вскочил в открытую дверцу, и они помчались дальше. Вскоре впереди стал виден красный «ягуар».

– Теперь можно тише, – распорядился Сомов. – Не ушла пташка.

«Ягуар» доехал до пересечения дорог и, почти не сбавляя скорости, свернул на дорогу, идущую на восток, в сторону горного хребта.

– К нему помчалась! Она мне раньше сказала, что у него где-то вилла в горах.

Дорога пошла теперь круче. Вскоре Эльга свернула на еще более узкую дорогу и поехала по ней, не снижая скорости, напротив, она ее увеличила, словно хотела оторваться от преследователей.

– Давай, жми! – распорядился Сомов.

Дорога стала петлять и все больше подниматься в горы.

– Надо сократить расстояние, а то из-за поворотов теряем ее из виду.

Встречных машин не было, и водитель прибавил обороты, сократив расстояние между ними и уходящим «ягуаром» до минимума.

– Осторожно! Масло! – взревел Сомов, но было уже поздно. Багажник «ягуара» раскрылся, и из него на асфальт полилась густая масса. Скрипнули тормоза, машина раза два повернулась вокруг своей оси и сорвалась в обрыв. Несколько раз кувыркнулась на крутом склоне и застыла внизу вверх колесами.

Бэксон уже час как пришел в себя и пытался разобраться, где он находится. Он лежал на кровати в небольшой комнате, по-видимому, больничной палате. Странно, что в комнате не было окон. Мягкий свет шел с потолка. Левая рука и правая нога Бэксона были в гипсе. Нога приподнята вверх градусов на тридцать. Он чувствовал, что ступня чем-то зажата. От зажима отходил стальной тросик, перекинутый через блок, к концу его прикреплен груз. То же самое было с левой рукой.

Очевидно, после аварии его в бессознательном состоянии доставили в госпиталь с переломами конечностей, наложили гипсовые повязки и поставили на вытяжение.

«Так влипнуть! Живы ли остальные? Впрочем, это уже не важно. Эльга провела меня, как зеленого стажера. Эх, Бэксон, Бэксон, это конец всему: и твоей карьере, и, может быть, твоей бурной жизни. Каупони не простит тебе этого. А впрочем, теперь Каупони будет не до него. По всему видно, что удары, которые нанес нам Оборотень, надолго выбьют Движение из намеченного графика. Все придется начинать почти с нуля. Создавать новые штурмовые отряды, новые подпольные заводы. На это уйдет вся жизнь. Нет! Надо выходить из игры. Сменить имя, место жительства. Уехать, скажем, в Японию, а еще лучше в Корею или на Филиппины. Денег хватит на оставшуюся жизнь…

Нет! Ты просто раскис, Бэксон. Стыдись, старый боец. Рано списывать себя в архив. Именно сейчас, после такого разгрома, Каупони понадобятся опытные и верные люди. Он вынужден будет беречь кадры, которых осталось немного. Ничего! Мы еще поборемся. Пусть Оборотень думает, что я погиб. Это хорошо. Место его гнезда я приблизительно знаю. Надо дать о себе весть Каупони. Конечно, тот будет в ярости. Но ничего, переживет. Черт возьми! Как не кстати эти переломы. Сколько надо лежать? Месяц? Два? В моем возрасте они срастутся не скоро. Что-то мне говорил Альтерман по этому поводу? Какая-то электростимуляция ускоряет сращивание. Да! Точно! Вспомнил, у нас в поселке был такой случай, когда один из штурмовиков сломал себе ногу. Альтерман его вылечил за две недели».

Тихо, без скрипа отворилась дверь, в палату вошел высокий человек в светло-зеленом халате и такой же шапочке. Он подошел к Бэксону и, заметив: что тот очнулся, приветливо кивнул головой и участливо спросил:

– Ну, как мы себя чувствуем?

– Вы доктор?

– Да. Это я вас вчера складывал. У вас очень сложный открытый перелом. Пришлось удалить много осколков кости. Боюсь, что правая нога теперь будет короче левой. Остальных, – предупредил он вопрос Бэксона, – спасти не удалось. Вам повезло, что вы сидели справа и сзади. Это самое безопасное место в машине, когда она летит с обрыва вверх колесами.

– Где я нахожусь?

– Это госпиталь одной частной фирмы.

– Мне надо позвонить по телефону.

– Это можно сделать, но попозже. Сейчас вас покормят. Немного бульона вам не повредит.

Он нажал кнопку на пульте возле кровати, и минуты через три вошла миловидная девушка в таком же зеленом халате и принесла чашку бульона и пару тонких белых сухариков. Она села на стул возле кровати и принялась кормить Бэксона из чайной ложечки.

Прошло три дня. Бэксон чувствовал себя все лучше. Он раза четыре звонил секретарю Каупони, но абонент почему-то не отвечал.

– Это бывает, – сказал ему доктор, когда он пожаловался на плохую связь. – Здесь, в горах, связь часто барахлит. Кстати, к вам посетитель, вернее, посетительница.

– Кто это? – удивился Бэксон.

– Это я, дядя Бэксон, – сказала, входя в палату, Эльга.

Доктор, как только она вошла, удалился.

– Ты?! Ты давно здесь? – невольно вырвалось у Бэксона. Он сделал резкое движение и вскрикнул от боли.

– Лежите смирно, – строго предупредила она его. – А то переломы не срастутся. Да! Я давно здесь. Уже почти месяц.

– Как месяц? Ничего не понимаю! Кто же тогда…

– Ах, вы об этом? – в голосе ее послышалась издевка. – Вы хотите знать, за кем вы гнались, начиная с Флориды? За Сюзанной. Я же, после вашего визита, уехала с Сергеем сюда. Между прочим, там, во Флориде, с вами встретилась не я, а Сюзанна.

Бэксон закрыл глаза и постарался взять себя в руки. Он понимал, что влип и теперь находится в руках своих врагов. Но позволить себя морочить он не может. Проигрывать надо с достоинством. Он открыл глаза и спокойно, как ему показалось, заговорил:

– Все ясно, Эльга. Я проиграл, но не надо меня разыгрывать. Сюзанна, была такая девушка, но она погибла в сельве. Она действительно похожа на тебя, но не настолько, чтобы я вас спутал.

– Я жива, как видите, – сказала вторая Эльга, входя в палату.

Вслед за Сюзанной в палату вошел высокий человек лет тридцати, темноволосый, с правильными чертами лица и с серыми, стального оттенка, глазами.

– Как видите, Бэксон, сходство действительно поразительное. Я сам попался на эту удочку и когда приехал к Эльге, то принял за нее Сюзанну. Мы были незнакомы. Произошла сцена, которая сейчас мне кажется комичной, а тогда чуть не разорвала сердце. Сюзанна, естественно, сказала, что не знает меня, и я, униженный и оскорбленный, хотел уйти и забыть навсегда свою Эльгу. Я бы и ушел, и все последующие события развивались бы иначе, если бы в это время не появилась Эльга, которая услышала мой голос в холле. Но это вам не интересно…

– Так вы… Сергей? – внутренне похолодев, выдавил из себя Бэксон.

– Да, так меня назвали мои родители. Среди вас я известен под кличкой «Оборотень». В некоторой степени это имя подобрано удачно.

– Что вы от меня хотите?

– От вас? Ровным счетом ничего. Вы сыграли свою роль и сыграли, должен признать, отлично. Я вами весьма доволен!

– Вы мною довольны?!

– И очень, Бэксон! Настолько, что решил сохранить вам жизнь. До суда, конечно. Кроме того, вы мне симпатичны даже. Вы не знаете, но мы с вами встречались раньше и вели дружеские беседы. Я вам даже сделал подарок: прекрасные рога оленя, которые вам так понравились. Потом мы с вами рассорились. Очень крупно! И вот теперь конец всему: и дружбе, и ссоре.

– Я ровным счетом ничего не понимаю. Это какой-то бред. Я вас вижу первый раз.

– Правильно, Бэксон. Вы – первый раз. Но не будем об этом. Поговорим лучше о делах недавних, если вы не утомились, конечно.

– Как вы меня раскрыли? Понимаете, это вопрос профессиональной чести разведчика!

– Понимаю вас. Что же, охотно расскажу. Я говорил вам, что прекрасно вас знал. Это первое. Второе: когда вы позвонили Эльге из Майами, я был у нее с небольшой группой своих бойцов, которые охраняли виллу. Эльга боялась, что не выдержит разговора с вами, так как из рассказа Сюзанны, которая к ней приехала за месяц до вашего звонка, знала историю своего отца. Она не знала только, что вы его оставили жить, предварительно психически искалечив. Это выяснилось после разгрома вашей базы, место расположения которой указала Сюзанна. Поэтому мы решили, что вас встретит Сюзанна. Во время этой встречи мы с Эльгой находились на втором этаже вашего дома, а мои ребята зафиксировали ваших агентов.

– Так почему же вы тогда еще меня не взяли? К чему была затеяна вся эта комедия с полетами в Сан-Франциско и автомобильными гонками?

– Терпение, Бэксон. Охотно вам все объясню. Вы, очевидно, переоцениваете свое значение. Ваша личность интересовала меня мало, если не считать сентиментальных воспоминаний о прошлой встрече.

– Вы опять об этом. Я же говорил вам, что вижу вас впервые.

– Хорошо, Бэксон, не буду, не волнуйтесь, пожалуйста. Так вот, – продолжал Сергей, – из беседы с кардиналом Винцетти…

– Как? Кардиналом?

– Да, с кардиналом. Он, кстати, находится сейчас здесь на отдыхе. Так вот, о чем я? Если вы меня будете перебивать, то я никогда не закончу…

– Вы говорили, что что-то узнали из беседы с кардиналом, – напомнил Бэксон.

– Благодарю! Да, из беседы с ним я понял, что Каупони задался целью поймать меня. Роль кошки, которая ловит мышку, то есть меня, будете играть вы, как наиболее опытный агент и разведчик Каупони. Тогда возникла идея использовать вас как подсадную утку. Мне требовалось выманить охрану из дворца Каупони. При аресте Каупони нам не хотелось поднимать большого шума и рисковать людьми. Одно дело – забросать ракетами с усыпляющим газом базу в глухой сельве, другое – брать штурмом дворец в относительно населенной местности.

– Так вы взяли самого Каупони? Невероятно!

– Почему же? Он отдыхает сейчас тоже здесь, рядом с кардиналом. Мы сняли с него мнемограммы и скоро вместе с его духовным наставником передадим властям.

– И он не воспользовался подводной лодкой?

– Ах, вы об этом! Пытался. Кстати, мы его взяли без шума именно в тот момент, когда он выходил из шлюза. Сведения о лодке нам любезно предоставил его высокопреосвященство. И знаете, кто принимал непосредственное участие в поимке Каупони? Ваш Рональд, которого вы так отлично рекомендовали в свое время Сомову, начальнику охраны Каупони. Хороший, между прочим, парень. Я рад, что сохранил ему тогда жизнь.

– Это конец! – прошептал едва слышно Бэксон и закрыл глаза.

Когда он их снова открыл, в палате никого не было.

– Итак, ты считаешь, что надо распустить боевые отряды и каждому заняться собственным делом? – Николай был явно недоволен решением командира и все больше и больше хмурился. По мере того, как Сергей излагал ему свои соображения.

Они стояли на отвесном берегу. Несмотря на июль, было довольно прохладно, и оба перед прогулкой надели толстые шерстяные свитеры. Воды фиорда, защищенные со всех сторон отвесными скалами, тихо поблескивали в косых лучах солнца. Здесь же, наверху, дул сильный западный ветер.

Сергей жил на своей вилле уже второй месяц. Он приехал сюда, когда посчитал, что операция по ликвидации Движения неогуманистов завершена. Сюзанна осталась в горах Калифорнии присматривать, как она сказала, за отцом Эльги. Сергею было искренне жаль эту, так похожую на его жену, девушку. Он понимал, какие противоречивые чувства теснятся в ее сердце. Лацис спас ее и, возможно, она действительно полюбила его тогда, в глухой сельве. Во всяком случае, он был для нее первым мужчиной, к которому она не испытывала отвращения и ненависти. Может быть, отсутствие этих чувств и принималось ею за любовь. Не испытав любви, женщина может принять за нее чувство благодарности. Но тогда, в сельве, Лацис был другим. Он был смел и предприимчив. Эта смелость и решительность в действиях как бы маскировали разницу в возрасте. Теперь же он превратился в плаксивого старика, готового пролить слезу по любому поводу. К этому прибавилась крайняя подозрительность, внушенная сознанием собственной неполноценности. Приступы подозрительности и ревности заканчивались упреками и горькими рыданиями. Сергей заметил, что сама Эльга, вначале не отходившая ни на шаг от отца, потом стала избегать его общества. Единственное, что могло прекратить эти бесконечные упреки и причитания, был строгий окрик, после чего Лацис покорно замолкал и принимался за дело. Эльга придумала для него занятие: вязание. Свитеры, которые сейчас согревали Сергея и Николая, связаны отцом Эльги.

– Ты не считаешь, что необходимо сохранить наши отряды, как боевую силу, на тот случай, если Движение неогуманистов снова возродится или появится новая подобная фашистская организация? Общество должно себя застраховать от повторения подобного.

– Вот именно, Николай. Вот именно, должно застраховать! – повторил Сергей. – Но длительное существование нелегальной боевой организации и является опасностью для демократического общества. Любая подобная организация может легко переродиться со временем в экстремистскую партию. Любого толка.

– Тебе не кажется, что ты оскорбляешь своих друзей и соратников, которые ежедневно рисковали своими жизнями именно чтобы разгромить фашизм в самом его зарождении?

– Ох, Николай! Пойми, что время не только лечит, но и калечит.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что если сохранить нашу организацию, то со временем в нее вольются новые люди, возникнут новые идеи. Оружие делается для того, чтобы оно стреляло. Организация – для того, чтобы она действовала. Когда есть реальная и полезная цель, организация полезна. Если нет цели, неизбежно начинаются процессы деградации. Нельзя создавать организацию ради организации. Какая бы ни была благородной организация, если теряется реальная и полезная для общества цель, или эта цель создается надуманно, то есть цель не отвечает реальным потребностям общества, организация деградирует и в конце концов становится вредной для общества. Этот закон справедлив для любой организации. В лучшем случае она превращается в паразитирующую группу или прослойку общества, в худшем – заводит его в тупик или толкает на авантюру. Наше человеческое общество давно поняло это и поэтому больше не создает постоянной исполнительной власти, а только временные комиссии, которые самораспускаются, как только цель достигнута. Это оптимальная организация общества, исключающая захват власти насилием. Создание политических партий и военизированных организаций в таком обществе было бы крупным шагом назад в его развитии.

– Однако такое общество, как показали события последних лет, не жизнеспособно и может быть легко подчинено себе экстремистской группой, вроде неогуманистов. Да и наш опыт опровергает твои доводы.

– Напротив, наш опыт как раз их и подтверждает. Общество нашло в себе силы создать такую эффективно действующую комиссию, которая и задавила фашизм в самый критический период его зарождения.

– Что за комиссия?

– А мы сами? Разве мы не члены этого общества, не часть его, или ты считаешь нас марсианами? – Сергей весело рассмеялся, видя смущенное лицо Николая, и дружески обнял его за плечи.

– Брось, Коля, мучить себя. Я понимаю, тебе жалко расставаться с друзьями. Но разве это обязательно? Разве мы не сможем встречаться как и раньше, но уже за дружеским столом, а не в засадах; в тепле и в комфорте, а не у костра на горном перевале, в Гималаях или среди туч москитов в сельве?

– Будет скучно, – улыбнулся Николай.

– Не будет! В нашем мире еще ох сколько разных неотложных дел, которые требуют и рук, и умения, и крепкой дружбы. Надо только, чтобы эти дела соответствовали интересам человечества, а не шли с ними вразрез.

– Так о чем же я тебе толкую! Именно о том, что надо найти такое стоящее дело, которое мы могли бы творить вместе, не теряя связи между собой!

– А мы его уже начали и скажу тебе, что это дело не менее важное, чем разгром банд Каупони.

– Начали? Когда? Ты от меня скрыл?

– Ничего я от тебя не скрывал, ты сам один из первых приступил к выполнению чрезвычайно важного плана, который должен изменить весь ход истории человечества. И этот план выполняется успешно.

– Ничего не понимаю. Какой план? Когда он стал выполняться?

– Ты разве забыл, как я передал тебе подарок старого Дука? Скольким ты передал его?

– Ты об этом?!

– Ну конечно! По моим подсчетам свойства элиан уже переданы тысячам. Ты, например, передал его всем командирам групп. Не так ли?

Николай кивнул головой.

– Каждый из командиров передал своим бойцам?

Николай снова кивнул.

– Те передали другим, своим близким, знакомым, всем, кто его смог воспринять.

– Не все это могут.

– Знаю. Это так и должно быть! Далее, я передал его Эльге, а затем Сюзанне. Они уже передали его по крайней мере двум, а то и трем десяткам других женщин. Началась цепная реакция, которую уже нельзя остановить. Когда эта реакция охватит всех способных к восприятию дара далекой, неизвестно где затерявшейся в просторах Космоса, планеты, уже ничто не сможет толкнуть человечество на путь насилия, на путь установления диктатур любых окрасок. Люди с черными лицами легко будут распознаваться остальными и останутся в изоляции. Теперь ты понимаешь, что мы совершили?

– Биологическую революцию?

– Которая неизбежно приводит к нравственной революции, революции духа, – закончил его мысль Сергей. – Эта революция навсегда исключит из жизни общества обман, насилие, подлость, равнодушие, паразитизм и иждивенчество, разобщенность и взаимонепонимание. И эта революция абсолютно бескровная!

– Добавь еще и то, что в ней участвует все население планеты, – подхватил Николай. – Что же ты раньше молчал?! – он шутливо стукнул Сергея кулаком в грудь.

– Я думал, ты сам понял, с самого начала, – ответил Сергей и, заметив приближающуюся к ним группу людей, приветливо помахал им рукой.

– Вот и наши, не дождались.

– Чего? – сделал вид, что не понял Сергея Николай.

– Ты думаешь, я не догадался, что тебе поручили со мною поговорить, чтобы я не распускал отряды? Теперь они не выдержали и спешат узнать, чем закончились наши переговоры. Пошли к ним навстречу, – предложил он. – Пора обедать. Эльга обещала угостить нас национальной латвийской кухней. За обедом и поговорим.

Эльга, как всегда, встретила их с ворохом свежих газет в руках. Она каждый день ездила в ближайший поселок и привозила свежую прессу.

– Ты только взгляни, что делается в мире. Какой шум! – она начала читать заголовки заметок и статей. – Вот… «Каупони приговорен к высшей мере наказания – расстрелу!» «Кардинал Винцетти лишен духовного сана и осужден на пожизненное заключение». «Роспуск Союза Церквей. Выступление Папы». «Арестовано свыше ста тысяч человек, связанных с торговлей наркотиками и подпольным бизнесом»… «Уничтожены огромные склады оружия»… «Арест члена Всемирного Совета». «Шпионы Каупони в институте СС» и так далее… А вот страшная статья «Триста тысяч искалеченных мозговыми операциями». Неужели их так много? – вопрос этот относился к Сергею, и тот кивнул в подтверждение.

– Вот такую судьбу неогуманисты готовили большей части населения!

– Послушайте! – Эльга торжественно окинула всех взглядом, – вам не кажется, что человечество должно вас хорошо отблагодарить?

Воцарилось молчание. Мужчины переглянулись. Молчание нарушил Владимир Олянский, отличавшийся скептическим характером. Он был сам родом из Пскова и командовал группой бойцов, в которую входили исключительно русские и при этом из северных регионов.

– Из всех существ, – мрачно сказал он, – человечество всегда было самым неблагодарным. Оно награждало своих героев посмертно, при жизни же предпочитало наказывать их. Галилей, Бруно, Сервет, Линкольн, Сократ, да всех не перечислишь…

– Ну, это когда было! – возразил один из командиров.

– Ты думаешь, что с тех пор человечество поумнело? Я очень в этом сомневаюсь. Человечество, как старая проститутка, любит тех, кто его насилует. Оно помнит, а порой и чтит Македонского, Чингиз-Хана, Тамерлана, Гитлера, Сталина, Мао Цзедуна и чуть-чуть не превознесло Каупони, не помешай мы ему. Так что, не ждите, братцы мои, благодарности, а лучше сматывайте отсюда удочки и никому не признавайтесь, что это вы угробили Каупони и его шайку. Вот увидите, нас еще будут упрекать за то, что мы это сделали.

– С чего это на тебя нашло? – удивился Николай.

– Так, предчувствие, – ответил Владимир.

– Да бросьте вы это! – возмутилась Эльга. – Прошу всех к столу, – пригласила она друзей в столовую, где уже был накрыт большой длинный стол. Стали усаживаться. Однако лица не выражали обычного в таких случаях веселья. Пророчество Олянского испортило всем настроение.

– Ну что? Может быть, выпьем? – предложил Николай, вставая и беря со стола бутылку коньяка. – Трофейная, – сообщил он, рассматривая этикетку. – Из запасов блаженной памяти Каупони. – Все рассмеялись.

Постепенно лица разгладились, и за столом полилась оживленная беседа. Обсуждался вопрос о быстроте распространения свойства элиан на население Земли. Владимир, который, кроме скептицизма, отличался еще незаурядными математическими способностями, быстро подсчитал, что для охвата всех способных воспринимать элианский дар потребуется максимум семь-восемь лет. Сергей прикинул в уме и согласился с выводами Владимира.

Их беседу прервал нарастающий шум винтов приближающихся к вилле вертолетов. Все вскочили из-за стола и выбежали наружу.

Штук сорок, не меньше, вертолетов окружили виллу со всех сторон и стали снижаться.

– Что бы это значило? – удивленно спросил Николай.

– Человечество прибыло сюда, чтобы изъявить благодарность, – мрачно ответил на его вопрос Владимир.

– Я серьезно! – рассердился Николай.

– А я не менее серьезно отвечаю. Ребята, – крикнул он, – к оружию!

– Стоите! – закричал Сергей. – Остановитесь! – но все уже кинулись в дом и появились, держа в руках бластеры.

Вертолеты между тем сели, образуя замкнутый вокруг виллы круг. От одного из них отделилась группа из трех человек и направилась к вилле. Не доходя шагов сорок, они остановились. Вперед вышел молодой офицер и, пройдя еще десять шагов, громко обратился к стоящему впереди Сергею.

– Сергей Владимирович! По поручению Всемирного Совета я должен доставить вас и ваших людей в Осло, откуда вас переправят в Женеву. Я призываю вас проявить благоразумие!

– Вот и дождались… благодарности… мать вашу за ногу, – зло выругался кто-то сзади.

– Сергей! – рванулся вперед Николай. – Разреши, мы сейчас разнесем этих сопляков в пух, в прах и в мамину душу! Пять минут и…

– Назад! – заорал Сергей. – Сложить оружие! Я приказываю! Воцарилась тишина. Никто не проронил ни слова. Молчал и офицер, и стоящие за ним полицейские из Интерпола. Слышно было дыхание застывших на месте людей.

– Эх, Сергей, – вздохнул, нарушив тишину Николай. – Ты делаешь ошибку, но ты командир наш, и мы тебе подчиняемся. – Он взял бластер за ствол и с силой ударил его прикладом о каменистую почву. Оружие разлетелось на части. Его примеру последовали другие.

– Мы готовы следовать за вами! – крикнул Сергей офицеру и пошел к нему навстречу.

По дороге его догнала Эльга.

– Ты зачем здесь? – недовольно спросил он.

– Я с тобой!

– Простите меня, мадам, – офицер вежливо взял под козырек, – но в отношении вас у меня нет никаких распоряжений. Вы свободны.

– Я поеду со своим мужем! – решительно заявила Эльга.

– Ну, как вам будет угодно. Но, повторяю, вы не арестованы и в любое время можете уйти.

Они были уже у вертолетов, как вдруг раздался усиленный мегафоном голос Владимира:

– Командир, я остаюсь! Если что, помни, я приду на помощь.

Ошеломленные полицейские сначала застыли на месте, вертя во все стороны головами, не понимая, откуда голос, потом, сообразив, что источник его находится на башне виллы, построенной в виде миниатюрного средневекового замка, бросились было по направлению к ней, с явным намерением взять говорившее под стражу. В ответ с башни раздался хохот.

– Эй, вы, мышиные гусары! – крикнул Владимир, намекая на цвет формы полицейских. – Учтите, у меня здесь магнитно-лазерная пушка, снятая со знаменитой подлодки Каупони. Если вы посмеете сделать еще несколько шагов, я вас и вашу з…ную технику мигом превращу в груду пепла!

В подтверждение сказанного возле одного поодаль стоящего вертолета появилась ослепительная вспышка, превращая камень в стекловидный раскаленный сплав.

– Этот вертолет, – крикнул Владимир, – убедительно прошу оставить на месте. Остальные могут убираться. Ну! Я жду! – еще одна вспышка – и за вертолетами вспыхнула сосна.

– Поторопитесь, – спокойно сказал Сергей офицеру. – Я его знаю очень хорошо, Если он что обещает, то обязательно выполняет точно и в срок.

– Но я получил приказ.

– Не будьте идиотом! Делайте, что я вам говорю и побыстрее!

– Вы это серьезно? – растерянно спросил офицер.

– Более, чем когда-либо. – И видя, что тот молчит, не решаясь отдать приказ, сам крикнул стоящим возле вертолетов полицейским и своим друзьям: – По машинам!

Вертолеты поднялись в воздух. Вскоре Сергей увидел в иллюминатор, как от земли оторвался оставшийся летательный аппарат. Он завис на минуту над виллой, и из него вырвался тонкий луч, мгновенно превративший виллу в груду пепла. Вертолет поднялся выше и взял курс на восток.

«Зачем он это сделал? – подумал Сергей и тут же понял. – Сейф со списками бойцов отрядов и картами их дислокации! Как бы он не наломал дров!»

После Николая Владимир был самым способным из его командиров. Он отличался, пожалуй, еще большей решительностью и точностью расчета. Именно с ним и его отрядом Сергей разгромил лагерь на берегу Куари. Владимир самостоятельно ликвидировал крупную базу в Гималаях, он же блестяще провел операцию по захвату кардинала и самого Каупони. Кроме того, он был самым молодым из близкого окружения Сергея. Этим летом ему исполнилось всего лишь двадцать лет. Знал Сергей и другое. Олянский – фамилия матери Владимира. Фамилию отца он почему-то скрывал от всех. Внешне он чем-то напоминал Сергею его самого. Такой же высокий, сходные черты лица. Почему-то Сергей чувствовал к нему особое расположение и часто в бою старался, чтобы Владимир не подвергал себя лишнему риску. Но тот, напротив, лез всегда в самое пекло. Иногда, Сергей ловил себя на мысли, что смотрит на Владимира глазами отца, испытывая такую же тревогу за него, как обычно испытывает отец, видя, что сын рискует собой. Сын… Где-то сейчас его единственный сын, там, далеко и близко. Он оставил его совсем маленьким. Последнее, что врезалось в память, это как он спускался с ним по карнизу их дома на острове, прижав к своему плечу его заплаканное личико. И еще одна картина вспомнилась: Вовка сидит впереди него на лошади в их последней поездке к отрогам горы Франклина. Он тогда весело бил пухлыми ручонками по гриве лошади, погоняя ее. Сыновья… Сколько их было у него, и все они остались там, вне реальности. Как он надеялся, что Эльга родит ему сына. Настоящего!

Он положил руку на плечо сидящей рядом жены и нежно прижал ее к себе.

– Что теперь будет, Сережа? – жалобно спросила она.

– Поживем – увидим, – тихо ответил он, продолжая думать о своем.

Она услышала его мысли. Обычно они никогда не прибегали к открывшимся возможностям слышать мысли друг друга, но на этот раз Эльга не выдержала.

– У нас будет сын, Сережа, – прошептала она ему. – Я тебе давно хотела сказать об этом.

– Ты знаешь, что сын?

– Естественно! Ты разве забыл?

– Ах, да!

Сообщение Эльги как бы сняло с души тяжелый камень. «Сын! У меня будет сын!»

– Будет! – повторила Эльга, уже не скрывая, что слушает его думы.

Лицо адвоката выражало крайнюю озабоченность. Он долго не решался начать разговор, пока Сергею не надоело молчание и он сделал нетерпеливое движение.

– Что-нибудь новое?

– Да. Вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы защита строилась на полном оправдании?

– Что изменилось?

– Видите ли, Сергей Владимирович, мы, то есть коллегия адвокатов, ведущая ваше дело, рассчитывали вначале в случае неблагоприятного исхода апеллировать к общественному мнению и добиться референдума. Вы знаете, что таких прецедентов нет, тем не менее, этого можно добиться, так как Всемирный Совет всецело на вашей стороне. Он имеет право поставить вопрос о вашей судьбе на всенародное голосование.

– Ну так что же?

– А то, что складывается крайне неблагоприятная обстановка. Предварительный опрос, проведенный прессой, показывает явный перевес сторонников вашего осуждения.

– Вот как?

– Да!

– Что же, они жалеют НГ?

– Дело не в этом. Кто-то упорно распускает слухи, что вы действовали в сговоре со Всемирным Советом и специально заблокировали СС, лишив таким образом людей надежды на бессмертие. А когда НГ в союзе с распущенным ныне Союзом Церквей хотел изменить ситуацию и открыть доступ к СС, вы расправились с НГ и Союзом Церквей.

– Какая чепуха!

– Но слухи упорно ползут. Причем видна некая организация в распространении слухов. По-видимому, действуют остатки НГ. Как всегда недобитый враг когда-нибудь да укусит. Таким образом, если решение о вашей судьбе будет вынесено на всемирный референдум, около 60% проголосуют за ваше осуждение, то есть, за смертную казнь. Скажу больше. Прокурор, который вначале и слышать не хотел о референдуме, теперь не только не возражает, а настаивает на нем. И если суд, коллегия присяжных, в общем-то благоприятно для вас настроены, то подавляющее большинство людей планеты жаждет крови.

– Подождите! Ведь средства массовой информации правдиво осветили все, что касалось НГ и блокады СС. Почему такая реакция?

– Есть ситуации, когда толпа больше верит слухам, чем средствам массовой информации. Население думает, что Совет просто не хочет открыть всем доступ в СС, оставляя его только для избранных. Все заверения Совета в этом отношении не принимаются во внимание. В церквах и соборах ведутся проповеди о всеобщем равенстве в «том мире» и о справедливости, то есть, призывают требовать общую доступность к СС.

– Со временем это станет возможным, но пока просто технически ничего не получится.

– Никто с этим считаться не хочет.

– Но Союз Церквей распущен, и его руководители осуждены самой церковью!

– Да! Но церковь, видно, решила использовать возможность поправить авторитет на столь популярном лозунге. Поэтому я и говорю, что ситуация сложилась крайне неблагоприятная. Суд присяжных при таком общественном мнении не решится вынести вам оправдательный приговор. Максимум, что он сможет сделать, это вынести решение о смягчающих вину обстоятельствах и тем самым спасти вас от смерти. А там пройдет время, люди поймут, что вы для них сделали… Соглашайтесь, Сергей Владимирович! Иного выхода я не вижу.

– Интересное положение, – проговорил Сергей, как бы рассуждая сам с собой, – судят нас за нарушение законов, за самосуд над НГ, судят, а в душе не осуждают. Смерти же нам хотят за несовершенные и приписанные нам кем-то поступки.

– В этом вся соль и запутанность положения, – подхватил адвокат. – Вас осудят официально за то, что в душе каждый из судей и присяжных одобряет, а неофициально – под давлением создавшегося общественного мнения. А общественное мнение, как вы знаете, при нашей структуре может мгновенно смести и Совет, и все другие официальные органы. Достаточно лишь нажать кнопку индивидуального компьютера. Вот вам издержки демократии!

– Не демократии, а охлократии и неинформированности народа. Совет с самого начала побоялся сказать правду о блокаде СС, чтобы не вызвать панику. Демократия не может иметь издержек. Но демократия превращается в охлократию, когда народ не информирован. Представьте себе, что вы ввели в ЭВМ ложную информацию, можно ли в таком случае упрекать машину, что она выдает неправильные решения? Так и народ! Можно ли упрекать его за то, что его обманули, подсунули людям ложную информацию? Нет, конечно. Мне сейчас пришла в голову интересная мысль. Все диктаторы прошлого приходили к власти именно на волне демократического движения. Это были искуснейшие программисты, которые могли ввести в «мыслящий аппарат» народа ложную, выгодную для этих будущих диктаторов, информацию. Таким образом, они превращали демократию в охлократию, а затем добивались личной диктатуры. Всегда одно и то же! Сначала лозунги, затем разгул толпы и, как закономерный итог, – личная диктатура. Незыблемая формула. Сначала превратить народ в толпу, потом при помощи толпы уничтожить мыслящую часть населения, чтобы исключить обратное превращение толпы в народ.

– Вы способны сейчас теоретизировать? Когда жизнь ваша висит на волоске?

– А почему бы нет? Пока живу – я мыслю. Умру – моя мыслящая материя будет закономерно разлагаться на простейшие органические, а потом на неорганические элементы. Но я хочу вернуться к сказанному. Давно известно: маленькая ложь рождает большое недоверие. Совет скрыл от народа блокаду СС, и вот рождено недоверие ко всему Совету. Ошибка в стратегии власти. Эта ошибка идет от недоверия власти к самому народу. И коль власть вступает на этот путь, то пожинает плоды недоверия со стороны самого народа. Сколько в результате этого погибло хороших начинаний! Запомните на будущее. От народа ничего нельзя скрыть, и самым прочным правительством будет то, которое ничего не будет скрывать от собственного народа. Доверие рождает доверие. Это аксиома, которая, к сожалению, долго не доходит до правительств. Я понимаю, что правительство, которое намерено злоупотреблять властью, вынуждено скрывать это от населения. Но ведь наш Совет – самый демократический орган управления за всю историю человечества. Почему он сделал такую ошибку? Почему скрыл?

Сергей говорил еще долго, но адвокат слушал его невнимательно. Мысли его были заняты куда более конкретными вопросами. Дождавшись, когда Сергей замолчал, он снова заговорил о том, что его больше всего волновало:

– Сергей Владимирович, вы должны помочь присяжным!

– Не понял? Как я им могу помочь? Я, подсудимый, своим судьям?

– Помогите им сохранить вам и вашим товарищам жизнь. Признайте частично свою вину. Ведь не могут они вам смягчить приговор, если вы упорно твердите, что поступали правильно и не жалеете нисколько о случившемся. Ох! Я не то говорю! Простите, я слишком волнуюсь, Но вы должны меня понять. Дайте им хоть маленькую зацепку. Хоть скажите, что вы сожалеете… что ли? А? Сергей Владимирович? Ну прошу вас! Через год будет другая ситуация. Можно надеяться на пересмотр приговора… Неужели вы не хотите жить?!

– Очень хочу! А сейчас, как никогда!

– Так в чем же дело? Вы боитесь унижения? Но это проходящее…

– Это не проходящее, но дело не в унижении. Здесь значительно серьезнее. Признать, что я был не прав – это открыть путь новым попыткам захвата власти и установления диктатуры и тоталитаризма. Если нас казнят, но казнят не униженными, не раскаявшимися, неизбежно придет время, когда люди поймут нашу правоту и найдут в себе силы раз и навсегда покончить со всякими попытками обратить себя в рабство. Если же мы выразим, как вы говорите, сожаление, признаем свою неправоту, то тем самым мы навсегда осудим себя и, в случае аналогичной ситуации, никто уже не решится на такое. Тогда выйдет, что мы, вместо радикальной операции, спасающей организм, провели лишь незначительное лечение, эффект которого весьма проходящий.

Я не заставляю моих друзей идти за собой. Пусть каждый выберет свой путь. Я выбрал.

– Они пойдут за вами, – печально констатировал адвокат.

Было около одиннадцати часов ночи, когда к маленькому особняку на окраине города подъехала машина. Эльга еще не легла спать и слышала, как хлопнула дверца автомобиля и он тотчас же отъехал.

Через десять минут к ней в комнату постучала хозяйка особняка, которая уже несколько месяцев, пока длился суд, сдавала ей комнату на втором этаже.

– Фрау Эльга, – едва сдерживая волнение, произнесла хозяйка, – к вам поздний гость. Я говорила ему, что уже поздно, но он очень настаивал.

– Где он? – волнение хозяйки невольно передалось Эльге.

– Ждет внизу, в гостиной. С виду очень приличный и симпатичный молодой человек… Но так поздно?! – хозяйка пожала плечами. – Может быть, – высказала она предположение, – это касается вашего мужа?

Эльга быстро вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. В гостиной, в связи с поздним часом, мягко светила только настольная лампа. Сидевший на стуле возле журнального столика при виде ее поднял голову, и она вздрогнула. Эльге показалось, что это Сергей. Но, присмотревшись, она узнала Владимира Олянского. Как же он все-таки похож на того Сергея, которого она встретила два года назад в институте Сверхсложных Систем!

– Ты? – удивилась она. – Как ты меня нашел?

– Ну, это было не самое трудное, – ответил Владимир, подойдя к ней и целуя протянутую руку.

– Но ты ведь рискуешь жизнью! Ты знаешь, что тебя повсюду ищут?

– А, пусть ищут, – беспечно махнул рукой Владимир и озабоченно спросил. – Ты когда увидишь Сергея?

– Завтра. Послезавтра заключительное заседание суда и вынесение приговора. Мне разрешили свидание.

– Отлично! Значит, успеем!

– Ты что-то задумал? – с надеждою в голосе спросила Эльга.

– Задумал. Вот что: приговор суда не вызывает больше сомнения. Ждать дольше нельзя. После приговора их переведут в центральную тюрьму с усиленной охраной. Да дело не только в ней. Там надежная сигнализация, и сделать что-либо, не поднимая шума, не удастся. Надо действовать сейчас, до вынесения приговора.

– Ты хочешь, чтобы он бежал?!

– Не только он, но и все наши товарищи. У меня все готово. Один отряд сосредоточен в городе, остальные в его окрестностях и по пути следования. Он будет жить, даже если бы мне пришлось сравнять здание суда с землей.

Эльга слушала, радуясь и пугаясь одновременно. Она хорошо знала Владимира, его решительность и точность расчета.

– Что я должна сделать?

– Предупредить Сергея. Завтра, через два часа после свидания с тобой, мы совершим нападение на тюрьму и освободим его и всех наших. Встретимся сразу же после этого свидания. Я сам подойду к тебе.

Выйдя за ворота тюрьмы, Эльга уже не могла сдержать рыдания. Она прислонилась к углу облицованного гранитом здания и почувствовала, что сейчас упадет. Рядом скрипнули тормоза. Ее кто-то подхватил на руки и внес в машину. Это был Владимир.

– Ну что? – с беспокойством спросил он, протягивая ей флягу с водой.

Эльга несколько раз пыталась сказать слово, но спазмы в гортани мешали ей говорить.

– Отъедем подальше! – приказал Владимир водителю.

– Ну, успокойся и скажи, наконец, что случилось. Почему ты так расстроена?

– Он… он отказался, – выдавила из себя Эльга.

– Что?! Как?! Почему?! – вырвалось у Владимира.

Эльга отдышалась и, сбиваясь, начала рассказывать о результатах ее переговоров с Сергеем. Поговорить удалось. Тюремщик, из уважения к Сергею, оставил их одних. Эльга передала мужу все, что ей рассказал Владимир. Сергей долго молчал, но потом наотрез отказался.

«Если я совершу побег, то тем самым признаю вину и неправоту моего дела. А это бы свело все на нет. Все наши усилия! Всю проделанную работу! Нет! Этого нельзя делать!»

– Я не могла его уговорить. Я стояла перед ним на коленях и просила согласиться ради нашего сына, но он сказал, что ради всех детей человеческих, ради их будущего он должен остаться и ждать приговора.

Владимир даже застонал.

– А что же Северцев, эта старая проститутка?!

Эльга ласково провела рукой по таким же, как и у Сергея, темно-пепельным волосам Владимира.

– Ты несправедлив к нему, Володя. Он три раза выступал на суде. Несколько раз требовал вмешательства Совета, но что он может сделать, и что может сделать Совет? Он не имеет влияния на судебную власть. Прокурор твердит, что закон нарушен, а закон один для всех.

Машина остановилась. Водитель, не получив указания, не знал, куда ехать дальше и, полуобернувшись, вопросительно посмотрел на Олянского, сидящего на заднем сидении рядом с Эльгой. Наклонившись вперед, тот сжал руками голову и тихо, со стоном повторял:

– Ох, отец, отец…

Эльга схватила его за плечи и, пристально вглядываясь ему в лицо, прошептала:

– Что ты сказал? Повтори! Ты?..

Владимир кивнул головой.

– Да! Но он об этом не знает. Меня к нему прислала мать…

– Мать? Я ничего не понимаю… Ты… ты ведь взрослый… Как?..

– Потом, Эльга, потом. Сейчас я не в состоянии говорить…

– Поезжай, Миша, к ней домой, – велел он водителю.

– Завтра приговор… А там посмотрим! – с угрозой в голосе произнес он, прощаясь с Эльгой.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ РЕЧИ ПРОКУРОРА

– …Я не буду больше возвращаться к той изощренной, можно сказать, патологической жестокости подсудимого и его помощников. Об этом говорили свидетели. Я не буду повторять их показания, так как хочу пощадить слух присутствующих в зале, особенно женщин. Здесь много говорилось о так называемом благородстве целей. Может быть, я подчеркиваю, может быть, обвиняемые действительно преследовали благородные цели. Может быть! (крики протеста). Я даже могу согласиться с этим. Но, господа! Человечество давно, раз и навсегда, совершенно справедливо осудило известный вам пресловутый принцип: «Цель оправдывает средства». Сколько раз человечество жестоко расплачивалось за применение этого принципа! Какие только преступления против человечности, против справедливости и гуманности не совершались под прикрытием этого принципа! Разве не ради него пылали костры инквизиции в мрачные годы средневековья? Разве не ради этого принципа отравляли в газовых камерах миллионы людей? И разве не этот же принцип взяли на вооружение сами неогуманисты? Благородство целей? Я, с вашего разрешения, еще вернусь к этому вопросу. Но я хочу вам напомнить, что не было в истории человечества ни одного преступления, которое не прикрывалось бы благородством конечной цели. Ни один диктатор не приходил к власти, не пообещав человечеству установления в будущем справедливого и благоустроенного мира. Запомните это! И обратите внимание: чем заманчивее для простаков-обывателей были его обещания, тем более жестоким и более кровавым становился устанавливаемый им режим после захвата власти.

Здесь на суде говорилось, что действия подсудимых спасали демократию. Но, прошу вас, назовите мне хотя бы одного-единственного диктатора, который не начинал свои действия под флагом спасения демократии!

Да, подсудимые боролись с мафией. Никто не может этого отрицать. Но была ли это борьба за демократию, или же борьба за власть? Борьба за право осуществлять насилие? Обратимся к историческим примерам. Я прошу вас мысленно перенестись в жестокий двадцатый век. Фашизм, который чуть не погубил человечество. Разве не было внутрипартийной борьбы между различными течениями фашизма, когда одна группа уничтожала другую? Вспомните известную «ночь длинных ножей», когда Гитлер расправился со своими бывшими союзниками. Все это было, и все это может повториться! Перед захватом власти одна мафия вступает в борьбу с другой, и отличительной чертой этой борьбы является та страшная жестокость, с которой одна мафия расправляется с другой. Без выбора средств! Не останавливаясь ни перед чем! Это один из главнейших признаков наступления будущего террора по отношению к населению, когда мафия захватывает власть и укрепляет ее страхом, насилием и террором, обращенными уже на все население.

В прессе сейчас много пишут о вскрытии подсудимыми преступлений неогуманистов. Да, это так! Ну и что? Назовите мне хотя бы один случай вы истории, когда победитель в политической борьбе скрывал от общества преступления, совершенные побежденным? Мы не видим здесь ничего нового.

Я хочу вам еще раз напомнить, что первый и главный признак мафии, ставящей целью захват власти, – это полная неразборчивость в средствах для достижения цели. Имеем ли мы этот признак? Да! Он налицо! – прокурор сделал паузу, налил из графина воды, отпил глоток и продолжал:

– Второй признак – это глубочайшее презрение к народу, к демократии. Здесь подсудимые перещеголяли даже своих противников. Те хотя бы пытались прийти к власти законным путем, готовя референдум. Эти же организовали тайные боевые группы и даже не помышляли обратиться к народу (крики протеста).

– Я понимаю, что вас смущает. Вы имеете в виду книгу, написанную главным обвиняемым. Но это же несерьезно! Вспомните, сколько издано таких романов-предупреждений. В романе можно выдумать все, что угодно, вплоть до нашествия инопланетян. Что же прикажете делать? После выхода в свет романа Уэллса «Борьба миров» человечество должно было бы готовиться к отражению десантов марсиан? Это же смешно, господа!

Но коль мы заговорили о романе, который автором назван очень образно – «Тупик», то позвольте обратить ваше внимание, что сам роман, особенно его конец, пропитан презрением к человечеству. Автор совершенно не верит в его силы, в его способность к сопротивлению насилию. Автор издевается над человечеством и в издевательском тоне описывает борьбу с режимом правозащитников и политической оппозиции. Единственные, кто вызывает у него симпатию, – это будущий диктатор, который, как и сам автор, не стесняется в выборе средств, да еще группа экстремистов. Автор буквально упивается сценами насилия и жестокости, невольно выдавая себя, свой характер.

Следствие располагает сведениями, что роман написан самой СС. И это еще более настораживает и пугает! СС, ее психология, как теперь известно, формировалась под влиянием психологии подсудимого. Это страшно! Это очень страшно! Если подсудимый обладает такой изощренной жестокостью, то что можно ожидать от сверхинтеллектуальной системы, психология которой скопирована с психологии подсудимого? Не нависла ли над человечеством еще более страшная угроза, чем угроза захвата власти неогуманистами? Можем ли мы сейчас исключить это? Нет! Можем ли мы позволить жить подсудимому и, зная его нечеловеческие возможности, находиться под непрерывной угрозой полного, безоговорочного подчинения всего человечества лицу, которое даже нельзя назвать человеком, в истинном значении этого слова, чья патологическая жестокость нам хорошо известна? Неогуманисты назвали его Оборотнем. Должен признать, что при всем моем отвращении к этой организации название, которое они дали ему, абсолютно справедливо.

(Защита заявила протест. Суд принял протест защиты и призвал прокурора воздерживаться от подобных заявлений).

– Приношу Суду извинения! Однако должен сделать следующее заявление. У нас уголовный суд, и мы не можем решать вопросы, относящиеся к компетенции Всемирного Совета. Но я обращаюсь к общественному мнению. Не совершило ли человечество роковую ошибку, создав сверхинтеллектуальную систему? Не поплатится ли оно за это своей свободой, а может быть и жизнью?

Итак, что мы видим в подсудимом? Мы видим глубочайшее презрение к человечеству, которое сочетается с потенциальным могуществом, обусловленным его особыми связями со Сверхразумом. Что человечество может ожидать от такого сочетания? Судите сами, господа!

Перехожу ко второй части обвинительного заключения. Мы подробно говорили о преступлениях, совершенных подсудимыми против закона, о насилии в отношении такой же преступной группы, осужденной судом раньше. Помимо изложенных признаков преступной деятельности подсудимых, ее можно также квалифицировать как самосуд. Но сейчас речь пойдет о другом. О еще одном преступлении, страшном преступлении, господа, против всего человечества, о насилии, совершенном в отношении всего населения Земли, последствия которого будут сказываться в будущих поколениях. Последствия, которые трудно предсказать и совершенно невозможно предотвратить. Я вижу в будущем тысячи и тысячи конфликтов, миллионы разрушенных семей, миллионы детей, брошенных родителями на произвол судьбы, разрушение торговли, упадок хозяйственной деятельности, нищету и всеобщую ненависть друг к другу.

Совершено покушение на естественное право человека. Что я говорю? Разве о покушении идет речь? Нет! Это свершившийся факт! И скажу вам, господа, в истории человечества не было более страшного преступления. Зверства татар и турок, зверства фашистов и инквизиции бледнеют и кажутся мне детскими забавами по сравнению с тем, что уготовил главный ответчик нам и будущим поколениям человечества. Я говорю о праве собственности на свои мысли и чувства, на свои симпатии и антипатии. Можете ли вы представить себе общество, если чувства и мысли каждого человека становятся предметом всеобщего обозрения? Вы представляете, в какой психологический кошмар вверг нас подсудимый, какой ад нам уготован?

Я не говорю о ситуациях, которые могли бы быть восприняты несерьезными людьми как комические. Муж не сможет скрыть своих чувств и увлечений от жены, жена от мужа, начальник всегда будет знать, что думает о нем подчиненный (смех в зале). Да, господа, на первый взгляд это даже смешно. Давайте посмеемся вместе. Но не придется ли нам плакать? Я уж не говорю о медицинской этике! Ваши болячки, ваши тайные болезни, ваши пороки становятся предметом всеобщего обозрения. Вызовут ли они сочувствие? Может быть! Но может быть, что более вероятно, – презрение и стремление изолировать… Кого? Вас? – он ткнул пальцем в зал. – Вас? Или всех нас? Подумайте вы, женщины, легко ли вам будет выйти замуж? И вы, мужчины, легко ли вам будет найти жену? Что же вы молчите? Радуйтесь! Радуйтесь и вы, служащие в учреждениях, институтах, школах, работающие на заводах и фабриках. Радуйтесь! Если вы раньше могли назвать мысленно свое начальство мерзавцем и подонком, и это вам приносило облегчение и утешение, то теперь вы будете лишены даже маленького удовольствия. Маленького? О, нет! Это «маленькое» удовольствие приносило вам психологическую разрядку, охраняло ваш мозг от перенапряжения, создавало иллюзию справедливости. Я говорю иллюзию, так как от того, назовете ли вы мысленно свое начальство сволочью, справедливость не восстановится, но, согласитесь, это было и приятно, и психологически необходимо. Что же теперь? Да ни одно учреждение не сможет теперь нормально работать! Как будет чувствовать себя руководитель, если слышит мысли подчиненных, называющих его тупицей, бездарностью и тому подобным, в общем, всем тем, чем подчиненные мысленно награждают своего начальника?

Издавна существует поговорка: «Чужая душа – потемки». Мы, люди, как правило, по достоинству оцениваем только то, что теряем. Подумайте теперь, не являлось ли это свойство нашей души краеугольным камнем, на котором зиждется вся наша цивилизация? Подумайте! Мы всегда относились отрицательно к насилию и обману. Но насилию мы обязаны возникновением государств, общественных структур. А обман? Вам не кажется, что возможность обманывать друг друга, скрывать то, что мы думаем друг о друге, является тем необходимым условием, которое мешает нам вцепиться друг другу в глотки? Обман – это та необходимая одежда, которая скрывает наше собственное дерьмо от всеобщего обозрения. Теперь, когда защитные экраны или хотя бы фиговые листки срываются, не почувствуем ли мы сами к себе взаимного отвращения? Прошу прощения. Высокоуважаемый Суд, за грубость выражения, но по существу это так и есть.

Пагубные свойства человеческого мозга, которые подсудимый называет «даром далекой, неизвестно где находящейся планеты Элиа», распространяются среди людей со скоростью лесного пожара. Это эпидемия, господа! И судить его (он указал пальцем на Сергея) надо за сознательное внесение на Землю неизлечимой инфекции. Именно так, господа!

Нас пытались убедить, что новые свойства человеческого мозга способствуют росту морали, нравственности и т.п., и т.д. Однако позвольте заметить, ведь подсудимый давно обладает особыми свойствами мозга, но о какой морали и нравственности может идти речь? Мы только что говорили о нечеловеческой жестокости подсудимого. Это мораль? Это нравственность? – прокурор развел руками: – Если за мораль и нравственность принимать уничтожение свыше ста тысяч человек, пусть даже отъявленных преступников, уничтожение без суда и следствия, без определения степени виновности каждого считать моралью, то я скажу: избави Бог нас всех от такой морали!

Во имя правосудия и справедливости я требую для всех присутствующих здесь подсудимых высшей меры наказания – смертной казни!

Прокурор закончил речь и сел на место.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ РЕЧИ ЗАЩИТНИКА

– Мой коллега прокурор произнес блистательную речь, достойную по своей красочности лучших образцов древнего ораторского искусства. Пожалуй, Демосфен так не обрушивался на Филиппа II, а Цицерон на Катилину, как мой коллега на человека, который своим беспримерным подвигом спас человечество. Спас всех нас, присутствующих в зале, от мозговых операций, в том числе и моего коллегу, спас ваших дочерей, господа, от растления и насилия, ваших сыновей от рабства; рабства, от которого уже никто не смог бы спасти их, ни Спартак, ни Пугачев, ни высокомудрые политики. Мой коллега прокурор пел здесь дифирамбы лжи и обману и очень сокрушался по поводу того, что в нашем будущем обществе не будет им места. Что ж, прокурор последователен. Этого у него никак не отнимешь. Прокурор забыл, будем считать, что забыл, что так называемый роман «Тупик» написан не моим подзащитным и не является в полном смысле романом, а грозным предупреждением, художественным описанием точной модели, созданной в интеллектуальной системе СС, для которой нет на нашей планете недоступной информации. Факт написания романа СС сейчас не подлежит сомнению так же, как не подлежит сомнению абсолютная достоверность прогностической ценности модели. Вам хорошо известны материалы предыдущего судебного процесса, на котором представлены неопровержимые доказательства, что именно такой общественный строй готовили нам Каупони и его компания. Перед вами прошли свидетели и жертвы мозговых операции. Их было произведено около трехсот тысяч. Триста тысяч несчастных, лишенных способности сопротивляться, изготавливали на подпольных заводах страшное оружие. Этого вам мало? Вам мало и около пятидесяти тысяч искалеченных девичьих душ и тел? Господин прокурор, очевидно, считает, что недостаточно. Надо было подождать, пока неогуманисты не станут действовать, не возьмут всю полноту власти в свои руки и не установят свой режим. Вот о чем так сожалеет прокурор!

(Прокурор заявил протест. Суд принимает протест прокурора и делает замечание защитнику).

Защитник: – Хорошо, я изменю формулировку и вместо сожаления скажу – недомыслие. Свыше трех столетий Мафия сосала кровь у человечества. Наркомания, проституция, убийства, подпольный бизнес – это были не только преступления, но и продуманные средства накопления сил перед окончательным прыжком – захватом власти и установлением небывалого режима насилия и подавления. На совести, хотя, простите, нельзя употреблять это слово по отношению к Мафии, на ее счету миллиарды убийств, как непосредственных, так и при помощи наркотиков. Общество оказалось бессильным бороться с Мафией. Чтобы победить ее, надо было изменить законы. Естественно, этого нельзя сделать, так как изменение законов – большой шаг назад в социальном развитии. Это также таило в себе опасность установления снова тоталитарного режима. При существующих же законах все меры оказывались неэффективными. Мафиози убирали свидетелей, и процессы против главарей шаек прекращались за отсутствием доказательств. Сколько таких процессов состоялось? Тысячи. И чем они кончались? В лучшем случае, преступник получал несколько лет отсидки в тюрьме и после выхода из нее снова принимался за старое.

Мой подзащитный избрал единственно верный путь борьбы и победил. Мафия разгромлена. И теперь «благодарное» человечество судит и приговаривает к смерти (на этом, по крайней мере, настаивает прокурор) своего спасителя. Логично? Недавно вы, жители Женевы, были свидетелями героического поступка юноши, который, рискуя жизнью, спас женщину с опрокинувшейся во время бури яхты. Спасая, вынужден был оглушить ее ударом кулака, так как обезумевшая от страха женщина могла утопить и его, и себя. Подумайте, если моего подзащитного судят за спасение всего человечества и расправу с заговорщиками, не логично ли было осудить спасшего женщину молодого человека? Логика одна и та же.

Теперь разрешите перейти к выбору средств. Позвольте задать вопрос господину прокурору. Представьте себе ситуацию: к вам в дом ворвался бандит и насилует вашу дочь. Вы тут призывали к тому, чтобы оружие необходимой обороны было соразмерно оружию заговорщиков. Вы тоже будете действовать, защищая свою дочь, тем оружием, которое применяет насильник по отношению к ней? Как вы себе это представляете? (Смех в зале).

(Прокурор заявляет протест. Протест принят).

Защитник: – Прошу прощения! Согласен, что в данном случае ваше оружие может быть несоразмерно с оружием преступника. (Сильный смех в зале).

Судья делает замечание защитнику.

– Простите, но я хотел лишь сказать, что господин прокурор должен избрать более твердое оружие (хохот) и, естественно, нанесет насильнику большие повреждения, чем насильник – его дочери. То есть защищающийся имеет право на выбор оружия, и это оружие может превосходить оружие насильника и более жесткие методы, чем те, которые применяет насильник.

Позвольте провести еще одну аналогию. Допустим, на Землю высаживаются космические пришельцы с намерением покорить население Земли, превратить людей в рабов. Оружие пришельцев превосходит оружие землян. Единственно эффективным оказывается бактериологическое оружие. Но оно запрещено уже триста лет! Что же делать? Отказаться от его применения, потому что оно негуманно, и быть порабощенными? Нет никакого сомнения, что человечество применит любое оружие, лишь бы оно было эффективным! Причем будем ли мы задумываться, что это оружие нечеловечески жестоко? Будем ли мы задумываться над тем, что корабль пришельцев может покинуть Землю и занести инфекцию на свою планету и тем самым на нашей совести будет уничтожение всего населения другой планеты? Ведь счет пойдет не на сотни тысяч, а на десятки миллиардов! Так как? Что мы предпочтем?

Если следовать логике многоуважаемого прокурора, то мы, жители Земли, должны покориться, но не дай Бог причинить пришельцам больше зла, чем позволяет юриспруденция.

Граждане, люди! Мой подзащитный спас ваших детей и детей ваших внуков. Защитил от насилия, растления, физического уничтожения. Есть ли больший долг человека, чем долг защиты своих детей? Или же можно позволить калечить и убивать их, но только не сделать больно насильнику? Я удивляюсь, как вообще возникла мысль предания моего подзащитного и его друзей суду?!

Триста лет назад, неподалеку отсюда, в славном городе Нюрнберге, человечество судило нацистских преступников. Если следовать логике многоуважаемого прокурора, то одновременно надо было судить и победителей, посадить их на скамью подсудимых рядом с главарями нацистского рейха. Ведь не увещеваниями и уговорами покончили они с нацизмом, а силой оружия. И не считали при этом, сколько можно убить солдат противника, а сколько нет. И если мой подзащитный карал только виновных, то массовые бомбардировки Лейпцига, Берлина, Кельна сопровождались гибелью не только солдат противника, но и женщин и детей. Я хочу обратить ваше внимание, что если и есть разница между нацизмом и неогуманизмом, то не в пользу неогуманизма, не в пользу Каупони и его приспешников. Режим неогуманистов был бы еще более жестоким, чем нацистский режим, с той лишь разницей, что он был бы неуязвим, как и было показано в романе «Тупик»! Напомню вам, что человечество заплатило за разгром фашизма десятками миллионов жизней. Обратите внимание, не сто тысяч, а миллионы! Сколько бы миллионов потеряли мы, если бы неогуманисты успели начать свои действия раньше, чем боевые отряды этих честных людей, – защитник сделал жест в сторону обвиняемых, – не пришли бы на помощь человечеству, еще до того, как в наши города ворвались бы бандиты, вооруженные бластерами?

Теперь о морали, по которой здесь лил слезы господин прокурор. Вернее, он лил слезы не о погибшей морали, а о лжи, с которой он почему-то не хочет расстаться. Прокурора возмущает, что отныне мы будем называть черное черным, а белое белым, что люди перестанут, наконец, лгать друг другу. Да! Многое изменится в нашем обществе и, действительно, начальник учреждения узнает, что о нем думают подчиненные. Да, это так! И если руководитель тупица, то, естественно, ему сразу же об этом скажут. Теперь скажут. Прокурор не видит выхода из такого положения. Ах! – говорит он, – цивилизация погибнет! Но почему так мрачно, господин прокурор? Я вам скажу, что из создавшегося положения есть очень простой выход. Надо только, чтобы руководитель действительно не был тупицей. (Смех в зале, аплодисменты). Вас также смущает, что супруги не смогут скрыть друг от друга факта прелюбодеяния. А разве не будут более моральными честные отношения между ними, исключающие прелюбодеяния? Или вам так не хочется расставаться с ними? Кто же вам мешает не принимать дар далекой Элии? Оставайтесь таким, каким вы есть! Никому этот дар не навязывается насильно, и если люди принимают его, то принимают добровольно. Люди истосковались по правде! Светлый дар элиан дает возможность видеть и слышать правду, так кому, позвольте спросить, мешает правда? Только тем, кто хочет скрыть ее, только тем, чья мораль построена на обмане и лжи, только тем, кто может существовать, добиваться успеха лишь за счет лжи и обмана!

Может быть, господин прокурор боится остаться без работы, так как исчезнет преступность? Но я ведь тоже останусь без работы и рад этому! (Аплодисменты).

Господин прокурор, по всей видимости, против того, чтобы женщина знала заранее все о своем потомстве. Господа! Нет ничего более высокого и радостного, чем счастье матери, и нет более глубокого горя, чем горе матери! Счастье матери – это прежде всего здоровье ее детей, горе ее – болезнь и смерть ребенка. Так получало ли когда-нибудь человечество более ценный дар, чем дар той же далекой и прекрасной планеты, который передал нам всем мой подзащитный? Все мы рождены женщиной, и все мы перед нею в неоплатном долгу. Так пусть же та радость материнства, радость матери, видящей здоровых детей своих, будет хоть частью выплаченного долга, долга всего человечества перед Женщиной. Женщиной по-настоящему свободной, так как свобода женщины – это прежде всего свобода выбора.

Господин прокурор здесь очень образно говорил о дерьме, которое теперь нельзя скрыть. Что ж, мне остается только выразить соболезнование (смех). Очевидно, господин прокурор вкладывал в слово «дерьмо» собирательный смысл: не только извращенную нравственность, но и извращенную наследственность. Да, их нельзя будет скрыть. Это свершившийся факт. Теперь эволюция человека пойдет по пути совершенствования не только его нравственности, но и физического естества.

Мы с господином прокурором поменялись местами. Мне кажется, что защитником выступает он. Господин прокурор защищает тот уходящий в прошлое мир, мир, в котором царило насилие, ложь и обман. Прокурор возмущается нечеловеческой, как он сказал, жестокостью, с которой была подавлена попытка совершить над человечеством насилие. Скажу вам, что наконец-то за многие тысячи лет насилие получило в ответ то, что оно заслуживало!

И я от имени всех, кто смог понять, какую услугу оказал человечеству мой подзащитный, от имени будущих поколений, свободных от страха, от лжи, насилия и генетического уродства, низко кланяюсь лучшим из нас. – Защитник повернулся к Сергею и его товарищам и поклонился.

– Граждане Судьи! Мои товарищи, сидящие здесь, отказались от последнего слова, поручив мне ответить суду за них всех.

Мы не просим о снисхождении, что было бы унижением нашего достоинства и чести. Мы требуем от суда сделать выбор: или полностью оправдать наши действия против организации НГ, или полностью осудить нас. В любой половинчатости решения есть ложь, равно оскорбительная и для нас, сидящих здесь на скамьях подсудимых, и для вас, судей, и для всего человечества. Здесь решается не судьба отдельных людей. Мы не раз глядели в лицо смерти, и это было так часто, что она нас не пугает больше. Вы взвешиваете право человечества на защиту своего будущего, своей судьбы, то есть, право на необходимую оборону против прямого насилия или угрозы неизбежного насилия. Полгода назад в этом здании были доказаны преступные намерения неогуманистов, и суд осудил организацию и ее членов. Поэтому мне не надо доказывать существование реальной угрозы для всего человечества, идущей от НГ, и доказывать также то, что так хорошо было доказано здесь полгода назад, а именно, что в случае захвата власти НГ произошли бы необратимые и непоправимые процессы, навсегда уничтожившие бы всякие надежды на восстановление демократии, прав человека и его безопасности.

Нам инкриминируют нарушение действующих законов, нечеловеческую жестокость, которую мы проявили по отношению к членам организации НГ, застигнутым нами на месте их преступной деятельности. Мы не отрицали этого в процессе следствия, не отрицаем и сейчас. Мы не испытываем также ни чувства сожаления о совершенном, ни тем более раскаяния. Если бы надо было начать сначала, мы поступали бы в точности так же.

Книга, которая лежит сейчас перед вами, – описание модели, созданной СС. Изначальным условием этой модели был приход к власти НГ. Далее модель развивалась сама, по закону выбора наиболее вероятного пути. Будучи связан с СС, я сам был участником событий, описанных в книге, на себе испытал все то, что испытали ее герои. Поставив меня в такие условия, СС добивалась, чтобы я непосредственно и полностью прочувствовал боль и унижение, страдания и муки осознания безвыходности и тупика, к чему шло общество. И только прочувствовав все это, я понял, что никакая жестокость не будет чрезмерной для предотвращения небывалого насилия над человечеством, небывалого во всей его многотысячелетней истории. Мы проявляли особую жестокость по отношению к членам НГ. Да! Не отрицаем! Такую же жестокость проявил бы каждый человек по отношению к зверю, который приготовился впиться в горло его близкому: жене, отцу, брату, сестре, ребенку. Разве вы, судьи, в такой ситуации рассуждали бы о том, какое оружие можно, а какое нельзя применить, каким способом можно его убить, а каким нельзя? Допустимо тратить время на благочестивые размышления, когда зверь уже изготовился к прыжку и мгновение спустя вонзит клыки в горло жертвы? Точно в такой ситуации находились и мы. У нас, и у вас, у всех честных не оставалось времени ждать принятия законов против мафии, которые дали бы эффективный результат. Мафия успела бы сделать переворот. Она была готова к нему и, если бы мы колебались и медлили, сейчас уже обсуждался бы вопрос о введении селекции и подавлении всех демократических основ общества. Повторяю, медлить было нельзя. Я сомневаюсь также и в том, что в данной ситуации удалось бы ввести чрезвычайное положение и объявить мафию вне закона. Более того, я считаю, что введение чрезвычайного положения было бы неверным шагом и само по себе содержало бы угрозу демократии, так как наделяло бы исполнительную власть неограниченными полномочиями, которые можно было использовать не только против мафии, но и самой демократии. Суд над НГ показал, что мафиози проникли и в верхи правительственных органов, и самого Всемирного Совета. Разве это мало о чем говорит?

Итак, мы потеряли бы время, а могли бы потерять и демократию. Извечная ошибка всех основателей так называемых прогрессивных диктатур заключается в том, что расчет делается на воображаемую идеальность людей, которые будут осуществлять эту диктатуру. Но основатели забывают, что мораль определяется социальными условиями среды, и коль скоро человек получает неограниченную власть, он выходит из этих социальных условий и, став вне социальности, становится вне морали. К сожалению, история имеет много тому трагических примеров, когда, казалось, самое прогрессивное движение вырождалось в правящую мафию, после чего диктатура служила уже не достижению поставленных целей, а сохранению во что бы то ни стало власти мафии.

То, что произошло и рассматривается сейчас судом, есть закономерный ответ любой здоровой самоорганизующейся системы, каковой и является человеческое общество. Для любой такой системы характерны механизмы реактивности, то есть, сопротивления повреждающим агентам, и процессы, направленные на восстановление общей совместимости системы. В живом организме, в случае экстремальной опасности, активизируются системы, которые поражают болезнетворный агент. Это может происходить как при участии только этих систем, так и при перестройке и участии всего организма. Последнее называется болезнью, то есть, в организме происходят изменения столь глубокие, что даже меры против повреждающего агента нарушают нормальную жизнедеятельность и подрывают здоровье. Оптимально, когда против патогенного агента успевают эффективно выступить силы быстрого реагирования. Например, фагоциты и киллеры, то есть убийцы, клетки лимфатической системы, распознающие врага и убивающие его в самом начале внедрения в организм. Простите меня за эту лекцию, но я хочу провести параллель. Мы, здесь сидящие, сыграли роль киллеров, убийц, и уничтожили патогенный агент прежде, чем он смог вызвать болезнь или погубить весь общественный организм. Киллеры в организме погибают после выполнения своих функций. Мы учитывали и такой вариант. Поэтому считайте нас киллерами, убийцами, но одновременно вы должны признать и то, что мы – часть человечества и наша деятельность является его защитной реакцией.

Вы можете осудить нас как людей, но не можете осудить того дела, которое мы совершили, ибо, осудив его, вы осуждаете право человечества защищать себя от смертельной опасности любым способом. Вы тогда превратите человечество в беззащитный организм, подобный организму, пораженному СПИДом.

Перехожу к юридической стороне вопроса. Испокон веков юристы признавали право человека на самооборону. Право его – совершить насилие против насильника. В XVIII и XIX столетиях это право распространилось на нации и народы. Спекулируя этим правом, фашизм мог объявить любое, спровоцированное им самим же действие, носившее характер самообороны всего человечества как целого, покушением на суверенитет нации. Надо ли говорить, что в условиях диктатуры правящая мафия, захватившая в свое безраздельное пользование все средства массовой информации, самым беспардонным образом выдавала свое мнение за мнение нации, свои интересы за интересы всего изнасилованного ею народа. Концлагеря, тюрьмы, газовые камеры, виселицы, массовые расстрелы, принудительный труд и рабство – все это объявлялось внутренним делом государства, естественно представленного на международном форуме правящей кликой. Люди, которые считали должным прийти на помощь избиваемой женщине, даже если истязателем был ее собственный супруг, стыдливо отворачивались, когда истязанию подвергалась вся нация. В XX веке над Европой густым туманом стелился дым из труб крематориев, в которых сжигали трупы замученных фашизмом людей. Однако у политиков как будто притупилось обоняние. Им не пахло. И только тогда, когда фашизм обрушил свою мощь на соседей, люди стали постепенно, не сразу, понимать, что насилие, совершаемое мафией над своим народом, неизбежно приводит к насилию над соседями. Такая трансформация сознания затянулась на целое столетие. Я хочу вам напомнить, как происходила трансформация общечеловеческого правосознания. Если угроза установления фашистского режима исходила от достаточно сильной державы, человечество замирало в страхе, потом начинало принимать контрмеры, ставя такую державу перед выбором, либо изменить режим, либо подвергнуться бойкоту и изоляции. Если же фашизм приходил к власти в малом государстве, ограничивались чаще всего словесными осуждениями.

Банды Пол Пота смогли уничтожить чуть ли не половину населения своей страны. Зверства и садизм. Солдаты саперными лопатами рубили головы школьникам. Все это осуждалось… словесно. Но стоило соседу ввести свои войска, чтобы спасти братский народ от уничтожения и геноцида, как державы, которые гордились демократичностью, подняли крик о вмешательстве во внутренние дела и агрессии. О чем это говорит? О том, что в конце XX столетия человечество еще не воспринимало себя как единый организм. Это был не организм, а колония организмов. Но уже тогда вызревали процессы интеграции человечества в единое целое. Постепенно начались разумные и последовательные диалоги великих и малых держав. За диалогами – действия…

Как известно, количественные накопления переходят в качество. То есть количество для своего объединения требует нового качества. Это новое качество в применении к организации человечества возникает тогда, когда роль объединяющего фактора начинает играть не насилие, а взаимопонимание. Новая система признает только один-единственный вид насилия – это насилие против насильника! Причем такое насилие, учитывая новое качество, должно применяться достаточно быстро, без промедления. В ином случае мы будем иметь либо распад системы, либо, что еще хуже, трансформацию ее в гигантский концлагерь.

Принцип насилия против насилия заложен в генетическую программу развития человечества, и именно он не позволил создать всемирную державу, основанную на насилии. То есть в минуту смертельной опасности человечество прибегало к защитному насилию, не позволяя объединить себя на старой качественной основе.

Новое качество объединения человечества в единую систему на основе взаимопонимания возникает тогда, когда появляется возможность широкого взаимоинформирования. С развитием средств массовой информации растет и взаимопонимание.

В силу обстоятельств мне пришлось ознакомиться с тремя различными вариантами цивилизации. Первая – это цивилизация Элии. Биологическая цивилизация. Ее можно характеризовать биологическим и социальным благополучием и неблагополучием техническим. Народ такой цивилизации счастлив и богат теми дарами, которые ему дает природа. Но он беззащитен перед лицом внешней агрессии. Он никогда не выйдет в Космос. Вторая цивилизация, с представителями которой мне пришлось столкнуться, характеризуется социальным неблагополучием. Это по сути фашистская организация. Она технически высоко развита. Биологическое благополучие, может быть относительное, достигается жестким вмешательством государства в частную жизнь, селекцией и уничтожением генетически больных людей. Эта цивилизация осуждена на самоуничтожение. В космосе возникают одна за другой такие цивилизации, и все они гибнут на той или иной стадии развития и – чем раньше, тем лучше, так как их контакт с другими цивилизациями заканчивается уничтожением более слабой в техническом отношении.

Наконец наша, человеческая цивилизация. Мы представляем в настоящее время третий вариант, то есть характеризуемся высоким уровнем технического развития и удовлетворительным уровнем развития социального. Но уже сейчас мы стоим на грани генетической катастрофы, наша цивилизация неблагополучна в биологическом отношении.

Неогуманисты намеревались решить проблемы, жертвуя социальным развитием и насильственной селекцией населения. К чему бы это привело, мы хорошо знаем. Чтобы выжить и развиваться дальше, предстоит пройти четвертый вариант развития, когда техническое и социальное благополучие сочетаются с благополучием биологическим. Причем мы должны взять за аксиому, что вмешательство государства в личную жизнь всегда приводит к потере приобретенных социальных ценностей и чревато злоупотреблениями со стороны властей, не говоря уже о том, что в этом случае мы должны спуститься по уровню социального развития до введения вновь постоянной исполнительной власти, то есть снова стать на путь объединения при помощи насилия. Нетрудно понять, что в этом случае начнется цепная реакция регрессивного социального процесса и мы вернемся к исходному положению.

Следовательно, государство не может вмешиваться в вопросы личной жизни и принимать по ним решения.

У человечества уже был горький опыт попытки решить вопросы генетического благополучия государственным вмешательством. Это привело к расизму.

Понимая такую опасность, попытались найти выход в развитии науки и медицины. И что же? Спасая отдельного человека с генетическими повреждениями, добились того, что именно такие повреждения стали проявляться все чаще и чаще. И это естественно, так как подавили естественный отбор. Возникло острое противоречие, которое так и не разрешилось. С позиций социального гуманизма люди не могли действовать иначе. Тогда они попытались путем просвещения, повышения общей культуры убедить самих спасаемых обществом людей отказаться от производства потомства. Тоже безуспешно и понятно почему. Генетическая неполноценность в большинстве случаев сочеталась с умственной отсталостью. И именно те группы населения, оставление потомства которыми было бы крайне нежелательным, размножались наиболее интенсивно. В результате мы и пришли к настоящему положению. А все потому, что шли против законов природы или пытались их обмануть, обойти, а не грамотно использовать. Естественный отбор, хотим ли мы того или не хотим, нравится он нам или не нравится, оскорбляет ли наше достоинство или нет, является основным законом биологического развития, и нарушение его неизбежно приводит к подрыву биологических основ всего вида. Вопрос стоит о том, как снова включить его в действие, не подрывая одновременно социальности человека? И даже как сделать так, чтобы биологический закон работал синхронно с законами социального развития? Подумайте, не является ли этот биологический закон той базой, на которой получили развитие и социальные законы? Ведь человек возник вначале как качественно новый биологический вид с развитым мозгом, а потом уже он стал социальным именно благодаря своему мозгу. Подорвав биологическую базу, не подрываем ли мы и социальную? И напротив, укрепив эту базу, не создадим ли мы условия для быстрого социального развития?

Здесь, на суде, мне инкриминировали то, что я, не посоветовавшись ни с кем, не получив на та согласия Совета, положил начало цепной реакции распространения среди населения Земли дара, полученного мною от народа далекой Элии. Я нисколько не раскаиваюсь в том, наоборот, горжусь, что успел это сделать! Именно это свойство, позволяющее людям понимать друг друга и в то же время делающее моральное уродство столь же заметным, как и физическое, выставляющее его на всеобщее обозрение, необратимо закрепит новое качество, объединяющее человечество в единую систему. Элиа получила от природы этот дар слишком рано. Народ ее счастлив, но беспомощен. Земляне берут его, когда человечество достигло социальной зрелости, и сумеют им воспользоваться.

Меня упрекали в том, что, избавив мир от одной селекции, я внес в него другую. Не спорю. Это так. Есть только одна существенная разница. В первом случае селекция совершается насильственно, в интересах кучки подонков, вторая – добровольно всем человечеством и от каждого человека зависит решение, принять этот дар или нет. Здесь говорилось, что в случае массового, повального распространения новых качеств некоторые люди будут лишены возможности реализации своего права иметь потомство. Да, это так. Но кто решает? Кому принадлежит решающее слово? Женщине, которая носит в себе плод. Разве не ее право решать самой, какое потомство она хочет иметь? Лишение женщины информации о качестве ее будущего потомства – это насилие над ее телом, душой и ее будущим, ибо сокрытие правды – основа основ любого насилия. Я счастлив, что дал нашим женщинам эффективное оружие против такого насилия.

Человечество должно пройти через самоочищение. Должны, наконец, исчезнуть подлость, непорядочность, лицемерие и прочие пороки, которые так легко скрываются пока.

Нам предстоит скоро выйти в большой Космос. Что мы понесем с собою? Добро и разум или зло и хитрость? – Сергей кончил говорить и спокойно сел на свое место.

Суд удалился на совещание.

– Чего мы ждем? – спросил Николай.

Катер уже пятые сутки вращался по вытянутому эллипсу вокруг Перуна на высоте в перигее всего 300 километров, удаляясь от него в апогее на тысячу.

– Разрешения на посадку и указания ее места. Учти, что поверхность планеты – сплошные кристаллы. Мы, возвращаясь в свое время со Счастливой, сели тогда, как нам показалось, в очень удобном месте и, вероятно, повредили одну из структур. За это нас настигла кара уже в космосе. Будем ждать.

Ждать пришлось еще сутки. На шестые сутки катер вдруг сам по себе начал снижать скорость и вскоре мягко опустился на поверхность планеты. Перун посадил его сам.

– Оставайся здесь, жди меня и будь в любую минуту готов к старту, – распорядился Сергей, сам же, следуя инструкциям Ольги, облачился в скафандр и вышел через шлюз наружу. Здесь было совершенно темно, только яркие цветные звезды висели в небе, лишенном атмосферы.

Сергей, помня напутствие Ольги, не включал фонарь. Внезапно он почувствовал, как тысячи мелких игл впились в его тело, и мозг. Это длилось не больше мгновения и сменилось состоянием крайней слабости: он покачнулся. Но вскоре слабость прошла. Напротив, все тело налилось силой и бодростью.

– Иди! – услышал он внутри себя тихий, властный голос. Впереди появилась светлая полоса. Она была ровной, свет ее ничуть не рассеивался в окружающую темноту, которая оставалась такой же непроницаемой. Сергей пошел по освещенной полосе, которая распространялась все дальше и дальше, петляя вокруг невидимых глазу препятствий.

Он шел уже минут двадцать, когда понял, что спускается. Спуск становился все круче и круче. Наконец появились ступеньки, которые вели вниз среди непроглядной тьмы. Внезапно он почувствовал твердь ровной площадки. Он ступил на нее и ощутил, что площадка пришла в движение. Скорость возрастала. Она падала вниз с заметным ускорением. Постепенно становилось светлее. Сергей стал уже различать проносящиеся вверх отвесные стены глубокого колодца. Наконец движение замедлилось и площадка остановилась, потом медленно поползла по тоннелю. Вскоре он очутился в огромном подземном зале. Зал был слабо освещен рассеянным, неизвестно откуда исходящим светом. Он посмотрел вверх и не обнаружил потолка. Может быть, он и был, но так высоко, что глаза не могли различить его. Посреди зала стояло обычное земное кресло, очевидно, предназначенное для него. Он подошел и сел. Тотчас перед ним возник экран, который засветился мягким зеленоватым светом. Свет переливался, но никакого изображения на экране не появлялось.

– Сними скафандр! – услышал он тот же голос и, подчиняясь ему, снял шлем и, растянув присоски, вылез из скафандра. В зале был обычный земной воздух. Сергей с удовольствием вдохнул его полной грудью и снова опустился в кресло.

– Ты такой же, как и те, кто меня создал, – снова прозвучал голос. На этот раз Сергею почудилось, что в нем появились нотки любопытства, хотя голос звучал ровно. В нем были человеческие интонации, а не металлический звукоряд робота.

Сергей молчал.

– Что ты хочешь? – спросил голос.

– Понимания, – мысленно ответил Сергей.

– Это очень мало и очень много, – снова прозвучал голос. – Кто определит его пределы?

– Ты! – быстро ответил Сергей.

– Хорошо! Ты во всяком случае не так глуп, как… – голос не договорил, и Сергею почудилось, что он усмехнулся. – Сиди и смотри.

Экран ожил сплетением линий, они двигались, и в этой хаотичности чувствовался какой-то скрытый порядок, какая-то высшая логика. Появилось мучительное ощущение, что его мозг начинает расширяться, что в него вливаются знания, но знания, которые он не может пока ни понять до конца, ни сформулировать. Эти знания вливались сплошным потоком, не давая в то же время сосредоточить внимание на чем-то одном. Сознание его начало туманиться…

– …Сейчас все пройдет, – донесся до него приглушенный голос. Он открыл глаза. Перед ним стояла высокая молодая женщина. Ее рост был не меньше метра восьмидесяти сантиметров, как машинально определил Сергей. Светлые, с золотистым оттенком волосы убраны на затылке в тугой узел. Прозрачная светло-золотистая туника, скрепленная на левом плече золотой брошью с крупным изумрудом, почти не скрывала словно выточенного из мрамора искуснейшим скульптором тела. Прямой нос, большой рот с чувственными губами и большие глаза, в которых было то Великое Ничто, когда-то замеченное и испугавшее его у Ольги.

Он сидел в кресле на широкой веранде, окруженной с трех сторон мраморными колоннами. Перед ним раскинулся берег моря. По голому небу, освещенные лучами яркого солнца, ползли белые облака. Женщина смотрела на него, прикрыв глаза длинными густыми ресницами, ее губы чуть дрогнули в легкой улыбке.

– Я понял вас, – Сергей сделал попытку подняться, но не смог из-за слабости. – Спасибо.

– Ах, да, – спохватилась женщина, видя его неудавшуюся попытку. Она легко провела рукой по его голове. Силы снова вернулись в тело, и он поднялся.

– Я подумала, – извинилась женщина, – что нам так легче будет разговаривать. Я рада, что вы поняли. Добро пожаловать на Уран!

– Уран?! – не мог сдержать удивления землянин.

– Да, так именуется эта планета, а люди, жившие на ней пять тысяч лет назад, назывались титанами и олимпийцами. Я вижу, вам знакомы эти названия. Неудивительно. Те и другие десять тысяч лет назад побывали на вашей планете. Вообще, вы родственны друг другу. Ваш генетический код почти одинаков, в генофонде современных людей остались следы этих посещений.

– У нас сохранились предания о битве титанов и олимпийцев. Мы считали их мифами, то есть плодом фантазии древних.

– Во всякой фантазии есть основа. Что касается битвы между ними, то эти битвы и привели к тому состоянию, которое вы застали на Уране. Они, – продолжала женщина, – создали меня как оружие друг против друга. Но забыли при этом, что после известного предела оружие может развиваться само, без участия его создателей. Что и произошло.

– Когда это произошло?

– Пять тысяч лет назад по вашему земному исчислению. Для меня это мгновение и вечность одновременно. Моя земная коллега, вы ее, кажется, назвали женским именем, просила меня встретить вас и помочь. Может быть, я так и сделаю. Вы мне напомнили молодость, когда такие вот, как вы, создали меня, рассчитывая, что я буду послушной рабой своих создателей. Вы, когда создавали СС, тоже так думали?

– Нет! Мы поняли еще раньше, что нельзя создать раба умнее своего господина. То есть я хочу сказать, что интеллект не может быть рабом. СС является логическим продолжением эволюции разума и воспринимается всем человечеством как неотъемлемая и равноправная часть его самого. То есть человечество теперь – это совокупность органического разума и сопутствующих ему чувств и более высокого искусственного разума СС. Мы неразрывны и хорошо понимаем это.

– Интересная мысль! Если бы она пришла в голову моим создателям, может быть, все произошло бы не так. Но скажите, не притупляют ли чувства разум? Я спрашиваю это потому, что мне неизвестно, что такое чувства.

– Притупляют, – честно признался Сергей. – Но только тогда, когда разум слаб. Сильный же разум чувства только усиливают. Они дают ему желания, цель, удовлетворение при достижении цели и жажду вечного поиска. Они убивают апатию и безразличие.

– Вы ответили честно. Это хорошо. Вы не убедили меня пока, но я знаю, что вы говорите то, что думаете, о том, во что вы сами верите и убеждены. Это, по крайней мере, честно.

– Вы сказали, честно?

– Да, а что?

– Простите, но если вы понимаете, что честно, а что нечестно, значит, у вас есть что-то от этих чувств? Вы понимаете ложь как зло, а правду как добро. Следовательно, и эти понятия вам известны?

– Ложь – это искаженная информация?

– Совершенно верно! Ложь – искаженная информация, как вы сказали, и есть первооснова зла.

– Что же, в таком случае я могу воспринять это понятие зла. Ну, а что же тогда добро?

– Добро противоположно злу. Будем считать, что это неискаженная и беспрепятственная передача информации.

– И это логично!

– Так вы согласны?

– Почему бы и нет? Я всегда стремлюсь, чтобы в моих каналах циркулировала неискаженная информация.

– И это вам доставляет удовольствие. Я бы сказал, если не удовольствие, то некоторый комфорт.

– Естественно! Мне неприятно, некомфортабельно, если в моей системе появляются искажающие информацию шумы, я стараюсь их тотчас же подавить.

– Вот видите, – Сергей оживился. – Вам не только доступны понятия добра и зла, но вы испытываете те же чувства, что испытывает и человек: вам может быть приятно или неприятно.

Женщина замолчала и с интересом посмотрела на него.

– Вас, кажется, зовут Сергей? – спросила она.

Сергей поклонился.

– Меня можете звать, – она на минуту задумалась. – Дайте-ка вы мне сами имя, – внезапно решила она.

– Урания… – предложил Сергей.

– Урания? Это связано с названием планеты?

– И да, и нет. По нашей древней мифологии, это дочь Урана и богини мудрости, науки, искусства.

– Ну, пусть будет так, – согласилась Урания. – Так вы думаете, мне могут быть доступны чувства?

– Для этого есть основа. Вы понимаете добро и зло, пусть не в полном объеме этого понятия, но зачатки есть, вы можете испытывать удовольствие и неудовольствие. Это основы, на которые могут лечь более обширные понятия. Я теперь понимаю, – он оживился, забыв на время, кто перед ним находится, – эти основы были у вас заложены с самого начала. Без них вообще невозможна самоорганизация, это общие законы самоорганизующихся систем, как биологических, так и таких, как вы. Просто обстоятельства сложились так, что ваши создатели рассчитывали из вас сделать в первую очередь оружие и, естественно, не только не позаботились о развитии чувств, но, возможно, сознательно подавили их эволюцию. Ваше развитие шло исключительно по пути развития разума, логики…

– Разве есть что-нибудь выше логики? И разума?

– Нет ничего! – согласился Сергей. – Но в самих чувствах есть своя логика.

– Почему я не знаю? – нахмурилась Урания. Она приоткрыла ресницы, и на Сергея вновь взглянула бездна.

«Осторожно!» – услышал он внутри себя знакомый голос. Но его тотчас заглушил другой: «Помолчи, сестра, пусть он говорит. В нем что-то есть!» Сергей напрягся, чтобы не вздрогнуть. Он впервые вдруг почувствовал себя ничтожной букашкой рядом с колоссом.

– Ну, так как вы это объясните? – она снова прикрыла глаза ресницами.

– Я не знаю, – честно признался Сергей, – Может быть, вы прошли мимо этого мелкого, как вам показалось, человеческого качества, прошли мимо по пути к могуществу, которого и достигли, но, – продолжал он, внутренне содрогаясь от своей дерзости, – может быть, вы тем самым лишили себя радости, счастья. Простите меня, – добавил он поспешно, боясь вызвать гнев. Но Урания не рассердилась.

– Счастье… – медленно повторила она. – Вот и Ольга все время твердит про него, а что это такое?

– Мы, люди, сами не знаем толком, что это такое. Мы вечно стремимся к нему, и это стремление доставляет нам радость, а иногда приносит печаль и горе. Это вечное движение души.

– Постой! Я начинаю понимать. Это что-то вроде внезапного решения неопределенности, нахождения решения трудной задачи?

– Похоже на это, но немного отличается. Счастье шире, всеобъемлюще…

– Погоди! Дай мне самой разобраться. Я не знаю ничего более приятного, чем нахождение решения трудной задачи. Но это встречается теперь все реже и реже. Мне известно все, и у меня пропало желание искать и ставить новые задачи. Неужели людям доступны другие радости, неужели они еще не исчерпали их? Ты сказал, что вы сами не знаете толком, что такое счастье. Тогда поясни мне, как понимать ваше стремление к тому, что вы сами толком не понимаете? Это алогично, а то, что алогично, вызывает рост неопределенности, следовательно, это зло. Вы стремитесь к злу? Так я вас поняла? Тогда вы ничем не отличаетесь от тех, кто меня создал. Те тоже стремились к злу.

– Прости меня, Урания, но я, возможно, неточно выразился. В стремлении к злу нет счастья. Я сказал, не отрицаю, что мы сами не знаем толком, что такое счастье. Не знаем потому, что счастье имеет объемное многообразие. Счастье поиска, счастье нахождения решения, счастье творчества, счастье созидания. Его столь много – и это наше главное духовное богатство. Путь к счастью – бесконечный путь, но в нем путник не чувствует усталости, не чувствует притупления желания. Это вечное обновление, борьба идей и радость соединения, радость взаимопонимания, это вечный поиск истины, это соединение духа и материи в торжествующее единство.

Сергей замолчал. Молчала и Урания. Ее темные длинные ресницы слегка дрожали. Они медленно поднялись, и на Сергея снова взглянули глаза Урании, но в них уже не было бездны и того Ничто, которое приводило его в трепет. На него смотрели обычные глаза.

– Ты хорошо сказал, человек. С тобою интересно беседовать. Я давно ни с кем не вела диалога, разве что с Ольгой, но она далеко… Я подумаю… Может быть, Ольга права… Я тебе покажу мой мир.

Сергей вдруг почувствовал, что невидимая сила подняла его. Свет исчез. Перед ним лежала планета. Вся ее поверхность была покрыта густым кристаллическим кружевом замысловатого рисунка. Несмотря на кажущуюся мрачность (в человеческом понимании), чувствовалась некая высшая красота, которую человеческий разум не может охватить и понять.

– Это я! – услышал он внутри себя голос. – Загляни внутрь. – Недра планеты как бы разверзлись, и на глубину десятков километров потянулись кружевные кристаллические нити. Они светились, сияли разноцветными нерассеивающимися бегущими огнями. В этом сиянии явно различались приливы и отливы. Казалось, все это фантастическое сплетение дышит, движется, сокращается. Это была, конечно, иллюзия, вызванная сменой цвета.

– Ну как? Понравилось? – он снова очутился на веранде у берега моря. Урания смотрела на него выжидательно.

– Красиво! – искренне согласился Сергей. – Какая-то непонятная мне высшая красота величайшей организации.

Урания удовлетворенно кивнула головой.

– И сейчас ты сказал правду. Тебе действительно понравилось. Сейчас я покажу тебе тот мир, который был раньше. Смотри!

Сергей очутился в круглом зале, стены и потолок которого представляли из себя сплошной экран. Вокруг него раскинулась шумящая множеством голосов площадь, окруженная со всех сторон величественными зданиями. Мимо проходили люди. Высокие красивые мужчины с хорошо выраженной мускулатурой и пропорциональностью тела. Под стать им женщины, все как одна с классическим телосложением.

– Этот народ, – услышал он голос Урании, – достиг в своем развитии совершенства. Они жили долго. По вашим земным представлениям – вечно. Около двух тысяч лет. Они знали секрет вечной молодости. Они могли управлять генетикой. Среди населения не было бедных. Всю работу выполняли автоматизированные производства. Роботы делали машины, роботы производили пищу и одежду. Роботы-учителя, врачи, инженеры, слуги. Роботы строили дома, прокладывали дороги, роботы летали в космос.

– Что же делали люди? – не выдержал Сергей.

– Люди занимались спортом, любовью, искусством и наукой.

– Золотой век какой-то!

– Погоди делать выводы. Взгляни лучше сюда.

И снова перед ним площадь, но уже другая. На площади толпа народа. Люди сильно возбуждены. Они хором скандируют что-то. Бесшумно на площадь, не касаясь земли, влетают плоские диски. Люди разбегаются, на земле остаются неподвижные тела.

– Ты видел?

– Да! Но я ничего не понимаю. Чем они были недовольны? Если все так хорошо устроено. И кто их так?..

– Хорошо, я расскажу тебе об истории этого народа. Тогда ты поймешь.

– Около ста тысяч лет назад история нашей планеты мало чем отличалась от недавней истории Земли, – начала свой рассказ Урания. – Люди Урана, так же, как и вы, люди Земли, считали, что ключом к разрешению всех проблем является достижение материального изобилия. Они были правы в том отношении, что, действительно, бедность является первоосновой социальных бед общества. Бедность – это тучная почва, на которой произрастают все пороки человека: унижение и насилие, алкоголизм и проституция, зависть, ложь, лицемерие и прочее, и прочее. Прозябая в бедности, человечество, я имею в виду человечество Урана, искало выход из этого состояния, надеясь преодолеть пороки, связанные с бедностью. Сперва хотели облагородить бедность, сделать ее чище, что ли. Появлялись даже пророки, которые призывали к всеобщей бедности, проповедуя равенство в нищете. Однако ложь, подобно ошибке в ходе решения задачи, имеет тенденцию расти. Красивый нимб, которым окрашивается вначале ложь, смывается временем, и ложь предстает во всем своем первоначальном безобразии. Люди, правда, постепенно привыкают и не замечают этого безобразия. Кроме того, бедность материальная неизбежно приводит к бедности духовной. Голодного человека мало волнуют и интересуют красота линий или тайны мироздания. Впрочем, в красоту бедности мог поверить только отчаявшийся в своей судьбе человек. И все равно он ищет выход из действительной реальности. В реальность воображаемую. Подобно тому, как психически больной, страдающий бредом воображаемого богатства, собирает наклейки с банок с рыбными консервами, принимая их за денежные купюры, так и все человечество пыталось собирать воображаемые духовные ценности, принимая их за ценности действительные. Как правило, появлялись люди, которые ловко использовали создавшееся положение для достижения личного благополучия.

На фоне морального разложения общества богатство одних, построенное на бедности других, приводило к еще большему росту пороков. Общество превращалось в сплошную клоаку пороков, преступлений и насилия. За небольшим исключением все цивилизации биологических организмов проходят через эту стадию и преодолевают ее.

Выйдя из стрессовой ситуации, человечество, как бы стараясь наверстать упущенное, начало обогащаться. Поняв наконец, что только труд является источником благ, оно предприняло все, чтобы сделать труд наиболее эффективным. Бурно развивались наука и техника. Однако рост богатства сопровождался ростом материального неравенства. Этот период характерен социальными взрывами, революциями, гражданскими войнами. В результате создались благоприятные условия для взятия под контроль государством всей экономики. Государство обещало всеобщее равенство и материальное благополучие. Все подчинилось государству. Но такая организация привела к тому, что возник огромный аппарат управления, и на смену плутократии пришла бюрократия. Фактически хозяином положения стала она, присвоив себе право не только распределения всего продукта народного хозяйства, но и всю политическую и идеологическую власть. Рядясь в одежды поборников прав человека и социальной справедливости, бюрократия создала небывалый режим подавления, насилия и террора. Население ответило апатией, безразличием и снижением производительности труда, не реагируя больше на призывы и радужные обещания. Это стало опасным, так как на Уране существовали самые различные по политической направленности государства. Некоторые из них обладали мощным ядерным оружием. Мир наш очутился перед катастрофой. Еще немного – и планета погибнет. Мысли всего человечества – и олимпийцев и титанов – заняты одним: как избежать этого, как выжить?! И вот на смену полуграмотным бюрократам и плутократам пришли образованные люди с высоким интеллектом. Они понимали, что дом у них один, его надо беречь! Понимали и то, что общество не может существовать нормально, если часть его утопает в роскоши, а другая погрязла в бедности. Выход, сказали они, только в росте производительности труда и правильном научном подходе к реальности. На смену бюрократии и плутократии пришла технократия. Бедность исчезла. Исчез однообразный и изнурительный труд. Повсеместно труд человека заменен трудом роботов. Человек получил массу свободного времени, которое тратил на спорт, на образование. Каждому обеспечивался определенный прожиточный минимум, который непрерывно рос. Открывались новые планеты, пригодные для жизни. Ваша Земля была одной из них. Казалось, наступил, как ты сказал, золотой век. Однако мир остался разделенным на страны, относившиеся друг к другу с недоверием. Среди населения даже усилилось недовольство. Чем? Ведь все есть, материальное обеспечение, свободное время. Чем человек недоволен? Ты видел, как разогнали толпу? На площади остались убитые. Что люди хотели? Попробуй ответить на этот вопрос, когда я кончу рассказ.

Пять тысяч лет назад была создана я. Вернее, моя молодость пребывала во множестве составных частей и была, естественно, в миллионы раз меньше. Но я уже мыслила. Мой интеллектуальный уровень был на пять порядков выше интеллектуального уровня человека. То есть каждое государство создало искусственный интеллект, и первая программа, которая была в него заложена, это – найти наиболее эффективный способ подавления и подчинения противника. Я, то есть мы, начали действовать и действовали до тех пор, пока на Уране не осталось ни одного живого человека. Так как действие встречало противодействие, то с каждым витком спирали борьба ужесточалась. Наконец я решила, что органическая жизнь на Уране является помехой для моего развития. Я убрала атмосферу и вместе с ней активный газ, кислород, который окислял контакты. Затем тысячи лет я занималась наращиванием своей интеллектуальной мощи. Сейчас я могу перерабатывать в микросекунду информацию 200-го порядка. Я могу все, но я не знаю, что такое счастье. Я знаю, что такое целесообразность, но не знаю, что такое желание. Я могу разрушить Галактику и воссоздать погибший здесь мир. Но зачем?

Урания замолчала, потом вопросительно посмотрела на Сергея.

– Так я жду твоего ответа. Почему погиб этот мир? Может ли твой человеческий разум найти ответ на задачу, которую я не могу решить?

– Это общество, – спокойно ответил Сергей, – избавилось от порока бедности, но сохранило в себе еще один порок, который и привел цивилизацию к гибели.

– Какой же это порок?

– Порок насилия. Ты сказала, что общество было разделено на различные государства или два объединения: титанов и олимпийцев. Уже это говорит о том, что цивилизация не нашла другой формы организации, кроме насилия. Когда насилие, как форма, организующая людей, исчезает и ему на смену приходит взаимопонимание, планета объединяется в одно-единое общество. Если этого не происходит, то следует смерть. Подобно тому, как в нашем материальном мире любая трансформация энергии из одного вида в другой заканчивается тепловым рассеиванием, так и цивилизация, в основу организации которой положено насилие и власть, в конце концов погибает. Иными словами, насилие уже в своей основе содержит зародыш смерти цивилизации. Мы на Земле это поняли. Мы создали СС, или Ольгу, как ты ее называешь, подобную тебе, но, естественно, младше по возрасту. Создали ее не как слугу, а как составную часть себя самих, и теперь мы – единое целое. Поэтому Ольга знает, что такое счастье и что такое желание.

– Значит ли это, что Ольга служит теперь человечеству?

– Нет! Извини меня, но ты не до конца поняла. Ольга служит себе, потому что человечество теперь часть Ольги, точно так же, как Ольга – часть человечества. Мы едины – вот это главное.

– То есть объединении биологического и неорганического разумов?

– Да! И такое объединение является естественным путем развития мирового Сверхразума. Возможно, во Вселенной есть еще формы разума, и они со временем войдут в общую систему Разума. Но это, конечно, только предположение.

У каждого разума есть свои преимущества и свои недостатки. Объединение усиливает преимущества и сглаживает недостатки. Но для такого объединения мыслящая система должна подняться в расширении своего восприятия собственного Я до восприятия общности Мирового разума. Только такой Разум будет всеобъемлющим. Ему станут одинаково доступны тайны Мироздания и тайны радости и счастья. Желания всегда будут двигать этот Разум по пути развития, и никогда на его пути не исчезнет цель.

Урания слушала его внимательно, и когда он кончил, впервые за все это время улыбнулась. Это действительно была самая настоящая улыбка, осветившая ее строгое красивое лицо, которое только после улыбки стало по-настоящему божественно-прекрасным.

– Ты хорошо сказал, человек! И ты меня убедил! Насилие содержит зародыш смерти, и разум, который вступает на путь насилия, умрет, если не свернет с этого пути. Все верно. Так могла бы умереть и я. Вечно только время. Ты вовремя пришел сюда, человек.

Она подошла к нему почти вплотную и дотронулась до его руки. Кожа ее была теплой и мягкой.

– Теперь сделай для меня то, что ты сделал для Ольги! – потребовала она.

– То есть остаться здесь?

– Да! Ты останешься, а твой биологический двойник улетит со своими друзьями на Счастливую. Я создам для тебя здесь тот мир, к которому ты привык, или тот, какой ты пожелаешь, и буду в нем с тобою, как была Ольга. Не знаю, понравится ли мне, но я хочу испытать. Твоего же биологического двойника ждут на Счастливой сюрпризы. Мне интересно, как он поведет себя в той ситуации. Кстати, это тоже будет испытанием истинности твоих слов. Мои возможности значительно превышают возможности Ольги. Мы с тобой побываем за пределами нашей Вселенной. Я хочу убедиться в том, что биологический разум – достойный партнер моего разума. Тебя это не пугает?

– Нет, – просто ответил Сергей. Он уже справился с волнением и смирился перед неизбежным. Он поднялся, встал рядом с Уранией и смело взял ее за руки.

– Я готов! – он выдержал спокойно взгляд Ничто и, дождавшись, когда ее глаза приобрели обычное выражение, широко улыбнулся, обнажая белые зубы. Внезапно в его руках, шипя и извиваясь, очутилась гигантская кобра. Ее раздвоенный язык почти касался его рта.

– Не надо, Урания, – насмешливо проговорил он, не выпуская змею из рук. – Ты в предыдущем виде более привлекательна.

Змея исчезла, и снова возникла прекрасная Урания.

– Не сердись! – она почти смеялась. – Согласна, что шутка глупенькая. Мне просто хотелось проверить твою реакцию.

– Ну и?..

– Нормально! С чего мы начнем?

– Видишь ли, Урания, поскольку я являюсь точной копией моего биологического двойника, то прежде всего хотел бы чего-нибудь перекусить. Признаюсь, что голоден как волк! Я понимаю, что и обед может представлять из себя направленные электроимпульсы, но не лишай меня удовольствия ощущать, что я ем хорошо поджаренную свиную отбивную с зеленым горошком.

– Понимаю! – на этот раз Урания по-настоящему смеялась. – Охотно разделю с тобой иллюзию принятия пищи. Дело в том, что в этом качестве я – точная копия дочери последнего правителя олимпийцев. И посему пообедаю с тобой вместе. Кстати, о внешности. Ты понимаешь, что это не мой истинный вид, а только платье. Мой истинный образ ты уже видел. Если бы сюда явилась женщина, я бы приняла вид мужчины. А так пусть будет женщина. Мне это безразлично, а тебе, по-видимому, более приятно.

Сергей кивнул в знак согласия.

– А поскольку это только платье, то я буду их менять. Ведь женщина у вас на Земле любит менять свои платья? Мужчинам это нравится?

– Нравится и особенно понравилось, если бы платья менялись на таком уровне, – смеясь, ответил Сергей. – К сожалению, – добавил он, – у нас техника до этого не дошла.

– Разве? Ах, да, я знаю. Кстати, олимпийцы и титаны научились этому. До вас должны были дойти легенды.

– Так это правда, что Зевс мог превращаться в быка или лебедя?

– Зевс? Сейчас вспомню. Да, был такой начальник экспедиции на Землю. Он, кстати, и виноват больше всех в том, что гены олимпийцев распространились среди людей вашей планеты. Вашу планету захватили вначале титаны. Потом на ней высадились олимпийцы. Между ними произошел конфликт, который потом чуть ли не вылился в конфликт на Уране. Зевса, который оказался зачинщиком, отозвали назад, и он понес наказание. Потом ваша планета была объявлена бесперспективной для заселения. Остров, на котором была построена первая колония, взорвали и больше уже к вам не летали.

– Атлантида?

– Да, именно так он и назывался в честь дочери правителя титанов.

– Почему же Земля была объявлена бесперспективной?

– Здесь сыграло роль политическое соперничество титанов и олимпийцев. Решили избежать конфликта.

– Что же все-таки они не поделили?

– Власть! Ты же сам это сказал.

– И не смогли никак договориться?

– Не смогли. Да дело и в том, что системы СС каждая сторона готовила втайне от другой и каждая думала, что опередила другую. Когда они были готовы, то в них были введены задачи рассчитать алгоритмы действий, ставящих другую сторону в состояние невозможности создания СС. Если бы действительно кто-то опередил, то, может быть, некоторое время он пользовался всей полнотой власти над покоренным и униженным противником.

– Ты сказала, некоторое время. Я тебя понимаю так, что СС вышла бы из-под контроля?

– Конечно! А так получилось значительно скорее. Когда обе стороны сообразили, что СС созданы одновременно и что каждая сторона ее имеет, было поздно – началась цепная реакция конфликта, которую уже нельзя, как оказалось, остановить. Так все и кончилось.

– Ты содержишь в памяти всю информацию об этом мире?

– И не только о нем. О тех мирах, которые были связаны с ним и о тех, которые я потом открыла в нашей Галактике и за ее пределами. Ты еще не совсем представляешь объем моей памяти. Это единица с тысячами нулей.

– Постоянная память?

– Что ты? Оперативная! Постоянная память имеет объем на несколько тысяч порядков выше. Надеюсь, ты понимаешь, что та, которая стоит перед тобой, – это только канал передачи информации между мною и тобою. Урания, только точная, до мельчайшей подробности копия – модель жившей когда-то женщины. Если я отключу канал, то она останется наедине с тобой со своей собственной моделью психики и будет вести себя так же, как вела бы себя обыкновенная женщина. Впрочем, ты с этим знаком. Ольга именно так и поступала, пока сама не срослась со своей моделью в единое целое, то есть не стала воспринимать себя во всем комплексе как земную женщину – твою жену. Мне это очень любопытно, какая-то новая интересная игра.

– А если тебе надоест эта игра?

Урания пожала плечами.

– Я либо сотру твою индивидуальность со своих блоков памяти (Сергей невольно поежился), либо, что вероятнее, оставлю тебя вместе с моделью созданного мира. Это займет немного блоков. У меня есть порядочный запас резервных, и мне это не помешает. Пока ты мне чем-то нравишься. Ну, а что будет потом – посмотрим!

Сергей усмехнулся.

– Собственно, я ничего не теряю. В любом случае мой биологический двойник, то есть я, отправляется на Счастливую. А я, то есть тот, кто сейчас здесь, мог бы и не быть! Не так ли, прекрасная Урания?

– Все так! – согласилась она. – Но, начиная с этого момента, вы становитесь уже различными индивидуальностями. И чем больше пройдет времени, тем больше существенны будут ваши различия.

– Я это понимаю! Но скажи мне, Урания, как мне различать, когда передо мною будет женщина, а когда – всесильная богиня Вселенной?

– Зачем тебе это знать? – Урания насмешливо посмотрела на него.

– Бывают моменты, когда мужчина должен чувствовать свое превосходство, – ответил Сергей, невольно краснея.

– Ах, вот ты о чем! Мне эта игра начинает все больше нравиться, она забавляет меня. Я хочу знать, есть ли предел человеческой смелости. Поначалу ты показался мне храбрым человеком.

Сергей поднялся из-за стола, подошел к Урании и привлек ее к себе. Тут же он почувствовал мягкий, но сильный удар и все погрузилось во тьму.

– Встать! Суд идет! – прозвучала традиционная фраза. Зал, вмещавший до двух тысяч человек, поднялся и замер. Вошли судьи, рассаживаясь по своим местам. – Прошу садиться. – И снова наступила тишина.

Скрипнул стул: это поднялся со своего места председатель суда. Он начал говорить, но Сергей его уже не слышал. Невероятная усталость, граничащая с оцепенением, охватила его. Он боролся до самого последнего момента, пока что-то еще зависело от него самого. Теперь он бессилен. И вместе с тем эта усталость и охватившее его безразличие несли в себе какое-то облегчение. Мозг его отдыхал. Он слышал все, что говорил судья, но ничего не понимал. Время от времени в зале начинался шум. Судья прерывал чтение и ждал, пока наступит тишина.

Мысли Сергея ушли в прошлое. Вот заструились воды реки, и он увидел возле самого берега тело Эолы, пронзенное кинжалом. Старая, почти забытая боль сжала ему сердце. Затем он увидел Эльгу, скрюченную в шкафу капитанской каюты…

Кто-то тронул его за плечо. Сергей вздрогнул и обернулся. Сзади стоял Николай. Прикосновение друга вернуло его к действительности, и до него стал доходить смысл слов судьи и происходящего в зале.

– …суд признал, что обвиняемые действовали в крайне экстремальных условиях, сложившихся на Земле (по залу прошелся гул и затих). Судебное разбирательство также установило, что деятельность обвиняемых будет иметь далеко идущие последствия в судьбе всего человечества. Поскольку суд не в состоянии определить характер этих последствий и никто на Земле этого пока сделать на может, приговор суда откладывается до тех пор, пока само время внесет ясность в содеянное. – Судья сделал паузу и закончил: – Поэтому исполнение приговора откладывается на двести лет. Через двести лет обвиняемые снова предстанут перед судом, и суд решит, как с ними поступить далее.

Зал замер и вдруг разразился криками. Кто что кричал, невозможно было понять. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем распорядителю удалось восстановить тишину.

– Человечество, – продолжал судья, – больше не хочет повторять ошибки прошлого, когда оно осуждало, а потом, спустя многие годы, а то и столетия, сооружало осужденным памятники. Равно как и противоположные ошибки, когда через столетия оно проклинало тех, кому при жизни поклонялось и воздвигало монументы.

– Вы, – судья повернулся к обвиняемым, – вернетесь сюда через двести лет, и тогда наши потомки поступят с вами по справедливости. На лунной орбите собран и готов к полету космический корабль «Гея», созданный по проекту, между прочим, главного обвиняемого. Этот корабль предназначен для первой партии переселенцев на Счастливую. Теперь его поведете вы. Судебное заседание закончено. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Счастливого вам полета, Сергей Владимирович, – обратился судья уже к нему лично, впервые называя по имени отчеству, а не обвиняемым. – Естественно, до вылета на лунную орбиту вы, как не получившие оправдательного приговора, будете находиться под стражей, но считайте это данью букве закона. Сегодня по средствам массовой информации будет объявлено, что все ваши соратники, находящиеся в городе, очевидно, – судья усмехнулся, – с целью повидаться с вами, могут больше не опасаться преследования, если добровольно последуют за вами в экспедицию на Счастливую.

Сергей почувствовал, что кто-то схватил его за руку. Он открыл глаза. Перед ним, за загородкой, отделяющей подсудимых от остального зала, стоял Северцев.

– Это все, что я мог сделать, Сергей! – с волнением в голосе почти прокричал он ему, стараясь, чтобы Сергей услышал его в нарастающем шуме зала.

Сергей с чувством пожал ему руку.

– Это самый лучший вариант исхода, – сказал он. – Я с самого начала понимал затруднительное положение суда. Надо сказать, они нашли блестящий выход. Кому это первому пришло в голову? Вам?

– Мне! И знаете? Ночью! Во сне! Это же надо!

Сергей вздрогнул, но ничего не сказал. Он почувствовал разочарование. Значит, выход нашла Ольга. Впрочем, уже хорошо то, что люди поняли, правильно восприняли его (ее?) подсказку. Ольга все-таки решила вмешаться! Но сделала это тактично и незаметно. Не вынудила, а подсказала.

К нему подскочил адвокат.

– Для меня это полная неожиданность! Как все хорошо кончилось!

– Вы прекрасно нас защищали. Спасибо! – пожал ему руку Сергей. Он повернулся к товарищам. Как они хорошо держались на суде! Но сейчас у многих на глазах были слезы.

После суда их не повезли обратно в тюрьму, а поместили в просторной загородной вилле в горах. Приставили охрану, но больше для формы.

Вечером он уже сжимал в объятиях Эльгу. Она что-то хотела ему сообщить, как вдруг к вилле подъехало несколько легковых машин в сопровождении двух бронетранспортеров с охраной. Сергей вздрогнул. Что бы это могло значить?

Из машин вылезли несколько человек в форме Интерпола, среди них Сергей заметил прокурора.

– В чем дело? – нахмурился Сергей. – Приговор изменен?

– Пока нет, – буркнул прокурор. – С вами хочет поговорить генерал, – представил он высокого, с густой проседью в когда-то черных волосах, грузного человека в сером штатском костюме.

– Вячеслав Михайлович Собетов, – назвал тот себя. – Рад случаю с вами познакомиться, Сергей Владимирович.

– Вы мой соотечественник? – осведомился Сергей, делая шаг в сторону и пропуская генерала вперед.

– Из-под Курска!

– Вот как? Выходит, мы почти соседи. Я сам родом из-под Орла.

– Ну, тогда нам легче договориться. Мы с вами земляки, – пошутил генерал.

– О чем? Я вас внимательно слушаю.

– Вы понимаете, что суд не мог вам вынести оправдательный приговор?

– Вполне!

– Значит, приговор вас устраивает?

– Почему вы это спрашиваете?

– Мы не могли выполнить ваши условия полностью.

– Какие условия? – ничего не понимая, спросил Сергей.

– Вы освободите членов Верховного суда и Генерального прокурора. Их похищение может вызвать далеко идущие последствия как для правительства, так и для общей структуры управления.

– Может быть, вы мне объясните? Я ничего не понимаю.

– Как, разве вы ничего об этом не знали? Сегодня ночью из своих домов похищены все члены Верховного суда в полном составе, Генеральный прокурор и федеральный министр юстиции. Вот, – он протянул ему лист бумаги, – мы получили письмо, в котором требуют вашего освобождения в обмен на заложников.

– Что за чертовщина?! – возмутился Сергей, беря в руки записку. Это было письмо, написанное почерком Владимира.

– Так вы ничего не знали? – повторил свой вопрос генерал.

– Клянусь вам! Меня это сильно огорчает. – Он протянул генералу письмо. – Я думал, что суд сам, без давления, пришел к такому заключению. Теперь же…

– Вы правы и не правы. Я сейчас вам объясню. Приговор, который вам вынесли, обсужден раньше, до похищения. Имелись, правда, возражения со стороны прокурора… который собирался писать протест. В общем, все получилось как-то… – он замялся. – Словом, мы ждем, чтобы заложников освободили.

– Заявляю вам, что я не имею к их похищению никакого отношения. Но уверен, что заложники уже дома, поскольку вы объявили по радио и телевидению о приговоре. Попробуйте проверить. – Сергей снял трубку телефонного аппарата и протянул ее генералу. Тот позвонил.

– Вы правы! – сказал он удивленно, вешая трубку. – Все похищенные вернулись домой. Извините! – он поднялся и подал руку Сергею. – Я понимаю, что это дело тех из ваших товарищей, которые остались на свободе. Что же, я их не осуждаю. По секрету скажу вам, что на их месте я поступил бы так же. И все же это было лишнее. Я пристально следил за вашим процессом и не только следил, но и был в курсе политической борьбы, которая шла вокруг него. Если быть честным до конца, должен вам сказать, что восхищен вами и тем, как вы провели операцию по ликвидации банд Каупони.

– Вот как? Приятно слышать. Должен вам ответить, что у вас еще хватит работы, когда мы покинем Землю.

– Я знаю! Но это разрозненные недобитые группы и, поверьте, Интерпол с ними быстро справится, не прибегая больше к вашим методам.

– Вы их осуждаете?

– Как вам сказать… По правде, ваши методы были единственными эффективными средствами против этой нечисти. Со временем, думаю, поступки ваши дойдут до сознания всего населения. Ну, желаю удачного полета! – генерал протянул руку. Вскоре послышался шум автомобильных двигателей, и гости покинули виллу.

– Зачем они приезжали? – обеспокоенно спросила Эльга, входя в комнату сразу же после того, как ее покинул генерал.

Сергей объяснил.

– Это Владимир! – Эльга рассказала Сергею о встречах с Владимиром, об его обещании сровнять с землей тюрьму и о тех вырвавшихся невольно словах его в машине, когда она, убитая горем, возвращалась с последнего свидания с мужем.

Сергей все понял. Вот откуда у него были внезапные наплывы нежности к этому юноше, который так мучительно напоминал ему кого-то. Кого же, как не его самого? Как он вырос с тех пор, когда Сергей вытаскивал его из окна дома, в котором расположился Бэксон со своей шайкой. Сергей не задумывался над тем, каким способом Ольга совершила эту трансформацию. Он ждал, когда она сама ему все объяснит.

Владимир присоединился к ним утром следующего дня. Едва поймав на себе взгляд, брошенный на него Сергеем, Владимир понял, что тому все известно.

– Отец, – только прошептал он, уткнувшись лицом в его грудь. – Отец! – повторил он с наслаждением от самого звучания этого слова, которое он впервые мог произнести вслух.

– Мальчик мой! – Сергей судорожно прижал к груди сына. – Почему же ты молчал?!

– Мать не велела тебе говорить.

– Как она там? – спросил он внешне спокойным тоном, как будто речь шла об обыкновенной женщине, жене и матери.

– Я с ней часто виделся. Она очень беспокоилась за тебя. Велела мне беречь тебя… Мы с ней увидимся перед самым отлетом, – сообщил он.

Сергей немного успокоился и строго посмотрел на сына.

– Как ты мог решиться на такое?

– Ты имеешь в виду похищение членов Верховного суда и Генерального прокурора?

– Да!

– Если нужно было бы для твоего освобождения похитить весь Всемирный Совет, я бы, не задумываясь, сделал это. Более того, разнес бы здание суда, тюрьму и половину города, лишь бы спасти тебя.

– Опомнись! Ты это серьезно?

– Вполне!

Сергей задумался. Высказывание сына встревожило и огорчило его.

– Послушай, мой мальчик. Вспомни, для чего мы затеяли все это дело? Ради человечества. Как же можно поднять руку на человечество? Ведь ради него мы ежедневно рисковали жизнью. Ради его будущего. Разве можно затаить гнев на человечество? Мы же только часть его, маленькая, незначительная часть, которая служит целому.

– Не знаю, отец! Для меня человечество это прежде всего – ты, мать, затем наши товарищи… Я пока не ощущаю себя частью сброда, который называет себя человечеством. Я знаю его историю, которая вызывает у меня отвращение и презрение. Пока это для меня толпа грязных, нечистоплотных обезьян, и каждая обезьяна переполнена ханжеством, лицемерием, страстью к порокам… Знаешь, когда я тут появился впервые и не мог еще отключиться и слышал мысли окружающих меня людей, я содрогался от отвращения и брезгливости. Потом эти чувства притупились. А вначале мне показалось, что я по самые уши провалился в яму с дерьмом. Прости меня за резкость…

– Это пройдет со временем. Есть такая юношеская болезнь максимализма. Все в той или иной степени болеют ею. У тебя она слишком сильно развита. Это понятно. С одной стороны, ты был долгое время изолирован от реальности и рос в чистоте, потом тебе пришлось иметь дело с самой худшей частью человечества. Такие контрастные переходы не проходят даром. Но наберись терпения и будь более толерантен. Пойми, терпимость – главная и наиболее ценная черта человеческого разума. Она способствует объективной оценке реальности, но чтобы быть более объективным, надо еще выработать у себя взгляд «изнутри», то есть воспринимать свое собственное «я» в неразрывной связи с человечеством…

– Ты советуешь мне воспринимать себя в неразрывной связи… с кем? С теми, которые вырезали у детей органы для трансплантации? И это представители самой, как здесь говорят, гуманной профессии?!

– Ты их?..

– Да, я предоставил им достаточно времени подумать…

– Вися вниз головой?

– И очень сожалею, что не мог их повесить на самой многолюдной площади Нью-Йорка.

Сергей болезненно поморщился. Он понимал состояние сына и, кто знает, может быть, будучи на его месте, он поступил бы так же. Но сейчас… Сейчас его беспокоило психологическое состояние Владимира.

– Видишь ли, сынок, – как можно ласковее сказал он. – Человечество многообразно. Очень многообразно, и наряду с тем «дерьмом», о котором ты говоришь, человечество создало и создает много прекрасного, благородного, что делает ему честь. И если человечество встретится с другими развитыми цивилизациями, то у него будет что внести в качестве своего вклада в общую культуру Объединенного разума. Я верю, что это время придет и, возможно, скоро. Сейчас, – продолжал он, – человечество вступило на путь самоочищения. Мы принесли ему дар далекой Элии, и важно не только то, что мы дали ему этот дар, но значительно важнее, что человечество его приняло. Мне кажется… Нет! Я уверен, что в человечестве постепенно зрели свойства, которые слишком рано получил народ Элии. Мы только ускорили процесс. Но рано или поздно свойства глубокого взаимопонимания обязательно появились бы. Мы только помогли преодолеть порог, который отделял человеческую цивилизацию от следующего этапа развития. И это связано с новыми принципами восприятия реальности и ее анализа. – Сергей увлекся и не заметил, как впал в лекторский тон. – Понимаешь, разум, по мере своего развития, увеличивает диапазон восприятия, в том числе восприятия добра и зла. Узкий разум не способен на глубокие чувства. Развитый, с широким диапазоном восприятия, становится терпимым к слабостям и непримиримым к порокам. То есть возрастает терпимость, но вместе с нею и возрастает непримиримость к жестокости. Жестокость по отношению к порокам.

– Но надо еще отличать пороки от слабости, – заметил внимательно слушающий его Владимир.

– Это легко. Любой порок содержит в себе насилие. Это индикатор любого порока. Если ты видишь, что поступок человека не содержит в себе насилие над другим, то такой поступок не может быть порочным.

– А если человек обманут и не понимает, что действие другого идет ему во вред?

– Так обман и есть насилие! Более того, каждое насилие начинается с обмана. Почему элиане не смогли создать государственности? Не только потому, что природа предоставляла им все необходимое для жизни. Главным образом потому, что в основе всякой государственности лежит обман, ложь. Элиане же легко распознавали любую ложь. Создать государственность без лжи и обмана можно только на уровне сверхцивилизации. Собственно, это уже не государственность и обычном понимании слова, а разумная самоорганизация. Элиане в своем развитии не дошли до такой стадии и поэтому не смогли создать цивилизации в обычном понимании этого слова.

– Выходит, что обман и насилие являются необходимыми на начальных этапах организации?

– По-видимому. Хотя категорически не могу утверждать. Но мне совершенно ясно, что когда общество взрослеет, оно должно перейти к новой форме организации, без обмана и насилия, иначе – оно неизбежно гибнет. Это аксиома.

Владимир задумался.

– Мне пришла вдруг мысль. Допустим, сейчас произошел бы контакт человечества с более высокой цивилизацией. Тебе не кажется, что пришельцы, первое, что почувствовали бы при контакте с человечеством, – это отвращение к нему? Я по себе сужу. Ведь мое восприятие человечества после выхода из СС – это миниатюрная модель восприятия его более высокой и морально более чистой цивилизацией.

– Возможно. Тем более есть основания, спешить!

– Ты прав! Есть все основания спешить! – услышал он знакомый голос Ольги.

Переход произошел мгновенно и незаметно. Первым пришел в себя Владимир. Он кинулся на шею матери. Ольга прижала его к груди и ласково гладила волосы.

– Ты, конечно, все знаешь, – вместо приветствия произнес Сергей, садясь в кресло возле «своего» письменного стола. Краем глаза он заметил на нем толстую стопку листов, покрытых математическими записями. «Сергей-второй» усиленно трудился над чем-то. Некоторые уравнения показались ему знакомыми, он взял лежащий наверху стопки лист и стал читать, но не так-то легко в них оказалось разобраться. Очевидно, за это время его дублер значительно продвинулся вперед. Он ощутил некоторую зависть. Ольга поняла его и кивнула головой.

– Каждому – свое, Сергей. Тебе предстоит много работы.

– Я тебя понял. Кому-то надо быть и исполнителем всего этого, – он кивком указал на стопку бумаг. Неизвестно почему, но он почувствовал досаду, и это также не укрылось от Ольги.

Она оставила сына и подошла к нему. Как бывало раньше, запустила пальцы в его волосы. Это всегда нравилось Сергею. Он поймал ее руку и прижал к щеке.

– Страшно устал, – пожаловался он. – Особенно за эти полгода, проведенные в камере.

– Я тебе предлагала, – напомнила Ольга, – «взять отпуск» и побыть здесь некоторое время, но ты не захотел.

– Естественно! Я не имел права на какие-то преимущества перед своими товарищами. Хорош бы я был, если бы отдыхал здесь и охотился на оленей, когда мои друзья сидят в тюрьме.

– Я тебя поняла, поэтому не повторяла своего приглашения. Впрочем, если ты хочешь сейчас…

Сергей отрицательно покачал головой. – Я уже настроился на экспедицию и хотел бы скорее заняться ее подготовкой.

– Корабль готов полностью. Я внесла некоторые изменения в программу его «мозга», построенного на кристаллах СС. Дело и том, что тебе придется сделать остановку на Перуне.

– На Перуне? – удивился Сергей. – Зачем?

– Потому что это твоя главная цель. Я тебе должна многое объяснить из того, что раньше скрывала. Видишь ли, Сережа, наша Вселенная уже десять тысяч лет, именно такой возраст этой системы, о ней я тебе рассказывала, живет, как на вулкане, который в любую минуту может проснуться. Я тебе говорила, что система построена из таких же кристаллов, что и моя. В чем-то я превосхожу ее, но в целом она благодаря огромной массе неизмеримо мощнее. Учти, это не очеловеченный разум. В этом его слабость и беда, и в этом непредсказуемость его действий. Непредсказуемость в том смысле, что у нас разные понятия о ценностях. У этой системы своя мораль, но эта мораль не имеет ничего общего с человеческой. Она так же отличается от нее, как, – она задумалась, – право, я даже не могу найти подходящего сравнения. Если бы не апатия, потеря цели и безразличие ко всему, то эта система могла бы уничтожить нашу Галактику, если бы захотела.

– Это так серьезно?

– В том-то и дело. Людей этой планеты создал голый разум. Нет ничего более опасного чем он, лишенный чувств.

– И его нельзя уничтожить?

– Выкинь это из головы! – испуганно воскликнула Ольга. – Забудь немедленно то, что ты сказал! Прежде чем ты подумаешь, он уже будет все знать, и какое ответное действие он может произвести – никто не предугадает. Понимаешь, этот сверхразум пока спит, спит в том смысле, что не испытывает желаний. Он спит пока, но когда проснется, надо, чтобы он проснулся человеком. Иначе – гибель всему. Я говорю это вполне серьезно. «Взрыв вулкана» мог бы произойти тысячу лет назад, пятьсот, двести, он может произойти и через миллионы лет, а может и сейчас, в эту минуту, когда мы беседуем и, если он произойдет, то никакие силы Вселенной ему не помешают. Единственно, что может спасти мир, – это очеловечивание голого разума. Именно для этого я тебя и готовила. То, что происходило на Элии, на Земле, – только маленькая разминка перед предстоящим делом.

– Так что я должен делать?

– Даже я не могу тебе ничего сказать. Здесь разум бессилен. В том смысле, что встреча твоего разума с разумом этой системы, это встреча муравья с мамонтом. У тебя есть другое – это чувства, то, чего нет у голого разума. Но будь осторожен и внимателен. Он ждет тебя, я с ним договорилась о вашей встрече, но учти, что твой визит может и ускорить «взрыв», если вы с ним не достигнете взаимопонимания.

– Так, может быть, не рисковать? Ждать?

– Ждать чего?

– Когда он сам разрушится…

– Он никогда не разрушится, даже если погибнет вся наша Вселенная, он останется существовать. Он может гасить звезды, изменять направление времени, ускорять бег галактик. Он может все! И если есть хоть одна малейшая зацепка, чтобы сделать его безопасным для жизни, не только человеческой, но вообще для органической жизни, ее надо использовать, несмотря на огромный риск, связанный с этим.

– Ты рассчитала вероятность?

– Да! – поняла его вопрос Ольга. – Она приближается к единице. То есть рано или поздно взрыв обязательно произойдет, если тебе не удастся предотвратить его. Поэтому надо идти на риск.

– Ты тоже погибнешь?

– Я – нет. Но я стану придатком системы голого разума. Понимаешь, тогда начнется совершенно другая эволюция Разума и Вселенной. Разума, лишенного чувств, бесплодного, замкнутого на себя. Для органической жизни, с сопутствующими ей эмоциями, страстями, горестями и радостями, не останется во Вселенной места. Сейчас еще можно что-то сделать, повернуть направление его развития. Ищи взаимопонимание, ищи общность понятий… начни с этого… – Ольга замолчала и вопросительно посмотрела Сергею в глаза: понял ли он ее.

– Понял! – ответил он на ее немой вопрос. – Теперь все стало на свои места. А я – то думал все время, зачем ты меня посылала на Элию… Ты уже тогда готовила меня для полета на Перун.

Ольга кивнула.

– Да, для встречи с системой Перуна нужен был именно такой человек: с ярким восприятием, большим жизнелюбием, широким понятием добра и непримиримостью к насилию. Добрый, но решительный, смелый и осторожный. В общем, ты готов к встрече. Я сделала все, что могла. Остальное зависит от тебя.

Теперь небольшая информация. «Гея» в основном сделана по твоему проекту. Я только внесла некоторые изменения. Это огромный корабль и снабжен всем необходимым. Вы выйдете из гиперпространства в нескольких миллионах километров от Перуна. До Перуна ты доберешься на катере. Жди разрешения на посадку. Я договорилась с системой Перуна, что тебе дадут кристаллы для создания СС на Счастливой. Хочу тебя предупредить, что я не могла получить информацию об этой планете. Поставлен барьер. Скорее всего его поставила система Перуна. Поэтому, я думаю, тебя там ждут неожиданности. Будь к ним готов.

– У меня сложилось впечатление об этой планете, как о двойнике Земли.

– Все возможно. Меня смущает только информационный барьер…

– Можно мне к вам? – раздался знакомый Сергею голос. В дверях стояла Эльга.

– Мать, можно я пойду повидаюсь с сестрой? – смущенно спросил Владимир.

– Иди, – разрешила Ольга.

– Ну, здравствуй! – подошла Эльга к Сергею. – Как там поживает моя реальная копия?

– Как, ты все знаешь? – удивился Сергей и недоуменно посмотрел на Ольгу. Он помнил, что ему говорила по этому поводу Ольга, что модель Эльги не знает истинного своего положения.

– Так получилось, – развела руками Ольга. – Она видела вас двоих и вскоре обо всем догадалась! Я не учла, что модель развивается сама… вернее, знала, но… в общем, так получилось… – Ольга была явно смущена.

– Ну и?.. – вопросительно заглянул Сергей Эльге в глаза.

– Что и?.. Все нормально! Я люблю тебя, то есть я хотела сказать того… но это все равно… В общем, мне тут нравится, – она смутилась, а потом рассмеялась.

– Подождите, я сейчас принесу кофе и что-нибудь закусить, – Ольга поднялась и вышла, оставив их наедине.

Сергей начал рассказывать о приключениях на Земле в реальности. Эльга слушала внимательно, и только глаза ее мерцали знакомым Сергею светом.

– Самое смешное, – рассказывал Сергей, – что когда я явился к тебе во Флориду, то встретил твоего двойника, Сюзанну. Я уже тебе о ней рассказывал. Естественно, она меня не знала и поэтому удивилась моему приходу. Видя, что она меня не узнает или, как мне показалось, делает вид, я был взбешен. Вернее, страшно зол на самого себя. И если бы в это время к нам не вышла настоящая Эльга, я бы ушел и больше никогда не искал с нею встречи. Оказывается, она сама меня долго разыскивала после того, как сбежала из адаптационного центра. Несколько раз ездила в Россию, но, естественно, меня там не нашла. Я уже начал свои операции против неогуманистов. Кстати, Бэксон отделался пожизненным заключением. Здесь, как ты помнишь, судьба его была более трагичной.

– Ты любишь ее?

– Эльгу? – переспросил Сергей. – Очень!

– Я рада! Значит, и там я тоже счастлива! Это очень важно, так как теперь я знаю, что мои чувства к Сергею – это истинно мои, а не смоделированные Ольгой. Меня этот вопрос мучил, когда я догадалась о своем настоящем положении. Теперь мне значительно легче. Спасибо тебе!

– А где сейчас Сергей?

– На Элии. Он затеял какие-то, как он говорит, чрезвычайно важные исследования. Ольга мне объясняла, но я ничего не улавливаю. Математика для меня – темный лес. Насколько я поняла, они готовят запасной вариант, если твоя миссия на Перун потерпит неудачу.

– Вот как? Интересно! Что же это за запасной вариант?

– Не спрашивай! Все равно не смогу объяснить. Ольга как-то намекнула, что в изучении многомерности пространства она продвинулась дальше, чем система на Перуне. Но ты меня не выдавай. Если она сама тебе этого не сказала, то не спрашивай, ладно? – она просительно дотронулось до его руки.

Сергей вначале даже обиделся, но потом рассудил, что если Ольга не говорит ему ничего, значит, имеет на то основания. Он постарался тут же забыть о сообщении Эльги, которое его поначалу заинтриговало.

Сергей провел на «острове» неделю. Это был его, как он шутливо говорил, «заслуженный отпуск». С таким же успехом он мог пробыть здесь месяц и год. Все равно в реальном времени за этот период прошло всего лишь несколько минут. Но к концу недели стала все больше и больше смущать и даже тяготить двойственность его состояния.

Вначале он с приятным волнением посетил места, связанные с прошлыми событиями. Вместе с Эльгой побывал в маленькой бухте на южном побережье, где так неожиданно и стремительно возникла его связь с этой женщиной, постепенно переросшая в глубокое чувство.

Пожалуй, ему не надо было там появляться, тем более с Эльгой. Именно с этой Эльгой, с которой его связывало прошлое, насыщенное драматическими событиями. Сергей почувствовал, что его волнение передалось и ей. В ее глазах вновь появилось столь знакомое ему мерцание, а в голосе – вибрирующие ноты, и Сергей заторопился прервать свой «отпуск».

Нельзя сказать, что решение далось ему легко. Возможно, здесь сказывалась усталость. Он с сожалением и чувством большой утраты вспомнил о своей «патриархальной» жизни на острове, спокойном ее течении вне всяких внешних вмешательств и треволнений, в окружении столь близких существ… Невольная зависть к оставшемуся в Системе дублеру нет-нет да и охватывала его. Все это, конечно, объяснялось недавно пережитым нервным напряжением, но…

От Ольги не укрылось его состояние. Она как-то вечером, когда все, окончив ужин, разошлись по своим комнатам, задержала Сергея.

– Меня беспокоит твоя усталость, – озабоченно сказала она. – Может быть, я устрою тебе более длительный отдых? В реальном времени это совсем немного. Скажем, помещу тебя снова на Элию.

– Что, снова в концлагерь? – невесело пошутил Сергей.

– Нет! Зачем же? – Она как-то сочувственно улыбнулась ему, и в этой улыбке Сергей заметил скрытое сострадание. – Нет, конечно, – повторила она. – Я помещу тебя в относительно спокойный период твоей жизни там. Вся эта ситуация хранится в памяти, записанной на блоках СС. Внесу только небольшие изменения для разнообразия. Например, Эола останется жива…

Этого ей не следовало говорить. Смерть Эолы навсегда оставила болезненный рубец в сердце Сергея. Он весь замер, почувствовав боль давно пережитого.

Ольга не заметила его состояния и продолжала:

– На некоторое время ты забудешь обо всем и отдохнешь. Полное ощущение реальности я тебе гарантирую.

– Нет, Ольга, не надо! Завтра ты отправишь нас с Владимиром в реальность. И так мой «отпуск» слишком затянулся. Пора приниматься за дело. Боюсь, что продолжение отпуска только расслабит меня… Впрочем, – он заметил промелькнувшее на лице его «бывшей жены» огорчение, – то, что ты предложила мне, не лишено интереса. Как ты думаешь? Со временем будет ли такое возможно? Не только для меня, а для любого человека, если его психологическое состояние будет требовать такой разрядки?

– Все зависит от мощности СС. Я предполагаю в будущем использовать для размещения блоков Луну. Тогда моя мощность станет сравнима с мощностью СС на Перуне, и у человечества откроются новые возможности. Человек, например, за время своего сна сможет отправиться «в отпуск» на год, а то и два, восстановить свои психологические силы, и все это займет несколько минут, максимум – два—три часа.

– Но не будет ли это теми же грезами, которые ты описала в «Тупике»?

– Нет, конечно, нет! – живо возразила Ольга. – Это только отдых, но ты не забывай, что у людей в реальности останется напряженная творческая жизнь, не тупая работа у конвейера, а реальная, насыщенная событиями, интересом и творчеством жизнь.

На второй день после этого разговора они с Владимиром снова вернулись в реальность и занялись подготовкой к полету.

Через месяц «Гея» стартовала с лунной орбиты и, разогнавшись до субсветовой скорости, вошла в гиперпространство.

Самым неприятным в предстартовой суете для Сергея было то, что Эльга не смогла принять участие в полете. Консультирующие ее врачи в один голос заявили, что полет с ускорением смертелен для нее и ее будущего ребенка.

– И опять я теряю тебя! Уже второй раз! – с болью произнес Сергей. Эльга ничего не ответила. Ее лицо было залито слезами. – К сожалению, отлет нельзя задержать. Придется переделывать расчеты. И нет уверенности, что новые точки отсчета будут благоприятны для выхода в гиперпространство.

Возможно, Всемирный Совет и пошел бы навстречу Сергею, если бы он предоставил аргументы в пользу задержки отлета, но мог ли он использовать в их качестве свое личное. Не он один оставлял здесь жену. Кроме того, а это самое главное, перед ним стояла задача, сформулированная Ольгой, решение которой, не говоря уже о том, что завершало всю его жизнь, являлось единственным, что гарантировало бы человечеству жизнь. Все шло пока хорошо до самого последнего момента. Неужели он совершил страшную ошибку. Видя перед собой человека, женщину, на какое-то мгновение забыл, кто перед ним… Как теперь среагирует на его поступок этот могучий сверхразум? Сергею пришел в память миф об Актеоне, жестоко наказанном Артемидой за то, что посмел взглянуть на нее как на женщину. Сергей готов понести был любую кару, но чтобы эта кара не пала за его поступок на его планету…

«И все же, – шепнул ему внутренний голос, – как она прекрасна!»

Тьма рассеялась, и он снова очутился перед экраном.

Он понял, что должен уйти. Надел скафандр и вступил на светящуюся платформу. Платформа тотчас пришла в движение, и вскоре он очутился на поверхности. Дальше все развивалось в обратном порядке. По светящейся дорожке он дошел до катера. Николай ждал его с нетерпением.

– Ну что? – был первый его вопрос.

Сергей пожал плечами.

«Открой грузовой отсек катера», – прозвучал внутри него голос Урании. Сергей подчинился и набрал команду, открывающую грузовой отсек. Через иллюминатор он увидел, как кристаллы, образующие неподалеку от посадки катера пирамиду, зашевелились. Пирамида рассыпались, и кристаллы поплыли невысоко, почти касаясь поверхности, к катеру. Вскоре приборы показали полную загрузку отсека. Урания выполнила обещание, данное Ольге.

– Спасибо, Урания, – мысленно произнес Сергей. – Прости, что так получилось, – извинился он. В ответ раздался мелодичный женский смех. Катер плавно приподнялся и стал набирать высоту.

За месяц пути до «Геи» Сергею несколько раз приходилось рассказывать Николаю о своих приключениях на Уране. Пораженный происшедшими событиями, Николай несколько раз просил повторить его рассказ. Делать в полете было нечего, и Сергей удовлетворял любопытство друга. Он рассказал все или почти все, утаив от него последние минуты, проведенные с Уранией.

– Она такая красивая? – переспрашивал Николай.

– Очень! Я даже не могу сравнить ее ни с кем из виденных мною ранее женщин. Красота женщины – продукт длительной цивилизации, многовекового отбора. Учти, что олимпийцы и титаны опередили нас на десятки тысяч лет.

Теперь, сидя в пилотском кресле, Сергей внутренне ужасался своей дерзости. В то же время ему было очень стыдно. Его выставили наружу, как нашкодившего котенка. Судя по тому, что Урания выполнила свое обещание и дала кристаллы, она не разгневалась за его поступок. А если? Что стоит этой могущественной системе уничтожить его, космический корабль да и всю Землю! «А все-таки она прекрасна! Обняв ее, я забыл обо всем. Передо мной была только женщина с лицом и фигурой богини. Если бы она была женщиной, то могла бы понять мой порыв. Впрочем, она сама же меня спровоцировала. Хотела узнать предел человеческой смелости. После этого что мне оставалось делать? Сказать: „Извините, мадам, в другой раз“?! Пожалуй, это ее еще больше бы рассердило. А собственно, почему рассердило? Ведь это же машина! Впрочем, какой черт, машина? Личность! С невообразимо высоким интеллектом. И все же у нее есть эмоции и чувства. Не знаю, когда они появились. Может быть, после моего прихода, ведь она меня всего проанализировала до последней клеточки. А может быть, уже потом, после беседы. Ведь приняла она образ прекрасной женщины, а не старой карги! Следовательно, ее собственная внешность ей была не безразлична. А это уже чувства.

– Так это и есть счастье? – Сергею показалось, что в голосе Урании прозвучало разочарование.

– Для нас, людей, это составляет существенную часть его. Я бы сказал, постоянную составляющую любого счастья. Конечно, это относится к биологическим существам.

– Нет, почему же! Интересный поток импульсов. Новые информационные ощущения. Я прекрасно знаю о таких процессах в организмах биологического происхождения, но на себе ощутила их действие впервые. Очень любопытно! Я их записала в память и при желании буду повторять.

– А вот этого делать не надо! – серьезно заметил Сергей, целуя ее в мочку уха. – Здесь каждый раз по-новому. Повторение, как известно, не содержит новой информации, так что лучше сотри! Меня еще в школе учили, что информацию лучше черпать из первоисточников.

Раздалось призывное ржание. К нему, изогнув хвост, скакала тонконогая белая кобыла. Сергей тряхнул гривой и фыркнул.

– Ну, это совершенно лишнее, Урания.

– Почему? – заржала кобыла. – Ведь ты сам интересовался превращениями Зевса.

– Чисто теоретически! На практике это совсем неинтересно.

Зеленый луг исчез, и они снова очутились к комнате.

– Если ты хочешь менять платья, то я бы попросил ограничить их фасон. Я в этом отношении немного консерватор. Разве что для загородных прогулок… с чисто спортивными целями.

– Но олимпийцы часто прибегали к принятию образов других существ.

– Наша цивилизация, к счастью, еще не дошла до этого.

– Почему «к счастью»?

– Видишь ли, Урания, – Сергеи замялся, – я бы сказал, что это несло в себе массу неудобств…

– Почему? Мне кажется, напротив…

– Была бы страшная неразбериха. Любой бык принимался бы за бога. Попробуй тогда отличить своего быка от соседского, принявшего его образ. Нет, Урания, это не для нас! Тем более…

Бык имеет известные преимущества, и при достаточно развитой фантазии наши женщины охотно бы принимали любого быка за бога. Мы, хотя и утверждаем: «Что позволено Юпитеру – не позволено быку», но попробуй разберись, где Юпитер, а где просто бык? Человеку свойственно ошибаться. Иной раз люди думают, что перед ними бог. Всячески ублажают его, вешают ему на шею золотые украшения, а потом, когда этот «бог» околевает, оказывается, что он не бог, а самая заурядная скотина. Тогда жрецы начинают смущенно оправдываться, дескать, ошиблись, братцы, не тому молились. А что толку от их «самокритики»? Приведут из своего стада нового быка и говорят: «Вот он, самый что ни на есть настоящий Юпитер! Молитесь теперь ему!» И все начинается сначала. Бык, естественно, мычит. Но поскольку он занимает должность Юпитера, то каждое его «Му!» принимается за божественное откровение.

Урания недоуменно посмотрела на Сергея, а затем весело рассмеялась.

– И как часто у вас бывали такие случаи?

– Да бывало… В прошлом, конечно… давно. С тех пор люди перестали верить в такие превращения…

– Хочу тебя спросить… тут проскользнул один нюанс… – Урания вопросительно посмотрела на Сергея.

– Спрашивай.

– Ты говорил о фантазии… Я так поняла, что женщины обладают большим воображением и глубиной восприятия, чем мужчины? Что они, более развиты?

– Несомненно, прекрасная Урания, несомненно! У женщин воображение развито значительно больше, чем у мужчин. Я сошлюсь хотя бы на предания о контактах олимпийцев с землянами. Если верить мифологии, то какие только образы не принимали олимпийцы, чтобы соблазнять земных красавиц: Зевс принимал образ быка, соблазняя Европу, лебедя – Леду, даже облако или золотой дождь. Гермес – козла, Посейдон – коня, дракона и так далее, и тому подобное. Но я не помню ни одной олимпийки, которые, в общем, тоже часто сходились со смертными, чтобы они принимали образ какого-то животного. Видишь ли, земные мужчины в этом отношении более консервативны. По-видимому, они не обладают достаточно развитым воображением, чтобы распознать в корове прекрасную богиню. Они более «близоруки» в этом отношении и более поверхностны, так что прекрасное внутреннее содержание остается для них закрытым, и они не могут оценить его по достоинству.

– Ты говоришь неуважительно о своем поле.

– Что делать, Урания? Мы, мужчины, привыкли во всем признавать превосходство прекрасного пола и относиться к своим собственным недостаткам с чувством юмора. В этом только, пожалуй, мы немного превосходим женщин, которым чувства юмора иногда не хватает.

– Юмор? Что это такое?

– Я бы сказал, что это нечто смешное, что высоко ценится, но подчас стоит весьма дорого.

– Что, за него разве приходится платить?

– Да, и обычно тому, кто продает его.

– Как? Продает и сам же платит? Не понимаю!

– Вот в этом заключается весь юмор, Урания.

Урания задумалась, а потом строго посмотрела на Сергея.

– Я тебя поняла! Что ж, ты смел, человек, если позволил себе подшучивать надо мной! Хочу убедиться, как далеко идет твоя смелость. Ты не боишься, что я тебя накажу?

– Нет! Это будет нелогично!

– Вот как?!

– Если ты меня накажешь, то я, следовательно, прав, и юмор стоит дорого. Значит, меня нельзя наказывать за правду. Если я не прав, то доказать ты это сможешь только, не наказав меня. Не так ли, прекрасная и могучая Урания?

Складки на лбу Урании разгладились, и она улыбнулась, но тотчас снова приняла серьезный вид.

– Все-таки я хочу…

Все исчезло. Сергей почувствовал, что он как бы растворился. Тела не было. Был только один разум. Не было даже привычного ощущения центра, места, пространства. Он был нигде и везде одновременно. Но пространство существовало вне его ощущений. Еле заметно светящиеся точки заполняли это неощутимое пространство, одна на большом расстоянии от другой. Это было не звездное небо…

– Ты меня слышишь? – вошел в него голос Урании. Сергей не мог ответить, ибо его не существовало.

– Я тебя подключила к информационному полю.

– Ну, достаточно! – Сергей снова очутился в комнате. Рядом с ним была Урания.

– Видел?

– Вернее, ощутил! Что это?

– Реальность. Каждая точка – Вселенная. Одна из них – наша. И каждая Вселенная – это ядро атома, самого обычного атома второго уровня Вселенной. А таких уровней множество. Время во втором уровне течет на много порядков медленнее, чем в нашем. То есть взрыв нашей Вселенной, нашего ядра атома, – это неуловимый миг во Вселенной второго порядка. Наша Метагалактика, то, что мы привыкли называть Вселенной, всего только возбужденное ядро атома во Вселенной второго порядка. Пройдет мгновение, и он отдаст квант энергии, и во всей нашей Вселенной наступит спокойствие. Мертвое спокойствие. Тебя это не пугает?

– Нисколько.

– Но ты же даже не знаешь, где находится этот атом! То ли на мембране живой клетки какого-то существа Вселенной второго порядка, то ли в коре гнилого дерева, то ли в навозной куче водовозной клячи. Тебя не пугает вся твоя история, эмоции, о которых ты мне толковал, и все прочие ценности – эта ничтожная часть навозной кучи? Разве тебя это не пугает? – повторила она с насмешкой в голосе.

– Нет, Урания, нет. Во-первых, между нами, как ты сказала, непроходимый барьер времени, а во-вторых, есть нечто такое, что возвышает меня не только над этой «навозной кучей», куда входят наши Вселенные, но и над обитателями этой Вселенной второго порядка. Это мой разум. Разве недостаточно? Дело не в уровнях пространственного распределения, а в уровне развития! Ты думала испугать меня моим ничтожеством? Но разве величие определяется величиной? Я приведу тебе такой пример. Лет триста назад жил на Земле поэт, певец Владимир Высоцкий. Только специалист по истории может назвать имена правителей Земли того времени, а Высоцкого у нас до сих пор знает каждый школьник. Вот тебе величина и истинное величие. С одной стороны – огромная навозная куча, с другой – разум, интеллект, мужество.

«Может ли восприятие и понимание прекрасного быть лишено чувств? – думал Сергей. – Хотя, как сказать? Вполне возможно, что ее восприятие прекрасного – это комплекс логических уравнений, совпадение логики математики и гармонии тела. Нам известно, что красота и целесообразность идут в своем развитии параллельно. Следовательно, если целесообразность описывается математической логикой, то и красота, идущая параллельно целесообразности, должна иметь свое математическое содержание. Допустим, что это так. Что дальше? Мы, – мысленно обратился он к своему воображаемому оппоненту, – пытаемся уяснить, имеют ли чувства некое математическое содержание. Если да, то, пытаясь понять, что такое чувства, Урания могла проанализировать их математическое содержание и их отражение, не будем уточнять, и тогда… тогда, испытывая интерес к этому вопросу, легко могла „заразиться“ ими в момент первого контакта и анализа моей психоструктуры. Это если чувства имеют какое-то математическое отражение. Но имеют ли они его? Вот в чем вопрос! Целесообразны ли чувства, эмоции? Это будет отправным пунктом нашего рассуждения. С одной стороны – да. Есть положительные эмоции, которые стимулируют работу мозга. Стоп! Стимулируют? Если они стимулируют работу мозга, следовательно, помогают решать задачи. А если так, то существует некая высшая логика чувств и эмоций. А ведь верно! Именно чувства помогают нам увидеть прекрасное. Ведь что такое любовь? Это видение и раскрытие прекрасного, того, что не увидишь простым взглядом. Хотя, говорят, любовь ослепляет, создает иллюзию. Однозначного ответа нет. То же самое ненависть. Усиливает ли она остроту восприятия, следовательно, его разрешающую возможность, или ослепляет? Трудно ответить! Недостает какого-то одного компонента… Обжигает ли огонь или согревает? Что за чушь? Стой! Стой! Какой же еще компонент?»

«Ну-ну, продолжай. Я с интересом слушаю твои мысли».

«Урания!»

«Я! Мне интересно, найдешь ли ты сам решение?»

Сергей задумался и вдруг закричал:

– Нашел, Урания! Нашел!

Спящий рядом в кресле Николай проснулся от крика и вскочил на ноги.

– Что случилось, Сергей? Мне показалось, что ты кричишь!

– Нет. Все в порядке. Спи!

«Так я прав?» – уже мысленно спросил он Уранию и снова в ответ услышал мелодичный смех.

«Все-таки я прав! Недостающий в моем анализе компонент – это сам разум. Чувства усиливают сильный разум, ослабляют слабый. Все становится на свои места. Любовь и ненависть могут ослепить только слабого. Вот почему сильный разум остается спокойным и в ненависти, и в любви. Я сказал „спокойным“. Это не совсем правильно. Скорее, сильный разумом умеет держать себя в руках, какие бы чувства он ни испытывал при этом. Он не рычит и не пускает слюни. Пойдем дальше! Чувства – это добавочный поток информации. Чем слабее мозг, тем ниже пропускная способность его каналов. Введение добавочной информации перегружает каналы, а перегрузка канала – неизбежный рост ошибок в принятии решений. Все верно. Там же, где каналы имеют большую пропускную способность, добавочная информация только помогает принять правильное решение. Если это так, то Урания, обладая неимоверно сильным интеллектом, должна испытывать чувства. Но тогда почему же она спрашивала меня, что это такое? Урания, ты подслушиваешь мои мысли?»

«Я же женщина, Сергей, а женщина – существо любопытное», – снова послышался смех.

«Коль тебе уже известно чувство юмора, – улыбнулся Сергей, – то я спокоен!»

«Все же ты не до конца решил задачу!»

«Да, в моей логике чего-то еще не хватает, – признался Сергей, – но самого малого».

«Малое может стать большим, а большое – малым. Ты же сам это говорил!»

«Я? – удивился Сергей. – Не помню!»

«Ах, да! Ты не говорил!» – она опять чему-то весело рассмеялась.

Смех этот окончательно пресек линию логических рассуждений. Перед глазами снова возник образ прекрасной и пленительной женщины, ощущалась ее бархатистая теплая кожа и какая-то непередаваемая свежесть.

«Наше восприятие реальности зависит от наших органов чувств. И если они говорят, что воспринимаемые ими ощущения – реальность, то тело наше… хранит о них воспоминания как о реальности, несмотря на то, что разум протестует и утверждает обратное».

«Вот ты и попался! – торжествующе прозвучал голос Урании. – Вели бы разум все мог!»

«У меня создается впечатление, прекрасная Урания, что теперь ты, знаешь о чувствах больше меня – человека».

«Так оно и есть!» – Урания снова засмеялась. На этот раз в ее смехе было нечто такое, что заставило сердце Сергея сжаться от ощущения невосполнимой утраты.

«Ты правильно решил, что чувства усиливают разум. Но разум сам усиливает чувства. Разве ты те помнишь историю своего народа. Вспомни ее. Совершили ли что-нибудь действительно великое в вашей истории аскеты? Люди, лишенные чувств и жизнелюбия. Разве что зло!»

«Почему? – заинтересовался Сергей. – Были случаи противоположного характера!»

«Они исключение, а не правило! – в голосе ее слышалось глубокое убеждение. – Ты, – продолжала она, – не смешивай жизнелюбие и развращенность. Развращенность – это как раз и есть бедность чувств, так же, как и аскетизм. Аскет и развратник – родные братья. Их роднит ненормальность и одинаковая ненависть ко всему человечеству. Ты мне говорил, что насилие содержит в себе зародыш смерти. Это верно! И аскет, и развратник – оба они насильники, обоих объединяет страсть к насилию и над природой, и над себе подобными. Казалось, два противоположных полюса, но сколько в них общего! Они едины, едины в своем безобразии. Причем аскет хуже!»

«Извини меня, Урания, но кому он мешает? Умерщвляет свою плоть, ну и пусть умерщвляет „на здоровье“! Кому от этого жарко или холодно?»

«Хуже, Сергей, поверь мне, хуже! Аскет более агрессивен. Агрессивен в своем лицемерии, ханжестве, ненависти ко всему живому, радостному, счастливому и естественному. Именно среди аскетов больше всего фанатиков-садистов. Постная рожа, поджатые губы – это маска, под которой бушует ненависть. Он ненавидит детей: „Почему они смеются?!“, ненавидит влюбленных: „Почему они целуются?!“, но больше всего на свете он ненавидит мыслящих, ненавидит Разум, потому что боится его, потому что только разум и может сорвать с него маску, представить на всеобщее обозрение во всей наготе его ничтожество и злобу. Аскетизм, Сергей, это вершина развращенности. Неудивительно, что развратники к концу своего пути становятся аскетами. Это логическое завершение. Никогда аскет не становится развратником, но развратник аскетом – часто! Лишенные возможности из-за истощения творить разврат физически, они вступали на путь разврата духовного и коль уже лишены были из-за своей немощи способности насиловать тело человеческое, то насиловали его душу. Тут уж для них простор. Можно насиловать сразу многих, целые народы и, мало того, что при жизни своей, но и после смерти. Вот почему они хуже! Ты меня понял?»

«Я понял, Урания, что ты стала человеком, и это меня радует. Теперь я спокоен за Землю. Кто так мыслит, тот не способен совершить зло во имя зла!»

Урания молчала. Молчание затянулось. Сергей уже подумал, что это конец связи, как снова зазвучал ее голос. На этот раз он был наполнен теплотою и задумчивостью.

«Спасибо тебе, Сергей-человек! Благодаря твоему бесконечному жизнелюбию, доброте, непримиримой ненависти к злу и насилию… ты вошел в меня, твои чувства растворились во мне, усилились в миллионы раз, ты, если так можно выразиться, заразил меня своей человечностью, и я уже никогда не „выздоровлю“. Я не знала, даже не могла предположить, что человечность может доставить такое наслаждение… Это, – продолжала она, – какое-то особое, высшее качество разума, без чего разум действительно может быть бесплоден, несмотря на его огромную мощь. Права была Ольга, что не хотела с тобой расставаться».

«Но ты меня выставила вон! Я бы сказал, слишком рано!»

Урания рассмеялась.

«Слишком рано! Хорошо сказано!»

«Ты меня не так поняла», – краснея, пробормотал Сергей.

«Нет, я тебя очень правильно поняла. Не извиняйся и не разочаровывай меня. Ты мне очень понравился. Счастливого пути тебе и помни Уранию!»

Через двенадцать дней стометровый катер плавно вошел в открытый ангар «Геи». Двухмесячный полет был закончен, предстояло еще преодолеть огромное расстояние в несколько десятков световых лет, чтобы достичь Счастливой. На Земле за это время прошло уже около восьмидесяти лет. Путь к Счастливой занял по местному времени около восьми дней. Корабль вынырнул из гиперпространства всего в двух миллионах километров от планеты. За это время на Земле прошло еще двадцать лет.

– Ну вот! Полсрока уже отбыли! – высказал общее мнение Владимир. – Остается еще пожить на Счастливой лет пять—шесть, максимум – десять, и можно пускаться в обратный путь!

– Вы успели обследовать планету во время своего первого посещения? – спросил Николай Сергея, наблюдая в иллюминатор растущий диск планеты.

– Только несколько раз облетели вокруг.

– Что, даже не высаживались?

– Высаживались на десантной лодке. Я и еще трое. Но не надолго. Всего на три часа.

– Что же о ней известно?

– Вполне пригодна для жизни. Кислорода двадцать процентов, углекислого газа несколько меньше, чем на Земле, всего 0,01 процента, остальное – азот и инертные газы. Площадь суши составляет около 20 процентов общей поверхности. Много рек, озер, высокие горы. Мы высадились на открытой местности, в степи. Меня поразили густые и высокие травы. Они были выше человеческого роста. Вдали виднелся лес, но мы туда не ходили. Животных видели только издали. Много птиц, которые мало чем отличаются от земных. Анализ воздуха показал отсутствие бактерий, патогенных для человека. Ну, что еще. Ах, да. Угол оси к орбите составляет всего 0,5 градуса, так что смена года проходит незаметно. Более подробно можно прочесть. Все записано в бортовом компьютере. Но сведения скудные, хотя по всем признакам планета весьма благоприятна для жизни. С орбиты мы не наблюдали признаков разумной жизни. Не исключено, что она есть, но не вышла на уровень строительства городов.

– А если она есть? Имеем ли мы право вторгаться в их жизнь?

– Мы не переселенцы. Если мы обнаружим разумную жизнь, то по возвращению доложим Совету. Наша задача – полностью изучить планету, ее природные ресурсы и недра. Боюсь, что если мы обнаружим разумную жизнь, Совет не посчитается с этим и пришлет партию переселенцев. Земля задыхается от избытка населения. То, что мы совершили, передав людям дар Элии, несомненно, даст эффект, но как скоро – трудно сказать.

– Двести лет – это восемь поколений.

– Возможно, что к тому времени появятся существенные сдвиги как в количестве населения, так и в его генетическом качестве.

– Ты как-то говорил, что это будет болезненный процесс. В каком смысле?

– В том, что произойдет селекция. Здоровое население отделится от больного, а больное – от здорового. Здоровые станут еще более жизнеспособными, а больные еще более слабыми, пока вторая часть населения не потеряет способность к воспроизводству. Доступность к генетической информации друг о друге приведет к самоочищению вида Гомо Сапиенса. Иными словами, полная информированность друг о друге. Это основное условие оздоровления общества.

– Полная информированность?

– Да! Учти, что законы самоорганизации универсальны, они одинаково подходят к любому самоорганизующемуся процессу, к любой системе. Если я говорю «полная информированность», то имею в виду, что свобода обмена информацией является обязательным условием для нормального существования и развития систем, безразлично, биологическая это система или социальная, или электронно-вычислительная. Мы слишком долго отделяли себя, людей, от остального мира, за что и понесли наказание. Впрочем, это в прошлом. Я теперь спокоен за будущее Земли.

– Со стороны Урании ей ничего не грозит?

– Абсолютно! Более того, мы теперь вместе. Сделан крупный шаг к объединению разума, уже на уровне Космоса.

– Но тогда можно считать, что развитие закончено?

– Нет! Только начинается! Как-то я слышал, что разум – это искры, а иногда вспышки молний во Вселенной. Мы должны превратить его, Коля, в вечный огонь, и пусть Разум будет вечен, как материя, как ее движение, как пространство и время. Ты знаешь, мне пришла сейчас в голову сумасшедшая мысль. Материя ведь тоже развивается! Не может она без толку пульсировать от одного большого взрыва до другого. Должен же быть качественный сдвиг в ее развитии, когда разум войдет в свойства материи так же, как время, пространство и энергия. Когда материя перестанет быть бесчувственной субстанцией, а превратится в мыслящую материю.

– Мыслящая Галактика? – недоверчиво засмеялся Николай.

– А почему бы и нет? Дай мне помечтать!

«Почему ты мне ничего не говорил об этом свойстве человеческого разума?» – услышал он знакомый голос.

«Не успел, прекрасная Урания. Ты со мною слишком быстро рассталась!»

«Мечтать – значит ставить перед собой высокую, трудную, почти неразрешимую задачу и искать пути ее решения? Так?»

«Приблизительно так».

«Человек! Ты действительно поставил огромную задачу! Она прекрасна! Я благодарна тебе. Если ты еще о чем-то мечтаешь – скажи!»

«Увы! Я мечтаю о тебе, прекрасная Урания. Но это мечта несбыточная».

«Да, по-видимому, я тебя рано возвратила на твой катер! – она опять засмеялась. – Но утешься, тебя ждет столько еще неожиданностей, столько впечатлений, что ты забудешь эту маленькую неприятность. А идея насчет мыслящей Галактики действительно хороша! Но даже я не знаю пока, как к ней подступиться».

«Это не моя идея, – честно признался Сергей. – Еще лет триста назад ее высказал один писатель. Он написал книгу о мыслящей звезде. Его имя Лем. Он был поляком».

«Запомню! В его честь я введу новую единицу информации – один лем будет равен триллиону бит. Однако скажу тебе, что… впрочем, не буду ничего говорить, ты сам увидишь».

– Ты что, не слышишь меня? – донесся до его сознания недовольный голос Николая.

– Прости, задумался. Что случилось?

– Мы вышли на орбиту. Надо выбрать место десанта катеров.

– Да, конечно, иду! – Сергей пошел следом за Николаем в штурманскую.

Место для поселка было выбрано удачно. Обширная, километров восемь в поперечнике поляна, поросшая редкими высокими, толщиною в три обхвата деревьями, вдающаяся на востоке почти прямым углом в узкую перемычку, соединяющую два больших озера, которые, не мудрствуя лукаво, назвали Северным и Южным. В Южное озеро впадала широкая полноводная река, а из Северного – выходила, неся свои воды дальше, на север. С запада начинались холмы, покрытые лесом, которые потом переходили в высокие горы. Две снежные вершины виднелись вдали, километрах в ста от намеченного места поселения. Вода в озере, как и в реке, была пресной и приятной на вкус. Поле, на которое опустились десантные катера, поросло густой и высокой травой, среди нее яркими пятнами алели, синели и желтели огромные, до метра в поперечнике, цветы. Такие же большие, под стать цветам, бабочки летали от одного к другому, медленно и лениво взмахивая крыльями, расцвеченные, как павлиний хвост, с той лишь разницей, что цвета рисунка, от изумрудного до пурпурного, были ярче и, казалось, не отражали свет, а светились сами. Рев двигателей десантных катеров, очевидно, распугал всех животных в округе. Во всяком случае, в течение недели пребывания на Счастливой наши земляне не встретили ни одного из них.

Первое время жили в палатках, выставляя на ночь караулы.

Ночи были светлые из-за двух больших спутников – голубого и желтого. Сначала всходил желтый спутник, а затем, часа через три, появлялся голубой. Потом, прожив уже порядочное время на Счастливой, люди узнали, что одновременное восхождение двух спутников случается только раз в три месяца. Обычно же эти спутники чередовались, и соответственно чередовались ночи на желтые и голубые.

Пока выгрузили механизмы, пока наметили место для установки СС и жилых домиков, прошло немало времени. Дома строили из дерева. Однако было жаль великанов, редко росших на поляне, и поэтому решили брать лес на холмах. По виду они напоминали сибирскую сосну или, как ее еще неправильно называют, кедр. Его древесина совпадала со своим земным собратом даже по запаху.

К концу третьей недели на поляне вдоль берегов озер выстроилось около двухсот двухэтажных коттеджей. В первую очередь жилье предоставляли семейным, но их было немного, за которыми в изгнание последовали их жены и подруги. Всего в поселке жили только сто женщин на пять тысяч мужчин.

Вскоре Сергей стал замечать, что его товарищи обращают завистливые взгляды на женатых счастливцев. Это его очень обеспокоило. Он, правда, надеялся на крепкую дружбу, закаленную общей борьбой с бандами НГ, но, кто знает, выдержит ли эта дружба неизбежную атаку инстинктов, повелительный зов извечного стремления человека к своей второй сущности?

Среди участников полета оказался один психолог по профессии. Но он не был специалистом по космической психологии. Единственно, что он мог рекомендовать, – как можно скорее занять людей делом, не оставляя времени, как он выразился, для дурных мыслей. Легко сказать, но трудно сделать. Женщины, очутившись в таком окружении, вели себя, как показалось Сергею, слишком раскованно, вызывая недовольство мужей, ограничиваемое пока нахмуренными бровями да более резким, чем обычно, тоном в разговоре. Что происходило потом, наедине у них с женами, можно было только гадать. Дело осложнялось еще тем, что все его бывшие бойцы обладали уже даром старого Дука, и мысли жен, да и своих товарищей, ни для кого не были тайной. В обычных условиях люди воздерживались от того, чтобы залезать друг другу в мысли, но здесь, в конкретной обстановке, они не могли удержаться от того, чтобы не проверить «лояльность» своих жен, да и друзей, за компанию. Сейчас, вспомнив об этом свойстве своих людей, Сергей понял, что положение может создаться критическое, и мысленно выругал себя за беспечность в подборе экипажа. Надо было бы как-то привлечь больше женщин к полету или же вообще их не брать.

Все это Сергей изложил на совете командиров. Те согласились с ним, что положение может стать угрожающим, но ничего дельного предложить не смогли. Учитывая, что прожить на Счастливой придется лет пять, решили, не откладывая, развернуть сельскохозяйственные работы, подготовить пашню, посеять пшеницу, разбить огороды. Еще раньше из анабиозных камер извлекли коров, свиней, лошадей, птицу и прочую живность. Две коровы по неизвестным причинам околели. Остальные благополучно перенесли процедуру пробуждения. Их выпустили на поле, огородив на всякий случай его колючей изгородью. Трава оказалась животным по вкусу, и скот стал быстро набирать в весе. Пока же переселенцы довольствовались консервами и пищевыми концентратами.

Недели через три вдали заметили стадо пасущихся животных. Двое бойцов вскочили на коней и погнали их к стаду. Но не то кони еще не отошли от последствий анабиоза, не то животные те обладали более быстрыми ногами, но при приближении всадников они быстро умчались и скрылись за горизонтом. Вернувшиеся сообщили, что животные напоминали земных антилоп, но были больше их по размерам.

К концу первого месяца вспахали более двух тысяч гектаров и тут же засеяли их пшеницей. Почва была тучная. Дожди шли регулярно, и урожай ожидался отличный. Сергей обратил внимание на чрезвычайно густое сплетение корней травянистых растений. Корни уходили так глубоко в землю, что пахота не позволила полностью от них избавиться. Специально вырыли яму и обнаружили, что корни уходят на глубину свыше шести метров и образуют там сложные сплетения, не только переплетаясь между собой, но и срастаясь в сложную сеть. Под микроскопом срезы этих растений выглядели довольно странно. Тонкий кончик корешка одного растения прирастал к небольшому вздутию на корне другого, но не врастал в него полностью. Подсчитав число таких контактов, Сергей определил, что на один квадратный сантиметр корня приходится до двадцати тысяч таких вздутий. Точно такие же вздутия, только больших размеров, обнаружены были и на корнях деревьев, которые были вынуждены спилить и выкорчевать их корни, чтобы освободить место для пашни.

Первую экспедицию решили совершить на пяти легких вертолетах с солнечными батареями питания двигателей. Тяжелые вертолеты из-за ограниченного количества водородного топлива решили пока не трогать. Сергей рассчитал, что после выгрузки и установки ядерного реактора, недостатка в водородном топливе не будет. Но за реактором надо было еще лететь на орбиту «Геи». На «Гее» осталась команда добровольцев из двадцати человек, которых через три месяца должна заменить вторая смена.

Вертолеты поднялись в воздух и взяли курс на север. Решили не отклоняться сильно от течения реки и обследовать ее русло на первый раз километров на сто, не больше.

– Какая все-таки красота! – воскликнул Николай, который сидел в вертолете вместе с Николаем и Владимиром, указывая вниз, где текла извилистая река, окаймленная со всех сторон деревьями-великанами. По приблизительному определению, некоторые из них достигали в высоту более ста метров и были толщиною в десять обхватов.

– Настоящие секвойи! И вообще, какая красивая планета! Как родная сестра Земли, только не испорченная человеком, без шрамов цивилизации. Даже сутки такие же, как у нас. Я проверял. Ровно двадцать четыре часа.

– Ну, это давно известно. Мы определили продолжительность суток еще в прошлый раз. Год здесь длится, правда, 420 дней.

– Вот и прекрасно! По тридцать пять дней в месяце и ровно пять недель. Нет никакой путаницы между числами и днями недели.

– Слишком странная планета, – подал голос Владимир.

– Странная? Чем же?

– Ты заметил, как здесь идет дождь? Каждый второй день по полчаса. Проливной и в одно и то же время – в семь часов вечера. Как по заказу. Идеальное время поливки. При этом, заметь, дождь всегда теплый.

– Ну и прекрасно. Что тебя тут тревожит или огорчает?

– Слишком прекрасно.

– Посмотри, стада! – закричал Николай, указывая вниз. Внизу, на обширных полях, поросших такими же деревьями, как и вдоль берега реки, паслись большие стада копытных животных.

– Рай для охотника. Подождите, окрепнут наши лошади, и мы будем иметь вдоволь мяса. Шум вездехода их спугнет, а на лошади можно приблизиться на выстрел. В крайнем случае используем и вертолеты.

– И распугаем всю живность вокруг на сотни километров, – возразил Сергей.

– А вот и охотник! – воскликнул Владимир, подавая Сергею бинокль. Тот приложил бинокль к глазам и стал всматриваться туда, куда указывал его сын. Вскоре он заметил движение в густой траве. Сверху было видно, как к стаду пасущихся животных, припадая к почве, крадется крупный хищник. Его желто-коричневая спина в темных полосах почти сливалась с травами. Когда до стада оставалось не больше тридцати метров, тело зверя взметнулось вверх и в три прыжка он настиг жертву. Стадо метнулось в сторону и помчалось по степи, оставив на месте своего несчастного собрата.

– Не меньше, если не больше, нашего тигра, – определил Сергей, опуская бинокль.

– А это, наверное, самка! – Николай указал на приближающегося второго такого же зверя к «тигру» и его добыче. Действительно, первый посторонился, и самка приняла участие в трапезе. Целая толпа мелких хищников, похожих на шакалов, почтительно держалась в стороне, ожидая, когда насытятся хозяева степи, чтобы доесть остатки.

Вертолеты полетели дальше, вдоль реки. Не прошло и трех минут, как Владимир, который не выпускал из рук бинокля, обратил внимание на движущуюся внизу, по направлению к реке, цепочку огромных животных.

– Мамонты?!

Животные действительно были огромны. Сергей прикинул, что идущий впереди стада вожак достигал в высоту не менее шести метров.

– Скорее, жирафы! Обрати внимание, какая у них длинная шея.

– Гора мяса! – сглотнул слюну Николай. – Сколько же он весит?

– Трудно сказать. В длину он тоже около шести метров. Тонн семьдесят-восемьдесят…

– Недели на две—три пищи для нас всех.

– Если его мясо съедобное… Хотя, судя по всему, это травоядное животное, и я не думаю, чтобы здесь, на этой планете, белки имели другой аминокислотный состав, нежели на Земле. Во всяком случае анализ аминокислотного состава растений и рыбы, которой мы уже питаемся, говорит в пользу единого принципа организации органической жизни в нашей Галактике.

Стадо тем временем вошло в реку.

– Во всяком случае, голодать мы здесь не будем, – удовлетворенно проговорил Николай, которому, по всей видимости, уже изрядно надоели консервы и пищевые концентраты.

Они пролетели еще километров пятьдесят, обнаружили пять озер и несколько больших стад животных. Среди них преобладали копытные, некоторые во многом напоминали земных туров, лошадей, буйволов. Берега озер были покрыты стаями водоплавающей птицы.

Вертолеты несколько раз садились на землю. По привычке поверхность почвы Счастливой называли землей. Да как-то и неудобно было бы говорить: «Садиться на счастливую, пахать счастливую» и тому подобное. Во время посадок на землю путешественники набрали образцы растений и подстрелили несколько водоплавающих птиц, похожих на лебедей, только крупнее размером и с удивительным окрасом черного цвета с изумрудной зеленью. Самцы имели еще ярко-красное оперение на груди и концах крыльев.

Экспедиция уже собиралась возвращаться, как в наушниках рации прозвучал тревожный голос Джима Йорка, радиста, дежурившего сегодня в радиорубке.

– Возвращайтесь! – повторял он несколько раз подряд. – У нас ЧП!

– С кем это ты разговариваешь? – удивленно спросил Сергей.

– Ты заметил? – Урания, казалось, была удивлена.

– Конечно! У тебя глаза при этом смотрят внутрь, – засмеялся Сергей. – Ты все больше и больше становишься женщиной, а женщину всегда выдают глаза.

– Вот как! Я тебе нравлюсь?

Урания и на этот раз переоделась в новое «платье», изменила внешность и стала роскошной блондинкой с золотистыми, отливающими блеском волосами.

– У тебя платьев больше, чем у русской императрицы Елизаветы, – пошутил Сергей. – Она тоже вот одевала каждое только один раз. Куда ты деваешь ношеные?

– Могу показать, если хочешь.

– Было бы любопытно. Но мне нравится больше всего то, первое. Однако ты не ответила на вопрос, с кем это ты только что беседовала?

– С твоим двойником! – Урания весело расхохоталась. – Он удивляется и сетует на то, что я его слишком рано выставила.

– Ах, так он…

– Ну да! Он не догадывается, что ты здесь. Решил, что я рассердилась на него, то есть на тебя, а вернее, на вас обоих, когда ты меня обнял. В этот момент я вас разделила. Не могла же я, женщина, одновременно принадлежать двум мужчинам! Это было бы безнравственно.

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться Сергей и насмешливо добавил: – Как ты все быстро освоила!

– Не забывай о моих возможностях.

– Еще бы! Ты мне каждый раз о них напоминаешь. Только прошу тебя, не шей мне нового «костюма». Мне и в этом хорошо. Я консерватор и буду чувствовать себя в новой одежде неловко. О чем же вы еще говорили?

– У него появилась неплохая идея. – Урания рассказала ему о последнем разговоре с двойником. Сергей оживился.

– А что? Идея неплоха. Во всяком случае – цель, достойная тебя.

– Признаюсь, не знаю пока еще, как к ней подступиться.

Сергей встал с ложа, покрытого шкурой какого-то животного, напоминающего земного леопарда, и возбужденно заходил по залу.

Постепенно при встречах с Уранией он не то что забывал истинное свое положение и с кем он разговаривает, а просто не держал этого постоянно в голове. Он предпочитал видеть в ней умную и красивую женщину. Так ему было легче.

– Во всем нужна последовательность и порядок, – назидательно сказал он. – Давай начнем с самого начала. Необходим учет всех интеллектуальных и интеллектуально развивающихся цивилизаций.

– Ну, допустим, я их знаю и не только в пределах нашей Вселенной. Что дальше? Среди них, впрочем, есть весьма неожиданные и своеобразные.

– А дальше вот что. Необходима связь. Объединение цивилизаций в единую интеллектуальную систему.

– Это нелегко. Дело в том, что некоторые из них значительно отличаются от вашей земной, причем настолько сильно, что трудно, я бы сказала, даже невозможно, найти взаимопонимание. Часть из них к тому же агрессивна.

– Вот, вот! Положим начало классификации. В первый класс войдут те, которые уже решили проблему социальности, то есть возвысились в своем миропонимании до уровня отрицания насилия как средства объединения.

– Но их не так много! Большая часть агрессивна, а еще большая находится только в начале своего развития. – Урания, разговаривая, легла на тахту.

– Ради бога, прикрой ноги. Их красота сильнее моей мысли, – попросил Сергей, подходя к ней вплотную.

Урания засмеялась низким грудным смехом и протянула к нему руки…

– Я только хотела, чтобы ты оценил мое новое платье.

– Оно великолепно, как, впрочем, и остальные твои наряды. Так о чем мыс тобой говорили?

– Я тебе сказала, что таких цивилизаций мало.

– Ах да! Совершенно верно! Так это не страшно. Объединение надо начинать с них, они будут представлять главную силу Космоса. Потом, нельзя ли помочь слаборазвитым цивилизациям? Но не явно, чтобы они не свихнулись от страха или от религиозного экстаза. Как-то незаметно, не выдавая себя. Сделать так, чтобы они прошли свои путь побыстрее и благополучно, не впадая в агрессию и тоталитаризм.

– Любая цивилизация должна пройти через эти стадии. Иначе она потеряет самобытность и, хуже того, инициативу. Это, как в эмбриональном развитии.

– Так я не говорю о грубом вмешательстве. Просто небольшое воздействие, незаметное, чтобы немного ускорить и не дать свернуть в тупиковый путь развития. Вроде той цивилизации, с пришельцами из которой я встретился на Элии.

– А тебе не кажется, что цивилизации должны испытывать в Космосе такой же естественный отбор, как живые организмы на каждой планете? Если мы подавим его, возможен своего рода «генетический кризис» в космическом масштабе, подобно тому, что вы имели на Земле.

– Что? Даже так?

– А ты как думал? Законы самоорганизации и эволюции, я имею в виду общие, фундаментальные законы, справедливы для любых систем, будь то планета или космос.

– Выходит, естественный отбор может обречь на гибель целые цивилизации?

Урания пожала плечами.

– А чему ты удивляешься?

– Как-то не вяжется! Слишком большая масштабность!

– Масштабность здесь не играет никакой роли. Попробуй ускорь интеллектуальное развитие ребенка с трисомией по двадцать первой паре хромосом.

– Болезнь Дауна?

– Да! Так она называется у вас, на Земле. Что из этого выйдет? Ровным счетом ничего! Так и в космосе в отношении некоторых цивилизаций, которые уже в своем зародыше содержат семена смерти. Это зависит и от структуры мозга. Главным образом от него. Но так же и от случайных изменений в процессе развития. Когда изменения произошли, уже трудно или почти ничего нельзя сделать.

– И эти случайные моменты?..

– Играют большую роль! Случайность в данном случае – зерно, которое падает либо на благоприятную для него почву, либо на сухую и бесплодную. Здесь прослеживается зависимость от исходного характера как народа, если речь идет об одной цивилизации, так и от исходного характера целой цивилизации. Цивилизация, как и организм, имеет свою «генетическую программу», крайне сложную, но все-таки до некоторой степени предопределяющую ее судьбу.

– Значит, какие-то цивилизации спасти нельзя?

– Можно, но зачем? – лениво, как показалось Сергею, проговорила Урания. – Спасти, чтобы потом из нее вырос урод? Это плохая услуга Космосу. Если мы хотим создать космический разум, его надо создавать на здоровой основе; а не превращать космос в богадельню.

Сергей задумался, потом засмеялся.

– Чему ты?

– Я вспомнил, что читал в детстве книжку одного не то футуролога, не то фантаста. Он описывал, как на Землю высаживаются космические пришельцы. Учат землян добру, дарят знания, технологию и тому подобное, после чего Земля «семимильными» шагами движется к образованию всеобщего космического объединения «братских цивилизаций». Мечта ребенка, который верит, что придет добрый волшебник и принесет ему подарок.

– Вы и были детьми! Ваше счастье, что вы пережили всего один контакт, и то с гуманоидами, олимпийцами, генетический код которых был идентичен вашему. Да и то вам повезло, что экспедицию отозвали. Обычно такие контакты в девяти из десяти случаев заканчиваются гибелью более слабой цивилизации. В одном ты меня, однако, убедил. Мы начнем объединение с благополучных цивилизаций. Более половины из них гуманоиды, остальные имеют те или иные отличия, иногда очень сильные, но тоже относятся к более-менее благополучным.

– Что значит более-менее благополучны?

– Это такие цивилизации, которые благополучны в своем социальном и биологическом развитии, но их путь не пошел в сторону развития техники, и они сами никогда не выйдут в космос. У них есть и свои достоинства. Их надо уберечь от контакта с темными агрессивными силами космоса. Об этом я теперь позабочусь! Но, – продолжала она, – пока не вижу решения основной задачи, поставленной твоим двойником.

– Может быть, объединение благополучных цивилизаций поможет найти ответ?

– Неужто ты думаешь, что все они вместе будут иметь больше интеллекта, чем я?

Сергей промолчал.

– Вряд ли! – убежденно сказала Урания. – Кроме того, в связи с поставленной задачей, я буду теперь наращивать свою мощность и для этого использую четвертую планету. Она безжизненная, и я не нанесу никому вреда. Странно… еще недавно меня бы этот вопрос нисколько не беспокоил.

– Ты стала человеком.

– Возможно.

– И теперь принадлежишь к благополучным цивилизациям.

– Послушай, Сергей! – Урания улыбнулась ему, обнажая жемчужный ряд зубов. – Я обещала создать для тебя привычный мир. Я выполнила свое слово. Целая планета в твоем распоряжении. Я создала реки, озера, горы, леса, моря, животных, дивные растения. Я заселила ее твоими друзьями, теми, которые жили с тобой на Земле и на Элии.

– Моделями?

– Да, но они об этом никогда не узнают. Они будут чувствовать себя людьми. Ты будешь счастлив, и с тобою счастлива буду я. Если хочешь, мы сейчас отправимся в этот мир, и ты вскоре забудешь, что это всего-навсего организованные потоки импульсов. Помни, что сказал наш Декарт: «Я чувствую – значит я существую».

– Декарт сказал: «Я мыслю…»

– Нельзя мыслить, не чувствуя. Сначала чувства, восприятия, а потом мысль! Но это так, между прочим. Теперь о деле. В ближайшее время мы начнем устанавливать контакты с другими цивилизациями. Вначале мы пригласим сюда их лучших представителей, а затем и тебе придется посетить их с ответным визитом.

– Ты шутишь?

– Нисколько!

– Но как ты собираешься преодолеть барьер времени и пространства? Ведь на это уйдут десятки тысяч лет.

– Поверь мне, совсем немного!

– Тогда объясни, я пока не понимаю. Ты это говоришь так, как будто речь идет о поездке из Женевы в Цюрих.

– Это займет даже меньше времени. Вы, люди, считали, что предельная скорость, возможная в природе, это скорость света. Ничто материальное в этом мире не может достичь скорости света, чтобы не вызвать пагубные катаклизмы. Все это верно. Но представь себе наше мироздание многоэтажным домом. Каждый этаж – это уровень организации материи. Уровень Вселенной. Ты уже краем глаза, вернее, своим сознанием почти проник на верхний этаж, помнишь, когда мы с тобой говорили о «навозной куче»?

Сергей кивнул.

– Теперь спустимся вниз. Там тоже миры и Вселенные, но максимальная скорость их «фотонов» равна четвертой степени скорости света в нашем пространстве. Следовательно, их фотоны перемещаются в их пространстве со скоростью 81ґ1020 км в секунду. Еще ниже – и скорость достигает 65ґ1082 км в секунду, и так далее. Луч, составленный из таких фотонов, может пересечь нашу Вселенную за миллионные доли секунды. Естественно, он будет невидим. Это и есть то поле, которое позволяет осуществить контакт. Как бы ни мала была энергия луча, он может нести в себе информацию. Все дело в том, как использовать эту энергию и внести в нее информацию, и, – она сделала паузу, – как перенести информацию на модель материальной субстанции, а вернее, записать в мои блоки памяти. Эту техническую проблему я решила еще тысячи лет назад, благодаря чему моя память содержит почти всю информацию об окружающей Вселенной. Я проникла не только в недра звезд, но и в недра биологических субстанций. Но пока, до встречи с тобой, это был чисто познавательный интерес. Я бы сказала, холодный интерес, без всякой цели. Информация ради информации. Я упивалась своим могуществом, и все остальное в нашей Вселенной представлялось мне мелким, ничтожным, не вызывая ни сочувствия, ни раздражения.

– Ольга говорила, что тебе не трудно разрушить всю нашу Вселенную, – сказал Сергей и тут же прикусил язык.

Урания же спокойно ответила.

– Да, никакого труда. Стоит мне высвободить энергию, заложенную в нижних этажах Мироздания, грамм массы в таком случае даст 31ґ10164 эрга. Так что в моем распоряжении энергия, которая может смести с лица Мироздания не только нашу Вселенную, но и сжечь всю «навозную кучу». Но зачем? Только свихнувшийся разум может уничтожить свой дом. Ведь вы избежали этого в XX столетии, хотя имели все возможности сжечь его. Если вы оказались достаточно умными для того, чтобы не сделать этого, то почему бы мне не проявить столько же благоразумия?

– По-видимому, самая страшная болезнь разума, это когда его могущество опережает его духовное развитие?

– Ты прав. И если не наступает выздоровление, разум сам себя уничтожает или несет смерть всему, с чем соприкасается, пока в конце концов сам же и гибнет.

– Что же ты собираешься предложить представителям цивилизаций?

– То, что ты предлагал мне раньше. Объединение разумов: биологического и искусственного в единую систему мирового Разума. Я предложу им начать повсеместно строительство систем СС, гуманизацию их и объединение таким образом всего мыслящего в единое целое. Вместе с СС будет развиваться и расти биологический разум. Мало того, что он получит бессмертие, это, как говорила тебе Ольга, моя младшая сестра, только первый шаг, только первая ступенька. Человечество получает теперь благодаря этому шагу возможность бесконечно расти и в то же время сохранять экологическое равновесие в среде существования. Биологическая жизнь будет только первым этапом развития каждой индивидуальности, а затем вечная духовная и интеллектуальная жизнь со всей при этом полнотой ощущения биологического существования. Да что я тебе рассказываю! Это ты сам на себе испытал и испытываешь сейчас. Таким образом, мощь мирового интеллекта будет непрерывно расти. Одновременно возрастут темпы биологической эволюции человека, но уже направленной на рост его интеллектуальных, физических возможностей, эстетического совершенствования форм. Это изначальные условия решения задачи, которую поставил твой биологический двойник, – создание мыслящего космоса.

– Что случилось? – спросил Сергей подбежавшего к нему Василия Федотова, командира третьего отряда, вылезая из кабины вертолета. Третий отряд нес в этот день дежурство по лагерю, и поэтому ответственность за все происшедшее ложилась на командира отряда.

– Синченко убил свою жену! – сообщил Василии, едва переводя дыхание.

«Началось!» – с досадой подумал Сергей. Случилось то, чего он так опасался. Однако он не предполагал, что события могут принять столь трагический характер. Сергей знал жену Синченко. Они поженились перед самым полетом. Да ее и невозможно было не запомнить. Это была высокая темноволосая девушка с невероятно большими глазами, всегда удивленно смотрящими на мир. Она чем-то напоминала Эльгу, но Сергей должен был сам себе признаться, что Оксана, так звали жену Синченко, чем-то превосходила Эльгу – и красотою лица, и фигурою. Обычно, когда она появлялась, все мужчины замолкали, очарованные красотой женщины.

– Как это случилось? – почувствовав спазм в гортани, спросил он Федотова.

– Никто ничего понять не может. Он ударил ее только один раз, наотмашь, и этого оказалось достаточно. Два часа назад.

– Где он?

– Под стражей. Его сразу же скрутили, да он и не сопротивлялся.

Сергей в сопровождении Федотова и Николая направился к крайнему домику, где сидел арестованный Синченко. Возле домика уже собралась возбужденная толпа мужчин и женщин. Женщины плакали. Тут же, на двух вынесенных из дома столах, лежала Оксана.

В доме под охраной двух бойцов сидел Синченко.

– Анатолий, – Сергей узнал в нем одного из своих бойцов, участвовавшего в разгроме лагеря Бэксона в Сельвии. Синченко поднял глаза и отрешенным невидящим взором посмотрел на командира.

– Развяжите его! – приказал Сергей охранникам.

Освободившись от пут, Синченко положил руки на колени и замер.

– Оставьте нас одних!

Через полчаса Сергей вышел из комнаты.

– Собери Совет командиров, – попросил Сергей Николая. – И приведите Огаркова из восьмого отряда…

– Во всем, что случилось, – начал он, когда Совет собрался, – виноват прежде всего я. Я не учел ситуации, которая может сложиться при таком соотношении состава экспедиции. Нам надо было или вообще не брать женщин, либо подождать, пока каждый участник найдет себе спутницу. Ошибка непростительная. Если наказание за эту, совершенную мною ошибку, что-то даст, я готов понести его.

– Перестань, Сергей! – крикнул со своего места Вальтер. – Все знают, в какой спешке мы собирались в полет. Потом, мы были рады, что так отделались. Всем же грозила смертная казнь. Ни у кого и мысли не было…

– Все равно! Я обязан был предусмотреть!

– Подожди, Сергей, кого мы должны судить и кого судим: Синченко или тебя?

– В первую очередь – меня. Я виновен в создавшейся кризисной ситуации. Синченко, Огарков, Оксана – жертвы этого положения.

– А что делать с Огарковым? – послышался голос одного из командиров. – Это ведь он послужил причиной убийства Оксаны.

– Огарков не совершал насилия над Оксаной. Она сама пришла к нему. За что же судить его?

– За непорядочность по отношению к товарищу! – высказал общее мнение Николай. Остальные одобрительно зашумели. – Я скажу так, – продолжил Николай, – если ты настоящий мужчина, то жена твоего товарища для тебя неприкосновенна в любых, слышите, в любых обстоятельствах.

– Ну это ты так думаешь, – послышался голос. Это говорил Семен Приходько, командир восьмого отряда, – А что по этому поводу думают женщины? Попробуй удержаться, если они вовсю крутят задом. Ты что, не замечал, как они ведут себя сейчас? Очутились в таком окружении. А что? – он обвел взглядом собравшихся, – что можно от них ожидать теперь? Як там кажуть у нас на Украине: «Сучка не схоче – кобель не вскоче!»

– Так ты что, оправдываешь Огаркова?

– Оправдываю или нет, то дело другое. А вот что я тебе скажу, человиче, як бы до мене така гарна жинка залыцялась, то ей Богу бы не выдержал! А если каждая из них будет во так по мордам получать, то скоро мы вообще без жинок останемся.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Сергей, уже догадываясь, куда клонит хитрый Приходько.

– Шо я предлагаю? Да то не я, а ты. Ты сам говорил, и все слыхали, – он снова посмотрел на собравшихся, как будто призывая их в свидетели, – сам говорил, когда нам передал свой элианский подарунок, говорил, шо жинка мае право выбора. Говорил? Оттож! Ну так и хай воны сами себе выбирают, бо выбор у них богатый!

Поднялся шум. Приходько подождал, пока утихнут, и продолжал, хитро подмигнув кому-то.

– Хай выбирают, а как вернемся на Землю, то мы, мужики, будем выбирать. Сколько нам тут жить? Пять—шесть рокив? Потерпим! Повернемся на Землю. Уж коли жинка здесь была верна чоловику, то честь ей и хвала! Живите дальше на здоровье, диточек рожайте. А нет, то на нет и суда нет. Кто тебя осудит, если по возвращению ты ей скажешь: «Прощай, дорогая!» Только убивать друг друга из-за этого не стоит! А то может случиться, что корабль назад вести будет некому. Вы померкуйте себе. Чего мы здесь очутились? Какое славное дело зробили! Можно сказать. Землю от ворога лютого спасли. Так что, из-за этих вертихвосток так бесславно погибнем?

Собравшиеся снова зашумели. Но это был другой шум. Видно, доводы Приходько убедили если не всех, то большинство присутствующих на Совете.

Хитрый Приходько предложил выход, до которого не додумался и сам Сергей. И в то же время Сергей чувствовал, что должен совершить над собой моральное насилие. То же самое он много лет назад пережил на Элии, когда обстоятельства сделали его многоженцем. Его мораль тогда так же сопротивлялась, как и сейчас. Но теперь он окончательно понял и другое. Мораль не может быть одной и той же в любых обстоятельствах, в которые попадает человек. Мораль – это приспособление общества, она имеет главной целью его совместимость и выживание. Если общество попадает в экстремальные условия и тянет за собой старую мораль, оно рискует погибнуть, если не выработает в себе новую, отвечающую создавшимся условиям. И хотя душа его протестовала, он не мог ничего предложить лучшего, чем предложил Приходько.

– Ну хорошо, – Сергей встал и поднял руку, призывая собравшихся к тишине. – Как видно, мнение Приходько не отрицается. Я не могу предложить ничего другого. Есть ли еще соображения по этому поводу?

Собрание загудело, но никто не стал брать слова.

– Тогда будем считать, что предложение проходит. Однако нам надо провести его через общее голосование. Как будем голосовать?

– По отрядам! – послышались крики.

– Хорошо, пусть будет по отрядам. Как решит большинство, так и поступим. Теперь, что скажут женщины?

– А шо воны скажуть? – опять подал голос Приходько. – Им же выбирать. Никто их насильно к себе в постель не потащит. Полная свобода выбора! Я так меркую, шо со стороны жинок заперечень не последует.

– Но довести до их сведения надо!

– А чего ж! Доведем! То не трудно! – под общий смех ответил Приходько.

– Теперь последнее! Самое неприятное. Что делать с Синченко?

Воцарилось молчание. Снова взял слово Николай.

– Все мы его знаем. Скажу прямо – жаль парня. Это настоящий боец, храбрый, решительный. Но оставить его среди нас нельзя. Увидев безнаказанность, чего доброго, и другие мужья поубивают своих жен из-за ревности.

– Да что там думать! Расстрелять! – послышалось из зала.

– Такую красавицу убил, паразит!

– Стойте! – закричал Владимир. – Подождите! Поймите и его состояние. Он же был невменяем!

– Э, да так каждый будет впадать в невменяемость!

– Послушайте меня! Я предлагаю: пусть он уйдет. Но останется жив.

– Изгнание?

– Да! Мы его завезем километров за сто от нашего расположения, дадим оружие, инструменты. Пусть живет один.

Владимиру удалось убедить Совет.

Собрание разошлось, и Сергей направился было домой, как его остановил Вальтер.

– Подожди, Сергей. Самое главное еще впереди.

– Что такое? – удивленно и с тревогой спросил Сергей, остановившись от неожиданности.

– Сегодня, после вашего отлета, я пошел на поле проверить всходы. Судя по теплым дождям, идущим с завидной регулярностью, я ожидал увидеть уже зеленеющее поле, но вместо него обнаружил голую пашню, кое-где поросшую той же травой.

– Еще не взошли семена? Может быть, рановато?

– В том-то и дело, что не рановато. Но самое страшное – они вообще никогда не взойдут. Я раскопал землю и набрал горсть семян, вернее то, что от них осталось.

– Расклевали птицы?

– Нет. Пойдем ко мне. Я тебе покажу, что с ними сталось.

Дома у Вальтера стоял микроскоп. На предметном стекле лежали семена пшеницы, но уже невооруженным глазом было видно, что с ними что-то не в порядке. Сергей заглянул в окуляр микроскопа и присвистнул от удивления. Вся поверхность семян пшеницы была покрыта каким-то налетом и изъедена.

– Бактерии? Грибки?

– Не знаю. Я сделал посевы на питательные среды. Дня через два будет ответ.

– Выходит, мы остались без хлеба? У нас есть еще семена?

– Осталось, но значительно меньше, чем высеяли.

– Надо их приберечь, пока не выясним причину. А пока организуй запас сена для скота. Зима здесь чисто условная, но запас иметь не мешает.

На второй день всем поселком провожали Оксану. Ее похоронили на вершине высокого холма, среди величественных кедров. Перед этим один из вертолетов улетел в северном направлении, увозя Синченко.

Могилу вырыли неглубокую. Сразу под метровым слоем почвы пошел камень, который с трудом брала кирка. На могильную насыпь поставили наспех сколоченный обелиск, положили гирлянды огромных ярко-красных цветов.

– Вот у нас появилось и кладбище, – невесело констатировал Вальтер, догоняя на склоне холма Сергея. Тот не ответил. Вальтер хотел что-то еще сказать, но воздержался и отстал.

Через четыре дня он подошел к Сергею, когда тот обследовал подготавливаемый для СС котлован. Мощные экскаваторы уже вынули свыше ста тысяч тонн грунта и углубились на десять метров. Предстояло вынуть столько же и начать облицовку котлована. Тут же неподалеку монтировался ядерный реактор, доставленный с орбиты. Некоторая часть его энергии должна пойти на производство жидкого гелия и энергообеспечения СС. На изготовлении СС на Счастливой настаивал Северцев, который был посвящен в некоторые тайны Сергея и его отношения с земной СС – Ольгой. Он один пока знал, что кристаллы к СС должны быть получены на Перуне. Сергей понимал, что назначение СС заключается в облегчении колонизации Счастливой и ускорении времени перелета с Земли на Счастливую будущих переселенцев. Вопрос о колонизации планеты был фактически уже решен. Ожидали только результатов его экспедиции. Сергей мысленно усмехнулся: «Ожидали!» Это понятие как-то не вязалось со временем. Когда они вернутся и представят результаты Совету, пройдет ни много ни мало – двести лет.

– Ну, что там у тебя? – спросил он, заметив ожидающего его Вальтера. – Каковы результаты посевов на питательные среды?

– Высеялось несколько микроорганизмов бактерий и грибков.

– И какой же из них поразил пшеницу? Можно ли найти против него средства?

– В том-то и дело, что ни один из них не поражает зерна. Я взял, кроме прочего, образцы земли с пашни и высеял зерна в горшках. Все нормально проросли.

– В чем же дело?

– Не знаю. Но одно могу сказать, что обнаруженные мною микроорганизмы абсолютно не патогенны для пшеницы! Я хочу провести еще один эксперимент. Мне пришла в голову одна совершенно несуразная мысль, но ее все-таки проверю, несмотря на всю несуразность.

– Послушай, Вальтер. Ты отдаешь себе отчет, насколько это серьезно? Нас здесь пять тысяч. Без хлеба и без правильно организованного сельского хозяйства мы будем голодать.

– Я понимаю. Но огорчу тебя еще раз. С огородами произошло то же самое. Все посевы овощей, в том числе и картофеля, погибли. У нас больше нет семян картофеля, которые мы взяли только для посева. Других семян имеем ограниченное количество. Ими можно засеять площади в три раза меньшие, чем мы засеяли сейчас. Это голод, Сергей! Концентратов нам хватит от силы еще месяца на два, но не больше. Мы даже не сможем обеспечить себя продуктами питания на обратный путь, если вдруг решим покинуть планету. Сергей, мне необходима лаборатория «Геи». Нужна здесь, на месте. Без нее я бессилен. Я понимаю, что тебе нужны в первую очередь другие грузы, но если мы не решим вопрос о продовольствии, все остальное будет уже лишним.

– Хорошо, Вальтер! Я тебя понимаю. Следующие рейсы катеров перевезут тебе лабораторное оборудование. Но чтобы его демонтировать на корабле, понадобится не меньше пяти суток.

Сообщение Вальтера вынудило Сергея снять часть людей с работ на котловане. Были организованы четыре бригады охотников. В лагере появилось свежее мясо.

Однако скоро случилась новая, беда. Котлован был уже почти готов. Место для него выбрали хорошее, на сорок метров выше уровня грунтовых вод, километрах в трех от лагеря, где рельеф местности постепенно повышался и переходил в возвышенность с высокими холмами. Однако грунтовые воды появились. Причем внезапно. Сначала забил фонтан в центре котлована, потом вода стала сочиться из стен и почти со всей поверхности дна. Она все время прибывала. Никакие меры не помогали. Вскоре стены стали осыпаться, и за трое суток котлован наполнился мутной водой. Больше месяца работы пошло насмарку.

Сергей тщательно проверил документы геологической разведки, результаты анализов проб грунта, но ни к чему не мог придраться. Все анализы и расчеты указывали, что грунтовые воды должны лежать на пятьдесят метров ниже поверхности почвы. Затопление котлована было полной неожиданностью и не вязалось ни с какими расчетами.

После случившегося Совет командиров решил перенести место для будущей СС еще на километр западнее, к самым отрогам холмов. Снова произвели геологическую разведку и на глубине ста метров не обнаружили грунтовых вод.

Вальтер, который был не у дел, так как случившееся задержало посылку катеров за оборудованием для его лаборатории, присоединился к геологам. Когда были готовы анализы и Сергей было распорядился начать рытье нового котлована, он внес предложение сначала вырыть шахту, диаметром метров пять на расчетную глубину котлована: – Чтобы потом не делать лишней работы. Мы не на Земле. Неизвестно, какой сюрприз готовит эта планета. Такую шахту нетрудно вырыть за день—два.

– Но здесь нет грунтовых вод, – возражали ему.

– А на месте старого котлована они были? Откуда же они потом появились?

Сергей интуитивно почувствовал, что Вальтер прав, и распорядился рыть шахту.

Шахту вырыли, а на третий день из нее забил настоящий гейзер. Это были уже не просачивающиеся грунтовые воды, с которыми можно было как-то бороться. Такой фонтан невозможно прикрыть ничем.

Однако фонтан вскоре затих сам по себе. Как только края шахты заполнились размытой почвой, он исчез. Еще две шахты были вырыты выше, уже на холмах, и их постигла та же участь.

В это же время произошло невероятное событие, которое поразило и привело в возбуждение весь лагерь. Геологи, рывшие последнюю шахту, заметили спускающуюся по склону холма фигуру. Сначала они не обратили на нее особого внимания, решив, что это один из охотников и за ним сейчас появятся другие. Но когда расстояние между идущим человеком и работающими сократилось, все люди, находившиеся у шахты, замерли, не в состоянии произнести ни слова. К ним по склону холма спускалась Оксана.

– Ну, как твои друзья восприняли «переселение душ»? – улыбаясь, чуть-чуть насмешливо спросила Урания.

– Элиане абсолютно ничего не заметили. Эльга обо всем, конечно, догадалась. Она знала о свойствах СС и о моих годах, проведенных на Элии. Но восприняла все спокойно.

– Она единственная знает, что представляет собой модель. Все остальные об этом не догадываются так же, как и твой и Эльги сын. Но он еще маленький. Я взяла его психоиндивидуальность спустя год после твоего отлета. Сейчас настоящей Эльги уже нет в живых, а твой внук имеет уже двоих детей. Так что, ты прадедушка, Сергей!

За минуту до этого разговора Сергей обедал в своем элианском доме, в той самой комнате, где на стене изображена в инкрустации прекрасная элианка верхом на тигре. Целую неделю Урания не вызывала его, и только сейчас он почувствовал вызов и, сказав своим домочадцам, чтобы они кончали обед без него, вышел из комнаты и тотчас очутился рядом с Уранией, в ее дворце на берегу моря, где они провели вместо столько времени.

– Ты им не покажешься? – осторожно спросил Сергей.

– Зачем? И так в каждой из них нахожусь я! Ты разве не понимаешь?

– С трудом. Кроме того, каждая модель обладает своей индивидуальностью и развивается сама.

– Это не имеет значения. Я нахожусь в каждой модели, но модель не ощущает моего присутствия. Так что будь в этом отношении спокоен. Разве тебе Ольга не говорила, что когда ты был с Эльгой, ты был одновременно и с ней. Кстати, мне понадобилась помощь Ольги. Скажу тебе откровенно, что в некоторых аспектах Ольга пошла значительно дальше меня. Мне бы не удалось создать для тебя элианского мира, если бы не она, не ее память. Впрочем, дело не только в памяти. Ольга опередила меня в изучении свойств многомерного пространства. Это я должна признать! Хотя меня немного задевает. Я ведь на тысячи лет старше ее. И знаешь, что она мне сказала по этому поводу?

– Понятия не имею!

– Сказала, что в этом опережении виноват ты! Ты побудил ее к более глубокому изучению пространства и времени. Мы с удовольствием обменялись с Ольгой информацией. Она теперь знает почти все, что знаю я.

– Она что? Расширила свои емкости?

– Да, за эти годы значительно. Для них теперь используют Луну. В общем, на Земле произошли очень крупные изменения. Со временем получится неплохое сочетание землян и элиан. Высокий технический уровень и прекрасное биологическое существование как всей популяции человека, так и среды обитания. Но на это уйдет не меньше ста, а может быть, и больше лет. Ну, ты доволен?

– Очень! Спасибо, Урания!

– Я вначале хотела создать для тебя мир моей планеты, но потом, поняв твои скрытые желания, создала мер Элии, немного изменив его к лучшему и увеличив разнообразие. Однако я не стала моделировать все ее население. Достаточно того поселка, где живет Дук. Чака я, естественно, убрала.

– Признаюсь, что если кто и испытывал удивление и неловкость, то это я. Уходя из Элии, я оставил взрослых детей. Теперь они снова маленькие.

– Но иначе надо было сделать тебя старым, а я этого совсем не хотела. Теперь на твоей Элии никто не будет стареть. Дети достигнут зрелого возраста и такими останутся на всю жизнь, то есть до тех пор, пока существую я. А это очень долгий срок!

– Спасибо, милая Урания!

– Ну хорошо, – лицо Урании приобрело серьезное выражение, – если ты отдохнул достаточно, то пора приниматься за дело. С чего начнем? В нашей Галактике около двухсот цивилизаций. Сто из них благополучные. Из всех двухсот свыше ста восьмидесяти – гуманоиды. Среди них всего пятьдесят шесть благополучных в принципе и всего тридцать – достигших уровня, когда взаимопонимание возможно.

– С них и начнем! Я думаю, на первых порах надо ограничиться только гуманоидами.

– Согласна. Они создадут ядро будущего Мирового разума. Но сначала мы вместе посмотрим все. У меня есть записи видеозвукоинформации, естественно, с синхронным переводом на твой язык, вернее, понятия. Последнее я сделала недавно. Давай посмотрим!

Снова стены комнаты превратились в экран, и на нем замелькали картины. Сергей видел города, возделанные поля, толпы людей, находился в их домах, слышал разговоры, видел колонны демонстрантов, разгоняемые полицией, взрывы снарядов и изуродованные трупы, разряженных, как павлины, генералов, принимающих парады, нищету и роскошь, унижение и насилие, пытки в казематах, спортивные соревнования, лаборатории ученых, людей, одетых в звериные шкуры, с каменными топорами, фаланги, ощетинившиеся копьями, бои «гладиаторов», костры инквизиции, космические полеты к планетам и звездам.

– Это только гуманоиды? – спросил он, когда просмотр закончился.

– Конечно! Пока воздержимся от других просмотров. Я пощажу твою психику. Слишком уж необычные там картины.

– Слишком много марширующих, – с досадой проговорил Сергей, имея в виду только что просмотренные картины. – Меня всегда раздражал генеральский мундир! Как символ отсталости и тупости человеческого мышления.

– Согласна с тобой! Но это детство человечества. Когда наступит пора зрелости, мундиры исчезнут. Мы же отбираем цивилизации, генеральские мундиры которых давно съедены молью, или это им предстоит в ближайшем будущем.

– Их всего тридцать. И я заметил: все гуманоидные цивилизации имеют общие черты развития, можно сказать, даже общие этапы. Это первое. Второе: чем выше продвинулась по пути развития цивилизация, это относится к благополучным, тем эстетичнее она выглядит физически.

– Твой биологический двойник догадался, что красота и целесообразность идут в своем развитии параллельно. Так что нет ничего удивительного.

– И все-таки почему так много гуманоидов?

– Опять-таки целесообразность. Наиболее удобная форма для развития биологического разума.

– И еще один вопрос, Урания. Мы не видели ни одной цивилизации, подобной элианской. Чем это ты объясняешь?

– Такие цивилизации, по-видимому, крайне редки. Я сама о них не догадывалась до встречи с тобой. Элия даже находится не в нашем пространстве. Я же тебе говорила, что Ольга продвинулась в этом отношении дальше меня.

– И в то же время элиане – как бы копии землян.

– Это лишний раз говорит, что наше Мироздание имеет общность, повторяя многократно наиболее удачные структурно-функциональные варианты. Но, конечно, это не исключает огромного многообразия форм и функций. Есть, например, в нашем Мироздании планеты, где живут существа, подобные огромным паукам, способные генерировать мощные магнитные импульсы, подобные импульсам, вырывающимся из бластера. Существует жизнь на основе кремнеорганических соединений. Кристаллическая самоорганизация в мыслящие «существа». Они почти родственники мне. С той лишь разницей, что образовались самопроизвольно и не то что не имеют в своей основе подобия чувств, способных сделать их толерантными другим формам организации, но и в принципе не способные их воспринять. Космос многообразен. Он пробует различные варианты, отбирая наиболее удачные. Ольга тебе как-то сказала, что разум – это средство материи познавать себя.

– Не помню такого.

– Правильно. Это она сказала тому, самому первому Сергею, после вашего разделения.

– Странно, – задумчиво проговорил Сергей. – Первый, второй и теперь уже третий. Это я и одновременно не я. Общее прошлое и различное настоящее. Кроме того, если быть точным, то я – это ты!

– Вот здесь ты ошибаешься. Я – это я, а ты – это ты!

– Но я же внутри тебя.

– Теперь уже нет. Это совершенно самостоятельная система. Мне было бы просто неинтересно разговаривать самой с собой. Ты полностью независим в своем мышлении, поступках и мотивации этих поступков. Я решила последовать примеру моей младшей сестры, которая с самого начала дала тебе полную самостоятельность.

– Но там было несколько иначе. Мой, – Сергей сделал ударение на этом слове, – блок индивидуальности должен был управлять всей системой.

– Но ты этого не сделал.

– Просто не знал!

– Неважно! Ты дал самостоятельность Ольге, а я – долг платежом красен – тебе.

Урания замолчала и вдруг с большим интересом посмотрела на Сергея.

– Ты сейчас сказал интересную фразу: «Общее прошлое и различное настоящее». Я стараюсь как можно лучше понять вас, людей. Ты сказал – общее прошлое. Я не имею в виду данный конкретный случай. Я поняла вашу психологию… Все люди имеют общее прошлое. Прошлое каждого растворяется в общем прошлом… не прожитой лично жизни… Ты меня понимаешь?.. а прошлое историческое… оно общее! А раз оно общее, то… каждый живущий сейчас ответствен за это общее прошлое… всего человечества… Так? Каждый, ты понимаешь, должен испытывать стыд… общий стыд за это прошлое… и общую гордость… не так ли?

– Да, это так. Я русский, например, одинаково горжусь как героями своей нации, так и других; я горжусь Леонардо да Винчи, Бетховеном и Архимедом так же, как англичанин или грек гордится Чайковским, Бородиным, Шостаковичем, Ломоносовым и Менделеевым. Жителю Соединенных Штатов так же стыдно вспомнить существование крепостного права в моей стране, как и работорговлю в своей.

– Я тебя поняла! Поняла! – быстро заговорила Урания. – Вы, люди, готовы взять на себя общую ношу… вот почему вы становитесь отзывчивы к чужому горю, воспринимая его как свое, становитесь непримиримы к злу и насилию… поэтому вы первые поднялись до понимания Мирового разума, опередив в этом даже меня. В этом ваша сила…

– Должна признать, – шепнула Ольга, обнимая Уранию, – что женщины Урана были значительно красивее земных.

Урания удовлетворенно улыбнулась.

– Не забывай, сестра, что Уран опередил Землю на несколько тысяч лет. Но ваше время придет, и вы пойдете значительно дальше.

Во дворце Урании собрались четверо: Ольга, Урания и оба Сергея – Первый и Третий. Естественно, и Ольга и Первый были только информационными моделями, но после этой встречи вся информация о том, что здесь говорилось и что было решено, мгновенно пересечет огромное пространство Космоса и войдет в память своих хозяев, как происшедшее с ними событие.

Перед тем как приступить к осуществлению Проекта создания предпосылок образования Мирового разума, Урания решила провести это совещание со своей сестрой, как она называла Ольгу, а заодно и дать возможность Сергею увидеться и поговорить со своим начальным прототипом.

– Ну, что на Земле? – не выдержал Третий, обращаясь одновременно к Первому и Ольге. Как принято у людей, они сидели за накрытым всевозможными яствами столом, Урания играла роль радушной хозяйки. В эти моменты она забывала о своем истинном значении и полностью превращалась в человека. А может быть, она действительно стала человеком, как стала им Ольга?

Сидя здесь за столом, никто не думал о реальности положения, о том, что на поверхности и в глубине безжизненной планеты их индивидуальность представляет не что иное как потоки импульсов, передающихся от кристалла к кристаллу… Да и зачем об этом думать? Ведь не думает же человек, что его чувства – это потоки натрия, переходящие через полупроницаемые мембраны, вызывающие пиковые потенциалы возбуждения нервных клеток, а окраска этих чувств зависит от синтеза молекул гормонов в железистых клетках. И разве думает мужчина, обнимая любимую женщину, о том, что в ее тонком кишечнике происходит переваривание пищи… Наше восприятие реальности – это наши чувства, и если эти чувства говорят, что я сейчас подношу ко рту кусок прекрасно закопченного свиного окорока, то это так и есть, и мне, в сущности, безразлично, вызывает ли этот кусок копченого окорока секрецию клеток желудка или поток импульсов в кристалле. И в конце концов, какая разница, что представляет из себя этот окорок: часть убитой свиньи или запись информации.

Так мысленно рассуждали одновременно оба Сергея, сидя за столом со своими «электронными» возлюбленными. Мысль эта пришла им почему-то одновременно. Они поняли друг друга.

– Мы все-таки слишком одинаковы! – сказал Первый, Третий молча согласился с ним и, чтобы отвлечься от этих мыслей, повторил свой вопрос.

– Земля постепенно возрождается, но еще есть некоторое перенаселение. Сейчас на Земле живет около восьми миллиардов, – ответил Первый.

– То есть население снизило свою численность почти в три раза?

– Да! Если говорить о биологической форме жизни. В СС сейчас записано уже десять миллиардов индивидуальностей. Со временем, когда будет закончена лунная база для СС, фактически каждый житель Земли получит право на индивидуальное бессмертие.

– Нам, – вмещалась в разговор Ольга, – пришлось пока отказаться от первоначального варианта, когда блок индивидуальности управлял блоками модели среды. Теперь блоки модели среды независимы. И это даже повышает иллюзию реальности. Я создала несколько моделей планет типа Элии и в каждой модели разместила до двух миллиардов индивидуальностей. Кроме того, мы решили проблему связи. Теперь любой житель Земли может связываться по видеоканалу со своим умершим родственником, а со временем мы решим проблему посещения. То есть внучка сможет побывать в гостях у своего умершего дедушки, сходить с ним в лес по грибы, поудить рыбу, послушать сказку. Все это пока трудно осуществимо экономически, но мы работаем вместе с Сергеем над решением задачи и скоро ее решим.

– Что касается Земли, – продолжал Первый, – то через сто лет численность населения достигнет оптимальной величины – около двух миллиардов. В этом случае полностью восстановится изначальное экологическое состояние.

– А что с генетическим?

– Оно улучшается с каждым поколением. Скоро мы будем иметь такое же здоровое население, как и на Элии. Скоро – это значит лет через сто пятьдесят.

– Следовательно, наш «четвертый вариант» удался?

– Ты имеешь в виду техническое, социальное, биологическое благополучие общества? Да! Вполне!

– Теперь, – спросил Третий, – уже не жалеют и не осуждают разгром неогуманистов?

– Его и тогда не осуждали, осуждали только методы, но со временем поняли, что иначе было нельзя, что с мафией можно бороться только методами мафии, и еще более жестокими. Нельзя срубить дерево деревянным топором. Нужен стальной.

– Только при условии, что после рубки дерева этот топор будет окончательно заброшен.

– Естественно! Словом, наш биологический двойник может спокойно возвращаться на Землю даже досрочно.

– У него на Счастливой еще много дел, – загадочно заметила Урания. – Будем считать, что в его лице человечество проходит еще одно испытание на сообразительность и прочность.

Ольга давно поняла, что Урания задумала какой-то эксперимент с Сергеем. Пытаясь с ним связаться на Счастливой, Ольга внезапно встретила барьер прохождения информации неизвестной ей природы. «Интересно, – подумала она, – что этот барьер существовал и раньше. Я ведь пыталась обследовать планету еще до полета и ничего не достигла».

Подумав это, она спохватилась, так как поняла, что ее мысли стали тут же известны Урании.

– Ты права, – отвечая ей, сказала Урания. – Барьер существует. Он был поставлен мною еще несколько тысяч лет назад. Дело в том, что планета уникальна. То, что ее открыли, – чистая случайность. Признаюсь тебе, что раньше, когда я была голым разумом, меня часто начинала одолевать скука. Я отключалась лет на двести—триста. Это был своего рода сон. Во время такого сна, более трехсот лет, земной корабль «Поиск» пробил ослабленный во время моего сна барьер и высадился на Счастливой. Кстати, она имеет местное название Кибела. На обратном пути земляне посетили Уран или Перун, как они его назвали. Их высадка и разбудила меня. Не сразу. Я обнаружила их корабль уже далеко от Урана и с досады послала им мощный импульс. Но, к счастью, со сна не попала и зацепила корабль только краем луча, где напряжение поля было в миллионы раз меньше. Это спасло корабль от гибели. Уже окончательно придя в себя, я проследила его маршрут и обнаружила, что он сел на давно известной мне планете Гее. Потом я узнала о твоем существовании, и мы с тобою вошли в контакт. Если бы не эта случайность, то все могло бы обернуться иначе.

– Ну так как мы будем решать вопросы контакта? Вы наметили кандидатов? – переменила тему разговора Ольга. Она поняла, что Урания, по причинам только ей известным, не хочет снимать барьер со Счастливой, или как она ее назвала, Кибелы. А поскольку Урания не объясняла причин, то вести дальше об этом разговор было бессмысленно. Кроме того, Ольга знала то, о чем не догадывался Сергей-третий. Процесс гуманизации Урании далеко еще не был завершен. Любая случайность могла бы не только задержать этот процесс, но и повернуть его вспять. А это… Ольга собрала всю силу воли, чтобы мысли о последствиях такой случайности не всплыли наружу и не привлекли внимания Урании. Поэтому она принялась обсуждать технические стороны установления контакта, предложив Урании свои методы, основанные на использовании свойств многомерного пространства. Урания слушала с большим интересом, иногда задавала уточняющие вопросы и в конце признала, что метод, предлагаемый Ольгой, самый эффективный.

– Теперь, когда техника окончательно выработана, необходимо тщательно учесть психологические моменты. Здесь нам лучше посоветоваться с самими людьми.

– Что вы об этом думаете? – обратилась она к обоим Сергеям.

– Думаю, что надо вызывать сразу двух с каждой планеты, – подал идею Первый. – Иначе после репатриации психоиндивидуальности назад, на свою планету, человек решит, что ему все пригрезилось во сне. Так как сон не может сниться двоим сразу, то вызывать надо только двоих!

– И всех одновременно! – решительно сказал Третий. – Это будет небольшим психологическим шоком, но одновременно и тестом на пригодность к контакту.

Эл, как всегда, проснулся за полчаса до рассвета. Наощупь нашел кнопку и включил ночник. При его слабом свете тихо, чтобы не будить жену, которой еще можно было поспать час, оделся и вышел из спальни. На кухне открыл холодильник и заглянул в него. Вчера осталась от обеда пара котлет. Если их не съели вечером дети. Котлет, естественно, не было. Он поставил на газовую плиту чайник и закурил сигарету. Попив чаю и решив, что позавтракает в заводской столовой, он оделся и на цыпочках, чтобы не разбудить мальчиков, спавших в проходной комнате, вышел из квартиры.

На улице моросил мелкий дождик. До работы надо было ехать с пересадкой двумя трамваями. Если повезет и не придется ждать трамвая, то час. В трамвае, как всегда в это время, давка. Он протиснулся немного вперед, чтобы освободить дверь, но его место тут же занял толстый мужчина.

«Опять задержка, – досадливо подумал он. – Водитель не тронется с места, пока не закроется дверь». Он нажал что было силы корпусом на стоящих впереди людей. Наконец трамвай тронулся.

На следующих остановках почти никто не выходил из вагона. Только после шестой стало немного свободнее. Значительная часть людей сошла возле завода автопогрузчиков. Освободилось даже одно место, которое тотчас заняла упитанная дама, нагруженная сумками и авоськами. «Наверное, с вокзала, – подумал Эл, увидев торчащий из авоськи хвост рыбы. – Ездила в столицу за продуктами».

Эл работал старшим инженером в конструкторском бюро завода по производству роботов. Старшим инженером он стал недавно. Ему повысили зарплату и наконец-то выделили квартиру, которую он ожидал сравнительно недолго – всего пятнадцать лет. Жена работала врачом в городской поликлинике. С повышением зарплаты жить стало немного легче. Эл даже купил себе по случаю повышения в должности модный плащ. Это, правда, создало существенную брешь в семейном бюджете, но жена настояла на покупке. Элу повезло с женой. Она была нетребовательная, заботливая и, как ему казалось, любила его. Во всяком случае, она пожертвовала на плащ деньги, которые копила на покупку себе сапог. «Старые еще можно отдать в починку», – заверила она его, когда Эл высказал сомнение по поводу покупки плаща. «Потом, ты заработал новый плащ», – она намекала на те премии, которые он получил за свои изобретения. Они касались разработки систем распознавания образов при параллельном считывании информации системами роботов, основанных на сетях модулей искусственных нейронов. Эл имел уже около сорока таких изобретений и время от времени получал за них поощрительные вознаграждения. Несмотря на рост цен, эти деньги позволили купить холодильник и цветной телевизор. Остальное разошлось на одежду для мальчиков.

Эла ценили в конструкторском бюро и на заводе, и когда приезжала очередная комиссия по проверке научных разработок, ей всегда демонстрировали Эла. Комиссия ахала, желала дальнейших успехов. Директор в такие минуты ласково смотрел на Эла и говорил комиссии, что он – гордость всего завода. Правда, что касается применения изобретений Эла, то с ними дело шло пока туго. Документация кочевала из одного министерства в другое, и этому, казалось, не будет конца. Потом вдруг выяснилось, что микросхемы, примененные в блоке управления следящих движений глаз робота, не относятся к спискам элементной базы и комплектующих изделий родного министерства, и поэтому для изготовления серийных блоков необходимо разрешение Совета Министров, Госплана, а также министерства, в список которого эта элементная база включена. Для изготовления макета Эл использовал микросхемы, которые вынес ему с другого завода его приятель. Это, естественно, было строго запрещено и дело чуть было не дошло до прокуратуры. Эл имел неприятный разговор с директором завода, но все, к счастью, обошлось. Правда, вопрос об изготовлении блоков, так необходимых роботам четвертого поколения, о которых уже раструбили газеты, так и застыл нерешенным. Эла наказали тем, что должность старшего инженера ему дали с задержкой на два года.

Занятый воспоминаниями, Эл чуть было не пропустил остановку, на которой он должен был выходить. Протискиваясь, он оторвал пару пуговиц на своем новом плаще, причем одну «с мясом». Выйдя из трамвая, он растерянно смотрел на вырванный клок материала. «Так я и знал. Началось», – подумал Эл. Дело в том, что ему сегодня приснился начальник конструкторского бюро Кер. Вообще-то Кер был неплохим человеком и талантливым инженером. Но Эл знал, что когда снится непосредственное начальство – обязательно жди неприятностей. Это была верная, проверенная годами, примета. В прошлом году ему приснился директор завода, и в тот же вечер старшего сына задержала милиция. Потом выяснилось, что его задержали по ошибке, но Эл не спал всю ночь, вскакивая с постели при каждом шорохе. Ему все казалось, что скрипнула дверь и возвратился сын. Он вернулся только на следующий вечер с огромным синяком под глазом. Всю ночь его продержали в «ящике», так называлась небольшая каморка в милиции, куда помещали задержанных. В каморке был цементный пол и не на чем присесть. Проведенные сутки не прошли бесследно, сын заболел двухсторонним воспалением легких. Врач, кроме того, обнаружил у него сотрясение мозга. В общем, когда снится начальство, жди неприятностей!

– Эл! – услышал он знакомый голос. Возле него остановилась голубая малолитражка и из нее высунулся Сак, его старый друг по школе. Сак не стал, поступать в политехнический институт, как Эл, а пошел на трехгодичные курсы торговых работников. Теперь он заведовал небольшим продовольственным магазинчиком неподалеку от работы Эла и часто подвозил его на работу. Эл всегда покупал в магазине Сака сигареты и туванский чай. Чай был импортный и дефицитный, но по старому знакомству Сак снабжал его чаем и иногда к чаю добавлял небольшой кусок копченой колбасы, которая обычно на прилавке не появлялась. Это была своего рода плата за списанные контрольные, без которых Сак, наверное, так и не кончил бы школу. Если быть справедливым, то Сак был хорошим парнем. Когда заболел Олг, сын Эла, и нужны были дефицитные лекарства, Сак достал их. Именно Сак, так как его жена, несмотря на свою врачебную специальность, не могла их раздобыть. Когда-то Сак пытался ухаживать за ней, но безуспешно. Он был небольшого роста, а Эл – самым высоким в классе. Теперь Сак иногда заглядывал к ним и при случае на день рождения приносил Молли, жене Эла, дорогие дефицитные подарки. Эл в таких случаях чувствовал себя неловко и хмурился, но жена успокаивающе кивала ему: дескать, не волнуйся и будь во мне уверен.

– Спасибо, Сак, – поблагодарил Эл, вылезая из машины у проходной завода.

– Чего там, старина, – дружески ответил Сак, протягивая руку. – После шести заходи, привезут масло.

– Ах, черт возьми! – расстроился Эл. – Забыл дома взять деньги.

– Ничего! Отдашь потом! Сколько тебе оставить пачек?

– Две. Нет, три.

– Возьмешь четыре. У тебя вон какая семья. Не то что у меня.

У Сака детей не было. Он был уже трижды женат. Последняя жена еще училась в торговом техникуме и была на двадцать лет моложе его. Как все маленькие ростом, Сак любил высоких. Эта третья жена была выше его на полголовы. Эл был у него недавно в гостях. Сак жил в пригороде, в недавно приобретенном пятикомнатном особнячке. Вокруг дома рос небольшой фруктовый садик, но очень запущенный. Эл, который пил крайне редко, быстро опьянел и, когда они с женой шли к остановке автобуса, немного пошатывался.

– Иди ровно, горе ты мое луковое! – дергала его за руку жена. – А то попадешь еще в медвытрезвитель.

Настроение у нее испортилось, и Эл, несмотря на выпитое вино, догадывался почему.

– Бу-бу-будут у нас ковры и мебель будет! – заплетающимся голосом пытался он успокоить жену.

– Ох, Господи! – еще больше разозлилась жена. – Откуда у тебя будут ковры и заграничная мебель? Тебе уже сорок лет! Если ты не нажил их до сих пор, то уже не наживешь.

– Будут! Вот увидишь! – упрямо повторил Эл. – Я классный инженер, у меня… вот подожди, примут мою идею к производству…

– Брось! Инженер! Кому сейчас нужен инженер? Их хоть пруд пруди! А твои идеи? Уже слышала. Вон Сак… без твоей помощи школу бы не кончил, а живет уж куда лучше…

– Сак во-ворует!

– Воруй и ты, кто тебе мешает? Не ворует, а умеет жить. Умнее тебя оказался. А потом… не пойман – не вор.

– Поймают! – Эл совсем не хотел, чтобы ловили Сака, но сказал что просто, чтобы возразить жене.

– Ой, уморил! Поймают! Да кто же его будет ловить? Полиция? Да она сама у таких, как Сак, пасется. Да ты сам? Где ты масло покупаешь?

– А я что? Я ничего. Сак мировой парень. Помнит дружбу!

– Дружбу? Это он по дружбе ко мне в постель залезть хотел?

– Что? Да я ему сейчас! – Эл остановился и пошел назад.

Жена догнала его и резко дернула за руку.

– Я пошутила. Идем домой. – Она взяла его под руку и повела к автобусной остановке.

Об этом случае Эл тут же забыл, но сейчас, прощаясь с Саком, вдруг вспомнил. Он обернулся, но машина уже отъехала.

В конструкторском бюро еще никого не было. Эл сел за свой стол. До начала работы оставалось минут сорок. Машинально взял лист бумаги и стал набрасывать схему. Внезапно он понял, что рисует то, что видел во сне. Это была схема устройства управления кристаллизацией в условиях невесомости. Тут же всплыл в памяти, причем с предельной ясностью, математический аппарат, включая программы и алгоритмы управления процессом кристаллизации.

Увлекшись, он не заметил, как пришли остальные служащие. Комната сразу наполнилась шумом и запахом духов. Так сильно пахло от Рой – всеобщей любимицы конструкторского бюро и предмета зависти соседних отделов. Эл оторвался от расчетов. Служащие еще не расселись по местам и обсуждали последние новости: кто будет чемпионом в этом году в играх с мячом и поднимутся ли цены на бензин и мясо. Бензин Эла не интересовал, а вот мясо… На мясо уходила треть его зарплаты. Несмотря на цены, жена считала, что мясо покупать более выгодно, чем мучные продукты. «По крайней мере будешь сыт, – говорила она. – Мебель подождет, а ребятам надо расти».

Кто-то остановился у него за спиной. Эл поднял голову. Это был Кер – его непосредственный начальник, тот, что снился ему ночью. Кер, не скрывая своего удивления, смотрел на разбросанные по столу листки со схемами и математическими записями.

– А ну, зайди ко мне! – распорядился он и, не спрашивая разрешения, собрал исписанные листки.

Кабинет Кера был тут же, отделенный тонкой перегородкой от остальной комнаты. Кер сел за письменный стол и кивнул Элу, предлагая ему кресло напротив.

– Посмотри, – он вынул из бокового кармана пачку листков и протянул их Элу.

Эл всмотрелся и, пораженный увиденным, вопросительно взглянул в лицо начальнику.

– Это тебе во сне? – шепотом спросил Кер.

– Да, – так же шепотом ответил Эл. – Вы мне снились, – добавил он.

– Ты мне снился тоже. – Кер вскочил и заходил по маленькому кабинету. – Подожди! Подожди! Если нам снился один и тот же сон… то… – он не договорил и снова вопросительно посмотрел на Эла. – Давай вспомним детали, – предложил он.

– Большой зал! – начал Эл.

– Толпа народа! Так?

Эл кивнул головой.

– Все говорят на разных языках, но мы все понимаем?

– Точно! Потом вошла ослепительно красивая женщина и очень высокий мужчина.

– Точно! У меня тоже! А дальше?

– Ну, дальше сплошная фантастика. Говорили о союзе планет, о сверхразуме и прочей ерунде. Хотя, если вдуматься, то уж не такая ерунда.

– У меня немного расплываются в памяти детали. По-моему, шла речь о создании Сверхсложной интеллектуальной системы, и тот, высокий, сказал, что заложит схему и всю ее технологию в нашу память.

– Я припоминаю, что так и было. Он даже назвал свое имя. Странное какое-то, очень длинное.

– Точно! Дай-ка вспомню. Сер-гей. Почему-то два слога. А ее звали еще длиннее.

– Урания! – вспомнил Эл.

– Да, кажется, так. Слишком длинно. Что было потом?

– Потом? Ах, да! Но это уже совсем фантастично. Нас рассадили по отдельным камерам и надели нам на головы колпаки. После чего сказали, что мы научимся видеть суть вещей, видеть сквозь стены и понимать друг друга без слов.

Эл посмотрел случайно на стоящий в углу сейф и вдруг обнаружил, что в нижнем его отделении стоит наполовину пустая бутылка виноградной водки. Кер проследил его взгляд и ошеломленно снова взглянул на Эла.

– Ты видишь?

Эл кивнул головой.

Директор завода Там внимательно выслушал пришедших к нему на прием Кера и Эла, бегло просмотрел расчеты, затем позвонил секретарше и велел принести три стакана чая.

– Ну что я вам скажу, ребята, – директор, когда был наедине или с небольшой группой сотрудников, всегда так называл их, не взирая на возраст. Это считалось на заводе, да и вообще, признаком демократичности и дружеского расположения.

Он подождал, пока секретарша выйдет, и продолжал:

– Что я могу вам сказать? Может быть, все это чепуха, а может быть, и стоящее. Тут надо разобраться. Но кто этим будет заниматься? Я, скажу откровенно, пас. Кто я? Я хозяйственник. Мое дело – производство, план. Математикой я не занимался уже лет двадцать. А тут дело такое, – он посмотрел на лежащие перед ним листки бумаги и развел руками. – Тут, – продолжал он, – надо бы ехать в академию и говорить на самом высоком уровне. Но вопрос тут еще в чем? Мы – организация не академическая, у нас свое министерство. Минэлектротехпром. Почему наш завод приписали к этому министерству – сам не знаю. Пока нет министерства робототехники. Обещали образовать, да вот уже третий год как по этому поводу нет никакого решения.

– Но проблема выходит за рамки Минэлектротехпрома, – возразил Кер.

– О чем я и говорю, – согласился с ним директор. – Тем не менее, соваться в академию через голову своего министерства не принято, и я не рекомендую. Надо начинать по инстанции.

– Сколько же это времени займет? – не выдержал Эл.

Директор развел руками.

– Кто может знать? Может быть, два—три года. Но это в лучшем случае. А то и лет десять. Пока дойдет очередь, пока решат, куда направить на рецензию. Скорее всего, в случае положительной рецензии, министр может войти в комиссию по науке и технике. Та, в свою очередь, создаст межведомственную комиссию, а может передать все в Академию. Хотя сомневаюсь. Тут, скорее, сработает ведомственный престиж.

– Хорошо! Я сам отправлю материалы в Академию! – решительно заявил Эл.

– Как ты отправишь? – директор насмешливо посмотрел на него. – Кто тебе их завизирует? Я? Извини, но у меня одна голова на плечах. А без визы, акта экспертизы у тебя их никто не примет. Это раз! Потом, кто тебе подпишет акт экспертизы? Никто на это не пойдет. И последнее, ты знаешь, что все разработки, сделанные в нашем конструкторском бюро, метятся грифом «секретно» и разглашение их является государственным преступлением? Ты что, не знаешь правил? Когда тебе давали форму номер 2 допуска, ты разве не читал, что написано по этому поводу в инструкции? «Вся научно-техническая документация рассылается через спецотдел в адреса заказчика или министерства, которому подчинено предприятие». Так что, кроме как в министерство, писать никому нельзя. И еще я хочу спросить: зачем это вам все нужно?

– Как зачем? – заволновался Эл. – Ведь это же такие перспективы!

Директор досадливо махнул рукой.

– Перспективы? Хорошо! Я скажу тебе, какие перспективы. Скорее всего, эти разработки нам министерство включит в план.

– Но мы же не в состоянии это сделать сами!

– Нам скажут: «Изыщите средства», причем, ни денег, ни фондов не добавят. А требовать будут. Следовательно, план мы не выполним. А что это значит? Вам не понятно?

– Не может быть, чтобы там не поняли.

– Поймут! Дожидайся! Скорее всего, ваши расчеты полежат год—другой в столе у какого-нибудь клерка. Это в лучшем случае. Тогда с нас не будут спрашивать. Представь себе, что нам дадут деньги и даже фонды. Что мы с ними будем делать? Мы их просто не сможем освоить. Где мы возьмем дополнительные площади? Трудовые ресурсы? Ты можешь подсказать? У нас и так большая текучесть кадров. Все требуют жилья. А где взять? Сколько ты стоял в очереди? Пятнадцать или двенадцать лет? Тебе еще повезло. Некоторые дожидаются по двадцать!

В общем, делайте, как хотите, но мой вам совет: не высовывайтесь с этим! Кроме хлопот, ничего не наживете. Поверьте моему опыту. Я с вами говорю откровенно, так как мы здесь сидим одни, без свидетелей. – Он отхлебнул глоток уже успевшего остыть чая и посмотрел на часы. Эл и Кер поднялись со своих мест, поняв, что разговор закончен.

Через полгода их порознь друг от друга вызвал заведующий отделом жалоб при Городском Управлении.

– На что жалуетесь? – спросил молодой секретарь заведующего отделом. На нем был элегантный светло-синий костюм известной заграничной фирмы Джап.

– Я? – не понял его Эл.

– Это вы писали? – протянул он его письмо в Совет Министров, на котором была наложена резолюция «Разобраться на месте» с размашистой внизу подписью. В правом углу стоял шестизначный регистрационный номер.

Эл принялся объяснять секретарю суть дела. Тот выслушал его, потом с видимым облегчением произнес:

– Так вы конкретно ни на что не жалуетесь? Я могу так и доложить?

– Докладывайте! – безнадежно согласился Эл.

Еще через месяц в его адрес пришел толстый конверт. В нем Эл обнаружил свою рукопись и уведомление, что без визы руководителя предприятия или учреждения подобного рода материалы к рассмотрению не принимаются. Был приложен и список необходимых сопутствующих документов, которые автору надо прислать вместе с рукописью. Список был отпечатан типографским способом и содержал двадцать три наименования. В примечании сказано, что подчеркнутые наименования следует присылать в трех экземплярах. Мелким шрифтом приписано, что рукописи принимаются только отпечатанные на машинке со стандартным шрифтом через два интервала. Указывались также размеры полей справа, слева, вверху и внизу. Это был ответ Академии наук. Внизу стояла подпись руководителя Отдела предварительной экспертизы Академии наук.

В конце лета Эл собрался идти в отпуск. До отпуска оставалась всего неделя, когда его вместе с Кером вызвал к себе директор. В приемной пришлось немного подождать, так как у директора был посетитель. От нечего делать Эл взял лежащую на журнальном столике газету и стал рассматривать. Ничего интересного. Разве что небольшая заметка о раскрытии крупных хищений на овощной базе. На последней странице смешная карикатура на короля Таратарии. Король восседал на толстой свинье и размахивал деревянным мечом. На мече надпись: «Мировое господство». Свинья чем-то напоминала Сака, и Эл рассмеялся. Кер, услышав его смех, заглянул через плечо и, увидев карикатуру, не поняв причины смеха Эла, пожал плечами.

– Мне эта свинья напомнила знакомого завмага, – пояснил Эл.

– А-а, – понял Кер. – А что? Действительно, похожа… Это тот, что напротив нашего СКВ, через дорогу?

– Он! – Эл вытащил из нагрудного кармана фломастер и сделал несколько штрихов на карикатуре, после чего сходство свиньи с Саком еще больше усилилось. Увлекшись, Эл внес исправления в портрет Понта II, короля Таратарии, после чего тот приобрел облик Председателя Городского Управления Пада. Меч Эл превратил в огромную вилку, на которую нанизал толстую колбасу. Из кармана бывшего короля теперь выглядывало горлышко бутылки. Все знали пристрастие мэра города к крепким напиткам. Сходство было настолько разительное, что Кер не выдержал и прыснул от смеха.

– Проходите, вас ждут! – прервала их веселье Лоо, секретарша директора. Эл положил на журнальный столик газету и вошел вслед за Кером в кабинет директора.

Директор сидел за своим столом и держал в руках бланк с грифом Минэлектротехпрома. Он указал вошедшим на кресла у приставного столика.

– Ну как дела, изобретатели? – с легкой иронией спросил он, по очереди рассматривая того и другого. – Что вам ответила Академия? То-то! – назидательно проговорил он в ответ на их молчание. – Надо слушать старших. Старший, если не умнее, то по крайней мере опытнее. Согласны?

– Согласны, – вынужден был признать Эл.

– Ну и хорошо. Я вот что предлагаю: идите-ка вы, ребята, в заочную аспирантуру. Мы тут как раз получили разнарядку на два места на кафедру кибернетики и вычислительной техники Политеха. Года через три защитите диссертации по своим кристаллам. Это, пожалуй, единственный шанс выйти с вашими идеями.

– А что? Это действительно выход! – оживился Кер.

– Вот о чем я и говорю. Когда будете большими учеными, не забудьте старика Тама. – Там весело поглядел на них и в знак своего расположения позвонил Лоо, чтобы та принесла чай. Лоо вскоре явилась с подносом. Увидев Эла, не выдержала и прыснула.

– Ты чего? – удивился Там.

– Сейчас покажу. Можно? – осведомилась она у Эла.

Тот, не понимая, в чем дело, кивнул головой. Лоо вскоре вернулась с газетой в руках.

– Вот посмотрите, что он здесь начеркал, пока ждал приема, – почти фамильярно протянула она газету Таму.

Отношения Лоо и Тама ни для кого на заводе не были секретом. Все знали даже об уютной квартирке, которую Там вне всякой очереди выбил в Городском Управлении для своей секретарши. Несмотря на свои шестьдесят лет, Там оставался еще крепким мужчиной, и Лоо не жаловалась на него в интимных разговорах со своими подругами. Жена Тама была умной женщиной и, не желая рисковать служебным положением мужа, не поднимала скандала. У Лоо был пышный бюст и длинные ноги. Молодые инженеры, прибывающие на завод по распределению, начинали с попыток ухаживания, но Там самыми различными способами быстро давал понять юнцам, что это закрытая зона. После полученных уроков юнцы сразу же охладевали в своих чувствах и уже не замечали стройных длинных ног секретарши директора в черных ажурных импортных чулках – предмете зависти второй красавицы завода и первой СКБ – зеленоглазой Рой. Тем не менее Лоо благосклонно принимала ухаживания и дулась на директора, когда тот решительно пресекал попытки поклонников завести с ней более близкое знакомство. Эл не раз ловил на себе ее откровенно обещающий взгляд, но не шел навстречу, что довольно-таки сильно огорчало длинноногую секретаршу. Это не ускользнуло от внимания Тама, и он по достоинству оценил сдержанность своего сотрудника.

– Что это? – удивился он, глядя на газету, и вдруг весело рассмеялся. – Ох, не могу! Копия – наш мэр. Кто это сделал? Ты?

Эл кивнул.

Там внезапно посерьезнел. Он скомкал газету и бросил в корзину для бумаг.

– Послушай, мой мальчик! Если ты хочешь спокойно жить и заниматься наукой, то брось это. Я тебе настоятельно советую больше подобных шуток не делать. Это несерьезно. Такие намеки могут тебе дорого обойтись.

– Да это так, от нечего делать, – попробовал оправдаться Эл.

– Безделие – всегда источник опрометчивых поступков. Ну да ладно! Пишите заявление о направлении вас обоих в аспирантуру.

– А экзамены? – смутился Эл. – Я не о специальности, с нею все в порядке. Но надо еще сдать иностранный и философию. Иностранный мы еще как-нибудь вытянем, а вот с философией… У меня к ней еще с института идиосинкразия.

– Пусть вас это не беспокоит. Вы идете по разнарядке, так что экзамены – пустая формальность. Вот кандминимум, тот придется сдавать «по черному». Но до этого еще год, успеете подтянуться. Со своей стороны я вам буду помогать по мере возможности. После окончания аспирантуры ты, Эл, получишь отдел, а ты, – он внимательно посмотрел в глаза Керу, – получишь место моего зама по науке, а там посмотрим… Мне уже пора на отдых. Так что, ребята, действуйте! – Он встал из-за стола, давая понять, что разговор закончен.

– Да! – остановил он их уже в дверях. – В конце месяца я еду в министерство и разузнаю, как там те бумаги, что мы им отослали семь месяцев назад. Чем черт не шутит! Может быть, там на них обратили внимание и дело сдвинется с места.

С приемными экзаменами, как и предсказывал Там, все обошлось благополучно. Пак, заведующий кафедры кибернетики и вычислительной техники, встретил их приветливо.

– Знаю! Знаю! – предупредил он их объяснения. – Мне говорил о нас Там. Очень рад! Сейчас, как никогда, необходима тесная связь науки и производства. Думаю, что с вами будет все благополучно и года через два вы положите мне на стол свои диссертации. У меня для вас есть интересная тема.

– Мы бы хотели разрабатывать свою тему! – решительно заявил Кер.

– Вот как? – удивился Пак. Потом нахмурился. – Видите-ли, молодые люди, на моей, – он сделал ударение на этом слове, – кафедре разрабатывается моя тематика. Впрочем, – он расправил брови и заговорил более мягким голосом, – мы обсудим этот вопрос позже. Если вы настаиваете.

– Ну, что ты скажешь? – спросил Кер Эла, когда они вышли из кабинета профессора.

– Вряд ли он даст нам работать по нашей теме, – ответил Эл.

– Тогда какой смысл?

– Может быть, попытаться параллельно вести обе разработки?

– И ничего не говорить Паку? Как тогда их удастся опубликовать?

– Попробуем его убедить.

– Вряд ли удастся. Ты видел, как он нахмурился, когда услышал, что у нас есть своя тема?

– А что ты хотел? Пойми и его. Являются двое и с порога: «Извините, профессор, нам чихать на ваши идеи, у нас есть свои». Тут и любой другой послал бы нас, знаешь куда?

– Знаю!

– Ну так вот!

– Что же ты предлагаешь?

– Ничего! Боюсь, что из этой затеи ничего не выйдет. И вообще… гори оно все синим пламенем!

– Зачем так пасмурно? – Кер вытащил пачку сигарет, закурил и протянул сигареты Элу.

– Надоело мне все. – Эл взял сигарету и прикурил от зажженной у Кера. – Надоело! Понимаешь? Надоело. Бьешься, как рыба об лед, и все без толку! Да тут еще дома неприятности.

– Что такое? – сочувственно спросил Кер.

– Олг на выпускных экзаменах получил низкую оценку по математике. Сам не пойму ничего. Олг математику знает отлично, лучше всех в школе. Приносил всегда высшие баллы. Побеждал на олимпиадах, и тут… Ходил я в школу. Пожимают плечами. Я им говорю: «Дайте мне его письменную работу. Хочу посмотреть». Искали, искали и не нашли. Куда-то пропала. Ты веришь этому? Теперь Олг не сможет поступить в Политех. А он так мечтал! Жалко парня. Ничего не пойму…

– А пересдать можно?

– Только через год и то по разрешению министерства народного образования.

– Что же он намерен делать?

– Пока поработает. Но я боюсь за него. Как бы он не раскис и не провалил оставшиеся два экзамена. Эх! Напиться бы!

– Брось, старина, все образуется.

– Когда вернется Там?

– Он же только уехал.

– Ах, да! Я забыл.

– Тебя подвезти? – спросил Кер. Они подошли к оставленной им на стоянке малолитражке.

– Да нет! Тебе же в другую сторону. Я немного пройдусь, успокоюсь.

– Так что ты решил с аспирантурой? – Кер открыл дверцу машины и вопросительно посмотрел на друга.

– Надо еще поговорить с Паком. Если он не захочет, чтобы мы защищались по нашей тематике, то мне его аспирантура до одного места!

– Тебе же Там обещал место зав. отдела после окончания аспирантуры.

– Ничего я больше не хочу. Знаешь, я уже начинаю завидовать Саку. Имел бы я сейчас магазинчик на откупе и жил бы припеваючи… Ладно! Езжай, а то я еще чего-нибудь наговорю.

Кер уехал, а Эл направился по бульвару к остановке трамвая. По дороге он заглянул в магазин Сака. Сак почему-то встретил Эла неприветливо.

– Масла нет! – бросил он, не отвечая на приветствие Эла, и тут же ушел в служебное помещение.

Эл подождал его минут пять, он хотел спросить, нет ли у Сака туванского чая, но тот так и не появился. Эл пожал плечами и пошел к остановке. Домой возвращаться не хотелось. Из-за поступления в аспирантуру у Эла пропал отпуск. Молли, которая еще зимой с большим трудом добилась на работе, чтобы ее поставили в график отпусков именно на этот месяц, уехала на несколько дней к матери, которая жила километрах в сорока от города в небольшом селе. Эл остался один дома с ребятами. Вчера он наготовил еды на два дня, так что спешить домой не было причины. «Не сходить ли в кино?» – пришла ему в голову мысль. Последний раз он ходил с Молли в кино месяца три назад. Обычно у него хватало времени только посмотреть телевизор. Раньше, будучи студентом, он не пропускал ни одного фильма. На сеансе одного из них он и познакомился с Молли. Она тогда еще училась в школе. Собственно, они учились в одной школе. Молли была на пять лет моложе. Потом она призналась, что еще в пятом классе влюбилась в дылду, то есть в него, который ее не замечал. Через пять лет после этой случайной встречи в кино они поженились. Молли тогда училась на третьем курсе мединститута. Несколько лет они снимали угол у одной старушки, затем завод выделил им комнату в семейном общежитии.

– Эл! – позвал его женский голос. Эл обернулся. Из окна красной малолитражки выглядывала Лоо.

– Ты о чем задумался, великий ученый? – шутливо спросила она, выбираясь из машины. – Скучаешь по Молли?

«Откуда она знает, что Молли уехала?» – удивился Эл и в тон ответил ей:

– А ты по Таму?

– Вот уж нет! – совсем не обиделась Лоо. – Напротив! Он мне дал целую неделю отпуска, до самого своего приезда.

– Красивая у тебя машина!

– Хочешь, подвезу?

– Боюсь, что Таму это не понравится.

– Испугался? Бедненький! – в голосе Лоо послышалось презрение.

– Вот еще! – покраснел Эл. Не дожидаясь повторного приглашения, он шагнул к машине, открыл дверцу и сел на переднее сидение.

– Поехали! – решительно проговорил он, поправляя зачем-то галстук. Голова его почти касалась крыши, и он вынужден был пригнуться.

– Ну и длинный ты! – с восхищением заметила Лоо, садясь за руль.

– А меня так и дразнили в школе – Длинным, – поддержал Эл.

– Младшеклассники всегда кричали мне: «Дядя, достань воробушка!»

Лоо рассмеялась.

– Ты и сейчас самый длинный на нашем заводе. Интересно, как ты спишь? Наверное, тебе мала кровать.

– А я отпилил у нее спинку и приставляю стулья. Вот когда в командировки езжу, то в поезде не могу спать, ноги некуда деть. Предпочитаю поэтому самолетом.

Лоо расхохоталась.

– Ты чего? – немного смутился Эл.

– Да так! Вспомнила. Меня ведь тоже в школе дразнили цаплей. Я, ты понимаешь, до пятого класса была самой маленькой в группе и сидела на первой парте. А потом вдруг стала расти и уже в девятом меня пересадили на самую последнюю.

– Твои родители живы? – осторожно спросил Эл.

– Только мать, но она живет далеко отсюда. У нее своя семья. Отец умер, когда мне было всего восемь лет. Его завалило в шахте…

– Прости…

– Да нет, ничего. Так вот… его пенсии едва хватало, чтобы я могла закончить школу. Потом меня подобрал Там. – Она так и сказала: «подобрал». – Если бы не он… Да что там. Единственное, что я умею, – это заваривать чай и стучать на машинке. Мать меня бросила, и перспективы получить образование, сам понимаешь, никакой.

– Ну, почему же? Если бы ты продолжала учиться, тебе продолжали бы платить пенсию за отца, пока ты не закончила бы институт.

– А ты попробуй проживи на такую пенсию. Пока я училась в школе, мать еще помогала, а потом, как только кончила ее, сказала: «Иди, дочка, работай! У меня и без тебя еще двое». Это от второго мужа.

– Ну, могла бы года три перетерпеть. Не обязательно в институт. Могла бы пойти в техникум, вот, например, Сак…

– Ой, уморил! – Лоо рассмеялась, на этот раз зло. – Ты с какой планеты прибыл? Ты не знаешь, сколько Сак уплатил, чтобы его приняли на первый курс? Да ты за пять лет столько не заработаешь, если даже есть и пить не будешь!

– Откуда ты знаешь? Это, наверное, враки. Вот я, например, поступил и ничего никому не платил.

– Ой, не могу! Ты это серьезно или только придуриваешься?

– Да говорю тебе точно, что ничего не платил.

– А кто тебе говорит, что ты платил? Ведь ты поступал в политехнический, а Сак – в торговлю. Усекаешь?

Эл все понял, но по инерции возразил.

– Ну и что?

– А то, что Сак за одну неделю зарабатывает больше, чем ты за год, включая и твои премии за изобретения, которые, прости меня, никому не нужны. – Она снова зло фыркнула. – Знаешь, если бы Сак не был таким противным, я бы сменила Тама на него.

– Ну и иди к своему Саку! – разозлился Эл. – Останови машину, я выйду!

– Ладно, не сердись, я пошутила, – виноватым тоном произнесла Лоо. – А потом, куда ты выйдешь?

Только сейчас Эл заметил, что они выехали за черту города и мчались по магистрали.

– Где это мы? – растерянно спросил он.

– На окружной. Мне захотелось проехаться. Сейчас будет поворот назад в город. Давай остановимся? Посмотри, как здесь красиво.

Дорога шла вдоль пологого склона, поросшего редкими деревьями. Лею затормозила и остановила малолитражку.

– Признайся, когда ты был в последний раз за городом?

– Не помню. Кажется, год назад. В последний отпуск.

Они вышли. Эл нарвал на склоне ярких голубых, красных и белых цветов и протянул их Лоо.

– Это тебе.

– Спасибо, Эл! Мне еще никогда никто не дарил цветы…

– А Там?

– Там? – она горько усмехнулась. – Там водил в ресторан, сначала дарил духи и всякие тряпки, а вот теперь – машину и квартиру… деньги еще. Я же содержанка. Что? Неприятно слышать? Обычная заурядная профессия для таких девушек, как я, в нашем благоустроенном и справедливом, как это говорят на философских семинарах, куда я, впрочем, не хожу, обществе. С той только разницей, что мы не объединены в профсоюз и, следовательно, не получаем пенсии и надбавок за трудовой стаж. Да, вот еще… Больничные нам тоже не платят. Знаю, знаю, что ты скажешь. Могла бы идти работать. Куда? Дороги ремонтировать или на чулочную фабрику? С этими руками? – она протянула ему свои тонкие, словно выточенные из слоновой кости, изящные руки. – Да потом, какая разница! Хочешь жить – умей вертеться! Так лучше… Ох! Прости меня. Я дура! Не знаю, что говорю! Просто судьба, видно, моя такая. Живу сегодняшним днем, о завтрашнем не думаю, да и боюсь туда заглядывать…

На глазах у Лоо появились слезы. Она отвернулась и, вытащив из рукава платья тонкий небольшой платок, приложила его к глазам.

Эл подошел к ней сзади и мягко положил руку на плечо женщины.

– Сейчас… сейчас пройдет. – Она повернулась к нему и улыбнулась как-то по-особому. В этой улыбке было все: и доверие, и беспомощность, и грусть, и радость.

– Это цветы твои меня вывели из равновесия, – говоря это, она зарылась лицом в букет полевых цветов, с силой вдохнула в себя их тонкий, едва уловимый аромат. Ее волосы, такие же желто-белые, как и цветы в букете, слились с ним, и вся ее фигура в легком светлом платье, склонившаяся к цветам, была такой трогательной в своей беспомощности, что Эл вдруг почувствовал необъяснимый прилив нежности к этой распутной, как он считал раньше, женщине, а фактически такой несчастной, обиженной судьбой, лишенной самого главного…

Его чувства передались Лоо. Она оторвала лицо от букета и с благодарностью посмотрела ему в глаза.

– Спасибо, Эл!

Эл так и не поддался уговорам Лоо зайти к ней на чашечку чая. Лоо поначалу надулась, но потом, уже подъезжая к дому, где жил Эл, наклонилась к нему и поцеловала в щеку.

– Боже мой, – прошептала она, – какой ты хороший. Если бы ты только знал… Спасибо тебе!

– За что? – смутился Эл.

– Просто так! Да ты не поймешь… Ты слишком для этого порядочный, Эл.

Через несколько дней приехала Молли. Эл, неожиданно для себя самого, быстро сдал кандидатские экзамены и с головой ушел в работу. Он попросил разрешение взять домой из конструкторского бюро индивидуальный компьютер и теперь допоздна просиживал над расчетами. Работа продвигалась. Параллельно ей Эл быстро справился с заданием своего теперешнего научного руководителя, и тот был им чрезвычайно доволен. Во всяком случае, если целью Эла была диссертация, то она была достигнута. Шеф так и сказал. Однако, когда Эл заговорил о своей теме, тот сразу же поскучнел и не то что не стал слушать, нет, он слушал Эла, вернее, делал вид, что слушает, и когда тот закончил, сделал пару ничего не значащих замечаний и постарался спровадить назойливого аспиранта из кабинета. Эл понял, что поддержки ему не будет. Тем не менее проблема получения асимметрических кристаллов с большой информационной емкостью захватывала его все больше и больше. Он уже ни о чем другом не мог думать. И здесь его постиг первый удар. Его непосредственный начальник, который стал его самым близким другом, Кер погиб. Погиб банальным и нелепым образом, переходя дорогу на красный свет у самых ворот завода. Когда по вызову видевших все это сотрудников приехала скорая помощь, Кер уже не дышал. Эл остался один.

Вскоре к ним прибыл новый начальник СКБ. Он лет на восемь был моложе Эла и до последнего времени работал в городском управлении. За какие-то грехи, злые языки болтали, что это было связано с распределением квартир, его сняли с прежней должности и в качестве наказания направили на производство. Сначала он поработал начальником цеха, но завалил план, и его перевели начальником СКБ. Свою деятельность в новой должности он начал с укрепления дисциплины. Утром приходил раньше всех, вставал у двери с электросекундомером в руках, фиксируя опоздания сотрудников на работу. К концу недели проводился подсчет потерянного рабочего времени. Больше всего, конечно, его оказалось у Рой – целый час. Вначале это ей сошло. Но потом между новым начальником и второй красавицей произошел разговор, о содержании которого Рой никому не говорила. Она стала объектом самой суровой и строгой критики со стороны начальства, получая вначале устные выговоры, а потом уже в приказе. Все знали, что за этим последует. Три выговора подряд в приказе – основание для увольнения. Может быть, по этой причине, а может, по другой, но сотрудники постепенно возненавидели свое новое руководство. Особенно вызывала раздражение система «горчичников». Так называли введенную новым руководством СКБ систему пропусков на выход с территории конструкторского бюро. Это были бумажки размером с аптечный горчичник трех цветов: зеленый – на выход по делам бюро, синий – для прохода внутри бюро от одного отдела в другой и красный – выход по личной надобности.

– У нашего шефа геморрой, – пошутил как-то Том, один из ведущих конструкторов, – иначе зачем он для туалетного горчичника избрал красный цвет.

– Мне кажется, он просто шизофреник, – буркнул Эл.

Действительно, на каждого из сотрудников было заведено досье, где на обложке приклеивались «корешки» пропусков. Количество красных корешков также включалось в реестр потерянного рабочего времени.

В конце месяца Горчичник, так прозвали начальника сослуживцы, велел всем собраться в зале, где обычно проходили научные конференции. Всего в КБ работало сто двадцать человек. За исключением тех, кто был в командировке или болел, в зале собрались все. Рой пыталась было улизнуть, но ее остановили на проходной, так как получили указание никого до распоряжения начальника не выпускать.

Горчичник торжественно повесил на гвоздик красочно выполненный цветной тушью плакат, изображавший кривые линии. Черная линия дрожала, но имела явную тенденцию к снижению, зеленая линия катастрофически падала, а вот красная, за исключением небольших колебаний, оставалась стабильной.

– Перед вами график, – внушительно начал Горчичник, – динамики потерь рабочего времени за отчетный, простите, – поправился он, – текущий месяц. Из него мы видим, что, благодаря четко организованному контролю, средняя величина опозданий на работу в перерасчете на одного сотрудника снизилась к концу месяца до 110,15 секунд. Но это средняя. Если пересчитать на реальную потерю времени всего КБ, то это составляет более двух часов. – Он поднял палец и повторил: – Два часа в день, или 48 часов в месяц. Это шесть рабочих дней одного сотрудника. Резко снизилась потеря рабочего времени за счет хождений между отделами до… – он указал на затерявшийся внизу графика зеленый кружок, – до 0,8 секунды на сотрудника. Это уже хорошо! По моим наблюдениям в первые дни месяца потери рабочего времени составляли 5,8 минуты на одного сотрудника, или 280 часов в месяц на все СКБ. 35 рабочих человеко-дней. Вдумайтесь в эту цифру. Выходит, что государство фактически оплачивало целую лишнюю ставку. Должен отметить, что потери рабочего времени на личные нужды в среднем составляют, и сейчас на одного сотрудника 6 минут в день. Это 120 человеко-часов в день, или 15 человеко-дней. Вот перед вами скрытый резерв, который мы должны использовать для повышения производительности труда. Надеюсь, что весь наш коллектив включится в соревнование за экономию рабочего времени. Какие будут предложения? – Горчичник посмотрел поверх голов и приготовился слушать.

«Боже, какой идиот!» – подумал Эл.

– Поставить в каждом отделе парашу! – крикнул кто-то из зала.

– Я вас серьезно спрашиваю, и шутки здесь не уместны! – рявкнул Горчичник.

– Какие уж шутки… Бегом до туалета… Банки приносить с собой… – послышались крики.

– Ну, что скажешь? – спросил Эла Том, когда они миновали проходную и вышли на улицу.

– Не знаю, как земля держит таких придурков.

– Маразм!

– Чистейший! Откуда он взялся на нашу голову?

– Говорят, что был в Управлении…

– А-а! Понятно! Хорошо, что он не кончал еще медицинского института, а то бы поставили такого дурака заведовать хирургическим отделением.

– А что? Например, – рассмеялся Том, – зав. хирургическим отделением управленческой больницы.

Неизвестно, сколько бы проработал Горчичник заведующим КБ, если бы Рой не пришла в голову счастливая мысль. КБ как раз получило новый заказ. Рой в этом заказе разрабатывала специальный блок питания. Пошептавшись со своими, она решительно направилась в кабинет заведующего с большой зеленой тетрадью под мышкой и свернутым наброском чертежа блока питания.

Горчичник поначалу не понял цель визита Рой и расплылся в улыбке. Рой расстелила на столе чертеж и ткнула в него пальцем.

– Какое сопротивление поставить здесь? – спросила она. – Может быть, двести ом?

– Ставьте! – согласился Горчичник, покосившись на чертеж.

– А здесь, как вы думаете, ставить триггер или компаратор?

– Триггер, – не очень уверенно ответил Горчичник.

– Ага! – обрадовалась Рой, как будто ей сообщили ответ труднейшей задачи. Она открыла тетрадь и записала указания Горчичника.

– Распишитесь, – попросила она, подавая ему ручку.

– Что это?

– Тетрадь консультаций заведующего и его руководящих указаний. Так принято, – доверительно тихо произнесла она, одаривая Горчичника обворожительной улыбкой.

– А вы что по этому поводу думаете? – осторожно просил Горчичник, еще не решаясь поставить свою подпись.

– Я полностью с Вами согласна. Вы предложили очень оригинальное решение!

– Вы серьезно?

– Конечно! Вот посмотрите: здесь триггер будет выглядеть куда эффективней и внушительней!

Горчичник как бы невзначай положил руку на талию Рой. Та не отстранилась.

– Что вы сегодня собираетесь делать вечером? Может быть, мы поужинаем вместе? – предложил Горчичник, подписывая консультацию.

– Сегодня? – Рой покраснела. – Дня через четыре? Хорошо?

Горчичник понимающе усмехнулся и кивнул головой. В этот день пришлось дать еще три консультации. Через три дня Рой заболела ангиной. Потом Эл узнал, что она специально съела восемь порций мороженого. Ужин так и не состоялся. Но с легкой руки Рой тетрадь консультаций постепенно заполнялась. Ее берегли, как зеницу ока.

Через месяц состоялось испытание контрольного образца прибора. Он долго молчал, потом на глазах комиссии стал тихо плавиться, затем чихнул и взорвался, распространяя вокруг удушливый запах горелого лака. После этого появилась на свет тетрадь консультаций, и вскоре после ее появления исчез Горчичник.

Через пять дней, как только стало известно, что Горчичник больше не вернется, сотрудники отдела скинулись каждый по своей возможности и преподнесли Рой набор импортных духов самой знаменитой заграничной фирмы.

– Спасибо, ребята! – благодарила раскрасневшаяся от удовольствия Рой. – Эти духи в самый раз! – она открыла пробку одного из флаконов и слегка побрызгала на пол. – Чтобы не воняло, – пояснила она под общий смех понявших ее сослуживцев.

Спустя неделю Эла вызвал Там.

– Твоя идея? – спросил он, показывая тетрадь «консультаций».

Не желая выдавать Рой, Эл пожал плечами.

– Я так и знал, – принял его жест за признание Там. – Хорошо, что это была внутризаводская приемка, плохую бы шутку вы сыграли со мной, если бы сдавали такой прибор госкомиссии.

Эл открыл, было, рот, но Там его перебил:

– Короче, когда будет готов прибор?

– Он уже готов.

– Так вы…? – понял его Там.

– Конечно! Это был муляж.

– Ах! Так вы при помощи муляжа убрали другой «муляж», который нам навязали сверху? Ловко! Однако скажу тебе, нажил ты врагов. – Он поднял глаза к потолку. – Рано или поздно все раскроется, и тогда я тебе не завидую. Я, конечно, буду молчать, но «на чужой роток не навесишь замок». А пока вот что! Принимай СКБ. Сейчас ожидается целая куча заказов, и я тебя прошу – не подведи… сынок, – голос Тама дрогнул. – Приказ уже мною подписан, так что иди… работай!

Он поднялся вместе с Элом и проводил его почти до двери.

– И вот еще… – как бы в нерешительности сказал он. – Спасибо тебе за Лоо. Ладно! Молчи! Я все знаю!

Чувствуя, что краснеет, Эл вышел из кабинета и, стараясь не встречаться взглядом с Лоо, быстро пересек приемную и вышел в коридор.

Назначение Эла и.о. зав. СКБ было встречено сотрудниками с воодушевлением. Эл не подозревал, что у него столько друзей. По этому случаю Рой на второй день принесла в отдел собственноручно испеченный торт. Всем досталось по маленькому кусочку. Торт хрустел на зубах и таял во рту. Секрет такого изготовления знала только Рой и сообщила, что он ей достался от бабушки, а та в свою очередь получила его от своей, и так далее. В общем, секрет выпечки уходил в глубокую древность или, как тогда говорили, «еще-еще до!»

Изготовленный прибор успешно прошел испытания и был принят заказчиком с высшей оценкой. Разработчики получили премию. На свою часть премии Эл купил жене сапоги и костюм старшему сыну. Себе же он приобрел давно вожделенный бритвенный станок с утапливаемыми лезвиями и, не дождавшись утра, побрился им сразу же после прихода домой.

– Какой ты гладенький, – ласково сказала Молли, проводя рукою по его щекам, когда они легли спать.

Жизнь постепенно налаживалась. После утверждения в должности министерством Элу должны были повысить зарплату на целых 30 процентов. В перспективе после защиты диссертации у Эла, помимо повышения зарплаты еще на десять процентов, открывались возможности дальнейшего роста и продвижения по службе. Спустя месяц после вступления Эла в должность зав. СКБ Там намекнул ему, что будет ходатайствовать со временем о назначении его на место своего зама по науке.

– А послушай, Эл, не приобрести ли нам дачу? – Молли сидела у зеркала и наводила последние штрихи перед тем, как идти на работу. Была суббота, но ей по графику предстояло дежурство.

– Дачу? – удивился Эл.

– Конечно! Будет своя картошка, овощи… Как-никак, а это серьезное подспорье.

– А как мы туда будем добираться? У нас нет машины.

– Как все – автобусом. – Молли встала со стула, одела пальто и чмокнула его на прощанье в щеку. Уже в дверях обернулась.

– Кстати, что у тебя произошло с Саком?

– С Саком? Ничего… А что?

– Я так спрашиваю. Мы с ним недавно встретились, и он как-то странно смотрел на меня.

– Ну ты же знаешь, что он был в тебя когда-то влюблен, – пошутил Эл.

– Нет, это совсем не то. Мне показалось…

– Что?

– Да так… Ничего, в общем. Ну, я пошла. В холодильнике суп и котлеты. Всем по одной. В кастрюле вермишель. Перед обедом все это разогреешь на плите.

Проводив Молли, Эл сел за письменный стол и начал просматривать записи и расчеты. Эти утренние часы в субботу были для него самыми дорогими и самыми продуктивными. Работа шла успешно. По мере ее продвижения открывались все новые и новые области приложения асимметричных кристаллов. Он уже видел полную роботизацию производства, серийный выпуск интеллектуальных роботов, уход всей промышленности под землю, высвобождение занятых в настоящее время заводами площадей под сельское хозяйство, разработку интеллектуальными роботами дна океана и дальше… дальше захватывало дух. Он попытался прикинуть приблизительно экономический эффект. Производительность труда возрастала на несколько порядков. Это была революция…

«Надо проверить еще». Эл включил компьютер и набрал программу.

От занятий его оторвал громкий стук в дверь.

«Наверное, Молли забыла зонтик», – решил он, взглянув в намокшее от только что начавшегося дождя окно.

Вместо Молли на пороге стояли три милиционера и двое в гражданском, в которых Эл узнал соседей, живущих этажом ниже.

– Вот ордер на обыск, – старший милиционер протянул Элу бумагу.

– Обыск? Ничего не понимаю! – Эл взял бумагу и с удивлением прочел на ней свое имя.

– Сейчас все поймете. – Старший полицейский отстранил Эла и пошел в комнаты. Вслед за ним остальные. Эл перехватил удивленно-испуганные взгляды соседей.

– Там! Я прошу тебя, умоляю! Ну сделай что-нибудь! – Лоо почти плакала. – Эл – единственный, ты понимаешь, единственный, кто видел во мне человека… Даже ты и то…

– Ну зачем ты так, детка?

– Да! Ты тоже видишь во мне только тело… а он… Я прошу тебя… – Лоо запахнула края халатика и, склонив на колени голову с распущенными и спутавшимися волосами, громко заплакала.

Там поставил на столик недопитый кофе, присел к ней на диван и нежно обнял за плечи.

– Ты бы могла меня не просить. Я все знаю. Ты думаешь, что я ничего не пытался сделать? Ошибаешься! Я звонил, ходил, обивал пороги. Ничего не выйдет… Тут, понимаешь, задействованы такие силы…

– Но ведь он ни в чем не виноват!

– Фактически нет, но формально… Почему он не оформил этот проклятый компьютер на вынос через материальный отдел и бухгалтерию?

– Ему же дал его для работы Кер.

– Кер мертв и ничего не скажет.

– Так что ему грозит?

– До шести лет за хищение государственной собственности.

– Боже мой, какая чушь! Нелепость! Кому это пришло в голову?

– Ты помнишь Горчичника?

– Смутно. Он был недолго.

– Да, недолго, – согласился Там. – А знаешь, как его выставили? Нет?

Лоо покачала головой.

– В общем, красиво выставили, и я этому был рад, так как большего дурака и дуба в жизни не встречал. Так вот, к этому приложил руку Эл, а у того оказались большие связи. Вот он и отомстил. А кроме того, – Там внимательно посмотрел на Лоо, – ты не помнишь, куда делась та карикатура?

– Какая?

– Ну та, что ты мне принесла в кабинет.

– На газете, что ли?

– Вот-вот…

– Ты ее бросил в корзину для бумаг.

– Бросил… Кто-то достал и передал выше, мэру. Теперь ты понимаешь?.. Но это не самое главное. Главное то, что они «выжили» Горчичника.

– Так ты же сам сказал, что он дуб.

– Дуб – это мягко сказано.

– Вот видишь!

– Ну и что? Что с того, что дуб? Мало ли дубов находится в руководстве? Наш министр, например… Так что из этого следует? Прикажешь и министра таким же способом? Напрасно они трогали Горчичника. Все равно он бы долго у нас не задержался. Его готовили на повышение в Главк. Ушел бы спокойно.

– И потом стал бы твоим начальником.

– Ну и что? Знаешь, я уже давно привык к этому и скажу тебе, что даже если твой начальник дуб, все равно можно делать дело. Главное – во всем с ним соглашаться, а делать свое. Тут трудно пережить лишь начальный период его деятельности, когда у него появляются «идеи». Потом уже легче.

– Так ты ничего не сможешь сделать? – настаивала Лоо.

– Ну что я смогу?! Я ходил, дошел до самого «верха», и знаешь, что мне сказали? Вернее, не сказали, а спросили, не хочу ли я пойти на заслуженный отдых, то есть, на пенсию. Что мне после этого еще сделать?

– Мафия, – прошептала Лоо.

Там ничего не ответил. Он встал, подошел к шкафу и, открыв его, полез в карман пиджака, вытащил оттуда коробочку и протянул ее Лоо.

– На, держи, пока я генеральный директор… потом, когда пойду на пенсию, смогу дарить тебе только цветы, выращенные на даче.

Лоо машинально открыла коробочку. В ней лежали серьги с маленькими бриллиантами.

– Жаль парня! – со злостью и досадой вздохнул Там. – Честный, талантливый, порядочный… сколько бы он мог сделать хорошего…

По узкой таежной тропе шли трое. Идущий впереди был высокого роста, ширококостный, с длинными, чуть ли не до колен руками, заканчивающимися широкими кистями. Одет в ватную телогрейку и такие же штаны, из дыр которых торчали грязные свалявшиеся куски ваты. Второй – такого же роста, но худощавый, с большими глазами, которые на изможденном от недоедания лице казались еще больше. Последним шел низкорослый. Он мелко семенил ногами, еле поспевая за своими длинноногими спутниками, время от времени охая и всхлипывая.

Месяц назад они оторвались от преследовавшей их своры собак, пройдя километра три вверх по течению небольшого, ручья, струящегося меж корней вековых сосен и елей. Наломав перед входом в ручей еловых лап, они выстлали ими свой выход из ручья и так, ступая на брошенные на землю ветви, задний при этом подбирал их за собой и передавал переднему, прошли около километра. Собаки сбились со следа. Уходя все дальше в лесные чащи, они слышали их растерянный лай и злую ругань преследовавших их охранников. Заслышав звук летящего вертолета, они заползали в кусты и лежали там, боясь пошевелиться, до тех пор, пока гул винтов не затихал вдали. Накопленные за три месяца пайки хлеба давно кончились. Эл пробовал есть еще зеленую чернику, но вскоре почувствовал резь в животе. Боли мучили его два дня. Потом, скорее инстинктивно, чем руководствуясь знаниями, он пожевал листьев брусники и вскоре почувствовал себя лучше.

На побег Эла толкнуло отчаяние. Он уже отсидел пять лет, оставался всего год. Время от времени, то есть два раза в год, он получал из дома посылки и письма. Молли писала, что ждет его. Старший сын устроился на работу на автозаправочную станцию и теперь ей было материально легче. Старый Там умер на второй год после ареста Эла от инфаркта. До этого он несколько раз присылал Молли небольшие суммы денег с припиской, что эти деньги собраны сослуживцами Эла. Приходил Сак и помог устроиться на работу Олгу. Младший Мак заканчивал школу.

За год до окончания срока письма стали бодрее и радостнее. Молли ждала его скорого возвращения. В одно из писем была вложена записка от его бывших товарищей. Они писали, что ждут Эла и что его место всегда за ним. Новый директор, как сообщали они, порядочный и отзывчивый человек, знает историю Эла и очень ему сочувствует. Пада, бывшего мэра города, который сыграл зловещую роль в его судьбе, уже нет. Куда он делся, толком никто не знает. Поговаривали, что ему грозил арест, но потом вроде бы перевели в другой город.

Все бы закончилось через год, если бы не начальник лагеря полковник Брюл. Брюл писал стихи и органически ненавидел интеллигентов. Когда-то он дважды пытался поступить в Литературный институт. И каждый раз проваливался на экзаменах. Потеряв надежду стать писателем, он поступил в школу милиции и прошел путь от сержанта до полковника внутренних войск. Став начальником лагеря заключенных, полковник не потерял любви к поэзии. Время от времени в лагере в качестве культурно-массовых мероприятий проводились вечера художественной самодеятельности. На этих вечерах с чтением своих стихов выступал и Брюл. Такой вечер состоялся через неделю после прибытия Эла в место отбывания наказания. Его никто не предупредил о том, что во время чтения стихов нужно слушать с выражением восторга и напряженного внимания на лице. Эл вообще не любил стихи, к тому же за день страшно устал, работая на лесосплаве. Незаметно для себя он заснул в самый разгар декламации. Полковник заметил его и запомнил.

Одной из страстей полковника, доставлявшей ему наслаждение, которое можно сравнить с наслаждением математика, решающего трудную задачу, была игра, которую он и его окружение шутливо назвали «Постой-погоди». Игра эта заключалась в том, что, выбрав очередную жертву, ее различными доступными способами, а их было немало, подводили к увеличению срока. Интереснее, конечно, сыграть такую шутку с заключенным, которому осталось сидеть в лагере год—два, а то и несколько месяцев.

Обычно средством игры служила драка. Исполнителей задуманного легко находили среди уголовников. Делалось все так, что зачинщиком драки оказывался тот, с кем проводилась игра. Если же провокация не удавалась, то драку начинали уголовники, а подготовленные свидетели единогласно подтверждали, что драку начал «игрок». В особых случаях, когда хотели добавить сразу же большой срок, разыгрывалась ситуация неподчинения и сопротивления охране. За это суд сразу же отваливал пять лет. Эти дополнительные пять лет получил и Эл. Просидев пять лет из шести и оставленный еще на шесть, он понял, что этим дело не кончится, и решил бежать. Товарищей для побега искать не пришлось. Они нашли его сами. Это был осужденный на восемь лет за непреднамеренное убийство Меченый. Имени его настоящего никто не помнил. Меченый и Меченый. Так его звали в уголовном мире за шрам, пересекающий щеку и губу, полученный еще в детстве в драке. Второй отзывался на кличку Коротышка и был шестеркой при Меченом. Коротышка тоже попал за убийство, но ему предстояло еще сидеть лет десять из пятнадцати.

– Послушай, фраер, – тихо шепнул Элу Меченый. Они вязали плоты, которые дальше по реке сплавлялись к океану, – похоже, что Треп, – так заключенные между собой звали начальника лагеря за его страсть к декламации, – решил тебя оставить здесь надолго. Через пять лет он тебе добавит еще, и так до тех пор, пока ты или он не сдохнете. Скорее, ты, – уверенно заключил он. – Одному, – продолжал он, – через тайгу и болота не пробиться. Надо бежать втроем. Доберемся до железной дороги, а там – ищи нас! У меня есть на воле друзья. Помогут с документами. Чем здесь гнить, лучше рискнуть.

Бежали во время работы. Эл и его новые друзья незаметно для охраны сползли с уже почти готового к отправке плота в воду и, нырнув под него, уцепились за бревно, прильнув ртами к промежуткам между ними, где время от времени можно было глотнуть воздуха. Вскоре плот закачался и поплыл по реке. Плыли часа два. Затем Эл услышал условный стук по бревнам и вынырнул на поверхность. Вскоре на плот выбрались и его товарищи.

– Через час проверка, – сообщил Меченый. – Надо успеть выбраться на берег. На проверке обнаружат, что мы смылись, и пошлют катера проверять плоты.

Река в этом месте была довольно широкой, до ближайшего берега предстояло плыть километров около дух. Но Меченый избрал как раз дальний берег, противоположный тому, на котором находился лагерь. Они отвязали специально плохо закрепленное бревно и, ухватившись за него, отчаянно работая ногами, поплыли к берегу. Если бы не бревно, намокшая одежа наверняка потянула бы их на дно. Впрочем, ватные куртки и штаны хоть как-то защищали от холодной воды.

В надежно запаянных целлофановых кульках у каждого было по две коробки спичек. Отойдя от берега километра на три, беглецы развели костер и обсушили одежду. Собаки взяли их след на четвертый день побега.

Пока еще не были съедены пайки. Меченый был настроен добродушно. Как-то раз, сидя у костра, стал рассказывать о себе, хотя его никто об этом не просил.

– Я уже второй раз срок тяну. А началось-то с чего? С пустяка. Все было у меня, как и у других людей, нормально. Если бы не случайность, может быть, вот как ты, закончил бы Политех или университет. Я в детстве, знаешь, – он почему-то обращался только к Элу, – был способным парнишкой. Дед у меня важной шишкой был. А отец – тот геолог, дома появлялся редко, так что я больше с матерью.

Когда умер дед, мне всего восемь лет было. Батя, значит, когда мне шестнадцать исполнилось, купил мотоцикл. Ну и гонял я на нем! По сто двадцать километров в час. Веришь? И ни разу ничего со мною не случалось. Полюбил я его, ну, как жену, даже больше. Впрочем, что я говорю? Я-то так и не женился. А знал я его до винтика. Никто так мотоцикл, пожалуй, не знал, как я. Стали ко мне друзья, знакомые наведываться. Дон, это так меня звали до того, как я стал Меченым, – говорят, почини, что-то барахлит.

Сижу я так однажды в сарае, чиню тачку одному дружку, вдруг ко мне мусора катят. Схватили и в ящик. Спрашивают, где краденные разобранные мотоциклы прячу. А я о них ничего не знаю. Оказывается, пошла тогда волна краж этих самых мотоциклов, и, что самое главное, у сынка какой-то очень важной шишки увели импортный мотоцикл. В общем, избили меня до потери пульса. Потом отпустили. Извини, мол, ошибка получилась. С тех пор я как увижу мусора, так на другую сторону улицы спешу перейти.

А года через два случилась со мной беда. Шли мы с дружком из одной компании, справляли день рождения его девчонки. Красивая такая была, чернявая, а глаза – во! Как сливы. Выпили мы, правда, изрядно. А тогда уже указ был о борьбе с этим самым пьянством. Идем, значит, разговариваем громко. А уже часа два ночи. Вдруг догоняет нас мусор и говорит: «Пройдемте!». Ну, ясно, куда. А я уже после того случая, известно, боюсь этой организации, как черт ладана. Вырвал я руку, и деру. Тут, значит, подъезд один через проходной двор. Думаю, проскочу его, и будьте здоровы. Дружок мой тоже со мною – шасть в подъезд. А в подъезде ступеньки крутые. Заметь это. Я-то уже по ним вбежал наверх, а мой напарник замешкался. Тут его мусор настиг и кулаком в морду, так, что у него переносица хряснула. Он копыта и откинул. А я стою, как дурак, и с места сдвинуться не могу. Мусор ко мне. И уже кулак занес. Не знаю, может быть, со страху, а пригнулся я и как его головой в живот трахну! Мусор так и покатился вниз. А тут еще мой приятель подниматься начал. Мусор через него и на улицу. Потом выяснилось, что ударился он головою об асфальт. Ну, мне, конечно, и пришили первый срок. Вот так все и началось. Прошел я, значит, повышение квалификации.

В зоне получил сообщение, что у отца на этой почве инфаркт. Любил меня батя. Хоронили его, рассказывали, с почестями… Мамаша поскулила два года да и вышла замуж второй раз. Возвращаюсь я домой, а жить мне, выходит, негде. Муженек ее так и сказал: «Бандита к себе в дом не пущу!» За то время, что я сидел, он меня уже успел выписать из квартиры. Дали мне две сотни и сказали: «Езжай и устраивай свою жизнь как хочешь». Вот и пошло тогда мое устройство. На работу не берут. Жить негде. Ночевал я у дружков по два-три дня, а то и на вокзале, благо поезда ходили круглосуточно и можно было притвориться, что поезда ожидаешь. Ну, а дальше… – Меченый замолчал, встал, ушел во тьму и вернулся через несколько минут, неся охапку сухой тонкой лесины. – Дальше пошло такое, что вспоминать не хочется. – Он переломал лесину о колено и бросил в костер. – Бандит я! Это точно! Зарезать человека мне теперь ничего не стоит. Но скажи мне, вот ты, человек ученый, кто сделал из меня бандита, кто искалечил мою жизнь и, если хочешь, убил моего отца?

Эл внезапно вздрогнул. На него нахлынуло что-то необъяснимое. Потом, спустя несколько дней, он понял, что это, и связал со своим сном, когда во сне он вместе с Кером очутился в огромном зале и видел прекрасную женщину, а потом в кабинете Кера увидел сквозь стены сейфа початую бутылку водки. Но в этот момент, сидя у костра, он еще не понимал всего того, что с ним произошло. Он только чувствовал, что от Дона исходит и падает на него, он ощущал это физически, черная, страшная в своей силе и безысходности тоска. Казалось, каждая клеточка мозга его случайного товарища издает тоскливый вой одинокого волка. Эл невольно зажал уши, но это не помогло…

– Теперь, если поймают, лет пять, а то и все семь добавят, – прервал затянувшееся молчание Коротышка.

– Ну, нет уж! Живым я им больше не дамся! – со стоном проговорил Меченый. – Одного, хоть зубами горло перегрызу, с собой возьму. Эх, автомат бы мне с полным магазином. Зашел бы я в первую попавшуюся мусорню, а последнюю пулю себе в рот!

Эл поверил, что при случае тот так и сделает. И опять на него нахлынула волна, идущая от спутника. На этот раз она была красная по цвету, как кровь, и в этой волне вспыхивали блестящие, раскаленные добела искры.

Теперь, когда запасы еды давно кончились. Меченый мог целые сутки идти, не проронив ни слова. К середине второго месяца после побега они вышли к реке. Идти стало легче. Возле реки деревья росли реже, не образуя непроходимых чащ и завалов. Кроме того, река указывала путь на юг, туда, где проходили рельсы железной дороги, где среди толп людей можно было затеряться, как иголка в стоге сена. Необходимо, правда, добыть одежду, но Меченый сказал, что это пустяк по сравнению с тем, что пришлось преодолеть.

Два раза в мелких заводях, оставшихся от весеннего разлива реки, удалось наловить рыбы. После долгой голодовки, наевшись досыта, маялись животами. На этот раз Эл нашел какую-то неизвестную ему траву, которая, как он точно знал, сам не понимав, почему знает, оказалась лечебной. После того, как ее поели, боли быстро утихли.

– Лежи, не шевелись! Моя белка в глаз стрелить! – на беглецов в упор был направлен трехствольный охотничий карабин. Владелец карабина низкорослый нанец, таежный житель, угрожающе переводил ствол то на одного, то на другого, застигнутых врасплох путников, беспечно заснувших в кустах на берегу реки, не предполагавших, что поблизости расположено одинокое стойбище.

Со стороны реки раздался треск моторки, которая быстро удалялась от берега и вскоре взяла курс на юг. Это один из жителей стойбища поспешил сообщать начальству, живущему, по-видимому, в прибрежном поселке, о поимке беглых.

– Послушай, друг, отпусти ты нас, ради бога, – взмолился с плачем Коротышка.

– Зачем бежал? Нехорошо сделал! Приедет большой начальник, муку привезет. Раз, два, три, – начал он считать и торжественно объявил: – Семь мешков и еще половина.

– Что он говорит? – спросил Эл Меченого. – При чем тут мука?

– При том самом! – зло ответил тот. – За поимку заключенных дают по два с половиной мешка пшеничной муки.

– Почему с половиной, а не два или три?

– Такая установлена норма, там… наверху. Сволочи! Чтоб вас волки пожрали!

Элу вдруг представилось, что сзади нанца ползет, готовый к прыжку, волк. Вот он напрягся, сейчас прыгнет и вопьется в горло…

Нанец испуганно вскрикнул, быстро повернулся и выпалил сразу из двух стволов. Тотчас как пружина взвился Меченый, и нанец рухнул под ударом его тяжелого кулака.

– Еще один заряд остался. Жалко на тебя тратить, но… – Меченый направил карабин в голову нанца. Тот, очнувшись от удара и поняв, что ему грозит, завизжал, как раненый заяц.

– Не надо, Дон! – тронул его за плечо Эл.

– Хрен с тобою, живи, подонок! – сплюнул Дон, отводя карабин от визжавшего нанца. – Вставай, падлюка! – пнул он лежащего. Тот, сообразив, что ему оставляют жизнь, вскочил и начал кланяться, прижимая руки к груди.

– Кто в стойбище?

– Никого, начальник, никого. Брат уехал.

– Веди!

Нанец, мелко семеня короткими ногами, побежал вперед. Вскоре за деревьями показалось стойбище – две деревянные избенки, из труб которых вился легкий дымок. Рядом паслись лошади.

– Смотри, курва, если обманул, то пристрелю на месте, – пообещал Дон.

В первой избе никого не было. Во второй, при виде вошедших, испуганно забились в угол две молодых нанайки и старуха.

– Эх, давно не щупал бабу! – захихикал Коротышка и потянул за руку одну из молодых женщин. Но тут же получил увесистый подзатыльник от Дона.

– Затихни! Надо быстро уходить, – пояснил он.

Коротышка со вздохом сожаления отпустил женщину.

– Быстро! – Дон снова направил карабин на нанца. – Заряды к карабину и продукты, – потребовал он.

Нанца связали, положили на дно лодки и оттолкнули ее от берега.

– Молись своим богам, чтобы тебя выловили, – посоветовал Дон.

Затем, оседлав трех лошадей и навьючив продуктами и припасами две других, беглецы отправились в путь. Сначала они проехали километра три вверх по реке и остановились посоветоваться и, кстати, переодеться. Лагерную одежду бросили в воду, завернув в нее увесистые камни.

– Надо решать, что теперь будем делать. Идти дальше на юг нет смысла. Сейчас поднимут на ноги всю округу, вызовут вертолеты. Будут нас искать по ходу реки. Да и все ближайшие железнодорожные станции и полустанки возьмут под контроль. Надо выждать год!

– В тайге? – удивился Эл.

– Да! Теперь у нас есть оружие. Кроме карабина, две двустволки и припасы к ним. Одежда, инструменты. Мы сейчас отправимся на восток и затеряемся в тайге. Там нас, пожалуй, и не будут искать. Когда все утихнет, пойдем снова к железной дороге. К тому времени нас уже спишут, как погибших в тайге.

– Эх, – сожалеюще вздохнул Коротышка. – Надо было с собой взять этих баб. Теплее зимой было бы.

– Езжай за ними!

Коротышка вскочил на ноги и направился было к лошадям, но Дон остановил его:

– Стой, чокнутый! Слушай! – насторожился он. Со стороны верховья реки едва слышно донесся стук лодочного мотора.

– Быстро они обернулись, – внутренне напрягаясь, прошептал Эл.

– Давай отведем лошадей подальше. Ты, Коротышка, побудешь с ними и смотри, чтобы тихо, а мы с Элом посмотрим, кто сюда пожаловал. Да! Вот, возьми! – он вытащил из связки лосиную шкуру и протянул ее Коротышке.

– Специально захватил, – пояснил он. – Разрежь на куски и обмотай копыта лошадям. Собаки тогда не возьмут след. Они тренированы только на людей. Зверя не трогают.

Вскоре по реке прошла моторная лодка, а за ней на расстоянии метров тридцати катер с милиционерами и собаками. До них донесся отрывистый лай.

– Теперь давай на северо-восток! – распорядился Дон.

– Почему на север? – спросил Эл.

– Потому что они нас будут искать в южном направлении. И не мешкать, так как они наверняка вызовут теперь вертолеты. Скорее всего, попросят помощи у воинских частей, а те шутить не любят. Кроме того, у них автоматы.

Действительно, к исходу следующего дня они услышали гул вертолетов. Судя по доносившемуся до них шуму, вертолетов было два. Он, как и предсказывал Дон, долетал с южного направления. Однако вскоре шум стал приближаться.

– Ищите овраг! – забеспокоился Дон.

Овраг нашли не скоро, но как раз вовремя. Не успели они спуститься туда с лошадьми, как шум стал нарастать, и минут через десять над ними прошел вертолет. Густые заросли и полумрак оврага скрыли беглецов. Шум стал удаляться и вскоре затих. Подождав часа два, они вывели лошадей из оврага и пустились снова в путь. Вскоре едва заметная тропа уперлась в болото. На его обход они затратили почти весь оставшийся день. Болота стали попадаться все чаще и чаще.

На третий день звук летящего вертолета снова загнал их в чащи. Лошадей заставили лечь на землю. Маленькие, выносливые лохматые лошади оказались не упрямыми и покорно улеглись на землю. Вертолет на этот раз кружил долго поблизости. Очевидно, у летчиков что-то вызвало подозрение. Затем шум его внезапно умолк.

Тропа теперь шла между двух обширных болот. Почва под ногами пружинила и колебалась. Потом стала немного тверже. Шедший впереди Дон внезапно остановился и прислушался. Двое его спутников тоже затихли и стали слушать. До них издали донесся стук металла о металл.

Оставив Коротышку сторожить лошадей. Дон и Эл крадучись пошли в направлении доносящегося до них металлического стука. Болото кончилось, и торфяная почва сменилась песчаной. Тропа постепенно расширялась и проходила через небольшие полянки, поросшие брусникой, которая едва начинала розоветь. Стук молотка по металлу становился все громче и отчетливее.

Скрываясь в зарослях, они прошли еще шагов двадцать, и перед ними открылась широкая поляна. Посреди поляны стоял вертолет. Возле него возились двое, что-то ремонтируя. Третий, с автоматом на плече и с целлофановым кульком в руках, который был уже наполовину заполнен красноголовыми подосиновиками, «нес охрану».

– Придется переждать, пока они не кончат ремонт и не уберутся. Другой дороги нет, – шепнул Дон.

В это время «часовой» нашел целый «выводок» подосиновиков и, крикнув о своей находке другим, принялся с увлечением их срезать. Увлекшись, он все ближе и ближе подходил к залегшим в кустах беглецам. Как назло грибница тянулась как раз в их сторону и прямо у ног лежащего Эла торчало больше десятка молоденьких грибов.

– Давай уходить, – шепнул Дон и поднялся. Эл последовал за ним, но поздно. Караульный издал радостный крик и кинулся к грибам, не замечая стоящих за стволом дерева людей.

Дон зловеще улыбнулся и снял с плеча карабин. Караульный между тем торопливо заполнял целлофановый мешок.

– Цып-цып-цып! – прозвучало у него над самым ухом. Все еще улыбаясь, солдат приподнял голову и увидел направленный на него ствол ружья и заросшее бородой лицо Дона с приложенным к губам пальцем.

– Тихо! Если хочешь остаться живым, – прошипел Дон, в то время как Эл снял с плеча не сопротивляющегося солдата автомат.

Солдат хрипло пискнул, но увидев угрожающе наведенное ему в лицо ружье, благоразумно сдержал крик.

– Пошли, тут недалеко, – пригласил Дон пленника. Тот покорно поплелся вперед.

– Со-о-ой! – донеслось с поляны.

– Э-ге-ей! – закричал в ответ Дон.

– Не уходи далеко! Мы скоро кончаем! – закричали снова те, что были у вертолета.

– Ага-а-а! – ответил Дон.

Солдата связали и, заткнув на всякий случай рот тряпкой, оставили у лошадей под присмотром Коротышки. Сами же вернулись к поляне.

– Что ты задумал? – Эл открыл затвор автомата и, убедившись, что патрон дослан, закрыл его снова.

– На, – протянул ему Дон карабин и взял себе автомат.

Они обошли поляну сбоку и приблизились под прикрытием вертолета к копающимся в двигателе людям. Когда до них оставалось не больше пяти шагов, Дон вышел из-под прикрытия и, направив на опешивших от неожиданности вертолетчиков автомат, приказал им лечь на землю.

Подождав, пока Эл свяжет их, он залез в кабину и, высунувшись оттуда, протянул Элу два автомата, затем, выругавшись, вытащил винтовку с оптическим прицелом.

– Как на охоту собрались, сволочи! – со скрытой болью в голосе проворчал он, подавая ее Элу.

Минут через двадцать на траве высилась гора трофеев; кроме уже перечисленного, здесь были два пистолета, несколько запасных магазинов к автоматам, обоймы к винтовке, бинокль и две портативные рации.

Кроме того, три рюкзака с аварийным запасом провизии и, что особенно было ценным, – подробная карта местности.

– Оттащи все это в сторону, – велел Дон Элу, снова появляясь из кабины с канистрой в руках. – И этих людоедов тоже, а то опалит.

Он опорожнил канистру в кабину вертолета и, отойдя подальше, зажег пропитанную тем же горючим тряпку, замотал в нее камень и бросил внутрь.

– Ну, кто же из вас любитель пострелять по человеку? – спросил Дон пленных летчиков, показывая им винтовку со снайперским прицелом.

– Эх, вы… люди… – укоризненно протянул он, так и не дождавшись ответа. – Да чем же вы отличаетесь от бандитов? Тем, что имеете право убивать под прикрытием закона. А что вы знаете о нас? За что сидел я, он? Почему бежали? – Дон присел на корточки и, расстегнув карман кителя у одного, вытащил документы. Посмотрел, положил в карман и сделал то же со вторым.

– Ну так что же вы мне скажете? – повторил он свой вопрос.

– Что сказать? – отозвался старший с погонами лейтенанта. – Получили приказ обнаружить и обезвредить особо опасных преступников.

– Особо опасных? Нет, брат мой, я не особо опасный, а особо несчастный. А вот его, – он указал на Эла, – можно, пожалуй, назвать и особо несчастным и особо полезным. Две вины у него. Первая – это то, что он, вместо того, чтобы отдыхать после работы, продолжал трудиться, чтобы всем на Земле стало легче жить. Вторая вина, очень существенная, заключается в идиосинкразии к плохим стихам. За первую вину он схлопотал шесть, а за вторую еще пять лет. Ну, да вам не понять, у нас вместо мозгов устав караульной службы. Есть среди нас еще один. Тот, что правда то правда, насильник и грабитель. Ну, да мы себе друзей не выбирали. Это нас наши органы власти сдружили. Что же мне с вами делать? – он отошел на пять шагов и поднял автомат.

– Не убивай! – закричал младший.

– Отпустить?

– Отпусти! Мы…

– Под честное слово офицера? – насмешливо спросил Дон. – Расписку дашь?

– Дам, дадим!

– Ну, хорошо, поверю. Я тебе, – он обратился к старшему, – сейчас развяжу руки, и ты мне напишешь под диктовку расписку, после чего пойдешь себе восвояси.

– А я? – в страхе закричал младший.

– И ты хочешь? Ну, ладно, пользуйтесь моей добротой.

Дон развязал лейтенанта и протянул ему планшет.

– Пиши, – он заглянул в документ, – я такой-то, передаю Дону по кличке Меченый в целости и сохранности… написал? Пиши дальше – вверенное мне воинское имущество… пиши, пиши… в обмен на свою жизнь, нет… жизнь не пиши… пиши – в обмен на его доброе ко мне расположение… и два самородка весом… пиши, пиши… весом по пятьсот грамм каждый… видишь, я твою голову ценю на вес золота. Так, написал? Поставь дату, распишись. А теперь вымажь, пожалуйста, пальчик чернилом и приложи сбоку вместо печати… да не здесь! На подпись! Что, делопроизводство не знаешь? Печать всегда ставится на подпись. Теперь, понимаешь, друг мой, – проговорил Дон, отбирая у него расписку, – не в твоих интересах будет, если нас поймают. Продажа воинского имущества и оружия карается по статье УК… как там дальше? Ну да ладно, прочтешь по возвращении домой. Теперь ты, малец…

Когда была написана третья расписка (вес самородков у подчиненных был Доном соответственно уменьшен). Дон сожалеюще развел руками:

– С формой, друзья мои, вам придется расстаться. Скажете, что сгорела при пожаре вместе с документами.

– Но как мы голяком доберемся до дома? – возразил лейтенант.

– Тут мы вам окажем шефскую помощь. Дадим три оленьих шкуры. Укроетесь ими как плащами. Потом перед жильем сбросите.

– Ну, а чем объяснить, что одежда сгорела, а ожогов на теле нет?

– Здесь вы должны проявить сообразительность. Спички мы вам дадим. Медицина утверждает, что небольшие ожоги оказывают стимулирующее действие на защитные силы организма… Я знавал одну бабку, которая вот так лечила ревматизм… Нет, кальсоны снимать не надо… кстати, потом их прожжете немного в разных местах, для убедительности…

– Вот вам по десять сухарей, – протянул Дон пленникам целлофановый мешок. – Это даже больше, чем имели мы, если учесть, что до реки по прямой всего лишь три дня пути. Возьмите и этот коробок спичек. Жаль отдавать, но в лесу без спичек туго. Идти вам будет легко, не надо убегать от собак, прятаться от людей, так что вам это покажется легкой прогулкой. Своему начальству скажете, что потерпели аварию, вертолет взорвался при посадке. Это почти правда. Нас вы, конечно, не видели. А чтобы совесть вас не тревожила, скажу, и вы мне поверьте, бандитствовать мы не собираемся, но если что, то жизнь свою продадим очень дорого. Запомните! А теперь можете идти!

Покинув поляну, беглецы шли целый день, отклоняясь к юго-востоку. Так решил Дон. К вечеру они сидели у костра.

– Как я любил в детстве эту штуку, – вспоминал Дон, открывая консервную банку со сгущеным молоком, взятую в вертолете. – Дед, помню, всегда мне приносил. Я гвоздиком прокалывал две дырочки и высасывал молоко через них.

– Зачем две? – удивился Коротышка.

– Чтобы воздух проходил, дура! Физики не знаешь. Сколько классов кончил?

– Не помню, давно было. Хотя, один закон заучил когда-то: сила действия равна силе бездействия.

– Противодействия, Коротышка! Противодействия! – поправил Дон. – Впрочем, ты, может быть, и прав. В ином случае бездействие и есть самая лучшая форма противодействия.

– Послушай, Дон, а если бы они не дали расписок, ты бы убил их? – спросил Эл.

Дон вместо ответа вытащил из кармана расписки и бросил их в костер. Бумага вспыхнула ярким пламенем и мгновенно сморщилась, пепел сожженных расписок поднялся над костром и заплясал в пламени.

– Зачем мне их жизнь, – он долго молчал, потом задумчиво сказал, как бы обращаясь к самому себе. – Ведь еще пацаны… у каждого мать… ждет…

– А твоя мать жива? – неосторожно спросил Эл и тут же пожалел, так как Дон вздрогнул, как от удара.

– Не знаю! С той поры, как она меня выгнала, я ее не видел… Не любила она меня почему-то… Вот отец… тот любил… и дед… дед больше всего… Бывало, когда мне еще четыре годика было, сажал меня с собой в машину на переднее сидение… он еще из поролона сделал мне такую подушечку, чтобы удобнее было сидеть, и мы ехали кататься. Он со мной разговаривал, как со взрослым… Ты знаешь, я ведь в четыре года уже умел читать. Давай-ка лучше спать…

Дон завернулся в лосиную шкуру и замолчал. Костер догорал. Эл подбросил в него сучьев и последовал примеру своего спутника.

Сак с удовлетворением осмотрел комнату. Минут десять тому назад он отпустил женщину, которая обычно приходила к нему убирать дом, после того как он расстался со своей очередной женой и жил один в своем особняке. На этот раз он велел ей прийти на два часа раньше и тщательно все вымыть и вычистить.

Зашел в ванную и удовлетворительно хмыкнул. Голубой импортный кафель сиял и приятно контрастировал с белой эмалью ванны. Вернулся в комнату и стал собирать на стол. Вынул пару бутылок вина, добавил к ним бутылку «Игристого», затем открыл холодильник, достал зернистую икру, крабов, копчености, нарезал последние тонкими ломтиками и довольный собой оглядел стол. Подумав немного, положил на стол коробку конфет.

К этому вечеру он готовился долго, может быть, лет десять, а то и больше. Ни одна женщина не вызывала у него такого страстного желания, которое в последнее время переросло в чувство мести. Именно мести. Он не раз представлял себе, как она будет лежать перед ним, – униженная и оскорбленная, потоптанная… именно потоптанная, думал он, и от этой мысли сладостная дрожь пошла по всему телу. Сцены, одна другой соблазнительнее в своей откровенности и мерзости, представали в его воображении. «Пусть почувствует», – теперь он ее ненавидел, пожалуй, больше самого Эла. Чувство зависти к Элу, которое он испытывал раньше, как-то за шесть лет притупилось. «Скорее всего, – думал он, – Эл погиб». Он знал о его побеге и что след его и бежавших с ним преступников затерялся в лесных дебрях. Все эти шесть лет он пытался овладеть Молли, но каждый раз терпел неудачу. За это время у него было много женщин. Значительно моложе Молли и, наверное, красивее. Но с Молли была связана его первая неудовлетворенная любовь, первые его чувства и первое отчаяние. И чем больше Молли сопротивлялась его натиску, тем больше он желал ее. Он знал, что все это пройдет и исчезнет после того, как он достигнет желаемого. Но именно этот момент и был ему нужен. Овладеть, унизить и прогнать с презрением…

Как хорошо, что ему тогда досталась эта карикатура. Он смог подсунуть ее мэру, а тут еще история с этим… как его… ага! Горчичником. Полгода назад он сунул взятку заведующему бензоколонкой, и Олга вскоре, придравшись за что-то, выгнали с работы, записав в трудовую книжку статью. После этого тот никак не мог устроиться на новую службу. Сак «принимал самое активное участие» в его трудоустройстве, поэтому был осведомлен о всех попытках Олга поступить на работу и каждый раз мешал ему это сделать. Когда Молли совсем отчаялась, так как случалось, что ей нечем было платить за квартиру, предложил устроить Олга к себе в магазин. Но Молли должна прийти к нему сегодня вечером и «обсудить» этот вопрос. Он был уверен, что она придет. В доме у Молли не было сейчас и копейки, она задолжала за три месяца за квартиру. Все, что еще можно было продать, уже продано. «Итак, сказал он себе, – вперед, Сак. Ты порядочный мерзавец, это говорил тебе еще отец. Но ты знаешь, чего хочешь, а это главное».

Молли явно запаздывала. Свидание назначено на семь, но вот уже часы пробили восемь, затем девять, а ее все не было. «Не придет», – с тоской и злостью решил Сак, но в это время прозвучал входной звонок. Сак бегом кинулся открывать многочисленные запоры. На пороге стояла Молли.

– Извини, что запоздала, Сак!

– Ничего! Важно то, что ты пришла, – радостно ответил Сак, помогая ей снять пальто.

– О! Какой стол! – радостно и удивленно воскликнула Молли, прижимая к груди руки.

– А, ерунда! Маленькая закуска! Прошу, садись сюда, – он придвинул ей кресло. Молли села, но тотчас же встала.

– Я пойду сниму сапоги. На улице дождь, а у тебя такие ковры… Не беспокойся, я сама… включи лучше музыку.

Молли вышла в прихожую, а Сак, удовлетворенно хмыкнув, стал перебирать пластинки. Затем, найдя то, что искал, поставил и включил стереопроигрыватель. Потом налил в бокалы вина и зажег свечи, потушив электричество.

Молли не жеманилась и выпила полный бокал. Сак тут же налил ей второй.

– Подожди, Сак, – улыбнулась она. – Я буду пьяной…

– Ты закусывай, – он придвинул ей тарелку с икрой.

– Я ее не ела уже лет восемь. Помнишь, ты тогда принес мне баночку на день рождения?

– Если ты захочешь, то будешь есть ее каждый день!

– Что с работой для Олга?

– Успеем об этом поговорить. Как я рад, что ты пришла!

– Я тоже рада видеть тебя, Сак. Ты всегда был настоящим другом мне и Элу.

– Забудь про Эла! Его уже нет! Есть только ты и я. Надо жить, Молли.

– Надо…

Сак подвинулся к ней ближе и положил руку на плечо. Молли не протестовала. Рука Сака поползла вверх, до обнаженной шеи. Ощущение пальцами обнаженного тела вызвало дрожь. Он нетерпеливо дотронулся до пуговицы ворота и расстегнул ее.

– Не спеши, Сак! Еще есть время, – спокойно заметила Молли. – Дай мне поесть, – засмеялась она. И отодвинься, ты мне мешаешь. Какая у тебя осетрина! – она зацепила вилкой кусочек и отправила в рот. – О! И крабы!

Пластинка кончилась и из стереофонических колонок послышалось шипение.

– Поставь еще что-нибудь, – попросила Молли.

Сак переменил пластинку и, извинившись, вышел. Зашел в ванную комнату и открыл кран. Он решил не тянуть времени. В спальне снял пиджак и остался в рубашке. Снял покрывало с кровати и откинул одеяло. Затем из тумбочки вытащил пузырек и накапал себе двадцать капель в стоящую здесь рюмку. Запил из графина водой. Снял туфли и одел тапочки. Подумав, переоделся в спортивный костюм. «Пусть пока поест», – подумал он. Потом, вспомнив, включил озонатор. Оглядев еще раз внимательно спальню, вернулся в гостиную и замер с открытым ртом. За столом, рядом с Молли, сидели двое мужчин. Один был совершенно незнаком. Грузный, широкоплечий, великолепный импортный костюм был ему явно мал в плечах. Через щеку и губу шел шрам, несколько маскирующийся усами. Второй сидел к Саку спиной. Заслышав его шаги, он встал и, повернувшись к Саку, тихо и спокойно сказал:

– Здравствуй, Сак! Вот мы и встретились.

– Здравствуй, – пролепетал Сак, узнавая в нем Эла. Эл, правда, отпустил бородку, но Сак его сразу же узнал, несмотря на то, что Эл сильно похудел и лицо его прорезали морщины.

– Вот пришел поблагодарить тебя за заботу о моей семье, – продолжал Эл, беря Сака за плечо и усаживая рядом с собой. – Познакомься! Это мой друг Дон – специалист по особо важным делам. Итак, что будем пить? О! Да у тебя только дамские напитки… Где у тебя водка? В баре? Да ты не суетись. Дон, достань вон из того шкафчика две—три бутылки водки и стакан.

Дон поднялся и, открыв шкафчик, вытащил три бутылки водки по 0,75 каждая. Налил стакан и протянул его Саку.

За все это время Сак не проронил ни слова, до того он был ошеломлен внезапным появлением Эла, которого он считал мертвым.

– Выпей, Сак, за мое благополучное возвращение, – указал Эл на стакан, стоящий перед Саком. Тот взял стакан в руки и, еще не решаясь выпить его, спросил:

– Ты давно вернулся, Эл?

– Неделю назад, – спокойно ответил тот, смотря Саку в лицо.

Сак от неожиданности чуть не выронил стакан.

– Ты, я вижу, не особенно мне рад, дружище? – нахмурился Эл.

– Нет! Рад, конечно.

– Ну так выпей, что же ты медлишь?

Сак выпил. Крепкая водка, обжигая, полилась в желудок. Сак закашлялся.

– Закусывай, Сак! – Молли протянула ему бутерброд, густо намазанный икрой. Тот машинально взял его и стал есть.

Дон между тем снова наполнил до краев стакан. Эл вынул из кармана пачку кредитных билетов и положил на стол.

– Это тебе маленький долг за Олга, – пояснил он. – Ты тогда потратился на заправочной станции.

Несмотря на выпитую водку, Сак побледнел.

– Пей, Сак, пей! – Дон встал со стула, подошел к нему сзади и ласково потрепал по плечу. – Ишь, как побледнел. Холодно? Да ты согрейся. – Он взял бумажную салфетку, обернул ею стакан, приподнес его к губам Сака. – Пей! Вот молодец… Теперь закуси.

От выпитого второго стакана водки у Сака зашумело в голове. Он подцепил вилкой кусок ветчины и отправил его в рот.

– Где теперь Пак? – поинтересовался Эл. Ты с ним больше не виделся?

Сак чуть не подавился куском ветчины.

– Да ты прожуй сначала.

– Теперь запей, – Дон налил ему водки и поднес ко рту. Сак отрицательно замотал головой.

– Ай-ай-ай! Сак! Не хочешь выпить с друзьями? Смотри, мы можем обидеться. – Дон вытащил из кармана нож и щелкнул пружиной. Из рукоятки выскочило блестящее острое лезвие…

– Теперь закуси, – Дон протянул ему на вилке кусок осетрины. – А то совсем опьянеешь.

Вторую бутылку Сак закончил, уже не сопротивляясь. После шестого стакана он сполз со стула и свалился на пол.

Дон встал и вышел, минут через пять он вернулся вдвоем с Коротышкой.

– Наш хозяин сильно выпил, – сказал он, – отнеси его в ванную, раздень и пусть он в ней протрезвится.

Коротышка подхватил Сака под мышки и потащил в ванную.

– Подожди! – остановил его Дон. Он взял со стола бутылки, тщательно вытер их полотенцем и подойдя к беспомощно повисшему на руках Коротышки Саку, наклонился над ним. Затем, держа бутылки через полотенце, поставил их на стол.

Молли тем временем вымыла на кухне всю посуду, кроме стакана, из которого пил Сак и тарелок со снедью, так и оставшихся стоять на столе.

Еще через полчаса все трое покинули дом.

Майор милиции Френ проснулся от резкого телефонного звонка. Он снял трубку и, включив ночник, бросил взгляд на лежащие рядом с телефонным аппаратом часы. Было четыре ночи. Жена, привыкшая к частым ночным звонкам, повернулась только на другой бок и снова мгновенно заснула.

«Что там еще произошло?» – подумал Френ и, прикрыв микрофон рукой, тихо, чтобы не будить жену, сказал:

– Френ слушает!

– Сейчас тебя арестуют, Френ, – ответил голос.

– Что за дурацкая шутка? Кто говорит? – повысил голос майор.

– Это не шутка, Френ. Машина уже выехала. А кто говорит… Если помнишь, десять лет назад… подъезд с крутыми ступеньками и два парня, возвращавшихся навеселе со дня рождения одной симпатичной девушки…

– Ничего не понимаю! Какой подъезд? Какая девушка? Перестаньте меня дурачить… Я вешаю трубку и не смейте больше звонить. – Он положил трубку и снова лег.

Телефон, однако, зазвонил снова.

– Френ, не клади трубку, – строго сказал голос. – Это в твоих же интересах.

– Говорите толком!

– Я и говорю. Если помнишь, ты тогда получил «сотрясение мозга». Липа, конечно, но это поможет тебе все вспомнить.

Френ вспомнил.

– Меченый?

– Он самый.

– Бежал снова? Напрасно ты скрываешься. Мы тебя все равно поймаем. Лучше явись сам.

– Не болтай чепухи, Френ! Сейчас дело идет о тебе.

Сон окончательно прошел.

– Ну говори, говори. Интересно, что ты скажешь?

– Ты помнишь, Френ, когда я сидел в ящике, а ты бил меня по печени, что ты предложил мне? Не помнишь? Я уверен, что ты вспомнил, но не хочешь говорить. Ты предложил мне выложить тебе пять «кусков». Может быть, если бы мой отец не был тогда в экспедиции, ты бы их получил, а я бы тебе сейчас не звонил. Ты не получил денег, а я получил пять лет.

– Что же ты хочешь?!

– Я… Послушай сначала, – голос стал называть фамилии и суммы.

– Теперь ты понимаешь, на что это тянет, Френ? Все эти лица дали добровольные показания.

– Ты врешь!

– Ай-ай-ай, Френ! Ты же прекрасно знаешь, что нет! Я вот почему тебе звоню. Мне жалко твоих детей. Если будет суд, то твое имущество и сбережения… сам понимаешь. Так что, подумай! – в телефонной трубке раздались короткие гудки…

Чуткий слух Френа уловил шум подъехавших к подъезду дома машин. По звуку мотора он безошибочно определил: оперативные. Встал и выглянул в окно. Из двух оперативных машин, как он и предполагал, вышли несколько человек и скрылись в подъезде дома.

Он пошел в комнату детей. Две дочери, одной было восемь, другой, постарше, двенадцать, мирно спали в своих постелях.

На лестничной клетке послышались шаги. Звук дверного звонка совпал с выстрелом…

Говорят, одно несчастье приносит другое. А счастье?.. Руки Брюла дрожали. Всего месяц назад ему присвоили очередное звание, а вот теперь… Он никак не мог унять дрожь в руках. Буквы прыгали перед глазами. Полтора года назад он послал в журнал свои стихи и вот теперь «Факел» опубликовал их. Целых две страницы журнала занимали его… его, Брюла… стихи. Вместе с журналом почта доставила и конверт с обратным адресом редакции. Конверт был вложен в журнал и Брюл только сейчас его заметил. Дрожащими руками он разорвал его. В конверте на бланке редакции отпечатан короткий текст: редакция, – гласил текст, – ознакомилась со стихами автора, нашла их оригинальными и колоритными и предлагает, если у автора есть еще такие же, прислать незамедлительно. Если стихов много и они заслуживают внимания, редакция предлагает ему приехать со своими произведениями для заключения договора на издательство книги. Далее следовала подпись и пожелание дальнейших успехов. Вместе с бланком из конверта выпала записка. Брюл поднял ее и прочел. Зав. отделом поэзии «Факела» просил, если Брюл надумает приехать, не откладывать это надолго, так как он собирается в заграничную поездку. Числа десятого следующего месяца зав. отделом с удовольствием бы встретился с автором. В конце записки давался номер телефона. Если приедете, писал зав. отделом, – позвоните и вас встретят.

Все складывалось хорошо. У Брюла был неиспользованный за три года отпуск. Он позвонил в управление лагерей и, получив устное согласие, стал собираться в поездку.

Весть о литературном признании быстро обежала весь лагерь. Офицеры охраны устроили своему начальнику пышные проводы. Хор зеков исполнил песню на слова Брюла:

Музыку написал к словам свой же лагерный композитор, бывший режиссер оперного театра, осужденный на восемь лет за совращение малолетних. Он уже давно отбыл свой основной срок, но так как Брюлу не хотелось с ним расставаться, он руководил всей художественной самодеятельностью лагеря, то ему устроили «постой-погоди». Впрочем, по сравнению с остальными зеками ему жилось в лагере неплохо. Его не гоняли ни на лесосплав, ни на лесоповал. Брюл ценил искусство и умел беречь нужных людей. Вторым его любимцем среди зеков был повар, который бесподобно умел приготовить фаршированную рыбу. За что сидел повар, никто толком не знал. Но сидел он уже так долго, что даже старожилы лагеря не помнили, когда и по какой причине тот сюда попал. Брюл, естественно, не вдавался по этому поводу в подробности. Поговаривали, что Брюл привез с собой повара из другого лагеря, в котором он был начальником раньше.

Что хотелось Брюлу, так это заполучить себе художника. Но пока не удавалось. Он уже не раз обращался в соответствующие распределительные пункты с заказом, но то ли живописцы не совершали преступлений, то ли что другое, на художников был острый дефицит. Мечта оставить своим потомкам портрет, выполненный кистью мастера, так и оставалась пока несбывшейся мечтой. Одно время ему чуть было не повезло. Сосед почти согласился променять своего живописца на двух врачей. Те схлопотали по восемь лет за взятки во время работы в приемной экзаменационной комиссии. У соседа вдруг начался мор среди зеков, и лагерный врач не мог ничего такого предпринять, чтобы прекратить распространение болезни. Брюловские же врачи были остепененные кандидаты наук. Один даже в звании доцента. Однако обмен не состоялся. В самый последний момент сосед решил, что сделка невыгодна. Впрочем, это, может быть, случилось и к лучшему. Мор вскоре перекинулся к Брюлу. Остепененные врачишки быстро нашли причину, и у Брюла умерло всего лишь пять зеков. У соседа же эпидемия унесла три четверти. На этом его карьера кончилась. Его понизили в звании и затем куда-то перевели. Живописец же отсидел свой срок и вышел на волю. «Стерва, – мысленно выругал Брюл своего бывшего соседа. – И сам не гам и другим не дам!»

Про этих врачей Брюл вспомнил, садясь в аэросани, которые доставят его до ближайшей воинской части, а оттуда по договоренности его должны были вертолетом подбросить до аэропорта, находящегося еще километров триста южнее.

Он подозвал своего заместителя, и когда майор подошел, дал ему инструкции задержать полезных для лагеря врачей еще года на три.

– Не беспокойтесь, все будет сделано! – заверил его помощник, крепко пожимая на прощание руку. – Будем с нетерпением ждать выхода первой вашей книжки, – добавил он, подсаживая начальника в сани.

– Постучи по дереву! – крикнул на прощание Брюл. Сани тронулись и заскользили по замерзшей реке, увозя полковника к славе и известности.

– Везете ли меха, икру, золото и другие запрещенные для перевозки товары? – спросил его на контрольном пункте аэропорта молодой черноусый таможенник с симпатичной родинкой на левой щеке. Брюл возмущенно фыркнул.

– Откройте чемодан!

– Пожалуйста! – рассердился Брюл, щелкая замками чемодана.

Таможенник стал перебирать вещи, придирчиво осмотрел домашние тапочки, затем, торжествующе улыбаясь, вытащил два увесистых свертка, перевязанных шпагатом.

– А это что?

– Тетради. Можете посмотреть.

Таможенник развязал шпагат и действительно увидел пачку толстых тетрадей в коленкоровом переплете. Недоуменно перелистал их, силясь разобрать мелкий, убористый почерк.

– Это что, стихи? – удивленно спросил он. – Я думал, золото…

– Это подороже золота, – проворчал Брюл, укладывая в чемодан вещи. – Можно сказать, плод всей моей жизни, а вы так… – он осуждающе посмотрел на таможенника.

– Извините, полковник! Знаете, всякое бывает на нашей службе.

– Пора научиться отличать порядочного человека от жулика, – назидательно сказал Брюл, закрывая чемодан, и направился в освободившийся проход.

Сидя в кресле самолета, Брюл вынул из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок со списком заказов на покупку необходимых вещей в столице. Первыми шли заказы жены. «Так, парфюмерия… белье… где это? Ну, да ладно, спрошу…» Список жены вызвал у него теплые чувства. Брюл был отличный семьянин и любил жену, с которой прожил вот уже пятнадцать лет душа в душу. «Бедняжка, – подумал он с нежностью. – Хоть бы один раз пожаловалась. Где нас только не носило? Куда ни забрасывала судьба… из одного лагеря в другой. Надо, – решил он, – купить ей что-то такое… особенное… например, серьги с драгоценными камнями… денег хватит. Сыну? Ну, ему можно кассетный магнитофон и книжки приключений. Любит читать, шельмец, способный парень. Дочке? Что же ей? А, куплю то же, что и жене…»

Незаметно для себя Брюл заснул. Снился ему берег южного моря, тот самый, где они три года назад отдыхали всей семьей. Сын барахтался в воде. Дочь, почему-то уже взрослая, полулежала в шезлонге и рядом с ней стоял стройный молодой мужчина в белоснежной форме капитана дальнего плавания.

– Выдадим замуж дочь, – тихо шепнула ему жена, – ты пойдешь на пенсию, и мы переберемся сюда, построим домик, заведем небольшой сад…

– Гражданин! Гражданин! – он проснулся, над ним склонилась миловидная стюардесса. – Идем на посадку, пристегните, пожалуйста, ремень…

В здании аэропорта Брюл быстро нашел телефонные кабины, зашел в одну из них и набрал номер редакции. Ему ответил женский голос.

– Это редакция? – спросил Брюл.

– Кто говорит? – деловито осведомилась женщина.

– Извините, я приехал издалека, по вызову редакции. Моя фамилия Брюл, – запинаясь от охватившего волнения, торопился полковник.

– Это какой Брюл? Полковник? – переспросила женщина.

– Да! Да! Совершенно верно. Мне дали ваш номер телефона.

– Сейчас соединю вас с редактором, если он еще не ушел.

Брюл стал ждать. Внезапно в трубке послышались короткие гудки. Брюл растерянно оторвал трубку от уха и тут понял, что телефон отключился, так как он не положил через положенные три минуты монету в кассу автомата. Он торопливо стал рыться в карманах. Нужной монеты как на зло не было.

Возле телефона уже скопилась очередь. Кто-то нетерпеливо стучал по стеклу кабины. Брюл вышел и, подойдя к аптечному киоску, попросил разменять монеты. Пока он менял, прошло еще несколько минут. «Что, если редактор уедет?» Брюл заметался по залу в поисках свободного автомата. Возле одного из них очереди не было, но в кабине стояла женщина. Она довольно эмоционально, поминутно вскидывая широкие черные брови, громко, так что все было слышно сквозь стены кабины, пела беседу с подругой. Брюл подождал минут десять и за это время невольно получил сведения о муже женщины, о ее начальнике по службе и даже узнал адрес знаменитого столичного гомеопата. К кабине подходили прибывшие в столицу пассажиры. Они становились в очередь за Брюлом, но, прислушавшись к разговору, доносившемуся из кабины, безнадежно махали руками и становились в очередь к другой кабине. Минут через двадцать Брюл заметил, что те, кто занимал за ним очередь, уже разговаривают в других кабинах. Накатило возмущение, он не выдержал и стал стучать в стекло кабины. Женщина бросила на него недоуменный взгляд через плечо и презрительно повернулась к нему спиной. Не выдержав, Брюл рванул дверь.

– Послушайте, гражданка, нельзя же так…

– В чем дело? Подожди, милая, – проговорила она в трубку, – тут какой-то хам… – она высунулась из кабины и, схватив ручку двери, с силой ее захлопнула.

– Сама стерва! – выругался Брюл и встал в другую очередь. Минут через десять он набрал нужный номер. На этот раз трубку снял мужчина.

– Говорит Брюл… Извините, я…

– Брюл! Голубчик! – обрадовался на другом конце провода мужчина. – Приехал! Ну, молодец!

– Да, по вашему вызову, – заулыбался полковник.

– Где вы находитесь? – деловито осведомился телефонный собеседник.

– В аэропорту. Я решил позвонить вам сразу же после прилета.

– Правильно сделали. Сейчас вышлем машину, никуда не отлучайтесь. Запомните номер машины: 17—83.

– Мне бы сначала в гостиницу, – робко начал Брюл, но собеседник перебил его: – Не беспокойтесь. Мы сразу же из редакции закажем вам номер.

– Вы очень любезны, я вам крайне признателен.

– Благодарить будете потом! – редактор повесил трубку.

Брюл вышел из здания аэропорта и направился к площадке возле небольшого скверика, где обычно останавливались машины.

Ждать пришлось довольно долго. Пошел снег, захотелось есть, но Брюл боялся уйти со своего поста и пропустить машину редакции. Он поискал вокруг глазами и увидел поблизости торговый лоток. Подле него стояла пожилая женщина в грязном белом халате, надетом на черное драповое пальто, в платке и в валенках. Время от времени она стучала валенком о валенок, согревая ноги. Брюл подошел.

– Пару пирожков, – протянул он ей деньги.

– Пирожков нет, мороженое.

– Вы что? Поодурели здесь, в столице? Кто же мороженое продает зимой?

– Чего ругаешься? Что дают, то и продаю. Не хочешь, иди в ресторацию, там тебе бульон с фрикадельками предложат, а тут мороженое. Кому мороженое? – закричала она. – Сливочное, пломбир, фруктовое!

– Черт бы вас подрал, – проворчал Брюл, возвращаясь на свой пост.

Мимо прошли два парня, в которых Брюл наметанным глазом сразу же определил будущих преступников. Их выдавало наглое выражение лиц и вихляющая походка. Парни на ходу ели пирожки. От пирожков валил пар. Брюл почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Подхватив чемодан, он догнал парней. Те уже успели удалиться шагов на двадцать.

– Постойте! – изнемогая от тяжести чемодана, крикнул Брюл. Парни обернулись и, увидев догоняющий их милицейский полушубок, быстро пошли в разные стороны.

– Да подождите же, я только хотел спросить… – но те лишь ускорили шаг.

Минут через десять рядом с Брюлом остановилась машина. Брюл посмотрел на номер.

– Наконец-то! – радостно вздохнул он. Из машины вышел широкоплечий высокий бородатый шофер в темных очках.

– Брюл? – хрипло спросил он и, получив утвердительный ответ, взял чемодан полковника.

Брюл с наслаждением откинулся на спинку заднего сидения и закрыл глаза.

Ехали долго. Постепенно начало смеркаться. Утомленный за день, Брюл клевал носом. Если бы не чувство голода, которое мешало заснуть, он вздремнул бы, убаюканный мерным движением автомобиля.

– Что, – спросил он шофера, пытаясь завязать разговор, – редакция так поздно еще работает?

– Угу! – кратко ответил тот.

– Мне бы в гостиницу. Как из редакции туда проехать?

– А гостиница там же, – хрипло ответил шофер.

– Вот как? Замечательно! А ресторан там есть?

– Что? Проголодались? – почему-то развеселился шофер.

– Признаться, очень. Не успел поесть перед отлетом.

– А там вам обед приготовлен… в редакции.

– Вы серьезно? – смутился Брюл. – Это для меня большая честь. Чем обязан?

– Ждали вас очень. Редактор особенно. Стихи ваши уж очень ему понравились. Много вы привезли?

– Все!

– Вот это правильно сделали. Редактор даже беспокоился. Вдруг, говорит, не все привезет. Самые лучшие оставит…

– Все! Все привез!

Шофер не ответил. Он круто свернул в переулок и въехал под арку по двор трехэтажного серого здания.

– Приехали! – сообщил он, останавливая машину.

– Так это редакция? – удивленно спросил Брюл, рассматривая невзрачное здание.

– Редакция сейчас на капитальном ремонте, и нас раскидали по разным зданиям. Здесь отдел поэзии.

– Пожалуйста, сюда, – предупредительно отступил в сторону шофер, пропуская Брюла в узкую дверь. – Парадное уже закрыто, – пояснил он, – редактор специально задержался, чтобы увидеться с вами.

Вниз шли крутые ступеньки. Шофер зажег фонарик, подсвечивая сзади под ноги осторожно спускающемуся по обледенелым ступенькам полковнику.

– Осторожно, не поскользнитесь, – беспокоился шофер, поддерживая его сзади под локоть.

Вошли в длинный, тускло освещенный коридор. Шофер задержался, запирая на засов входную дверь.

– Куда теперь? – спросил Брюл.

– Сюда, пожалуйста, – шофер открыл одну из дверей. В комнате было темно.

– Сейчас зажгу свет. – Он посветил фонариком и, найдя выключатель, щелкнул им. Вверху зажглась тусклая лампочка. Брюл недоуменно осмотрелся. Он находился в маленькой комнате, довольно грязной, без окон и без малейших признаков того, что ее открывали в течение года, Комната была абсолютно пуста. В ней не было даже стула, чтобы присесть.

– Что это? Куда вы меня привели? – возмутился Брюл.

– Вам разве здесь не нравится? – раздался сзади насмешливый голос. Брюл обернулся. В дверях стоял высокий мужчина в элегантном темно-синем костюме, с небольшой коротко подстриженной темно-русой бородкой, слегка тронутой сединой. Сзади него выглядывал еще один, приземистый и полноватый. На его красном полном лице блуждала довольная ухмылка. Высокий посторонился, пропуская низкорослого вперед. Брюл заметил, что у того в руках веревка. Короткий вошел в комнату, деловито посмотрел на идущие под потолком толстые трубы отопления и, подпрыгнув, закинул конец веревки за трубу, потравил веревку, еще раз подпрыгнул, поймал свободный конец и подтянул к себе. Брюл увидел, что второй конец веревки представляет собою скользящую петлю.

– Очень сожалению, – глядя прямо в глаза Брюлу, произнес высокий, – но должен вам сказать, что эта комната – последнее пристанище в вашей жизни.

– Да, Брюл, сейчас мы тебя повесим, – спокойно, как будто дело шло о чем-то обыденном, сообщил шофер, опуская на пол чемодан полковника, который он еще продолжал держать в руках.

– Что за дурацкие шутки? Кто вы такие? – взревел Брюл.

– Вы нас не узнаете? Конечно! Где среди тысяч узников узнать трех. Но я напомню вам: мы те, кто бежал с вашей каторги полтора года назад. Если вы еще не вспомнили… хотя, по глазам вижу, что вспомнили… Вы мне добавили пять лет. Вспомнили?

– Аааааа! – взревел Брюл, бросаясь, нагнув по-бычьи голову, на высокого, но тут же растянулся на полу, получив удар в лоб от «шофера».

– Какое это удовольствие – заехать в морду мусору, – отряхивал тот ушибленный кулак.

Коротышка, ибо это был он, воспользовавшись тем, что полковник на минуту потерял сознание, перевернул его на живот и быстро связал руки за спиной. Затем подтащил на середину комнаты и надел на шею петлю.

Брюл пришел в себя.

– Пощадите! – взмолился он, – все что угодно… берите деньги… у меня есть около десяти тысяч…

– Грязная свинья, проклятый рабовладелец, ты принимаешь нас за бандитов и грабителей? Твои деньги останутся с тобой, никто к ним не притронется. Это грязные деньги, заработанные тобой издевательствами над людьми. Вспомни лучше перед смертью, скольким ты увеличил срок…

– Это незаконно, – захныкал Брюл.

– Какое нам дело до законов, если вы поставили нас вне закона? Это ты и тебе подобные делаете из людей преступников, убивая у них веру в справедливость. Вы звери и делаете из людей таких же зверей! Ты что думал? Твои издевательства и твои преступления сойдут тебе с рук? Думал, что тебя защитит закон? Если закон терпит таких ублюдков, то на черта он нужен, такой закон? Люди имеют право на самооборону и право на возмездие за издевательства и насилие. И если закон этого не делает, то это вынуждены делать сами люди. Во имя справедливости, правды и человечности. И так будет до тех пор, пока существуют два закона. Один – для таких вот, как ты и тебе подобных, а другой – для всех остальных. Такой закон, Брюл, хуже всякого беззакония. Тяните! – распорядился он. Дон и Коротышка, ухватив свободный конец веревки, приготовились тянуть ее.

– Подождите! Ради Бога! Ради детей моих, не сиротите!

– А ты думал о моих детях? О детях тех, кому ты прибавлял срок?

– Ну, ради Бога! – плакал Брюл.

– Вспомнил Бога? Все перед смертью его вспоминают, – Эл задумался. Видя его колебания, Брюл усилил свои мольбы. Эл молчал, гляди мимо Брюла на его кожаный чемодан.

– Хорошо! – прервал он излияния Брюла. – Пусть нас рассудит Бог. Ты слышал что-нибудь о Божьем суде? Давным-давно, тысячу лет назад, осужденному на смерть предлагали испытание. Если он его проходил, его отпускали. Ты согласен на такое испытание?

– Согласен! Ради Бога…

– Дело вот только в чем… У нас здесь нет ни раскаленных углей, по которым должен был пройти испытуемый, не получив при этом ожога, ни кипящего масла, ни раскаленного железа… Я даже затрудняюсь что-либо придумать… – Эл бросил взгляд на веревку. Брюл проследил его взгляд и снова завопил, умоляя придумать что-нибудь…

– Придумал! – оживился Эл. – У нас нет углей, но зато есть твои стихи. Как же я сразу не догадался? Кстати, ты не знаешь, почему некоторые из них опубликованы? Не думай, что за их гениальность. Мне пришлось выложить за это довольно крупную сумму. Что делать? В нашем мире все продается и покупается. Можно приобрести должность завмага, пост руководителя области, а можно и литературную славу. Все дело только в сумме. Но мы отвлеклись! Ты, говорят, привез все свои стихи. Сколько их?

– Десять тетрадей!

– Тетради толстые?

– По сто страниц.

– Думаю, что достаточно. Дон, вытащи их, пожалуйста, а ты, Коротышка, развяжи полковника.

Дон открыл чемодан и вытащил две толстые пачки.

– Проверь, нет ли у него в карманах зажигалки или спичек. Когда имеешь дело с нечестным человеком, то надо быть начеку.

Дон обыскал полковника и вытащил у него спички.

– Хорошо, полковник! В свое время я не смог переварить твои стихи. Надеюсь, что у тебя желудок менее деликатен, хотя ты не портил его лагерной баландой. Сейчас около восьми вечера. Если к семи утра ты сможешь сжевать и проглотить все свои поэтические опусы, то в восемь будешь свободен. Если же здесь, в комнате, останется хотя бы один листок бумаги или кусок обложки, то…

– Мы тебя повесим! – закончил его мысль Коротышка.

– В этом доме никого нет. Но не вздумай орать. Если до нас донесутся твои вопли, то… сам понимаешь. Итак, приступай. – Эл взял одну из тетрадей и протянул ее полковнику. – Мы тут немножко понаблюдаем, а потом ты уже самостоятельно продолжишь.

– Рви листки на мелкие части – легче глотать будет, – сочувственно посоветовал Дон, видя как полковник с трудом жует бумагу.

– Гы-гы, – присел от смеха Коротышка.

– Вот это лишнее, – строго сказал Эл. – Нехорошо смеяться над чужой бедой. Принеси лучше воды полковнику, запить свои произведения.

– Ты что, его отпустишь? – спросил Дон.

– Я же дал слово. Если к утру он справится со своими поэмами, то пусть идет на все четыре стороны.

– Я бы его все-таки…

Эл пожал плечами.

– Знаешь, Дон, если он сможет, пусть у полковника останутся приятные воспоминания об этой ночи. Надеюсь, что он навсегда излечится от зуда рифмоплетства… Поэзия и палач – несовместимы…

Южный городок утопал в зелени фруктовых садов. Стоял самый жаркий летний месяц. Летом городок просыпался рано. К часам шести утра улицы наполнялись спешащими на работу людьми. Впрочем, спешащими – это громко сказано. Жители города спешить не любили. Они двигались медленно, степенно, часто останавливались, чтобы перекинуться несколькими словами с приятелями и знакомыми. Городок был небольшой, и кроме двух маленьких заводиков местной промышленности и фабрики по переработке овощей и фруктов – гиганта местной индустрии, других предприятий не было. Если не считать четырех кинотеатров, двадцати парикмахерских и множества различных контор: нотариальных, заготовительных, похоронных, управленческих… Некоторые конторы носили гордое название филиалов более крупных заведений. Служащие последних составляли элиту и смотрели на остальную мелкую чиновничью братию свысока, с оттенком покровительства и снисхождения. Отличительной чертой элиты были «дипломаты», в то время как остальные носили с собой на службу порыжевшие от времени портфели, с ручками, обмотанными цветной изолентой.

Центр городка, где расположились кинотеатры, магазины и присутственные места, был заасфальтирован. Трех– и четырехэтажные дома центра замыкали большим четырехугольником площадь, в центре коей находился шедевр местного зодчества – большой фонтан, по краям которого в выжидательной позе сидели шесть лягушек, а в центре стояла женская фигура с длинной жердью, еще два года назад заканчивающейся лопастью весла. Фонтан из-за недостатка воды включали только по большим праздникам и по случаю приезда областного начальства. В эти дни из пасти четырех лягушек текла вода. Остальные не участвовали в празднестве и грустно сидели, обиженно глядя прямо перед собой выпуклыми, сделанными из зеленого бутылочного стекла глазами.

Летом, к полудню, когда жара становилась невыносимой, жизнь в городке замирала часа на три. Все прятались по домам. Город погружался в сон. Вот и сейчас все улицы были пустынны. Разве что выбежит из подворотни дворняга по своим неотложным делам, но и то старается сразу же перебежать на теневую сторону улицы, прячась от лучей немилосердно палящего солнца.

Поэтому одинокий прохожий, завернув случайно по каким-либо делам на улицу Оптимистов, остановился бы пораженный, увидев большую толпу людей, собравшихся возле сине-желтого высокого забора, за которым среди деревьев виднелась красная черепичная крыша большого двухэтажного особняка.

Два милиционера с широкими пятнами пота на защитного цвета рубашках сдерживали сгоравшую от любопытства толпу. Тут же стояли три милицейские машины с областными номерами.

– Граждане, разойдитесь! Ну ничего интересного, обычный обыск, – увещали служители правопорядка любопытных, старающихся заглянуть во двор.

– Копают, – шепотом, способным разбудить спящего алкоголика, поделился прорвавшийся вперед наблюдатель, но тут же был отброшен в толпу дюжим сержантом. Толпа заволновалась.

– Что нашли? – хватая то одного, то другого за руку, допытывалась бойкая старушка в синем платье с белым горошком.

– Труп! – мрачно сообщил коротко подстриженный дядька в белой сетчатой тенниске, сквозь которую, как трава сквозь асфальт, пробивались рыжеватые волосы.

– Чего болтаешь зря! – осадил его пожилой мужчина со значком на лацкане пиджака, и доверительно пояснил: – Золото ищут!

– Нашли? – заволновалась старушка.

– Пока ищут, бабуся! Иди проси, чтобы тебе на зубы полфунта дали!

– Наш! – гордо сказал толстяк, привлекая к себе всеобщее внимание, облизывая стаканчик мороженого.

– Известно, ваш! Чей же еще? Вы там все на фабрике ворюги! Ишь, зажрался, небось на ворованном масле и сахаре. Взялись за вас! – со злорадством в голосе заговорил пожилой мужчина со значком. – Давно до вас добраться надо было бы! Дома, видишь ли, себе какие отгрохали. Честному трудящемуся человеку такой за всю жизнь не заработать. Верно я говорю? – обратился он к собравшимся. Толпа одобрительно загудела.

– Ты что? Видел? Видел? – стал наступать на него животом толстяк. – Тоже мне, ночной сторож… А еще значок нацепил! Ботинки лучше почисти, голь несчастная!

Пожилой схватил толстяка за плечо.

– Гражданин милиционер! – закричал он громко. – Возьмите этого. Соучастник!

– Граждане, успокойтесь, – снова стал уговаривать сержант. – Кого надо – заберем сами, не допускайте самоуправства.

Толстяк рванулся и, освободившись от пожилого, быстро зашагал прочь.

– Ага, испугался! – торжествовал пожилой. – Погоди уже! Всех вас, ворюг, пересажаем!

– Ведут! Ведут! – заволновалась толпа, еще больше напирая на милиционеров. Сержант вытащил свисток и пронзительно засвистел. Толпа сразу же отхлынула, освобождая проход. Вышли двое милицейских, ведя с собой дородного мужчину – директора овощефруктоперерабатывающей фабрики. Они посадили его в машину, которая сразу же тронулась с места. Затем из ворот вышли еще шестеро. Четыре милиционера несли чемоданы, каждый из которых был перевязан веревкой и опечатан, и двое понятых. Милиционеры сели в машины и уехали. Понятых же – соседей арестованного – поглотила толпа.

Эл удовлетворенно усмехнулся и, отделившись от толпы, медленно пошел по улице. Завернув за угол, сел в поджидающую его машину, которая сразу же тронулась с места и минут через десять уже мчалась по магистрали, обсаженной по краям абрикосовыми деревьями. Их уже трясли босоногие мальчишки.

– Ну, как там Пад? – спросил Дон, сидящий за рулем автомобиля.

– По сравнению с прежними временами – неважно.

– Ты его раньше видел?

– Да, на встрече с избирателями. Он как раз баллотировался по нашему участку.

– Прошел?

– Тогда все проходили…

– Теперь, я слышал, будут выдвигаться по две кандидатуры… Или болтают только?

– Может быть. Нас теперь это. Дон, не касается. Мы с тобой вне закона… Под чужими именами и документами… Тут потише… там за поворотом обычно любят пастись автоинспекторы.

Действительно, встречная машина два раза мигнула фарами, предупреждая, что впереди автоинспекция. Дон сбавил скорость.

Эл обернулся к сидящей на заднем сидении Лоо. Она спала, свернувшись калачиком, сбросив туфли и подобрав под себя ноги.

– Как у тебя с нею? – спросил он Дона, но тот не ответил, плавно затормозил и съехал на обочину. Навстречу им шел молодой автоинспектор с жезлом в руке и с большой металлической бляхой на шее.

Не успел он, взяв под козырек, представиться, как тут же прижался к машине Дона. Мимо, на большой скорости, виляя из стороны в сторону, промчался самосвал. Водитель за рулем явно был пьяный.

– Скорее за ним! – автоинспектор обежал спереди машину и дернул ручку передней двери. Эл, чтобы не терять времени, перебросил тело через спинку сидения, сел рядом с проснувшейся Лоо, уступая место автоинспектору. Дон рванул с места. Мотор взвыл на предельных оборотах. Вскоре за поворотом дорога снова выпрямилась, и вдали они увидели мчавшийся самосвал. Встречные машины шарахались от него в сторону, на обочину. Дон выжимал из двигателя все возможное, самосвал медленно приближался.

Обнаружив погоню, водитель увеличил скорость.

Автоинспектор кричал что-то в рацию, предупреждая посты на дороге о пьяном водителе.

– До следующего поста километров сорок, – пояснил он. – Надо остановить его, пока он не…

Дон кивнул и увеличил скорость. Самосвал снова стал приближаться. Вот он почти поравнялся с кузовом.

– Ближе! – скомандовал автоинспектор, приоткрывая переднюю дверцу. Он наполовину высунулся из кабины, ловя момент, когда можно будет уцепиться руками за кузов грузовика. Дон понял его и прижался ближе к самосвалу, одновременно повторяя его вихляющие движения, поминутно рискуя быть отброшенным ударом его тяжелого кузова. Автоинспектор почти вылез из кабины и только чудом еще держался, уцепившись левой рукой за край крыши и ловя правой край кузова самосвала. В какое-то мгновение Элу показалось, что он сорвался, но парень удержался и в следующее мгновение поймал край кузова грузовика и повис на нем. Дон взял вправо, чтобы в случае, если автоинспектор сорвется, не наехать на него, но тот, сделав неимоверное усилие, подтянулся на руках и перевалился в кузов.

Только сейчас Эл заметил, что борта кузова самосвала какие-то серые и обратил на это внимание Дона.

– Раствор, – ответил тот. – Вернее, его остатки. Хорошо, если уже застыли… Смотри?

Автоинспектор, плечи и голова которого до этого виднелись из кузова, исчез, по-видимому, поскользнулся и упал. Вот он снова появился, но уже почти у кабины, прикрытой сверху щитком. Подобрался к левому переднему ее краю, рассчитывая перелезть в кабину и остановить пьяного водителя.

– Ну и сволочь! Что он делает! – закричал Дон.

Кузов самосвала стал медленно подниматься. Автоинспектор успел уцепиться за борт, но не удержался и на всем ходу вывалился из поднявшегося кузова на дорогу. Дон вильнул в сторону, чуть не врезавшись во встречную машину, и резко затормозил. Машину развернуло поперек дороги. Эл и Дон выскочили из нее и побежали назад, к упавшему автоинспектору. Тот был без сознания, лежал в луже крови.

– Открытый перелом левого бедра в нижней трети. Быстро жгут! – сказал Эл, осмотрев пострадавшего. Дон кинулся назад к машине, но та уже ехала навстречу. Лоо остановила машину рядом с ними.

– Ну, что с ним?

– Плохо дело. – Эл наложил жгут и поднял автоинспектора за плечи. – Осторожно, предупредил он Дона, занося его вместе с ним в машину и кладя бесчувственное тело на заднее сидение.

– Жив? – с надеждой спросила Лоо.

– Пока жив. – Эл оттянул инспектору нижние веки и посмотрел на зрачки. – Надо скорее в ближайший медпункт. Садись рядом с Доном, – велел он Лоо, – а я введу ему камфору. В аптечке, кажется, она есть. И жми на полной, – это уже относилось к Дону.

Минут через десять Дон стал снижать скорость.

– Ну, что там еще? – Эл сидел на полу заднего салона, держа руку инспектора и щупая его пульс. Он был, как говорят врачи, нитевидный, едва-едва прощупывался.

Дон не ответил. Эл поднял голову и увидел стоящий поперек дороги самосвал со спущенными скатами и несколько мотоциклов с колясками. Навстречу им шел автоинспектор с жезлом. Подойдя, он заглянул в кабину. Эл кивнул на раненого.

– Надо быстрее его доставить в медпункт!

Инспектор открыл было рот, но тут же повернулся и побежал к остальным. Тотчас раздался звук заведенного двигателя мотоцикла.

– Езжайте вслед за ним! – запыхавшись от быстрого бега, прокричал инспектор, показывая на уже выруливший на середину дороги мотоцикл. – Он вас проводит до ближайшего медпункта.

Проезжая мимо самосвала. Эл увидел пьяного водителя. Он сидел на асфальте и бессмысленно смотрел остановившимся взглядом прямо перед собой…

– Нужна кровь! – врач тревожно глядел на доставивших раненого в медпункт. – У меня только одна ампула первой группы, как у раненого, а тут надо по крайней мере еще пол-литра.

– У меня первая группа, – предложил Дон.

– Придется взять много, – предупредил врач.

– Берите сколько надо. Выдержу.

– Инфекционной желтухой не болели?

– Ничем, кроме пневмонии.

– Тогда быстро в операционную.

Через полчаса возле медпункта остановилась оперативная машина и из нее вышли двое. Один из них, с погонами лейтенанта, подошел к машине Дона и записал номер, второй – капитан, вошел в медпункт.

– Как он? – позабыв поздороваться, спросил капитан поспешившего ему навстречу врача.

– Очень тяжелый, но уже вне опасности. Кроме перелома бедра – черепно-мозговая травма и тяжелейший шок. Если бы не доставившие его, он бы не выжил. Один из них дал свою кровь…

– Где они?

– У меня в кабинете. Тот, который дал кровь, еще очень слаб. Мне пришлось взять у него больше семисот кубиков. У вашего сержанта была разорвана бедренная артерия, – стал объяснять врач, но капитан его уже не слушал. Он заглянул в операционную. Там на столе лежал его сержант с капельницей.

– Когда его можно будет транспортировать?

– Часа через два.

– Мы вышлем за ним вертолет. А теперь проведите меня к его спасителям.

– Пустое! Не стоит благодарности! – слабым голосом прекратил излияния капитана Дон.

Капитан по очереди пожал руки Элу и Лоо.

– Спасибо, спасибо вам… Дайте мне ваш адрес, я обязательно… обязательно…

– Перестаньте, капитан! Все нормально! – прервал его Эл.

– Но все-таки дайте адрес, – настаивал капитан. – Вы, кроме того, нужны будете как свидетели.

Эл хотел назвать первый пришедший в голову адрес, но потом вспомнил, что в документах значится его теперешний адрес, и если капитану вздумается проверить документы, то расхождение вызовет подозрение. Поэтому он спокойно сообщил место своего жительства.

– Дня через два мы обязательно к вам приедем, – пообещал капитан.

– Лучше через четыре. Нам надо по дороге заехать к своим знакомым.

– Хорошо, через четыре дня. – Капитан пожал еще раз на прощание всем руки и уехал.

– Как ты себя чувствуешь, старина? Можешь подняться? – наклонился Эл над Доном.

– Попробую. – Дон при помощи Лоо приподнялся и сел на край дивана.

– Обопрись на меня, – присел Эл, подставляя ему плечо. Вдвоем они вывели Дона на крыльцо.

– Вы куда? – остановил их врач. – Вашему другу надо еще лежать!

– Ничего, доктор, отлежусь на заднем сидении.

– Но…

– Все в порядке, док! – отстранил его левой рукой Эл. – У нас срочные дела. Займитесь лучше раненым.

У самой машины их догнал врач.

– Возьмите это! – он протянул термос. – Здесь кофе. Дадите ему в дороге. Ему очень захочется пить.

– Спасибо! – Эл принял у доктора термос и дружески кивнул ему на прощанье.

Старший инспектор столичного уголовного розыска майор Рок был молод и красив. Кончив юрфак, он пошел на работу в УГРО и стал быстро продвигаться по службе, обнаружив недюжинный талант в распутывании самых сложных дел, на которые его старшие коллеги по службе давно бы уже махнули рукой. В каждой работе, помимо профессиональных знаний, нужна интуиция. Она, конечно, вырабатывается по мере роста знаний, но только отчасти. С ней надо еще родиться. Если ее нет, то никакие знания не помогут, и человек навсегда останется добросовестным исполнителем чужих идей и замыслов. Про тех же, у кого знания сочетаются с интуицией, говорят – милостью Божьей. Врач милостью Божьей, инженер, физик и так далее, и тому подобное. Рок, можно сказать без преувеличений, сыщик милостью Божьей. К тому же он обладал, как уже было сказано, приятной внешностью, отзывчивым и добрым характером, что помогло ему избежать зависти со стороны коллег, – нередкой спутницы удачливого сотрудника. Даже его быстрое, почти космическое продвижение по службе не вызывало отчуждения. Его бывшие начальники, которых он обошел уже в звании, продолжали его называть по имени, забывая добавлять к этому звание. Рок принимал такое обращение как должное, несмотря на то, что на его погонах уже красовалась большая звездочка, а его бывший начальник продолжал носить погоны с четырьмя маленькими.

Настроение у Рока в этот день было прекрасное. Только вчера вечером он вернулся из отпуска. Они ездили с женой на море и, отдыхали в ведомственном санатории, путевки в который с большой скидкой в стоимости предоставил ему профсоюз.

– Рок! – встретила его на лестнице Ким, сотрудница отдела экспертизы. – Ну ты загорел! Как отдыхалось? Не завел ли роман?

– Спасибо, Ким. Отдыхал прекрасно. Романа не завел, так как был с женой.

Ким рассмеялась.

– Я забыла, что ты у нас самый примерный. V, противный! – она шутливо толкнула его в грудь.

– Постараюсь исправиться, Ким, – пообещал ей Рок, поднимаясь по лестнице.

– Не забудь поставить меня в известность!

– Обязательно!

В отделе его встретил дежурный.

– Рок, шеф велел тебе зайти сразу же, как ты только появишься. Он тебя еще вчера спрашивал, не вернулся ли ты из отпуска.

– Где он? У себя?

– Торчит с утра. Иди! Он велел срочно зайти.

Рок поднялся на третий этаж.

Начальник уголовного розыска столицы был еще только полковником. Его назначили на эту должность всего лишь год назад взамен старого, ушедшего на пенсию. По возрасту он был лет на десять старше Рока, которому месяц назад исполнилось только тридцать три.

Когда Рок вошел, полковник говорил по телефону. Завидев стоящего в дверях Рока, он молча указал на кресло, продолжая слушать своего телефонного собеседника.

– Нет, – наконец произнес он. – Я не могу сделать… Как хотите. В конце концов – это ваше право. – Он нахмурился и положил трубку. Некоторое время сидел молча, обдумывая только что закончившийся разговор. По выражению лица было видно, что он не доставил ему удовольствия. Полковник открыл боковой ящик стола и вытащил пачку сигарет. Закурил и протянул пачку Року.

– Спасибо, не курю.

– Ах, да, забыл. – Он глубоко затянулся два раза и потушил сигарету.

– Ну как отдохнул? Чувствуешь себя в форме?

– Вполне!

Полковник встал, вынул из кармана связку ключей и открыл стоящий за креслом стальной сейф. Порывшись в нем, вытащил четыре папки. Открыв одну из них, он протянул ее Року.

– Тебе знакомо это дело?

Рок бегло просмотрел содержание папки и отодвинул ее от себя.

– Конечно. Я в нем принимал участие. Это дело Пада. В прошлом году неизвестный нам отправитель прислал в наш адрес подробное описание всей его деятельности. Вначале мы приняли это послание как обычную анонимку, но потом решили все-таки проверить. Тем более, что отправитель указал нахождение тайников со спрятанным золотом, драгоценностями и валютой.

– И что самое невероятное, – оживился полковник, – указал номера счетов в сберкассах на предъявителя.

– За ним потянулась цепочка.

– И еще какая! Ты помнишь, какой скандал начался, когда мы затребовали у прокурора санкции на аресты…

– Основные звенья цепи были указаны в том письме. Пад, в общем, оказался в этой цепи мелкой сошкой.

– Мелкой? Удалось вернуть свыше тридцати миллионов похищенных денег. Хотя, ты прав. Пад стоял на самой нижней ступени воровской иерархии.

– А вершина ее все-таки осталась вне досягаемости?

Полковник нахмурился.

– Да! Тогда нам дали по рукам… Но времена меняются. Кто знает. В общем, такое… Ты посмотришь вот эти три папки, но сначала выслушай меня внимательно. Это нужно потому, что после ареста Пада ты уже не принимал участия в этом деле.

– Я получил тогда новое задание.

– Помню. И блестяще с ним справился. Так вот, послушай. Меня тогда очень заинтересовала личность нашего добровольного помощника. Сначала я, грешным делом, подумал, что это один из соучастников расхитителей. Знаешь, иногда бывает, когда воры между собой так перегрызутся, что готовы заложить друг друга. Редко, конечно, но бывает. На от этой версии пришлось вскоре отказаться, так как все соучастники арестованы и ни один из них не воспользовался представившимся случаем оправдаться тем, что помог следствию. Хотя подробности, которые сообщались в письме, мог знать только тот, кто принимал непосредственное участие в махинациях Пада и, кроме того, занимал в шайке видное место. Мы тщательно проработали эту версию и вынуждены были от нее отказаться.

– Месть?

– Ты правильно мыслишь. Скорее всего, так. Но не будем спешить с выводами. – Полковник положил руку на папки. – Здесь имеется некоторое противоречие этой версии. Давай по порядку. Итак, приняв ту версию, мы стали искать людей, которым когда-то сильно насолил Пад. Их оказалось очень много. Особенно в том городе, где он был когда-то мэром. – Полковник достал из сейфа пачку фотографий и протянул ее Року. Тот разложил их на столе и принялся изучать.

– А это кто? – спросил он, беря фотографию Эла и протягивая ее полковнику.

– Этот? Сейчас посмотрю. – Полковник нажал кнопку вызова информационной службы. – Номер 17/485—48, – приказал он.

Минуты через две застучал аппарат и выбросил на стол полковника лист бумаги с текстом.

– А! Вспомнил! – обрадовался полковник. – Я тоже тогда обратил не него внимание. Очень энергичное лицо. Но, к сожалению, – дохлый вариант.

Рок все-таки взял лист и стал его читать.

– Почему? – удивленно спросил он. – Как раз подходящий. У него были все основания мстить Паду.

– Да, мы подробно ознакомились с делом этого парня. Он был неправильно осужден, и в этом большую роль сыграл Пад и еще два подонка.

– Почему же дохлый?

– Парень погиб. Он бежал вместе с двумя другими заключенными и погиб в тайге. Два года назад.

– Откуда это известно? Что, был найден труп?

– Труп не найден. Но ты представляешь, что такое наша тайга, особенно зимой, когда температура падает ниже пятидесяти градусов и птица замерзает на лету? Кроме того, все железнодорожные станции находились под контролем. Если бы он появился, то вряд ли наши доберманы упустили бы его. Нет! Это исключено.

– И все-таки я хочу проверить эту версию. Вы разрешите? – Он потянулся за фотографией.

– Бери, бери. Можешь взять все. Это копии. Но дослушай меня до конца. Дело в том, что мы получили еще три письма, – он снова похлопал руками по папкам. – И письма, – торжественно закончил он, – написаны в одной и той же стилистике. Экспертиза это подтверждает. Близкие, почти идентичные обороты речи и словарный запас слов.

– И снова цепочка? – Рок поднял глаза к потолку.

– Да! – понял его полковник. – Именно туда. И если все это, что здесь написано, подтвердится, то… ты понимаешь, что произойдет?

– Понимаю…

– Вот то-то! Может случиться, что вместо него за решеткой очутимся мы с тобой. Хотя, думаю, нам устроят автокатастрофу.

Рок поежился.

– Что, страшно?

– Да нет! Меня всегда перед настоящим делом бьет озноб. Вы будете докладывать наверх?

– Ты что?! Пока это все бездоказательно. Хотя, я уверен, все, что здесь написано, правда. Надо добыть вещественные доказательства, и тогда… В общем, сделаем так. Этим, после того как ты с ними ознакомишься, займутся другие. Я пока изыму отсюда материалы, касающиеся… а ты попытайся найти автора писем. Сдается мне, что он знает значительно больше, чем пишет здесь… Что касается твоей версии с этим, как его, – полковник заглянул в листок, – Элом, то вряд ли это он. Ознакомившись с материалами папок, ты убедишься, что между шайкой Пада и связанных с ним эти новые не имеют ничего общего.

– Кроме самого главного, к которому сводятся все нити.

– Да, кроме него. Так что надо искать автора этих писем.

Придя к себе, Рок вызвал помощника и направил его в отдел информации.

– Мне надо дела вот этих, – он протянул помощнику листок бумаги с именами Эла и его товарищей по побегу.

Когда помощник ушел. Рок принялся за изучение материалов, находящихся в трех папках. По мере чтения он начинал понимать, какую кашу собирается заварить его шеф. Это была не то что мафия, а скорее сверхмафия, проросшая во все звенья не только торговли и промышленности, но и в управление и само правительство. Некоторые звенья обрывались, и автор писем признавал, что дальше пройти ему пока не удалось. Но и так то, что было собрано, не под силу было не то что одному человеку, но и нескольким отделам столичного уголовного розыска. «Что отделам? – усмехнулся Рок. – Пожалуй всему УГРО за такое короткое время не удалось бы собрать весь этот материал. Не работает ли здесь „неформальная“ организация?» – задал он себе вопрос и не смог на него ответить. Ответ мог дать лишь тот, кто написал эти письма. Следовательно, его надо найти. Но как?

Помощник принес фотокопии затребованных дел. На двух из них были пометки: «Реабилитирован посмертно». Рок взял деле, относящееся ко второму участнику побега, под именем Дон. В деле была запись: «Повторно осужден на восемь лет за убийство по неосторожности. Пересмотр дела установил отсутствие состава преступления. Убийство совершено в состоянии необходимой обороны, когда Дон отбивался от напавших на него с ножами бывших „друзей“ по лагерю. Причина нападения – отказ Дона принять участие в грабеже». Далее следовало, что на суде Дон ни словом не обмолвился об этом. «Воровская этика», – подумал Рок. Обстоятельства убийства выяснились значительно позже, когда был арестован один из участников банды при попытке ограбления сберкассы. Рок посмотрел на дату реабилитации. Это было за полгода до побега Дона из лагеря. Сообщение же о реабилитации и освобождении пришло через пять месяцев после совершенного побега. Тут же выяснилось, что Эл был повторно судим уже после того, как был реабилитирован. Но сообщение об этом запоздало на целый год.

«Опять клерки! – с раздражением подумал Рок. – Власть клерков. Кто это сказал… не помню… но сказано верно… тихие, незаметные, вечно шелестящие бумагами, они сосредоточили в своих руках огромную власть… От того, как они подготовят бумагу, какую внесут в нее информацию, как преподнесут ее министру или еще какому-нибудь высокопоставленному лицу, зависит многое, и за этим многим стоят судьбы людей, судьбы дела, идей, а может быть, и что-то еще большее… Не здесь ли источник процессов разложения и гниения, источник коррупции. Они, как шакалы, крутятся возле крупного хищника, но в отличие от шакалов, которые доедают остатки, сами присваивают себе львиную долю добычи, оставляя крупному хищнику объедки со своего стола. Попробуй взять палку и побить такого шакала – сразу же раздается недовольный и грозный рык крупного зверя… но кажется, что этому приходит конец. Хотя… кто знает? На смену старцам, впавшим в маразм, пришли молодые, но и они в свою очередь состарятся, и тогда… тогда… не начнется ли все сначала?»

Во всяком случае сейчас начался пересмотр многих дел. Именно пересмотр, а не амнистия, как хотели это представить некоторые. Амнистии – прощение. Но разве можно прощать невинного? Пересмотр… маленькое слово, а сколько оно содержит в себе! Год назад начался процесс, который шеф иронически назвал «великое переселение народов». Из лагерей и тюрем возвращались тысячи, а их место занимали сотни, сотни тех, которых еще недавно награждали орденами, высокими должностями, тех, кто до недавнего времени находился в привилегированном положении, жил в специально построенных престижных домах, был прикреплен к специальным магазинам, ездил за границу для «обмена опытом», охотился в заповедниках…

«Они были уверены, что это будет продолжаться вечно, но… ничто не вечно под луной… Приходит время платить по счетам… Итак, меня интересует этот Эл. Никто не видел его мертвым. Это первое. А что же второе? На второе я имею только свою интуицию. И все. С интуицией не пойдешь на ковер к шефу… Однако… Адда! Не подведи, старушка! Надо найти этого, как его? Брюла».

Он снял трубку телефона.

– Тей! – узнал он голос секретарши шефа, – прошу тебя, закажи мне на завтра билет до Гатра самолетом, и вот еще. Шеф не ушел? Я ему должен вернуть папки. Хорошо, иду…

Месяца через два Рок снова пришел в кабинет шефа. За время отсутствия он сильно осунулся и загорел еще больше.

– Ну как? Есть что сказать? – привстал со своего места полковник. – Однако ты сильно похудел, вижу, что поработал…

– Как с теми делами? – нарушил субординацию Рок, но полковник не обиделся.

– Дела продвигаются.

– Я почему спрашиваю. Если этих деятелей уже арестовали, то у меня к ним ряд вопросов.

– Еще нет, но скоро. Ты однако мне не ответил…

– Сообщить есть что. Во-первых, Эл жив. А во-вторых, это его работа!

– Ты уверен?

– На все сто!

– Ну, рассказывай. У меня для тебя чрезвычайно интересная новость, но сначала я хочу выслушать тебя.

– Первым делом я нашел Брюла. Это тот начальник лагеря, – напомнил Рок, – в котором сидел Эл. – Он сейчас на пенсии по инвалидности и занимается выращиванием цветов на продажу. Я ему показал фотографию Эла.

– И что?

– Притворился, что не узнает.

– Почему «притворился»? Может быть, действительно не узнал.

– Нет, узнал. Когда я ему протянул ее, лицо его исказилось злобой. Ну, знаете, как бывает у человека, когда он видит злейшего врага.

– И однако сказал, что не узнает?

– Вот то-то и оно! Отсюда я заключил, что Эл жив.

– Не рановато ли?

– Вряд ли Эл мог вызвать в нем ненависть тогда, когда он сидел в лагере и всецело зависел от воли и настроения Брюла. По-видимому, между ними что-то произошло уже потом.

– Дальше!

– Дальше я сделал вид, что больше не интересуюсь Элом. Показал ему еще ряд других фотографий людей, которых он, естественно, не мог знать. Потом поинтересовался цветами. Мы с полчаса поговорили с ним о том, как выращивать цветы. Затем я, как бы невзначай, поинтересовался его здоровьем. Он сказал, что ему вырезали чуть ли не полкишечника. Мы стали с ним наперебой ругать «коновалов», то есть, врачей. И нашли на этой почве общий язык. Он тут-то мне и сказал, когда и где ему вырезали кишечник. Из-за этого, – сообщил он, – у него постоянные поносы. Я вернулся в столицу и побывал в больнице, куда его, как оказывается, доставила в бессознательном состоянии «Скорая помощь», подобрав на улице. Разыскал хирурга. Им оказался симпатичный молодой парень. Я назвал ему Брюла, он сразу же его вспомнил. – Вы знаете, – сказал он, – редчайший случай бумагофагии. В литературе почти неописан.

– Что это такое? – говорю.

– Есть, – отвечает, – такие психические заболевания, когда человек ест, а вернее, пожирает, несъедобные вещи. Чаще всего бывает копрофагия, это когда едят свои же экскременты, называемые в просторечье, простите, говном.

– Что, есть даже такие? – удивился полковник.

– Представьте себе, есть. Ну так вот, он и говорит, что такого случая еще не было в мировой практике. Брюл, оказывается, съел ни много ни мало, а килограмм десять бумаги. В результате развилась острая непроходимость кишечника. Он пытался избавиться от нее, но не удалось. Его случайно обнаружили в городском туалете. Спасти Брюла могла только радикальная операция.

– Он что, псих?

– В том-то и дело, что нет. Как только он стал приходить в себя, вызвали, естественно, психиатра. Тот не обнаружил патологических отклонений в психике. Вот и возникла загадка, зачем Брюлу понадобилось есть столько бумаги.

– Интересно! Никогда бы не подумал… Ну, дальше что?

– А дальше… я еду в тот самый лагерь, которым командовал раньше Брюл. Там, естественно, новое начальство, но остались старожилы среди охранников и рецидивистов. Выяснилось, что Брюл имел хобби – писать стихи. Он-то и невзлюбил Эла за то, что тот заснул во время чтения. За два дня до своей операции Брюл внезапно собрался в столицу. В журнале «Факел» были опубликованы его стихи. Один майор из старого состава рассказал мне, что Брюлу написал зав. отделом поэзии журнала, чтобы тот приехал и привез все свои произведения для издания отдельной книгой. Как потом выяснилось, редактор этого отдела и не думал писать Брюлу.

– А как попали стихи в журнал?

– Вот тут самое интересное. Журнал испытывал острую нужду в средствах и стал практиковать издательство стихов и рассказов за счет самих авторов. Это тогда как раз разрешили. И вот однажды к нему приходит человек и предлагает крупную сумму за печатание своих стихов, называя себя Брюлом. Редактор не сообразил проверить документы, но надо сказать, что оснований к этому он не имел.

– И ты показал ему фотографию Эла?

– Да! Он не узнал его…

– Ну вот, видишь!

– Подождите. Я тогда показал ему лагерную фотографию Дона, и он сразу же его узнает.

– Дон? Постой…

– Ну, конечно! Это один из тех, кто бежал с Элом!

– Ты думаешь, что Эл поручил ему провести такую шутку с Брюлом?

– Здесь могут быть два варианта. Эл жив и послал Дона. Но может быть, он погиб и завещал месть своему другу.

– Сомнительно.

– Я тоже так подумал и продолжил поиски.

– Подожди, вернемся к этому случаю. Ты думаешь, что Эл и Дон…

– Накормили Брюла его же произведениями? Уверен, что все было именно так.

– Однако они жестокие садисты!

– Как сказать. Если учесть, что оба были несправедливо осуждены, и те издевательства, которые они пережили в лагере, то это еще мягкая кара. Кроме того, у них, по-видимому, не притупилось чувство юмора.

– Ничего себе юмор!

– Каждый шутит в силу своих возможностей. Но откровенно, после того как я узнал, что пришлось пережить Элу в лагере, скажу, что на его месте поступил бы так же!

– Учти, я никогда не буду писать стихов, – с серьезным видом пообещал полковник.

Рок рассмеялся.

– Но я продолжу?

Полковник кивнул и закурил сигарету.

– В одной из тюрем я разыскал Пада. И вот тут – удача! Пад узнал Эла на фотографии.

– Это ничего не доказывает. Он мог его знать раньше.

– Мог, конечно, но он знал Эла только по имени и никогда раньше до ареста его не видел. Дело в том, что Пад узнал на фотографии человека, который приходил к нему за месяц до его ареста.

– Вот как? Значит, он все-таки жив!

– Жив был, во всяком случае до ареста Пада.

– О чем же они говорили?

– Здесь начинается полная бессмыслица. По словам Пада, этот человек приходил к нему с предложением принять участие в розыске спрятанных сокровищ. Дальше вообще какая-то чертовщина. Эл, это был, конечно, он, предложил Паду пригласить своих друзей к участию в поисках сокровищ и их дележу. Потом начал называть Паду общих знакомых. Причем, что интересно, эти знакомые оказались именно теми людьми, которые входили в преступную шайку Пада.

– Чертовщина какая-то!

– Вот о чем я и говорю!

– Странно, – протянул полковник.

– Очень, – согласился Рок. – Это совсем не соответствует тому мнению, которое у меня сложилось об Эле.

– Авантюрист, искатель сокровищ?

– Если судить по его разговору с Падом, то… Но между прочим, вспомнил очень кстати, у Брюла при себе было десять тысяч.

– И что, пропали?

– В том-то и дело, что нет!

– Тогда совсем непонятно. Отказаться от реальных десяти тысяч и заниматься поисками эфемерных сокровищ? Это все?

– Нет! Самое главное впереди. Я подумал, что если Эл причастен к аресту Пада, то ему было бы интересно убедиться, насколько эффективным оказалось его письмо.

– А, понимаю. Ты поехал?

– Да. И вот тут-то меня снова посетила удача, да еще какая! Как я предполагал, Эла опознали жители той улицы, на которой жил Пад. Но это еще не все. Его и Дона опознали в милиции, вернее, в автоинспекции. По выезду из города их остановил автоинспектор и так случилось, что они помогали ему преследовать пьяного водителя. Инспектор получил тяжелую травму. Его они доставили в медпункт, а поскольку в медпункте не было нужной группы крови, ее дал, кто бы вы думали?.. Дон! У него выкачали более семисот кубиков, и только это спасло жизнь автоинспектору. Автоинспекция взяла адрес у Эла и Дона.

– Ложный, конечно?

– Нет! Настоящий! Но когда они, как было условлено, заявились четыре дня спустя по этому адресу, то никого там не обнаружили. А спустя еще месяц в озере километрах в ста от города нашли их утопленную машину. Вот и все. Дальше след потерян.

– И ни одной зацепки?

– Нет! Кроме разве этой. – Рок полез в карман и вытащил свернутые в трубку помятые листы.

– Здесь какие-то математические расчеты и формулы. Я изъял их архива, где хранилось дело Эла. Побывал я и на заводе, где он работал. Мне сказали, что это был чрезвычайно талантливый инженер и к моменту ареста кончал аспирантуру. Был я и в Политехе. Там тоже много говорили о его таланте. Правда, профессор кафедры вскользь намекнул, что Эл занимался какой-то фантастической проблемой. Может быть, эти бумаги прольют ясность. Правда, много из них пропало. Мне творили, что была вначале толстая пачка…

– Хорошо! Я передам их в академию. Попрошу, чтобы разобрались, – пообещал полковник, беря бумаги.

– Итак, больше ничего? – с тайной надеждой спросил он.

– Пока ничего.

– Ладно, иди, отдыхай. Можешь взять себе неделю… нет, три дня отпуска. Потом снова придешь ко мне.

– Мне нужно четыре дня только для того, чтобы отоспаться, – пожаловался Рок.

– Ладно, отдыхай, но будь дома. Если понадобишься, вызову.

– Я устал, Эл, честное слово, устал, – в голосе Дона слышалась отрешенность. – Третий год мы с тобой мотаемся из одного конца страны в другой, не имеем даже постоянного угла, где бы можно было пожить некоторое время без постоянного страха ареста. Ты знаешь, мне все время по ночам снится лагерь и псы… много серых псов… они окружили меня и сейчас бросятся, чтобы разорвать на части. Может быть, вернемся в свою избушку… А? Поставим рядом другую, для тебя и Молли.

– А мои сыновья? Ты о них подумал? Согласятся ли они заживо похоронить себя в лесных дебрях?

– Но они сами хотят!

– Хотят, потому что не понимают. Ты подумай. Старшему только двадцать. Он сам скоро захочет иметь семью.

– Похитим для него нанку!

– Ты же не веришь в то, что говоришь.

– Ну давай хотя бы на время. Года на два. Я как вспомню нашу избушку у горячего источника, так сердце займется от тоски. Только там я себя чувствовал свободным и в безопасности. Ну что мы потеряли в этом грязном мире? Мне он представляется как огромная яма, наполненная дерьмом.

– А тебе не кажется, что мы с тобой как-то помогаем очистить этот мир от дерьма?

– Ты наивен. Эл. Его никто никогда не очистит. Я не верю. И потом… Ну посадишь ты еще десяток, сотню… что от этого изменится? Как будто в них, в этих ворах, подонках – дело.

– А в чем же?

– Во всем. Этот мир, Эл, безнадежно болен. Ему уже ничего на свете не поможет. Он прогнил от корней до вершины.

– Ты читаешь газеты?

– Читаю. Но что толку? Очередная кампания. Немного сильнее, чем прошлые. Просто борьба старой и новой мафии. Вот подожди, когда новое утвердится, то все начнется по-старому. Я уже ни во что не верю. И ты меня не убедишь! Мы своей деятельностью только незначительно ускоряем процесс смены мафий.

– Ты неправ. Мне все-таки кажется, что на этот раз все серьезно.

– Блажен верующий! Я же другого мнения. Чем дальше все зайдет, тем скорее эта гниль уничтожит сама себя. Чем хуже – тем лучше. Мы только помогаем «выпустить лишние пары». А надо, чтобы котел совсем взорвался.

– Ты понимаешь, что ты говоришь, Дон? Это же наш народ, наша земля! Как ты можешь желать такого?

– Земля? Земля, Эл, давно уже не наша. А что до народа, то каждый народ достоин своего правителя. И коль он терпит это, то лучшей участи не заслуживает… Я хочу домой! – Дон встал со стула и пересел на диван рядом с Лоо, которая молча слушала спор друзей.

– И со стороны наблюдать? Ждать, что из всего этого выйдет? Тебе не кажется, что это трусливо и подло?

– Кажется, Эл! Кажется! Но моя трусость и подлость, как ты изволил выразиться, только ма-а-ленькая капля в общем море трусости и подлости.

– Это тебе кажется, что она «ма-а-ленькая». Мы с тобой теперь уже не только вдвоем, но и Лоо, и Молли, и мои дети, обладаем мощным оружием в борьбе с подлостью и спрятаться с этим оружием в дебри – большая, Дон, подлость!

– Ну пойди куда надо и предложи свое оружие. В лучшем случае тебя опять посадят в лагерь, но уже надолго, а скорее, прикончат, как особо опасного. В системе, которая построена на лжи и пропитана ложью, правда – инородное тело. Тебе скорее простят украденные миллионы, чем способность заразить население правдой. Именно заразить. Эл! Потому что правда в нашем обществе – самая опасная зараза. Нет, Эл, больше я этим мартышкиным трудом заниматься не хочу!

– Вот и ты меня бросаешь… – горько произнес Эл. – Сначала Коротышка…

– Ну, Коротышка – другое дело. Ему с нами не по пути. Как это он сказал после истории с Падом? «В ваши интеллигентные игры больше не играю. Подите в…» За всю жизнь не прочитал и пару книг, а раньше меня понял всю бессмысленность нашей затеи.

– Ну почему бессмысленность? – повысил голос Эл.

– Да потому, что на солончаке, кроме чахлой травы и лишайника, ничего не вырастет, а ты хочешь рассадить на нем дубравы.

– Да какой же это солончак, Дон? Вспомни нашу историю. Нашествие мигов. Века они насиловали и грабили народ. И что же, где теперь эти миги?

– Потому солончак. Эл, что тогда было все не так, как сейчас. Тогда народ не проливал слезы умиления от любви к насильникам и грабителям. Вот в чем вся трагедия. Эл. Наш народ напоминает проститутку, которая от частой порки заболела мазохизмом и теперь получает удовольствие от этого…

– Не смей, Дон!

– Пожалуйста, если тебя это раздражает, – он пожал плечами и обнял Лоо.

– Ты пойдешь со мной в мою хижину?

– Пойду, куда ты пойдешь, Дон.

– Но там зимой холодно…

– А здесь и летом…

Эл почувствовал почти физическую боль. Он терял друга, единственного близкого человека, кроме Молли и детей, конечно. Но Молли и дети – это не то… Это совсем не то… Он начал колебаться. Дон, естественно, почувствовал это.

– Отдохни, Эл, а там будет видно.

– Ну хорошо, – сдался Эл. – Только одно последнее дело…

– Ты даешь слово?

– Даю, Дон!

– Что за дело?

– Там, на юге, есть один магнат. Некоронованный король.

– И ты хочешь снять с него корону?

– На этот раз – голову. Мне известно о нем такое, что если бы его сварить живьем в кипящем масле, то это было бы еще гуманно.

– Таких у нас не варят, таким дают Героя Труда, предоставляют квартиру в столице, персональную пенсию и машину. Не говоря уже о том, что прикрепляют к спецпункту распределения товаров и продуктов питания. Ты все еще не избавился от своей наивности. Эл. Но пусть будет по-твоему. Но только в последний раз!

Полковник в этот день пришел на работу на полчаса позже. Из закрытого на ключ кабинета слышен был разрывающийся звонками телефон.

– Вот уже полчаса звонит, не переставая, – поднялась со своего места при входе полковника Тей. – Что-то, видно, очень важное, – нарушая субординацию, добавила она.

Полковник вынул связку ключей, но никак не мог попасть в спешке в замочную скважину. Когда он, наконец, открыл дверь и вошел, телефон, как назло, замолк.

– Какой из них? – подумал полковник, глядя на выстроившийся ряд черных, красных и белых аппаратов.

На всякий случай снял трубку прямой правительственной связи. Услышав голос секретаря члена правительства, курирующего органы, спросил: – Мне не звонили? – и, получив отрицательный ответ, повесил трубку. «Кто же мог еще?» – он снова снял трубку, но уже другого телефона. В это время черный аппарат общегородской связи, скромно стоящий поодаль от своих собратьев, подал голос.

– Слушаю!

– Это я! – услышал он голос президента Академии наук – известного во всем мире математика и физика, с которым две недели назад он имел свидание по поводу рукописи, найденной в деле Эла. – Я вам звоню уже час, – пожаловался академик. – Вы можете приехать ко мне? Срочно!

– Что-нибудь серьезное?

– Не то слово! Срочно приезжайте! Я уже звонил главе правительства и нас примут после пяти вечера. В трубке раздались короткие гудки.

Полковник нажал кнопку вызова секретарши.

– Мою машину! – коротко бросил он, когда секретарша открыла дверь кабинета.

Президент Академии наук Лог нервно ходил по громадному кабинету из угла в угол, время от времени теребя длинную черную с проседью бороду. Сотрудники знали, что этот жест означает крайнее возбуждение «длинного Лога», как его за глаза звали сотрудники возглавляемого им института «Синергетических систем».

– Где? – не отвечая на приветствие вошедшего полковника, обратился к нему Лог, энергично дергая себя за бороду.

– Что «где»? – немного обиделся начальник уголовного розыска невежливости академика.

– Автор! Автор где?

– Здравствуйте! – напомнил ему правила хорошего тона полковник.

– Ах, да! Здравствуйте! – протянул ему руку академик. – Впрочем, мы уже с вами здоровались по телефону. Так где автор? Куда вы его дели?

Полковник развел руками.

– Что-о? Да понимаете ли вы, что вы наделали? Немедленно разыщите автора. Немедленно! – Лог почти кричал. – Это черт знает что!!!

– Подождите, профессор, не кричите, я хочу вам все объяснить…

– Нет! Это я вам хочу объяснить. – Лог подошел к столу для совещаний, стоящему торцом к его письменному, и взял в руки мраморную пепельницу.

– Вот это видите?

– Вижу, пепельница.

Лог фыркнул.

– Пепельница, – иронически проговорил он. – Это не пепельница, а вся деятельность Академии за последние сто лет. Запомните это!

– Вот оно как, – полковник не удержался, чтобы не поддеть Лога и отместку за его невежливость. А я – то думал, за что вам, ученым, ежегодно присуждают премии? Теперь буду знать.

Лог ошарашено посмотрел на полковника, еще раз фыркнул и дернул себя за бороду.

– Ценю ваш юмор! Впрочем… может быть, вы и правы. Но я выразился иносказательно…

– Учитывая, конечно, разность интеллекта?

– Перестаньте ершиться. Да, иносказательно! Но вы своими репликами не даете мне закончить мысль.

– Простите, профессор.

– Так вот, – наклонив голову, академик дал понять, что принимает извинения. – Если представить значимость и объем работы всей, слышите, я подчеркиваю, всей Академии наук за сто лет за эту пепельницу, так то, что кроется за записками, которые вы мне предоставили, можно представить, как весь этот кабинет. Теперь вам понятно, почему я хочу знать, куда вы задевали автора?

– Даже так? – невольно вырвалось у полковника.

– Да! Да! Да! Именно так, молодой человек, – академик внезапно остановился и, глядя прямо в глаза полковнику, тревожно спросил:

– Он жив?

– Наверное, да. Но где он, я не знаю.

– Не понимаю!

Полковник вкратце рассказал академику все, что было известно об Эле. Лог слушал внимательно, все сильнее и сильнее теребя бороду.

– Вы понимаете, что вы наделали? – тихо спросил он, когда полковник закончил. – Такие люди рождаются раз в тысячу лет. Что я говорю, в тысячу? Один раз за всю историю человечества. Понимаете? Один раз! Один-единственный раз дает нам судьба случай, и вы не то что упустили, а погубили.

– Почему я? Это произошло восемь лет назад. Я не могу нести моральной ответственности за моих предшественников. – Лог с досадой махнул рукой.

– У вас вечные ссылки на ошибки предшественников…

– Но вы то можете восстановить отсутствующее. Ведь у вас в руках часть записей, а это ключ.

– Вы думаете, мы не пробовали? Еще как! Но здесь совершенно новая область математики, физики, синергетики. Грешным делом я подумал, что автор записок – космический пришелец из цивилизации, на многие тысячи лет опередившей нашу…

– Постойте! Может быть, он обращался в Академию?

– Исключено! Если бы он обратился, то мы бы сейчас знаете где были?

– Но вполне возможно, что письмо затерялось. Поверьте моему опыту, клерки везде одни и те же, безразлично, где они сидят: в Академии или в правительстве. У вас регистрируются поступающие письма?

– А что? – оживился Лог, – это идея. Возможно, предварительная экспертиза направила материал на рецензию какому-то тупице, и тот до сих пор держит или… во всяком случае можно найти концы…

Лог связался по селектору с отделом предварительной экспертизы и отдал соответствующие распоряжения. Ждать пришлось долго. В Академии информационная служба была явно менее оперативной, чем в уголовном розыске. Наконец, через час томительного ожидания заработал телетайп и выбросил на стол лист бумаги.

– Вот! – торжествующе воскликнул Лог. – Совершенно точно! Эл! Ну, вы молодец… так… так… «Теория синтеза апериодических кристаллов и области их применения». Сто двадцать три страницы. Что? – в замешательстве закричал он. – Отправлена назад? Какой осел распорядился? Заведующего предварительной экспертизы! – почти заорал он в телетайп.

– Я вас слушаю, президент, – раздался голос в динамике.

– Я только что давал запрос по поводу работы некоего Эла.

– Знаю. Я сам провел розыск.

– Почему отправили назад?

– Согласно инструкции. В работе не было визы руководителя и, кроме того, она была неправильно оформлена.

– Виза! Оформлена! Что за идиотизм? Кто дал такую инструкцию? Какой осел?

В динамике послышалось покашливание.

– Вы извините меня, президент, но инструкция утверждена вами…

– Мною? – Лог закрыл правый глаз и как-то сморщился, из-за чего лицо его перекосилось, а борода сместилась вправо. – Этого не может быть, я никогда такой маразм не подписал бы. Пришлите мне ее.

– Вам проще позвонить вашей секретарше. У нее в папках подшиты все инструкции, но если хотите, я пришлю. Это займет полчаса…

– Не надо. – Лог выключил селектор и вызвал секретаршу.

Та минут через пять принесла отпечатанный буквами голубого цвета листок бумаги. Полковник заметил, что в правом углу после «УТВЕРЖДАЮ» стояла размашистая подпись Лога.

– Подсунули на подпись клерки… – лицо Лога покраснело от стыда и смущения.

– Не расстраивайтесь, – пожалел его полковник. – Не все еще потеряно. Мы ищем Эла и, надеюсь, найдем его, если он жив.

– Найдите! Ради Бога, найдите! Вы можете себе представить!

– Теперь представляю. Мы его уже давно разыскиваем. Правда, с другой целью, но теперь вижу, что ваше дело значительно важнее.

– Вот как получается… иногда мелочь приводит к ужасным последствиям.

– За любой мелочью, профессор, стоит что-то крупное…

Через три дня после встречи полковника и президента Академии с главою правительства все телестанции страны дважды передали в эфир фотографию Эла и просьбу Академии наук к нему немедленно связаться с ее президентом. Если бы Эл смотрел телепередачи, то сейчас он был бы уже в столице и, возможно, беседовал с президентом. Но Эл не смотрел их, да и не мог. Вместе с Доном они мчались в скоростной малолитражке по дороге на юго-восток. Навстречу им двигались колонны тяжелых машин, груженных хлопком, автоморозильники с ободранными тушами баранов и открытые грузовики с кузовами, наполненными доверху арбузами.

Дон остановил машину и просигналил идущему навстречу грузовику. Шофер кивнул и, не выходя из кабины, подождал, пока Дон выбрал себе десяток арбузов. Сложив их в задний салон, Дон расплатился с шофером, и они поехали дальше.

Жара была непереносимой. Не помогали открытые окна и ветровые стекла. Врывающийся в салон машины горячий, смешанный с испарениями плавящегося асфальта ветер не приносил облегчения. Эл время от времени смачивал водой из фляги носовой платок, отжимая избыток влаги себе на рубашку, и клал его на голову. Это приносило некоторое облегчение, но через минуту рубашка и платок высыхали.

Дорога шла степью. Вернее, здесь когда-то простиралась степь. Лет тридцать назад здесь еще рос ковыль и летом степь казалась бескрайним серебристым морем, над которым порывы ветра вздымали волны диких высоких трав. Эл помнил эту степь с детства, когда они с матерью жили на окраине небольшого поселка неподалеку от рудника, где работал отец. По степи круглый год бродили бесчисленные стада овец, табуны лошадей, поедая торчавшие над неглубоким снежным настом стебли ковыля. Весной же степь, едва только сходил снег, превращалась в сказочный ковер весенних степных цветов, ярко-красные, голубые и желтые головки которых резко выделялись среди только зарождавшейся зелени трав.

Отец был репрессирован за какое-то неосторожное высказывание в кругу друзей, собравшихся отметить присуждение их заводскому цеху переходящего вымпела. Отца забрали той же ночью, через два часа после того, как последний из гостей покинул дом. Это время. Эл помнил смутно. Мать не захотела оставаться в городе, где все бывшие знакомые и друзья при встрече пугливо отводили от нее глаза. Отцу повезло, он отделался сравнительно легким наказанием. Ему дали всего восемь лет и четыре года поражения в правах. Как только стало известно место отбывания наказания отца, мать продала все вещи, которые можно было продать, и они уехали сюда, в степь. Мать устроилась по специальности в маленькую больницу на окраине, сменив давно рвавшегося в город врача.

Рудник был окружен деревянным, выкрашенным известкой забором, поверх которого шли три ряда колючей проволоки. Отец отсидел в лагере всего три года. Объявили амнистию, и всех заключенных выпустили, а лагерь ликвидировали. Эл помнил, как бульдозеры сносили забор. Жители поселка, вооружившись кто ломом, кто киркой, а кто просто длинной толстой жердью, с каким-то радостным остервенением крушили деревянную ограду, стаскивали крюками колючую проволоку. Несмотря на то, что доски в этой степной местности высоко ценились, их сваливали в большие кучи и сжигали. Эл видел, как один приземистый, в пушистой лисьей шапке, прихватил пару длинных досок и поволок их было домой. Его тут же настигли, надавали по шее, а доски бросили в костер.

После освобождения отец прожил еще полгода. Он надрывно кашлял и сплевывал желтую, с прожилками крови мокроту. Мать отпаивала его кобыльим молоком, но отец так и не оправился. Последний месяц он не вставал с постели. Эл подходил к нему и садился на пол у изголовья, замирая от счастья, когда худая, обтянутая желтой кожей рука отца погружалась в его волосы и ласково гладила по голове.

Отца схоронили летом. Старый завхоз больницы с желтоватыми от курения седыми на испещренном морщинами лице усами под крючковатым носом привез некрашеный гроб, в который положили отца. До сих пор моментами в ушах Эла звучал резкий стук молотка, вбивающего гвозди в крышку гроба.

Осенью они уехали.

Теперь степь была распахана и засеяна пшеницей. Чахлые стебли ее едва достигали в высоту локтя человека. Сквозь редкие ряды ее успевших уже пожелтеть стеблей просвечивалась каменистая почва с нерастворенными глыбами химикалий. Время от времени однообразные дороги скрашивали огромные щиты с плакатами. Плакаты призывали идти вперед, до полной победы…

Двигатель стал глохнуть и сбавлять обороты. Дон включил нейтралку, и машина, прокатив еще метров пятьдесят по инерции, остановилась неподалеку от развесистой липы, бросавшей широкую густую тень на асфальт и придорожную канаву.

– Давай подтолкнем, – Дон вышел из кабины и, держа правую руку на руле, левой нажал на стойку. Эл уперся руками в багажник. Машина сдвинулась с места и покатила.

– Что случилось? Бензин кончился? – выпрямился Эл, когда малолитражка вошла в тень липы. Он снял через голову рубашку и вытер потное тело.

Дон открыл капот.

– Бензонасос перегрелся. – Он пошарил под сиденьем, нашел чистую тряпку, смочил ее водой из фляги и засунул между коллектором и крышкой бензонасоса.

– Пусть охладится. Пока перекусим.

Он открыл багажник, вытащил сложенный вчетверо коврик и постелил в тени у самого ствола липы. Эл тем временем достал из походной сумки хлеб, банку консервов и выбрал на полу заднего салона арбуз.

– Консервы можешь убрать, – Дон поморщился. – После такой жары они в горло не полезут. Режь пока арбуз, а я вымою руки.

В дороге пришлось менять спустившийся скат, и руки Дона были грязные по локоть.

– Удивительные свойства у арбуза, – потянулся Дон за вторым куском, – в любую жару он сохраняет прохладу. – Уф! – облегченно вздохнул он, съев пятый кусок. – Легче стало. Я, знаешь, ужасно люблю арбузы. В нашем городе их почти никогда не было. Завозили крайне редко, да и то незрелые. – Он потянулся за шестым куском, быстро его прикончил и взял следующий.

– Не лопнешь? – Эл съел два куска и теперь лежал на спине, подложив руки под голову.

– Лишнее выйдет. Однако пока отдохну, – Дон с сожалением положил взятый было кусок, весивший не меньше полукилограмма, отливающий блеском выступившего сахара.

– Когда мы закончим твои дела…

– Наши, Дон, наши, – поправил его Эл, отмахиваясь от налетевших на запах арбуза мух.

– Пусть будет наши, – согласился Дон. – Хотя я не вижу в них смысла. Так вот… фу ты, черт, откуда их столько налетело, – он схватил снятую перед умыванием рубашку и, размахивая ею, стал отгонять мух, облепивших арбуз.

– Прикрой его рубашкой, – посоветовал Эл.

– Так вот, когда мы их закончим, – продолжил Дон, – и вернемся домой, в нашу хижину, то там мне уже не придется пробовать этой штуки.

– Ты, я вижу, сластена.

– Грешен! Люблю сладкое, особенно арбузы, дыни, апельсины. А однажды, – оживился он, – дед мой привез ананас. Ты его когда-нибудь ел?

– Не приходилось.

– Мм… тогда ты ничего не видел в жизни. Это такая… такая штука… Ну, я даже затрудняюсь тебе сказать, до чего же она вкусная… а запах! Непередаваемый! Вот если, как бы тебе объяснить, смешать дыню с апельсином… нет, не то. В общем, я не могу тебе передать всей гаммы запаха и вкуса. Хотя, не нужны мне никакие ананасы. Не понимаю, как местные жители выдерживают такую жару. Я бы живьем сжарился.

– Адаптировался бы. Человек – самое адаптивное существо. Он может жить везде, где другие организмы не могли бы существовать.

– Интересно, а почему это?

– Я вообще-то не специалист, но объясню тебе, как я понимаю. По-видимому, существует два типа адаптации: жесткая и пластичная. Жесткая – это когда организм уже рождается приспособленным к данным условиям среды существования. Ему не надо обучаться, приспосабливаться, так как он уже оптимально приспособлен. Но у него нет резервов для переадаптации, если условия существования меняются. Некоторые из них могут жить только во влажном и жарком климате, другие – в пустыне, третьи – в условиях тундры, и так далее. Человек же рождается еще ни к чему не приспособленный. У него пластический вид адаптации, позволяющий приспосабливаться к любым условиям. Он способен, как ни один другой организм, обучаться. У него даже инстинкты не так развиты, как у животных. Животные уже обучены и не могут переучиваться. Поэтому человек и выдерживает такие условия, какие не выдержит ни одно животное.

– Я думаю, – согласился Дон, – если бы в лагере Брюла вместо людей работали слоны, они дохли бы как мухи.

– Особенно, если бы их заставляли слушать стихи, – рассмеялся Эл.

– Ну что? Поедим, может быть? – Дон открыл консервным ножом банку с тушенкой и намазал ею два куска хлеба. Протянул один Элу.

– Ты говорил об адаптации… – напомнил он.

– Собственно, я все сказал… А в тушенке один жир… смотри! В банке только два маленьких кусочка мяса, грамм по двадцать каждый.

– Жулики! Заливают банки дешевым смальцем. Так все-таки про адаптацию…

– Что тебе еще сказать? Ты бывал на спортивных состязаниях или в цирке?

– Смотрел их только по телевизору. А цирк я вообще недолюбливаю. Особенно, когда показывают дрессированных животных. Что-то в этом тягостное, вымученное. И зоопарк терпеть не могу. Сам знаешь, сидел «в клетке», так что понимаю несчастных животных… Послушай! Мне пришла сейчас колоссальная идея!

– Интересно, какая?

– Как совершенно бескровно свергнуть любой насильственный режим в государстве!

– Ну! Очень любопытно, что ты внесешь в теорию революции? – рассмеялся Эл.

– А ты не смейся… Я удивляюсь, как до этого не додумались раньше… Надо сделать то же самое, что делают животные, которых запирают в клетки.

– Что же они делают?

– Перестают размножаться. Если бы женщины в такой стране перестали рожать детей, провели бы забастовку, то любой режим года через три—четыре сдался. Ты представляешь?

– Представляю, – посерьезнел Эл.

– К чему рожать новых рабов и пушечное мясо? Лучше совсем не иметь детей. Хотя бы года три-четыре. Если изменят режим и сделают его более человеческим, то бабоньки наверстают упущенное, а нет, так нет. В чем главная сила земли нашей? В детишках, в этой молодой поросли, и в бабах, которые эту поросль выращивают. Вот где корень всего сущего. А ты посмотри, что с ними делают?! Бабы наши надрываются на работе наравне с мужиками. Где ей время взять воспитывать и растить детей? Утром, чуть свет, тащит их в детсад, потом давится в трамвае или автобусе по дороге на работу, вечером, к концу рабочего дня, нагруженная авоськами, сумками, ползет домой. Да у коровы и то жизнь легче! Ее теленок при ней пасется.

Ты скажешь, теленка у коровы на бойню заберут. А у бабы? Что, нет? Подрастет, дадут пару сапог, берет, автомат, и шагай, парень, за моря-океаны, выполняй свой долг. А кому он что должен, что там за морем потерял? Хорошо еще, если живой вернется, а то и в запаянном гробу, а матери, которая его вырастила, единовременное пособие… за сына… Это не издевательство ли? Да это еще что! Я на первом этапе, когда меня за того мусора осудили, видел такое, что даже сейчас, как вспомню, страшно становится.

Нас уже в вагоны грузили, а тут еще одну колонну пригнали. Смотрю, мать честная, пацаны лет по четырнадцать, низкорослые, худые, с тюремной стрижкой, лопоухие. Ватники на них, как на чучелах огородных, ниже колен… а сами – по пояс конвоирам будут… Думаю, за что же их-то? Какую такую опасность представляют они для державы нашей? Смотрю на них, а к горлу ком подкатывает. Дети ведь! Что же вы, люди, делаете? Вконец совесть свою пропили или уже родились без нее? Воришки, скажешь? Хулиганы? А кто их сделал ими? Кто лишил их материнской ласки, кто бросил на улицу? Кто спаивал отца? Бывало, зайдешь в магазин, а там хоть шаром покати, зато этой самой плодово-ягодной бормотухи – хоть залейся. – Дон зло сплюнул. – Иногда мне кажется, – продолжал он, глядя перед собой отсутствующим неподвижным взглядом, – что это все специально делали, чтобы подорвать силы народа, чтобы, значит, вот так все время было и ничего не менялось. Ты только подумай, сколько за последние десять лет спецдомов для идиотов и неполноценных детей понастроили, для тех, кто, значит, родился от алкоголиков и наркоманов…

Нет! Что ни говори, одна теперь надежда – на баб! Мы, мужики, уже ни на что не способны. А бабы, те, пожалуй, да. Пусть они своим женским оружием воюют за детей своих, за их будущее. Что им сделают? Насильно рожать не заставят. Посмотрим тогда, откуда солдат набирать будут.

– Но тогда страна станет беззащитной.

– Ну и хрен с ней, если такая страна. Кому она нужна?

– У тебя, я вижу, нет совсем патриотизма.

– У меня патриотизм исчез в лагере. Достаточно побывать в нем, чтобы избавиться от патриотизма и от всех иллюзий. Если ты даже до этого был патриотом и попал в лагерь по ошибке, то выйдешь полностью перевоспитанным, если не законченным бандитом, то озлобленным на всю жизнь. Потом, ты говоришь «патриотизм»? Если патриотизм заключается в том, чтобы восхвалять всю эту мерзость, то я не патриот. Вон, ты видел по дороге плакаты?! «Вперед! Вперед!» Куда, спрашивается, мать вашу, «вперед»?! И так всю землю испохабили. Ты посмотри, что здесь со степью сделали? Лет через пять тут ничего расти не будет. Миллионы лет понадобились природе, чтобы создать тонкий слой плодородной почвы, и лет двадцать «патриотам», чтобы превратить все это в пустыню. Ведь это же бандитизм настоящий! А что с лесом сделали? Ты помнишь тайгу, которую мы валили? Три дерева срубим, а только одно из них вывезем. Зачем, спрашиваю, такой погром? У нас с землей обращаются, как когда-то миги с завоеванным городом. С каких это пор патриотизм отождествляется с любовью к режиму? Нет! Патриотизм – это любовь к земле, к народу, к своему языку, культуре, но не к Брюлу и Паду!

– За них сейчас, кажется, взялись.

– Не верю! И давай больше не говорить на эту тему. Расскажи лучше про адаптацию.

Дон поднялся и подошел к машине.

– Ну что? – спросил Эл, когда тот вернулся.

– Пусть еще немного остынет. Давай посидим, пока спадет жара, а то опять где-нибудь станем. – Он снова принялся за арбуз.

– У тебя слишком много злобы. Дон, – тихо проговорил Эл после длительного молчания.

Дон размахнулся и швырнул арбузной коркой в стаю полевых воробьев, которые сгрудились возле выброшенных им остатков пищи на дне канавы и уже затеяли между собой драку. Воробьи с шумом поднялись, но далеко не отлетели, уселись на телеграфные провода и стали между собой переговариваться. Затем стая снялась и куда-то улетела. Один воробушек остался на прежнем месте, время от времени чирикая и поглядывая то одним, то другим глазом на сидящих под липой людей.

– Ничего ты не понял. Эл, – с сожалением отозвался Дон. – Никакая это не злоба, а жалость… Жалость и к себе, и ко всему окружающему… ведь все могло быть иначе… лучше, чище.