Лето незаметно перешло в осень, и, как это обычно случается, с приходом октября пошли сильные дожди. Но дождь — это не так уж плохо, до тех пор, правда, пока вы не попали под него. Белые клочковатые облака, точно гуси, уплыли на юг еще несколько недель назад, и сейчас их место в голубом небе заняли серые клубящиеся массы.

По долине разнесся сильный грохот, нечто среднее между ревом великана и треском, какой бывает всегда, когда кусок скалы обрушивается в ущелье. С того места, где находился городок, могло показаться, что там, где река Ориэль впадает в море, зеленые горные склоны сливаются в нечто туманное; но это обманчивое впечатление создавалось только из-за дальности расстояния. Разлившаяся река, такая же широкая и бурная, каким в это время казалось само небо, испокон веков стекала с гор; но, находясь в городке Твомбли, вы не могли видеть, что за горами открывалась зеленая Долина, покрытая холмами, которые убегали к самому морю.

Листья медленно кружились в потоках прохладного бриза, а некоторые из тех, что оставались на деревьях, были еще зелеными. Большинство же было окрашено в коричневые, красноватые или золотистые тона, и, упав на землю, они скапливались внизу, а потом, мокрые от дождя, начинали источать ароматы, немного затхлые и наводящие тоску, но все равно удивительно приятные.

Огромные серые тучи в небе и зловещий гром обычно означали, что скоро начнется дождь. Усевшись в старое плетеное кресло, изрядно потрепанное временем и едва ли не рассыпавшееся на части, Джонатан Бинг думал о том, что же принесет с собой эта новая осень. Он вдыхал затхлые запахи, исходившие от леса, который был слева от него и так близко, что до него можно было легко докинуть камень, и наблюдал за тем, как три одинокие лодки, плывшие по темноводной реке за городком, торопились к берегу, где можно было причалить и укрыться от дождя. Первые капли тяжело упали на землю, как бы предупреждая, что дождь будет сильным; и тут же по навесу крыши над головой Джонатана весело забарабанил настоящий ливень.

Одобрительно кивая, Джонатан похлопал своего пса по спине, а затем сделал добрый глоток горячего пунша, который приготовил как раз на такой случай. Он видел, что там, на реке, в своих лодках сидят люди, без сомнения промокшие с ног до головы, и это значительно обостряло его ощущения — пунш казался еще более горячим и вкусным, а шерстяной свитер более мягким и уютным, чем был на самом деле. Пожалуй, подумал Джонатан, пора разжечь трубку. А чуть позже он уже попыхивал ею, и ему казалось, что клубящийся дым мутной завесой отгораживал его от дождя и ветра.

Его старого пса, Ахава, названного так в честь седьмого короля Страны-За-Рекой, никто бы не счел худеньким. Да и вообще, по правде говоря, он не очень походил на обычную собаку. Его голова казалась непропорционально большой по сравнению с туловищем и была к тому же круглой, как тарелка. Глаза, немного напоминающие свиные, были расставлены слишком широко — как будто в морду Ахаву подул сильный ветер и они разъехались в стороны. Туловище, покрытое белой шерстью, с тут и там видневшимися серыми и коричневыми пятнами, было непомерно жирным, а лапы — маленькими и короткими. Тем не менее Ахав передвигал ими на удивление быстро и в деревенской пекарне мог бы носиться кругами вокруг какой-нибудь крысы. Однако он поддерживал с крысами более или менее хорошие отношения и поэтому просто не стал бы преследовать и гонять их. Джонатан, подчеркивая добродушие пса, любил шутить, что однажды в амбаре он застал Ахава за игрой в карты с тремя или четырьмя крысами и вороной.

И он, и Ахав жили в этой деревне уже довольно долго, как и почти все остальные жители. Джонатан занимался сыроварением. Он был известен как господин Сыровар, или просто как Сыровар, и в этом не было ничего удивительного.

За его домом, примерно на полпути к густой зеленой кромке леса, находилось несколько зданий сыроварни: в одном из них разместилась коптильня, а остальные были предназначены для хранения готового сыра. Когда Джонатану нужен был копченый сыр, он говорил: «Я пошел в коптильню». Если он хотел взять какой-нибудь другой сыр — чудесный чеддер или сыр с тмином, он говорил: «Я пошел за сыром» — и отправлялся в сырохранилище.

В течение октября и ноября Джонатан, руководствуясь секретным рецептом, делал большие белые круги сыра из козьего молока с изюмом, грецкими орехами и фруктовой эссенцией. Рецепт этот он хранил в секрете. По местному обычаю, в канун Рождества один из кругов этого удивительного сыра разрезали на ломти и ели с фруктовым пирогом, бисквитом, пропитанным хересом, пудингом с вареньем и, конечно же, с медовыми пряниками. В середине ноября Джонатан нагружал лодку сыром с изюмом и плыл вниз по течению, к пристани Ивовый Лес, где продавал сыр торговцам, которые везли его на запад, к побережью, и, в свою очередь, продавали сыр полевым гномам.

Эти гномы, с волнением ожидавшие прибытия торговцев сыром, в огромных количествах заготавливали медовые пряники: частично — для себя, частично — для эльфов, живших выше, в своей Горной Стране. А оставшиеся пряники они меняли на круги сыра с изюмом, который прибывал из городка Твомбли. Медовые пряники, выпеченные с добавлением орешков гикори, корицы и, конечно, меда, а также дюжины зернышек, специй и других замечательных добавок, о которых люди из деревни Джонатана, расположенной в верхнем течении реки, ничего не знали, были такой же неотъемлемой частью праздничного стола, как и сыр с изюмом.

Однажды после полудня, дымя трубкой, Джонатан обдумывал идею обмена секрета приготовления своего сыра с изюмом на секрет приготовления медовых пряников. Но пришел к выводу, что если эту идею осуществить, то ноябрьская торговля потеряет всякий смысл. Курить трубку и одновременно думать — это совсем неплохо. И в этом занятии есть то преимущество, что, пока вы неторопливо вытряхиваете из трубки пепел, набиваете ее заново и разжигаете, а потом глубокомысленно делаете «пых, пых, пых», можно весьма тщательно обдумать проблему. Идея обмена секретными рецептами — плохая идея, решил Джонатан. Это, без сомнения, принесло бы больше вреда, чем пользы. Кроме того, он испытывал определенное чувство гордости — нет, не гордыни, а именно гордости, — потому, что он — единственный человек, отвечающий за изготовление такой удивительной вещи, как сыр с изюмом.

Осень стояла в самом разгаре, и для жителей долины это был обычный серый и дождливый день. Джонатан осушил кружку пунша и постучал трубкой о подошву своего башмака. Было пора, да, несомненно, было пора готовить ужин. Поскольку Джонатан вовремя обо всем побеспокоился, то дождь мог себе лить и лить и его это нисколько не волновало. Наоборот, он скорее радовался дождю, поскольку ему никуда не нужно было идти и ничего не нужно было делать, кроме как хорошенько поесть, немножко почитать и идти спать. Нет ничего лучше ничегонеделания, когда за окном идет дождь. Возможно, один внутренний голос скажет вам: «Нужно прополоть сорняки в саду» или «Нужно покрасить сыроварню», а другой ответит: «Нет, я не могу. За окном дождь льет как из ведра», после чего вы спокойно продолжаете ничего не делать.

Джонатан встал, вышел на крыльцо и, дойдя до блестящей завесы падающих с крыши капель, начал наблюдать за дымом, который поднимался из труб дюжины домов, разбросанных тут и там на склонах холма и дальше вниз, к центру селения. Мимо просеменил Ахав, остановился, потянулся, повертел головой и глухо заворчал, словно услышал непонятный, но подозрительный шум.

Ахав издавал столь низкие и глухие звуки только в том случае, если существовала реальная угроза — например, когда кто-то неслышно влезал в окно сыроварни или из леса показывался медведь, рыскавший в поисках добычи. Поэтому Джонатан Бинг насторожился. Он вытянул шею, заглянул за угол дома, но не увидел ничего необычного. Волнуясь все же и зная, что Ахав одним своим необычным видом может испугать кого угодно, в том числе и медведя, он зашептал ему: «Ату, старина!» Но Ахав, подставив нос под дождь и ветер, лег на землю и притворился спящим, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы проверить, удалась ли его уловка.

Джонатан не двигался с места, прислушиваясь к низкому гудящему звуку, доносившемуся сверху, с серого неба, и замечая, что этот гул постепенно становится все отчетливее. Похожее гудение издают пчелы, копошащиеся в цветах, но этот звук был одиноким и унылым. На секунду Джонатану показалось, что он опять стал маленьким мальчиком, стоящим в одиночестве на лесной лужайке в точно такой же дождливый день. Он не думал об этом — он только почувствовал это всем своим существом, но ощущение заставило его сердце учащенно забиться, а в животе словно стало пусто. И когда он вспомнил про дождь и лес, он сразу узнал этот звук.

Он приставил ладонь к бровям (просто по привычке, поскольку солнца на небе не было уже давно), затем сощурил глаза, чтобы разглядеть крошечное темное пятнышко на фоне облаков. Это была летящая машина, воздушный корабль эльфов, пущенный в полет с горной вершины; он жужжал над долиной чуть ли не в облаках, если, конечно, такое вообще возможно.

Джонатан удивленно наблюдал за этим кораблем — он был первой летающей машиной после той, которую он увидел ребенком на лужайке много лет назад. И хотя сейчас корабль выглядел лишь крошечным темным пятнышком, парящим в облаках, это было самое прекрасное из всего, что Джонатан когда-либо видел, — намного прекраснее изумрудного шара размером с человеческую голову, из местного музея, и, конечно, красивее даже того зрелища, которое он наблюдал, глядя в огромный золотой калейдоскоп, похожий на гигантскую пушку, — его установили на деревенских воротах, чтобы каждый мог в него посмотреть. Но когда ему показалось, что воздушный корабль приближается, когда его воображение нарисовало выступающие с бортов крылья, похожие на крылья летучей мыши, пятнышко бесшумно поднялось в облака и исчезло.

«Эх, видеть бы, что происходит за облаками! — подумал Джонатан. — И-эх!» Но он тут же понял, что это «и-эх» совершенно не выражает того, что он на самом деле чувствовал. Он представил себе, что там, наверху, есть большие озера, наполненные прозрачной дождевой водой, в которых плавают рыбки всех цветов радуги, а над ними парит воздушный корабль. Затем он представил, как эти рыбки иногда выпрыгивают из облаков, точно дождевые капли, но тут же решил, что это для них достаточно сложно. В конце концов, он никогда не видел разноцветных рыбок, выплывающих из облаков, так что это все мало вероятно. Но ему понравилось представлять себе, что творится в облаках, и не важно, есть ли там озера и рыбки на самом деле.

Джонатан подождал немного в надежде, что воздушный корабль появится еще раз. Но этого не произошло, и он взял кружку, книгу и вошел в дом, чтобы приготовить себе тушеное мясо. «Странно, что они выбрали для воздухоплавания такой день, — подумал Джонатан. — Он не очень-то подходит для подобного рода прогулок. Что-то затевается…» Но все, что делали эльфы, почти всегда оставалось тайной, и лучше всего было и не стараться раскрыть ее. Потому что иначе тайна перестает быть тайной.

Солнце село, и наступил невероятно темный вечер; в небе грохотал гром, а в вышине проносились облака, подгоняемые неистовым ветром, который, казалось, никак не мог решить, в какую же сторону ему дуть. Джонатан подкинул в камин дубовых поленьев и, насытившись ужином, тяжело опустился в удобное, мягкое кресло и поставил ноги на низкую скамеечку. Он взглянул на Ахава, который лежал рядом, свернувшись калачиком, и подумал: а не научить ли пса курить трубку? Но эта идея, как он быстро сообразил, была неудачной. Собаки по своей природе никоим образом не приспособлены для этого занятия, поэтому его план потерпел бы неудачу. Джонатан попыхивал трубкой, думая о том, какое это великое дело — уметь получать удовольствие от хорошей книги, а также сидеть в тепле и сухости, быть сытым от вкусной еды и чтобы у тебя во всей деревне был самый жаркий огонь и самое удобное кресло. «Лучше, чем у тысячи королей», — подумал он, не вполне понимая, что хотел сказать этими словами.

Он задремал, лишь начав книгу «Повесть о Лесе Гоблинов» Дж. Смитерса из деревни Бромптон, как вдруг кто-то громко постучал в дверь. В ответ на это Ахав, еще не до конца проснувшийся, запрыгал на месте, прогоняя несносных жаб из своего странного сна. Джонатан толкнул незапертую дверь, и перед ним, стряхивая с куртки капли воды, предстал Гилрой Бэстейбл, его ближайший сосед и мэр городка Твомбли.

Он огляделся. В его взгляде чувствовалась досада, что, в общем-то, было неудивительно, поскольку он был весь в грязи, а волосы, растущие в основном по бокам головы, закрутились спиральками и остроконечными лохмами торчали в разные стороны. На мэре были надеты тяжелое пальто и огромные шерстяные перчатки, источавшие легкий душок, который, впрочем, исходит от любой шерсти, когда она мокрая. Было ясно, что мэр Бэстейбл побывал в самой гуще грозы.

Джонатан сделал рукой приглашающий жест и затворил дверь, чтобы в дом не ворвался холодный ветер. Сначала воздушный корабль, теперь — Гилрой Бэстейбл… не иначе, случилось что-то странное.

— Здравствуйте, Гилрой! Ничего себе ночка для прогулки, верно? Мокрющая, если можно так выразиться, что скажете?

Гилрой Бэстейбл, казалось, что-то пробормотал в ответ, но поскольку его зубы отчаянно выбивали дробь, то Джонатан ничего не понял. Ахав, сообразивший, что никакие жабы не собирались нападать на него, подошел к Бэстейблу и положил голову на его ботинок, намереваясь опять погрузиться в сон. Однако вскоре он обнаружил, что ботинок чересчур мокрый и грязный для того, чтобы на нем можно было удобно устроиться, и поэтому поплелся обратно на свое место перед камином.

— Погода просто отвратительная, вот что я скажу. Бушует ураган, и все ямы на дороге полны грязи. А мою шляпу унесло ветром и бросило прямо в реку. Я видел, как это случилось, и зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами. Шляпа упорхнула, крутясь, словно очумевшая ветряная мельница, дважды облетела вокруг церковного шпиля, а потом шлепнулась в реку и исчезла. Моя новая, с иголочки, шляпа! Что за отвратительный вечер!

— Разве вы не чувствуете себя немножко лучше сейчас, когда вы в доме? — спросил Джонатан.

— Лучше! — пробурчал мэр в нос. — Моя шляпа, она исчезла в реке!

— Не повезло. И в самом деле, как плохо вышло, — сказал Джонатан с сочувствием. Но он имел такое же право распоряжаться этим вечером по своему усмотрению, как и мэр, и поэтому считал, что ничто не должно его испортить. Он повесил пальто и шарф Бэстейбла поближе к огню, чтобы просушить, и затем, после того как путем значительных совместных усилий им удалось снять с Бэстейбла ботинки, Джонатан также поставил их к огню. Ахав тут же проснулся и, приняв размокшие ботинки за что-то другое, решил пожевать их. Однако передумал и опять задремал.

Бэстейбл сел напротив Джонатана, успокаиваясь благодаря воздействию огня. Но чтобы окончательно прийти в себя, жаркого огня, как известно, недостаточно, необходим еще горячий пунш. Джонатан вышел на кухню и вскоре вернулся с деревянной доской и двумя стоящими на ней кружками, из которых валил пар. Он поставил все это рядом с мэром, опять вышел и вернулся на этот раз со своим самым лучшим сыром, украшенным красными, оранжевыми и желтыми разводами и круглым, как голова Ахава. Гилрой Бэстейбл, уже потягивавший пунш, в изумлении воскликнул:

— Ай! — Он чуть не захлебнулся. — Что же это! Сыр, я полагаю, или мою шляпу не унесло рекой!

Он внимательно стал рассматривать сыр и с любопытством ткнул в него пальцем, когда Джонатан положил его рядом и отрезал от головки пару кусочков. Мэр, подняв кружку и наклонив голову, отхлебнул глоток.

— Ну и балда же я! — сказал он с набитым ртом. Благодаря дружественной теплой обстановке его манеры разом улетучились. — Этот вкус мне отлично знаком. Полагаю, это портвейн. Или я ошибаюсь?

— Нет, сэр, — ответил Джонатан. — Это действительно портвейн, а не дурацкое пойло из лавки Бизла. Я смешал его с вином «Осенний каштан», которое завозят из дельты реки.

— Не может быть!

— Это так, сэр, — кивнул Джонатан. — Немного того, капля этого… я думаю, вы согласитесь, что это как раз то, что нужно в такой вечер.

Наконец мэр вынужден был признать этот факт, и если бы дальше все пошло в том же духе, он забыл бы о своей улетевшей шляпе и согласился бы с Джонатаном, что буря, бушевавшая снаружи, — это одно из самых лучших явлений, с которыми он когда-либо сталкивался.

Мэр втолкнул в себя последний кусок сыра, и его глаза подернулись дымкой, став похожими на осеннее небо. Уголки его рта поползли вниз и замерли, так что Джонатан испугался, что кусок сыра оказался испорченным и мэр это почувствовал. Хотя раньше подобного никогда не случалось. Внезапно Гилрой Бэстейбл вспомнил, ради чего он так храбро сражался с бурей, потерял шляпу и шлепал по грязи, забрызгивая штанины и полы пальто. Он пришел со зловещей новостью.

— Послушай, Джонатан, — сказал он таким авторитетным тоном, что даже Ахав пробудился от глубокого сна. — Я же не потащился бы сюда, преодолевая столько препятствий, только ради шутки, ты же понимаешь? Ну конечно нет.

— Да? — откликнулся Джонатан, и в тоне его послышалось разочарование. Он предпочитал шутки серьезным разговорам.

— Нет, сэр! Я пришел поговорить насчет торговцев.

— О каких торговцах может сейчас идти речь? — спросил Джонатан, не испытывая настоящего беспокойства, но просто проявляя любезность из уважения к мэру, который, казалось, раздувался от осознания важности своей миссии.

Старый Бэстейбл строго взглянул на Джонатана:

— О каких торговцах, господин Сыровар? У нас что, их целые толпы, что приходится выбирать, ради кого именно стоит пробираться сквозь бурю по колено в грязи?

Джонатан вынужден был согласиться с тем, что мэр прав, хотя и не видел причин для того, чтобы так распаляться.

— Видимо, речь идет о торговцах с пристани Ивовый Лес, — сказал он, напуская на себя серьезность. — Их что, опять поймали на том, что они распаковывают чужие грузы и подворовывают? Или обменивают их у факельщиков на бренди и разные диковинки?

— Гораздо хуже, — ответил старый Бэстейбл, откидываясь на спинку стула и бросая на него косой взгляд, отчего сразу стал похож на школьного учителя. — Они скрылись — исчезли!

— Они… что?! — воскликнул Джонатан, проявляя наконец настоящий интерес к рассказу мэра. — Но как?

— Я полагаю, они почему-то сбежали. Или, что более вероятно, уплыли вниз по реке. Ивовый Лес пуст. Там не осталось никого.

На самом деле Джонатану до его ежегодного путешествия из деревни Высокая Башня до торговой пристани Ивовый Лес оставалось около недели; там торговцы дали бы ему за рождественский сыр расписку, затем переправили бы сыр вниз по реке к самому побережью и вернулись с медовыми пряниками. И все произошло бы именно так, если бы торговцы были там, в Ивовом Лесу. Но, позвольте спросить, почему все это должно происходить как-то по-другому? Это был единственный вопрос, который Джонатан задал Гилрою Бэстейблу.

— Потому что это известие пришло из Высокой Башни — ответил Бэстейбл. — Пристань Ивовый Лес обнаружили разграбленной и разрушенной. Деревня опустошена, а пристани у реки больше нет. Или, по крайней мере, осталось полпристани — все остальное сброшено в реку. Вся деревня сметена. Вурцл говорит, что это дело рук пиратов, Бизл — что все случилось из-за наводнения, а в Высокой Башне считают, что торговцы сбежали вниз по реке потому, что сошли с ума.

— Как лемминги, — предположил Джонатан.

— Точно, — сказал Бэстейбл. — А что касается меня, то я ничего не знаю наверняка, кроме того, что все они исчезли, и сомневаться в этом не приходится.

— Мне не нравится вся эта история, — заметил Джонатан встревожено. — Что-то затевается. Сегодня я видел воздушный корабль.

— В такую погоду? Очень странно, что он летал в бурю.

— Я сказал себе то же самое. Но потом пришел ты, мокрый как утка.

Бэстейбл не нашелся что ответить. Его надежды оправдались — новость напугала Джонатана, но он не был уверен, что сравнение с уткой было уместным.

— Послушай, — начал он слегка вопрошающим тоном. — Я не уверен, что утки…

Но Джонатан перебил его, несмотря на то что при обычных обстоятельствах он никогда бы не поступил так.

— Мой сыр! — воскликнул он, и Ахав, почувствовав в голосе хозяина опасные нотки, галопом поскакал на кухню, опрокинув стул, а вместе с ним и остатки сыра, и, прежде чем к нему вернулось благоразумие, успел сдвинуть с места еще и крепкий деревянный буфет. Он пробежал обратно по деревянному настилу кухни и выглянул из-за буфета на двух мужчин, которые сами с изумлением уставились на него.

— Эти новости, очевидно, расстроили твою собаку, — сказал Гилрой Бэстейбл, поднимая сыр и отламывая от него ломоть размером с собственный нос. — И должно быть, здорово расстроили. Ты знаешь, Джонатан, о чем говорят в селении?

— Нет, а что? — отозвался Сыровар.

— Все вокруг шумят о том, дружище, что ты смелый парень и твоей смелости хватит на то, чтобы самому отправиться вниз по реке, в сторону побережья, со своим сыром и вернуться обратно с пряниками и подарками эльфов.

— Смельчак же ты, однако! — воскликнул Джонатан, изумляясь этой мысли и прикидывая, сколько времени бы заняло подобное путешествие — неделю, не меньше. — Это дурацкая идея, вот и все.

— Но горожане останутся без пряников! — запротестовал Гилрой Бэстейбл.

«Тогда пусть едят хлеб», — едва не ответил Джонатан, но вовремя отогнал эту мысль. Рождественские праздники без медовых пряников были бы печальными, не говоря уж о подарках эльфов детям. Но эта идея отправиться к морю вниз по реке, текущей среди темных хвойных лесов, опять вызвала у него чувство страха.

Бэстейбл видел, что Джонатан в смятении, и он знал, что в этом случае лучше всего оставить его одного и дать ему спокойно поразмыслить.

— Ладно, — сказал он. — Я вовсе не обязан в одиночку принимать решения за человека, который должен что-то сделать. Я думаю, ты с этим согласишься.

Джонатан что-то пробурчал в ответ и потыкал указательным пальцем в сыр, делая в его поверхности маленькие дырки, пока тот не стал похожим на крошечную луну, которую сняли с такого же крошечного неба, — правильнее сказать, на половинку луны, поскольку вторая половина была съедена Гилроем Бэстейблом. Когда Гилрой увидел, что Джонатан истыкал пальцем весь сыр, ему уже не хотелось запихивать себе в рот и эту вторую половинку.

— Послушай, — сказал Гилрой, — ты испортил сыр.

— Что? Я? — проговорил Джонатан, погруженный в свои мысли. — О да. Полагаю, я его испортил. Истыкал его весь и продырявил, да? — Он взял истыканный желтый кусок, оторвал от него большую часть и кинул в сторону Ахава, который, казалось, мог учуять близость сыра даже несмотря на то, что крепко спал. Сейчас ему снился сон про клад, который он нашел, и там были говяжьи кости и мороженое — две великие страсти в жизни собак. Каким-то образом кусок сыра оказался во сне и приобрел там вид мороженого. Все еще не до конца проснувшись, Ахав поднял его, пожевал секунду, после чего, ощутив, что сыр ни по вкусу, ни по консистенции с мороженым ничего общего не имеет, внезапно испугался, что его отравили, и проснулся окончательно. Очень неприятно ошибаться, когда полагаешь, что вместо одной еды и питья ешь и пьешь совсем другое.

Однако, едва пробудившись, Ахав забыл о своем сне, и поскольку он все-таки был собакой сыровара, то ему не составило труда определить, что же такое он поедает. Он с аппетитом проглотил кусок, а в это время хозяин и Гилрой Бэстейбл неторопливо двинулись к дверям. И тогда Ахав подумал, что это отличная идея — стащить остатки испорченного сыра, лежащего на доске.

Погода ничуть не улучшилась — порывистый ветер продолжал дуть с прежней силой в сторону центральной части долины, расположенной между горами. Лес темной полоской выделялся на фоне неистово бушующего неба. Во внезапно возникшую в облаках брешь выглянул луч лунного света. И тут же озарил долину и темный лес, словно по волшебству, отбросив на склоны холмов колышущиеся тени. Валуны, кусты и заросли малины, выглядевшие при дневном свете такими знакомыми и приветливыми, сейчас, искаженные причудливым светом луны, казались страшными и угрожающими ночными призраками. Джонатан порадовался, что это Гилрой Бэстейбл, а не он должен проделать утомительный путь в такое время. Но, по крайней мере, перестал идти дождь. Если ветер будет дуть и дальше, к утру он сгонит к океану последние облака и рассвет будет ясным и чистым в лучах холодного осеннего солнца.

Мэр заверил Джонатана в том, что разговор о путешествии по реке будет перенесен на утро. Следующий день был рыночным, и они договорились встретиться в Ратуше, чтобы обсудить случившееся в Ивовом Лесу и решить судьбу предстоящих праздников.

Вернувшись к своему креслу перед очагом, Джонатан опять попытался взяться за «Повесть о Лесе Гоблинов». Он сделал вид, что вопрос о путешествии к побережью исчерпан и что это легко подтверждается той беззаботностью, с которой он принялся за чтение. Однако он просто смотрел на буквы и через одну-две страницы вдруг осознал, что совершенно не понял прочитанного.

— Смельчак же, однако, — пробормотал он, и Ахав, возлежавший на другом кресле, естественно, решил, что речь идет о нем, и слегка испугался, что Джонатан начнет ругать его за исчезнувший сыр.

«Значит, смельчак? Что ж, несомненно, — подумал Джонатан. — Ведь это я — господин Сыровар, и это у меня есть чудесный маленький плот, и, значит, именно я больше всего во всей деревне гожусь для того, чтобы совершить подобное путешествие. Однако же недели путешествия по пустынной реке…»

Этот план, довольно трудновыполнимый для Сыровара, лучше всего было обдумать при свете дня. Джонатан знал по опыту, что ночью многие вещи выглядят мрачнее и туманнее, чем они есть на самом деле.

Наконец настало время ложиться спать, и Джонатан погасил фонарь, запер дверь на засов и забрался под одеяло. Ахав предпочел провести ночь на своей подстилке, недалеко от тлеющих угольков, и, едва устроившись, тотчас же погрузился в свои сны.

Ахав проснулся первым, поскольку огонь в камине уже потух, а утро было на редкость холодным. Джонатан лежал в своей кровати, накрытый одеялами, поверх которых он положил еще пуховое покрывало — оно было таким огромным, что укрывало Джонатана с макушкой и спускалось до самого пола. На ночь он обычно надевал ночной колпак и полосатую пижаму, и поэтому у него в кровати было так же жарко, как в печи гномов во время выпечки медовых пряников. Ахав прыгнул на кровать и начал рыться в одеялах, делая вид, что занимается поисками какого-то важного предмета, который он здесь якобы потерял. Разбуженный от прикосновения чего-то холодного, Джонатан вскрикнул и переполз к краю кровати, предоставляя Ахаву возможность занять противоположный.

Но из— за громкого тиканья карманных часов, которые лежали рядом на столе, ему никак не удавалось опять заснуть. И чем упорнее Джонатан пытался игнорировать этот звук, тем более громким он казался. Кроме того, пятка, вместо того чтобы довольствоваться теплом и уютом, вдруг начала чесаться; и она не просто хотела, чтобы ее почесали, но и требовала, чтобы ее вытащили из-под одеяла и хорошенько размяли. Но Джонатану было слишком тепло и уютно, чтобы обращать внимание на подобные глупости. Когда ему удалось наконец не обращать внимания на тиканье и зуд в пятке, Ахав вдруг начал громко храпеть, словно был не псом, а медведем гризли, и сучить лапами. Ему снился очень захватывающий сон, в котором он преследовал лодку с сидящим в ней странным маленьким человечком в высоком цилиндре, мчась за ней вдоль берега реки.

В ярости — не в дикой, а в тихой утренней ярости — Джонатан выскочил из постели. Кроме того, на колокольне пробило семь раз, и если он хотел успеть в Ратушу к половине девятого, то ему пора было вставать.

Первое, что он делал каждое утро, — это ставил на плиту кофе. Он молол пригоршню темных, маслянистых кофейных зерен с таким расчетом, чтобы полученный порошок занял треть чашки, бросал его в фарфоровый кофейник и на три четверти наполнял водой. Затем ставил рядом кастрюлю воды для овсяной каши и нарезал ломтиками пшеничный хлеб для тостов. Вскоре вода в кофейнике начинала булькать, и точно в тот момент, когда она закипала, Джонатан снимал кофейник с плиты и давал кофе завариться. Густой кофейный аромат наполнял кухню, и Джонатан принимался за чашку кофе. В эти минуты для него не существовало больше ничего.

Когда он и на этот раз с удовольствием принялся за тосты с персиковым джемом, овсяную кашу и кофе с сахаром, на кухню протопал Ахав. Еще сонный, он как следует потянулся и встал у стола, во все глаза глядя на ломтик намазанного маслом тоста. Джонатан отломил кусочек, намазал на него тонким слоем джем и бросил его Ахаву, который тут же нашел, что тост и в самом деле хорош. Затем они с удовольствием расправились еще с одним тостом.

Покончив с завтраком, Джонатан вышел из дома и побрел по посыпанной гравием дорожке к сыроварне. Там он вытащил из-под укрытия тележку. Вместе с Ахавом, который то семенил рядом, то отдыхал в доме, Джонатан выносил из сырохранилища сыры всех сортов и размеров и грузил их на тележку. Тут было и полдюжины глиняных горшков, наполненных плавленым сыром, и три куска с разноцветными разводами — тот самый сыр, которым они с мэром лакомились ночью. С потолка сырохранилища свисали сыры, сделанные из козьего молока, покрытые корочкой поваренной соли, и среди них можно было найти треугольники чудесного сыра с луком, беконом и сардинами.

Вскоре тележка была нагружена, и Джонатан стал спускаться вниз по склону холма в сторону центра селения, не уставая восхищаться ясным небом, инеем, покрывавшим коньки крыш, и льдинками, плывшими в водах глубокой тихой реки к самому морю. Погруженный в свои мысли, он не заметил, что в какой-то момент его тележка слегка покачнулась и внезапно стала тяжелее. Когда же он оглянулся через плечо, то увидел, что это Ахав залез в тележку и задремал там среди сыров.

В Ратуше было шумно и суетливо. Десятка два любителей поспорить и поторговаться били себя кулаками по открытым ладоням и надрывали глотки, чтобы никто не сомневался в том, что сказанное очень важно. Лицо старика Бизла, владельца магазина «Мануфактура и товары повседневного спроса Бизла», было красным; очки сползли на кончик носа. Во весь голос он заявлял о том, что, по его мнению, пристань Ивовый Лес просто-напросто смыло течением. По его словам, он имел научное доказательство того, что пирсы, выстроенные там, не могли столько лет без последствий противостоять бешеным атакам вздувшейся реки. Если присутствующие удосужатся взглянуть на диаграммы и схемы, которые он принес с собой, то все согласятся со сказанным им. После этого жителям городка Твомбли следовало бы немедленно приступить к укреплению своих берегов на случай подобной опасности.

Однако люди не проявляли должного интереса к словам мистера Бизла, главным образом потому, что его диаграммы и схемы они имели возможность лицезреть каждый год — старик непременно являлся с ними в Ратушу с началом сезона дождей. Его удивительные чертежи с изображениями фортификационных сооружений средних веков были испещрены множеством цифр и подписей к ним типа «нагрузка давлением», «воздействие потока» и «турбулентные завихрения потока» — слова, выглядевшие значительными и важными.

В споре участвовал и старик Вурцл, местный ученый. Джонатан просунул голову в дверь и услышал, как Профессор Вурцл говорил:

— Мы уже видели ваши пирсы и пристани, мистер Бизл. Мы уже видели их столько раз, что они набили нам оскомину!

Хотя все это Профессор Вурцл сказал достаточно громким голосом, Бизл сделал вид, что ничего не слышит. В заключение Профессор еще раз повторил свои слова насчет оскомины и в шутку напомнил всем, что он — ученый, а мистер Бизл — всего-навсего простой зеленщик. И это было действительно так — в городке Твомбли, а может быть, и во всей округе он был известен как настоящий ученый. У него была лаборатория, забитая всевозможными устройствами и аппаратами, в которых все время что-то кипело и свистело.

Но больше всего Профессор Вурцл преуспел как историк. Он не только знал обо всех событиях, которые происходили в Твомбли — как в настоящем, так и в прошлом, но и был в курсе, как и чем жило большинство местных семейств. Кроме того, ходила молва, что однажды он ушел в восточные горы и жил там с месяц у Солнечных эльфов. Правда, это было очень давно — тридцать или даже сорок лет назад, и поэтому среди местных жителей мало кто знал об этом факте. Но зато всем было известно, что Вурцл, пытавшийся как-то разгадать тайны Стутонской Топи — влажных, удушливых болот, поросших лилиями (эта топь находилась много ниже пристани Ивовый Лес), натолкнулся там на завязшие в камышах развалины очень большого, очень старого и очень красивого парусного судна, напоминавшего шлюп или галеон.

Судно было наполовину погружено в стоячую воду, и из-под сплошного покрова водяных лилий наружу торчали лишь носовое украшение и три мачты с обрывками одеревеневших от времени и полусгнивших парусов. Носовое украшение было сделано в форме страшного дракона со сложенными крыльями. В центре каждого его глаза сиял крупный драгоценный камень, в одном глазу был рубин, а в другом — изумруд. Мачты были украшены резьбой в виде странных рун и непонятных иероглифов. У Вурцла возникла идея срезать все части корабля, возвышавшиеся над водой, и переправить их вверх по реке в Твомбли.

Он, конечно, понимал, что эту идею можно осуществить лишь в том случае, если иметь в распоряжении баржу, инструменты и нескольких помощников. Поэтому Профессор вернулся в Ивовый Лес и нанял там трех торговцев с плотом. Несмотря на то что погода уже начинала портиться, Вурцл со своими помощниками незамедлительно отправился к болотам. Но не успели они проплыть и полпути, как на плот обрушилась жестокая буря, и путешественникам пришлось пристать к берегу. Два дня они отсиживались в прибрежной пещере, а плот, мачты и паруса тем временем трепали ветер и дождь. Наконец двое из торговцев не выдержали и отправились пешком обратно в Ивовый Лес. Когда буря утихла, Профессор и оставшийся с ним торговец (у которого, кстати сказать, был невероятных размеров нос и потому его, наверное, звали Флейта-нос) продолжили путешествие на плоту, каким-то образом все-таки выдержавшем шторм. Но их ждало жестокое разочарование.

К ужасу бедняги Вурцла, буря так потрепала обломки таинственного шлюпа, что все выступающие над водой части исчезли, лишь белые и желтые лилии украшали безмятежную водяную гладь. Профессор и его помощник долго шарили в воде, но обломки корабля словно растворились в мутной жиже. И тогда Флейта-нос, промышлявший прежде охотой на диких гусей, начал выражать сомнения и недовольство.

Сначала он говорил, что только сумасшедший может совершить такое путешествие ради какого-то заколдованного парусника. Затем он стал ныть, что сумма, которую Вурцл предложил ему в качестве вознаграждения, не покрывает и половины затраченных усилий.

— У меня, — причитал Флейта-нос, — восемь маленьких детей, и на всех — одна пара ботинок, которую им приходится носить по очереди, а кроме того, мне нужно содержать жену, у которой больные суставы.

Под конец он стал намекать на то, чтобы Профессор отдал ему деньги, которые обещал тем двум дезертирам, которых, как он выразился, лишь «стоило послать подальше».

Они брели по мелководью несколькими сотнями футов ниже по течению от того места, откуда начинались болота, как вдруг Вурцл увидел, что на дне среди камней блеснуло что-то зеленое. Он опустил руки в воду и, с секунду пошарив в гальке, достал оттуда изумруд — тот самый камень, который украшал глаз дракона. Они потратили на поиски еще два дня, тщательно осматривая дно и перебирая песок и гальку, и в результате нашли два рубина размером с ягоду клубники и украшенный резьбой обломок мачты длиной в три фута, застрявший в зарослях камыша, а также прелюбопытнейший, но совершенно непонятный механизм. Оба рубина Профессор отдал Флейта-носу, который вернулся в Ивовый Лес и за участие в столь смелом предприятии был немедленно избран мэром.

Граненый изумрудный глаз Профессор Вурцл привез с собой в городок Твомбли, где любезно передал его местному музею. Обломок мачты он изучал несколько лет, расшифровывая руны и разбирая иероглифы. Наконец из текста, вырезанного на мачте, ему удалось понять, что речь шла об истории народа эльфов-пиратов, живших на далеком Острове в Океане, в сотнях лиг от побережья, заселенного полевыми гномами. Но зачем они отправились на своем корабле вверх по течению реки? Почему бросили его и как давно это произошло? Все это оставалось тайной.

Встреча проходила в лучшие часы этого осеннего утра. Почти каждый из тех, кто пришел сюда, имел какое-нибудь важное сообщение для остальных, или, по крайней мере, думал, что имеет. Бизл высказал свое мнение, Вурцл — свое, после чего Гилрой Бэстейбл раз шесть повторил, что он не может встать ни на чью сторону, но что по этому поводу, насколько он понимает, должны высказаться все остальные. Высокий деревянный потолок старой Ратуши по-настоящему сотрясался от шума и криков, но это совершенно не мешало Ахаву, который остался охранять сыр снаружи, преспокойно спать и даже видеть сон о путешествии по подземной пещере в поисках имбирных пряников.

Джонатан воздерживался от выступления, несмотря на многочисленные намеки, которые высказывали многие, обсуждая вопрос о том, что рождественские праздники все равно должны состояться, независимо от того, остались на пристани Ивовый Лес торговцы или нет. В действительности Джонатан уже знал, что ему делать. Прошлой ночью, глядя на горящие угольки, он принял твердое решение. Путешествие, вне всяких сомнений, маячило на горизонте, маня его, словно лесная нимфа, — и, видно, это было предопределено ему судьбой. Он слышал, и не раз, рассказы о морском побережье, вечно окутанном туманом, об огромных рыбах и морских чудовищах, которые резвятся в садах из водорослей. Эти истории очень нравились Джонатану, хотя, как и большинство жителей городка Твомбли, он был в этом отношении довольно непритязательным. Правда, несмотря на то что его соседи больше всего на свете любили слушать истории о путешествиях в дальние страны, их, кроме, пожалуй, Профессора Вурцла, не слишком привлекала перспектива отправиться туда самим.

Все мысли Джонатана были устремлены к предстоящим приключениям. Через некоторое время споры в Ратуше немного поутихли, и его самого наконец попросили взять слово. И он, преисполненный чувства гордости, важно вышел на середину зала. Раздался гром аплодисментов, Джонатан поднял руку, призывая односельчан к тишине, и начал свою речь. Ко всеобщему Удивлению, он сказал именно то, что хотели услышать жители городка Твомбли, — что все эти версии относительно того, что случилось на пристани, конечно, очень интересны, но в данном случае требовались не теории, а конкретные действия.

— Кто-то из нас, — твердо произнес Джонатан, — должен отправиться на юг и совершить обмен и при этом успеть к Рождеству, иначе праздники будут испорчены. Без медовых пряников праздничный стол будет выглядеть пустым, а дети загрустят, оставшись без подарков эльфов. И тогда рождественские праздники постигнет та же участь, что и пристань Ивовый Лес, — попросту говоря, они будут погублены.

Джонатан говорил вдохновленно. До этого жители городка Твомбли не были уверены в том, согласится ли он пуститься в это путешествие. Судя по пессимистическому докладу Гилроя Бэстейбла о его разговоре с Джонатаном прошлой ночью, Сыровару явно не очень этого хотелось. И поэтому, выслушав Джонатана, все прокричали громкое «ура!», сбежались к нему, подняли на плечи и понесли вниз по главной улице. Ахав удивленно взирал на эту картину. Даже Вурцл и Бизл, несмотря на разногласия, были, казалось, вполне довольны. Вурцл радовался, что ему предоставилась возможность продемонстрировать свои диаграммы и схемы, а Бизл был рад совсем по другим причинам.

Остальную часть дня Джонатан провел на рынке, обменивая сыр на капусту, ветчину, грибы, на связки лука и чеснока. Его тележка, которую он повез обратно домой, оказалась такой же тяжелой и загруженной, как и утром. Ахаву на обратном пути не было позволено вновь попользоваться этим видом транспорта — Джонатан боялся, что пес раздавит все продукты. Кроме того, ему приходилось теперь идти в гору, и поэтому он совершенно не горел желанием тащить лишнюю тяжесть в виде пса. Колеса тележки дважды увязали в грязи, поэтому, когда Джонатан наконец добрался до крыльца своего дома, он был так же заляпан с ног до головы, как и Гилрой Бэстейбл после своей схватки с бурей. Но в целом это был очень далее неплохой день. Решение совершить это путешествие казалось Джонатану сейчас почти столь же мудрым, как в тот момент, когда он выступал в Ратуше.

Но ужин в тот вечер был не таким приятным, как обычно, поскольку Джонатан полностью погрузился в свои мысли и мало обращал внимания на то, что делает. Кукурузные лепешки подгорели и по вкусу напоминали уголь; бобы в супе с ветчиной никак не желали довариться, а когда он наконец принялся за них, оказалось, что они нисколько не стали мягче. А поздно вечером Ахав, не просыпаясь, вдруг вскочил и на негнущихся лапах раза три пробежался по комнате, жалобно поскуливая. При этом один его глаз был открыт, а другой — закрыт. Если учесть подгоревшие лепешки и испорченные бобы, то поведение Ахава было явно дурным предзнаменованием.

Джонатан не стал притворяться, что не знает, в чем тут дело. Во всем, конечно, было виновато предстоящее путешествие, которое он обещал совершить, с важным видом выступая в Ратуше. Когда же во дворе стало темным-темно, а в лесу между деревьями завыл и засвистел ветер, Джонатану еще больше захотелось сидеть вот так здесь, в своем доме, и греться у огня. Дух домоседства взял верх над жаждой приключений, и он принялся расхаживать по комнате взад-вперед, то строя план путешествия, то разбивая его в пух и прах. Он почти чувствовал, как над рекой проносится холодный ночной ветер, и представил себе мокрые носки — проклятие каждого, кто путешествует на плоту. Он представил, как почувствует досаду и разочарование, когда обнаружит, что запас яиц кончился, а свежее мясо перестало быть таким уж свежим. Если он не остановится, чтобы поохотиться — а это был вид деятельности, к которому Джонатан никогда не испытывал склонности, — то большую часть путешествия ему придется просуществовать на овсяной каше, вяленом мясе и черствых бисквитах. К счастью, до начала декабря он мог бы собирать и дикую смородину, которой особенно много во влажных лесах, ближе к побережью. Но как бы ни хороша была дикая смородина, она не сможет пролежать много дней, оставаясь все такой же свежей и вкусной. Мысли эти были весьма невеселые, и чем больше Джонатан шагал туда-сюда, тем меньше ему хотелось куда-либо отправляться.

В какой— то момент его посетила дикая мысль — а не сложить ли все свои ценные вещи в тележку, побить в доме оконные стекла и вывесить на двери какой-нибудь знак, оповещающий о том, что дом ограблен, а его самого увели пираты. Идея вначале показалась неплохой, потому что в их городке частенько ходили слухи о пиратах. Джонатан мог бы просто тихонько ускользнуть, пользуясь темнотой, и отправиться вверх по реке в Малый Беддлингтон или, например, в Город Пяти Монолитов. Он мог бы уйти и никогда не возвращаться, чтобы не обсуждать ничего со всеми этими людьми, которые так беспокоятся о том, что он рискует своей головой, отправляясь в это дурацкое путешествие. Джонатан опять принялся расхаживать по комнате и размышлять, и тут ему стало ясно, что в его плане есть несколько существенных пробелов. Во-первых, не исключено, что пираты никоим образом не сообщают окружающим о своих преступных делах и, вероятно, не позволяют делать это и своим жертвам. А во-вторых, если ему все-таки придется совершить путешествие, то какая разница, куда идти — на север или на юг, плыть по реке на плоту или тащить свою поклажу по дороге?

И так Джонатан мерил шагами комнату, оплакивая свою судьбу и считая в ней виноватыми всех жителей городка Твомбли, что, конечно, было немного несправедливо. Эта Судьба, которая только сегодня днем манила его, точно лесная нимфа, теперь подмигивала ему и смотрела хитрым взглядом, как мокрый и грязный бродяга.

Резкий стук в окно оторвал Джонатана от его мыслей. Этот стук мог означать две вещи: либо беда сунула свой нос туда, где ей совсем не были рады, либо то же самое сделал Дули — толстенький, но добродушный паренек. Громкое хихиканье, доносившееся снаружи, указывало на то, что это был Дули. По правде говоря, Джонатан хорошо относился к этому подростку, который временами соображал так же хорошо, как сосновая шишка, и верил всем чудесным и удивительным историям, которые ему рассказывали, и больше всего тем, которые казались очевидной ложью. Несмотря на это, Дули был славным пареньком и очень любил Ахава, с которым у него было полное взаимопонимание. Дули мог разговаривать с псом часами, заглядывая ему в глаза и время от времени что-то бормоча на ухо.

Джонатан, радуясь компании, открыл дверь. Жестикулируя и что-то выкрикивая, Дули вбежал в дом; несмотря на холодный и ветреный вечер, он был без куртки.

— Хей-хо! Сыровар! — воскликнул он, вращая глазами так же быстро, как вертится лист в порывах ветра. — Это здорово, что мы отправляемся в путь, хей-хо!

— Да, видно, так, Дули. Видно, так, — ответил Джонатан без особого энтузиазма.

— У меня был дедушка, — сказал Дули и умолк, словно это было единственное, что он хотел сказать.

Джонатан подождал минутку, готовясь выслушать очередную сумасшедшую историю.

— У всех, Дули, был или есть дедушка. У каждого из нас.

— Что я хотел сказать, сэр, если вы простите меня за то, как я говорю, так это, сэр, то, что мой дедушка взял и уплыл на юг, сэр, вот. И он нашел, сэр, большой сундук, там, на побережье. Знаете, такой сундук, как тот, в котором вы или я храним одежду. И знаете, господин Сыровар, что было в сундуке?

— Нет, — сказал Джонатан.

— Большой жирный клоун, — ответил Дули, — весь размалеванный и украшенный перьями и алмазами и тому подобными штуками, с хвостом, закрученным как штопор. Заколдованная свинья, вот что это, по-моему, было на самом деле. Свинья, которая прикинулась цирковым клоуном.

— Что за чудеса, Дули! Кто рассказал тебе это?

— Мама, — ответил Дули. — Но сначала она рассказала мне об осьминоге, который проглотил моего дядю.

— Ага, вот оно что. Очевидно, эта история окажется настолько же невероятной, как история про заколдованную свинью-клоуна. Что ж, это придаст путешествию особое очарование.

— Да, точно! — Дули едва не кричал. — Только представьте себе это! Только представьте себе такие чудеса!

Тут проснулся Ахав и, тяжело переваливаясь, поспешил к Дули, приветственно махая хвостом, после чего оба просеменили к камину, чтобы поболтать там наедине. А Джонатан возобновил свою беготню по комнате.

Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь о предстоящем путешествии, но рядом был только один человек, и то уже занятый беседой с собакой. Да, все это было весьма печально.

Джонатан попытался взбодриться, представив себе, что его будут встречать, чествовать как героя, когда плот подойдет к пристани в городке Твомбли, нагруженный медовыми пряниками, сластями и подарками эльфов для детей; там будут и калейдоскопы со светлячками и мраморными шариками внутри, которые перекатываются и сверкают, словно ожившая радуга в лучах заходящего солнца, и лунные сады в стеклянных шарах, и удивительные дворцы и пещеры, и крошечные рыбки, которых можно увидеть только сквозь увеличительное стекло. Как было бы здорово за неделю до Рождества вернуться в городок Твомбли на плоту, груженном всеми этими богатствами!

Джонатан окончательно убедил себя, что это было бы здорово, и принялся обдумывать, что же ему необходимо взять с собой в путь. Но чем больше он об этом думал, тем скучнее ему становилось. А когда он вспомнил о штормах, гоблинах и долгих милях пути, то опять впал в уныние.

— Господин Сыровар! — раздался вдруг голос со стороны камина. Джонатан вздрогнул — он забыл, что в комнате находился еще и Дули. — Мы возьмем с собой Ахава, господин Сыровар, когда отправимся на плоту по реке?

— Думаю, я отправлюсь один, — ответил Джонатан. — Ты на плоту не поплывешь — или, по крайней мере, не со мной.

— Как! — воскликнул Дули. — Неужели вы думаете, мистер Сыровар, что кто-то смог бы отправиться в путь без такой собаки, как эта?

— Нет, — сказал Джонатан. — Не представляю себе этого.

— Вот-вот, сэр! Никто не смог бы. Мой дедушка никогда не отправлялся в путь и даже не надевал куртки без такой собаки, как эта. Он называл псов «примером». Собаки были примером для него. Они служили дедушке «хорошим примером того-то» или «плохим примером этого».

— Очевидно, твой дедушка, Дули, отлично знал своих собак.

— Ну еще бы! — воскликнул Дули, да так громко, что Ахав вскочил на ноги и едва не взвыл. — Ему ли не знать своих собак! Должен сказать, если вы позволите мне продолжить, что его пес, Старый Батон, был именно тем псом, который нашел клад недалеко от Ущелья Хмурых Скал.

— Это был настоящий клад?

— Еще бы не настоящий! — затрещал, как попугай, Дули. — Это был огромный железный горшок, вроде тех, в которых гоблины готовят себе людей на ужин. И знаете, господин Сыровар, чем был набит этот горшок?

— Не имею ни малейшего представления.

— Красными драгоценными камнями, огромными, как дом. Их было там, наверное, сикстильон, и изумруд Вурцла по сравнению с ними выглядел бы зеленым муравьем.

— И все они были в горшке гоблинов?

— Да, он был набит ими, словно корзинка черешней!

— Так, значит, твой дедушка стал богатым человеком.

— Как же!.. Он сходил на ферму, чтобы взять там тачку, а когда вернулся в ущелье, камни исчезли!

— Не может быть! — сказал Джонатан.

— К сожалению, все случилось именно так, мистер Бинг. Камни исчезли, но зато вместо них в горшке оказалось несметное количество леденцов на палочке, любого вкуса, какого только пожелаете. Дедушка всегда был неравнодушен к сладкому, поэтому исчезновение камней нисколько не обеспокоило его. Он начал грузить леденцы в тележку, и знаете, кто в этот момент вышел из зарослей?

— М-м…

Дули внезапно умолк и огляделся по сторонам. Затем, так, что его едва было слышно, прошептал:

— Гоблины… Они собирались пообедать и несли большие ножи и вилки, и при этом громко щелкали зубами, которые торчали во все стороны. Дедушка сразу понял, что все дело тут в колдовстве. А потом один огромный гоблин, у которого глаза были размером с ветряки, подошел к дедушке. Он открыл свой рот, который был больше, чем ваша дверь, и, как вы думаете, что у него было внутри?…

Джонатан собирался покачать головой, но тут в дверь громко постучали, и он забыл об этом. Дули сразу же показалось, что в дверь постучал не кто иной, как гоблин с глазами-вертушками и чем-то ужасным во рту. Он в страхе вскрикнул, подскочил на месте и бросился к окну. После чего развернулся и через кухню побежал к черному ходу, спасаясь от демонов.

Но гость оказался всего лишь Гилроем Бэстейблом.

— Джонатан, Джонатан, Джонатан Бинг! — громко кричал старый Бэстейбл с таким волнением, словно его поджаривают на сковородке.

— Что случилось, Гилрой?

— Я, Джонатан, принес с собой приличную сумму и список, в котором указано, кто сколько денег вложил. Мы решили, если ты, конечно, не против, сделать все так же, как всегда, — то есть мы покупаем у тебя сыр, а ты привезешь нам медовые пряники и все остальное. Даже если все обернется не очень хорошо, деньги мы собрали хорошие. По крайней мере, тебе не придется беспокоиться за деловую сторону предприятия. Как тебе это?

— Неплохо, Гилрой. Но, пожалуйста, не проси ни о чем больше.

Джонатан был не очень-то разговорчив этой ночью, но не потому, что люди надоели или наскучили ему, а просто у него было грустное настроение.

Мэр же решил, что Джонатан устал после трудного дня и поэтому его необходимо развеселить. Он оживился, зашагал по комнате взад-вперед, и лицо его сияло, как начищенный медный таз. Сделав три-четыре шага, он останавливался и восклицал:

— Что за чудесный, великолепный, просто удивительный день! — и улыбался, глядя сквозь очки. А умолкнув на минутку, продолжил: — Ты знаешь, что парни готовы были тащить тебя на плечах домой и идти с тобой по холмам? И они бы сделали это. Но я запретил, потому что знаю, что подобные чествования, Сыровар, не в твоем вкусе.

— Спасибо, Гилрой. Ты абсолютно прав.

— Ну что ж, Джонатан. Мы приготовили провизию для тебя и сложили ее внизу, у пристани, а также предоставили тебе самый лучший плот. Я знаю, Джонатан, что у тебя есть свой, но этот намного лучше. На нем установлен новый румпель, и им может управлять один человек, и вообще плот способен плыть без парусов чуть ли не вверх по течению. Этот плот, дорогой Сыровар, просто чудо — плот для принца. Мы погрузили на него запасы мяса — соленого и сушеного, — а также бочонки с цукатами, разносолами, пшеничной мукой, овсянкой и маринованными овощами. Еще там есть бочонок рома и портвейна, а также всякие кастрюли, сковородки и все кухонные принадлежности, которые только могут тебе понадобиться. Ближе к заднему краю плота установлена рубка, мы все погрузили туда, и еще там осталось много свободного места. Надеюсь, ты сделаешь все, что нужно?

— Думаю, да, Гилрой. А сыр не промокнет, если меня настигнет буря?

— Он останется в целости и сохранности.

— А этот плот оснащен так же, как мой собственный? У него две мачты, есть прямой верхний парус, передний парус и большой кливер?

— Кажется, там есть все, что ты перечислил, Джонатан.

— А запасная веревка — длиной в двести футов — и кусок парусины?

— Парусина есть, а веревка будет завтра.

— Хорошо, — сказал Джонатан и немного оживился, поняв, что работы там еще хватает.

— Послушай, Джонатан, ты можешь отплыть послезавтра? Вурцл говорит, что это было бы разумнее всего. А он, возможно, осведомлен лучше других.

— Не знаю… — замялся Джонатан. — Это уже так скоро…

— Чем больше ты будешь тянуть, Сыровар, тем вернее тебя застанут бури и штормы. А завтра тебе как следует помогут, к тому же половина работы уже сделана. Ну что, договариваемся на послезавтрашнее утро?

— Да, — ответил Джонатан, — надеюсь, что так и будет.

Ближе к центру долины русло реки становилось извилистым, а вода в ней темной. Тенистые тополя и ольховые деревья взбирались вверх по наклонной песчаной косе, а под ними стелились заросли мха и конского щавеля. Осеннее солнце, кажущееся огромным в утренней дымке, неторопливо поднималось из-за округлой гряды гор на востоке; водовороты и речная рябь переливались солнечными бликами и искрились.

Джонатан Бинг и Ахав сидели на бревне, у того самого места, где река плавно начинала делать большой изгиб. Джонатан бросал камешки в воду, в легкие водовороты у берега. Он сидел, подперев подбородок ладонью левой руки, и от этого Ахаву казалось, что его хозяин, кидая в воду камешки, не получает от этого занятия никакого удовольствия. Время от времени большая лягушка, зеленая, с темными полосками, проплывала среди листьев, которые оторвало от далеких зарослей лилий. Каждая лягушка смотрела на Джонатана и Ахава большими немигающими глазами — словно знала страшную или удивительную тайну, но ни за что бы не сказала ее этим двоим на берегу, которые, конечно, изнемогают от желания узнать ее. Но если тайна и была, то она ускользала вниз по реке, вместе с лягушками — когда они проплывали мимо плота вокруг косы и исчезали в тени.

Восходящее солнце приветствовало своими лучами Сыровара, который уже час, если не больше, сидел на бревне. Его брюки были все мокрые от утренней росы. Это было утро того дня, когда они должны были отплыть, и солнце для Джонатана было не очень-то желанным. Ветер и дождь, бушевавшие в прошлые дни, были позабыты, плот Джонатана стоял нагруженный сыром, съестными припасами и пустыми бочонками, которые на обратном пути должны быть использованы для хранения медовых пряников и подарков.

Именно поэтому солнце и не было таким уж желанным — ведь погода была хорошая, и Джонатану и Ахаву не оставалось ничего, кроме как забраться на плот и отчалить. Толпа односельчан, вставших с восходом солнца, заполонила пристань, к которой был пришвартован плот. Не пройдет и часа, как они отправятся домой и будут есть теплые пироги, жирные кусочки бекона с подливой и пить черный кофе. Джонатану совсем не хотелось думать об этом.

Солнце встало, а значит, пора было спуститься на пристань и отплыть от нее в полном одиночестве. У него не было сейчас настроения ни вышагивать туда-обратно и думать, как делал он в ту ночь, когда к нему пришел Дули, ни рвать на себе волосы и скрежетать зубами, ни хмурить брови, как это частенько делали герои книг. Вместо всего этого он, как дурак, просто сидел здесь, на бревне, и швырял в воду камешки, в зеленый лес водяных растений.

Неожиданно рядом раздался знакомый голос:

— Здорово, Джонатан!

Голос прозвучал слишком громко и бодро для такого часа и такого случая. Это Гилрой Бэстейбл пришел за ним.

— Вот ты где! — воскликнул он.

Джонатан помахал ему в ответ рукой.

— Что за рассвет, старина! Само Его Величество Солнце взошло, чтобы посмотреть, как ты будешь отплывать, дружище Бинг!

Тяжело ступая, Гилрой Бэстейбл спустился вниз и присел рядом на бревно. С тех пор как его зимняя шляпа исчезла в бурю в реке, ему пришлось носить летнюю шляпу, довольно широкую, но отлично скроенную. Бэстейбл почесал у Ахава за ухом, что было достаточно странно, поскольку он вообще-то не очень признавал собак. Но Ахав, возможно, относился к героическим псам, поэтому для него это не было удивительным событием. Старый Бэстейбл откашлялся раз семь и чихнул так оглушительно и с такой силой, что его шляпа слетела с головы и, кружась, как мельничное колесо, стала плавно опускаться в беспокойные воды реки. Мэр бросился за ней, двигаясь на удивление быстро, если учесть его возраст и габариты. Ахав, однако, был столь же быстр и кинулся к шляпе почти в тот же самый миг, когда она слетела с головы Бэстейбла. Оба они пробежали футов тридцать вдоль берега, причем у Гилроя одна рука была на макушке, словно он придерживая ту самую шляпу, которую преследовал. И он и пес настигли бежавшую шляпу прямо у самого края воды и одновременно бросились к ней. Ахав застрял у Бэстейбла между ногами, и тот, удивленно вскрикнув, споткнулся и полетел вниз головой, прямо к своей шляпе, которая, кружась, взлетела в этот миг в воздух. Гилрой врезался в поросшую травой кочку, Ахав в стремительном натиске налетел прямо на него. Кружась, шляпа приземлилась точно на голову Ахаву. Плывя вдоль берега мимо плавучих листьев водяных лилий, несколько пучеглазых лягушек тотчас же остановились, с удивлением уставившись на взъерошенного мэра, лежавшего на земле, раскинув во все стороны руки и ноги, и на собаку со шляпой на голове, которая явно была ей мала. Джонатан подошел к Гилрою Бэстейблу и помог ему подняться на ноги, после чего снял шляпу с головы Ахава и встряхнул ее, а потом на всякий случай еще раз. После чего все трое направились по дороге к пристани.

Человек тридцать или сорок односельчан смотрели на них во все глаза, когда они обошли мельницу и появились из-за большого мельничного колеса, которое крутилось в таком же неторопливом темпе, как текла река. Раздались крики, аплодисменты, а внук старика Бизла затрубил в трубу. Несмотря на утреннюю дымку, солнце начало припекать довольно сильно, и в его лучах плот выглядел очень эффектно, просто по-королевски. Джонатан помахал всем рукой, а Ахав запрыгал, слегка скособочась, словно необузданная лошадь на параде.

Вероятно, жители городка не видели никогда ничего подобного, поэтому они продолжали радостно кричать и рукоплескать. Ахав выбежал на лужайку, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, тем самым вызывая всеобщее восхищение. Джонатан подумал, а не выступить ли ему с речью, и попытался представить, что бы он мог сказать. Но он отправлялся в путешествие всего лишь на несколько недель, и, по правде говоря, никаких настоящих опасностей в это время у него не предвиделось. Как кто-то сказал, он был весьма смелым парнем для такого путешествия. Поэтому, спустившись с пристани, Джонатан помог Ахаву влезть на плот и, кивнув на прощание своим друзьям и соседям, принялся отвязывать швартовочную веревку.

Внезапно из задних рядов толпы раздались крики:

— Профессор идет! Ура старине Вурцлу!

Джонатан приостановился и, оглянувшись, увидел Профессора. На нем были надеты походные шорты и шапка с козырьком, и он со всех ног спешил к плоту. Вбежав на пристань, он остановился, пыхтя, как закипевший чайник, затем закинул на плот небольшой чемоданчик и сам спустился туда же. Лицо его было красным, как помидор, а очки запотели.

— Уфф! — единственное, что он мог сказать. — Уфф!

В перерывах между этими «уфф» он ухитрялся улыбаться толпе на пристани и с самым серьезным видом кивать изумленному Джонатану. Просто Профессор ни минуты не мог сидеть без дела — иначе он не был бы Профессором Вурцлом. Ему нравилось говорить про себя: «Я на этом собаку съел» — и именно это он и сказал Джонатану.

— Я на этом собаку съел, Сыровар, — произнес он, коротко кивая ему, и в сопровождении Ахава, сопевшего у него за спиной, прошел в носовую часть и под восторженные крики отвязал швартовочную веревку и бросил ее на палубу.

Джонатан был в изумлении. Смысл действий Профессора Вурцла был очевиден, а его замечание насчет «съеденной собаки» явно свидетельствовало о том, что все споры и восклицания были бы лишними. Очевидно, Профессор твердо решил тоже отправиться в это путешествие. Джонатан опустил шест в тихие воды крошечной гавани. Оба смельчака помахали руками мэру Бэстейблу, который стоял, придерживая шляпу обеими руками за тулью, и плот неторопливо поплыл по реке Ориэль.

Перекладывая румпель на правый борт, Джонатан развернул плот кормой к берегу и направил его на середину реки. Они проплыли мимо бревна, на котором Джонатан сидел утром, и обогнули длинную заводь, но лягушек там что-то не было видно. Джонатан надеялся, что увидит, как все они собрались на большой совет амфибий, но зеленая лужайка на берегу заводи была пуста, и только какой-то ежик с черным подвижным носом вышел из лесу, чтобы попить воды. Когда плот наконец миновал заводь и неторопливо поплыл по течению, оба путешественника облегченно вздохнули, а Ахав, до этого старавшийся ни на миг не потерять бдительности, погрузился в сон, пристроившись в рубке среди бочонков с сыром.

— Итак, господин Сыровар, — произнес Профессор, набивая трубку темно-шоколадным душистым табаком, — вот мы и в пути! Пусть меня выпорют, как зеленого и неопытного моряка, если я не прав!

Джонатану, не очень знакомому с морскими выражениями, вместо слово «моряка» послышалось «хряка», поэтому на какой-то миг он решил, что у Профессора не все в порядке с головой.

Длинные закрученные пряди сухого табака вылезли из чашечки трубки и свесились с краев, точно ветки сосны. Указательным пальцем Профессор впихнул их обратно, но они продолжали упорно вылезать наружу. Наконец Вурцл чиркнул спичкой и зажег табак; свисавшие пряди сгорели и перестали выпадать наружу.

— В самом деле, — глубокомысленно пробормотал он, — плывем.

— Должен сказать, — заметил Джонатан в ответ на замечание Вурцла, которое было на редкость верным, — не знал, что ты тоже собрался в это путешествие, Профессор. Гилрой Бэстейбл ни слова не говорил об этом.

— А, — протянул Профессор, — Гилрой сам ничего не знал. Он же не занимается наукой и научными исследованиями. Хотя, наверное, ему следовало сказать. Тогда он погрузил бы на плот пару дополнительных бочонков с соленым мясом. Но это ерунда — у меня есть оружие и деньги, и мы сможем купить еще припасов, когда доплывем до Высокой Башни.

Услышав об оружии, Джонатан пришел в недоумение. Почему Профессор счел необходимым упомянуть о нем? Не запугивал ли он его? Джонатан вспомнил фразу насчет «хряка» и холодно посмотрел на Профессора.

Однако все вскоре разъяснилось. Профессор раскатал свои спальные принадлежности, и Джонатан увидел, что к ним привязано странного вида оружие. Оно напоминало мушкетон — средневековый пистолет, к которому зачем-то прикрепили гобой и миниатюрное мельничное колесо. Джонатану это оружие показалось очень грозным.

— Так ты вооружен! — воскликнул он, указывая в сторону мушкетона.

— Я ведь только что говорил о нем. Ты разве никогда не видел его раньше?

— Нет, никогда, — ответил Джонатан. — Что это за штука? Наверное, очень дорогая?

— О да, — отозвался Профессор. Он неторопливо набил трубку, затем придирчиво осмотрел ее и поплотнее примял табак. Трубка придавала Профессору такой авторитетный вид, что Джонатан тут же решил зажечь и свою.

— Очень древняя конструкция, — продолжал Профессор. — Я нашел его тогда же, когда мы со стариком Флейта-носом искали пиратское судно. Оно было там же где драгоценные камни и обломок мачты. Да, это оружие, по сути, является чудом изобретательской мысли, Сыровар. Механика лежит в основе всех наук, и именно она венчает мироздание. Ты согласен?

Джонатан кивнул:

— Я тоже всегда так думал. А может, зарядим его и пальнем разок? Всего один выстрел в воздух, а? Да, механизм тут сложный. Что это за маленькие ручки сбоку, все в точечках? Они похожи на щупальца кальмара.

— Верно, похожи, — согласился Профессор, задумчиво разглядывая оружие. — Когда я разбирался с устройством, мне ни разу не пришло в голову это сравнение, но теперь я вижу, что тут и в самом деле есть какое-то сходство с щупальцами. В действительности же это лопастной маховик установки скорости.

Эти слова Джонатану не говорили ни о чем, но он решил сделать вид, что термин ему знаком.

— А, точно, — произнес он, — лопастной маховик. А может быть, стрельнем из него разочек по камням? Мне бы хотелось посмотреть, как вертится этот маховик. Ну а эта занятная штука как называется?

— Я называю ее ведущим роликом. Как мне кажется, это такой вид гироскопа, но у меня нет в этом полной уверенности.

— То есть ты не можешь сказать точно?

— Нет, я уверен, но не совсем. Я на самом деле никогда еще не испытывал эту штуковину в деле. Некоторые иероглифы, вырезанные на мачте, упоминают о ней, но они слишком трудны, и я не смог их толком понять. Хотя общий смысл как будто уловил. Механика, господин Сыровар, — это основа любой конструкции.

— Ну конечно.

— А если известны законы механики, Сыровар, то можно сделать определенные умозаключения, а на их основе — и конечные выводы. И если знаний не хватает, то на основе умозаключений все равно можно сделать законченный вывод.

Джонатан пристально посмотрел на Профессора, а затем на его ружье. И чем больше он всматривался в него, тем больше находил в нем сходство с чем угодно, но только не с оружием. Скорее это устройство походило на большого заводного кальмара с причудливым носом и воронкообразным ртом. Джонатану страшно захотелось запустить эту штуку и посмотреть, как будут крутиться эти колесики. Что может выглядеть более устрашающим, подумал он, чем оружие эльфов?

Но Профессор, казалось, испытывал неприязнь к такому занятию, как стрельба по камням, и Джонатан не стал настаивать. Наверняка он еще не раз увидит, как действует эта штука.

Утро выдалось прохладное. Время от времени дул легкий ветерок, и на речной глади появлялась рябь. Но когда солнце поднялось выше, оно стало по-настоящему припекать, и ветер совсем стих. Джонатан начал удивляться — почему он так боялся этого путешествия? Он сидел, опершись спиной о стенку рубки, и смотрел на деревья, которые росли на берегу и неторопливо убегали вдаль. Тут и там на середину течения выносило спутанные клубки лилий. Когда подошло время обеда, путешественники прошли настолько широкий участок реки, что вода в нем была почти стоячей, и здесь было столько лилий с неестественно огромными цветками фиолетового, розового и желтого оттенков, что они покрывали почти всю поверхность реки от одного берега до другого.

На мелководьях иногда можно было увидеть цапель, расхаживающих туда-сюда на своих ногах-ходулях. То и дело они опускали в воду клюв и хватали рыбу. Да, решил Джонатан, река — это просто какое-то чудо. Не будь он так голоден, он бы задремал, а плот и без управления несло бы течением. До Города У Высокой Башни, расположенного в миле от старинных развалин, они доберутся не раньше чем через день, и пока им не оставалось ничего, кроме как ждать.

Джонатан постучал трубкой о ботинок, спрятал ее в карман брюк и собрался с силами, необходимыми для того, чтобы пройти несколько шагов до рубки. Он нарисовал себе в воображении кусок, а еще лучше два куска вяленого мяса и ломтик сыра чеддер. Также неплохо съесть буханку хлеба, поскольку дюжина припасенных буханок может за несколько дней зачерстветь.

Но едва Джонатан поднялся, как услышал (а может, это ему только показалось) странный звук, нечто вроде бормотания, исходивший откуда-то издалека. Точно определить местонахождение источника этого звука было довольно сложно, но бормотание было таким низким и шелестящим, что казалось, это был голос самого страха. Джонатан быстро выпрямился и прислушался. Все стихло. Тогда он решил, что это просто ветер шуршит в камышах, но в следующий момент вспомнил, что собирался поесть. Едва он об этом подумал, как загадочное бормотание раздалось вновь. Ему стало ясно, что это не ветер, а чей-то голос, причем почему-то приглушенный. Странные звуки разбудили Профессора, который с криком вскочил, хватаясь за свое устрашающее оружие, но спустя несколько секунд протер глаза и убедился, что он не где-нибудь, а на плоту и плывет к морю. Джонатан несколько раз многозначительно подмигнул ему и прижал к губам указательный палец.

Профессор быстро сообразил, что к чему, и оба присели на корточки и застыли, точно пара крокетных воротцев. Едва Профессор открыл рот, видимо, чтобы что-то сказать, как загадочный звук раздался вновь — громкое «хум, хум, хум». Казалось, он исходит из ниоткуда и в то же время он — везде, словно это было бормотание самого духа реки, нашептывающего свои страшные тайны. Профессор скосил глаза в сторону и какое-то время пристально смотрел на кончик носа Джонатана, а затем приложил ухо к деревянной стенке рубки.

— Да это же проклятый пес! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Клянусь, это он!

Джонатану такое объяснение показалось весьма неубедительным — по опыту он знал, что Ахав, хотя ему и снились какие-то удивительные сны, не умел разговаривать. Но тут голос смолк, и путешественники одновременно вскочили, обошли рубку с обеих сторон и ногами толкнули приоткрытую дверь. Внутри, на полу, среди бочонков с припасами, мирно лежал Ахав.

— Привет, дружище Ахав, — сказал Джонатан.

Ахав поднялся и, потянувшись, вышел на палубу.

— Он выглядит совершенно невинно, — заметил Джонатан и посмотрел на Профессора.

— Да-да, конечно, конечно, — воскликнул Профессор. — Это моя маленькая шутка. Собака, разговаривающая, как человек, и тому подобное. Такая шутка. Ха-ха! А? Смешно, правда?

— Да, сэр, — согласился Джонатан. — Но мы слышали этот голос. Как, по-твоему… Нет, нет, я не угадал. Нет, — повторил он опять, — это не то.

— Что не то? — воскликнул Профессор, горя желанием услышать версию Джонатана и втайне надеясь, что она окажется такой же глупой, как и его собственная.

— Как, по-твоему, пес может разговаривать во сне?

— Ну… — проговорил Профессор, бросая на Джонатана ответный взгляд. — Нет, не думаю. По крайней мере, я не представляю, как бы он это делал. В Малом Беддлингтоне я видел одного гнома, у которого была обезьяна, и эта обезьяна умела читать стихи. Сначала она как будто гипнотизировала всех. Потом вставала, прямая, как мачта, и декламировала «Стенания безумца» — точно так же, как делали бы это ты или я. Сейчас я как ученый ни за что бы не поверил в эти россказни. И все же я уверен, Сыровар, что в нашем мире — мире науки — нет какого-то ключа, который бы открыл одну из дверей — возможно, одну из боковых дверей.

Профессор проницательно взглянул на Джонатана, а затем с философским видом зажег свою трубку. Джонатан, однако, вернулся к разговору о говорящей во сне собаке.

— Но я думал, Профессор, что если собака видит сон, в котором, например, есть человек, то не может ли этот человек говорить, как обычные люди? И тогда, если и собака разговаривает во сне, то она должна издавать явно не собачьи звуки; может быть, люди в этих снах вставляют иногда словечко…

— Та обезьяна из Малого Беддлингтона… — Но прежде, чем Профессор опять пустился рассказывать об этой обезьяне, Джонатан стрелой пронесся мимо него и выскочил из рубки. Каким-то образом плот вынесло течением к песчаной косе, на которой густо росли деревья. Он накренился и со скрипом сел на мель. Да, совершенно точно сел. Они застряли посередине реки, причем своей носовой частью плот заехал в песок чуть ли не на треть длины.

Они бились около часа, стараясь столкнуть плот в глубокую воду, которая мирно бежала вдоль самой косы. Но все напрасно, плот врезался в песок слишком глубоко, чтобы их усилия возымели какое-то действие. Длинный деревянный шест не находил на песчаном дне никакой твердой опоры, от которой можно было оттолкнуться, он лишь просто увязал в песке.

Наконец Профессор решил передохнуть и присел на пустой бочонок.

— Кажется, мне все ясно, Сыровар.

— А-а, — протянул Джонатан, не вполне понимая, о чем идет речь. — Что ты имеешь в виду?

— Да вот это. Мы не можем, и я думаю, ты согласишься, сдвинуть плот с этой косы. Ни ты, ни я.

— Согласен.

— И при этом мы не можем сидеть и ждать, когда в реке поднимется вода.

— Тоже верно. И потом, прежде чем подняться, вода может и опуститься. А подъем воды может означать бурю, и я думаю, нам совершенно ни к чему пережидать ее здесь, на мели, посередине реки.

— Совершенно верно, — сказал Профессор. — Именно так. Как я понимаю, мы — люди науки.

— Думаю, ты прав.

— А люди науки должны использовать свои головы, верно? Сейчас моя голова говорит мне, что сняться с мели можно тремя разными способами. Первый — с помощью мышечных усилий, но это, как мы видим, не имеет результата. Тогда у нас остается две возможности. Первая — поставить на бизань-мачте парус и, воспользовавшись встречным ветром, раскачать корму и вытолкнуть ее в воду. Затем с помощью течения, отталкиваясь шестами, мы могли бы освободить и носовую часть.

— Неплохая идея, Профессор, очень неплохая. Но мы уже потратили лучшую часть дня на то, чтобы решить эту задачу. И разве не добились лишь того, что развернули плот и посадили на мель весь левый борт?

— Даже если и так, разве это сильно ухудшило ситуацию?

— Нет, — сказал Джонатан. — Думаю, нет. Но ты упомянул о третьем способе. В чем он заключается?

— Можно было бы доплыть в лодке до дальнего берега. Затем, обвязав веревку вокруг какой-нибудь толстой ольхи и используя блок и снасти, мы могли бы стянуть плот с мели.

Джонатан на минутку задумался.

— Боюсь, что до берега слишком далеко. Мокрый канат тяжел, и одному человеку с ним не справиться. Потому что другому пришлось бы, конечно, остаться на плоту. А какое давление будет оказано на такую длинную веревку, как только плот понесет течением? Мы скорее всего в результате останемся без веревки, блока, снастей и вообще без всего.

— Как только плот сошел бы с мели, мы могли бы просто перерезать веревку. А тот, кто остался бы на плоту, мог затем развернуть его, чтобы подождать лодку. Если мы будем бояться, нам не удастся осуществить вообще никакой план.

Обмениваясь мнениями, путешественники сидели на плоту и попыхивали своими трубками, и вдруг оба подумали о том, что полтора часа назад они собирались пообедать, но так и не сделали этого.

— Ты голоден, Профессор? — спросил Джонатан.

— Невероятно.

— Может быть, нам стоит перекусить?

— Думаю, стоит.

Оба встали и направились к рубке, но тут же застыли на месте. Из рубки, теперь уже совершенно точно, доносилось приглушенное бормотание — как будто кто-то беседовал с кем-то бубнящим голосом. Джонатан осторожно прислонил ухо к двери и уловил странные обрывки фраз вроде «волосатая штука», «гоблин» и «кадки мороженого». Он не сомневался, что слышал именно это. Тогда он распахнул дверь, и друзья заглянули внутрь, не зная даже, чего им ждать. А увидели они Ахава, круглого, как бочка, склонившегося над наполовину пустым бочонком с солеными овощами — очевидно, вторая половина уже покоилась у Ахава в животе. Крышка на бочонке была приоткрыта. Тайна становилась все более загадочной.

Профессор заговорил первым:

— Очевидно, ваш зверь весьма активно взялся за овощи.

— Похоже на то.

— Это чрезвычайно странно.

— Действительно. Но как ему это удалось? Даже если бы он смог дотянуться до крышки бочонка, он ни за что не смог бы ее открыть.

— Верное заключение, Сыровар, — пробормотал Профессор. — Творится нечто непонятное.

Оба тихонько зашли в рубку, хотя и тогда, когда они стояли снаружи, им было ясно, что там никого, кроме Ахава, нет. Кругом стояли бочонки всевозможных размеров, на полу тут и там грудами лежали веревки, парусина, ведра, разнообразные припасы, инструменты и снасти. Но среди всего этого добра не было загадочного бормочущего существа. Да, это была настоящая головоломка.

Джонатан снял шляпу и почесал затылок. Оба пожали плечами, а затем почти одновременно воскликнули:

— Пустые бочонки!

В рубке была ровно дюжина пустых бочонков, и Джонатан, надеясь застать врасплох того, кто, возможно, спрятался внутри одного из них, на цыпочках подошел к самому ближнему бочонку и протянул руку к крышке.

Профессор издал такой звук, какой, наверное, могла бы издать обезьяна, если бы при этом ей еще заткнули кляпом пасть, и жестом велел Джонатану подождать. Он выскочил наружу и тут же вернулся, держа в руках свое оружие, а затем крутанул кальмароподобные ручки маховика. Затем прищурил один глаз и кивнул Джонатану.

Сыровар сорвал с бочонка крышку, потом с другого, с третьего, но во всех было пусто. Он подошел к четвертому бочонку и протянул руку к крышке (в это время Профессор Вурцл встал в оборонительную позицию), как вдруг, словно по команде, крышка с шумом откинулась и грохнулась на палубу.

— Эй, там, господин Бинго-сыр! — раздался вопль, и из бочонка, как чертик из коробочки, выскочил Дули. Джонатан от неожиданности упал спиной на мешок с бобами.

От волнения Профессор Вурцл не узнал бедного Дули, который путешествовал в бочонке безбилетным пассажиром. Он завел свое странное устройство, и маховик начал вращаться, издавая тонкий свистящий звук. Казалось, ружье начало насвистывать какую-то мелодию. Джонатан и Дули в изумлении уставились на ошарашенного Профессора, который тут же пожалел, что запустил эту штуку. Маховик закрутился так быстро, что оружие вырвалось из его рук и со свистом принялось носиться кругами, точно гигантский мотылек.

Дули поднял упавшую крышку и нырнул обратно в бочонок, прикрываясь ею. Джонатан нашел убежище за мешком с бобами. Профессор, испугавшись явно опасного оружия, бросился за ним и, когда оно врезалось в стену, набросил на него пустой мешок. В конце концов маховик запутался своими лопастями в мешковине, и оружие с грохотом спланировало на пол. Дули, весь мокрый от пота, выглянул наружу.

— Что это, Профессор? — спросил он. — Какая-то птица? Похоже на штуку, с помощью которой мой дедушка нашел однажды сокровища.

— Ну что ты, Дули! — запыхавшись, проговорил Профессор. — Не думаю, что твой дедушка нашел нечто подобное. Это же не годится для обычного использования.

Дули кивнул.

— Один вопрос, — сказал Джонатан, вылезая из-за мешка с бобами. — Что ты тут делаешь?

— Да-да, капитан, — воскликнул Дули, выбираясь из бочонка. — Это очень подходящий для путешествия день, господин Сыровар, если я не ошибаюсь. А вы, господин Сыровар, как-то говорили, что нельзя путешествовать без такой замечательной собаки, как Ахав. И вот вы тут, и я — тут, здесь, прошу прощения, со своими овощами, которые я не мог не дать ему, этому псу.

Джонатана, видимо, этот ответ не удовлетворил, но он не видел никакой пользы в том, чтобы портить себе настроение. Все те вещи, которые не любил Джонатан, казались ему еще хуже, если он расстраивался. И поэтому обычно, если у него был выбор, он старался не обращать на них внимания.

— Дули, — сказал он, доставая из бочонка помидор, — добро пожаловать на борт нашего плота.

— Есть, капитан, — ответил Дули. — Не возражаете, если я займусь приготовлением обеда?

— Конечно нет.

— А рассказывал ли я, джентльмены, господин Сыровар и господин Вурцл, о том, как мой дедушка готовил обед самому…

— Кажется, нет, — перебил его Джонатан довольно резко, — но…

— …самому великому Королю Жаб? — сказал Дули.

— Полагаю, — перебил его Джонатан, — что Король Жаб и дедушка подождут до тех пор, пока мы сами не пообедаем.

— Только напомните мне потом, — сказал Дули, выбегая наружу. Джонатан последовал за ним, а Профессор Вурцл остался выпутывать мешковину из лопастей маховика и думать над странным поведением своей машины.

Друзья наконец покончили с обедом, и хотя их животы были набиты едой, им не удалось сдвинуть плот с мели ни на дюйм. Но нет ничего более усыпляющего, чем полный желудок, — по крайней мере, так казалось Джонатану. И еще ему казалось, что немного соснуть после обеда — это совсем неплохо.

— Профессор, — сказал он, — как насчет того, чтобы немного отдохнуть?

— Мы уже отдыхали, мой мальчик, — ответил Профессор, — отдыхали все утро.

— Но знаешь, Профессор, время после полудня почему-то самое сонное, и человек не может идти против этого. К чему мы придем, если начнем идти против человеческой природы?

— По всей вероятности, к тому, чтобы, по крайней мере, с наступлением сумерек продолжить свой путь, — ответил Профессор, — а не оставаться ночевать здесь.

— Да, верно, — пробормотал Джонатан, удивляясь тому, почему он как капитан не может приказать устроить после обеда небольшой отдых на пару часов. Но он не относился к тем людям, которые получают удовольствие, командуя другими, а кроме того, Профессор был и в самом деле прав. Поэтому они начали обсуждать, что же предпринять дальше. Появление еще одного члена экипажа — Дули — немного упрощало задачу, и теперь они без особых усилий могли поставить на бизань-мачту парус и, учитывая возросшую мускульную силу, отталкиваясь от мели шестами, сдвинуть плот в воду. Что они и начали делать незамедлительно. Но сначала Дули ухитрился так запутать веревку, что она превратилась в один узловатый ком. После этого он уронил в воду парус, который немедленно пошел на дно. Выкрикивая извинения, Дули бросился за ним. Напор воды, холодной, как мороженая сельдь, сбил его с ног. Барахтаясь, брызгаясь и молотя по воде руками, Дули наконец нащупал ногами дно и убедился, что вода возле косы доходила ему до пояса. Он встал, утирая руками лицо.

— Вот так так! — сказал он, обращаясь к Профессору, Джонатану и Ахаву, которые стояли на краю плота. — Здесь весьма мокро!

— Правильно сделанное умозаключение — вот в чем ценность ученого, — воскликнул Профессор, радуясь не только тому, что с Дули все в порядке, но и тому, что никому не пришлось прыгать за ним в воду. Его всегда интересовал вопрос: как именно следует спасать человека — сначала снять с себя ботинки и рубашку и вытащить карманные часы или просто прыгать в воду в чем есть?

— Знаете, что я видел под водой, господин Вурцл?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Профессор.

— Всю свою жизнь. Она пронеслась у меня прямо перед глазами.

— Вся жизнь?

— С вашего позволения, сэр, она промелькнула в один миг, точно вспышка; там были и куски сахара, и сэндвичи, и пара новых ботинок, и мой дедушка, все-все. Пронеслась быстро, как стая птиц.

— Я слышал о чем-то подобном, — сказал Профессор, — но никогда не думал, что встречу человека, который действительно увидит такое.

— Особенно под водой, — вставил Джонатан, наклоняясь, чтобы взять у Дули тяжелый, пропитанный водой парус, который тот ухитрился-таки схватить.

— Да! — воскликнул Дули, пораженный мыслью о жизни, которая пронеслась у него перед глазами под водой. — Думаю, да! — Не успел он даже вздохнуть, как глаза его стали круглыми как тарелки, а рот открылся сам собой. — Король Жаб! — завопил Дули. — Сам Король Жаб!

— Почему бы тебе сначала не влезть на палубу, а потом уже рассказывать историю о Короле Жаб. У нас впереди уйма времени, его хватит на самых разных королей, включая жабьих.

Джонатан наклонился и протянул Дули руку, чтобы помочь ему вскарабкаться на палубу, но Профессор Вурцл тронул его похолодевшей рукой за плечо. Дули явно не слышал Джонатана — выпучив глаза и открыв рот, он смотрел в сторону берега.

Там, между огромными кривыми ольховыми деревьями со скрюченными корнями, стояли два уродливых, устрашающих на вид создания. Они были выше и толще людей, какие-то сутулые — почти горбатые — и покрытые чем-то вроде чешуи. Их лица тоже были чешуйчатые и все в каких-то наростах и бородавках, и тяжелым взглядом они смотрели сквозь узкие прорези глаз. На них были надеты куски кожи, обернутые вокруг пояса, и каждый держал в руке большую кривую дубину. Вид у них был туповатый. Ахаву они не понравились совершенно, и он принялся носиться по плоту, подпрыгивая через каждые шесть-семь шагов, словно танцуя чечетку.

— Тролли, — объявил Профессор.

— Прошу прощения? — еле слышно произнес Джонатан, пораженный подобным зрелищем.

— Я сказал, тролли. Два совершенно тошнотворных тролля.

— Добрый день, мистер Король Жаб! — выкрикнул Дули дрожащим голосом. — Вы, может быть, помните моего дедушку?

Один из троллей спустился вниз, на берег, и остановился, зарыв ноги в густой мох. Ветви старой ольхи покачивались на ветру, едва не задевая волосы на его голове. Длинным острым когтем указательного пальца тролль ткнул в свои огромные зубы. К нему начал спускаться второй, но поскользнулся на мшистом берегу, покатился вниз и плюхнулся в воду, перевернувшись вверх ногами. Первый издал громкий звук — точно сухое дерево заскрипело на сильном ветру, — что у троллей, очевидно, означало смех. Второй тролль не обрадовался этому, а вытянул руку с дубинкой и треснул ею первого по ноге, затем, на всякий случай, еще раз, и тот с недовольным видом отскочил в сторону и встал между корней дерева, заботливо растирая ногу.

Пока длился этот обмен любезностями, Профессор на цыпочках прошел в рубку, а Дули так переволновался, что забыл вылезти из воды и продолжал стоять в ней. Он подмигнул пару раз Джонатану и пролепетал:

— Это не Король Жаб. Если бы это был он, то он помнил бы моего дедушку. Однажды они вместе были на Очарованных Островах — искали там пурпурный жемчуг, я уже рассказывал о нем. Нет, это совсем не Король Жаб, хотя и похож на него.

Джонатан только кивнул в ответ. Он слушал Дули, но вряд ли что-то услышал и понял. Большинство троллей пользуются такими же железными котлами, как тот, который был набит леденцами на палочках, найденными дедушкой Дули. Старые сказки рассказывали о том, что тролли любили готовить в этих котлах тушеное мясо из людей, заблудившихся в лесу, а также из тщательно отобранных камней. Мысль об этом никогда не приводила Джонатана в восторженное состояние. Как и все, он знал, что тролли существуют в реальности и что это были не просто сказки, которые хорошо рассказывать вечером детям, когда за окном бушует гроза. Дж. Смитерс из Бромптона написал о них целую книгу под названием «Тролли Илфордского Ущелья». Джонатан прочитал ее еще в детстве, и тогда она напугала его так, что ему всю ночь потом снились кошмары про каких-то жутких созданий, рыщущих в темном лесу. Позже он убедил себя, что все эти страхи абсолютно лишены оснований, и когда вырос, мысль о том, что из камней можно приготовить мясо, казалась ему смехотворной.

Однако два тролля, стоявшие на берегу и ждущие чего-то, вызывали своим видом какие угодно чувства, но только не радость. Джонатан смотрел на них, а те, в свою очередь, зорко наблюдали за ним, и тролль, находившийся между корней дерева, вытащил откуда-то камень и принялся глодать его.

Сыровар при виде этого зрелища побежал вслед за Ахавом. Бедный Дули подумал, что все его бросили, и мгновенно взобрался на плот. Едва он вылез на палубу, как появился Джонатан с двумя длинными шестами и закричал ему:

— Дули, попробуем еще раз!

И он спрыгнул в холодную воду. Дули понадобилось не больше секунды, чтобы понять его идею, и вместе с Джонатаном они принялись вклинивать шесты снизу под плот и толкать его изо всех сил, которые только у них были. В первые мгновения тролли слегка встревожились. Тот, который поскользнулся и упал в реку, принялся расхаживать по берегу, деловито помахивая дубинкой.

Джонатан стал звать Профессора, который все еще был в рубке. Старик Вурцл появился, вооруженный до зубов. Сжав рот и пронзая все вокруг решительным взглядом, он принялся заводить свое страшное оружие, угрожая троллям.

— Возьмите шест, Профессор! — выкрикнул Джонатан, упираясь своим шестом в днище плота. Вместе с Дули они сконцентрировали все свои силы, чтобы воздействовать на плот, и Джонатан вдруг услышал, как днище заскрежетало по песку и гравию, и плот чуточку сдвинулся с места. Профессор Вурцл положил свое оружие на бочонок и, стоя на палубе, тоже принялся отталкиваться шестом от гравия на дне. И когда все они надавили на свои шесты одновременно, плот сдвинулся еще на фут, но затем застрял на месте опять. Видимо, он погружался в песок очень прочно. Джонатан вскарабкался на палубу, а в это время тролли, уладив все свои споры, пробовали воду пальцами ног. Между косой и берегом течение было довольно сильным, но глубина — как будто небольшой.

— Они идут сюда, подлые! — закричал Профессор, когда тролли, очевидно рассчитывая на плотный обед, Двинулись в сторону плота.

Парус на бизань-мачте был наполовину свернут, и Джонатан решил поставить его полностью, как предложил Профессор, и воспользоваться попутным ветром.

Но, кажется, это уже не спасло бы их. Однако Профессор думал иначе. Схватив свое оружие, уже во второй раз за сегодняшний день, он вскочил на бочонок и принялся раскручивать щупальцеобразные ручки.

— Стойте, вы, тролли! — крикнул он властным голосом. — Остановитесь!

Несмотря на то что тролли говорили на языке, который весьма отличался от человеческого, если они видели опасность, то прекрасно понимали, что это такое. Маховик крутился все быстрее и быстрее, и тролли, как и предполагал Профессор, пройдя футов двадцать, остановились.

Дули собрался было влезть на плот, но передумал, и опять храбро прыгнул в воду, и принялся что было сил толкать плот.

Поставив парус, Джонатан присоединился к Дули, и вместе они принялись раскачивать плот, стараясь столкнуть его с места. Тролли, несмотря на то что отличались завидным тугодумием, сумели сообразить, что их обед вот-вот ускользнет, и, позабыв о жужжащем устройстве Профессора, бросились вперед, выкрикивая на ходу какие-то ругательства.

Профессор Вурцл дернул за рычаг своего оружия в последний раз. И хотя он не понимал до конца, как оно работает, оставался непреклонен в стремлении выстрелить. Наконец ручки маховика закрутились и устройство полетело к изумленным троллям. Оба они развернулись и, пронзительно визжа, пошлепали к берегу. Но не успели они пробежать и нескольких футов, как убедились, что оружие благополучно пролетело мимо них. Они с удивлением посмотрели, как оно вылетело на берег и тут же скрылось среди деревьев. Внезапно оружие появилось вновь — оно вылетело из леса и как-то неуверенно полетело к реке, но неожиданно врезалось в нижние ветки ольхи, запуталось в них и повисло, жужжа все медленнее и медленнее — пока не кончился завод.

Тролли поняли, что опасность миновала, почуяли близость победы и тут же опять бросились к плоту. Но с помощью паруса и шестов путешественникам удалось, погрузившись в воду по грудь, сдвинуть его еще на дюйм. Не успели тролли пройти и двух третей расстояния, отделявшего их от косы, как корма плота ощутимо сдвинулась с места и начала постепенно погружаться в воду. Джонатан стремительно вскарабкался на плот и протянул руку Дули, который опять в страхе глядел на приближающихся троллей. Он уже почти взобрался на плот, но тут нога его заскользила по мокрым бревнам палубы, Джонатан не смог удержать его, и Дули свалился в воду — как раз в тот момент, когда плот наконец снялся с мели и поплыл, подгоняемый течением.

Дули не знал, что ему делать. Впереди была река, и, возможно, слишком глубокая для него, сзади — два тролля, которые сожрали бы его с такой же готовностью, как Ахав поглощал соленые овощи. Дули стоял в воде, застыв и боясь обернуться и посмотреть на троллей, которые тяжело двигались к нему в предвкушении обеда. Он видел, как его друзья на плоту показывали ему что-то знаками и кричали, но он не слышал их из-за собственного голоса — совершенно отчаявшись, он вдруг громко позвал на помощь своего дедушку. Но даже Дули вскоре понял, что в такой ситуации дедушка вряд ли смог бы ему помочь.

Река, обычно такая спокойная и неторопливая, между косой и берегом стремительно несла свои воды, но Дальше, за косой, ее течение опять становилось замедленным. Профессор Вурцл, налегая на руль, развернул плот носом к берегу. Было ясно, что, когда они причалят, от Дули их будет отделять не менее ста ярдов, и Джонатан не видел никакой пользы в этом маневре.

Он принялся искать какой-нибудь предмет, который заменил бы ему оружие, и схватил шило, лежавшее среди кусков парусины и веревок. Конечно, шило не могло соперничать с дубиной, но оно было новым, а потому еще острым, и троллю, возможно, не понравится, если его им ударить. Вурцл ни слова не понял из того, что крикнул ему Джонатан, и лишь наблюдал за тем, как Сыровар спрыгнул с плота и погрузился в холодную воду.

Джонатан сунул шило в рот и бросился к косе, которая началась на несколько ярдов раньше, чем он предполагал. С шумом разбрызгивая воду, он побежал к незадачливому Дули, яростно выкрикивая:

— Эй, ты! Эй, ты, мистер тролль!

Криками он надеялся отвлечь их внимание от Дули, который все еще стоял в том же месте, боясь пошевелиться, и от троллей его отделяло лишь несколько футов. Неожиданно, непонятно почему, тролли вдруг остановились, вертя головами, и принялись скрести у себя за ушами грязными когтями.

Дули перестал звать дедушку и заткнул уши пальцами. Тишину вокруг нарушали лишь крики Джонатана, науськивающего троллей. Когда же он на секунду умолк, то услышал странный гул — какой мог бы издавать далекий-далекий улей с гигантскими пчелами. Этот звук доносился откуда-то из-за леса и стал уже таким громким, что ошеломленные тролли застыли на месте. В тот момент, когда Джонатан наконец понял, что это за звук, жужжание утонуло в неистовом лае Ахава, который, очевидно, бросился вслед за своим хозяином. Но, обнаружив, что вода была слишком глубокой для его коротких лап, поплыл к толстым ольховым деревьям, лая, щелкая зубами и угрожая укусить троллей за зад. Профессор быстро привязал плот к корням, торчащим из земли, и, безоружный, но полный решимости, двинулся вдоль берега — туда, где были его товарищи.

Какую— то секунду Сыровар испытывал чувство гордости за своего благородного Ахава, но, опасаясь упустить момент, бросился к ближайшему троллю и повис у него на плечах. А тот оказался так глуп, что ткнул дубиной в ухо своему приятелю. Присутствие Джонатана он обнаружил лишь тогда, когда почувствовал его уколы шилом. Но зеленоватая чешуйчатая шкура была такой толстой, что шило лишь скользило по ней, не причиняя троллю никакого вреда. Наконец Джонатан забрался к троллю на плечи. Второй тролль обернулся, чтобы дать сдачи товарищу. Но в изумлении замер, уставившись на Джонатана, который возвышался над головой у его приятеля, размахивал шилом и что-то громко выкрикивал. В слабоумных мозгах тролля промелькнула мысль, что его приятель, вероятно, отрастил себе вторую голову, и тут же решил, что для него это будет многовато.

Вокруг них в это время царил шум и гам. Оба тролля, растерявшиеся от всего этого — завываний Ахава, угрожающих воплей Профессора, криков Сыровара и изумленных стенаний Дули, который увидел, как над верхушками деревьев появилось нечто странное, — оба тролля почувствовали себя явно не в своей тарелке.

С пронзительными воплями, которые раздались эхом на опушке леса, забыв о своих планах насчет скорого обеда, они пошлепали к берегу, плескаясь и разбрызгивая воду. Увидев их, Профессор Вурцл стремительно понесся по берегу, продираясь через корни и кусты, озабоченный лишь тем, как бы его не заметили тролли.

Обнаружив свое оружие запутавшимся в ветвях дерева, он остановился и в первый момент подумал, а не бросить ли его. Но потом решил все же залезть на дерево и достать его. Во всяком случае, сказал Профессор сам себе, на дереве гораздо безопаснее, чем на земле.

Он влез на нижний сук, исцарапавшись и порвав рубашку. И тут же заметил, что вокруг стоит полнейшая тишина, нарушаемая лишь громким гулом — как будто тысячи воробьев били своими крыльями, а рядом с ними жужжали пчелы. Там, над бурлящей водой, парил воздушный корабль эльфов, который снижался так быстро, что за ним волочились лохмотья облаков, а отстав, поднимались вверх белесыми клочьями.

Корабль вовсе не преследовал троллей, но те, видно, страшно его испугались и удрали в чащу темного леса. На берегу их встретил Ахав, который, яростно лая и рыча, гнался за ними до тех пор, пока они не скрылись в густых зарослях ольхи и тсуги. Ахав еще немного презрительно пофыркал, многозначительно ворча и подпрыгивая, чтобы убедиться, что тролли действительно убежали.

Воздушный корабль с жужжанием летел вдоль реки, не очень быстро — как шел бы человек, который лишь немного торопится. Джонатан, Дули, Профессор, нога которого застряла в развилке дерева, и даже Ахав — все они широко открытыми глазами смотрели на пролетающий мимо корабль.

Он имел цилиндрическую форму, и по бортам у него были расположены ряды квадратных окошечек. И в каждом из них виднелись смеющиеся лица эльфов, которые с таким вниманием уставились на троих людей и собаку, словно те были каким-то чудом. Борта корабля сверкали в лучах послеполуденного солнца, как будто горели, и казались белоснежными, и серебрились, словно расплавленный металл. Вне всякого сомнения, металл этот выплавлялся в Белых Скалах, и там к нему добавляли колдовские чары, ветер, снег и дождь, стекло и драгоценные камни, и все вместе потом варили. По крайней мере, так казалось Джонатану. Да, это было такое зрелище, что еще целую неделю после него можно было бы изумляться. У корабля была пара крыльев, которые выдавались из бортов и по форме напоминали крылья крупной, но тонкой и изящной летучей мыши. Полупрозрачная зеленая носовая часть была, по-видимому, выточена из исполинского изумруда. Внутри нее виднелось еще несколько эльфов, и на макушке у каждого из них сидела остроконечная шапочка; у них были толстые щечки и острые ушки, и они внимательно смотрели сквозь зеленые окна.

В хвостовой части корабля борт был украшен изображением огромного круглого лица с широко распахнутыми глазами, вокруг которого виднелись руны эльфов. По бокам у лица были нарисованы уши, но в целом это больше походило на карикатуру Лунного Человека, который был чем-то взволнован.

— Мой дедушка знает этого человека! — закричал Дули и, недолго думая, бросился в воду вслед за кораблем эльфов, исчезающим за поворотом реки. Он шлепнулся в глубину и молотил руками и ногами до тех пор, пока Джонатан не вытащил его на более мелкое место.

— Мой старый дедушка! — кричал Дули.

— Он там был? — спросил его Джонатан.

— Нет, его уже давно нет. Но этот человек, изображенный на борту корабля, у которого щеки как будто набиты черешней, прямо как корзинки у желейщиков, — он и мой дедушка были друзьями.

— А, — протянул Джонатан, — значит, твой дедушка Дружил с Луной.

— Держу пари, так оно и было! — воскликнул Дули удивленно. — У дедушки на карманных часах был точь-в-точь такой же рисунок, а эти часы ему подарил один полугном с востока. Это были удивительные часы, господин Сыровар! Клянусь! Вы могли бы остановить их в любой момент…

— И превратиться в жареного цыпленка, — перебил его Джонатан. Они наконец двинулись к берегу, и вода в этом месте доходила им до груди. — Ну, остановил бы, ну и что?

Несмотря на столь легкомысленные интонации, Джонатан совсем не был уверен в том, что с легкостью сделал бы это, — он видел однажды это лицо и не знал, нравилось оно ему или нет, или же он его боялся, или у него просто было слишком развито воображение.

— Вы упадете от удивления, узнав кое-что, — сказал Дули, — но как только вы остановите часы, остановится все вокруг.

— Боже сохрани.

— И тогда вы сможете ходить мимо людей незамеченным, сдвинуть кому-нибудь шапку набок, перевернуть очки и делать все, что душе угодно. Да, сэр. Пирожки вдовы не были в безопасности, когда рядом появлялся дедушка со своими часами — теми самыми, на обратной стороне которых было изображено это лицо.

— Да уж наверное. Держу пари, что он наедался пирожками до отвала, этот твой дедушка. Он, наверное, был прямо пирожковым королем.

— О да. Именно так. Его знали по всей округе. Яблочный пирог и немного желтого сыра. Это его изобретение… Но я не должен был упоминать о сыре.

— Почему же? — спросил Джонатан с некоторым подозрением.

— Ну… сыра он брал совсем немного.

— У кого?

— Ну, у вашего отца. Ведь он тоже был Сыроваром. Вы помните это?

— Весьма смутно, — ответил Джонатан.

Он покривил душой — на самом деле он прекрасно все помнил. Ему не составляло никакого труда закрыть глаза и представить себе картину: он стоит у крыльца и сквозь завесу дождя видит своего отца, выходящего из сыроварни с большим куском сыра из козьего молока, посыпанного солью. Старик Амос Бинг носил широкополую шляпу с острым концом, а на поясе — кожаный мешочек, в котором лежали крошечный кувшинчик слоновой кости, набитый табаком, штук шесть амулетов на счастье и четыре монетки — может быть, с самих Океанских Островов, — на которых были удивительные изображения странных морских рыб. Каждый раз, когда вы смотрели на монетки, на обеих сторонах вы видели разных рыбок. Но как только вы переворачивали монетку, рыбки становились другими. И, словно в удивительном калейдоскопе, эти странные рыбки мерцали и изменялись, когда монетка переворачивалась, — и никогда, никогда больше не появлялись вновь. Отец Джонатана говорил, что каждый раз, когда рыбка исчезает с монетки, она появляется в океане — и тогда становилось ясно, откуда в нем столько удивительных созданий. По крайней мере, так рассказывал бродячий музыкант, который продал монетки Амосу Бингу. После этого открытия Джонатан мог просиживать часами, переворачивая монетки и считая, сколько рыбок он выпустил в океан.

Однажды, когда он развлекался с двумя монетками, в какой-то момент на них вместо рыбок появилось лицо — оно улыбнулось, прищурившись, посмотрело на Джонатана, а затем как будто принялось оглядывать комнату, словно пытаясь понять, где это оно очутилось. Слегка испугавшись, Джонатан смотрел, как лицо подергивалось рябью и колыхалось, словно в жаркой дымке горячего августовского дня. Щеки его все росли, а улыбка становилась все шире и хитрее, пока лицо не стало точь-в-точь таким, какое было изображено на борту воздушного корабля эльфов, — большое, круглое, как луна, оно подмигивало Джонатану, словно их связывал какой-то общий секрет. Затем лицо подернулось рябью, и вместо него неожиданно появилась рыбка, и монеты опять стали такими, какими были до появления лица. После этого Джонатан прекратил набивать океан все новыми и новыми рыбами и играл с монетами довольно редко. Лицо же на них не появлялось больше никогда.

Теперь те самые монетки лежали в кожаном мешочке, привязанном к поясу Джонатана. Кроме них там было еще несколько амулетов на счастье: красные и черные фасолины, которые он купил у другого бродячего музыканта — он шел с востока; по его словам, если эти фасолины посадить, то из них вырастет дом. Но Джонатан никогда не пробовал сделать это, и вообще он уже долго даже не заглядывал в мешочек. Пока все идет удачно, думал он, лучше всего не трогать амулеты и не забавляться с ними.

Джонатан сердито прервал свои воспоминания и повернулся к Дули.

— Так, значит, он был большой любитель сыра, твой дедушка? — спросил он.

— Да нет, намного больше он обожал яблочные пироги. Вообще-то он ел всякие пироги, но сыр — только с яблочным, и он заимствовал сыр только тогда, когда сам сидел на мели. Но он платил, господин Сыровар. То есть он всегда оставлял что-то взамен. Он говорил мне, что всегда можно позаимствовать что-нибудь у других, но нужно оставлять что-то взамен. Тогда, если ты не съел все, что взял, ты можешь принести это обратно и взять то, что оставил. А за сыр дедушка оставил одну интересную штуку — она называлась «осьминог». Он был замаринован в стеклянной банке. Его принесли с собой торговцы с верховьев реки. У дедушки было много таких штук; одного осьминога он подарил моей маме, которая до сих пор хранит его, хотя никому не говорит о нем — боится, что его украдут.

Джонатан строго взглянул на Дули и хотел было что-то сказать, но передумал. Дули, вне всякого сомнения, видел банку с замаринованным осьминогом, которая долгие годы стояла у Сыровара на камине, и с помощью своей богатой фантазии выдумал эту историю. Но, как ни странно, Джонатан на самом деле не знал, откуда у его отца появился этот осьминог. Дули же в любую историю ввязывал своего деда, словно пропускал цветную нитку по краю гобелена — она проходит через все картины и появляется то тут, то там, исчезает в одном узоре и тут же показывается в другом.

— Жаль, что у меня не было с собой этих часов, когда за мной гнались страшилища, — сказал Дули. — Но они теперь у чародея-гнома из Темного Леса. Дедушка был просто счастлив, когда отдал их.

— Почему? — спросил Джонатан. В этот момент они остановились прямо под деревом, на котором в неудобной позе восседал Профессор Вурцл с покрасневшим от натуги лицом.

— Эти часы были настоящим проклятьем. Их приходилось все время заводить. Если они останавливались, только один человек мог завести их опять. А если его нельзя было найти, то не с кем было даже поговорить, потому что все вокруг застывали как статуи. И вы, и я, и кто угодно — все застыли бы как деревья, дожидаясь, пока этот человек не запустит их вновь.

— И кто же это был? — спросил Джонатан. Но когда он задал свой вопрос, он уже знал ответ.

— Это тот человек, чье лицо было изображено на корабле эльфов, — сказал Дули. — Именно такое же лицо было и на тех карманных часах, я уже говорил это.

Дули, Джонатан и Ахав посмотрели вверх, на дерево, на котором застрял Профессор.

— Ты что, не можешь слезть, Профессор? — спросил Джонатан.

— Увы, застрял. Ветки раскачались и с двух сторон зажали мою ногу, я не могу теперь освободить ее.

— Он хочет сказать, что дерево не отпускает его? — спросил Дули.

— Похоже, что так, — кивнул Джонатан. — Почему бы тебе не влезть наверх и не освободить Профессора и его оружие, чтобы мы поскорее отправились в путь, до того как вернутся эти тролли?

Дули залез на дерево и помог Профессору вытащить из ветвей ногу, после чего все поспешили к плоту. Дули нашел на берегу обрывок цепочки в несколько звеньев и взял ее с собой — очевидно, она принадлежала троллю, который потерял ее, когда удирал. И хотя она была вся сальная и отвратительно пахла, Дули прибил ее к мачте в качестве трофея. Когда они двинулись в путь, уже наступили сумерки, но они решили не бросать якорь до тех пор, пока не отплывут как можно дальше от леса троллей.

Почти два дня ушло у путешественников на то, чтобы доплыть до Города У Высокой Башни. Утром второго дня на завтрак они ели хлеб, корочка которого начала приобретать зеленоватую окраску, и еще открыли кувшин с клубничным вареньем, залитым сверху воском. Профессор Вурцл любезно заметил, что воск не пропускает внутрь разную там «органику» вроде плесени. Дули решил, что Профессор говорит о жучках, и подумал, что крышка кувшина, если ее закручивал не совсем уж остолоп, прекрасно предохраняет от каких бы то ни было жучков. Следовательно, заявил он, воск положили в кувшин для того, чтобы есть его вместе с вареньем. И капли варенья придают ему вполне неплохой вкус.

Примерно миль за пять до города заросли ольхи и тсуги на берегах начали редеть и постепенно сменяться просторными лугами, заросшими водосбором, скунсовой капустой и люпином, простирающимися на восток, к Белым Скалам. С лугов стекали ручьи, перекатывались по гладким камням и впадали в Ориэль — там, где на мелководьях расхаживали на ногах-ходулях и окунали в воду головы водяные птицы. Но эти луга, поначалу такие зеленые и свежие, постепенно становились все более заросшими и похожими на болото — плоские, скучные равнины тянулись до самой Высокой Башни. А за милю до города река протекала уже среди настоящих непроходимых болот… Высокая Башня, с холодными, выложенными из камня зубчатыми стенами, подобно обиталищу некоего мрачного, неопределенного возраста колдуна, возвышалась на каменной гряде, окруженная неподвижной зеленью болот; а внизу, у реки, расположился и сам город.

Хотя Дули и Ахаву это ни о чем не говорило, Профессор Вурцл был просто потрясен, увидев белый дымок, поднимающийся из труб разрушенных башен, большинство из которых медленно, но верно разваливалось и разрушалось. Эти башни были очень древними и брошены людьми, как утверждал Профессор, целую вечность назад.

— Что-то затевается, — протянул Профессор.

— Пожалуй, — сказал Джонатан, — и мой нос чует, что лучше всего держаться от этого «чего-то» подальше. Слишком уж много затевалось всего, и это постоянно вызывает беспокойство: то тролли оказываются всего в миле от Твомбли, то невесть откуда взявшийся воздушный корабль эльфов, который снует туда-сюда, то разрушенная пристань у Ивового Леса. И я бы не стал интересоваться внезапно ожившей заброшенной крепостью, с твоего позволения.

— Хорошо, Джонатан, но в моих жилах течет кровь ученого. Кровь алхимика; и чем мрачнее покров тайны, тем быстрее она течет. Это — наш хлеб и вино, еда и питье.

— Лично я предпочитаю, чтобы моя еда, и притом хорошая, лежала на тарелке. А если уж мы заговорили о вине, то капля портвейна сегодня вечером в честь прибытия к Высокой Башне, думаю, нисколько не помешает и даже согреет нас в этом холодном воздухе.

— Да, по всей вероятности, — согласился Профессор.

Время от времени они проплывали мимо какой-нибудь одинокой хижины на берегу. Большинство из них возвышалось над болотом на специальных подпорках, и сквозь щели в дощатых стенах, прохудившихся от непогоды, можно было увидеть отблески фонарей. Большие увядшие деревья нависали над крышами, и с них все время срывались капли росы на заросшие мхом кровли, которые в сумерках казались зелеными и пурпурными. Из одной хижины, расположенной в сотне ярдов от берега, доносилось «бэнц, бэнц, бэнц» крошечного банджо. Эти унылые звуки раздавались в тишине над рекой словно специально для того, чтобы путешественникам сразу захотелось очутиться где-нибудь в другом месте, а не на плоту, греть спину у жаркого огня и наслаждаться рисовым пудингом и говяжьими ребрышками. Только сейчас они осознали, как далеко оказались от дома.

Все трое были, в общем-то, весьма мужественными людьми. Но все же, когда они увидели, что половина хижин, мимо которых они проплывали, выглядели брошенными, их начала одолевать смутная тревога. И пока они не миновали границу между болотами и Обрывом Старых Ворот, они не обнаружили больше никаких признаков жизни.

Жизнь в городке в этот вечер протекала как-то вяло. По берегу брела группа из нескольких детей. Увидев плот, они принялись размахивать руками и кричать и поднимали вверх связки раков, чтобы путешественники могли рассмотреть их получше. Из рубки вразвалочку вышел Ахав и пару раз весело гавкнул, на что один из мальчишек, безусловно преуспевший в изучении биологии, указал на Ахава своим товарищам и прокричал: «Вон гиена с головой-шаром!» Остальные тут же заголосили и забегали по берегу, размахивая руками:

— Голова-шар! Голова-шар!

Эти крики доносились до тех пор, пока плот не отплыл от того места на четверть мили. Ахав добродушно ворчал и как будто совсем не сердился на глупых детей.

Наконец путешественники увидели выступы скал, означавшие близость крохотной бухты. Джонатан повел плот прямо к причалу. Дули с Ахавом должны были оставаться на палубе, хотя оба были бы совсем не прочь прогуляться по городу. Но это было невозможно — плот нельзя оставлять без присмотра.

Несмотря на то что они отплыли из городка Твомбли всего три дня назад, у Джонатана и Профессора появились кое-какие дела. Они собирались зайти к пекарю и мяснику, а также купить несколько фунтов кофе, вкус которого уже чуть не успели позабыть за эти дни. Также необходимо было купить Дули теплую куртку и спальный мешок — этот безбилетник отправился в путь совершенно неподготовленным.

Они вошли в город и заметили: он выглядит так, словно сейчас выходные или праздники — окна чуть ли не половины лавок были прикрыты ставнями, а на дверях висели бумажки с недвусмысленными надписями: «Хозяин уехал» или «Закрыто до следующего сезона». Последняя надпись выглядела особенно подозрительно, поскольку непонятно было, о каком вообще сезоне идет речь.

Неожиданно друзья натолкнулись на целую толпу мышей, в компании которых была и пучеглазая жаба. Мыши были заняты тем, что выгрызали дырку в стене сарая, где хранились продукты, у которого, по-видимому, уже не было хозяина. Жаба, безмятежно мигая, восседала рядом на небольшой моховой кочке, подобно султану, пытающемуся определить, стоят ли труды его слуг внимания или можно соснуть часик-другой.

Это зрелище просто ошеломило Профессора Вурцла — он лишь нечленораздельно забормотал что-то, глядя на мышей, которые вызывали не меньшее удивление, чем все остальное. Когда же мыши на секунду оторвались от своего занятия, а затем опять принялись за дело, удивление Профессора сменилось любопытством. И он, влекомый жаждой исследования, зашагал к сараю. Когда он подошел достаточно близко, жаба прыгнула в кусты, и мыши последовали за ней — причем не беспорядочной толпой, а чуть ли не строем.

— Будь я проклят! — вырвалось у Профессора, и Джонатан повторил то же самое о себе. Оба пришли к единодушному мнению, что странности продолжаются и вся эта сцена тоже выглядит непонятно. В самом же городе все было более или менее обычно. Но если одни, казалось, были очень рады видеть путешественников, то другие — явно нет: они, едва завидев их, тут же сворачивали в переулок. Но лавки были открыты, и торговля шла вовсю.

Вскоре им на пути попался деревянный щит с вывеской трактира, который скрипел и трещал на своих подпорках, и Профессор предложил заглянуть туда, чтобы, как он выразился, познакомиться со «светской жизнью» города. Джонатан согласился и добавил, что, кроме «светской жизни», он был бы также рад познакомиться с кружкой эля. Профессору ничего не оставалось, как найти это вполне логичным.

Но внутри трактир выглядел отнюдь не столь привлекательно, как, например, трактиры городка Твомбли, которыми местные жители по праву могли похвастаться. Повсюду валялись объедки и различный мусор; пол был также посыпан опилками в десяток слоев, как будто они могли заменить метлы, швабры и совки и сами чистили помещение. Вместо этого опилки, сами далеко не такие уж чистые, смешивались с мусором и источали весьма неприятный запах. В трактире было полутемно, и в придачу не чувствовалось тепла и радушия, как у Джонатана дома. Здесь было уныло и мрачно — словно запасы свечей и масла подходили к концу и приходилось их экономить. Да и сам трактир как будто был настолько в упадке, что никому и в голову не приходило позаботиться о пополнении запасов. Да, он явно не относился к числу тех заведений, где было бы приятно посидеть за обедом. Занято было не больше половины столов, хотя грязные стаканы и тарелки грудами лежали почти везде. Хозяин спал, сидя на табурете за прилавком, с открытым ртом, словно желая сообщить всем, что у него только два зуба, расположенные точно посередине рта. И на обоих — золотые коронки, которые держались на этих зубах лишь благодаря сложному устройству из тонкой проволоки.

— Этому человеку нужна вставная челюсть, — произнес Профессор, когда они с Джонатаном остановились посередине зала, пытаясь разглядеть что-либо в полумраке.

— И десяток новых свечей, — добавил Сыровар.

— Он носит их только ради того, чтобы всем показывать, — раздался сзади запинающийся голос. Путешественники обернулись и увидели перед собой полного бородатого человека в огромном пиджаке, в одиночестве сидящего за неубранным столом.

— Прошу прощения, — сказал Профессор, обращаясь к джентльмену.

— Я говорю, они нужны ему лишь для того, чтобы всем демонстрировать.

— О да. Для видимости. Они весьма элегантны, эти зубы, — тактично ответил Профессор. — В Беддлингтоне я как-то встретил одного гнома, у которого были такие же. Он был дрессировщиком. Удивительный тип, ходил со своими гиббонами и орангутангами.

Профессор уселся рядом с бородачом и стал рассказывать историю о Беддлингтонской обезьяне, а Джонатан тем временем пытался привлечь внимание спящего хозяина. Трактирщик повалился на бок, когда Джонатан похлопал его по плечу, затем любезно кивнул, почмокал губами и со звоном обрушился на пол вместе со своей табуреткой.

— Что? Что? Что?! — завопил он недоуменно. Сыровар почувствовал себя виноватым и с извинениями поднял хозяина на ноги. Никто во всем трактире, кроме Профессора и его собеседника, не обратил внимания на этот шум. Наконец табуретка была поднята, и казалось, ничего не произошло. Хозяин уставился на Джонатана мутными глазками и с глупой улыбкой на губах водрузился обратно на табуретку, а затем закрыл глаза и опять задремал.

— Обслужите себя сами, — сказал бородач в пиджаке, которого, как выяснилось, звали Лонни Госсет. — Положите пять пенни вон в ту жестяную банку и возьмите себе все, что вам нужно.

Джонатан так и сделал, но как только он попробовал эль, то тут же пожалел, что решил сюда зайти, — это была выдохшаяся, безвкусная жидкость, более напоминающая болотную жижу, чем что-либо более или менее пригодное для питья.

— Это господин Лонни Госсет, — сказал Профессор Джонатану, когда тот сел рядом. — Он шляпных дел мастер, но говорит, что на свои доход не может купить даже персик.

— Ни одного, — подтвердил Лонни Госсет, в легком опьянении покачивая головой. — С тех пор как этот проклятый Шелзнак появился тут со своими жабами и прочими тварями. Эти мерзкие дьявольские твари бродят по всем дорогам. Люди бегут в сторону моря.

— А кто это — Шелзнак? — спросил Джонатан, глядя в свою кружку и удивляясь, с какой это дьявольской тварью довелось столкнуться Госсету. Он предложил эль Профессору, но тот только посмотрел в кружку и покачал головой.

— Полагаю, его нельзя назвать славным малым.

— Славный малый! — чуть ли не крича, воскликнул Госсет. — Дьявол — вот он кто. Этот гном пришел сюда полгода назад, и путь его проходил через Ивовый Лес. Вы слышали об Ивовом Лесе?

— Да, — ответил Профессор.

— А про Стутон-На-Реке?

— Нет.

— Все разнесено в щепки. Запустение! И везде бродят эти твари, — мрачно сказал Госсет.

— Я бы не хотел, чтобы они заполонили всю страну, — деловито заметил Джонатан. — И даже полстраны.

— Боюсь, — сказал Профессор, — что их это совершенно не волнует. Ты знаешь меня как человека науки. И знаешь, что я нисколько не отрицаю этого. Наблюдения и умозаключения — очень полезные инструменты, мистер Сыровар, но должен заметить, если уж говорить начистоту, что иногда их место занимают предчувствия.

— Я бы не стал дожидаться того момента, когда они сбудутся. Давай-ка лучше позаботимся о провианте и вернемся на плот, чтобы посмотреть, чем занимаются этот озорник Дули и старина Ахав. Как считаешь?

— Давай, и поскорее, — согласился Профессор.

Путешественники распрощались с Госсетом и ушли, оставив его одного. А он словно и не заметил этого и шепотом продолжал бормотать о шелковых шляпах, тварях и гнусных мелких бестиях.

Они зашли в лавку «Товары повседневного спроса Хоббса», где встретились с самим хозяином, который внимательно принялся изучать вошедших. У старика Хоббса были густые бакенбарды и строгий взгляд, его обтягивающая одежда была застегнула на все пуговицы, а шею закрывал высокий накрахмаленный воротничок. Джонатан шепотом сказал Профессору, что у этого портного Хоббса такое же чувство юмора, как у того дантиста, который делал коронки хозяину харчевни. Профессор согласился, но добавил, что ему отрадно видеть столь верного и твердого члена общества.

— Хоть кто-то еще держится среди всей этой смуты, — заметил Профессор.

К своему удовольствию, путешественники быстро нагрузились припасами, и отправились обратно. По пути они опять увидели брошенный сарай, в стене которого толпа мышей под надзором пучеглазой жабы все еще продолжала выгрызать дыры. Джонатан замахал на них руками и подпрыгнул, словно готовясь растоптать их, но Профессор заметил, что это, может быть, плохая идея — трогать обитателей здешнего леса. Вспомнив о том, что говорил Лонни Госсет, Сыровар согласился с Профессором. Вскоре оба они вышли на дорогу, ведущую к гавани. Но отсюда в вечернем мраке плота видно не было.

В первый момент в голове у Джонатана промелькнула мысль, что они умудрились войти не в ту гавань. Затем он подумал, что, может быть, в гавани никогда и не было плота, и на миг почувствовал странное облегчение, словно он проснулся и убедился, что страхи жуткого кошмара были не больше чем сном. Внезапно Профессор воскликнул:

— Нас предали! — и принялся осматривать оборванные концы веревок, которыми плот был привязан к причалу.

— Дули не предал бы нас, — возразил Джонатан. — Он, конечно, довольно странный паренек, это точно, но заслуживает не меньшего доверия, чем ты или я.

— Дули здесь ни при чем, — ответил Профессор, поднимая концы веревок. — Веревки перегрызены. И наш плот унесло течением.

— Силы небесные! — воскликнул Джонатан, вспомнив об Ахаве, который, вероятно, остался на плоту. — Изверги. Это все те проклятые мыши и жаба. Они сделали это из ненависти к нам, чтобы отомстить за то, что мы их тогда разогнали.

Профессор бросил на Джонатана глубокомысленный взгляд.

— Мыши и жабы не делают подобных вещей из ненависти. Они не додумались бы до такого. Боюсь, что наш друг Госсет прав. Что-то нехорошее творится у нас в стране!

— Ты опять за свое! Твари, «разгуливающие повсюду» и «напавшие на страну». Это достаточно утомительно. Наш плот каким-то образом унесло рекой, и нам необходимо вернуть его.

Джонатан принялся ходить туда-сюда по причалу, пытаясь обдумать случившееся. Но чем больше усилий он прилагал к этому, тем труднее ему было сосредоточиться. Догонять плот, идя вдоль реки, не имело особого смысла, поскольку за Городом У Высокой Башни они двигались бы крайне медленно, и даже на лошадях (если бы они взяли их откуда-нибудь) им пришлось бы скакать по предательским тропинкам Леса Гоблинов, и, возможно, они настигли бы плот, лишь когда его уже вынесет в океан. Что действительно им было нужно, так это воздушный корабль с эльфами, но на это надеяться не приходилось. Джонатан нахмурился и продолжил свои хождения по причалу. Профессор же, казалось, совершенно не был смущен.

— Лучше всего нам было бы пуститься в путь, мой мальчик, — сказал он, пожимая плечами с таким видом, словно вопрос исчерпан.

— Куда? — воскликнул Джонатан.

— Вниз по реке, конечно. Дули, должно быть, задремал, но он вернется на берег сразу же, как только поймет, что плот унесло течением. Конечно, нам не придется спать сегодня ночью, если Дули поздно сообразит, что произошло.

— Дули! — закричал Джонатан. Ну конечно. Он почувствовал себя глупцом. Дули на плоту, и в конце концов он, конечно, пристанет к берегу. Отвратительные мыши не знали, что там остался Дули. Старина безбилетник Дули!

Но тут друзья услышали крик — как будто кто-то приветствовал их, — доносившийся со стороны холма, по которому шла дорога в город. Одинокая фигура бежала по дороге, бешено перебирая ногами и вопя:

— Господин Сыровар! Профессор!

У них упало сердце, когда на пристань, задыхаясь, сбежал Дули и изумленно воззрился на темную воду у причала.

— Плот исчез!

— А там Ахав, — выдавил Джонатан. — Теперь нам придется идти пешком вдоль реки до того места, где Ахав сам пристанет к берегу.

Дули был потрясен.

— О, господин Бинг-Сыровар, — пробормотал он, чуть не плача, — они сказали мне, что я вам зачем-то нужен. Поэтому я побежал за вами. Я сказал сам себе: с твоего разрешения, Дули, я не буду мешкать. И я побежал, но не смог вас нигде найти, и никто не мог мне ничего сказать.

— А кто это тебе сказал? — ошеломленно спросил Джонатан.

— Сейчас это не важно, — перебил его Профессор. — Мы должны догнать плот.

— И нам нужна лодка, вот что. Такая, чтобы мы втроем могли в ней уместиться. — Джонатан осмотрелся и заметил несколько лодок, привязанных к пристани.

— Мой старый дедушка нашел бы лодку и взял ее. Позаимствовал бы, если это необходимо, — вставил Дули. — Похоже, там есть лодки, внизу, у камней.

— Но мы не можем просто так взять и украсть чужую лодку, — возразил Джонатан, когда все трое двинулись к камням.

— Думаю, что в данном случае нам лучше всего последовать примеру дедушки Дули, — возразил Профессор. — Я оставлю здесь свою визитную карточку, под камнем у этого столба, и хозяин лодки сможет потом переслать счет за оказанную услугу.

Вскоре Дули, Профессор Вурцл и Джонатан устремились в погоню за исчезнувшим плотом и, бешено работая веслами, закружились в водоворотах реки в «позаимствованной» лодке.

Из— за клубящихся облаков выплыла луна — она, казалось, улыбалась, глядя на путешественников, которые стремительно неслись по глади реки. Ее бледный неровный круг отражался в воде прямо перед лодкой, и потому казалось, что она гонится за этим единственным фонарем в темной ночи. На обоих берегах виднелось все больше деревьев, и за кромкой леса мелькали чьи-то неясные тени. Джонатан обернулся, но из-за того, что русло реки изгибалось, а лес на берегу был густой, в той стороне, где раскинулся Город У Высокой Башни, не было видно никаких признаков жизни. И действительно, не было видно ничего, кроме тусклого света, лившегося сквозь окно в самой Башне, которая возвышалась вдалеке. Но даже со стороны реки Джонатан мог видеть, как дымоход озарялся красноватым светом тлеющих углей, а над ним призрачными фигурами клубился дым. Ночь становилась все холоднее и страшнее, но тот факт, что это странное место оставалось позади, помогал страхам отступить. Джонатан усердно опускал свое весло в воду и смотрел в сторону серебряной луны.

Однако ночью, когда трое друзей плыли в лодке при свете луны, им было несколько страшно. После часа изнурительной гребли они благоразумно решили меняться: один четверть часа отдыхал, а остальные в это время интенсивно гребли.

Небо было усыпано звездами, и каждая сверкала, как драгоценный камень, но от их равнодушного света ничуть не становилось теплее, скорее наоборот. Морозец уже начал украшать сверкающим инеем траву, росшую на берегу, и большинство диких зверей в лесу всерьез подумывало о том, не пора ли запереть двери своих подземных квартир на засов, положить на кровать лишнюю пару стеганых одеял и погрузиться в приятный глубокий сон месяца на четыре.

Джонатан, которому в его толстой куртке и меховой шапке было довольно тепло, думал точно так же. Но городок Твомбли, сыроварня и уютное кресло с вырезанной на спинке головой оленя были далеки, как и луна. И хотя от дома их отделяло всего несколько дней пути, казалось, будто они покинули некую приятную заморскую страну с жарким климатом.

Джонатан устал, он сидел, тяжело опустив голову, а его подбородок почти касался груди. Но каждый раз, когда его одолевал сон, оказывалось, что наступила его очередь грести. Один раз он все-таки умудрился уснуть, и ему тут же приснился сон про человека с круглым лицом, чье изображение было на четырех монетках; он протягивал ему кусок зеленого сыра на пылающей тарелке, а в это время большие деревянные часы за ним отстукивали время, и солнце и луна, нарисованные на них, бежали в головокружительном темпе, превращая дни в секунды. Но едва Джонатан притронулся к сыру, как из-за маятника выглянуло морщинистое лицо, а затем рука, которая протянулась вперед и схватила сыр с тарелки. И сыр этот тут же превратился в кучку пыли, которая мгновенно разлетелась по широкой пустой равнине. И тут Джонатан повалился на бок и обнаружил, что сидит в лодке и плывет по широкой реке.

Как ни странно, но Дули был единственным из них, кто не проявлял ни малейших признаков усталости. Профессору и Джонатану приходилось заставлять его прекращать греблю, чтобы отдохнуть, и казалось, что чем становилось холоднее, тем энергичнее он работает веслом. К ужасу своих друзей, он без конца привставал на сиденье, чтобы посмотреть, что там творится впереди. И каждый раз лодка начинала угрожающе раскачиваться, а Профессор пускался в рассуждения о законе гравитации, законе равновесия и о том, что случается, когда он срабатывает.

— Уже, наверное, полночь, — заметил Профессор, проверяя себя по карманным часам.

— А мне еще больше так кажется, — произнес Джонатан, сам с трудом понимая, что он хотел этим сказать, — но странно, что мы до сих пор не догнали плот.

— Действительно, это очень странно и потому настораживает, — согласился Профессор. — Мы должны были нагнать его где-то с час назад. Учитывая скорость течения и тот факт, что в лодке на веслах мы движемся раза в два быстрее… Подождите-ка минутку, я подсчитаю… Два, ноль, ноль, пять в уме… округляем до десятых… — Профессор многозначительно посмотрел на Джонатана. — Даже если бы мы отплыли на час позже, плот опережал бы нас не больше чем на четыре часа, и мы должны были догнать его два часа назад.

Внезапно Джонатану пришла в голову ужасная мысль:

— А что если плот прибило к берегу, а мы, не заметив, проплыли мимо?

— Прошу прощения, сэр, — вставил Дули, — я хорошо оглядывал все вокруг, в том числе и берег, и, даю честное слово, нигде плота не видел. Может быть, если только я заберусь на сиденье и осмотрюсь еще раз…

Джонатан и Профессор крепко вцепились в борта лодки. Они были уверены, что сейчас полетят в холодную воду.

— Сядь, Дули! — крикнул Профессор.

— Да, сэр, господин Вурцл, сэр. Сейчас, сэр. Разрази меня гром, сэр, но я действовал, повинуясь порыву, и забыл о том, что вы говорили насчет вращения Земли и «быстрого кружения того и этого».

— Совершенно верно, Дули. Постарайся не забыть об этом в следующий раз.

— А если мы все-таки проскочили мимо, — задумчиво произнес Джонатан, — скажем, если плот был в тени или еще где-то, тогда, может быть, стоит вернуться и как следует осмотреть берега?

— Ты абсолютно прав, — согласился Профессор. — Но есть один факт, который сейчас не так страшен, как может стать позже.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мы можем потерять часа два-три, а именно столько времени уйдет у нас на то, чтобы спуститься обратно по реке.

— Тогда давайте развернем лодку и пристанем к берегу, а там обсудим, что нам делать, — растерянно сказал Джонатан.

— Я почти уверен, сэр, что этот славный пес на плоту вовсе не в тени. Я осматривал все затененные места. Нет, сэр, уж лучше нам плюхнуться в воду, чем поворачивать назад, как говорил мой дедушка. Он любил читать мне стихотворение, которое заканчивалось так: «Плюх, плюх, плюх, плюх, Да-да-да-да-да…» — или как-то в этом роде.

— Таких, как твой дедушка, обычно называют мудрецами, — сказал Профессор. — Но что нам делать — довериться глазам Дули и «да-да» его дедушки или все-таки пройтись еще раз вверх по реке? Лично я, учитывая научные факты данного вопроса, склоняюсь к тому, чтобы развернуть лодку…

— А-а-а! — завопил вдруг Дули, взмахивая веслом.

— Это не так уж и плохо, — начал было Профессор, но Дули продолжал махать веслом, указывая пальцем на небо.

— Луна! Луна! — вопил он.

Джонатан, напуганный воплями Дули, взглянул вверх, но не увидел в небе ничего, кроме белого диска, такого же яркого, как всегда, парящего во тьме и окруженного звездами. Хвостик крошечного темного облачка на секунду слегка затмил нижний край диска, но скоро растворился в ночи, оставив лунную поверхность такой же чистой и нетронутой.

— Ты что так орешь, Дули? — спросил Джонатан, снедаемый опасениями, что плот и Ахав остались позади. И словно для того, чтобы еще больше ухудшить положение путешественников, у берега над рекой пополз мутный клочковатый туман.

— Туман, — произнес Джонатан, как бы ни к кому не обращаясь. — Мы заблудимся в тумане.

У него вдруг создалось такое ощущение, что теперь они навсегда потеряли плот.

— Вот опять! — закричал Дули, указывая на что-то пальцем. — Это не облака. Вовсе нет, сэр. Ведьмы, вот что это такое, и не одна, а целый эскадрон. Это ведьмы на фоне луны!

Профессор сплюнул. Его, как и Джонатана, гораздо больше беспокоил туман, который начал застилать реку плотной завесой. Она поднималась снизу, словно серая мантия. Но он заметил и темные фигуры на небе, на которые указывал Дули. На фоне диска луны эти фигуры казались движущимися кусочками атласа, но все же можно было разглядеть силуэты трех ведьм в остроконечных шляпах. Их темные накидки развевались сзади, точно порванный парус корабля-призрака, несущегося в небе. К изумлению Джонатана, ведьмы эти сидели верхом на метлах — о подобных вещах говорили все вокруг, но сам он никогда не верил в эти россказни. Ночной ветер донес пронзительный гогочущий смех, но вскоре ведьмы скрылись в темноте. Затем они опять показались на фоне луны — две впереди, одна сзади. Когда туман уже полностью окутал лодку и вокруг виднелась лишь одна беспросветная дымка, злобный смех еще долго был слышен на востоке — звонкий, как падающие сосульки.

Дули сидел неподвижно, прикрыв лицо руками, и стонал.

— Старый дедушка знал этих леди, — сказал он. — Да, джентльмены. Но мне никогда не хотелось узнать их поближе. Он наткнулся на них однажды в Лесу Гоблинов, да, если мне не изменяет память, — который, кажется, не так уж далеко отсюда, верно, Профессор?

— До него меньше чем полмили, Дули.

— Да, не повезло. Там в лесу бродят хищные твари. Двухголовые козлы, которые вечно что-то варят в котле. И каждый, кто там живет, всегда имеет при себе огромный серп.

— Думаю, будет лучше, если ты расскажешь об этом в другой раз. Например, днем, — сказал Джонатан.

Дули сидел, сжавшись в комочек. Дедушкины истории были настолько свежи в его памяти, что он сходу готов был поведать любую из них.

— Да, — произнес Джонатан. — Попали мы в переделку. Пойдем назад?

— Если мы не видим берега, Джонатан, — ответил Профессор, — то не узнаем, движемся ли мы вперед, или стоим на месте, или нас относит течением назад. Совершенно ясно, что грести вверх по течению в тумане мы не можем.

— Но, может быть, туман немного рассеется.

Но Джонатан знал, что этого не произойдет, несмотря на крепкий ветер, который задул им в спины. Туман обволакивал все сплошной пеленой, в которой можно было разглядеть лишь несколько темнеющих брешей.

Откуда-то издалека все еще доносился смех ведьм, перекрываемый пронзительными воплями, похожими на крики баньши[1]. Хотя жуткие звуки становились то громче, то тише, словно с ними забавлялся ветер, друзьям в лодке казалось, что это где-то здесь, рядом. Они перестали грести и вслушивались в ночные звуки, одновременно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь во мгле, впереди лодки. Неожиданно далекое монотонное пение, еле слышное среди криков, смеха и визгов, перемежающееся звонкими ударами дубинки о железный котел, потонуло в лае собаки — таком яростном, как будто ее довели до исступления.

Безусловно, это был Ахав, атакуемый какой-то дьявольщиной. Друзья принялись грести, лодка прорезала путь в тумане, а ужасные звуки и собачий лай все громче звучали в их ушах.

Из-за тумана они не могли точно сказать, насколько далеко видно окружающее. Им была видна вода, бурлящая возле лодки, но она была такой же тусклой, как сама ночь, и на расстоянии двух-трех ярдов граница между водой и воздухом была уже совершенно незаметна, поэтому никто из них не мог точно сказать, что он видит дальше — воздух или воду. Джонатан начал опасаться, что, двигаясь так быстро, они могут врезаться в плот.

Вскоре сквозь туман они увидели отблески света, которые были впереди где-то не дальше десяти ярдов. Но крики, звуки ударов и визги слышались словно отовсюду — в лесу у невидимого берега.

Лай внезапно стих, и Джонатану это очень не понравилось. Он подумал: а не кликнуть ли ему Ахава? Но, во-первых, было мало вероятно, что пес услышит его среди этого шума, а во-вторых, Джонатан не знал, что означал этот шум, и поэтому промолчал. Он взглянул на Профессора, который пожал плечами, а потом наклонился к нему и прошептал:

— Гоблины.

Дули весь сжался и съежился от страха до такой степени, что стал почти незаметным, а сам Джонатан почувствовал, как его прошибает пот. Вполне возможно, что они уже пересекли границу обширных темных пространств Леса Гоблинов, который отделял сторожевую башню пристани Ивовый Лес и Стутон-На-Реке от городков, расположенных выше по течению. И в этих местах особенно опасно было появляться ночью.

Вдруг они увидели плот, освещенный мечущимися факелами. И, к изумлению Джонатана, он несся под всеми парусами — теперь легко было понять, почему им, на веслах, никак не удавалось догнать его.

Свет факелов отражался в тумане и окрашивал дымку в красновато-розовый цвет. Странные тени зыбко мелькали на фоне тумана, словно факелы горели перед колышущимся серым занавесом. На палубе прыгала дюжина каких-то странных низкорослых людей. Они сновали туда-сюда, свистели, гоготали и, молотя воздух то ногами, то кулаками, боролись с кем-то очень ловким.

Испугавшись жутких звуков, Дуди так и сидел, съежившись; Джонатан ободряюще кивнул ему, надеясь подавить его страхи и увидеть в ответ решительный взгляд. Путешественники смотрели на освещенный плот из темноты и поэтому видели гоблинов лучше, чем те — их. Но когда они подошли поближе и рассмотрели наконец отвратительные лица гоблинов, им стало ясно, что одного решительного взгляда тут маловато.

Хотя каждый из них казался ростом меньше гнома и худым, кожа да кости, Джонатан был не вполне в этом уверен. Их фигуры в тумане то как будто росли, то уменьшались, подобно прыгающим по стене теням. В какой-то момент они показались улыбающимися, танцующими эльфами, но уже в следующий миг больше напоминали зловещие тени самой смерти, с запавшими глазами, торчащими зубами и мертвенно-бледными, бесформенными руками, больше похожими на клешни крабов.

Гоблины прыгали по палубе, и в их прыжках, криках и стуках не было никакого ритма. И хотя плот освещали только огни факелов, сквозь дымку был заметен и пар, поднимавшийся кверху от большого железного котла. Один крупный гоблин, который был выше остальных на целую голову, ревел и ругался, помешивая содержимое котла, а глаза на его отвратительном лице горели, точно угли. Его приятели, как будто без особой цели, кидали в котел самые разные предметы: секстант, сыр, бочонок с гвоздями, обрывок веревки и всякие другие, явно несъедобные, вещи. Они швыряли в котел все подряд и ломали все это только затем, чтобы повеселиться. Зубы Джонатана выбивали от страха дробь, но то, что они портили вещи, его страшно разозлило.

Один из прыгающих гоблинов издал вдруг громкий вопль, похожий на крик болотного черта на рассвете, — это он заметил лодку, а в ней трех человек. Остальные гоблины толпой сгрудились на краю плота, указывая друг другу на лодку, махая руками, крича и смеясь. Джонатан видел, как один из них покатил по палубе бочонок с овощами, а затем бросил его в реку. Несколько секунд он покачивался на поверхности воды у лодки, но вскоре течение понесло его в сторону моря.

Другой гоблин выдернул из зажима факел, укрепленный на палубе, и Джонатан был уверен, что сейчас он подожжет плот. Однако вместо этого гоблин приложил факел к собственным волосам и, когда они запылали, запрыгал и заметался по палубе. Из его рта, наполненного острыми зубами, вылетел хриплый смех, а огонь расплавил кожу на его лице, и она, словно воск, поползла вниз, обнажая ухмыляющийся череп с горящими волосами.

Джонатан испытывал смешанное чувство — что-то среднее между ужасом и отвращением, в отличие от Дули, который был напуган до полусмерти, — он сидел на носу лодки, закрыв лицо руками. А гоблины тем временем достали ножи с длинными кривыми лезвиями и принялись ими размахивать. Джонатан и Профессор, без всяких обсуждений дальнейшей стратегии, стремительно стали грести в обратную сторону. Но когда гоблины добрались до ружья Профессора и бросили в котел и его, Вурцл решил, что они удалились от плота уже на достаточное расстояние.

— О Господи! — воскликнул он, размахивая веслом. Его высказывание, казалось, вызвало у гоблинов приступ ярости — одни затопали ногами, а другие подожгли себя.

Лодка в этот момент не двигалась с места — Джонатан не был настолько обеспокоен судьбой оружия, как Профессор, и продолжал грести назад, в то время как Вурцл в ярости греб вперед.

В тот самый момент, когда лодка застыла в неподвижности, не двигаясь ни вперед, ни назад, Джонатан с изумлением увидел, как из двери рубки, точно вихрь, вылетел Ахав, который по сравнению с гоблинами казался огромным. Гоблины, очевидно, полагали, что пес надежно заперт, поэтому его появление застало их врасплох, и они принялись выделывать сумасшедшие курбеты.

Это была весьма занятная картина. По воде прокатились рев и смех, и очень скоро все гоблины горели ярким пламенем, точно миниатюрные костры. Ахав прыгнул на крупного гоблина, помешивающего в котле, и, не обращая внимания на его злобное расплавленное лицо и горящие волосы, схватил его сзади за штаны, потряс и скинул в реку.

Очутившись в воде, гоблин пронзительно завизжал и принялся шипеть и пускать пузыри. Когда он всплыл на поверхность, то и наполовину не выглядел таким мерзким и страшным, как минуту назад. Сейчас он был похож на совершенно промокшего, жалкого, вредного маленького человечка. Его приятели на плоту, однако, продолжали гореть и шумно веселиться. Они принялись швырять в него разные предметы.

Ахав пришел в восторг от своих действий и, недолго думая, схватил еще одного гоблина и сбросил его в реку. Джонатан, глядя на отважного Ахава, приободрился. А Профессору Вурцлу, испытывающему опасения, что его оружие окажется в реке, удалось грести сильнее, чем Джонатану. И лодка наконец прошла те несколько футов, которые отделяли ее от плота, и Профессор вскоре привязал швартовочную веревку к его корме.

Но влезть на борт оказалось не таким-то простым делом — шесть гоблинов дико носились кругами по палубе вокруг рубки. Они бегали в таком бешеном темпе, что невозможно было определить, кто за кем гоняется — гоблины за Ахавом или он за ними.

К активным действиям Профессора подтолкнуло то, что один из гоблинов достал из котла его ружье и принялся размахивать им над головой. Совершенно ясно было, что ружье заведено — маховик с ручками крутился, и казалось, что вот сейчас гоблин дернет за рычаг и оно отправится в свой сумасшедший полет.

Профессор набросился на гоблина и схватил ружье, но тот держал его крепко и, крича и визжа, царапал Профессора когтями. Старик Вурцл, не обращая внимания на боль, впал в ярость, когда ружье вырвалось из рук гоблина и полетело над рекой. Сквозь просвет в тумане Профессор видел, как оно, пролетев футов пятьдесят, шлепнулось в воду, затем выплыло на поверхность чуть дальше и скрылось в клубящемся тумане. Его замечательное оружие было потеряно, и на этот раз поблизости не оказалось дерева, на которое можно было бы вскарабкаться и вернуть его обратно.

Профессор Вурцл, вне себя от ярости, опрокинул пылающего гоблина, который не переставая визжал и хохотал, и сбросил его в реку.

Джонатан и Ахав гонялись в это время по палубе за последним гоблином. Наконец и Дули, собравшись с духом, влез на плот и, увидев, что гоблинов почти не осталось, приободрился и схватил мчащегося мимо противника за шиворот. А затем, закрыв глаза, чтобы не видеть его лица, швырнул его в реку.

Головы гоблинов, уносимых к дальнему берегу, постепенно исчезали из виду. И постепенно затихал их смех, приглушенный туманом. Трое запыхавшихся друзей уселись на носу плота рядом с доблестным Ахавом.

— Эх! — с досадой воскликнул Джонатан по поводу потерянного оружия. Но, по правде говоря, это волновало его не так уж сильно, поскольку он никогда не верил в то, что от этого ружья будет хоть какая-нибудь польза.

Друзья почувствовали немалое облегчение, когда в три часа ночи наконец выплыли из этого тумана. Лес Гоблинов темным мутным пятном остался позади, и яркая луна снова озаряла берега. Река петляла среди холмов, покрытых лугами, которые тянулись в сторону моря.

Путешественникам понадобилось не меньше часа на то, чтобы привести все в порядок и подсчитать потери. Самым удивительным было бесследное исчезновение котла. На том месте, где он был, или где должен был быть, осталась лишь кучка мусора: обломки разбитых бочонков, искривленные куски металла, цепочка троллей, которую нашел Дули, и полдюжины рыбьих скелетов странного вида — очевидно, гоблины наловили рыбы.

Друзья выбросили за борт весь мусор, за исключением цепочки, которая была водворена на свое место на мачте. Джонатан клялся, что видел котел собственными глазами, и Профессор подтверждал его слова. Дули был настолько сбит с толку, что даже не осознавал этого, но Профессор сказал, что котел, очевидно, всего лишь иллюзия.

— Волшебство! — воскликнул Дули, знакомый по рассказам дедушки с проделками гоблинов.

Профессор объяснил, что дело было именно в этом. Выйдя из рубки, Джонатан заявил, что гоблины выпили добрую половину запасов рома, а остальное испортили. И действительно, в десятке наполовину опустошенных бочонков плавали рыбьи скелеты. Путешественникам не оставалось ничего другого, как выкинуть бочонки вместе с их содержимым за борт.

Для Профессора и Джонатана это было жестоким ударом — они оба любили выпить вечером по кружке горячего густого рома, но до сих пор это им все никак не удавалось.

Итак, бочонок с солеными овощами исчез, ром пропал, а у всех оставшихся булок выедена середина, и теперь они больше напоминали тульи шляп, чем булки. Профессор сказал, что лично он не очень-то переживает по поводу потери рома, — ведь это благодаря ему гоблины вели себя подобным образом. Трезвые гоблины, очевидно, были бы более опасны. И все решили, что они еще легко отделались. Тут Джонатан вспомнил о портвейне, который положил ему в дорогу мэр Бэстейбл, сходил в рубку и достал бутылку и три стакана.

Прежде чем луна скрылась за Горной Страной эльфов, из-за Белых Скал выглянуло солнце и наступило утро. Как и предсказывал Профессор, этой ночью им не удалось как следует поспать; но зато они вернули себе плот и испытывали гордость, потому что им удалось разогнать сборище гоблинов-мародеров.

Река несла путешественников к морю, и целых три дня они только и делали, что ели, спали и швыряли за борт попадавшиеся под руку рыбьи кости.

Профессор Вурцл обнаружил, что его руки и грудь были сильно поцарапаны во время схватки с гоблином и испещрены вследствие этого длинными красными полосами, которые воспалились и распухли — в них, очевидно, попала инфекция. Передвигаясь по палубе, Профессор стонал и скрипел от боли зубами, но тем не менее требовал, чтобы ему позволяли нести дежурство наравне со всеми.

Они находились на расстоянии нескольких миль от пристани Ивовый Лес, когда стало ясно, что с Профессором нужно что-то делать. Он наконец лег в постель, и Джонатан с Дули принесли ему еду и питье. У него настолько все болело, что даже моргать было больно.

— Боюсь, Джонатан, — сказал он как-то после обеда, когда до пристани Ивовый Лес оставались считаные мили, — что одного отдыха мне будет маловато, чтобы оправиться от этих царапин. Должно быть, у гоблинов на руках полным-полно грязи.

— Это точно, — согласился Джонатан. Но он не знал, что же делать, — единственным дезинфицирующим средством на плоту была какая-то мазь, пахнущая эвкалиптом, но, как оказалось, толку от нее не было никакого. — Между Стутоном-На-Реке и морским побережьем нет даже сторожевых башен. Пристань Ивовый Лес и поселок сметены, и, если верить старине Госсету, Стутон тоже. И я не знаю, где же мы найдем хоть какого-то лекаря. Хотя… кто бы ни ограбил и ни разрушил Ивовый Лес, он, конечно, прихватил с собой все ценности, но, я думаю, лекарства не тронул. Может быть, там что-нибудь осталось от запасов аптекаря. Ну какой бы вор стал красть лекарства?

— Действительно, какой?… — спросил Профессор. — Но я думаю, что в данном случае не стоит на это сильно рассчитывать. Сколько еще нам плыть до пристани Ивовый Лес?

— Около часа.

— Тогда сделай то, что я тебе скажу, мой мальчик. Ты хоть немного разбираешься в травах?

— Я знаток только в приготовлении чая.

— Тогда я должен кое-что немного объяснить. Возьми карандаш и бумагу и запиши вот что. Во-первых, мне нужен арроурут[2], затем цветки щавеля, примерно горсть, и добрая порция перечной мяты. Сумеешь найти все это?

— Постараюсь, Профессор.

— Затем, — продолжил Профессор, — мне нужно полдюжины желтых древесных грибов — тех, что похожи на раковины моллюсков и покрыты розовыми пятнышками сверху и снизу. Я не удивлюсь, если ты потратишь много времени на то, чтобы разыскать их. Ищи под корой старых поваленных деревьев тсуги.

«Старая поваленная тсуга, — старательно записывал Джонатан, — под корой…»

— Какого размера эти грибы, Профессор?

— В диаметре они примерно с голову человека, когда спелые. Если же тебе попадутся такие грибы, но гораздо крупнее, имей в виду, что они совершенно бесполезны. Если ты прикоснешься к такому грибу, он выделит слизь. Гриб же, покрытый слизью, и вовсе вреден.

«Без слизи», — записал Джонатан.

— Наконец, мне нужна кружка размельченной паутины — если, ты, конечно, сумеешь ее размельчить, и штук шесть аксолотлей, лучше всего тех, что покрыты крапинками.

Джонатан удивленно покачал головой:

— А будет ли толк, Профессор, от всех этих растений и прочих штук?

— Надеюсь. Этот рецепт мне дал один удивительный бродячий музыкант, который проходил через наш город несколько лет назад. Он утверждал, что у него есть боб, из которого может вырасти целый дом. Это слишком глупо, сказал я ему тогда.

— Да, конечно, — сказал Джонатан, — конечно.

— Но я не спорил с ним по поводу рецепта для припарок. Целебные свойства грибов и аксолотлей известны всем.

— Никто бы не осмелился отрицать их, — согласился Джонатан.

Прежде чем они покончили со списком необходимых лечебных средств, вдалеке показался Ивовый Лес. От пристани, которая некогда была центром торговли жителей речной долины, сейчас не осталось ничего. Уцелел лишь небольшой участок причала, но он был здорово потрепан и так накренился, что его пригодность была под большим вопросом. Однако он был единственным местом, где вообще можно было пристать к берегу, и Джонатан направил плот туда. Дули, держа в руках веревку, уселся на нос, готовый в любой момент пришвартовать плот.

Какое— то время Джонатан обдумывал, а не привязать ли плот к сваям, торчавшим из воды футах в двадцати-тридцати от берега, и на берег доплыть на лодке. В этом случае плот был бы в большей безопасности. Но на самом деле, если кто-то и следил за ними, он мог бы украсть лодку и легко добраться на ней до плота, поэтому в конце концов Джонатан решил отказаться от излишних сложностей. И они пришвартовались к разрушенному причалу.

Профессор лежал в рубке, укрытый несколькими одеялами. Он выпил кружку чая, съел немного сыра и сморщенное яблоко. Рядом с ним друзья положили крепкую дубину, которая должна была отпугнуть непрошеных гостей. Дули и Джонатан заглянули в рубку, помахали Профессору и вышли на причал.

Возле пристани на берегу стоял поломанный сарай для лодок. Крыша его провалилась, и в целом он выглядел так, будто строители ошиблись и выстроили его вверх ногами. Окна в сарае были выбиты, и все вокруг было усеяно осколками стекла. От стен кто-то оторвал обшивку и разломал на мелкие кусочки, которые тоже грудами валялись вокруг. В общем, этот сарай был уже абсолютно непригоден для использования.

Несколько строений, которые некогда относились к пристани, были в таком же состоянии. Крыши обвалились, двери были выбиты и покачивались на заржавевших петлях, сквозь дыры в стенах дул ветер — словно так и было задумано. Внутри же не было ничего, кроме поломанной мебели и изорванных в клочья занавесок. Продукты, одежда и все что-либо более или менее ценное исчезло. Сквозь дыры в ступенях лестницы проросла трава, и везде из окон и дымоходов выглядывала лоза дикого винограда, словно сам лес решил поселиться в этом городе. И вокруг стояла мрачная тишина, лишь изредка нарушаемая криками птиц. Дули был уверен, что во всех домах прячется полным-полно призраков, но Джонатану об этом не говорил, боясь — а вдруг тот согласится?

— Что вы думаете, господин Сыровар, насчет этого разгрома? Что тут, ураган, что ли, промчался?

— Не думаю, что дело в урагане, Дули, — ответил Джонатан. — Хотя я бы предпочел, чтобы это было именно так. Но меня смущает то, что исчезли все жители. Не хочу показаться излишне впечатлительным, но я мог бы предположить, что в таком случае здесь должны были остаться хотя бы… тела — одно или два, ты понимаешь, о чем я говорю?

— А может, ураган скинул их всех в реку? Просто швырнул, как жуков.

— Конечно, такое тоже вероятно, — кивнул Джонатан, — но здесь попахивает рыбой, как говорят на побережье, то есть что-то тут не так. Что это за ураган, который выбивает у дома угловые стойки так, что крыша проваливается внутрь? И что это за ветер, который, отодрав от стен обшивку, принимается кромсать ее в щепки? Это просто какое-то безумие. И даже худшее из всех безумств.

— Прямо как гоблины, которые с воплями все жгли, — привел пример Дули, — даже после того, как наглотались воды.

— Точно, — согласился Джонатан.

— Тьфу!

— Не понял, — удивленно произнес Джонатан.

— Я не говорил этого, — ответил Дули, — я думал, это вы сказали.

— Тьфу, сэр! Это я говорю, — раздался писклявый голос из разрушенного трактира, и в окне показалась голова худощавого человека в высокой шляпе. — Ничто, мои друзья, не случается просто так. Гоблины не ведают, что творят. Они находятся в беспрестанном движении и валяют дурака до тех пор, пока кто-нибудь не вышвырнет их вон.

Джонатан поклонился, а Дули спрятался за его спину, изумленно таращась на незнакомца.

— Колдун! — ошарашенно воскликнул он.

— К вашим услугам, джентльмены, — кивнул колдун. — Как вы проницательны, молодой человек. Я полагаю, меня выдает шляпа. Прямо маяк какой-то.

Его шляпа и в самом деле походила на маяк — высокая, суживающаяся кверху, украшенная звездами и полумесяцем на верхушке. Трудно было придумать что-либо более указывающее на то, что перед вами колдун. Шляпа немного сползала ему то на лоб, то на затылок, прямо как шляпа Гилроя Бэстейбла. Пару раз он ее поправил, а затем вдруг исчез и появился с куском резинки, который привязал к обеим сторонам шляпы и засунул себе под подбородок.

— Так и задохнуться можно, — сказал колдун.

— Пожалуй, — откликнулся Джонатан, не зная, что еще сказать.

— Но если уж задыхаться, лучше не откладывать дела в долгий ящик. Я уже не надеюсь, что шляпе это надоест и она перестанет сползать. Но у нее свои прихоти. Так что без этой душной резинки никак.

— Может быть, если бы она не была такой высокой… — предположил Джонатан. — Но тогда я ничего не смыслю в шляпах для колдунов. Полагаю, что у них должны быть именно такие шляпы.

— Иногда даже выше. Я тоже могу ее удлинить.

Откуда— то из-под плаща колдун извлек нечто вроде палки, на конце которой был набалдашник с вырезанным из слоновой кости лицом младенца, и прикрепил ее к верхушке своей шляпы. Все сооружение закачалось, как флагшток на башне. Колдун чувствовал себя явно неуютно и начал дышать с трудом, силясь сохранить сооружение в равновесии, но наконец бросил это занятие и придержал шляпу руками.

— Ужасно неудобно. Но волшебнику это необходимо, если он хочет быть кем-то большим, чем просто человеком, наряженным в маскарадный костюм, изображающий колдуна с привязанной к поясу колодой карт. Кстати о картах, позвольте вам дать мою визитную карточку.

Джонатан взял предложенную карточку и громко прочитал для Дули:

— Майлз. Волшебник.

— Милейз, к вашим услугам. Это звучит не так банально, как Майлз. Если вы сделаете ударение на первом слоге и четко произнесете звук «е» во втором, то имя приобретет экзотическое, как бы иностранное звучание, как мне кажется.

— В таком случае, Милейз… — произнес Джонатан, выговаривая имя именно так, как произнес его волшебник. На самом же деле имя Милейз звучало намного глупее, чем Майлз — простое и приятное имя. — Милейз, вы здесь один? Кроме вас есть здесь торговцы?

— Торговцы? Нет, полагаю, что их здесь нет. Тут никого нет уже месяца четыре.

— Как?! Эта пристань разрушена четыре месяца назад?

— По правде говоря, это я так предполагаю. Но сам-то я здесь уже три месяца.

— В таком случае поселок разваливался, можно сказать, у вас на глазах? — спросил Джонатан. — Здесь пронесся ураган или случилось что-то другое?

— Да, именно «что-то», хотя это и не совсем точно сказано. Полагаю, вы довольно четко намекнули на это минуту назад. Прошу прощения, но я нечаянно подслушал ваш разговор о гоблинах. Как правило, их трудно найти за пределами их леса, или, по крайней мере, не в большом количестве. Но сейчас времена явно необычные, и это признал бы любой колдун. Да, «обычные» — едва ли подходящее здесь определение.

Волшебник сорвал с себя шляпу и сунул палку с костяным набалдашником себе в плащ, который некогда имел ярко-оранжевую окраску. Теперь же он был коричневого цвета и явно нуждался в стирке.

— За последние несколько недель я уже не первый раз слышу о «странных временах» и тому подобном, — сказал Джонатан. — И могу лишь посоветовать вам съездить ненадолго в городок Твомбли. У нас нет никаких перемен, за исключением перемен погоды и времен года, чего нам вполне достаточно.

— И мне тоже, дорогой сэр! — воскликнул колдун, вздымая руки, словно в попытке убедить Джонатана и Дули в своей невинности. — Но никто из нас, — продолжил он таинственно, — не защищен от того, что ему на голову могут свалиться приключения и перемены, когда кругом творится такое… Вы понимаете, о чем я?

Джонатан кивнул, но сделал это скорее из вежливости. Дули, по-прежнему во все глаза глядя на шляпу колдуна и думая, что все дело в каком-то удивительном таланте, спросил:

— Но ведь это вы выслали их всех отсюда? Высушили, как осенние листья, и сдули, как жучков, мистер волшебник, сэр, если вы позволите?

— О нет, конечно, — ответил колдун. — Разве вы не поняли, что это гоблины? Торговцы все уехали, один за другим, уже давно. Может быть, даже с полгода назад. Так или иначе, но здесь на пристани оставалось всего человек двадцать, не больше. Большинство из них, как мне кажется, отправились вниз по реке к морю, ведь они по природе не только торговцы, но еще и моряки. Я видел их груженые плоты, они плыли туда, к морю, но все они умалчивали о том, почему позакрывали свои магазины и сорвались с насиженных мест. И кажется, там был этот гном. — Колдун понизил голос. И Джонатан, ожидая, что сейчас последует разговор на эту тему, смотрел на него во все глаза. — Вы знаете его? — спросил колдун. — Впрочем, не стоит удивляться. Мы все узнаем о нем, и боюсь, что гораздо раньше, чем он закончит свою игру.

— Кого вы имеете в виду, говоря «этот гном»? — спросил Джонатан. — И как он мог прогнать столько людей? Почему же никто не отстегал его как следует хворостиной и не научил почтительно относиться к людям?

— Я думаю, кто-то пытался это сделать. Но этот гном — не обычный полевой гном с побережья и не гном-каменщик с Белых Скал. Он из Заколдованного Леса и, кажется, имеет власть над всеми созданиями в этой стране. Он может заставить утихнуть ветер, — мрачно произнес колдун, — а туман опуститься, причем в самое неподходящее время. И у него гораздо большая власть и сила, чем у того же тумана или ветра. И еще говорят, что он может сделать так, чтобы весь край погрузился в тишину, что он может заморозить человеческие души. И это не просто слухи, я сам видел нечто подобное.

Колдун вздернул подол своего плаща, и разлохмаченная кромка закружилась, хотя ветра не было. Дули испуганно отступил за спину Джонатана и выглянул из-за его плеча.

Джонатану показалось, что он начал понимать рисунок в очень сложной паутине, но, чтобы увидеть его еще более ясно, ему пришлось бы подойти к ней ближе, чем он хотел. По его спине пробежала дрожь. И он решил, что им пора заняться своими делами. Бедный Профессор лежал там, в рубке, больной, а они тратили время на беседы с этим колдуном, у которого не было ничего, кроме плохих новостей.

— Послушайте, — сказал Джонатан, — боюсь, нам пора. Мы должны позаботиться о больном товарище.

— А с кем я вообще имею честь говорить? — спросил Майлз приказным тоном, что весьма не понравилось Джонатану.

— Джонатан Бинг из городка Твомбли, к вашим услугам, — ответил Джонатан, слегка поклонившись и снимая шляпу, — я занимаюсь изготовлением сыра.

— Сыра! — вскричал колдун. — Я знал одного человека, который тоже делал сыр. Он изготавливал круги сыра, такие огромные, что человек чуть с ума не сходил, увидев их.

— Ну, — пробормотал Джонатан, — не думаю, что круги моего сыра столь же огромны, но зато про него нельзя сказать, что он плохой. Он пользуется спросом, и это так. Особенно он популярен на побережье во время рождественских праздников.

— Так вы — тот самый человек, который делает сыр с изюмом! — воскликнул колдун. — Как же я опозорился!

Джонатан, которому было очень приятно услышать подобное восклицание в свой адрес, немного покраснел от смущения, хотя и испытывал вполне справедливое чувство гордости.

Майлз долго тряс ему руку, затем позвал Дули, который что-то нашел среди развалин трактира, и долго тряс его руку тоже. Джонатан подумал, что колдун слегка преувеличивает его достоинства столь пылкими рукопожатиями, но мысль эта пришла к нему лишь из скромности.

Колдуна как будто сильно заинтересовала рука Дули.

— Это очень ценное кольцо, мой мальчик, очень ценное, — сказал он.

Только сейчас Джонатан заметил, что у Дули и впрямь на пальце надето удивительного вида кольцо. Оно было отлито из золота, в виде спирально закрученной раковины, с рельефной камеей, изображавшей морское создание. Животное выглядывало из раковины и смотрело загадочным взглядом. Эльф с Океанских Островов мог бы сказать Джонатану, что в раковине сидело животное под названием наутилус, одно из самых удивительных обитателей океана.

— Где ты взял это кольцо? — спросил колдун, придавая своему тону небрежность — как будто на самом деле это его нисколько не волновало.

— Мне дал его дедушка, — гордо ответил Дули. — У него было четыре таких кольца, и каждое в виде какого-нибудь животного, а точнее, рыбы. Одно кольцо он дал мне и сказал, что оно обладает магической силой, правда не сказал какой.

— Думаю, он был совершенно прав насчет этого, — сказал волшебник. — А что за человек твой дедушка? Богач, наверное, раз у него такие драгоценности?

— О, ни слова об этом, — произнес Дули, как всегда он это делал, когда речь заходила о его дедушке, — наверное, для того, чтобы подогреть у собеседника интерес. — Он был богачом пятьдесят раз, а может быть, и все сто, но все свое богатство он раздаривал. Немного тому, немного этому. Его фамилия была Стоувер, как и у меня, конечно, а фамилия у нас одна, потому что, как я часто говорил, он мой дедушка.

Дули замолчал и кивнул с таким видом, словно объяснял очевидные вещи и теперь ждал, что ему на это ответят. Он посмотрел на свою руку, а затем бросил быстрый взгляд на руку Майлза.

— У вас точно такое же кольцо! — закричал он. Майлз пожал плечами:

— Что за странный мир, не так ли? Джонатану казалось, что весь этот разговор был довольно странным, но Майлз заговорил о другом, словно совершенно забыл о кольцах.

— Вам в последнее время не попадались эльфы? — спросил он.

Вопрос был неожиданный, и Джонатан с подозрением взглянул на волшебника и, сам не зная почему, ответил довольно осторожно:

— Да, мы видели воздушный корабль эльфов неделю тому назад.

— Неделю назад? Не исключено, что вы увидите их опять. Они мои близкие друзья и славные ребята, хотя и немного смешные. Колдуны, как вы знаете, необыкновенно серьезны, в частности, я имею в виду и себя. А эльфы всегда смеются, поют и проказничают, даже когда занимаются серьезными делами. Но все равно они славные; вы бы наверняка поладили с ними.

Все это показалось Джонатану и Дули слегка загадочным, но гораздо большее впечатление на них произвела кучка рыбьих скелетов, которую Дули вытащил из-под груды досок.

— Еда гоблинов! — воскликнул он, после посещения Леса чувствуя себя совершенно просвещенным относительно пристрастия гоблинов.

— Действительно, это они ели, — произнес Майлз. — Все это оставила компания, которая мародерствовала в городе несколько месяцев назад, как я уже говорил. Они тут безнаказанно бесчинствовали: били окна, ломали дымоходы, кидали мусор в почтовые ящики, разнесли на кусочки пристань и сарай для лодок — одним словом, неплохо повеселились. Впрочем, обычно они себя так не ведут. Никогда. Это он послал их сюда, точно так же, как и впоследствии в Стутон. Там оставалось всего трое человек, и те уплыли вниз по реке, как только до них донеслись слухи о гоблинах. Они знали, что потом придет и он сам. А после гоблинов здесь разросся лес. Появились сорные травы, дикий виноград и другие растения, которые в обычных условиях довольно хороши. Но нам незачем сейчас копаться во всем этом. Боюсь, что в Стутоне все намного хуже… Так что там насчет больного товарища, о котором вы сказали?

— Да-да, — ответил Джонатан, вынимая из кармана список ингредиентов, необходимых для приготовления лекарства. — Вы, может быть, знаете, где мне достать все это?

Колдун внимательно просмотрел список сверху донизу и как будто был приятно удивлен.

— Это же рецепт припарок, — пробормотал он, — да, это поможет. Считайте, что все это у вас есть. А что случилось с этим джентльменом?

— Его поцарапали гоблины и укусили пару раз.

— О Боже, — произнес колдун. — Что же мы стоим и болтаем? Когда это случилось?

— Три дня назад.

— Боже, Боже!.. Вы должны были прийти ко мне раньше. Но вы могли бы вообще не найти меня! Но вы меня нашли, и это очень хорошо. У меня есть такая смесь, уже приготовленная. Вы ни за что не уйдете без нее. Считайте, что вам повезло. Правда, в ней нет мяты. Слишком уж тут влажно для нее. Вы можете осмотреть всю округу, но мяты вы не найдете.

Колдун исчез в таверне, и Джонатан и Дули слышали, как он роется там, но не смели заглянуть внутрь. Майлз казался им слишком непонятным и загадочным, чтобы подсматривать за ним. Через минуту он появился, держа в руках стеклянную банку, заткнутую большущей пробкой, которая сверху была залита воском.

— Единственное, чего не хватает, — это аксолотлей. Нельзя держать у себя живых аксолотлей, как вы понимаете. Мы должны найти их логовище и поймать несколько штук. Они не будут против. Нисколько. Наоборот, они будут рады дать нам немного соли, а потом мы вернем их домой.

Колдун принялся рыться в карманах плаща. А карманов у него было множество, и прежде чем он нашел то, что хотел, ему пришлось вывернуть их штук пять. Наконец он извлек пыльный кожаный мешок, небрежно обвязанный кожаным ремешком. Правда, Майлзу пришлось немного повозиться с ним, прежде чем развязать. Он взглянул на Джонатана и Дули, которым, по правде говоря, было очень интересно знать, какая диковинка появится на этот раз.

— Вы когда-нибудь видели это? — спросил он, доставая из мешочка некое существо, бугорчатое и в крапинках, и кладя его на ладонь.

— Это жаба, — сказал Джонатан.

— Это большой жирный жук, — предположил Дули, широко раскрытыми глазами уставившись на диковинку.

— В действительности, — сказал колдун, — вы бы назвали его Близким Другом. Правда, я не уверен, что это и в самом деле он. Иногда мне кажется, что это жаба, иногда — что жук, как сказал молодой человек. Однажды я был готов поклясться, что это свинорылая черепаха, но это звучит настолько мало вероятно, что не хочу даже говорить об этом. Его дал мне мой старый учитель, который использовал это существо для предсказания погоды. Он знает секреты семи амфибий и четырех настоящих зверюг — утконоса, дюгони и тому подобных. И если он не отыщет аксолотлей, то, значит, никто не сможет этого сделать.

Волшебник Майлз поднес Близкого Друга вплотную и что-то зашептал моргающему животному на ухо. Затем он сунул руку в карман, достал оттуда ломоть хлеба и отщипнул кусок. Существо засунуло несколько здоровых кусков в складку своей зеленоватой кожи и безмятежно заморгало. Колдун приложил к Близкому Другу ухо и минутку внимательно прислушивался, а затем осторожно положил его обратно в мешок и сунул в карман.

— Ну что же, нам повезло. Он сказал, мы должны найти лужайку, на которой растут фиалки, а я знаю, где это — в том месте, где сливаются два ответвления реки и папоротник растет высокий, как дом. Там, где сливаются Ткачиха и Победительница. Знаете, там полно аксолотлей, хотя многие и не знают об этом, и люди просто собирают там фиалки. Если вы найдете буйные заросли фиалок, можете считать, что рядом найдутся и аксолотли, которые не откажут человеку в помощи.

— Давайте в таком случае пойдем туда и наберем пару десятков, — настойчиво предложил Джонатан, — а потом поскорее вернемся на плот.

— Что ж, давайте, — согласился волшебник. Они прошли ярдов сорок, перешли дорогу и вслед за колдуном заскользили по склону холма, заросшему кустами и ивняком. По склону среди кустов весело бежал ручеек, который шириной был не больше шести футов. Они перепрыгивали с валуна на валун и подошли к тому месту, где этот ручей сливался с другим, более широким, и в конце концов весь поток через четверть мили впадал в реку. Среди ивняка тут и там над землей вздымались огромные, выше Джонатана, ярко-зеленые кочки. Посередине речки расположился небольшой островок, который представлял собой настоящий цветник — он весь был украшен желто-фиолетово-голубыми фиалками с большими нависающими лепестками. Сами фиалки росли на насыпи из песка, земли и камней, которая была испещрена целым лабиринтом из трещинок и ямок, и из каждой торчала голова аксолотля, украшенная перистыми жабрами, пятнистая и глупая.

Колдун резко наклонился к камню и тут же схватил парочку аксолотлей.

— Вот уж поистине скользкие создания, — сказал он, передавая их Джонатану, — но без них никак. Особенно за ними почему-то охотятся ученые, которые и половину своих работ не могут написать без этих тварей. А бывают аксолотли шести футов в длину, не меньше. А на Островах, говорят, они вырастают до двенадцати футов и разъезжают на устройствах с колесиками, которые для них изготовляют эльфы в обмен на их услуги. А может, все это и враки, я и сам точно не знаю.

Джонатан взял двух аксолотлей, выглядевших вполне довольными, и они безвольными, словно студенистыми комками лежали у него на ладони — скользкие и мягкие, и едва не выскользнули из рук.

— Думаю, четырех вполне достаточно, — сказал Майлз.

Они вскарабкались обратно на холм — при этом Джонатан изо всех сил старался не раздавить животных — и, пройдя мимо разрушенного города, вернулись на пристань.

Когда все трое вошли в рубку, Профессор приоткрыл один глаз — видимо, на что-то другое у него просто не было сил.

Глядя на Профессора, Майлз зацокал языком, а Дули взял тарелку. Колдун содрал с банки воск, а затем зачерпнул целую ложку липкой смеси, которая совсем не была похожа на лекарство. Он положил ее на тарелку, а затем, к удивлению Джонатана и Дули, пустил туда аксолотлей, и они тут же принялись бегать по смеси с таким видом, словно приятно проводили время. Они носились то туда, то сюда, и оставляли за собой следы, и время от времени останавливались, чтобы облизать свои лапки, а затем опять начинали ползать по липкому веществу. Так они с минуту носились по тарелке, а затем колдун взял их и передал Дули, который явно не знал, что с ними делать.

— Прикладывать к ранам пять раз в день, — сказал Майлз, намазывая немного смеси на руку Профессора — там царапины были особенно распухшие и выглядели хуже, чем остальные. Почти мгновенно краснота немного спала с них, и Профессор улыбнулся и даже одобрительно кивнул. Друзья смазали и другие царапины, а затем помогли Профессору сесть на постели. Слабым, охрипшим голосом он пробормотал слова благодарности, обращаясь к волшебнику, а тот, в свою очередь, предостерег его от переутомления и протянул свою визитную карточку.

— Объясните ему, как правильно произносится мое имя, — обратился Майлз к Джонатану, — и постарайтесь разыскать меня на обратном пути в городок Твомбли, если у вас будет возможность. Я бы очень хотел узнать о ваших приключениях.

— Обязательно, — сказал Джонатан, — хотя я надеюсь, что приключений будет как можно меньше.

— Не удивлюсь, если ваши надежды не оправдаются, — ответил колдун и покачал головой. Затем он закрыл свою банку пробкой.

Джонатан подошел к одному из ящиков с припасами и запустил туда руку. Порывшись там с минуту, он наконец извлек аккуратно завернутый кусок сыра и протянул его колдуну. Тот вежливо поклонился:

— Это не тот ли знаменитый сыр с изюмом?

— Он самый. Надеюсь, он оправдает себя.

Майлз улыбнулся и кивнул:

— Премного благодарен. Последний раз я ел какой бы то ни было сыр год назад, а теперь у меня не сыр, а настоящее чудо.

Он подозвал Дули и взял у него аксолотлей, а затем, попрощавшись, сошел на берег и исчез в разрушенном сарае для лодок.

Джонатан стал ругать себя за то, что не уговорил колдуна остаться с ними поужинать. Но до наступления темноты оставалось лишь несколько часов, и поэтому следовало поспешить. Профессор выглядел намного лучше, а на тарелке осталось столько смеси, что ее хватило бы на неделю. Джонатан и Дули отвязали плот, а затем вместе с Ахавом уселись на корму, бросая прощальные взгляды на заброшенные руины пристани Ивовый Лес, которые постепенно исчезали вдали.

День был ветреный и холодный. Джонатан, съежившись, стоял у руля, управляя плотом и следя за тем, чтобы по протокам с быстрой водой он проходил точно между камней. Это место вряд ли можно было назвать стремниной, поскольку сильного течения там не было, и даже если бы Джонатан наблюдал за обстановкой менее внимательно, то было весьма мало вероятно, что плот врежется в камень. Но руль он бросить не мог и потому стоял здесь, на холоде, время от времени слегка поворачивая румпель.

По небу уже несколько дней плыли серые облака, и ветер никак не мог разогнать их. Прошлой ночью они начали сбиваться в кучи, и теперь все небо было затянуто беспросветной серой пеленой. А за ними, в холмистой долине, конечно же, шел дождь. Джонатан подумал, что облака, наверное, решили, что пора им перестать бежать впереди ветра и надо приступать к своим обязанностям. А может быть, они путешествовали вокруг света, и встретили своих приятелей, и столкнулись с ними, и собирались вместе до тех пор, пока не заполонили все небо. Похоже, что все было именно так.

Ветер раскачивал ветви деревьев, росших вдоль берега, пригибал их к земле, а затем вновь распрямлял, и опять пригибал. И деревья были похожи на высоких многоруких великанов, которые неистово жестикулировали, словно отмахиваясь от назойливых мух. Ветер, как назло, дул прямо посередине реки, и, казалось, не замечал ни курток, ни шляп, ни шарфов, и продувал насквозь, словно их и вовсе не было.

У Джонатана было ощущение, что сейчас вот-вот пойдет дождь — он ждал его уже несколько часов, а дождь все не шел и не шел. Вероятно, он собирался с силами, и это было не очень-то здорово. Джонатану это напомнило подготовку к сражению снежками, когда он был еще мальчишкой. Ему вспомнилось, как он со своими друзьями лепил снежки и складывал их в аккуратные пирамиды, и опомнились они только тогда, когда этих пирамид было не меньше десятка и каждая в высоту доходила ребятам до плеч — они готовились просто к какой-то невероятной снежной баталии. Но кончилось дело тем, что поиграть по-настоящему они не успели; на подготовку ушло столько времени, что теплое послеполуденное солнце начало топить снежные пирамиды. А ночью, когда опять стало холодно, они замерзли, да так, что подтаявшие днем снежки превратились в лед. Когда Джонатан пришел туда утром, чтобы начать играть, он обнаружил дюжину ледяных пирамид, выстроенных ровно по окружности. Это сбило с толку Профессора Вурцла, который, увидев пирамиды, несказанно удивился и тут же выдвинул теорию о том, что снег имеет тенденцию сам собой складываться в пирамиды и некоторые другие геометрические фигуры. Профессор был очень доволен, что нашел объяснение этому явлению. А Джонатан стал называть его «объясняльщиком».

С тех пор как волшебник Майлз с помощью аксолотлей приготовил лечебную смесь, прошло пять дней, и сейчас Профессор чувствовал себя превосходно, «в уме и здравии», как он любил выражаться, похлопывая себя по груди. После того как царапины его зажили, на тарелке оставалось еще немного смеси, и путешественники тщательно соскребли ее и переложили в маленькую баночку, на случай новых ранений.

Прошлым утром они миновали Стутон-На-Реке, или, вернее, то, что от него осталось. Очевидно, все дома в городе были разрушены. И если судить по домам, которые были расположены на берегу, гоблины зря времени не теряли — они превратили здания в кучи досок и камня, и даже дымовые трубы были разобраны на кирпичики. И над всем этим висела полнейшая тишина, такая, что никто из путешественников не пожелал нарушить это безмолвие, словно окутанное страхом. И пока они не миновали развалины Малого Стутона и Стутонскую Топь, не было слышно ни криков птиц, ни кваканья лягушек — вообще ничего.

Профессор запыхтел своей трубкой с усердием кузнеца, раздувающего огонь в своей кузнице, и в это время они проплывали мимо обширного болота, покрытого зарослями лилий. Старик Вурцл, который неплохо знал эту топь, указал на то место, где он впервые увидел мачты таинственного галеона, а двумя милями ниже — место в тростниках, где вместе с Флейта-носом они нашли обломок мачты, оружие эльфов и удивительные драгоценные камни. Дули рвался сойти на берег и побродить по мелководью в поисках каких-нибудь еще не найденных сокровищ, но Профессор напомнил ему, что с тех пор прошло уже пять лет и если тут и были драгоценные камни, то их давно унесло в море.

Вспомнив о галеоне, путешественники принялись дискутировать на тему о том, каким образом кто-то, пусть даже эльфы, смогли на своем удивительном корабле проплыть так далеко по реке, ведь от моря это место отделяли долгие-долгие мили путешествия по суше. И у самих путешественников едва ли хватило бы сил, чтобы дойти до побережья, поскольку на последней речной пристани им бы пришлось оставить плот и до начала дельты реки идти пешком. Как же тогда, спросил Джонатан, какой бы то ни было корабль смог бы вообще пройти по этой мелкой реке? Ему это казалось совершенно невозможным.

Профессор признал, что он тоже не понимает, как это могло произойти.

— Между нами говоря, — сказал он, — если бы от моих слов что-то зависело, то я бы сказал, что неизвестно, поднимался ли вообще галеон эльфов вверх по течению. В рунах упоминаются некие острова, и я, естественно, допускаю, что речь идет об Океанских Островах. Кто мне возразит? Но, по правде говоря, я бы не смог расшифровать эти руны, если бы не заменил слово «море» на слово «небо». Хотя это, конечно, невозможно. Абсурд. Там, на небе, нет никаких островов, верно?

Профессор запыхтел трубкой, и густые клубы дыма закружились вокруг его головы. Он прищурил один глаз, и было видно, что он убежден в своих словах. Потом прищурил другой, и стало ясно, что он сомневается.

— Еще там упоминалось об одном острове на небе и о некоем короле. Расшифровывая руны, очевидно, я что-то понял неправильно, если уж быть откровенным. Потому что там говорилось о каких-то сокровищах с дырками, и прости меня, Джонатан, если я скажу, что это не что иное, как некий феноменальный сорт сыра. Но все это бред, согласитесь.

Но Джонатан не мог почему-то ни согласиться с Профессором, ни возразить ему. С одной стороны, когда он вспоминал о домашнем очаге, копченой грудинке и полке с книгами, то готов был признать, что это все действительно бред. С другой стороны, ведь каждый раз, когда вечером он читал жуткие и невероятные рассказы о гоблинах, троллях и диких ночных тварях, написанные Дж. Смитерсом из Бромптона, какой-то «внутренний голос» заставлял Джонатана запирать на засовы все двери и подбрасывать в огонь поленья. И теперь ему казалось, что руны могли говорить правду. Смутные, неверные тени искаженных образов вставали в его сознании и требовали признания. Но Джонатан, предпочитая более здравомыслящий день непонятной и загадочной ночи, изо всех сил старался изгнать их.

С тех пор как они прошли пристань Ивовый Лес, прошло пять дней, а Стутон-На-Реке они миновали два дня назад. За все это время не произошло никаких приключений, и поэтому путешественники, включая Ахава, который большую часть дня проводил во сне, лежа на парусине в рубке, чувствовали себя совсем неплохо. Дул холодный ветер, а небо было серым и мрачным, поэтому отсутствие каких бы то ни было приключений приветствовалось вдвойне — ведь происшествия, которые случаются на холоде и под дождем, это очень, очень неприятная штука.

Около трех часов дня Профессор, пробудившись от Дневного сна, вылез из рубки, а следом за ним и Дули — как раз тогда, когда Джонатан, сидя на румпеле, уже начал скучать по компании. Они уселись на палубе, и Джонатан и Профессор сделали несколько тщетных попыток разжечь трубки, но тут на палубу плюхнулись первые капли дождя. Одна из них с шипением приземлилась в трубку Профессора, в один миг загасив огонь, который бедному Вурцлу удалось разжечь с таким трудом. Он взглянул на Джонатана, потом на трубку и сказал, что это просто какое-то дьявольское невезение, может быть даже и предзнаменование. Джонатан согласился с этим и добавил, что когда вода капает с неба только лишь затем, чтобы гасить с трудом разожженные трубки, это явно не может означать ничего хорошего.

Так или иначе, но дождь не утихал, а наоборот, лишь усиливался и вскоре стал таким сильным, что капли казались размером не меньше чем с гусиное яйцо. Путешественники натянули над палубой тент, в порыве оптимизма вообразив, что дождь заметит тент и откажется от своих попыток вымочить их насквозь. Но вместо этого капли становились все больше, а ветер дул все яростнее, и дождь не обращал на тент ни малейшего внимания и, словно в насмешку, заливал и его.

Не выдержав подобного напора стихии, Дули и Ахав, высоко поднимая ноги, чтобы не замочить их, направились через несколько минут к рубке, а дождь продолжал стучать по палубе. Но прежде чем Дули удалось закрыть дверцу рубки, она хлопнула раз шестьдесят. А Профессору и Джонатану, которые находились всего в нескольких футах друг от друга, приходилось кричать, чтобы расслышать хоть что-нибудь.

Оба они с изумлением наблюдали, как ветер раскачивал высокую тсугу на левом берегу. И раскачал ее до того, что корни дерева жутким клубком вырвались из земли и все оно, грохоча и брызгая, рухнуло в реку.

— Кажется, ветер собирается с силами, — сказал Джонатан. — Если так будет продолжаться, то мы полетим к морю, как воздушный корабль.

— Прыгнем? — крикнул Профессор, не расслышав ни одного слова. — Куда прыгнем?!

Джонатан махнул рукой: мол, это неважно. И как только они перестали кричать друг другу, два пустых бочонка, которые стояли у стенки рубки, вдруг упали, покатились и с грохотом врезались в фальшборт. Профессор бросился за ними, но прежде чем он установил их, со своих мест сорвались еще три бочонка, и все вместе они принялись перекатываться с одного края плота на другой, в то время как его с силой раскачивало на неспокойной воде.

Вода в реке Ориэль поднялась, и поэтому казалось, и вполне справедливо, что подводные камни были совсем не опасны. Но вода перекатывалась вокруг плота и ударялась в него столь яростно, что Профессор начал сомневаться, сумеет ли он справиться с бочонками. В конце концов ему пришлось позвать Дули и вместе они атаковали один бочонок за другим и привязали их к палубе, мачте и фальшборту.

Прошел еще час, а дождь все лил целыми потоками, и гневные ручейки стекали с берегов тут и там — вода текла через лес и каскадами сливалась в реку. Ветер носился над водой, и река бурлила и пенилась, и волны, подгоняемые ветром и течением, с грохотом ударяли о плот, который в ответ лишь горестно скрипел, намекая путешественникам на то, что с него достаточно испытаний.

И тогда Профессор решил действовать по-другому. Он прекрасно помнил, как его собственный плот разбило штормом в щепки пять лет назад, в то время как он, Флейта-нос и двое других торговцев отсиживались в пещере на берегу. А ведь тот шторм не был даже и наполовину столь внезапным и стремительным, как этот. Сейчас же ветер вырывал из земли целые деревья и чуть ли не ежесекундно ломал ветви, и спутанные клубки веток и стволы бешеным потоком проносило мимо плота — било, швыряло и стремительно увлекало в сторону моря.

Сейчас Профессора вряд ли можно было назвать пессимистом, скорее наоборот, но он прекрасно видел и сознавал приметы надвигающейся беды. А когда она вырисовывается впереди неясным, черным пятном, остается лишь заглянуть ей в глаза и, как сказал бы поэт, начать приводить свои счета в порядок.

Поэтому Дули, следуя указаниям Профессора, начал вытаскивать бочонки и складывать их один возле другого. К этому времени он так промок, словно только что вылез из воды, но и все остальные были не лучше. К счастью, Дули еще не понял серьезности положения. Ему нравился сильный ветер, он относился к нему с уважением, как к некоей значительной личности, и это было сейчас как нельзя кстати. Он поднимал бочонки и ставил их рядом, при этом разговаривая с ними так же, как он разговаривал с цыплятами в курятнике или с собакой, сидящей в конуре.

— Эй ты, мистер бочонок, — говорил он, хватая его, когда тот падал набок и начинал катиться по палубе, — ну хватит, сэр! — И, добавляя морского говору, которому научился у Профессора, кричал: — Суши весла, ты! — И угрожал разбушевавшемуся бочонку килеванием[3], поркой и другими страшными вещами, если он не прекратит и не будет делать что положено.

Когда все бочонки были расставлены, Профессор продел через металлические кольца в крышках веревку и привязал их друг к другу. Не успели они связать и дюжины бочонков, большинство из которых было наполнено сыром, как Профессор заметил, что Джонатан не успевает управляться с румпелем. Плот несся вдоль берегов Горной Страны со скоростью разъяренного буйвола, и Сыровар уже был не в состоянии удерживать руль. С каждым поворотом скользкий румпель вырывался из рук и ходил туда-сюда, как ему хотелось. Джонатан боролся с ним, сжимая изо всех сил, чтобы удержать, а в это время по глазам его хлестал дождь, а ветер рвал в клочья небольшой тент, который колыхался словно изорванное знамя, развевающееся чад осажденным фортом.

Но едва он стал давить на румпель, как тот опять вырвался из его рук, покрытых мозолями, и стал ходить во все стороны. Результат борьбы был невелик — Джонатан лишь стер себе кожу на ладонях и получал удары от ручки руля каждый раз, когда плот решал идти своим курсом.

Но вот руль ударил его несколько раз подряд, и Джонатан уже не знал, что ему делать. Он не мог быстро протереть глаза, чтобы вновь хорошо видеть, и ручей дождевой воды скатывался ему за шиворот, несмотря на то что у его шляпы были широкие поля — но она защищала лишь до тех пор, пока сама не промокла насквозь. Устав от бесчисленных потоков воды и ударов рулем, Джонатан, в промежутках между схватками с его ручкой, грозил кулаком разбушевавшемуся небу. Он даже кричал что-то тучам, но ветер относил его слова в сторону.

Его крики и угрозы выглядели сейчас просто смешно: поведение, отдающее театральностью, почти всегда выглядит глупо. Кричать на небо было так же нелепо и бессмысленно, как бороться с румпелем, поэтому Джонатан решил оставить оба эти занятия — и сделал это как раз в тот момент, когда Дули и Профессор закончили привязывать друг к другу все вещи, которые только можно было привязать.

Спотыкаясь, все трое ввалились в рубку, где их терпеливо дожидался Ахав, который не мог спать в такой обстановке. Плот, вспенивая воду, точно ветер несся сам по себе, качаясь и перекатываясь по волнам.

Под завывавший снаружи ветер и грохочущий стук дождя по крыше рубки Сыровар принялся обсуждать с Профессором Вурцлом дальнейший план действий. Однако, после того как каждый высказался, стало ясно, что все эти предложения не стоят и выеденного яйца, — путешественники, сидя на борту стремительно несущегося плота, попали в самую настоящую ловушку, поскольку они не могли даже управлять им. Им оставалось только ждать, когда шторм утихнет, а вода в реке спадет. Хотя никто из них не путешествовал по реке дальше Стутона, все были уверены в том, что там нет камней и порогов, на которые они могли натолкнуться. Песчаный берег и островки — все скрылось под водой, и было ясно, что можно было спокойно нырнуть в воду в любом месте без всякого для себя ущерба. Плот был крепким, и хотя он трещал и скрипел под ударами волн и течения, но не было ни малейшего намека на то, что он может не выдержать и развалиться.

Ни одного, но лишь до тех пор, пока с треском и грохотом не сломалась грот-мачта и не свалилась в реку, выломав по дороге кусок фальшборта и увлекая за собой спутанный клубок веревок и свернутый парус. На берегу было много поваленных деревьев, из которых бы не составило труда вырезать новую мачту, а запасной парус и веревки, которые были припасены по настоянию Джонатана, лежали здесь, в рубке. Поэтому в целом положение не ухудшилось, или, можно сказать, почти не ухудшилось — так подумал Джонатан, когда они с Профессором приоткрыли дверь рубки и выглянули наружу.

Дули первым заметил, что плот стал нестись быстрее и зарываться носом, наклоняясь вперед. Джонатан и Профессор, наблюдавшие за падением сломанной мачты, почти одновременно указали на спутанные ветви тополя, торчащие из воды, — по-видимому, дерево росло прямо посередине реки.

— Какие-то странные тополя, — сказал Джонатан, — они растут в реке.

Но тут он заметил, что с правой стороны берег стремительно стал уходить вдаль чуть ли не на милю, а плот плывет среди обломанных стволов деревьев. Река Ориэль если не перестала быть рекой, то, по крайней мере, совершенно перестала обращать внимание на собственные берега. Она разлилась по лугам Горной Страны эльфов, вспухшая от бесконечных потоков дождя, и с гулом и ревом вырывала по пути кусты и деревья.

Джонатан едва успел удивиться тому, как разлилась река, и обсудить забавную, но в то же время страшную возможность того, что они могут поплыть по этому разливу и остановиться где-нибудь на сухой возвышенности в Горной Стране, как вдруг его ушей достиг громкий, ревущий звук — звук, который могла бы издать гора, решившая прогуляться по лесу.

Плот резко накренился, отбросив путешественников, находившихся в рубке, к противоположной стене и кучей свалив на них все, что было там. Дули заорал что было сил, а Профессор призвал всех к собранности и порядку. Джонатану казалось, что на его нос намотался кусок веревки, но он не мог освободить руки, чтобы убрать его.

Рев становился все громче. Затем дверь вдруг с треском распахнулась, и Джонатан увидел странное зрелище. Слева вода была футов на восемь-десять выше, чем должна была быть, — фактически она поднималась над крышей рубки. Это была настоящая стена воды, серая и мутная, она несла сломанные сучья и всякий мусор, и именно она и ревела так громко.

Джонатан что-то выкрикнул и выбрался из груды вещей, и тут плот зарылся носом еще сильнее и понесся прямо по гребню огромной волны. Он больше не ударялся о воду и не перекатывался, а просто несся вперед по обширному простору залитого луга. Джонатана прижало к стене, но он сумел встать на ноги, а Профессор и Дули пытались сделать то же самое.

Открытая дверца рубки манила к себе Джонатана — отчасти из-за того, что плот сильно накренился, а отчасти из-за удивительного зрелища снаружи, которое и волновало, и ужасало одновременно. Плот ринулся на гладкую поверхность воды, и тут она как-то странно опала и загремела уже сзади. Впечатление было такое, словно плот вскочил на спину гигантскому скату, скользящему вниз по ледяному склону холма. Но это ощущение было очень кратковременным — впереди вдруг возникла кучка одиноких тополей, и плот с ужасным грохотом врезался прямо в них, закружился вихрем и раскололся на две половины.

Джонатан и Ахав перекувырнулись и вылетели прямо в открытую дверь на палубу, точнее, на то, что от нее осталось. Джонатан ударился головой об обломок мачты, а Ахав, визжа, врезался в Джонатана. Хватаясь за обломок мачты одной рукой, а другой придерживая в этот же момент Ахава, Сыровар поскользнулся и упал на палубу. Но тут плот опять врезался в дерево, на этот раз в ольху, и раскололся окончательно. И Джонатан вместе с псом полетели в воду, крича и размахивая руками и ногами.

Когда Сыровар всплыл на поверхность, он испытал настоящую радость, увидев, что волна уходит прочь, постепенно растрачивая свои силы. Рев смолк, и даже завывание ветра как будто прекратилось, но вместо него был слышен лай Ахава, который, ничего не соображая, кругами плавал вокруг своего хозяина. Непонятно почему, но Джонатан был так счастлив, словно он только что совершил небывалый подвиг.

И в этот момент что-то очень тяжелое ударило его по затылку. Это была лодка — ее выбросило с палубы и перевернуло, и сейчас она подплыла к Джонатану только затем, чтобы треснуть его как следует и тем самым напомнить, что сейчас совершенно не время упиваться радостными чувствами. С другой стороны, лодка — это отнюдь не самая худшая вещь, с которой можно столкнуться, когда вас смыло за борт. Потерев шишку, Джонатан предпринял попытку вернуть лодку в ее естественное положение, то есть, попросту говоря, перевернуть. Но, не имея под ногами опоры, он не мог приподнять борт, достаточно высоко. Наконец Ахав продемонстрировал свой на редкость здравый ум, попытавшись вскарабкаться на лодку, словно на спину гигантской черепахи. Уставший от неудачных попыток перевернуть ее и усилий, затраченных на то, чтобы удержаться на воде, Джонатан последовал примеру Ахава и вскарабкался на днище лодки, а затем помог влезть туда и псу. Оказалось, что в перевернутом виде она Держится на воде гораздо устойчивее.

Небо, которое и без того было весь день хмурым и серым, сейчас стало по-настоящему темным. Одинокая звезда, горевшая на востоке, ясно говорила о том, что просто-напросто наступили сумерки, а небо очистилось от облаков. Всего через несколько минут ветер утих почти полностью, а дождь перестал хлестать как сумасшедший и только тихонько накрапывал. Лодка наткнулась на какой-то холмик и остановилась.

С минуту лодка стояла возле этого возвышения, которое показалось Джонатану вершиной большого, совершенно круглого холма, больше чем на фут залитого водой. Сыровар спихнул Ахава в воду и, немного потрудившись, все-таки сумел перевернуть лодку — задача весьма несложная, если у вас под ногами твердая земля. Затем он втащил в нее Ахава и влез туда сам. Джонатан обрадовался, обнаружив пару мокрых, но целых весел, привязанных к сиденьям. Он машинально отвязал их, не думая, однако, о том, куда же это ему плыть ночью, по реке, у которой нет берегов.

Наконец он решил никуда не плыть, а остаться здесь, на этом холмике, в надежде на то, что остальные члены экипажа — Дули и Профессор — оказались в лучшем положении, чем он, и что они обязательно отправятся на его поиски. Время от времени мимо проплывали какие-то обломки, но среди них не было ничего стоящего. А воздух становился все холодней и холодней. Конечно, холодно было с самого начала, но Джонатан, взволнованный происшествием, не замечал этого. Сидя на узком сиденье, промокший до нитки, он начал дрожать. Затем решил, что, черт возьми, необходимо что-то предпринять. Не придумав ничего лучше, он пару раз громко крикнул, приставив ладони ко рту:

— Эй! Эге-гей!

Ему показалась весьма разумной та мысль, что Профессор и Дули к этому времени были уже намного ниже по течению — после столкновения с ольхой на своем обломке плота они далеко унеслись на гребне волны. Так или иначе, а подавать голос было не так уж глупо. Если рядом нет никого, то он просто зря надрывает глотку, если рядом все же кто-то есть, то Джонатан был совсем не против найти его. К счастью, они настолько уже углубились в Горную Страну эльфов, что опасности встречи с троллями, гоблинами, медведями или волками не было никакой. К тому же все они давно забрались бы на более высокие холмы, куда не доходила вода.

— Хей-хо! — кричал Джонатан, нисколько не заботясь о том, что именно ему кричать, и одновременно похлопывал себя руками по плечам, чтобы согреться хоть немного. Когда он на секунду остановился, чтобы сказать несколько ободряющих слов Ахаву, который сидел в лужице воды на дне лодки и выглядел совершенно несчастным, он вдруг услышал далекое «хей-хо», похожее на его собственное, но более растянутое и печальное.

Джонатан немного удивился, но подумал, что это, должно быть, происходит из-за широких водных просторов, которые окружали его. Благодаря им он и услышал эхо.

— Ну что, старина Ахав, — произнес он, обращаясь к псу, — промок? Промок, наверное, насквозь, как губка. И замерз, конечно.

И в этот момент, когда Джонатан выражал псу свое сочувствие и симпатию, эхо послышалось вновь, но на этот раз — более отчетливо.

— Эге-ге-гей! — как будто крикнуло эхо. А затем уже совершенно ясно раздалось:

— Господин Сыровар!! — с характерным понижением голоса на последнем слоге.

— Эгей! — крикнул Джонатан, привстав в лодке, не боясь опрокинуть ее — она прочно сидела на вершине холмика. — Дули! Профессор Вурцл! А-у-у!

Перекличка продолжалась минут двадцать, половину этого времени Джонатан потратил на то, чтобы вслушиваться, а вторую половину — на то, чтобы кричать самому, до тех пор пока ответные крики не стали ближе.

Облака в небе так и кружились. Казалось, они неслись в разные стороны с ужасающей скоростью. Глядя на них, можно было подумать, что они услышали новость о том, что в Белых Скалах что-то затевается, и решили быть там к утру и все узнать. Серповидная Луна показывалась из-за облаков каждые несколько минут, словно для того, чтобы взглянуть на Землю. Она светилась серебряным светом, испещренная трещинами и пятнами и очерченная настолько четко, что казалась сверкающим кривым мечом какого-то гиганта, который вытащил ее из-под своего темного плаща.

Но несмотря на то, что луна была еще неполной, ее свет ясно стал отражаться в воде, когда небо очистилось от облаков. При таком освещении Джонатан смог разглядеть верхушки деревьев, тут и там торчащие из воды, словно пучки зелени из кастрюли с овощами. Между двумя такими пучками, до которых было ярдов сто, он увидел странное, но долгожданное зрелище. Это были Дули и Профессор, по пояс сидящие в воде и медленно гребущие палками, которые, несомненно, недавно были деталями рубки. Правда, под ними не было никаких признаков лодки, и Джонатан с изумлением смотрел на двух людей, просто сидящих в воде, — возможно, это было каким-то изобретением Профессора. Но больше всего его развеселила вереница связанных бочонков, плывшая сзади на буксире.

Они напоминали небольшую армаду, выстроенную в боевом порядке. Через минуту Профессор и Дули пристали к холмику. Только тут Джонатан заметил небольшое носовое украшение, в котором он узнал часть той самой лодки, которую они недавно позаимствовали на пристани у Высокой Башни. Сейчас же ее борта едва-едва возвышались над водой.

— Может, стоит подсушить лодку? — с улыбкой спросил Джонатан. — И тогда вы бы сидели повыше и сами бы тоже были сухими.

— Боюсь, Джонатан, — ответил Профессор, — что если это каноэ и легко высушить, то его тяжело поддерживать в сухом виде. В полумиле отсюда оно пару раз сталкивалось с деревьями и, как говорится, набрало немного воды. Но полузатопленная лодка все же лучше. чем никакая, верно, Дули?

— О да, сэр, — начал он свою речь. — Особенно если вы при этом находитесь в воде, размахивая руками. Если мне случается тонуть, то я обязательно размахиваю руками. Но если бы не Профессор, мне было бы не до смеха, как любил говорить мой дедушка. Он бы еще сказал, что я был на волосок от гибели.

— Но теперь ведь все хорошо, да? — сказал Джонатан. — Вы спасли бочонки, а я — лодку, и теперь, как я понимаю, несколько дней кряду нам придется есть исключительно сыр.

— Все намного лучше, Джонатан, — ответил Профессор. — Мы спасли половину плота и перенесли его на холм вон за теми деревьями, видишь, слева, а также парус, спальные мешки и куртку Дули. Если нам немного повезет, мы не замерзнем до утра, а эта проклятая вода спадет.

— Я уверен, что так и будет, — сказал Джонатан. — Но буря прошла, а вместе с ней и шансы на то, чтобы вернуться домой к Рождеству.

Профессор кивнул:

— Но первым делом — самое важное. Почему бы нам не оттащить лодки от холма и не привязать бочонки к твоей лодке, Джонатан? И тогда мы сможем отбуксировать их туда, где лежат остатки плота. Ну конечно! Там, где бунтует разум, дух стоит крепко! Это слова Капитана Стэндиша — великого полководца гномов, который всегда был необыкновенно стойким в бою.

— Верно сказано, — кивнул Джонатан.

— Я тоже согласен, — добавил Дули.

Все вместе они оттащили лодки, перевязали вереницу бочонков, а затем по спокойной воде доплыли наконец до того места, где находились остатки плота — семифутовый кусок палубы с остатками одной стенки рубки. Остальные стенки, очевидно, отлетели при ударе о тополь и застряли в его ветвях. Когда путешественники вскарабкались на этот обломок, то плот осел под их весом на грунт, который был всего на несколько дюймов ниже поверхности воды. Через полчаса вода уже спала, и друзья уселись на зеленом склоне. Наводнение осталось лишь в воспоминаниях.

И вот четверо путешественников сидели на холме, затерянном где-то в Горной Стране эльфов, и от родного дома их отделяли десятки миль. Стояла глубокая осень — не самое подходящее время, чтобы мокнуть и сидеть на холме, со всех сторон окруженном водой. И без плота им теперь добраться до морского побережья будет, видимо, так же трудно, как до Луны.

Той ночью никому не удалось толком поспать — становилось все холоднее и холоднее. Завернуться в мокрую парусину, конечно, не самый лучший выход, но Джонатан решил, что лучше уж завернуться во что-то мокрое, чем вообще ничем не укрываться. Он долго дискутировал с Профессором о звездах, и в полумраке раннего утра они рассматривали созвездия: вон там Большая Медведица, а там — созвездие Лося, а еще дальше — созвездие, похожее на улыбающуюся физиономию в очках, — и все это медленно, неторопливо шествовало в ночном небе.

На востоке виднелась целая вереница звезд, пересекающая глубокую пустоту. Звезды были так близко друг к другу, что сияли словно белые брызги в небе. Профессор сказал, что эта вереница называется Млечный Путь, но Джонатан и сам знал это, и сейчас он сидел, думая над тем, каким было бы путешествие на плоту по этой звездной реке. В какое далекое море впадала бы эта река и какие таинственные создания плескались бы на мелководьях и жили в глубинах звездного океана? Но чем больше Джонатан об этом думал, тем меньше ему нравилась мысль о том, чтобы совершить подобное путешествие. Для него-то хватало старушки Ориэль, и даже ее сейчас, пожалуй, было многовато.

Джонатан был единственным, кто не спал в тот момент, когда солнце выглянуло из-за горизонта на востоке. Первый яркий проблеск зари сразу напомнил ему тот день, когда он сидел на бревне за мельницей, кидая в воду камешки и наблюдая за лягушками, проплывавшими мимо. Казалось, с тех пор прошло не меньше года, хотя на самом деле — всего пара недель. Джонатан понадеялся, что солнце окажется достаточно теплым, чтобы высушить все вещи. А если человеку тепло, сухо и сытно, то у него нет повода жаловаться. Хорошая книга и мягкое кресло, конечно, были бы приятным дополнением, но книги и кресло были так же далеко, как городок Твомбли и бревно за мельницей, где на мелководье плавали лягушки. Джонатан задремал, и ему приснился сон — как будто он плывет к морю в погоне за шляпой Бэстейбла, а она кувыркается впереди под порывами ветра и все время ускользает из рук.

Когда он проснулся, солнце уже стояло высоко. Должно быть, уже часов девять, подумал Джонатан. Вокруг на лугах блестели озерца, но река почти полностью вернулась в свое русло. В ветвях тополей, ольхи и редких ив запутались какие-то обломки, принесенные потоком, сломанные сучья, вырванные с корнем кустарники и прочий мусор. А внизу бежала Ориэль, причем с таким видом, словно не произошло ничего необычного, а за прошедшие сутки она занималась привычными делами и никогда не выходила из берегов. На склонах, в направлении юга, деревья росли так густо, что постепенно превращались в настоящую чащу. В туманной дали виднелись густо поросшие лесом холмы, убегавшие в глубь Горной Страны эльфов.

Профессор спал, прислонившись к дереву, а Дули бродил между рекой и обломком плота. У него был такой вид, словно он собирался влезть на дерево, но пытался держать это намерение в тайне. Он забирался на нижние ветви дерева, сидел там какое-то время, болтая ногами, а затем спрыгивал вниз и на секунду припадал к земле, после чего прятался за ствол и смотрел оттуда на реку. Наконец он уцепился за сучок повыше, подтянулся и уселся на него. А вскоре был уже у самой верхушки и, спрятавшись за ветвями, наблюдал за обстановкой.

Джонатан, заметив столь странное поведение Дули, внимательно прислушался. И вдруг до него донеслись какие-то слабые мелодичные звуки — словно кто-то пел песню. Джонатан сидел не шевелясь и старательно слушал. Было ясно, что певец приближался, поскольку звуки становились все громче. Слова веселой песенки Джонатану удалось разобрать почти в тот же момент, когда он увидел две фигуры, шагающие по тропе вдоль мутных вод реки.

Конечно, это были коротышки, или желейщики, как называли их ребятишки из городка Твомбли. И сейчас они тащили в руках корзины со смородиной и большими зелеными яблоками. Оба коротышки согнулись под тяжестью своей ноши, словно носильщики с полными ведрами.

Они были очень похожи на тех коротышек, которые несколько лет назад появились в городке Твомбли, — те продавали там желе и джемы. Но тогда Джонатану казалось, что все коротышки похожи друг на друга. Они, и эльфы, носили остроконечные шляпы, у них были худенькие ножки и тонкие вздернутые носы, а на губах вечно блуждала улыбка. Почти всегда, независимо от времени года, они носили короткие штаны и шерстяные гетры, и если эти вещи не подходили им по размеру, то тогда их вообще было не отличить от эльфов. Но эльфы, конечно, были выше их на голову и всегда вели себя очень скрытно и осторожно, а потому вряд ли их можно было встретить вот так прогуливающимися и распевающими веселые песни. Один коротышка пел ужасно громко, даже скорее кричал, чем пел, в то время как другой напевал тонким фальцетом:

Джонатан отметил про себя, что хотя коротышки делают просто великолепный джем, умело собирают фрукты и вообще, без сомнения, славные ребята, но настоящими поэтами их вряд ли можно назвать. Как только первый коротышка кончил свой куплет, второй тут же пропел следующий:

Он сопровождал свое пение таким громким и пронзительным «тра-ля-ля-ля», что Джонатану это резануло уши намного больше, чем рифма «съем — джем».

Джонатан решил, что единственное, что ему следует сделать, — это встать и постараться привлечь внимание коротышек. А также объяснить, что путешественники потерпели крушение, и поинтересоваться содержимым их корзинок, которое в ярких солнечных лучах выглядело очень привлекательно. Яблоки и ягоды, конечно, не очень подходят в качестве завтрака, но когда приходится выбирать между фруктами и одним сыром, то сыр, хоть он и является кулинарным чудом, лучше оставить до обеда.

Едва Джонатан дружески помахал рукой и открыл рот, как коротышки заметили его и что-то возбужденно заговорили, размахивая руками. Они находились уже футах в шести от дерева, на котором сидел Дули, как вдруг раздался треск ветвей и сам Дули с дикими воплями и грохотом упал на землю. Он тут же вскочил и побежал вверх по склону холма, к Джонатану и Профессору, которые смотрели на изумленных коротышек, надеясь, что они не примут Дули за сумасшедшего и не скроются со своими корзинками.

И действительно, они выглядели немного растерянными и озадаченными. Но едва Дули убежал на холм и им стало ясно, что он не представляет для них опасности, они просто пожали плечами, взбодрились и стали подниматься по склону холма.

— Привет, привет, привет! — закричал один из коротышек — тот самый, что пел особенно рьяно. — Вот и мы, а вы — сыродел и двое его приятелей, точнее, трое. Там, среди обломков, сидит еще и зверь. Удивительный зверь из холмистой долины.

Джонатан хотел было представиться, но тут же сообразил, что это, по-видимому, совершенно излишне. Эти коротышки, что довольно странно, назвали его сыроделом. Сначала волшебник Майлз, а теперь коротышки. Как будто все вокруг знали, что он со своими друзьями где-то рядом.

— Да, действительно, — произнес Джонатан, не зная, что ему еще ответить.

Профессор же слегка поклонился, взмахнул своей шапкой и сказал «да-да», при этом он удивительно был похож на знахаря, пытающегося всучить свои эликсиры прихожанкам. Дули, улыбаясь, спрятался за спину Профессора. Он ткнул старика Вурцла пальцем и указал в сторону реки, где появилась еще парочка коротышек. Один из них был на редкость жирным, а другой шел как-то странно — все время подпрыгивал и пританцовывал. Они также несли полные корзины. Корзинка толстяка была нагружена буханками хлеба; одни из них были длинные и белые, другие — круглые и очень темные. Такого количества хлеба хватило бы, чтобы накормить дюжину человек, а может, и раза в два больше, но тут Джонатан заметил, что свободной рукой толстяк отщипывал от хлеба куски и бросал их в рот, точно уголь в печку. Джонатану показалось, что он похож на ходячую пирамидку, хотя, может, это было и не вполне справедливо. Его плечи переходили непосредственно в голову, без всякого намека на шею, а щеки были настолько круглыми, что голова казалась почти треугольной, заканчивающейся такой же остроконечной шляпой. Где-то ниже пояса, как догадывался Джонатан, у него начинались ноги. На них были широкие штаны, что издалека в целом придавало коротышке комический вид. Больше всего он походил на холмик, шаркающий ногами, который ожил только для того, чтобы ограбить пекарню.

Первые два коротышки достали из корзинок большие цветные скатерти, расправили их под порывами легкого ветра и разложили на траве.

— Прошу прощения, — произнес Профессор. — Я — Профессор Артемис Вурцл, это мой друг Дули, а это, как вы, по-видимому, уже знаете, Джонатан Бинг, Сыровар из городка Твомбли.

Коротышки прервали свое занятие и с почтением выслушали Профессора.

— Мы поэты, — объяснил тот, что был в зеленой шляпе, — вы, может быть, слышали нас, когда плыли по реке, — мы шли по берегу. — Он искоса взглянул на Джонатана, а потом на Профессора, словно говоря: «Весьма редкое достоинство, верно?» Но коротышки по натуре очень скромные и, конечно, не станут сами себя нахваливать.

— О, действительно, — сказал Джонатан. — Ваша песня звучит почти как эпос. А продолжение есть?

— Нет, пока нет, — ответил тот, что был в желтой шляпе, — но будет, обязательно. Это иногда ударяет, как… как…

— Как камень по голове, — подсказал его приятель.

— Точно. Словно ударяет вас по голове. Это чудо поэзии. Словно летит по ветру.

— Похоже, что вы говорите о вдохновении, — подсказал Профессор.

— О, именно это, — согласился Желтая Шляпа. — Как коротко и точно сказано. И вы никогда не знаете наперед, когда оно придет. Вот смотрите. — Коротышка сделал шаг в сторону, и в его глазах зажегся огонек. — Слушайте!.. Ты поднял жуткую бурю, и вспенилось море! Ты все время кричал, то о том, то об этом! И ты разозлил глупых тварей, им же на горе, и ты сделал это, прямо там, в Лесу Гоблинов! И ты гнал ветер, о глупый отшельник, ты просто объелся, глупый бездельник, и надвигаешься, как грозное нечто…

Он замолчал, сделал шаг назад, потом вперед, одной рукой при этом держась за голову, а другой бешено размахивая в воздухе. Дули в изумлении застыл. Профессор серьезно кивнул, а Джонатан испугался, что коротышка немножко переборщил с этим вдохновением.

— …как надвигается грозное нечто… где же может надвигаться нечто дьявольское? — спросил Желтая Шляпа у приятеля.

— В зале из камня?

— Да нет, что ты!

— В стране «Перекати-Поле»?

— Я не выношу твоих шуток! — вскричал Желтая Шляпа и бросил на друга свирепый взгляд. — Словно движется нечто большое… — продолжил он и принялся шагать взад-вперед, не в силах подобрать нужное слово.

Джонатан громко поинтересовался, не найдется ли эта строка, которую он так ищет, во время завтрака, как рекомендует Дж. Смитерс из Бромптона. Коротышка в зеленой шляпе согласился с этим и принялся доставать из корзинки посуду и выкладывать ее на скатерть. Очевидно, он полагал, что слова «в стране Перекати-Поле» значительно улучшили бы стихи, которые Желтая Шляпа продолжал сочинять, расположившись рядом на небольшом холмике.

С вершины этого холмика доносились обрывки стиха — «грозное скользкое нечто…». Но вдохновленное творчество Желтой Шляпы было прервано появлением двух других коротышек, которые поднялись на холм по тропинке. Коротышка-пирамидка жадно поедал на ходу буханку ржаного хлеба.

— Сквайр! — закричал Зеленая Шляпа. — Дай-ка мне свою корзинку, Сквайр!

Сквайр, как видно, был туг на ухо. Он остановился и, не отпуская из рук корзинку, продолжал заглатывать хлеб.

— Ну-ка, Ветка! — крикнул Зеленая Шляпа. — Ты позволил Сквайру нести хлеб, вместо того чтобы делать это самому, и половина хлеба съедена. Ты же знаешь, что ему можно доверять только чашки и тарелки.

— Он и не отказывался от тарелок, — ответил бедняга Ветка. — Он сказал, что он только проверит, не заплесневел ли хлеб. А потом выхватил корзинку и сказал, что сам ее понесет. Он сказал, что хлеб совершенно точно испорчен плесенью и, чтобы проверить это, нужно его съесть. И что он не отдаст корзинку, пока не попробует хлеб, чтобы убедиться в этом. И он ел, и ел, и ел все время, пока мы шли вдоль реки. Это правда, господин Буфо, честное слово.

Господин Буфо, поэт в зеленой шляпе, попытался оторвать пальцы Сквайра от ручки корзинки.

— Сквайр Меркл! — заорал он. — Хлеб должен остаться в целости и сохранности. Тут же у нас голодные люди. Сквайр, позволь мне представить тебя этим чудесным путешественникам. Вот, правильно, можешь положить корзинку вот сюда, на скатерть.

Буфо дернул за ручку корзины, но Сквайр, глядя вокруг отсутствующим взглядом, словно приклеился к ней.

— Нужно положить ее вот сюда, на скатерть. Это, Сквайр, мистер Бинг, Сыровар, а это — Профессор Вурцл, знаменитый ученый. А это — мистер Дули, с его дедушкой ты прекрасно знаком.

Джонатан был просто ошеломлен этими словами. Профессор же внимательно смотрел ему в глаза, словно подозревал, что в этой стране действительно происходит что-то странное. Дули начал говорить что-то о своем дедушке, но не успел он сказать и двух слов, как Буфо опять стал кричать на Сквайра, когда тот принялся шарить рукой в корзине.

— Ты видишь того зверя?! — заорал он прямо в ухо Сквайру. — Он целиком сделан из сыра!

Сквайр выпустил из рук корзинку с хлебом и неуклюже затопал к Ахаву, который в этот момент смирно лежал на земле. Увидев приближающегося к нему Сквайра, Ахав привстал и потянулся к нему. И тому пришлось признать печальный факт, что собака, вопреки сказанному, была сделана отнюдь не из сыра.

Сквайр уселся на середине скатерти и посмотрел на всех с таким видом, словно собирался заплакать. Джонатан подивился тому странному факту, что Сквайр, когда сел, хотя и стал короче, но фигура его по-прежнему имела пирамидальную форму.

— Сыр! — воскликнул Сквайр, грустно качая головой, а Ахав подошел к нему и стал принюхиваться.

— Вот, я нашел! — раздался крик с вершины соседнего холма, и вниз сбежал Желтая Шляпа, соратник Буфо по поэзии, несколько театрально крича и жестикулируя.

— Что пыхтишь ты, ползучее нечто, брюхо себе набивая и через страну сыра проползая?

— Мне, пожалуй, нравится, — произнес Буфо. — Да. Это звучит.

— Мне тоже так кажется. Спасибо тебе, Сквайр, за подсказку, — обратился Желтая Шляпа к Сквайру, — ты хороший.

Но эти комплименты, как видно, не имели значения для самого Сквайра — он сидел и рассеянно гладил Ахава по голове.

— Сыр! — восклицал он. — Немного сыра для бедного Сквайра. Бедный, ослабленный от голода Сквайр плачет о сыре!

Джонатану стало неловко. Поскольку его представили как сыровара, ему теперь казалось, что Сквайр обращается именно к нему. И ему ничего не оставалось делать, кроме как открыть крышку бочонка и достать сыр.

— Вот, пожалуйста, — сказал Джонатан, протягивая Сквайру кусок сыра. В ответ тот очень учтиво кивнул.

— Спасибо вам, друг мой, — поблагодарил он и, повернувшись к Ахаву, забормотал: — Хороший он человек. У него всегда найдется кусочек сыра для Сквайра. Сквайр обогатит его. Сквайр сейчас съест этот сыр.

И, произнеся эти слова, Сквайр принялся за сыр, то и дело отщипывая от него кусочки и протягивая их Ахаву. Они быстро стали хорошими друзьями. Дули не выдержал и присоединился к ним, откусив кусочек. И втроем они выглядели настолько трогательно, что спустя много лет и Джонатан, и Профессор в своих воспоминаниях нередко возвращались к этой картине — как Дули и Ахав ели сыр вместе со Сквайром.

Остальные уселись рядом и энергично принялись за завтрак, не переставая болтать все время, пока ели. Ягоды дикой смородины были сладкие и большие, размером не меньше большого пальца Сквайра. Они оставляли синие полосы на бородах и лицах. Батоны хлеба, пухлые и широкие, белые и темные, исчезли в мгновение ока, словно по мановению волшебной палочки, а следом за ними — и два больших куска сыра, остававшихся в бочонке. Джонатан решил было взломать крышку на бочонке, в котором лежал сыр с изюмом, но вовремя передумал. Ведь этот сыр, в конце концов, предназначался для торговли, и Джонатану, честно говоря, он вообще не принадлежал, поскольку мэр Бэстейбл купил его от имени всех жителей городка Твомбли той ночью накануне их отплытия.

Коротышки, как заметил Джонатан, ели даже с большим удовольствием, чем они, жители холмистой долины, что, в общем-то, было удивительно; их достаточно немногословная беседа сводилась к обсуждению сравнительных качеств эля и портера, а также пирогов и тортов. Самым лучшим кондитером был признан один гном по имени Экройд, известный пекарь, который прославился своими медовыми пряниками; даже коротышки вынуждены были согласиться, что их собственные пекари хотя и пекли по каким-то очень редким и необычным рецептам, но Экройду в подметки не годились. Один Дули, который, очевидно, ничего не знал о славе гнома-пекаря, начал оспаривать это мнение. Он сказал, что, насколько ему известно, на Очарованных Островах есть страна, в которой батоны хлеба с корицей растут прямо на деревьях, и что жители могут отгрызать у них корки, нисколько не боясь, что испортят продукт. Так, по крайней мере, рассказывал ему дедушка.

Джонатан немного смутился за Дули, поскольку россказни его дедушки казались слишком неправдоподобными, чтобы выдавать их незнакомцам за правду. Но, к его огромному удивлению, коротышки дружно закивали, и Буфо в стихотворной форме высказал мысль, что ни один батон, испеченный простым смертным, нельзя сравнить с творением, вынутым из печи самой Матушки-Природы. Джонатан не мог бы точно сказать, какими соображениями руководствовался Буфо, говоря так, — философскими или дипломатическими, а может, он и в самом деле поверил в деревья, на которых растут батоны хлеба с корицей. Но, в конце концов, это было не так уж и важно. Беседа внезапно потекла в другом направлении, когда Буфо встал и подошел к обломкам плота, чтобы как следует рассмотреть их.

— Что-то нехорошее стряслось с вашим плотом, — заметил он, тыкая в него палкой. — Я бы не рискнул переплывать на нем и запруду у мельницы Сквайра, которая находится намного ниже по течению Ориэль.

— Кто это собирается переплывать мою запруду? — спросил Сквайр, который занимался тем, что пальцами одной руки сдавливал ягоду смородины, стараясь выстрелить ею между сомкнутыми большим и указательным пальцами другой руки. — Они должны спросить у меня, прежде чем плавать в моей запруде. На этот раз пусть плывут так, но в следующий раз они должны дать мне немного мраморных шариков. И они должны обещать, что не станут охотиться на моих уток.

Желтая Шляпа округлил глаза, подмигнул Джонатану и покрутил пальцем у виска. Глядя на него, Буфо нахмурился, а затем обратился к Сквайру:

— На запруде, Сквайр, никого не было и нет с тех пор, как в прошлую субботу эти грязные гоблины развлекались на твоем островке.

Сквайр выстрелил в него ягодой и покатился со смеху.

— Гоблины, — произнес он, — совсем безмозглые. У них головы набиты паутиной и пылью.

— Гоблины? — переспросил Профессор. — Вот уж не думал, что даже вы повстречаете их. Я полагал, что хоть здесь-то их нет, ведь Горная Страна эльфов так близко.

— А их и не было несколько недель назад, — ответил Желтая Шляпа. — Но однажды они прокрались к нам, и принялись ломать деревья в садах, и лазили в дома, и наливали в обувь всякую гадость. А несколько этих головорезов плавали на лодке по запруде Меркла, а потом лодку сожгли. Но они, видно, не очень-то согрелись, потому что, когда появился Сквайр, уж он задал им жару!

— Вот так Сквайр! — воскликнул Джонатан.

— Вот так Сквайр! — выкрикнул Сквайр, выстреливая ягодой в Буфо. — Сквайр посадил их в темницу. Заставил их чистить рыбу.

— Темница — это то, что они заслуживают, — согласился Профессор. — Но что же нам делать с плотом, мистер Буфо? Как вы сказали, он находится в жалком состоянии. А все из-за того, что мы, по несчастью, налетели на дерево.

И Профессор тут же начал обдумывать, как починить старый плот и отправиться на нем в путь.

Все какое-то время еще сидели, не двигаясь с места, а Сквайр продолжал то и дело стрелять ягодами. Джонатан не мог сказать с уверенностью, над чем задумался Буфо — то ли он обдумывал, как починить плот, то ли его опять посетило поэтическое вдохновение. Солнце поднялось высоко, и лучи его согревали все вокруг. За несколько недель это был первый по-настоящему теплый, даже почти жаркий день — словно буря унесла с собой к морю все признаки плохой погоды. И Джонатан был уверен, что в следующие несколько ночей на побережье появятся блуждающие огни и начнется листопад. И если бы вчера буря не была такой яростной и безумной, то сейчас они вместе с Профессором и Дули оказались бы в самой гуще всего этого.

— На самом деле все не так уж и плохо, — проговорил Буфо. — Мы сейчас отправимся на морское побережье — мы ведь все равно туда идем — и пошлем к вам гномов, а они помогут дотащить эти бочонки. Это займет несколько дней. Они не будут раздумывать. Во всяком случае, долго. Эти гномы и в самом деле шустрые ребята. Правда, они могут потребовать вознаграждение…

— Которого у нас нет, — вставил Джонатан, — но главное, мы не можем ждать несколько дней и принимать помощь от кого бы то ни было. Это ведь наши трудности. Мы обещали доставить эти бочонки на побережье, и мы сделаем это.

— Урра! — закричал Дули весьма патриотическим тоном. — Мы залезем в бочонки, господин Сыровар, как я тогда, помните, когда забрался на плот. Господин Буфо закроет крышки и скатит нас в реку.

— Идея, конечно, хорошая, но… В таком случае мы не заметим, как доплывем до морского побережья. И ветер и волны отнесут нас к Очарованным Островам. Если уж так делать, то лучше просто спустить бочонки с сыром в Ориэль, а самим идти пешком.

Обращаясь к Буфо, Профессор спросил:

— Сколько времени уйдет на то, чтобы доплыть до побережья, господин Буфо? Дня два?

— Около того, — ответил тот. — Всякие пороги и стремнины остались позади. Вам было бы приятно плыть, это точно. До первой сторожевой вышки вы добрались бы через день — запросто, если идти под парусами. Может быть, нам и удастся починить этот плот.

Профессор кивнул:

— Именно об этом я и думаю.

— И я, — согласился Джонатан. — Мы все же используем бочонки так, как предложил Дули. Если мы найдем бревно, на котором будет не очень много сучков, то привяжем его снизу, по правому борту, в том месте, где плот разломался на две части, — тогда он под нашим весом будет не так сильно погружаться в воду и мы останемся сухими. А вокруг мы привяжем бочонки и тем самым разгрузим палубу.

— И улучшим плавучесть, — добавил Профессор. — У нас есть достаточно веревки и кое-какие паруса, так что мы сможем устроить такой навес, чтобы на нас не дул холодный ветер. Сгодится он и на случай дождя.

— Давайте приступим к делу, — сказал Джонатан, которому всегда больше нравилось заниматься хоть чем-то, чем совсем ничем. — Давайте чинить плот сейчас, пока еще хорошая погода.

Сквайру Мерклу, казалось, понравилась эта идея. Он медленно поднялся на ноги и, переваливаясь, пошел к плоту, а следом за ним — Ахав. Джонатану вдруг пришло в голову, что эти двое чем-то ужасно похожи друг на друга.

— Лучше всего подтащить плот вниз, к берегу, и работать там, — предложил Джонатан, — и еще нужно поискать хорошее ровное бревно — среди обломков, вытащенных на берет.

Дули вместе с Ахавом помчался к Ориэль, выкрикивая на ходу, что он знает, где найти такое бревно.

Джонатан с удовольствием обнаружил, что бочонки, которые буксировал Профессор, были связаны вместе тем самым запасным двухсотфутовым тросом, который мэр Бэстейбл припас по настоянию Джонатана. Лишние сто семьдесят футов веревки были аккуратно свернуты и перевязаны и выглядели совершенно целыми, только чуточку грязноватыми. Этой длины веревки хватит с запасом. К плоту все еще была прикреплена стенка рубки — она была расколота криво, но все же дюжина длинных досок осталась совершенно целой. Стенки рубки в свое время были сколочены из досок красного дерева шириной примерно в фут. Джонатан принялся отдирать эти доски, аккуратно извлекая их вместе с обломками веток и палок, стараясь не расколоть и не выломать гвозди, которыми они были прибиты. Шляпки некоторых гвоздей, несмотря на то что были широкими и квадратными, прорывали дерево, но большая часть все-таки оставалась в досках. После того как по острому концу гвоздей пару раз ударяли плоским камнем, они выходили из досок. Джонатан пальцами извлекал их и складывал в свою шляпу. Ему все никак не удавалось вытащить несколько погнутых гвоздей, но потом он все-таки это сделал, ударив по ним несколько раз камнем.

Ветка, уставший от перебранок со Сквайром, отправился к реке мыть тарелки, но по дороге оставил эту идею и встал рядом с Джонатаном, наблюдая за тем, как тот разбирает рубку. Сыровар воспользовался его любопытством — дал ему шляпу, полную гвоздей, и послал к гранитному валуну, выдающемуся из берега, снабдив подробными инструкциями о том, как следует распрямлять гвозди.

Профессор и Буфо были заняты жаркими спорами о том, что же именно лежит в основе плавучести. Все, говорил Профессор, притягивается к центру Земли благодаря тому, что, подвешенная в пространстве, она имеет огромную массу. Господин Буфо заметил, что это наблюдается отнюдь не всегда. Сквайр, сказал он, может плавать, как пузырь, все дни напролет в своей мельничной запруде с бутылкой лимонада, поставленной на живот. Подобные заявления, возразил Профессор, известны науке как недальновидные. Ведь Сквайр, теоретически, мог бы преспокойно утонуть вместе со своим лимонадом.

Какие научные принципы лежали в основе восстановления плота — этого Джонатан не мог сказать с уверенностью. Он всегда был не очень силен в теории. Отец его придерживался того мнения, что к результату приведет только работа, напряженная работа, а не умствования, и сам Джонатан довольно часто приходил к такому же выводу. Единственное, что нужно делать, чтобы плот опять поплыл, — это засучить рукава и чинить его до тех пор, пока он не станет похожим на плот, а не на груду бревен.

Стоя у самого берега, он видел, как Дули и Желтая Шляпа — чье настоящее имя было Джонатану до сих пор неизвестно — стараются извлечь бревно, футов на десять врытое в землю. Желтая Шляпа пытался склонить Сквайра к тому, чтобы тот помог им, но он отправился вниз, к берегу, вместе с корзинкой с посудой подхватив еще и корзинку с хлебом и на ходу выедая мякоть из двух круглых батонов.

Когда Желтая Шляпа принялся спорить со Сквайром, Дули неожиданно оставил свое занятие. Джонатан с удивлением наблюдал, как он побежал к реке и залез на несколько футов в воду, высматривая что-то в бурном течении. А затем осторожно двинулся вперед, едва не теряя равновесие, и вниз головой ринулся в воду. Джонатан вскочил и закричал — это отвлекло Профессора и Буфо от их беседы, но тут Дули вынырнул и встал на ноги, крича и указывая на куст, торчащий из воды. Все, включая Ветку, оставили свои дела и помчались к реке. Даже Сквайр Меркл неторопливо потопал вслед за Желтой Шляпой, ликующе выкрикивая что-то. При этом оба хлебных кругляша были надеты на его запястья, словно браслеты.

Все выбежали к реке и столпились на берегу, поросшем клевером и щавелем, пытаясь понять, что же так заинтересовало Дули в этой на редкость чистой воде. Ориэль бежала быстро и весело, и из поднявшейся воды торчали колючий кустарник и коряга. В ветках куста запутался всякий мусор, в основном это были ветки деревьев и кусочки коры, которые так и остались бы лежать на берегу, если бы в реке не поднялась вода и не смыла их. Дули размахивал одной рукой, а другой указывал на что-то непонятное, застрявшее среди ветвей куста.

Все пристально вглядывались в ветки, но Джонатан первым понял причину волнения Дули. Скрытое ветками и практически не видное за их переплетением, в кустарнике застряло некое устройство, и это было не что иное, как оружие Профессора, — устройство, которым развлекались гоблины, пируя на плоту. Джонатан разглядел сначала рукоятку, а затем запутавшиеся в ветвях маховик и носик воронки, но сама эта странная машина была явно вне пределов досягаемости.

Дули, не дожидаясь, когда его попросят, вылез из воды, подбежал к плоту и отвязал веревку, которой были связаны бочонки. Затем он пролез сквозь толпу зевак, которые были весьма озадачены увиденным, кроме, разумеется, Джонатана и Профессора.

— Привяжите меня! — храбро закричал Дули. — Я достану его!

Джонатан, вспомнив, что Дули плохо плавает, решил, что это неудачная идея. Но у него самого не было такого уж сильного желания лезть в холодную воду — с тех пор как он окончательно высох после крушения, прошел всего лишь час. Но он также понимал, что вряд ли ему удастся уговорить кого-то из коротышек сделать это. И Профессор Вурцл, который в случае необходимости смело кидался вперед, сейчас тихонько пожаловался на ревматизм, разыгравшийся у него под утро от холодной погоды и вечной сырости.

— Не надо, Дули, — сказал Джонатан, оборачивая конец веревки вокруг своего пояса — Я полезу туда сам. Сегодня хорошая погода, как раз для купания, светит солнышко.

Он завязал на веревке беседочный узел, дернул за пего пару раз, а Сквайр Меркл ухватился за другой конец, чтобы Джонатана не унесло течением. Сыровар двинулся вперед, а Профессор, свесившись с высокого берега, давал ему ценные указания и выкрикивал слова ободрения. Непонятно почему, может быть, потому, что над головой было теплое солнце, но вода оказалась намного холоднее, чем предполагал Джонатан, — у него даже перехватило дыхание. Он шел вперед, раздвигая ветки, и так вода дошла ему до пояса. Затем он опустил руку в воду, чтобы схватить оружие за ручку. Сначала он испугался, что ему не дотянуться одной рукой и, возможно, придется даже нырять, но едва он схватил оружие, как оно без всякого труда выпуталось из веток, и Джонатан вытащил его и протянул озабоченному Профессору.

Сквайр, сжимая в руках конец веревки, стал таращиться на эту жуткую вещь и совсем забыл о веревке. Профессор же обнаружил, что его драгоценное оружие было совершенно целым и невредимым. Натяжение веревки ослабло, и течение резко толкнуло Джонатана, он чуть не упал, но его задержали ветки. Он ухватился за них, а Профессор и Буфо натянули веревку, выкрикивая извинения и напоминая Сквайру о том, что нужно быть внимательнее.

Вдруг Джонатан увидел перед собой подводную тень какого-то предмета, слишком симметричную для того, чтобы она могла принадлежать валуну или камню. Он напряженно всматривался в воду и в конце концов установил, что это был бочонок, немного меньше тех, которые остались сейчас у них. Раздвигая колючие ветки и царапаясь о них, Джонатан стал пролезать в глубь куста. Неожиданно ветка, которая выступала дальше остальных, сорвала с его головы шляпу, когда он наклонился. Джонатан приподнялся, чтобы взять шляпу, и вдруг с удивлением обнаружил, что над ним висят целых две шляпы. Одна была его собственная, а другая — мокрая и мятая, но, видно, хорошо сшитая — свисала с другой ветки на фут выше.

Джонатан взял свою шляпу, а затем, подтянувшись, достал и вторую.

— Я что-то нашел, Профессор, — сказал он.

— Он что-то нашел! Он что-то нашел! — раздался с берега хор голосов.

— Сокровища! — вопил Дули.

— Нет, всего лишь шляпу, — возразил Джонатан, огорчаясь, что ему пришлось кого-то разочаровать. — И какой-то бочонок. Я сейчас отвяжу веревку и прицеплю ее к бочонку, Профессор, и вытащу наверх. А вы с берега тяните его.

Профессор крикнул: «Действуй!» — и Джонатан начал действовать. Он дотянулся до бочонка, и его пальцы тут же нащупали колечко в крышке. Он продел в него конец веревки и крепко завязал.

— Тяните веревку, — сказал он, пролезая обратно через кусты и надев себе на голову обе шляпы. Через несколько секунд он, дрожа от холода, стоял на берегу рядом со своими друзьями.

Ветка и Буфо стояли поодаль, рассматривая необычное оружие. У Профессора был счастливый и ужасно гордый вид, как у человека, который оказался первооткрывателем. Веревку медленно сматывали в клубок, и было ясно, что найденный бочонок ни капельки не запутался в ветках кустарника.

— Я нашел шляпу, — сказал Джонатан.

— И кажется, неплохую, — заметил Профессор. — Или она когда-то была такой. Кажется, эта шляпа была унесена рекой не менее нескольких недель тому назад. Правда, судя по всему, Ориэль нисколько не заботилась о ней.

Джонатан принялся рассматривать шляпу, и вдруг сказал:

— Смотрите-ка, — и указал на надпись, аккуратно вышитую на ленточке. Надпись гласила: «Дж. Бэстейбл, мэр». — Это же шляпа мэра, которую унесло бурей!

— И ты удивлен этим? — спросил Профессор.

— Да, пожалуй.

— Это закон науки, мой мальчик. И ничего сверхъестественного здесь нет. Третий закон остановки и предела, и ничего больше.

— Ну конечно, — кивнул Джонатан. — Как же я сразу об этом не догадался!

— Тут сработал закон притяжения, — продолжил Профессор. — Подобное стремится к подобному. Потерянное стремится к потерянному, а найденное — к найденному.

— А! — Джонатан кивнул, выражая полное согласие. — Но тут у нас есть еще и бочонок. И мне кажется, что я где-то его уже видел.

Профессор хитро взглянул на Джонатана:

— Похоже на бочонок с овощами, верно? Джонатан сказал, что, пожалуй, так, после чего завязался спор на тему, попала ли внутрь вода и испортились ли пикули или же нет.

— Они протухли, — с видом знатока произнес Желтая Шляпа.

— Сгнили, — добавил Буфо.

— Обычно маринованные овощи пребывают в состоянии пассивности, — заметил Профессор. — И процессы гниения и газообразования их не затрагивают. Готов поспорить на собственную репутацию, что с ними все в порядке.

— Пикули! — воскликнул Сквайр, на запястьях которого все еще были надеты браслеты из хлеба. Время от времени он откусывал от них кусочек, стараясь при этом не испортить их кольцеобразную форму.

Иного способа проверить, что стряслось с пикулями, кроме как вскрыть бочонок и попробовать их, не было. Поскольку Сквайр, возможно, лучше других разбирался в дегустации блюд, он вгрызся в один пикуль, затем выловил другой, после чего объявил, что овощи в полном порядке, но, чтобы быть совершенно уверенным в этом, ему необходимо попробовать третий. Он задумчиво скосил глаза и попросил еще четвертый, а затем жадно проглотил его, заедая хлебом.

— Вот хитрец! — воскликнул Ветка. — Да он все пикули сейчас съест!

— Сквайру нужен еще пикуль, — сказал Сквайр, одаряя Ветку холодным взглядом. — Сквайр Меркл попробует каждый.

— Да вы посмотрите на него! — заорал Ветка. — Он сделает с пикулями то же самое, что с корзиной с хлебом. Просто сожрет все пикули. Ни одного не оставит!

Было совершенно очевидно, что Ветка прав. Сквайр засунул обе руки в бочонок и принялся доставать оттуда пикули горстями и тут же, чавкая, поглощал их. Один пикуль он предложил Ахаву, который жадно сопел рядом. Ахав с благодарностью принял дар и уселся с таким видом, словно это была говяжья косточка. Сквайр хитро улыбнулся, глядя на своего компаньона, и вновь запустил руки в бочонок. Тут Буфо воскликнул:

— Ну и хитрец! — и, последовав примеру Сквайра, каждому начал передавать овощи, которые, кстати говоря, выглядели очень аппетитно. Стоит добавить, что утром эти пикули показались всем удивительными, несмотря на то что их, как и сыр, лучше всего было съесть во время обеда. Но тот факт, что они были выловлены в реке, определенно прибавлял им какую-то прелесть — может быть, даже мистическую прелесть, — и поэтому они действительно казались на редкость вкусными.

Буфо пару раз откашлялся, стараясь привлечь к себе внимание, и, держа пикуль в вытянутой руке, пристально взглянул на Желтую Шляпу, как бы говоря: «Слушайте!» — после чего начал читать весьма своеобразные стихи:

— Урра! — закричал Ветка, разразившись рукоплесканиями.

— Последняя строчка самая лучшая, — сказал Профессор.

— Я бы сказал, самая значительная, — добавил Джонатан.

— Сорняки и перекати-поле, — проговорил Желтая Шляпа, который, очевидно, был совершенно убит стихами, упоминавшими о сорняках.

Ветка и Дули выразили желание послушать еще раз о путешествии пикуля, и Буфо громогласно прочел свои стихи вторично, после чего добавил, что чуть погодя он напишет еще несколько стихов. На Желтую Шляпу же он бросил довольный и надменный взгляд.

Затем они полчаса всей толпой прогуливались по берегу Ориэли, но Джонатан думал о том, что одной болтовней, как говорится, сыт не будешь. И в самом деле, ему казалось страшно глупым в такую замечательную погоду зря тратить время. Если они вообще намерены закончить свое путешествие, то отправляться в путь, конечно, имеет смысл именно в такую погоду. Еще одна буря, и их песенка будет спета.

Этими мыслями он поделился с Профессором, который, осмотрев свое летающее ружье, пришел к выводу, что оно в полном порядке. Старик Вурцл полностью согласился с Джонатаном и добавил, что он совсем не прочь на следующее утро быть уже в пути. Проводить ночи на берегу, в месте, кишевшем гоблинами, казалось неразумным. Сам же Джонатан считал, что торопиться следует не по этой причине, но, подумав, согласился, что в этом тоже есть зерно истины. Поэтому они энергично принялись за дело.

Ветка и Дули распрямляли гвозди и приводили в порядок спутанную парусину, а остальные в это время тащили обломки плота к воде, причем Сквайр Меркл, сгорбившись под его тяжестью, шел самым первым. Бревно, которое нашел Дули, с помощью рычагов из палок без особых усилий было извлечено из земли и груды мусора. Хотя бревно было коротковато, все согласились с тем, что оно все же вполне пригодно, поскольку большая часть веток, которые могли бы мешать, была обломана. Оставшиеся ветки, которые мешали бы привязывать бревно к поперечным балкам палубы, Джонатан легко сломал. Затем с помощью огромного булыжника он выламывал все зазубрины, которые остались от веток, до тех пор, пока бревно не стало относительно гладким и его можно было использовать.

Привязывать бревно решили Профессор и Джонатан, после чего Буфо и Желтая Шляпа стали спорить с ними насчет того, какие следует вязать узлы, и связали парочку. Но они получились настолько слабыми и непрочными, что при использовании бы моментально развязались. Сквайр, который хотя и без конца отвлекался, но оказался на удивление сильным, послушно приподнял углы плота вверх, и Джонатан с Профессором смогли просунуть под него один конец веревки, а другой пропустить снаружи.

В этот день, не прилагая особых усилий, они соорудили деревянный навес, нижние углы которого Джонатан укрепил на палубе с помощью пары досок. К передней его части кое-как прицепили тент, сделанный из остатков потрепанного и изношенного паруса, который с боков слегка обрезали, чтобы по плоту можно было легко передвигаться. К задней стенке навеса Джонатан крест-накрест прибил оставшиеся доски — при этом он страшно боялся, что промахнется и вся непрочная конструкция развалится на куски. Но этого не произошло, и в конце концов навес получился прочным и достаточно большим, чтобы вместить троих путешественников и Ахава. И еще оставалось свободное пространство, хотя и не слишком большое.

Они скатили бочонки вниз и оставшимся куском веревки привязали их к плоту по периметру. Джонатану оставалось лишь надеяться, что привязаны они достаточно крепко и, раскачанные течением, не будут постоянно биться о борта и не разлетятся в щепки. Лодку, все еще вполне пригодную для плавания, привязали к плоту сзади. Каноэ можно было бросить — пробитое днище вряд ли прибавляло ему ценности. Но они взяли с собой весла, и это было лучше, чем ничего. Джонатану начало казаться, что если им будет сопутствовать удача, то он, пожалуй, еще увидит морское побережье. Уже в наступившей темноте все по очереди осмотрели плот, оценивая его с разных точек зрения, и пришли к выводу, что все в полном порядке.

Все — и путешественники, и коротышки — были настолько поглощены работой, что никто из них даже не заметил, как наступил вечер. Когда наконец Профессор Вурцл попросил всех обратить внимание на этот факт, небо на горизонте, еще ярко-пурпурного цвета, постепенно стало приобретать прозрачно-синий оттенок. И до того момента, когда на нем замерцает первая звездочка, оставалось совсем немного времени — может, полчаса, не больше. Лес, тянувшийся вдалеке вдоль границы Горной Страны эльфов, в сумерках выглядел как темно-коричневая полоска и едва отличался от тени. Услужливо выплыла ранняя луна, казавшаяся на фоне пурпурного неба кораблем призраков. Джонатан подумал, что с такой яркой луной ночь не будет темной и страшной.

Все считали просто немыслимым не разжечь большой костер, но, когда они решили набрать веток, выяснилось, что это совсем не просто. Хотя на лугах валялось множество всяких щепок и деревяшек, по большей части они были промокшие насквозь и годились только для того, чтобы дымом от них выкуривать пчел. Наконец в нескольких сотнях ярдов вниз по течению кто-то нашел поваленную и изгрызенную жуками сосну — ее ветки были довольно высоко и поэтому не намокли.

Джонатан и Дули вскарабкались на ствол и принялись обламывать ветки ногами. Все остальные тащили охапки сучьев к плоту, возле которого сложили огромную кучу. Кроме того, были сложены четыре кучки поменьше, и все вместе они образовали маленький лагерь, с одной стороны которого бежала Ориэль, а с другой, расположенные полукругом, весело трещали костерки.

Джонатан боялся, фактически он был уверен, что сушняка не хватит, чтобы всю ночь поддерживать огонь, но он сделал расчет на то, что граница Горной Страны эльфов находилась слишком близко, поэтому реальной опасности, что на них набредет какое-нибудь жуткое создание, не было. И, кроме того, они, кажется, нечасто тут встречались. Для поздней осени ночь была необычно теплой, никто не просил дополнительных одеял. И всем было тепло — места вокруг костров хватало.

Поздно вечером в небе появилась пара облаков, они плыли с северо-востока — возможно, остались еще со вчерашнего шторма. Луна потихоньку шествовала по темному небу. Рядом, составляя ей компанию, путешествовала яркая звезда, у которой, наверное, был свой, не похожий ни на что мир. А на лугах каждая ветка и каждый ствол, каждый валун в лунном свете отбрасывали странные тени, и все они были направлены в сторону морского побережья. Когда лик луны заслоняло случайное облачко, тени становились блеклыми, а ландшафт — тусклым, и казалось, что сейчас не вечер, а глубокая ночь. Облако же на фоне луны было словно охвачено огнем и сверкало, и казалось, что внутри него бушует нечто великое, может быть даже океан. И, приглядевшись, можно было увидеть огромные волны, перекатывающиеся и падающие вниз. Но затем за какую-то секунду огонь тускнел и пропадал совсем, и уже нельзя было сказать наверняка, было ли это грозовое облако, или в нем не было ни капли влаги, или же в нем не было вообще ничего.

Все расположились вокруг костров, жуя овощи из бочонка и сыр и доедая остатки хлеба. Время от времени кто-нибудь подкидывал в костер сучья. Сквайр Меркл заснул с час назад, а остальные вели тихие и неторопливые разговоры. Дули тоже участвовал в беседе, рассказывая разные истории про своего дедушку, большинство из которых коротышки принимали за чистую монету и оценивали очень высоко. Буфо, раздуваясь от гордости, рассказал, что повстречал старика несколько лет тому назад, когда ехал на рынок к побережью. Старик Эскаргот, как называл его Буфо, в обмен на его лошадь дал ему глаз кита и, все время поглядывая через плечо, вскочил на лошадь и поскакал вниз по реке, в сторону леса, поднимая за собой клубы темной пыли.

— Странный он, этот твой дедушка, — сказал Буфо. — Я больше никогда не видел его, хотя у него были какие-то дела со Сквайром, и не так давно. Это было связано с пригоршней изумрудов размером со стеклянные шарики. Сквайр, кажется, без ума от них. Его подвалы все доверху набиты этими шарами.

Разговоры текли то в одном, то в другом направлении, то прекращались. Затем опять кто-нибудь находил тему, и все принимались лениво болтать. Но чем дальше, тем дольше в промежутках длились паузы, и все говорили тише и тише, словно разговаривать громко было неприлично, а может, и небезопасно.

Когда луна поднялась уже высоко и Джонатан подумал, что наступила глубокая ночь, где-то далеко, в верхнем течении, он услышал какой-то грохот. Это был низкий, мрачный звук, и Джонатан вдруг испытал глубокое чувство одиночества, даже несмотря на то, что сейчас он был в компании своих друзей. Он протянул руку и похлопал по спине старину Ахава, который, свернувшись калачиком, лежал рядом, такой теплый, как согретое солнцем яблоко. Секунду назад Джонатан подумал о том, а что же могло издать такой звук, но до того, как этот грохот раздался вновь, Ахав навострил уши; он вскочил на ноги и зарычал в темноту.

— Это всего лишь где-то гремит гром, малыш, — сказал Джонатан, внутренне надеясь, что на самом деле это не так. Новые штормы не принесут никому из них ничего хорошего. Однако странную реакцию Ахава можно было объяснить только после того, как в дополнение к первому послышался другой шум. Порыв ветра донес приглушенное эхо ударов в медный гонг и гогочущий смех гоблинов с той стороны, где находился Лес Гоблинов. И Джонатан увидел огни их факелов, горящие на далеких холмах, многими милями выше вверх по течению, в направлении городка Твомбли.

Вокруг путешественников и коротышек, сидящих возле костров, в пляске колыхались жуткие тени, отбрасываемые деревьями, и иногда они казались гоблинами или сгорбленными троллями, в ярости воздевающими над ними свои руки. Джонатан был рад, что Дули, уснувшего следом за Сквайром, не разбудило ворчание Ахава. Ветка сидел с настороженным видом, широко раскрыв глаза, и пальцем указывал в сторону дуба с толстым стволом, стоящего на небольшом возвышении за лагерем. Среди искривленных сучьев, колыхающихся на ветру, мерцал фонарь, вставленный в тыкву, в которой были сделаны прорези в виде глаз и рта. «Глаза» блестели неверным, таинственным светом, а «рот» был раскрыт в усмешке. Никто из сидящих не пошевелился и не произнес ни слова, пока это было там. Когда же оно мигнуло и исчезло, раздалось громкое «уфф» — просто все одновременно вздохнули. Профессор Вурцл, который, к счастью, был любознателен и достаточно разумен, чтобы рассматривать такое жуткое видение с научной точки зрения, сказал просто:

— Можете ли вы представить себе что-то подобное? — И, когда, очевидно, никто не смог этого сделать, добавил: — Кто-то сыграл с нами маленькую шутку. Я был бы не прочь подняться вот на тот холмик и сам разыграть его.

— Кто бы это ни был, по-моему, лучше его не трогать, — предостерег Джонатан. — Пусть он немножко повеселится. Мерцающие огоньки не такие уж и маленькие. Давайте лучше останемся тут и дождемся рассвета.

— Правильно, — кивнул Буфо. — Это хорошая идея — ночевать на открытом месте. Никто, если у него есть хоть капля разума, не станет бродить в такую ночь по лесу.

Профессора эти слова не убедили.

— Все это мне очень знакомо. Это напоминает стихи, которые читала обезьяна из Малого Беддлингтона. У ее хозяина, гнома, была большая шляпа и повязка на одном глазу, а вторым глазом он смотрел очень хитро. Обезьяна прочитала бы «Стенания безумца» так же хорошо, как это сделали бы вы или я, если, конечно, здесь не использовалось чревовещания. Обезьяна читала и другое стихотворение — вы знаете, о какой обезьяне идет речь, Джонатан, — но я не помню точно, о чем оно. Что-то насчет огней на дереве и большого куска сыра.

— Кажется, я знаю, — сказал Буфо. — Хотя, конечно, странно, что эти стихи имели какое-то отношение к обезьяне. Если я не ошибаюсь, то это «Песня имения Илдора», написанная Ламом Увальнем. Послушайте, то ли я имею в виду:

— Да, да, это те самые стихи! — воскликнул Профессор. — Это точно они.

И он удивленно почесал макушку.

Где— то далеко гоблины не переставая били в барабаны и гонги, но путешественники и коротышки постепенно, один за другим, забыли об их существовании, начали дремать, а потом и вовсе уснули. Джонатан, боясь, что костры потухнут, сложил оставшиеся сучья в кучу и только потом наконец лег спать, поблагодарив Буфо за то, что тот одолжил ему одно из своих одеял, а Ахава, который успокоился и уютно устроился рядом, — за компанию.

Его опять посетил все тот же волнующий сон, и казалось, что он снился несколько часов кряду. Джонатану привиделось, что его захватили в плен и держали в большом доме, очень высоком, с длинными, пыльными и очень широкими лестницами, по которым в поисках выхода он бродил, кажется, целую вечность. И наконец ему повезло, и он обнаружил люк, ведущий в мансарду, — возможно, именно через этот люк он смог бы сбежать. Но, пробравшись туда, увидел, что вся она загромождена старой мебелью и пыльными, скрученными в рулоны коврами. И все это было в таком беспорядке, что ему пришлось проползать, извиваясь, сквозь весь этот хлам и все время вытягивать голову, чтобы в сумраке не упустить из виду дверь, ведущую наружу.

Когда он был уже на полпути к выходу, раздался лай Ахава, который, должно быть, лаял на бурю. Это было не так уж плохо, поскольку во сне Джонатану одному было очень страшно — так, что мурашки бегали по телу. Он позвал Ахава и велел ему отыскать выход, но тот лишь продолжал лаять. И тут Джонатан проснулся — его тряс Профессор, и он обнаружил, что лежит, завернувшись в одеяло, рядом с потухшим костром, а Ахав и в самом деле лает рядом.

Профессор показал рукой на небо, где в вышине стремительно неслась пара облаков. А луна, проделав весь свой путь, уже собиралась закатываться за верхушки деревьев с той стороны, где находилась Горная Страна эльфов. Сначала Джонатану показалось, что он еще спит и все, что он видит, — лишь плод его воображения. Но, с другой стороны, было очевидно, что Профессор Вурцл тоже видел это, а господин Буфо и Сквайр казались на редкость невозмутимыми.

Там, лавируя между островками облаков, плыл корабль. Он был ужасно далеко — казалось, мимолетная тень подгоняемого ветром листа, не больше. Но это был не воздушный корабль, как у эльфов, а хорошо вооруженное судно, какое вы могли бы встретить, путешествуя по торговым путям за Островами Пиратов. Галеон поднимался и опускался, словно плыл не по воздуху, а по воде. Цветные паруса раздувались на мачтах и на какой-то миг сверкнули в свете луны. Джонатану подумалось, что он мог бы увидеть и самих моряков, как он их представлял, снующими по палубе. Вместе с Профессором, Буфо и Сквайром он наблюдал за тем, как корабль плыл на восток, а затем исчез за далекими холмами.

Вдруг Джонатан заметил, что кругом стоит необычайная тишина, и он понял, что гоблины перестали бить в свои барабаны. И на холмах их леса не было видно и намека на факелы или костры — лишь лес темнел вдалеке, да широкая река бежала к морю.

— Барабаны смолкли в тот момент, когда в небе появился этот корабль. Смолкли напрочь, Джонатан, и огни потухли почти тут же. Если вы спросите мое мнение, я скажу лишь, что это была какая-то магия, присущая эльфам, что-то такое, что я не в состоянии объяснить. Но все же магия эльфов лучше, чем магия гоблинов.

Джонатан не мог с этим поспорить. Сквайр, широко улыбаясь, сказал:

— Это мистер Бламп с подарком для Сквайра. Бламп, Бламп, Бламп…

Эти слова Джонатану показались бессмысленными, но Буфо полностью согласился со Сквайром. Проснулся Желтая Шляпа и сонным голосом спросил, о чем это тут все болтают, но Буфо велел ему замолчать и идти досматривать сон. Какое-то время Ахав сидел с таким видом, словно он собирался сделать то же самое, но затем вдруг вскочил и с воем побежал к плоту, где начал яростно царапать его борт и с сопением обнюхивать подвешенные к нему бочонки. Он, казалось, с головой ушел в свое занятие, и Джонатан с Профессором отправились посмотреть, что это такое нашел пес. Они успели увидеть какое-то неизвестное животное размером с белку, но не похожее ни на одну из белок, которых они когда-либо видели, — оно лишь быстро промелькнуло и прыгнуло в реку, а затем исчезло в темной воде. У этого зверя, заметил Джонатан, была голова как у бобра, покачивающаяся на маленьком теле белки. И в целом животное выглядело чрезвычайно странно, как выразился Профессор. Ахава этот зверь, видимо, не заинтересовал настолько, чтобы он отважился прыгнуть следом за ним в реку, поэтому он потрусил обратно к огню и улегся там спать.

— Что же это было? — спросил Джонатан.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Профессор Вурцл. — Но оно покушалось на наши веревки. Взгляните-ка сюда.

И действительно, веревки были изжеваны, причем настолько, что от удара о большую волну они могли спокойно разорваться.

— Во всяком случае, хорошо, что я проснулся, — сказал Профессор и стал шарить вокруг, а затем поднялся, держа в руках моток веревки. В сером свете утренней зари Джонатан и Профессор еще раз как следует обвязали угол плота, но оба они были обеспокоены появлением маленькой бестии, которая явно намеревалась испортить их плот.

Как только из-за холмов на востоке выглянуло солнце, они разбудили Дули и посадили Ахава на борт. После чего вместе со Сквайром Мерклом, Буфо, Желтой Шляпой и Веткой толкали плот до тех пор, пока он не оказался в воде. А затем путешественники вскарабкались на борт, и течением реки плот медленно вынесло на ее середину. На возвышении среди лугов лежало разбитое каноэ, а вокруг повсюду в траве сверкали и искрились в лучах восходящего солнца маленькие лужицы. Коротышки стояли на берегу, махали на прощанье руками и кричали, что они еще посмотрят, кто доберется до побережья первым. Но было совершенно ясно, что если удача будет на стороне путешественников, то они доберутся до моря задолго до того, как коротышки дойдут туда пешком, неся свои почти пустые уже, а потому совершенно ненужные корзинки.

Джонатан подумал, не подбросить ли им идею — таскать свою поклажу не в корзинках, а в рюкзаках, но затем решил, что без корзинок коротышки перестанут быть коротышками, — а к этому времени Джонатан успел полюбить их, этих маленьких людей со своими корзинками и всем прочим.

В течение последующих двух дней Ориэль не преподносила путешественникам никаких сюрпризов, чему Джонатан был весьма рад. Пару раз плот оказывался на мелководье, где он мчался среди выступающих из воды камней и изредка наскакивал на них. Но вода в реке была высокой, и если летом эти мелководные стремнины были труднопроходимы, то сейчас они грозили путешественникам лишь небольшим волнением. Несколько раз привязанные к борту бочонки так энергично подпрыгивали, что Джонатану казалось: вот сейчас они ударятся о камни, скрытые водой, и плот разлетится в щепки. Но подобного, слава Богу, не случилось.

Едва только они двинулись в путь, Профессор нахмурил брови и вдруг стукнул себя ладонью по лбу. В его взгляде явно читалось: «А не сошли ли мы все с ума?» — и на то были свои причины. Как оказалось, на плоту не было одной чрезвычайно важной детали снаряжения — румпеля, — и ни Джонатан, ни Профессор не вспомнили об этом и не поставили новый. Тем не менее плот каким-то образом самостоятельно и вполне успешно обходил мели и спокойно плыл в глубокой воде. Один раз он, правда, развернулся кормой к отмели и заскреб по песку, но путешественники были настороже и с помощью шестов не дали плоту сесть на мель и вывели его на более глубокое место. Они старались следовать курсу, неистово гребя маленькими веслами с одного или другого борта, но это помогало лишь тогда, когда они находились на открытом, спокойном пространстве, где не было водоворотов и быстрин, которые могли бы помешать им. Они надеялись, что ближе к побережью, в дельте реки, смогут двигаться достаточно близко к берегу и тогда им легче будет управлять плотом. Иначе, предостерегал Джонатан, особенно если они будут плыть по этому участку ночью, плот может незаметно вынести в открытое море. Правда, это было лишь предположение, но оно заставляло нервничать; по крайней мере, Джонатан волновался очень часто.

Он замечал, что Ориэль становится все шире. Временами ему казалось, что от дальнего берега их отделяет не меньше мили. Чем ближе они были к побережью, тем ярче и зеленей выглядела листва на кустах и деревьях, растущих вдоль берега. Однажды, когда плот приблизился к берегу, Джонатан увидел заросли дикого винограда, увешанные черными и пурпурными гроздьями, что было довольно странно, если учитывать, что стояла глубокая осень. Профессор Вурцл заявил, что, с теоретической точки зрения, на береговую часть осень приходит позже, чем на континентальную, благодаря климату и особенно постоянным туманам, из-за которых здесь влажно и прохладно почти весь год.

Довольно поздно стали появляться морские птицы — сначала чайки, орущие как безумные и суетливо машущие крыльями, словно у них была какая-то далекая, но очень важная цель. Изредка пролетали пеликаны, иногда сразу несколько, из-за своих огромных клювов, или, как говорил Дули, носов, имевшие глуповатый вид.

В целом же плавание даже начало казаться приятным. Утром путешественники съели на завтрак последний батон хлеба, немного ягод и сыра. Они могли бы съесть по пикулю или по два, но в последний раз они так объелись ими, что сейчас и думать не могли об этом лакомстве. Дули рассказал, что его мама мастерски готовила пирожки с маринованными овощами, но эта идея и Джонатану, и Профессору показалась настолько дикой, что они попросили Дули больше не говорить о таких вещах.

Как— то утром, когда управление плотом не представляло большой сложности и стало более или менее привычным, Джонатан с Профессором достали свои трубки и набили их табаком, который к тому времени достаточно подсох, чтобы его можно было зажечь без мучений. Табак имел легкий привкус речной воды, и Джонатан заметил, что эффект, который река оказала на табак, можно было бы сравнить с эффектом, который она оказывала на шляпы, — то есть вода придавала табаку романтический привкус травы и водорослей, и привкус этот был довольно приятным. Профессор предположил, что Бизл, пожалуй, мог бы заинтересоваться методом изготовления подобного табака, для того чтобы выставить его на продажу в своей лавке. И назывался бы он, к примеру, «Старинный речной табак».

Как только трубка разгорелась, Профессор отложил в сторону гвоздь, с помощью которого он уплотнял табак в трубке, и уселся поудобнее:

— По правде говоря, наше путешествие до сих пор было очень уж странным. Оно и наполовину не должно было быть таким странным.

Джонатан кивнул. Он не раз думал о том же самом.

— Странно то, — сказал он, — что мы так или иначе все время ввязываемся в какие-то непонятные события. Почему, например, таинственные маленькие зверюшки без конца пытаются испортить наш плот? Почему их заботит, доберемся мы со своим сыром до побережья или нет?

— По-моему, тут дело совсем не в сыре. Мне кажется, все гораздо сложнее. — Профессор скосил один глаз, задумчиво глядя на кончик носа Джонатана. — Со всем этим как-то связаны эльфы, летающие по ночам в своих невероятных кораблях, и странствующие коротышки, которые неизвестно откуда знают, кто мы такие. И неудивительно, что они заметили нас там, на вершине холма. Такое впечатление, словно они планировали закусить вместе с нами.

Джонатан задумался.

— Крысиное гнездо никто не станет тревожить просто так — скорее всего тут не обошлось без вмешательства того мага-гнома. А эльфы просто летали над Высокой Башней и скидывали ему на голову кирпичи.

Профессор кивнул:

— Думаю, ты прав. Если только этот гном не окажется более могущественным, чем мы полагаем. Он может управлять зверями, это совершенно ясно. И, кроме того, он, вероятно, может управлять и погодой. Кто знает, откуда пришла эта буря? Готов отдать свой зуб, чтобы только узнать, пронеслась ли она над всей долиной или появилась откуда-то ниже Высокой Башни. Я не удивился бы, если бы верным оказалось второе.

Оба они какое-то время сидели не шелохнувшись, Думая над всем этим. Наконец Дули, восседавший с шестом на носу плота и следивший за тем, чтобы он не напоролся на камни и не сел на мель, проговорил:

— Держу пари, господин Сыровар, что мой старый дедушка где-то здесь неподалеку. Немного найдется интересных мест и событий, в которых он не принимал бы участия. И он наперед знал обо всем этом деле, это уж точно.

— Прошу прощения, Дули, — перебил его Профессор, — ты хочешь сказать, что он может предвидеть события?

— Совершенно верно, Профессор. Именно это он и делал всегда. Он очень расторопный, мой дедушка, и ничто не случается без того, чтобы он не знал об этом. Он рассказывал мне о своем короле-друге, ну, вы знаете. Сыровар вроде вас, господин Бинг. У него корабль, который летает в небесах, и рыбки в облаках, и большие, просто огромные сети для ловли кристалла эльфов. Это все теперь опять на Луне.

— Ты уверен? — Профессор подмигнул Джонатану. — Это корабль вроде того, что мы видели недавно?

— Нет, — ответил Дули. — Не летающие механизмы, а корабли. Паруса, такелаж и тому подобные вещи.

— Я понял, — сказал Профессор. — Очевидно, все это находится внутри облаков и поэтому недоступно нашему глазу.

— Так бы сказал мой дедушка. Очень точно сказано.

Дули вернулся к наблюдениям за мелями. Неожиданно он вскрикнул и указал на странное создание возле берега — в первый момент Джонатан и Профессор Вурцл испугались, что это был тот самый маленький зверь, который старался перегрызть веревки. Но это животное оказалось самым обычным, ничем не примечательным утконосом, который дружелюбно пялился на них, когда они проплывали мимо. Ахав приветственно залаял и, казалось, собрался прыгнуть в воду и поплавать вместе с утконосом, но плот пронесло мимо так быстро, что он упустил эту возможность.

Джонатан продолжил разговор:

— Я убежден, что наша судьба, как говорится, предопределена, Профессор. Этот сыр достигнет побережья, а вместе с ним и мы. Пока что у нас не было иного выбора, кроме как быть марионетками в чьей-то тайной игре.

— Безусловно, ты прав, Сыровар. Это наиболее вероятно. Я присоединился к твоей экспедиции, как ты знаешь, затем, чтобы вести наблюдения и делать записи по естественной истории. Но мои карандаши и бумаги пропали, и я не отрицаю, что совершенно не занимаюсь наукой. Но когда мы достигнем побережья, я намерен раздобыть бумагу и сделать записи об этих воздушных кораблях. Корабль с крыльями летучей мыши казался мне совершенно невероятным, неправдоподобным, в то время как он, возможно, именно таким и был. Но той шхуны, которую мы видели прошлой ночью, совершенно очевидно, не могло существовать.

— А у меня не создалось впечатления, что это невозможно, Профессор. Я уверен, что видел даже, как матросы сновали по палубе.

— Ну что ж, это галлюцинация.

— И всем это только привиделось?

— Это массовая галлюцинация. А что, вполне возможно, Джонатан. И такое случалось прежде, как тебе известно. Я часто думал, что та обезьяна из Беддлингтона никогда не читала стихов. Зрители только так думали.

— Говорящая обезьяна даже наполовину не столь таинственна, как тот корабль, который мы видели прошлой ночью. И я рад, что это корабль эльфов, а не того самого гнома.

— По словам Дули, — шепотом проговорил Профессор, — корабль принадлежит тому парню, у которого рыбки плавают в облаках, Сыровару, а он-то известно откуда. И я не уверен, что мне это очень нравится.

— Н-да, если он Сыровар… — пробормотал Джонатан, пытаясь добавить каплю юмора в свое высказывание.

Но Профессор, очевидно, юмора не понял, поскольку он пустился разглагольствовать на тему галлюцинаций и совершенно невозможного в природе. В этот момент мимо пронеслась огромная стая пеликанов, и каждый из них делал широкие, но легкие взмахи крыльями. Профессор Вурцл указал на стаю своей трубкой.

— Вот вот оно, — произнес он таким тоном, словно эти три слова каким-то образом объясняли все загадки. Джонатан внимательно слушал, не спрашивая, что же Профессор хотел сказать, — он знал по опыту, что тот сейчас весьма недалек от научного открытия.

— Мах крылом, — заявил Профессор, — это ключ к пониманию того, каким образом существа, которые тяжелее воздуха, способны летать. Науке известны две вещи, с помощью которых можно преодолеть свойственное всем объектам стремление искать твердую поверхность, притягиваться к земле, — это мах крылом и нагретый воздух. Пеликаны используют первую; раздувающиеся огненные жабы с Очарованных Островов — вторую, для того чтобы перелетать с острова на остров. Однако наш корабль с массой тяжелых пассажиров на борту кружится себе в небе как хочет.

— Ты абсолютно прав, Профессор, — сказал Джонатан, глядя на пеликанов, летевших вдоль реки. — Правда, у Дж. Смитерса была описана история о летающих коврах, которые могли переносить сундуки, полные алмазов и бриллиантов, в Океании, от одного короля к другому. Они были хорошими друзьями и столь щедры, что каждый день дарили друг другу подарки, один богаче другого. Наконец они дошли до того, что стали обмениваться целыми королевствами. И так продолжалось целую неделю — до тех пор, пока один из них, который уже несколько лет ждал этого момента, получил в подарок королевство от другого, но «забыл», в свою очередь, подарить ему свое. Таким образом, второй король оказался совершенно разорен, но все в целом закончилось благополучно.

— Как же это? — спросил Профессор.

— Суть в том, что лучше быть умным нищим, чем глупым королем, так я полагаю.

Профессор задумался, а затем высказал мнение, что этот Дж. Смитерс вовсе не был таким уж мудрым.

— Все это враки, все эти короли Океании и их дела. Дж. Смитерс многое приукрасил. Но наука, мой дорогой Бинг, не может заниматься такими вещами. Она уходит своими корнями в глубокие моря, в силы, которые устанавливают определенный порядок во всем, и держит в страхе все перемены и потоки.

— Потоки реки? — переспросил Джонатан, пытаясь понять, почему реку нужно держать в страхе.

— Упорядочивает хаос, — продолжал Профессор. — Закон науки неизменно берет власть над беспорядком! Вот в чем секрет маха крыла и полета летучих огненных жаб — феномена Очарованных Островов. У всего есть свое объяснение. И все чудеса в глазах науки представляют собой столь же обычное явление, как, скажем, кусок ветчины.

— Но все же тот корабль прошлой ночью был намного удивительней, чем любой кусок ветчины, который я когда-либо видел, — возразил Джонатан. — Хотя я и не подвергаю сомнению какие-то научные принципы.

Профессор на секунду задумался, рассеянно кивая головой в ответ на слова Джонатана. То, что он наконец сказал, не имело никакого отношения ни к науке, ни к ветчине.

— Это был такой же точно корабль, — произнес он негромко. — Такой же проклятый корабль.

— Точно такой же, как — что?

— Как корабль, который я нашел в Стутонской Топи. Как галеон эльфов с Океанских Островов. — Профессор перешел на шепот.

— А я думал, ты сказал, что он не с Океанских Островов, — пробормотал Джонатан.

— Я не могу сказать точно. Это достаточно сложно. Насколько я понимаю, руны могли означать как «море», так и «небо». Тогда предположим, там стоит слово «небо». Но острова в небе?

— Ну да, — сказал Джонатан.

— Ты не шутишь?

— Ну, что еще? — нетерпеливо спросил Сыровар. В тот момент, когда Профессор был готов раскрыть истину, Дули, разинув рот, завопил: «Луна!!!» — да так громко, что Профессор и Джонатан подпрыгнули как ошпаренные. Ахав, видимо решив, что какой-то страшный фрагмент его сновидений стал вдруг явью, вздрогнул, завыл и, потеряв равновесие, едва не покатился по палубе. Но уже через секунду он опять сладко подремывал.

— Дули, — доброжелательно, но твердо и с нотками снисхождения в голосе произнес Профессор, — на днях я видел два совершенно необъяснимых чуда. Но в действительности оба могли иметь одно и то же происхождение. Не скажу точно, не уверен. Они касались переноски тяжелых предметов по воздуху и совершенно пренебрегали законами науки. Я не собираюсь, конечно, заниматься исследованиями в этой области, но при наличии бумаги, универсальных расчетных таблиц и тома исследований лорда Пидмонта я смогу, и довольно быстро, объяснить все эти феноменальные явления. Но никто, сэр, ни лорд Пидмонт, ни Семь Мудрецов Лимпуса не смогут объяснить, каким образом земные объекты могли бы преодолеть влияние слоев атмосферы, притяжение земного шара и летать на Луну и обратно! И он настолько твердо и строго подчеркнул слово «Луна», что Джонатан испугался, что Дули никогда больше не отважится говорить. Но тот в ответ просто усмехнулся, кивнул и сказал, что он не знаком ни с Пидмонтом, ни со всеми прочими штуками, о которых упомянул Профессор. После чего он просто пожал плечами и произнес:

— Магия, и больше ничего.

Профессор посмотрел на него с досадой, без сомнения раскаиваясь в том, что вступил в спор с таким типом, как Дули.

Джонатан похлопал его по плечу:

— Помнишь, что ты говорил, Профессор, насчет того, что ключи от боковой двери находятся в руках у науки?

— Вздор. Я находился под влиянием лунного света. Нет, Джонатан, всему остальному я предпочитаю научное объяснение.

Но всегда ли следовало соглашаться с объяснениями, даваемыми Профессором Вурцлом? В конечном счете настоящую цену имело лишь то, чему можно было удивляться и над чем размышлять, — все раскрытые тайны не стоили и одной нераскрытой. По крайней мере, именно с этой точки зрения Джонатан смотрел на мир. Он часто думал, что, пожалуй, он был бы не прочь вместо Сыровара стать Ученым. В самом деле, было бы несравненно лучше, чтобы твоя комната была набита разными приборами и установками, в которых бы без конца что-нибудь кипело и пузырилось. Ученых всегда что-то беспокоит и волнует, они решают какие-то проблемы и в самом разгаре беседы могут вдруг подпрыгнуть и убежать (и никто не скажет, что это от недостатков воспитания), чтобы приняться за проверку новой теории, которая неожиданно пришла им в голову. И было бы совсем неплохо, если бы к нему пришел какой-нибудь друг, а экономка сказала бы просто: «Хозяин у себя в лаборатории» — и провела бы гостя в комнату, а он с раскрытым от удивления ртом смотрел на нагромождения разного жуткого оборудования. А сам бы он купил себе длинный белый халат и очки, за которыми его глаза казались бы похожими на сливы, и говорил бы, как Профессор, снабжая свою речь всеми этими «вращениями» и «универсальными расчетными таблицами».

Но в таком случае в научном разговоре он не смог бы, безусловно, встать на сторону Дули, И все вечера уходили бы у него на вычерчивание графиков и таблиц и на чтение толстых томов, посвященных изменчивости утиных перьев и свойствам замороженной воды. И у него бы осталось совсем мало драгоценного времени на Дж. Смитерса и всех магических королей Океании. И все бы это начало казаться «вздором», как выразился Профессор. И еще он никогда не смог бы просто так сидеть без дела и этим ноябрьским днем, греясь в скудных солнечных лучах, лежать на спине и с удовольствием курить трубку, а в это время старушка Ориэль неторопливо несла бы его к морю — наверное, это показалось бы ему лишь пустой тратой времени. Кроме того, уже сделано столько открытий, что если он сменит профессию, то, наверное, ему очень скоро станет нечего делать. Тогда бы и Профессору Вурцлу пришлось сменить профессию, и не исключено, что он стал бы Сыроваром, и в итоге все осталось бы по-прежнему. Джонатан погрузился в свои размышления, но никому не рассказывал о них. Пожалуй, для того чтобы заснуть, было слишком холодно; а вот для того, чтобы просто ничего не делать, — в самый раз. Джонатан вспомнил, как у Дж. Смитерса было сказано, что ничего не делать — самое утомительное в мире занятие, может быть, просто потому, что вы никак не можете бросить его и отдохнуть. А может, Дж. Смитерс и в самом деле не такой уж умный.

В тот день они опять закусывали сыром. Хлеб кончился, но в изобилии были ягоды и маринованные овощи. С каждой пройденной милей солнце, казалось, теряло немного своей яркости и тепла. После обеда задул холодный ветер, который несся с побережья, и это повторялось почти каждый день. Часто ветер нес с собой запах океана — запах соленых брызг, водорослей, тумана и рыбы, — наверное, самый приятный запах, который только мог быть на море. Во всяком случае, Джонатан думал именно так. Но в то же время в этом запахе чувствовались одиночество и холод. Казалось, в нем были простор и глубина океана, и в этой глубине было все, что только можно себе вообразить.

Около двух часов дня они прошли мимо сторожевой башни гномов. Путешественники выкрикивали приветствия, но дверь была закрыта, и только после того, как Ахав громко гавкнул пару раз, появился гном, борода которого доходила почти до земли, держа в руках огромный жуткий топор. Друзья помахали ему, и в качестве приветствия он поднял свой топор и взмахнул им.

— По сравнению с нами он весьма невысокого роста, да? — прокомментировал Профессор.

— Пожалуй, — согласился Джонатан, — но он не виноват, что родился таким.

И он удивленно покосился на Профессора Вурцла. — Я пытался понять, какое выражение было у него на лице, хотя из-за этой бороды трудно сказать, улыбается он или хмурится. Но мне показалось, что он нахмурился. И, кроме того, это равнодушное приветствие…

— Скорее всего на прошлой неделе у него были гости, которые явно пришлись ему не по душе.

Профессор кивнул:

— Или же он подумал, что с реки ему кричала груда поленьев. Я надеюсь, что к тому времени, когда здесь появятся Сквайр, Буфо и все остальные, он отнесется к ним лучше. Ведь они будут уже очень далеко от дома и им потребуется немного отдыха.

Миновав сторожевую башню, путешественники заметили, что русло реки стало еще шире, а течение замедлилось настолько, что Ориэль почти ползла, а не текла. И Джонатан подумал: а не прибудут ли первыми к побережью коротышки? Впереди них замаячил остров, заросший густым лесом и покрытый холмами, остров, на котором можно было найти всевозможнейшие пещеры и черепашьи лужи. На вершине одного из холмов стоял единственный бревенчатый домик, и из его каменной трубы белой струйкой весело поднимался дым. За первым островом показались два других, делящих русло Ориэли на три части. Казалось, что река уже растеряла большую часть своих сил и покорилась власти семейства бобров, зарослей спутанных лилий и дрейфующих бревен.

Когда наконец наступила ночь, плот, лениво покачиваясь на волнах, плыл посередине реки. Профессор попробовал воду на вкус и объявил, что она слегка солоноватая, а это значит, что побережье совсем недалеко. Они решили вести наблюдение по очереди и сменяться каждые два часа и стали тянуть соломинки — кому становиться на вахту. Джонатану выпало дежурить первым, и, пока Профессор и Дули сладко похрапывали, он разжег свою трубку и попыхивал ею, а потом незаметно задремал. Утром, как обычно, наступил серый рассвет, и путешественники, проснувшись, обнаружили, что они все мокрые от росы, а проплывающий мимо берег усажен деревьями виднеющейся вдалеке фермы.

Во фруктовых садах тут и там высились груды сучьев, срезанных с яблоневых, вишневых и персиковых деревьев, потрескивающие в огне. Рядом прохаживался рослый гном, наблюдающий за горящими кучами. У некоторых деревьев еще не были срезаны ветки, но листья с них уже опали, и они высокими, стройными великанами возвышались над ковром буйно растущих трав.

Джонатан представил себе, как в доме на ферме жарят на сковородке блины, а затем поливают их сиропом, на другой сковородке жарят яичницу, а на третьей разогревают бекон, который с шипеньем подрумянивается. Если бы ему предложили, он бы, наверное, не удержался и обменял бы весь сыр, который имелся на борту, на чашечку ароматного кофе. Чем дальше, тем больше виднелось ферм, но они становились все меньше и меньше. То тут, то там стояли скопления домиков — маленькие деревни, окруженные крохотными рощами и затуманенные приятным дымком, который валил от куч горящих сучьев. В низинах вокруг Ориэли были вырыты длинные узкие каналы, вдоль которых росли тростник, камыш и болотные лилии. Время от времени Джонатан различал фигурки с рыболовными сетями, заброшенными далеко в воду.

Джонатану казалось, что плот движется ужасно медленно, и ничто, кроме каких-то бессознательных ощущений, не указывало на то, что они приближаются к морю. Однако около полудня скорость течения начала возрастать — это явление, по словам Профессора, было вызвано морским отливом. Казалось, что это действительно так, потому что через час у ближнего берега реки показались большие темные пятна выброшенных водорослей, а по песку бродили гномы — они искали устриц и лунных улиток и выковыривали их из раковин.

В целом же это был очень приятный день. Сначала путешественники обсуждали, не попросить ли проходящее мимо суденышко взять их на буксир и подвезти до гавани, но затем отказались от этого намерения, отдав предпочтение неторопливому путешествию и возможности насладиться им. Днем около четырех или пяти часов на реку опустился туман, сначала в виде клочковатых обрывков, а затем — грядой белых пушистых облачков, которые пролетели вверх по течению, оставляя за собой чистое пространство, но следом тут же шествовала следующая гряда. Где-то вдалеке проревел фогхорн[4], и друзьям стало ясно, что судов на реке становится все меньше и они спешат в сторону гавани. Джонатан и Профессор решили, что им лучше всего сделать то же самое.

Тем временем туман все сгущался. Путешественники, сидя у бортов плота, гребли изо всех сил, стараясь пристать где-нибудь к левому берегу, поскольку он показался им более заселенным. Но теперь было невозможно определить — двигаются ли они в сторону берега или бесцельно шлепают веслами по воде. В случайную брешь в дымке Джонатан разглядел берег, как он полагал, левый, который находился прямо впереди, на расстоянии в две-три сотни ярдов. Дули закричал, сообщая всем, что они «встали на нужный курс», но Джонатану более вероятным показалось, что они просто плавают по кругу и находятся все еще на середине реки. Как только все вокруг окутал туман, о направлении своего движения у них было представления не больше, чем у слепого. Профессор и Джонатан одновременно перестали грести, признав, что эта работа, в общем-то, сейчас бессмысленна. Дули же все еще продолжал грести, делая веслом короткие, глубокие взмахи.

Звуки фогхорна раздались вновь, но путешественники не могли сказать точно, откуда они доносились. Сначала казалось, что впереди и чуть правее, потом — что со стороны правого борта, а затем — что и вовсе с кормы. Джонатан, как вполне очевидное и естественное принял тот факт, что плот медленно движется по кругу, но Профессор сказал, что этот феномен объясняется «окутывающим» эффектом тумана.

— И где мы теперь? — спросил Джонатан. — Мы не должны быть так уж далеко от устья.

— Да, да… — покачивая головой, пробормотал Профессор Вурцл. — И это очень нехорошо.

— Что касается меня, то я предпочел бы подплыть к берегу с этого места, а не тогда, когда окажется, что мы уже на полмили в море. Почему бы мне не добраться до берега, позвать кого-нибудь на помощь и попытаться сделать так, чтобы плот не сносило к устью?

— Ты потом не найдешь нас, — ответил Профессор. — С берега ты будешь видеть плот не лучше, чем мы сейчас видим берег. А кроме того, как ты узнаешь, в какой же все-таки стороне берег? Как ты определишь, что мы уже не вышли в море?

Профессор провел рукой по влажным волосам, отбросив прядь с лица, помолчал немного, а затем поднял палец вверх, призывая к тишине. Позади него раздались скрипящие и стонущие звуки. Джонатан наклонился за навес, вглядываясь во мглу за кормой, и разглядел корпус и бушприт скрытой туманом маленькой шхуны. Лишь через несколько секунд он осознал, что происходит. Она надвигалась на них, да так быстро, что Джонатан только и успел, что вскрикнуть.

Раздался громкий треск расколовшегося дерева, плот накренился, и Джонатана швырнуло в воду. Он выплыл на поверхность, задыхаясь и отплевываясь, и в тот же момент его стукнул по затылку кусок плота, на краю которого, уцепившись передними лапами, висел мокрый и испуганный Ахав. Он, как и его друг, выглядел уже здорово замерзшим, и Джонатан начал думать, что то, что плот разнесло в щепки, а их всех расшвыряет по реке или вынесет в море, — всего лишь неудачный жребий в жизни.

— Эгей! — закричал Джонатан, схватив в охапку Ахава, вцепившегося в обломок плота, и прищуриваясь, чтобы получше вглядеться в туман. — Эгей! Профессор! Дули!

Откуда— то сзади раздался голос Профессора Вурцла:

— Эй, Джонатан! Решил искупаться?

Джонатан из всех сил заработал руками и ногами и неожиданно натолкнулся на Профессора и Дули, которые уцепились за деревянную стенку навеса — единственное, что на всем плоту было не слишком похоже на дрова. Сверху лежали лишь две вещи — оружие эльфов и шляпа мэра Бэстейбла. Работая ногами, Дули радостно толкал стенку навеса вперед и кричал:

— Посмотрите на старину Ахава! Да он же весь мокрый!

Джонатану ничего не оставалось, как согласиться с этим.

Но неожиданно они услышали в тумане чьи-то голоса и умолкли. Сначала раздались звуки шлепков весел о воду, а затем показалась длинная лодка, в которой сидели двое седовласых гномов — один из них греб, а другой вытягивал шею, пытаясь разглядеть что-то в тумане.

— Кто тут? — крикнул он.

Джонатан сначала испугался, что их сейчас переедут во второй раз, и поэтому закричал в ответ:

— Это мы!

— Похоже на то, — сказал гном своему товарищу, работающему веслом. — А все ли вы здесь?

— Все! — отозвался Джонатан.

Не тратя времени на дальнейшие дискуссии, гномы принялись поднимать на борт путешественников и пса, стараясь при этом, чтобы никто не свалился в воду опять. Гномы толкались, кричали и прыгали от одного борта к другому, но цель наконец была достигнута. Джонатан, зорко всматриваясь во мглу, пытался разглядеть плывущие бочонки. Мысль о том, что они покоятся на дне Ориэли или что их, связанных вместе, течением унесло в сторону океана и он никогда больше не увидит свой сыр, была ему неприятна. Профессор же утверждал, что видел, как бочонки плыли по реке, связанные все вместе, и что они показались ему целыми и невредимыми. И конечно, когда они медленно плыли сквозь обволакивающий туман к шхуне — гномы при этом свистели, а потом прислушивались к ответному свисту, доносившемуся со шхуны, — Дули разглядел призрачный бочонок, подпрыгивающий на волнах. К нему были привязаны все остальные — пустые и наполненные сыром с изюмом, — и все они издавали низкие, глухие звуки. Путешественники привязали веревку, связывающую бочонки, к кольцу на корме лодки и потащили их за собой.

Джонатан вдруг заметил, что он трясется от холода — в течение тех нескольких минут, пока они подплывали к шхуне. Попытка развязать мокрые узлы замерзшими пальцами оказалась безнадежной — факт, который Профессор, без сомнения, мог бы легко объяснить. А объяснения, возможно, немного приподняли бы настроение Сыровара. Оно было неважным — не только потому, что он не сумел развязать узлы на веревке, чтобы гномы подняли бочонки на борт шхуны, но и потому, что он, цепляясь за веревочную лестницу, едва смог подняться сам. Его конечности онемели, а сам он дрожал крупной дрожью. Но причина этого была не только в воздействии холодной воды в заливе, но и в том, что прямо с моря дул пронзительный ледяной ветер.

Гномы, беспокоясь за дрожащих путешественников, достали целую кучу одеял, теплых накидок и сухих носков, которые, правда, оказались слишком малы и ни на кого не налезли. Лишь с помощью одеял им все же удалось спрятаться от ветра. Несмотря на это, путешественники были очень благодарны гномам и чрезвычайно обрадовались, когда наконец шхуна обошла остров, на вершине которого горел маяк, и оказалась в заливе, и они увидели огни гавани и кусочек пирса, ярдов на пятьдесят тянувшегося вдоль порта.

Причал был почти пуст — нашлось не много глупцов, которые хотели, чтобы с их судном что-нибудь стряслось в таком тумане. Двое оборванных гномов ловили с пирса рыбу, но ни один из них даже не шелохнулся, когда причалила шхуна. Они по очереди отпивали кофе из чашки, стоявшей между ними, и не отрываясь смотрели через край пирса на соблазнительные наживки, висевшие в футе от серой воды.

— Они ждут рыбу-туманку, — объяснил Профессор. — Сегодняшняя ночь хороша для такой рыбалки, если только любишь этот сорт рыбы. Я как-то пробовал ее, год назад, зажаренную с шампиньонами. На мой вкус, в ней слишком много костей. И одна из них обязательно застрянет у вас в горле. А по вкусу, пожалуй, напоминает форель.

Дули так замерз, что не мог говорить. Он едва мог вертеть головой, но все же бросил взгляд на трех рыбин, кучкой лежавших на причале. У рыб были круглые жирные головы, имевшие глупый вид, плавники, похожие на крылья, колючие и фосфоресцирующие в тумане. Джонатана, в отличие от Дули, наблюдение Профессора нисколько не интересовало, но лишь до тех пор, пока жирная сверкающая туманка не поднялась и не полетела вдруг сквозь туман, как будто она была в воде, махая своими плавниками и издавая шипящий звук. Один из рыбаков бросил свою удочку на палубу, схватил сеть и стал на цыпочках подкрадываться к рыбе. Но рыба, видно, попалась хитрая и поэтому стала летать — или плавать, трудно сказать, что подходит больше, — зигзагами и наконец скрылась в темноте. Гном вернулся на свое место с пустой сетью и услышал от своего товарища несколько ругательств. А через секунду с той стороны, где кончался причал, раздался приглушенный всплеск, означавший, что рыба нырнула обратно в воду.

Джонатану пришло в голову, что рыбаки занимаются ловлей практически в любую погоду — эту страсть сам он никогда не мог понять до конца. Ему вспомнилось, как не раз мэр Бэстейбл заснеженным декабрьским утром шел, похрустывая снегом, к обледеневшему берегу Ориэли. Им двигали необъяснимый энтузиазм и искренняя любовь к рыбалке; но окоченевшему Джонатану поведение рыбаков казалось сейчас совершенно неуместным, и, может быть, даже преступным.

У конца пристани их встретил эльф, который бежал сюда — это было видно по тому, что дышал он с трудом. Очевидно, он преследовал единственную цель — взять путешественников на свое попечение. Он сказал, что его зовут Твикенгем, а затем пожал всем руки и повел их к постоялому двору, расположенному в полуквартале от океана и окруженному огромной каменной стеной. Над дверью на петлях покачивалась потемневшая от времени деревянная вывеска, на которой значилось: «Луна и Шляпа», а рядом было вырезано изображение гнома, имевшего совершенно пиратский вид — у него была спутанная борода и дико выпученные глаза. Все вместе это придавало постоялому двору весьма романтический оттенок, подобно тому как было описано у Дж. Смитерса.

Внутри благодаря жаркому огню, пылавшему в камине, было тепло, как в котелке у гоблина, — и камин был таким большим, что его тепла хватало на весь дом. Сверху на каминной доске, сделанной из темного дерева, стояли большие часы, и их стрелки указывали на цифру девять. Часы были украшены выпуклым изображением улыбающейся растущей луны с двумя длинными тонкими руками, одной из которых она укрепляла в темно-синем ночном небе звездочку. Почти сразу же, как только путешественники ввалились в корчму и заспешили к огню, часы пробили девять раз.

— Вот то, что нам нужно! — сказал Джонатан Профессору Вурцлу. — И нам как раз необходим такой жаркий огонь.

— Совершенно согласен, — улыбаясь, произнес Профессор.

Дули, все еще слишком замерзший, чтобы демонстрировать свой энтузиазм, просто кивнул, соглашаясь с ними. Ахав прошлепал к камину и прямо перед ним принялся отряхиваться — с его шерсти слетело столько воды, что в камине зашипели поленья. После чего он улегся перед огнем и тут же захрапел. В тепле Дули довольно быстро пришел в себя и даже отметил, указывая на Ахава, что «собачка устала», и засмеялся в ответ на собственную шутку. Джонатан и Профессор тоже улыбнулись, не столько, правда, одобряя юмор Дули, сколько глядя на кружки, наполненные элем, и куски говядины, которые выносили из кухни Твикенгем и Монрой, веселый тучный хозяин корчмы.

Трое путешественников уставились на еду с таким видом, словно они постились целую неделю, и даже Ахав проснулся и принялся за свою долю. Пил он, конечно, не эль, а теплую пахту, но эль его не волновал нисколько, и не исключено, что он не видел в этом напитке никакого смысла.

Той ночью Твикенгем не сказал почти ничего, лишь заверил Джонатана, что все бочонки с сыром перенесены в пекарню Экройда, где их проверят — не попала ли внутрь вода. Но поскольку сыры предварительно были залиты воском, то им было, в общем-то, все равно, попала ли в бочонки вода или нет. Если же путешественники снизойдут и остановятся в корчме на денек-другой, чтобы как следует отдохнуть, то пусть они займутся своими делами не раньше чем послезавтра.

Джонатан уверил эльфа, что он, возможно, будет спать как раз до послезавтрашнего дня и все это время ему, конечно, не захочется слышать ни о каких делах.

— Мы ждем сейчас, — сказал эльф, — коротышек, которые должны прийти по дороге, идущей вдоль реки. Если ничего не случится, они будут здесь послезавтра днем.

— А мы их видели, — объяснил Джонатан. — Мы съели половину их припасов, не меньше. Очень славные ребята.

— Да, это так, — согласился Твикенгем. — А был ли среди них такой толстый, почти круглый коротышка, который ужасно любит поесть и повеселиться?

Профессор кивнул:

— Сквайр. Да он там был. Он отлично поладил с нашим Дули. Когда мы оставили их, у них до первой сторожевой башни оставался день пути, и они, как мне показалось, хотели поскорее до нее добраться. Время от времени нас немного беспокоили гоблины. Кажется, их было немало недалеко отсюда — почти у границы Горной Страны.

— Об этом мы позаботимся сразу же, как только здесь появятся Сквайр и все остальные.

Больше у них не нашлось тем для беседы. Когда Джонатан как следует наелся и согрелся, он вдруг понял, что засыпает, и его голова упала ему на грудь. Но бодрствовать сейчас было так же невозможно, как заставить совершенно окоченевшие пальцы развязывать узлы на веревке, и в конце концов путешественникам не осталось ничего другого, кроме как, шатаясь, пройти через холл и разойтись по комнатам, где они улеглись на широкие кровати, закрылись пуховыми одеялами и тотчас погрузились в сон.

Прошло довольно много времени, хотя Джонатану показалось, что промелькнуло лишь мгновение. Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это оказался молоденький гном, одетый в совершенно дурацкий костюм, видимо призванный служить ливреей.

— Просыпайтесь, господин Бинг. Ваши друзья уже встали.

Джонатан с шумом выпил чашечку кофе, а затем натянул брюки, надел рубашку и подтяжки. Пока он спал, всю одежду выстирали и высушили. Его кожаный мешочек был по-прежнему набит монетками и амулетами и лежал на стуле, свесившись через край. Он был рад, что парнишка-гном позаботился об Ахаве и принес ему миску с пахтой, но, пожалуй, и наполовину не был счастлив так, как Ахав.

Джонатан нашел Профессора Вурцла внизу — тот расправлялся с тостами и джемом и ждал, когда ему принесут яйца и бекон. Джонатан уселся рядом, заметив, что на столе также стоит пустая тарелка с остатками яичного желтка и корками хлеба. Дули, как выяснилось, уже поел и куда-то исчез. Твикенгема нигде не было поблизости, но когда Джонатан предложил круглому Монрою деньги за завтрак, тот просто ответил:

— Эльф уже позаботился об этом, сэр.

Джонатан понял, что речь шла о Твикенгеме, и пришел к выводу, что этот эльф был посвящен во все таинственные события, о которых Джонатан не хотел думать до тех пор, пока чуточку не отдохнет. Он справедливо предположил, что эльф должен вскоре объявиться.

После завтрака они отправились осматривать Город-На-Побережье. Туман развеялся, поэтому он не казался таким мрачным, каким выглядел прошлой ночью. Но солнце светило тускло, и воздух был холодный и влажный. Слева от них, не дальше чем в двадцати ярдах, высилась каменная стена, которая, как они могли теперь убедиться, окружала весь город. В высоту она была примерно пятнадцать футов, и если пройти в арку, ведущую к открытым докам, расположенным вдоль пристани, то можно было заметить, что толщина ее составляла примерно шесть футов. Профессор Вурцл сделал предположение, что стена служила защитой от пиратов. Джонатану понравилась эта идея, и, когда они зашагали вверх по холму, в сторону центра города, ему показалось, что она совсем не лишена оснований. Город был выстроен на низких холмах побережья, и на двух таких холмах, возвышаясь над всеми домами и прочими постройками, были видны строения, больше всего напоминавшие форты. Джонатан видел пушечные стволы, торчащие из амбразур, с дулами, направленными в сторону залива и в открытое море.

В целом же город производил впечатление чистого и ухоженного, несмотря на то что большую часть года здесь была плохая погода. Как и в любом портовом городе, у моря берег был сплошь усеян разным мусором — высохшими водорослями, остатками сломанной клети, вымазанной смолой, и заржавевшим металлическим ломом. А в воздухе все время ощущался запах рыбы и соли. Если же углубиться в береговую часть на полмили, то можно было увидеть пеликанов, разгуливающих по улицам, и услышать рев туманного горна, предупреждающего рыбацкие суда, баржи и шлюпки о том, чтобы они держались подальше от скалистых берегов.

Стоящие вдоль улиц дома были высокими и узкими, и большинство из них имели три этажа и вдобавок мансарду, расположенную под самой крышей. С козырьков домов под углом свешивались деревянные ручки с укрепленными на них блоками. На блоке одного дома, спереди, преграждая собой улицу, ведущую от корчмы, висело пианино. Рабочие, одетые в штаны из грубой ткани, суетились вокруг, выкрикивая команды и раздавая всевозможные указания. При этом они выглядели так, словно были готовы при возникновении каких-либо мельчайших затруднений тут же наброситься на работу и разрешить все без промедлений.

Все усилия жителей города были направлены на то, чтобы поднимать друг другу настроение, — большинство домов были выкрашены в яркие цвета, но во многих случаях должный эффект не достигался из-за бесконечных туманов, и краски выглядели гораздо более тусклыми, чем хотелось бы. Почти во всех домах окна были заставлены коробками, в которых стояли горшочки с растениями. Во влажных погодных условиях эти растения росли очень буйно, настолько, что целиком увивали фасады домов. Если кому-то нравятся постоянные туманы и дожди, то Город-На-Побережье как раз для него. Джонатан подумал, что здесь, наверное, можно было бы писать Длинные поэмы, в задумчивости глядя из окон мансарды вниз, на затуманенные улицы. Это было бы очень подходящим местом для Буфо и Желтой Шляпы, хотя если они будут творить в таких условиях, то свои стихи скорее всего посвятят туманам. На холме стоял дворец, и он служил не просто для украшения — и потому не был похож ни на один из тех пестрых спиралевидных дворцов, в которых жили короли Океании. Дворец, выложенный из темного камня и выглядевший мрачным и тусклым — почти таким же, как мгла, окружающая его временами, — был не чем иным, как крепостью, стоявшей в центре города, который и сам по себе был крепостью.

Профессор предложил подняться к дворцу, и Джонатан, у которого не было лучшего плана, не стал возражать. Ахав с довольным видом семенил рядом. Они миновали две улицы, которые соответственно назывались Второй улицей и Третьей улицей и тянулись параллельно заливу. Вдоль улиц выстроились трактиры и лавки, и гномы с серьезными лицами шли в это прохладное утро в сторону залива. То и дело раздавался рев фогхорна, а иногда следом появлялись клочья тумана, словно в объяснение этим звукам. Мощенные булыжником улицы тянулись вниз в разных направлениях, и редкие повозки, проезжающие мимо, тряслись по мостовой с ужасным грохотом. Джонатан и Профессор миновали две книжные лавки, выглядевшие весьма привлекательно и буквально до потолка набитые всякой всячиной. Эти магазинчики напоминали лавки из страны, описанной у Дж. Смитерса, и Джонатан отметил название улицы, проходившей перпендикулярно, намереваясь на обратном пути ненадолго заглянуть сюда.

На каждой улице горели фонари, причем большинство из них — неестественно ярким светом, несмотря на то что время потихоньку приближалось к полудню. Но когда отдельные клочья тумана собрались вместе и сгустились, огонь от фонарей просвечивал сквозь них, из-за чего все вокруг казалось еще более призрачным. Профессор отметил, что Город-На-Побережье был на удивление тихим и если где-то раздавался шум, приглушенный туманом, он отчетливо выделялся на фоне утренней тишины. Стук копыт по мостовой, крики парящих над головой чаек, шарканье ботинок по булыжнику — все эти звуки были самостоятельными и неповторимыми, и они не сливались с обычным городским шумом, как это было в городке Твомбли.

Путешественники поднялись вверх по улице, полной торговцами зеленью и рыбой. Ноябрь, конечно, не был лучшим месяцем для овощей и фруктов, поэтому сказать, что прилавки зеленщиков ломились от товара, было нельзя. Другое дело — дары моря. На прилавках лежали большие кучи моллюсков — литорин и мидий, лунных улиток, устриц, огромные бочки были набиты кальмарами, креветками и многим другим. Рыбка-туманка была явно не в изобилии, но тем не менее стоила дешево; лосось, несмотря на то что его розовые ломти можно было увидеть на каждом прилавке, стоил довольно дорого. Джонатану всегда нравилось думать и читать о разных дарах моря, но почему-то вкус этих даров его интересовал гораздо меньше, чем то, например, как они выглядят и называются. У одного торговца они увидели кипящий бак с водой, в котором варились крабы. Профессор предложил вернуться сюда, когда подойдет время обеда, прихватив с собой бутылочку белого вина и батон хлеба, и Джонатану эта идея показалась просто великолепной.

Пройдя примерно две трети пути к дворцу, они натолкнулись на Дули. Он стоял на бочке и разговаривал с гномом, который, казалось, не обращал на него особого внимания. Дули рассказывал о том, как в лесу их осадили гоблины, как он дрался с троллями, о сокровищах и прочих чудесах, которых не было и в помине, но которые чудесным образом оживляли его рассказ. Гном, потный, с красным лицом, держал в руке длинную трубку, на конце которой свисал сверкающий стеклянный шар. С помощью этой металлической трубки гном отливал шар, аккуратно залитый сверху цветным расплавленным стеклом. Сначала Джонатан подумал, что гном занят изготовлением жуткого стеклянного глаза, вероятно для циклопа, который потерял собственный, — а это для циклопа большая неудача, — но оказалось, что он делал пресс-папье. Они представляли собой маленькие прозрачные шары — Джонатан никогда не видел ничего подобного прежде. Они были крупнее шариков для игры, а внутри некоторых были видны крошечные сады из мельчайших стеклянных цветов. Многие цветы были настолько малы, что Джонатану пришлось тщательно изучить пресс-папье, чтобы как следует рассмотреть их. Другие цветы были покрупнее и больше напоминали удивительных животных и морские создания. Глядя на это чудо, даже Профессор минут десять не переставая охал и ахал. Один из шаров имел темно-синюю окраску и был усыпан звездочками из кусочков стекла, сверкающих как драгоценные камни. Джонатан поднес этот шар к глазу и заглянул внутрь, и ему показалось, что все шумы вокруг затихли, а сам он словно погружается в глубь драгоценного камня. Это было очень странное, даже страшное, но в то же время совершенно удивительное ощущение. Он стоял, всматриваясь в глубину шара, пока не услышал, что кто-то позвал его и тронул за плечо. Это был Дули.

— Господин Бинг-Сыровар, — сказал Дули. — Идемте с нами, сэр. Мы, сэр, хотим осмотреть дворец.

Джонатан положил пресс-папье на место и увидел, что Профессор уже вовсю поднимается вверх по дороге.

Он почувствовал себя немножко глупо, что стоял тут и таращился на какой-то стеклянный шар, и повернулся к гному, все еще склонившемуся над своей работой.

— Отличная штука, редко где увидишь что-то лучше, — заметил он тоном знающего человека.

Гном любезно улыбнулся Джонатану, подмигнул, а затем добавил таинственно:

— Да и такое увидишь нечасто, — а затем вернулся к своей работе.

«Забавный маленький человечек», — подумал Джонатан, удивляясь этому непонятному заявлению, но в то же время понимая, что гном прав.

Дворец и наполовину не был интересен так, как пресс-папье. Рядом с ним не было видно никого, кроме двух гномов, которые стояли опираясь на свои невероятные топоры, возле громадных дубовых дверей. Мальчишка с перочинным ножичком, подумал Джонатан, мог бы разделаться с обоими гномами сразу и проскользнуть внутрь, прежде чем они успеют только поднять свои топоры, не говоря уже о том, чтобы взмахнуть ими. Но затем он предположил, что эти охранники находятся здесь главным образом для устрашения, — как оказалось, король уехал ловить рыбу на своем судне и вернется только на следующий день.

Наконец, по предложению Профессора Вурцла, путешественники решили ознакомиться с местной торговлей хлебом и вином. Получив удовольствие от вкушения всевозможной пищи, они вернулись на постоялый Двор и все трое завалились спать.

Второй день путешественники провели почти точно так же. В полдень они принялись за моллюсков литорин, и Джонатан понял всю прелесть этого занятия, обнаружив, что моллюск ни под каким предлогом не желает вылезать из своей раковины. Выковыривать же их оттуда оказалось довольно трудным делом, и чувство голода росло намного быстрее, чем Джонатану удавалось утолить его.

Это были чудесные дни. Профессор вяло жаловался на пасмурную погоду, но Джонатану она скорее нравилась. Она создавала как бы своеобразное «настроение», как не раз выражался Дули. Твикенгем объявился на третий день и сказал, что коротышки прибыли прошлой ночью. Там, во дворце, сообщил Твикенгем, устраивается встреча, на которой путешественникам стоило бы поприсутствовать. Должны быть поданы яблочные пироги, мороженое и горячий кофе. Это было важно для всех коротышек, потому что они сильно проголодались в дороге, но особенно это было важно для Сквайра, который не мог не есть долго. Пек эти пироги сам пекарь Экройд, и если бы не тот факт, что он и Сквайр были очень близкими друзьями, то Сквайр отправился бы на поиски пирогов еще час назад.

Поэтому путешественники в сопровождении эльфа отправились во дворец, где у входа стояли те же самые гномы-охранники, вооруженные своими жуткими топорами. А за дворцом, на огороженной живой изгородью лужайке, где все обычно играют в крокет, лежал воздушный корабль эльфов. Это был тот самый корабль, в этом Джонатан был совершенно уверен, который напугал троллей недалеко от Ивового Леса. На борту его улыбался, раздувая и без того пухлые щеки, Лунный Человек, таинственный ключик от часов. И вновь Джонатан подумал о своих магических монетках и потрогал кожаный мешочек, висящий на поясе.

Из— за высокой изгороди были видны возвышающиеся мачты и свернутые паруса этого огромного корабля, что очень удивило Джонатана. Ведь море находилось отсюда не меньше чем в полумиле. Профессор объяснил, что, очевидно, за дворцом находится запруда или канал, ведущий к морю. Но они не успели хорошенько все разузнать — через прореху в изгороди, щебеча, смеясь и показывая на трех путешественников, гуськом вышли несколько эльфов. Как и Твикенгем, они были чуть побольше коротышек, но не такие плотные, как гномы. Странным было то, что некоторые из эльфов в тусклом солнечном свете казались полупрозрачными. Джонатан представил себе, как бы он мог видеть какого-нибудь эльфа сквозь второго, а того — сквозь третьего, словно все они были сделаны из мутного стекла. Но когда солнце заслонило клочковатое облако, иллюзия — если конечно, это была иллюзия — исчезла и эльфы приняли вполне реальный вид и казались более статными и менее смешливыми, чем коротышки. На какой-то миг Сыровару подумалось, что они просто важничают, — один или двое эльфов бросили на него высокомерные взгляды. Но вскоре он убедился, что эльфы увлекаются песнями и шутками даже больше, чем коротышки.

Твикенгем находился поодаль от толпы эльфов, словно их разговоры и смех утомляли его. Впереди всех шагал очень толстый эльф, который был чрезвычайно похож на мэра Бэстейбла. У него был весьма деловой вид, хотя и деловые эльфы оказались веселыми ребятами. Джонатан предположил, что сейчас, наверное, будет произнесена речь.

— Привет, привет, привет! — громко сказал круглый эльф. — Джентльмены, джентльмены, джентльмены! А? Да, да!

Джонатан шепнул Профессору, что этот веселый эльф как будто пытается играть словами, и Профессор с ним согласился. Их окружили эльфы, и все принялись обмениваться рукопожатиями. Но рук было так много, что Джонатан растерялся и не знал, кому же он пожимал руку. Эльфы протягивали руки от чистого сердца, но вдруг Джонатан осознал, что пожал, наверное, руки каждому не менее трех-четырех раз, и понял, что над ним сыграли шутку.

Толстый эльф громко рассмеялся, когда Джонатан наконец сообразил, и с важностью пожал его руку в последний раз, покачивая своей рукой так, как обычно покачивается студень. Джонатан подумал, что в целом этот ритуал производит довольно странное впечатление, но шутка ему понравилась, и поэтому он повел себя очень любезно, когда круглый эльф объяснил, что таким образом он просто демонстрировал свое теплое отношение к нему. Эльфы вновь расхохотались, так им понравилась эта шутка. Взрывы смеха без конца прерывались громкими восклицаниями:

— По двадцать рук на каждого!

— А он и попался!

— Сколько можно было жать руки!

Твикенгем улыбался лишь краешком рта, хотя при этом у него был такой вид, словно шутка на самом деле его нисколько не интересовала.

— Твики, Твики, Твики, — произнес толстый эльф, которого, как выяснилось, звали господин Бламп. — Там, во дворце, еда, сэр. Еда и питье для Солнечных эльфов с крылатого корабля. Птичка, машущая крыльями, да?

Его последнее замечание, очевидно, показалось эльфам очередной шуткой, и они опять расхохотались.

— Привет, старина Бламп, — сказал Твикенгем. — Это, как тебе известно, Джонатан Бинг из городка Твомбли, Профессор истории Вурцл и Дули-внук.

— Ловкие, ловкие, ловкие ребята! — воскликнул Бламп, опять протягивая Джонатану свою руку. Но когда тот очень вежливо протянул ему свою, Бламп резко отдернул руку назад и вытянутым большим пальцем пару раз толкнул самого себя в плечо, при этом смеясь как сумасшедший. Джонатан усмехнулся, тем самым показывая, что он свой парень, но Профессор бросил на Твикенгема взгляд, в котором читалось, что он устал от этих нескончаемых острот.

— Где Его Величество? — спросил Твикенгем загадочным тоном. — У нас есть новости.

— А, новости, — сказал господин Бламп. — Только новости ли? Его Величество на канале охотится со своими утконосками.

— Утконосами, — вежливо поправил его Профессор.

— Ну конечно, — сказал Бламп. — Несомненно, он скоро будет.

Внезапно открылась большая дверь, и из дворца вышли Буфо, Сквайр, Ветка и Желтая Шляпа. Ветка из-за чего-то ругал Сквайра, а тот запихивал себе в рот кусок пирога или хлеба, очевидно уговорив кого-то отыскать ему немного еды, чтобы помочь справиться с голодом до того, как будут поданы пироги Экройда. Из кучки эльфов послышались возгласы: «Ба, да это же Сквайр!» и «Там Сквайр Меркл!» — когда тот, широко улыбаясь, попал в их поле зрения. После завершения церемонии приветствия, сопровождающейся пиханием, толканием и рукопожиманием, эльф в остроконечной шляпе преподнес Сквайру кожаный мешочек, стянутый вверху шнурком.

— Шарики! — шепнул Буфо Желтой Шляпе, а Дули стал пробиваться сквозь толпу эльфов, чтобы убедиться в этом. И действительно, Сквайр тут же уселся на траву и высыпал из мешка шары. Звон маленьких блестящих шариков, казалось, раздавался повсюду, и шары сыпались и сыпались из мешка, превращаясь в настоящий ручей. Очень быстро этот ручей превратился в реку, затем в лужу, а потом в озеро — сотни шариков выкатывались из мешка, сверкая всеми цветами радуги в лучах утреннего солнца.

Стало ясно, что этот мешок с шариками — не совсем обычный. Даже у Сквайра Меркла хватило ума завязать наконец мешок, чтобы не потерять столько шаров, сколько все коротышки могли бы унести в обоих корзинах. Мешок, казалось, не имел дна, и Джонатану тоже захотелось иметь такую вещь. Его всегда привлекала идея чего-то нескончаемого — натолкнуться, например, на бесконечные полки, уставленные книгами Дж. Смитерса из Бромптона, или найти комнату, а за ней — другую, а еще дальше — третью, и так без конца, и чтобы все они были набиты драгоценными камнями и золотыми монетами, и чтобы в них можно было рыться, как кроту. Здесь, правда, были лишь мраморные шарики эльфов. Джонатан решил, что, когда путешествие закончится и наступит весна, он вновь отправится на юг, в страну коротышек, чтобы навестить Сквайра и еще раз взглянуть на его мраморное сокровище.

А тот сидел на траве, пристально глядя на темно-красный шар размером со сливу, украшенный цветными разводами, так, словно смотрел сквозь какую-то волшебную дырку в самый центр Земли.

Только тут Джонатан заметил, что к ним по тропинке через луг кто-то поднимается. После всех этих разговоров о Его Величестве он подумал, что это, наверное, король гномов. Но когда показалась его голова, а затем и туловище, стало ясно, что это никакой не гном, а некто, лицом удивительно похожий на человека, изображенного на борту воздушного корабля эльфов и на карманных часах Дули.

Человек этот неторопливо шагал к ним по тропинке, идущей вдоль живой изгороди, заросшей кизилом, и казалось, у него не было никаких забот и хлопот, — так лениво он шел. Правда, когда он подошел ближе, Джонатан увидел, что незнакомец сутулился, словно нес на своих плечах тяжелый груз. Ему, очевидно, было жарко, — наверное, он разгорячился от ходьбы, но все же это было довольно странно, поскольку день был весьма холодный.

На нем был надет пиджак из твида, а из-под него виднелся жилет, украшенный вышивкой в виде луны, звезд и планет. Подойдя достаточно близко, он поприветствовал эльфов и путешественников и, прищурившись, стал разглядывать компанию сквозь очки, как сквозь стекло телескопа. Его брюки были словно сотканы из золотых ниток, и, вполне вероятно, так оно и было. Человек был почти лыс, если не считать густых волос, росших над ушами, — прическа была почти как у мэра Бэстейбла, только незнакомец не был таким растрепанным.

Лунный Человек — а Джонатан подумал, что это именно он, — без сомнения, выглядел немного необычно, и его тоже легко было принять за какого-нибудь короля. Глаза за очками казались у него очень веселыми, но Джонатан заметил, что он был как будто чем-то озабочен. Однако Джонатан понял, что Лунному Человеку нравятся все хорошие вещи: есть на завтрак яблочный пирог и мороженое, дурачиться на берегу реки вместе с утконосами, прогуливаться по тропинке между двумя живыми изгородями, любоваться мраморными шариками вместе со Сквайром и в то же самое время исследовать тайны калейдоскопов и стеклянных пресс-папье.

Он пожал Джонатану руку, обратившись к нему при этом «Сыровар», и поздоровался, а затем отметил, что он тоже немного знаком с искусством сыроварения.

— Нет ничего удивительнее сыра с изюмом, — сказал он, — разве что самый лучший зеленый сыр.

Джонатан пожалел, что с собой у него нет ни кусочка сыра с изюмом, но его привлекла возможность более подробно изучить местные способы сыроварения и, как говорится, поболтать на профессиональные темы. Но он решил дождаться более подходящего момента. Ему никогда не нравилось устраивать дискуссии, если в компании не было никого, кто мог бы так же полноценно участвовать в них. Это было небольшим проявлением эгоизма с его стороны, который в целом ему был чужд.

Сквайр собрал все свои шарики и положил их обратно в мешок, который удивительным образом вырос настолько, чтобы спокойно вместить их все. Затем он встал, закинул мешок за плечи и кивнул Лунному Человеку.

— А где господин Экройд? Нам нужно видеть господина Экройда. У Сквайра к нему дело. Важное дело, связанное с пирогами.

— Господин Экройд во дворце, — сказал Буфо. — И как раз сейчас он раскладывает пироги.

— Пойду поговорю с Экройдом, — сказал в ответ Сквайр.

Лунный Человек, оказывается, был его хорошим другом, поэтому он радостно взял его под руку и они вдвоем направились к дверям дворца.

— Мы поищем господина Экройда вместе, сэр.

В ответ на эти слова Сквайр радостно улыбнулся.

Несмотря на то что дворец был выстроен из камня и снаружи выглядел мрачным, внутри он был отделан очень хорошо. От большого вестибюля во все стороны расходились длинные залы, а каменные полы покрывали толстые ковровые дорожки, сотканные из нитей ярких, весенних цветов. С потолка гроздьями свисали сверкающие кристаллы розового кварца, превосходно служившие в качестве ламп. Джонатан не понимал, каким образом эти кристаллы светятся сами, но Профессор Вурцл, предвидя его вопрос, наклонился к нему и объяснил:

— Это огненный кварц. Очень большая редкость. Гномы добывают его за Изумрудными Утесами. Говорят, эти камни светятся, не переставая, пятьсот лет.

Они прошли в большой зал, посередине которого стоял тяжелый, потемневший от времени старинный стол, уставленный кружками, тарелками, вилками и прочей посудой. Двое молоденьких гномов разливали по кружкам густой кофе, и от него валил пар, который разлетался по залу вместе с приятным запахом кофе и корицы.

Твикенгем представил Джонатана другому гному, который доставал пироги из деревянной тележки на колесиках. Гном был плотный и бородатый, и он с таким пылом стал пожимать Джонатану руку и тряс ее до тех пор, пока тот не начал интересоваться: а прекратит ли он это когда-нибудь?

— Так вы и есть тот самый знаменитый Бинг? — спросил гном, буравя его проницательным взглядом.

— Да, это я, — ответил Джонатан.

— Я, — сказал гном, — пекарь Экройд. Вы, возможно, слышали обо мне.

Ну конечно, Джонатан слышал о нем — не только потому, что его сыр находился сейчас в пекарне Экройда, — имя этого пекаря было известно на много миль вокруг и на много миль за городком Твомбли, в холмистой долине, и известность ему принесли его медовые пряники. Для гнома Экройд был высок, он почти доходил Джонатану до груди, и у него была длинная борода, свисавшая ниже пояса. Борода эта была клочковатая и пятнистая из-за того, что почти каждый день, когда Экройд работал с печами, на нее попадали искры. Гном приподнял полу куртки и извлек оттуда нечто завернутое в вощеную бумагу, приглашая Джонатана взглянуть на это, словно на контрабанду. Предмет оказался медовым пряником.

— Первый в этом году, — произнес Экройд, и в голосе его послышались нотки таинственности.

— Действительно, — пробормотал Джонатан, разглядывая маленький, но удивительно замечательный пряник. — Сожалею, что до сих пор не зашел к вам, чтобы поговорить о делах, господин Экройд.

— Если вам будет угодно, называйте меня просто Экройдом. Так будет лучше всего. Ваш сыр в полном порядке, а на дела у нас времени еще предостаточно. Даже, пожалуй, слишком много. Будь они прокляты, все эти дела.

Джонатану понравились слова пекаря — они означали, что он гораздо больше думает о своих пряниках, чем о проведении сделок. А это был хороший знак.

Вдруг они увидели, как к ним идет Сквайр, тяжело топая и дико выпучив глаза, что, впрочем, было вполне объяснимо. Буфо, заметив, что на столах лежит всего лишь половина пирогов, попытался остановить его.

Экройд спросил Джонатана, указывая на пряник:

— Знаете, для кого это?

— Понятия не имею.

— Для Сквайра. Никто не ценит хорошие пряники так высоко, как он. Глядя на него, ни за что не подумаешь, но на самом деле он очень значительная личность.

— Он? — переспросил Джонатан.

— Несомненно. Когда умрет Король Черный Уголь, его заменит Сквайр. Он станет королем коротышек, от побережья до вершин Горной Страны Белых Скал.

Джонатан взглянул на Сквайра Меркла, полагая, что глаза толстяка выдадут в нем лентяя. Но тот стоял, вежливо слушая Буфо, который читал свою очередную поэму, а сам в это время косился в сторону пирогов. Наконец он не выдержал и перебил Буфо:

— Сквайр возьмет несколько пирогов и мороженое. Сквайр попробует пирог.

— Он будет довольно странным королем, — сказал Джонатан.

— Ничуть. В качестве короля коротышек он будет совершенен. У него всего две слабости: он очень любит поесть и собирает шарики. Говорят, у него все погреба набиты ящиками с шариками и у него есть один огромный прозрачный шар — почти гигантский, — в котором вырезаны маленькие ступеньки, по этим ступенькам Сквайр может залезть внутрь шара. Только такой коротышка достоин быть королем. — И с этими словами Экройд преподнес Сквайру пряник.

— О, пряник, пряник! — воскликнул тот, победоносно улыбаясь. — У нас есть пряник! — Он торжественно окинул взглядом зал, и все вокруг умолкли. — Хороший, добрый Экройд, — сказал он, — принес пряник для Сквайра!

— Добрый старик Экройд! — завопил Дули.

— Урра! — пронеслось по залу. И Сквайр, благодарно кивая, моментально проглотил пряник и тут же схватил кружку с кофе, чтобы запить.

Наконец все уселись за стол. С одной стороны сидели Джонатан, Дули, Профессор, коротышки и пекарь Экройд, а с другой — Твикенгем, Бламп и остальные эльфы. Во главе стола восседал Лунный Человек, а на противоположном конце, в двадцати футах — серьезный седовласый гном в коричневой накидке, который, как оказалось, и был королем рыбаков по имени Грамп, что означает «сердитый». Джонатану пришла в голову мысль, что королю весьма не повезло с именем, но в то же время оно казалось довольно подходящим. Лицо Грампа было обветрено и испещрено морщинами, как сваи пирса — трещинами, к которому он, без сомнения, пришвартовывает свое судно. У него был такой вид, словно он чувствовал себя не на своем месте, словно жалел, что сидит здесь, а не закидывает сети где-нибудь на канале между островами. Хотя он и был весьма приветлив и радушен, казалось, его мало волнует происходящее вокруг. Однако когда к нему протопал Ахав и принялся обнюхивать его, Король Грамп дал ему корку хлеба и потрепал по голове. И Джонатан решил, что все в порядке.

Все принялись за яблочный пирог со сливками. Ломти пирога были толстыми и, как и положено хорошему пирогу, щедро сдобрены корицей. После того как Джонатан расправился с первым куском, ему тотчас же положили на тарелку следующий, а чашку вновь наполнили густым душистым кофе. Джонатан заметил, что никто не отказался от второго куска и что Лунный Человек ест свой пирог с не меньшим удовольствием, чем все остальные. Однако от третьего куска отказались все, кроме Дули и Сквайра.

Затем все принялись потягивать кофе и при этом болтать, и Джонатан про себя подумал, что если все их «военные советы» проходят в таком же духе, то ему следует пойти добровольцем в качестве генерала, адмирала или еще кого-нибудь. Правда, он испугался, что, пожалуй, эти советы будут созываться с другими целями, нежели ради того, чтобы отведать пирогов Экройда.

Тут со своего места поднялся Твикенгем и призвал всех к тишине. Почему-то он сразу принял важный и благородный вид. Он несколько раз откашлялся, а затем задумчиво зашагал туда-сюда перед окном ромбовидной формы. В лучах солнечного света, проникавших через окно, он казался полупрозрачным. Твикенгем, Бламп и его друзья были известны как Солнечные эльфы. Хотя Джонатану это всегда казалось странным, говорили, что с годами Солнечные эльфы становятся все более прозрачными и что через несколько сотен лет они имеют такой вид, словно состоят из множества цветных полупрозрачных бликов, похожих на кристаллы. И чем дальше, тем прозрачнее они становятся, пока наконец не теряют полностью облик смертных существ. Но никто, конечно, не знает этого наверняка, кроме самих эльфов, тем более что трудно быть уверенным в существовании совершенно невидимых существ. Профессор Вурцл, несомненно, знал научную теорию, объясняющую этот феномен, и Джонатан решил дождаться более подходящего момента и обязательно спросить его об этом.

Наконец Твикенгем остановился и с серьезным видом поднял палец вверх.

— Мы здесь не… — начал эльф, но тут же умолк, услышав, как Ветка вдруг разразился смехом, глядя на то, как Сквайр, очевидно вопреки его ожиданиям, не стал доедать крошки от своего пирога, а вместо этого просто сложил их кучкой на тарелке. Твикенгем хмуро взглянул на Ветку, и тот тут же замолчал. — Мы здесь, — продолжил он, — не затем, чтобы веселиться! — Он вновь строго покосился на Ветку, который сидел с поникшим видом. — Сегодня важный, ответственный Для нас день. День, когда открываются ворота судьбы. Все молчали. В году было несколько дней, которые Можно было назвать значительными. И когда они наступали, это нельзя было не принимать всерьез. Буфо громко откашлялся.

— Я тут сочинил стихотворение, господин Твикенгем, которое, я в этом уверен, как раз подходит для сегодняшнего дня. Если бы присутствующие выслушали меня…

— Избавь нас от этого, Буфо, — сказал Твикенгем. — Спрячь свой стих куда-нибудь подальше. У нас не так много времени, чтобы тратить его на чтение каких-то стихов и прочие забавы.

— Или на перекати-поле, — добавил Желтая Шляпа.

— И на это, как ты верно заметил, тоже. У нас, — продолжал Твикенгем, — сегодня гости, и, кстати сказать, очень важные гости. И каждый важен для нас по-своему. И наиболее важный гость — это, прошу прощения, вот этот молодой человек. — И он указал рукой в сторону Дули.

Дули оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что же это за важная персона. Очевидно, он был уверен, что речь идет о Сыроваре. Однако Джонатан Бинг и Профессор сидели чуть дальше, и никто не смотрел в их сторону. Там, где сидел Дули, никого, кроме него, не было. Он не знал, что сказать, и первое, что он почувствовал, — это ощущение вины, ведь у него, как он считал, не было ничего такого, чем бы он мог гордиться.

Сквайр Меркл, сидящий на другом конце стола, извлек из своего мешка несколько шаров, внимательно осмотрел каждый и передал их по очереди одному из эльфов, который сидел напротив него. Они оба, казалось, были необыкновенно довольны. Джонатан подумал, что эльфам должны бы надоесть такие чудеса, поскольку они в любой момент могут насладиться ими, но, с другой стороны, вещи, которые нравятся по-настоящему — например, хороший яблочный пирог, — никогда не надоедают. Твикенгем строго посмотрел на коротышку и эльфа, и те тут же отложили шарики в сторону. По-видимому, дело действительно было серьезное, и все старались слушать его очень внимательно.

— Сквайр, будь хорошим мальчиком, покажи другу Дули свое кольцо, — сказал Твикенгем.

Сквайр, придерживая рукой мешок, спрятал его и подмигнул Дули. Затем он очень медленно, почти по слогам, произнес:

— Твики, Твики, Твики, Твикенгем — хлеб и джем, — и махнул свободной рукой, на среднем пальце которой было надето кольцо, в сторону Дули.

— Видел ли ты когда-нибудь такое кольцо? — спросил Твикенгем Дули.

— Нет, сэр, — ответил Дули, захваченный врасплох внезапным появлением этого кольца. — Я хотел сказать «да», сэр. Я хотел сказать, ваша честь, что видел его один раз. Но только мельком. Я не брал его, честное слово, — пролепетал Дули, пряча свою руку в карман.

— Не покажешь ли ты нам свое кольцо? — попросил Твикенгем.

— Мое, сэр?

— Кольцо, мой мальчик. Свое морское кольцо. Кольцо Глубин Океании. Кольцо, если не ошибаюсь, с изображением наутилуса.

Дули с неохотой извлек свою руку из-под стола и показал Твикенгему кольцо. Эльфы и коротышки вскочили со своих мест и, перегибаясь через стол, стали разглядывать кольцо, а вместе с ними и Джонатан, и Профессор.

И кольцо Дули, и кольцо Сквайра, без сомнения, были отлиты одним и тем же кузнецом. Кольцо Сквайра было немного больше и имело выпуклое изображение перистой рыбы, похожей на растение, со складками кожи, развевающимися вокруг, словно она забыла как следует запахнуть свою одежду, — обычно эту рыбу называют морским чертом. В рыбий глаз был вставлен голубой алмаз.

— Сквайр, откуда ты взял это кольцо? — спросил Твикенгем.

— Это подарок, господин Твикенгем. — Сквайр на минутку замолчал, а затем, понизив голос, продолжил: — Твики, Твики, Твикенгем. — И он от всего сердца рассмеялся. Все, кроме Твикенгема, рассмеялись вслед за ним.

— А чей это подарок?

— Мне подарил его Теофил Эскаргот, которому я однажды дал свою тележку. Перевезти вещи, которые он нашел, — по крайней мере, так он мне сказал. И я обменял свою тележку на это кольцо.

— Точно, — сказал господин Твикенгем, очевидно совершенно удовлетворенный полученным ответом. — А ты, Дули, ты знаешь человека, которого называют Эскаргот?

— Да, сэр. Нет, сэр. Да, сэр, — лепетал в ответ Дули.

— Значит, да, не так ли? — настаивал эльф.

— Да, сэр, сэр. Прошу прощения, но это его ненастоящее имя, хотя оно ему весьма нравится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, сэр, он… в общем, вы можете назвать его моим дедушкой, сэр, или же отцом моей мамы. А ее фамилия, с вашего позволения, была Стоувер, сэр, и, следовательно, его звали так же, а вовсе не Эскаргот… Он очень любил пошутить, мой дедушка.

Твикенгем прохаживался туда-сюда за Лунным Человеком, который, кажется, засыпал.

— Дули, мой мальчик, а не находил ли твой дедушка как-нибудь случайно часы, которые выглядели не совсем обычно?

— Нет, что вы, — ответил Дули, округлив глаза.

Джонатан многозначительно откашлялся.

— Ну, однажды, — добавил Дули.

— А, — произнес Твикенгем, — ты видел лицо, которое изображено на них?

— Да, но я не имел никогда таких штук, — ответил Дули, от волнения забывая о правильной речи.

— Конечно, конечно, — заверил его Твикенгем.

У Дули был такой вид, словно он вот-вот заплачет. Видимо, он был уверен в том, что виноват в каких-то ужасных проступках, хотя и не имел ни малейшего представления о том, что это за проступки. Очевидно, они не могут заставить его отвечать за то, что дедушка любил заимствовать у других разные вещи, в том числе и имена. И все же он с облегчением вздохнул, когда разговор перешел на другую тему.

Твикенгем кивнул на удивительное оружие, которое Профессор Вурцл принес с собой.

— А вы, Профессор, знаете, что это за вещь, которую вы держите в руках?

— Разумеется, сэр, — ответил Профессор, демонстрируя странный механизм всем присутствующим. — Это устройство я нашел несколько лет тому назад у реки около Стутона. Оно застряло там в камышах рядом со сломанной мачтой некоего судна.

— Речь идет о галеоне с Лунных Озер, который пропал в Стутонской Топи?

— О да, да, — произнес Профессор после минутного колебания. — Это, как я выяснил, ружье, которое действует на основе трех вещей: скорости, качания и вращения.

— Ружье? — переспросил Твикенгем, впервые улыбнувшись. Профессор же, казалось, был немного смущен. Свое предположение насчет того, что это ружье, он вывел после долгого и кропотливого изучения находки. — Могу я взглянуть на него? — попросил Твикенгем.

— Конечно.

Вместе с двумя другими эльфами Твикенгем тщательно осмотрел ружье сверху донизу. Затем они взволнованно заговорили.

— Да, да, совершенно точно, — произнес Твикенгем.

Профессор победоносно улыбнулся.

— Но это не оружие.

Профессор смутился, почувствовав себя ужасно глупо. Свои знания он почерпнул из рун эльфов, поэтому не исключено, что эти эльфы ошибаются.

— Эта вещь представляет собой гораздо большую ценность, сэр, — сказал Твикенгем, — и мне кажется, она может быть полезной всем нам. Как вы думаете?

— Не знаю, как скажете, — ответил Профессор Вурцл. — Единственное, что я бы хотел, — это чем-нибудь вам помочь.

Твикенгем в ответ поклонился, передал Профессору его устройство и взглянул на Лунного Человека, который в этот момент протирал очки.

Тщательно протерев их, он сунул очки в футляр, а на нос водрузил другую пару очков — с такими огромными стеклами, что его глаза за ними выглядели так, словно находились за стенкой аквариума. Он подождал немного, а потом усталым жестом зажег свою трубку, и следом за ним несколько эльфов сделали то же самое. Джонатан, зная, что в гостях принято следовать примеру хозяев, зажег и свою трубку. Пока что общий тон беседы ему совершенно не нравился, и еще меньше ему понравилось, когда Лунный Человек отложил в сторону пестик для уплотнения табака и авторитетно заявил:

— Близится Рождество, и с каждым днем мы приближаемся к тем временам, которые могут оказаться намного ужаснее, чем мы предполагаем. Мы должны быть готовы к этому!

Джонатан задумчиво попыхивал трубкой. Дули, ссутулившись, сидел на своем стуле так, что был едва виден, думая, что во всем виноват только он. Джонатан вовсе не был уверен в том, что приближающиеся времена почему-то должны быть плохими. Конечно, он понимал, что на реке Ориэль что-то происходит, и что-то явно неладное. Но как гоблины и все эти странные дела, которые произошли с Ивовым Лесом, Высокой Башней и Стутоном, могли волновать Лунного Человека или даже гномов, сидящих в своем городе-крепости? Это было недоступно его пониманию. Правда, лицо Лунного Человека появлялось несколько раз и раньше то тут, то там, подумал Джонатан, слегка вздрогнув, но ситуация от этого яснее не становилась. Все это казалось ему чем-то похожим на паутину. Издалека она выглядит вполне ясной и четкой, но жуку, попавшему в нее, она представляется как переплетение нитей, во все стороны убегающих к горизонту. Он надеялся, что Лунный Человек расставит все на свои места и что он с Профессором и Дули немного поудят рыбу с причала, потом спокойно, неторопливо пару раз поужинают с коротышками, а затем в приподнятом настроении отправятся домой, увозя с собой загадочные пресс-папье и коробки книг.

Но, очевидно, эта перспектива им не грозила. И Джонатану это показалось еще менее вероятной вещью, когда он заметил некий предмет, лежавший на столе перед Лунным Человеком, — странной формы кувшин, заткнутый пробкой, в котором плавал крошечный заспиртованный спрут. В этот же момент кувшин заметил и Дули.

— Здесь побывал дедушка! — воскликнул он, указывая на спрута.

Лунный Человек улыбнулся ему.

— Действительно, он был здесь, — сказал он громовым голосом, — и это действительно был твой дедушка.

— О да, да, господин Лунный Человек, — заговорил Дули, чрезвычайно польщенный комплиментом. — Это были такие времена, сэр, о, если ваша светлость позволит мне продолжить, когда с дедушкой происходили, как бы это получше выразиться, да, приключения. Он был сильным и суровым человеком, мой дедушка. И богатым! Позвольте мне закончите! У него было множество таких спрутов!

Дули многозначительно подмигнул Джонатану, с одной стороны, потому, что Джонатан был посвящен в секрет спрутов, а с другой — потому, что он чувствовал гордость за репутацию своего дедушки.

— С тех пор как мы с твоим дедушкой заключили последнюю сделку, прошло много лет, — сказал Лунный Человек.

— Сначала было время спрутов, — сказал Дули. — Потом был китовый глаз, затем рогатые лягушки в маленьких клетках, наконец, стеклянный шарик с окаменевшим морским коньком внутри, который, по его словам, ему дали коротышки. Только я не знал, что он имел в виду желейщиков, до тех пор, пока несколько дней назад мы не повстречались с господином Буфо, Сквайром, Желтой Шляпой и господином Веткой, которые шли вдоль реки.

Лунный Человек, казалось, хотел что-то сказать и, воспользовавшись паузой, во время которой Дули переводил дыхание, произнес:

— Да, это было во времена спрутов. Он обменял, представьте себе, этого спрута и кучу волшебных бобов на четыре монетки, несколько золотых колец и карманные часы. Мы нашли три кольца. Одно у волшебника Майлза, второе — у Сквайра, третье — у Дули. Где находится четвертое, не имеет никакого значения. Скорее всего твой дедушка и его на что-нибудь обменял. Несколько лет назад ходили слухи, что он провел много времени в море на какой-то субмарине и что он там был не один, а с товарищем — исключительно умным поросенком, одетым в костюм клоуна. До этого он жил в сундуке из тикового дерева у бродячего музыканта, по крайней мере так рассказывают. Но я начинаю подозревать, что в этих историях что-то напутано. Твой дедушка, Дули, обменял у бродячего музыканта кольцо и монетки на подводный аппарат, а может, и на поросенка. Этот человек ушел в верховья реки. Нам известно это потому, что несколько месяцев спустя четыре монетки попали к Амосу Бингу.

Джонатан подумал секунду, а потом стал развязывать мешочек, висевший у него на поясе. Почему-то он был очень привязан к этим монеткам, несмотря на то что они непонятно как вселяли в него благоговейный трепет. Но если они принадлежали Лунному Человеку и были украдены или обменены дедушкой Дули, то он был готов тут же вернуть их.

Лунный Человек улыбнулся и жестом остановил Джонатана:

— Оставьте их, если хотите, у себя, господин Сыровар. Но только если вы действительно хотите. Они обладают, как у вас говорят, магическими свойствами. Сейчас вы об этом уже знаете. С их помощью я могу видеть на далекие расстояния, как тогда, помните, когда вы, много лет назад, обнаружили на монетках мое лицо? Но зачем это нужно мне там, где я живу? Настоящее зло еще не добралось до этих мест. Но в речной долине, на горной гряде над Городом У Высокой Башни, находится нечто, что я никак не могу ни увидеть, ни, признаюсь, допустить. — Лунный Человек умолк, поправляя свои очки в тяжелой оправе, которые все время сползали ему на нос. Он прищурился, словно пытаясь что-то рассмотреть. — Поэтому я хотел бы, чтобы эти монетки хранились у вас, господин Бинг, а я раскрою вам их секрет — тот, на который вы наткнулись много лет назад. Так сказать, они будут моими глазами на протяжении предстоящей зимы.

— Да, сэр, — сказал Джонатан, но явно не настолько пораженный подарком, как мог бы.

— Позвольте мне сказать еще чуть-чуть о делах, — продолжил Лунный Человек, — прежде чем мы вернемся к более приятным темам. Мальчик Дули, скажи, кому твой дедушка отдал карманные часы?

Дули посмотрел на стол, с ужасом замечая, что эльфы побледнели, словно им рассказывали страшную историю и вот дошли до того места, где в окно заглядывает свирепый скелет.

— Ну… — начал Дули, — ну… — продолжил он, — чародею-гному из Темного Леса.

Сказав это, Дули вжался в спинку стула и закрыл глаза.

Лунный Человек снял свои очки и потер лоб. Очевидно, он подозревал, что именно так все и есть. Это должно было случиться. Что же еще могло полностью уничтожить галеон, пока он лежал в Стутонской Топи, и эльфов на борту, искавших эти самые часы? Как еще можно было бы объяснить то разорение, которое постигло городки на реке, и таинственное поведение природы возле Высокой Башни, Ивового Леса и Стутона? Лунный Человек подозревал дедушку Дули и поначалу порицал его за то, что он украл часы. Но затем он стал ругать себя за то, что допустил кражу часов. Наконец он вообще перестал кого-либо ругать, зная, что упреками редко чего добьешься и что случилось — то случилось. Кажется, настало время действовать. И беда подобралась к ним намного ближе, чем думает Джонатан. Как выразился Профессор Вурцл, очевидно, все это расползлось уже по всей стране.

— А откуда ты знаешь, молодой человек, что эти часы попали в руки того гнома?

— Это было при мне, сэр.

— Да, действительно, — пробормотал Лунный Человек. — И у того гнома был только один глаз, а второй был прикрыт черной повязкой?

— Да, сэр.

— И у него была длинная трость со странной резьбой?

— Да, сэр.

— И во рту он держал трубку, которая дымила так сильно, словно была набита соломой?

— Да, сэр. Все точно, сэр.

— Так я и думал. И когда же была заключена эта сделка?

— О, несколько лет назад, сэр. Как раз перед тем, как Профессор Вурцл нашел тот корабль.

— Скажи, а ты с тех пор видел своего дедушку?

Дули замялся, но лишь из-за пристального взгляда, которым смотрел на него круглолицый Лунный Человек сквозь свои очки. Наконец он произнес:

— Да, сэр. Несколько раз.

— Что же он говорил тебе, Дули?

— Он говорил, сэр, — сказал Дули так тихо, что все наклонились к нему, чтобы получше расслышать, — что он сглупил, ваша честь, и что скоро зима. Но тогда был апрель, и эти слова показались мне бессмысленными. Он сказал также, чтобы я был осторожен, сэр, и обращал внимание на волнение и беспорядки, как он сказал, и чтобы добрался до побережья, если дела пойдут плохо. И тогда он возьмет меня к себе на Очарованные Острова.

— Но где, Дули, где ты найдешь его? Побережье очень, очень большое.

— Я не могу вам сказать, сэр, — Дули осекся, а на глаза его навернулись слезы, — я пообещал ему, что никому не скажу. Даже господину Сыровару Бингу, сэр. Даже старине Ахаву. — Дули всхлипнул, и у него был такой вид, как будто он собрался залезть от страха и смущения под стол.

— Я скажу! — громко произнес Джонатан, совершенно расстроенный. — Это не Дули взял эти проклятые часы. Это его дедушка, и мальчика нельзя ругать за это.

— Да тише ты! — прошептал Профессор прямо Джонатану в ухо — да так строго, что тот сразу замолк.

— Дули, — произнес Лунный Человек, — то, что сказал тебе дедушка, важно не только для него, но и для всех наших друзей. Для всех нас.

Дули шмыгнул носом пару раз и тыльной стороной руки вытер мокрые глаза.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — ответил Лунный Человек.

— Он сказал мне, что каждый год осенью и зимой будет в пещерах Гавани Дроздов и что я должен ждать его там, если придет время, когда он будет мне очень нужен.

— Возможно, это время уже пришло, Дули. Возможно, оно пришло.

Наступила тишина.

— Ладно! — вставая с места, произнес Король Грамп. — Давайте-ка пустим по кругу эль, а? Разговор этот, конечно, своевременный, но у меня от него дико пересохло в горле. А молодому человеку нужно встряхнуться, поэтому лучше всего дать ему легкого пивка и лимон.

Лунный Человек поднялся со стула, поклонился всем вокруг, а затем положил свою руку на плечо Дули и сказал, что он устал и хочет немножко вздремнуть. Он направился к выходу, и все смотрели ему вслед. А в это время эль разливался по кружкам, которые тут же были разнесены на подносе и расставлены на столе. А Лунный Человек шел так медленно, словно он очень устал и его беспокоили тревожные мысли. По всей вероятности, именно так оно и было.

Так, собственно говоря, и завершился этот «военный совет». Конечно, на самом деле это меньше всего походило на совет — большинство из присутствующих на нем не проронили ни слова. Ни слова не было произнесено ни о сражениях, ни о стратегиях, ни о чем подобном — разговор шел лишь о Теофиле Эскарготе и о его обыкновении заимствовать чужие драгоценности. Он казался поразительно «вездесущим» — имел дело с украденными кольцами, кольца менял на поросят, поросят — на бобы, бобы — на спрутов, а их — на устройство для путешествий под водой. Больше всего он был похож на известного и удачливого вора.

На обратном пути в корчму Джонатан и Профессор Вурцл обдумали все это, но не пришли ни к какому окончательному решению. Джонатан чувствовал облегчение, что его не зазвали ни в какую армию, но в то же время он понимал, что конец всей этой истории еще очень далек.

Пообедав камбалой с жареной картошкой и пинтой эля, Джонатан и Профессор предоставили Дули самому себе, а сами отправились вдоль берега к Экройду в его пекарню, расположенную в полумиле от корчмы. После полудня туман рассеялся, и в целом это был очень приятный осенний день. Дорога шла вдоль городской стены и зачастую то приводила в город, где недолго вела мимо магазинов и жилых домов, то выходила из него через мощные арки в стене, и тогда путешественники опять оказывались на побережье. Вдоль скалистого берега тянулось множество островков — многие из них были простым нагромождением заросших травой камней, атакуемых прибоем и обдуваемых ветром, а на других были установлены маяки. Один или два были похожи на форты, поскольку из окон в строениях, расположенных на них, торчали дула пушек. Да, по всей видимости, если бы кому-то и пришла в голову идея захватить город, то это оказалось бы весьма трудным делом.

На песчаных пляжах играли дети, и эти пляжи были не больше пятидесяти ярдов в длину; и множество взрослых гномов — некоторые были в сапогах, другие с засученными штанинами — собирали на отмели моллюсков, ковыряя песок специальными вилами с длинными зубцами.

Несколько раз путешественники останавливались, разглядывая лужи, в которых, очевидно, можно было обнаружить много интересного. Ярко-оранжевые рыбы — вероятно, гарибальди — резвились там среди полипов и морских ежей темно-пурпурного цвета. По дну разгуливали нелепого вида крабы и слизни, поедая кусочки еды и остатки рыб. Джонатан и Профессор могли бы потратить целый день, а может быть, даже и неделю, просиживая у этих луж, образованных приливом, и неустанно наблюдать за жизнью морских созданий. Поэтому они решили сначала поспешить в пекарню и закончить все свои дела. Несмотря на то что до нее было не больше полумили, дорога заняла у них почти два часа.

Пекарня оказалась огромным каменным сооружением, и как только они подошли к ней с подветренной стороны, на них обрушился мощный дух горячего хлеба. Это был довольно приятный запах, но Джонатан с удивлением обнаружил, что запах, исходящий от печи, в которой пекутся два батона хлеба, намного приятнее, чем если бы там пеклось их две сотни. Это, казалось, лишний раз подтверждало слова его отца о том, что умеренность всегда лучше чего-то другого — например, обжорства.

Экройд занимался тем, что наблюдал за происходящим в пекарне. Он провел там лучшие свои годы, заглядывая в печи, пробуя на ощупь хлеб, следя за тем, чтобы ученики с помощью швабр и метелок содержали помещение в чистоте. Однако сегодня путешественники обнаружили его обсыпанным мукой и составляющим сложную смесь из специй, большинство из которых было выращено в садах эльфов с Белых Скал. А растертая кора прибыла с Очарованных Островов. До самого кануна Рождества, сообщил Профессору и Джонатану гном, он будет заниматься выпечкой медовых пряников. После первого ноября для него не будет существовать ничего, кроме пряников, поскольку только одному ему известен секрет их приготовления.

Он вытряхнул из бутылки желтый порошок в медный чан со специями, набросил на него льняную ткань и повел Джонатана и Профессора в свой «кабинет», расположенный в задней части пекарни. Но кабинет этот не был обычным, скучным и неудобным; в нем было окно — с видом на море, и он был уставлен книжными полками. Вдоль одной стены был установлен огромный камин с очагом, облицованным изразцами, а каминная доска была вырезана из полупрозрачного мрамора цвета морской волны и напоминала застывшего анемона из приливной лужи. Стены украшало множество рисунков, сделанных пером и акварелью, изображающих изумительные пироги и пирожные. А на одном из них, что удивительно, был изображен Сквайр Меркл, с одобрением смотрящий на необычайных размеров глазированный пирог с корицей. На рисунке он был явно моложе, чем сейчас, но все же это был он, и во взгляде его читался вопрос: «А не найдется ли тут чего-нибудь поесть?»

Джонатан никогда не занимался ведением деловых переговоров, но не потому, что, как говорится, для этого ему не хватало мозгов. Например, он знал точный вес и стоимость своего сыра и количество денег до последнего пенни, которые собрали жители городка Твомбли в его мешок. Он знал, что бочонков, набитых пряниками, должно быть больше, чем бочонков с сыром, которые они привезли с собой. И подарков эльфов, которые он получит от Твикенгема, тоже будет несколько больше. Эти подарки не занимают много места, поскольку они обычно не отличаются крупными размерами — чем меньше подарок, тем он удивительнее. Иногда они чуть увеличиваются со временем или меняют свою форму, но четыре бочонка подарков — это будет достаточно для ребятишек в городке Твомбли.

И было вполне справедливо, что Джонатан имел небольшую выгоду со всего этого дела; ведь сыр, в конце концов, был из его сыроварни, и, кроме того, все это он делал не ради себя, а в основном ради жителей своего городка. Хотя эта выгода была весьма и весьма скромной и доставляла весьма скромное удовольствие, Джонатан был совсем не против нее. Но сейчас получалось, что он Должен был отказаться от ее большей части — потому, что его плот разбился, а то, что от него осталось, пропало и утонуло в заливе. Он не только чувствовал себя ответственным за плот. Они просто-напросто не смогут вернуться домой, если не купят или не арендуют новый.

Поэтому он решил обсудить этот вопрос с Экройдом, который достаточно торговал в свое время, чтобы осознавать все нюансы путешествия на плоту.

— Наш плот… с ним не все в порядке, — сказал Джонатан.

— Какой плот? — спросил Экройд. — Я слышал, что ваш плот разбился в щепки. Вы хотите сказать, что у вас вообще нет никакого плота?

— Именно, — произнес Джонатан. — Это и к вам имеет самое прямое отношение. Ведь у нас нет никакого транспорта, а без него мы не можем вернуться. Пропала даже наша лодка — ее унесло течением в тумане.

— Тогда вам нужен новый плот.

— Верно, — вставил Профессор Вурцл. — И чтобы он был не таким хлипким. Он должен быть больше и крепче. Ему ведь придется пережить трудное путешествие по Ориэли.

— Ну, — успокоил их Экройд, — вам не нужно беспокоиться насчет этого. Для вас выстроят новый.

— А цена? — спросил Джонатан, испытывая определенную неловкость.

— Не могу сказать точно, — ответил Экройд. — Но я предполагаю, что вам обеспечат плот, если вы добровольно согласитесь на одно дело. Но не полагайтесь на мои слова — это всего лишь слухи.

— А… — протянул Джонатан.

— Дело? — с интересом переспросил Профессор. — Добровольно?

— Вроде того, — сказал Экройд, стремительно подсчитывая что-то на листке бумаги и раскладывая на столе небольшие стопочки монет. — Мне не следовало вообще заговаривать с вами об этом. Вы сами все скоро узнаете. Конечно, тут нет ничего страшного, просто путешествие вверх по реке. И совсем несложное путешествие.

У Экройда был такой вид, словно он сморозил какую-то глупость. В этот момент открылась дверь, и на пороге появился мальчик-гном с широко раскрытыми глазами и лицом, вымазанным в липком тесте, который кричал что-то насчет «хлебной печи» и «квасника Бинки». Экройд вскочил и убежал, на ходу крикнув, что они встретятся вечером в корчме, за кружкой эля.

После такого поворота событий Джонатану и Профессору не оставалось ничего иного, как забрать расписку, деньги и вернуться обратно в гостиницу. По дороге они оба погрузились в раздумья обо всех этих делах. Джонатан, с одной стороны, чувствовал себя подавленным, поскольку он решил, что никогда, пожалуй, больше не увидит свой городок Твомбли, но, с другой стороны, он был рад тому, что у них будет новый плот, за который они не заплатят ни цента. К этому времени он уже весьма недоверчиво относился к приключениям любого рода, поскольку не раз уже побывал в переделках, и все же не мог не испытывать чувство гордости благодаря возможности стать главной фигурой во всех этих делах.

— Профессор, — сказал он, — существует одна вещь, которая может сделать меня счастливым человеком.

— И что же это, Джонатан? — спросил Профессор Вурцл, который, казалось, был погружен в свои мысли.

— Я был бы очень рад, Профессор, если бы ты согласился взять половину этих денег. Ведь я совершенно уверен, что без твоей помощи я бы не добрался сюда. Ведь это ты спас после бури бочонки, и, кроме того, был приятным попутчиком. Что ты на это скажешь?

— Я скажу, Джонатан, — проговорил Профессор, — что я действительно участвовал в этом путешествии ради выгоды. Да, ради выгоды, которая состоит в том, что я напишу книги, и получу деньги за свои научные труды, и стану весьма известен. Я не возьму сейчас твои деньги, Джонатан, только потому, что знаю, что ты не возьмешь моих денег полгода спустя. В конце концов, я незваный гость на твоем плоту. Так что об этом не может быть и речи. Никакой речи.

Джонатан пожал Профессору руку, и они не спеша двинулись к гостинице «Луна и Шляпа».

— Позволь в таком случае угостить тебя кружкой эля, — сказал Джонатан.

— Лучше двумя, — улыбнулся Профессор.

— Заметано!

Некоторое время спустя Профессор решил немного вздремнуть, Джонатан же сидел в кресле, ничего не делая, и щурился на послеполуденное солнце. Дули и Ахав ненадолго появились в гостинице, и Дули продемонстрировал неизвестно где добытую магическую жабу — хотя что магического было в этой жабе, он не мог сказать — и бумажный мешок, набитый зернами, которые, если их положить в воду, превратятся в удивительные цветы. Сыровар разрешил Дули с Ахавом поэкспериментировать с этими чудесными семенами. Кроме того, как ему показалось, Дули подал хорошую идею — было бы весьма прискорбно вернуться с побережья и не привезти с собой сувениров, а он прекрасно знал, какие сувениры ему нужны.

В лавке стеклодува Джонатан отыскал «небесную сферу» — ту самую, которая так увлекла его два дня назад. Стоила она довольно дорого, что казалось вполне справедливым, учитывая, насколько удивительной была эта вещь. Гном положил ее в маленький бархатный мешочек, а мешочек — в деревянную коробку с крышкой на петлях.

После этой покупки у Джонатана осталось еще достаточно монет, и он подумал, что было бы весьма глупо возвращаться вверх по реке, имея с собой слишком большую сумму денег. Не исключено, что на них нападут гоблины или какие-нибудь разбойники и ограбят их. Следовательно, учитывая все это, было бы очень разумно потратить большую часть оставшихся денег на книги. Воры, если хорошенько рассудить, вряд ли позарятся на книги. Во-первых, скорее всего они не слишком увлекаются чтением, а во-вторых, вряд ли они захотят заниматься перевозкой книг.

Поэтому он направился в один их тех магазинчиков, в которых намеревался порыться, и нашел его открытым. Внутри на табуретке восседал гном, сам с собой играл в шахматы и, по-видимому, был весьма увлечен ходом игры. Но когда в лавку вошел Джонатан, гном оторвался от доски и вежливо предложил помочь. Книги были везде — они забивали накренившиеся стеллажи и были сложены высокими стопками, тянущимися до самого потолка, и на каждой лежал толстый слой пыли. Книги, лежавшие на самом верху, казались совершенно серыми — настолько давно их никто не трогал. И Джонатан подумал, что каким-то непостижимым образом от пыли эти книги кажутся более привлекательными, словно они, как вино, в некоторой степени с годами лишь улучшаются.

— Все за полцены, — сказал гном, подняв руку над ладьей, — кроме альманахов.

— Неужели альманахи столь уж популярны и быстро раскупаются? — спросил Джонатан.

— Да нет, — пояснил гном, — альманахи бесплатны. Они никого не интересуют, кроме мышей. — Он указал на кипу альманахов в бумажных переплетах, лежащую на полу возле прилавка. Три мыши — одна белая, а две с коричневыми пятнами — методично отгрызали полоски бумаги и утаскивали их к себе в дырку в стене. Еще несколько мышей можно было увидеть в дверном проеме, ведущем во вторую комнату с книгами.

— Самая лучшая мышиная библиотека на всем побережье собрана внутри вот этой стены, — сказал гном. — Правда, я никак не могу понять, зачем этим маленьким бестиям столько читать.

— У них много свободного времени, — предположил Джонатан, которому нравилось представлять, что мыши могут любить книги так же, как и люди. Он оставил гнома за его игрой и начал пробираться среди стеллажей. И почти сразу понял, что здесь бесконечное множество интересной литературы. Первый стеллаж был забит пиратскими приключенческими романами — то, от чего Джонатан никогда не был в состоянии отказаться. Когда он бывал в городке Твомбли, то накупал их целую кучу. Но здесь ему следовало быть разборчивее. Чем больше книг он купит, тем больше их потеряет, если плот опрокинется и все полетит в реку. С другой стороны, какая разница, сколько книг может оказаться в воде — пятьдесят или сто? В любом случае, если случится беда, он вообще окажется без книг. Поэтому лучше всего купить то, что хочется, а волноваться уже позже. Он подержал в руке темный том книги под названием «Пиратские Острова» писателя с нелепым именем Многонос и спросил у гнома о цене.

— Цена указана на внутренней стороне обложки, — сказал гном, передвигая королеву на несколько клеток вперед, а затем через две клетки. Джонатан не считал себя корифеем шахмат, но все же иногда он в них играл и знал, что так ходить нельзя. Гном ударил рукой по дубовому прилавку, и его воображаемый противник подпрыгнул и заплясал маленьким облачком поднятой пыли.

— Вы видели это? — спросил гном.

— Мне кажется, — заметил Джонатан, — что это довольно странный ход.

— Мошенничество, вот как я называю это! Как же я могу выиграть, если он мошенничает?

— Никак, — согласился Джонатан. — А он — это кто?

— Мой противник, — пояснил гном, показывая жестом на книгу, лежащую перед ним на прилавке. Книга эта называлась «Необычные шахматные ходы», а толщиной была около трех дюймов. Вид у нее был несколько потрепанный.

— Я бы предпочел что-нибудь другое, — произнес Джонатан. — Найдите себе другого противника.

— Но у меня только одна книга по шахматам, — ответил гном. — Это страшная редкость. За нее заплачено целое состояние.

— А, — сказал Джонатан, увидев наконец во всем этом своеобразную логику, — в этом случае вам тоже приходится мошенничать. Что ж, справедливо.

— Я так не делаю, — серьезно сказал гном.

— Конечно нет. Да, кстати, здесь нет цены, — заметил Джонатан, указывая на книгу.

— Ну а вы как полагаете, сколько она стоит? Шесть пенсов?

— Да, наверное.

— Следовательно, вам нужно заплатить половину. Здесь все отдается за полцены. Разве я не сказал этого? А мне казалось, что сказал. Альманахи — бесплатно, но за них вам придется побороться с мышами.

— Отлично, — произнес Джонатан, доставая пустой картонный ящик и кладя на дно книгу, а сверху еще несколько других того же автора. Затем он подошел к полке, заставленной книгами Глаба Бумпа, эльфа, живущего в Белых Скалах, который писал в основном о разных дальних странах, об Очарованных Островах, о стране, расположенной далеко за морем, под названием Бэламния, в которой жили человекорыбы. Недолго думая, Джонатан сгреб его книги и тоже положил в свою корзинку.

Но по— настоящему он задрожал от радостного возбуждения тогда, когда обнаружил целое собрание книг Дж. Смитерса из Бромптона. Дома у Джонатана хранилось около дюжины его книг, большинство из которых были весьма потрепаны, потому что без конца перечитывались, и не только самим Джонатаном. Но здесь было полное собрание сочинений Дж. Смитерса, все сто двадцать девять томов, один другого лучше. Он начал просматривать книги, и только через два часа вышел наконец из магазина, согнувшись под тяжестью своих приобретений. И чтобы довести все это до «Луны и Шляпы», ему пришлось нанять извозчика. Это был чудесный вечер, и, в частности, оттого, что в той части лавки, где были собраны иллюстрированные издания классиков науки и философии, Джонатан нашел великолепную «Большую Книгу Лимпуса» в нескольких томах, очень старых, с тончайшими пергаментными страницами, полных научных тайн, — издание, за которое Профессор — и Джонатан это знал — с радостью отдал бы свое необычное оружие. Это будет для него замечательным подарком, таким, от которого Профессор не сможет отказаться.

В тот вечер, когда все, включая четырех коротышек, сидели в гостинице у камина, разделываясь с жарким из гуся, устричным пирогом и клюквенным желе и запивая все это элем, пришел пекарь Экройд. Позже Джонатан забрался в свою кровать (Ахав свернулся рядом на коврике) и погрузился в истории Дж. Смитерса, те, что он не читал раньше, — книгу о запрятанных сокровищах, войне гоблинов и тому подобных вещах. Но не успел он прочесть и двадцати страниц, как задремал, а затем и крепко заснул, не потушив свечей, которые ночью превратились в маленькие лужицы воска.

Ему приснился сон — сон, который Джонатан, казалось, видел несколько часов кряду. Как они с Профессором Вурцлом и Лунным Человеком гуляли по просторным лугам, поросшим клевером и лавандой. Это был солнечный весенний день, и тропинка привела их к тяжелой дубовой двери, установленной в крутом склоне небольшого травянистого холма. Дверь была заперта на огромный замок, и Лунный Человек вертел в руках связку ключей, ища подходящий. Когда дверь отворилась, за ней не оказалось ничего, кроме темного коридора, ведущего вниз и оканчивающегося, вероятно, далеко за лугами. С полки, прибитой к внутренней стороне двери, Лунный Человек снял фонарь, зажег фитиль и зашел внутрь, а следом за ним — Джонатан и Профессор. Их шаги громким эхом отдавались в темной каменной галерее. И тут Джонатан начал чувствовать странный, затхлый и весьма острый запах, который окружил их, — чем-то напоминающий запах, который присутствовал в его сыроварне.

— Пахнет, как будто здесь где-то рядом сыроварня, — заметил он вслух.

— Точно! — сказал Профессор. — Запах очень похож. Но я бы сказал, он довольно приятный.

— Ступайте осторожно, — предупредил Лунный Человек, когда все трое начали спускаться по длинной каменной лестнице в огромную подземную галерею.

Лунный Человек поднял фонарь, и желтый свет озарил всю пещеру. На стенах, осыпавшихся и потрескавшихся, были вырезаны странные геометрические фигуры, которые, казалось, светились бледным желто-зеленым светом. И здесь запах сыра был особенно сильным.

Лунный Человек широко улыбнулся. Своим перочинным ножом он вырезал из стены кусок и разрезал его на три части. Все положили себе в рот по куску, и Джонатан был приятно удивлен, обнаружив, что у него приятный вкус и мягкая однородная консистенция. Джонатану стало смешно, когда он посмотрел на Профессора, который стоял, широко раскрыв глаза и медленно жуя свой кусок. Очевидно, он думал, что у него не будет другой возможности как следует распробовать угощение, и поэтому смаковал и старался изучить его. Джонатан не смог сдержать себя и начал хохотать как безумный. К нему присоединился Лунный Человек, и наконец Профессор тоже начал смеяться. Все трое продолжали смеяться и на обратном пути. Что удивительно, хотя во сне Джонатану это казалось вполне естественным: когда они оказались на воздухе, было темно, как ночью, и раскинувшиеся вокруг луга освещались не бледным светом Луны, а сине-зеленым светом, исходившим от Земли, которая висела в ночном небе, напоминая один из мраморных шариков Сквайра.

Этот загадочный сон был довольно приятен, но он внезапно оборвался, когда Джонатан почувствовал, что кто-то стучит к нему в дверь. Он открыл глаза, сел и громко крикнул: «Зеленый сыр!» — и только потом сообразил, что он уже не в стране снов, а сидит на кровати в гостинице «Луна и Шляпа» и что, если верить его карманным часам, уже девять часов утра.

В дверь опять постучали, и Ахав запрыгал по комнате, мечась между дверью и кроватью.

— Джонатан! — крикнул за дверью Профессор Вурцл. — Проснись! У нас встреча с твоим Лунным Человеком.

Джонатан спрыгнул на пол и пошел открывать дверь.

— А я уж было подумал, что что-то случилось, — сказал он.

— Должно быть, — ответил Профессор. — Наше путешествие домой, как видно, важно не только с точки зрения подарков и пряников. Это уж точно.

Не прошло и часа, как они нашли Лунного Человека в городской сыроварне, расположенной в миле от побережья. На нем был твидовый пиджак, и он тяжело опирался на трость, украшенную резьбой. Но окружающая обстановка и суета, царившая на сыроварне, казалось, поддерживала его силы, и он чувствовал себя там как дома. На самом же деле он не имел никакого отношения к делам сыроварни, но ему нравилось подчеркивать, что он и Ходжсон, главный городской сыровар, были закадычными друзьями, особенно когда разговор касался производства сыра. Джонатану понравилось, что гном Ходжсон с розовыми, как у херувима, щечками и остроконечной бородой заявил Профессору, что тот является свидетелем встречи трех самых лучших сыроваров на всем Западном побережье. За сыр, который делают эльфы, добавил он, никто не дал бы и шиллинга. Мол, они всегда добавляют магические кристаллы или какие-то невероятные специи и тем самым портят весь сыр. Они утверждают, что он только для гурманов, но если говорить по правде, то они даже сами не едят свой сыр. Они продают его на побережье, и местные жители используют его в качестве приманки для рыб.

Сыроварня гнома была довольно большой и во многом похожа на сыроварню Джонатана, только намного просторнее. Огромные круги сыра свисали с длинных балок, одни были обернуты специальной марлей, другие — покрыты слоем воска и обвиты веревкой, третьи — обсыпаны толстым слоем поваренной соли.

Вдоль одной стены стояли печи, сырорезки и прессы, и дюжина гномов сосредоточенно накладывала в кадки свернувшееся молоко и сыворотку. Прессы для сыра были большими, почти таких же размеров, как вся сыроварня у Джонатана, и выглядели настоящим чудом техники со всеми этими коленчатыми рычагами, зубчатыми передачами и ситами. Сыворотка стекала в длинный желоб, вделанный в пол, и поток воды, подаваемой из канала, каждые десять минут сливался из трубы в стене и промывал желоб.

Рабочие сыроварни смотрели на Джонатана как на принца и сказали, что его имя хорошо известно на много миль вокруг всем сыроварам побережья. Джонатан засомневался, что такое возможно, и сильно покраснел, убеждая их, что его сыр и в подметки не годился сыру, который изготавливают гномы. Но гномы лишь хлопали его по спине и восторженно говорили, что Джонатан отличается скромностью так же, как и любой гном.

Ходжсон повел их в молокодоильни — длинные комнаты с лабиринтом стойл и рядами коров в них, стоящих возле неких механических устройств. Коровы, очевидно, были гибридными. Они казались в два раза крупнее, чем те, которых Джонатан видел возле городка Твомбли, но, возможно, это была всего лишь иллюзия — казалось, что животные просто вздымаются над гномами, спешившими подоить их. Это были тяжеловесные, мычащие создания с круглыми бугорчатыми копытами и мощными ногами, больше напоминавшими древесные стволы. У них были маленькие глаза, такие маленькие, что придавали их мордам выражение, которое трудно было не назвать иначе как глупым, а кожа на мордах свисала складками, из-за чего у коров был такой вид, словно они прищуриваются, погрузившись в свои мысли.

Ахав не знал, как относиться к этим животным, но чувствовал, что раньше он уже был знаком с существами, весьма похожими на них, и поэтому решил, что они свои. Он с сопеньем расхаживал вокруг, как будто забыл правила хорошего тона, и заглядывал в ведра с молоком, притворяясь, что делает это исключительно из философских и совершенно невинных соображений, хотя на самом деле, как прекрасно знал Джонатан, его единственной целью было залезть в эти ведра и лакать молоко. Джонатан прогнал его прочь, но один из гномов налил псу молока в блюдце и потрепал его по голове.

Тут Ходжсон воскликнул, что ему нужно присматривать за гномами, доящими коров, и поэтому оставил путешественников, Ахава и Лунного Человека, предоставив им заниматься своими делами. Джонатан и Профессор последовали за Лунным Человеком на пастбище, а затем все уселись на длинную скамейку, неровную, потемневшую от дождя и берегового тумана.

Лунный Человек не стал тратить слова впустую. Он откашлялся и поправил очки, съехавшие на кончик носа, а затем сказал:

— Джентльмены, вчера вечером сверху по реке я получил известие — новости, которые, боюсь, вас не обрадуют.

Джонатан тут же решил, что бедствие, обрушившееся на холмистую долину, добралось и до городка Твомбли. Но, как оказалось, дело было совсем в другом.

— Город У Высокой Башни, джентльмены, покинут жителями. Там осталась лишь горсточка людей — человек двенадцать, не больше. В домах поселились болотные твари. Гоблины, подобная им мерзость и звери ведут себя странно — разгуливают по городу и даже делают покупки у двух-трех торговцев, которые решили не оставлять свои лавки.

— Верные люди, — пробормотал Джонатан, вспомнив свою встречу со стариком Хоббсом, который, как выразился Профессор Вурцл, был человеком, «стойко выдерживающим тяжелое время».

— Все сходят с ума, — сказал Лунный Человек, грустно покачивая головой. — И все эти жители, которые, боюсь, разбрелись вверх и вниз по реке, не имея с собой ничего, кроме корзинки с едой и одеждой. Печальный исход.

Джонатан покачал головой. Между городком Твомбли и Городом-На-Побережье три деревни, и все три разорены. Между Высокой Башней и городком Твомбли не было ничего, что могло бы замедлить распространяющийся ужас, лишь несколько миль леса — леса, захваченного сейчас троллями, волками и, безусловно, гоблинами.

— Кажется, пришла пора, сэр, Профессору, Дули, Ахаву и мне заняться своими делами. Мы должны быть дома, а мы — здесь, празднуем и веселимся на побережье. Я убежден, что это нехорошо.

— Ничуть не хорошо, — согласился Профессор.

— Нет, ну что вы, я так не думаю, — сказал Лунный Человек со вздохом. — Некоторым нравится думать, что неприятности превратятся в пыль и унесутся ветром, но это случается не так уж часто.

Джонатан согласился с этим, озабоченный всеми свалившимися на них проблемами и предчувствуя, что возвращение в городок Твомбли будет нелегким делом.

— До Рождества осталось немногим больше месяца, — сказал он, — и, независимо от каких-то там неприятностей, мы должны привезти эти пряники и подарки домой еще до Рождества. Мы не можем просто так нарушить традицию.

— Должен сказать, — произнес Лунный Человек, — что подобные традиции, конечно, не стоит нарушать. Мы не имеем права так поступать лишь по собственному капризу; они уже глубоко укоренились во всех нас. Да, господин Бинг, вы совершенно правы. Вы отправитесь в нужное время на плоту, и плот этот должен соответствовать всем вашим требованиям. Я очень надеюсь, что вы успеете домой к Рождеству. Вы будете там вовремя, чтобы поставить у себя красивую рождественскую елку и разжечь в камине огонь, чтобы, посмотрев на свою трубку, собаку и веселых приятелей, вы смогли понять, что праздники наступили. Потому что, господин Бинг, эти традиции помогают нам каждую зиму, и я надеюсь, что эта не будет исключением.

— Да, сэр, — ответил Джонатан, видя, что Лунный Человек прав. Внезапно он испытал странное и грустное чувство сожаления о том, что дни, проведенные на побережье, уже прошли, и о том, что будущее, каким бы оно ни было, тоже когда-нибудь пройдет. Но, возможно, именно поэтому эти дни показались ему столь удивительными и, в конце концов, надолго останутся в памяти. Поэтому Джонатан заставил себя встряхнуться и утешиться мыслями о предстоящих праздниках, о том, что он опять увидит старого доброго мэра Бэстейбла и в который уже раз, сидя у камина, будет разговаривать с ним на философские темы.

— Ну что ж, сэр, — произнес Профессор, всегда жаждущий добраться до сути, — все это чересчур отдает таинственностью, чтобы нравиться. Но я готов протянуть руку помощи, и то же самое могу с уверенностью сказать и про Джонатана, и про Дули. И Ахав не подкачает, когда придет время взяться за трудное дело. — Профессор потрепал пса по голове. — Вы бы видели, как он гнал гоблинов, там, за Высокой Башней. Он действовал с воодушевлением. Но мы должны быть уверены, сэр, что получим хороший плот, и, что касается нас с Джонатаном, не вижу никаких причин для того, чтобы не отправиться вверх по реке завтра же утром. Мы что-то засиделись здесь, а времени остается все меньше.

— Возможно, меньше, чем вы думаете, — загадочным, тоном произнес Лунный Человек.

— Именно это я и имел в виду, — сказал Профессор, выходя из терпения. — Только слепой не заметит и не поймет, что на Ориэли творятся какие-то безумства. Бесконечные мародерствующие гоблины и тролли, засилье жаб и прочих тварей — но какое все это имеет отношение к нам? Для нас — я имею в виду Джонатана, Дули и себя — настало время взглянуть на сценарий, если вы не против.

Лунный Человек согласно кивнул, и Джонатан тоже. Ахав потопал прочь, собираясь обнюхать двух коров, которые, жуя клевер, прогуливались неподалеку. Ахава нисколько не волновали никакие сценарии.

— Не стану говорить, что все очень просто, — произнес Лунный Человек, — потому что очевидно, что это не так. Опасность растет с каждым днем, и будущее во многом зависит от случайностей, которые запутаны в клубок. Но вам отведена несложная роль. Я просто попрошу вас перевезти кое-кого вверх по течению — одного джентльмена, о котором, как я полагаю, вы уже слышали. За это вы получите плот, а также будете знать смысл вашей роли — а она имеет очень важное значение, — равно как и результат ваших действий. Мне бы хотелось говорить и о победе, но я предвижу впереди столько случайных поворотов событий, что сейчас трудно придерживаться оптимистических взглядов.

Лунный Человек снял свои очки и протер их круглые линзы клетчатым платком, который достал из кармана пиджака. После чего он водрузил их на нос, но, очевидно, увидел на стеклах оставшиеся пылинки и поэтому опять принялся вытирать их. Затем он громко высморкался, вынул из кармана брюк чистый платок и положил его в карман пиджака, а использованный платок — в карман брюк. Со стороны эта смена платков выглядела довольно странно, но, по-видимому, для Лунного Человека это имело важное значение, поэтому Джонатан воздержался от комментариев.

— Ну и кто же этот парень, — спросил Джонатан, — которого мы должны взять с собой? Какой-нибудь воин-эльф или гном, размахивающий топором?

— Вовсе нет, — ответил Лунный Человек, — я от всей души надеюсь, что это будет Теофил Эскаргот — джентльмен, с которым вы в некоторой степени уже знакомы.

Нельзя сказать, чтобы Джонатан был ошарашен. Эскаргот уже проявил себя в делах холмистой долины, причем не с самой лучшей стороны — и не исключено, что он был виноват в том, что там происходило. Очевидно, именно он и его таинственные часы больше всего беспокоили Лунного Человека.

— Вы надеетесь, — спросил Джонатан, — что дедушка Дули отправится вверх по реке вместе с нами? Значит, вы не знаете этого точно?

— Разумеется, нет, — ответил Лунный Человек. — Но я почти уверен в том, что мы сможем его убедить. Также нам поможет в этом вопросе сам малыш Дули. Он поедет, джентльмены, независимо от того, нравится ему это или нет.

— Но мы же не можем его заставить, — сказал Джонатан. — Мы не может поступить безответственно. Да и что он сам реально в состоянии сделать?

— Ну… там есть такие карманные часы. Точнее, я бы сказал, специфические карманные часы…

— Которые, — прервал его Джонатан, — могли быть использованы низкими типами вроде Эскаргота с целью украсть яблочный пирог или кусок сыра.

— Безусловно могли, — ответил Лунный Человек. — И эти часы могли разрушить галеон эльфов в Стутонской Топи и погубить отличную надежную команду. И с помощью этих часов можно было полностью разорить пристань Ивовый Лес и сделать то же самое, мои дорогие, со Стутоном, Городом-На-Побережье, городком Твомбли, Бромптоном и всеми другими городками и поселениями, которые вам только известны. Теофил Эскаргот, джентльмены, собирается выкрасть эти часы. Он уже украл их однажды, прошу меня простить за то, что я называю вещи своими именами, и он собирается украсть их еще раз, причем, я надеюсь, с помощью странного аппарата Профессора.

Профессор Вурцл почесал свою макушку. Его оружие находилось сейчас в гостинице, а он был бы не прочь, чтобы оно оказалось у него с собой, — поскольку Лунный Человек, очевидно, знал, что это такое на самом деле, и мог бы просветить его относительно некоторых особенностей аппарата, в частности, каким образом он летает и описывает круги. Этого Профессор до сих пор не мог понять.

— Этот аппарат, — сказал Лунный Человек, — был сделан Лэнгли Снудом. Вы, возможно, слышали о нем.

— Слышал ли я о нем? — переспросил Профессор. Джонатан был совершенно уверен, что он о нем не слышал, но кивнул, якобы соглашаясь со стариком Вурцлом.

— Снуд и его товарищи, — объяснил Лунный Человек, — были страшно поражены и расстроены ужасным штормом, который пронесся над Стутонской Топью, но они были расстроены не только из-за одного шторма. Аппарат Снуда, джентльмены, был сконструирован с целью отыскать те самые часы — которые сейчас находятся в руках у коварного гнома из Гряды У Высокой Башни. И устройство служит с одной-единственной целью. Если часы находятся на небольшом расстоянии от устройства Снуда, то оно приведет вас прямо к ним. Причем безошибочно. Часы нужно найти и украсть, и все должно быть проделано в строжайшем секрете, если, конечно, вора в Стутонской Топи не постигнет та же участь, которая постигла Лэнгли Снуда.

Профессора испугали эти слова, но он был страшно доволен. То, что он нашел это устройство — и починил его, оказалось гораздо более важно, чем он думал.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он.

— Конечно, — согласился Джонатан. — И чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше. Чувствую, наше путешествие вверх по реке будет так же насыщено приключениями, как и путешествие сюда.

— Поступайте, как вам угодно, — сказал Лунный Человек. — Если вы согласны просто доставить Эскаргота в верховье реки, я буду очень благодарен вам. Вам не нужно больше ничего обещать. Что касается отплытия, мы постараемся, чтобы оно состоялось сегодня же. Возьмите Дули, пообедайте и встретьтесь с Твикенгемом и его командой во дворце. Господин Твикенгем, джентльмены, мой заместитель, а с этого времени он, как говорится, принимает командование на себя. А мне, боюсь, придется отплыть домой. Мне вредно долго находиться вне дома. Это вызывает у меня что-то очень похожее на ревматизм. Если вы не против, конечно.

Джонатан совершенно не был против, но он обрадовался, что командовать будет Твикенгем. Хотя сам он не очень любил ни выполнять приказы, ни отдавать их, он предпочел бы подчиняться Твикенгему.

— Да, чуть не забыл насчет монет, — сказал Лунный Человек. — Они у вас с собой?

Джонатан развязал свой кожаный мешочек.

— Конечно, с собой. Вы хотите показать мне, как с ними обращаться?

На самом деле он не так уж сильно хотел это знать. Ему очень нравилась мысль, что какие-то предметы обладают интересными свойствами, но в то же время ему казалось, что они зачастую выглядят гораздо более таинственными и удивительными, если об этих свойствах ничего не знать. Также у него возникло ощущение, что чем больше он узнает, тем сильнее будет втянут во всю эту историю с часами.

Джонатан высыпал монетки на раскрытую ладонь.

— Секрет прост, — сказал Лунный Человек. — Расположите монетки так, чтобы каждая рыбка, изображенная на них, смотрела в одну из сторон света.

Джонатан сделал это, и там, на монетках, все четче стало проявляться мерцающее лицо Лунного Человека. Джонатан слегка сдвинул одну монетку, и лицо исчезло.

— И все? — пробормотал он. — И никаких заклинаний?

Лунный Человек покачал головой:

— Никаких магических слов. Никакого колдовства. — Он поднялся и отряхнул брюки. — Вот и все, что я должен был вам сказать. Благодарю также за содействие, которое, надеюсь, вы окажете.

— С удовольствием, — сказал Профессор, протягивая руку. Компания разделилась — Джонатан и Профессор Вурцл отправились в гостиницу.

Не зная, что еще можно сказать, Джонатан процитировал строку из известного поэта Эшблесса, которого он любил больше всех:

Когда же смерть, посланница судьбы,

Меня в бою минует,

Я буду с трепетом и страхом ждать ее.

— Удачно сказано, — проговорил Профессор. — Это Дж. Смитерс?

— Эшблесс.

— Как же я сразу не догадался? «С трепетом и страхом ждать»? Звучит так, будто эти слова были сказаны птицей.

— Человек и в самом деле ведет себя как страус, — сказал Джонатан.

Профессор кивнул в ответ и вдруг указал рукой туда, где в полуквартале от них, на другой стороне улицы, возле фонтана стоял Дули. Фонтан имел вид каменного круга с бронзовой рыбкой посередине, изо рта которой била вода. И Дули пускал по водной глади пару десятков миниатюрных бумажных цветов.

— Это все хорошо, — мягко сказал Профессор, — но цветы обязательно засорят фонтан, и он будет плохо работать.

Они выловили цветы и, прежде чем отправиться в гостиницу, опустили их в воду, весело бегущую по сточной канавке, и Дули тянул их на веревочке. В час дня они были во дворце и встретили там Твикенгема и его команду. И были страшно рады и удивлены, узнав, что им предстоит подняться на борт воздушного корабля эльфов.

Идея полетать — пусть даже всего в нескольких футах над землей — показалась Джонатану весьма неудачной. Дули же, очевидно, думал, что эта идея не просто неудачная, а совсем плохая. Он тяжело опустился в мягкое кресло и вжал голову в плечи, словно пытаясь исчезнуть, испариться. Профессор же, казалось, наоборот, был очень рад, и чувствовалось, что он попал в свою стихию. Джонатан уже почти видел, как в его голове крутятся-вертятся шестеренки. Сидящий напротив него эльф относился ко всему сухо и педантично. Как выяснилось, его звали Тримп. Профессор тут же начал задавать ему вопросы об устройстве воздушного корабля, но объяснения Тримпа как будто совсем не устроили его.

Тем временем четверо коротышек затеяли перебранку — Буфо и Желтая Шляпа ругались, а Сквайр Меркл щекотал Ветку, засовывая ему в ухо гусиное перо. И прятал его каждый раз, когда Ветка оборачивался. Когда спорщики наконец затихли, Сквайр опять дотронулся пером до Ветки, после чего все вновь принялись махать руками, кричать и спорить, причем один только Сквайр получал от перебранки удовольствие.

Джонатан, испытывая смутное волнение от полета на корабле, был очень удивлен, увидев, как луга просто убегали под ними. Не было никакого рева, никакого крена — они просто поднимались вверх, а зеленые луга внизу, казалось, все росли и росли. Вскоре стало видно, как бежала вдаль живая изгородь, а потом и вовсе исчезла. С высоты было заметно, что крыша дворца нуждается в ремонте, многие черепицы отлетели или разломались и все заросли толстым слоем мха.

К северу все побережье было покрыто густыми лесами, тянущимися до самого берега моря. На северо-западе виднелись окутанные дымкой холмы, за ними — еще и еще, и так до тех пор, пока они не пропадали из вида. Внутри самого корабля стояла тишина. Сквайр Меркл больше не забавлялся, а с удивлением разглядывал проплывающие мимо пейзажи. Жужжание механизмов, которое Джонатан столь явственно слышал в тот день, когда они встретились с троллями, сейчас было едва слышно. Все, включая эльфа Тримпа, не отрывали глаз от иллюминаторов.

В какой— то миг видимость внезапно пропала — все окутала дымка.

«Туман!» — подумал Джонатан. Но когда он всмотрелся повнимательнее, то увидел, что прямо под ними плывут маленькие пухлые облачка. Они летели, похожие на воздушные шары странной формы или даже скорее на Сквайра Меркла.

Но, несмотря на облака, день был по-настоящему ясный. Вдали Джонатан видел расположившиеся выше по течению реки фермы, амбары и извивающиеся за ними темные ленты каналов, вдоль которых густо росли ивы. На каналах виднелись крошечные лодки, а может, это были каноэ — гномы ловили сомов и лещей. Глядя на проплывающие внизу просторы, трудно было представить, что всего лишь несколькими милями вверх по течению зло уже шарило своими щупальцами по округе, словно усиками странной виноградной лозы, обвивающими разрушенные дома пристани Ивовый Лес. Глядя на дым, поднимающийся из труб домов, в которых сейчас доходили в печах пироги, на здания ферм, Джонатан затосковал по домашнему уюту. Он хотел хотя бы на одну минутку очутиться сейчас в одном из этих коттеджей с парочкой пирогов Экройда и кружкой пунша. Но затем он решил, что и так находится в удивительном месте. Мэр Бэстейбл, подумал Джонатан, продал бы все свои шляпы, которые у него только были, и стал бы работать простым конюхом, если бы на вырученные деньги он смог полетать на воздушном корабле.

Вскоре они пролетели над высокой стеной, и Джонатан увидел внизу крышу «Луны и Шляпы» и извилистые улочки, тянущиеся вдоль берега, затем поднимающиеся вверх и ведущие ко дворцу на холме. Прикрывая от вечернего солнца глаза, жители на улицах с изумлением смотрели на проплывающий вверху воздушный корабль.

Город— На-Побережье остался позади, и они неторопливо полетели над скалистым берегом. Время от времени Джонатан мельком видел нечто, казавшееся огромной грядой облаков, с ужасающей скоростью летящих прямо на них. Они все чаще проносились мимо и окутывали корабль, пока наконец он с жужжанием не зарылся внутрь облаков.

Джонатан испытал чувство разочарования — ведь плыть по небу намного интереснее, если видишь при этом то, что творится внизу. В то же время перед ним как будто открылась реальная возможность увидеть, что там, внутри облаков. Конечно, он был совершенно уверен, что не увидит озер с разноцветными рыбками, как однажды себе представил, но, может быть, тут все равно есть что-то удивительное и чудесное — кто знает?

Они плыли среди облаков, перемежающихся прозрачным воздухом, и время от времени был слышен громкий треск грозовых молний — так близко от корабля, что путешественники и коротышки вскакивали, вскрикивали и зажимали руками уши. Дули, бледный от страха, дрожал и закрывал лицо руками и только иногда разжимал пальцы и смотрел сквозь них. Ахав, крепко спавший на коленях у Дули, время от времени громко всхрапывал — обычно это случалось каждый раз перед тем, как вспыхивала молния и раздавался гром, — поэтому Дули начинал дрожать заранее. Профессор как-то рассказал Джонатану, что собака — одно из четырех главных животных, которых приручил человек, и она чувствительна, как он выразился, к «припадкам погоды».

Но плавание в облаках продолжалось недолго. Они миновали шквал или бурю, которая, по-видимому, унеслась затем вниз, в сторону города, — так быстро, словно старалась успеть туда прежде, чем растратит весь свой дождь.

Когда наконец корабль вынырнул из облаков, они увидели внизу обрывистые утесы и океан, в котором неспокойно перекатывалась вспененная вода. Склоны холмов над утесами были покрыты дремучим лесом, и, насколько Джонатан мог различить, там на многие, многие мили не было видно никаких построек — ни домов, ни. ферм, один только лес, в редких местах прорезанный руслом реки.

Дули, казалось, приободрился — после того как гром и молнии остались позади, — и вместе с Веткой он весело болтал о буре, в которой они только что побывали. Профессор и Тримп делились своими теориями относительно природы молний, и ни одна из них не показалась Джонатану знакомой. Каким-то образом беседа на тему молний вылилась в настоящую научную дискуссию — то есть начали они с молний, потом перешли к вопросу о погоде в целом, а затем уже стали обсуждать другие явления, которые происходят в природе. Наконец подошли к теме полетов, и Профессор, как бы между делом, заявил, что полет этого воздушного корабля — дело если не невозможное, то, по крайней мере, чрезвычайно невероятное.

— Ха! — сказал Тримп. — Полет — это ерунда. Любой трехлетний ребенок-эльф может объяснить это за минуту. Взгляните на пеликанов, Профессор. Это, как вы знаете, наверное, самые глупые птицы, и тем не менее у них никогда не возникает затруднений с полетами. Полет — это ничто.

Джонатан подумал, что довод Тримпа относительно простоты полета, был скорее всего, как говорил один его учитель, логической ошибкой, ложным выводом. Но для Профессора не имело значения, как это называется, — его нельзя было в чем-то убедить, не представив конкретных оснований, иными словами, доказательств.

Старик Вурцл на минутку задумался, а затем произнес:

— Однажды, господин Тримп, я видел зрелище, которое бы повергло в изумление и вас, и других эльфов. Я говорю о гноме из Малого Беддлингтона, у которого была обезьяна — думаю, орангутанг, — и эта обезьяна читала «Стенания безумца», причем так, как будто она выступала на сцене уже лет десять, не меньше!

Тримп поморщился и прочел нараспев:

— Вы видели его! — воскликнул Профессор.

— Кого, существо на четвереньках? — вздыхая, спросил Джонатан, который не слышал прежде таких стихов.

— Нет, беддлингтонского гнома и его обезьяну, — сказал Профессор.

— На ярмарке в Городе Пяти Монолитов, — ответил Тримп. — А смотреть на «существо на четвереньках» у меня нет желания.

— Но в науке, мой дорогой Тримп, — произнес Профессор, возвращая дискуссию в прежнее русло, — обезьяне из Беддлингтона есть место. Все дело в излучении, которое исходит от нижнего края глазного яблока. Это называется «сомнамбулизм», как вам, конечно, известно. В то же время воздушному кораблю в науке, вооруженной цифрами и фактами, явно нет места. Нет, господин Тримп, я предпочитаю научное объяснение, и я. хотел бы получить его в отношении работы этого корабля.

Тримп кивнул:

— Полагаю, Профессор, я в состоянии его предоставить. Конечно, вы абсолютно правы. Я попрошу у Твикенгема разрешение провести вас в аппаратную, где находятся главные движущие механизмы.

— Это мне нравится больше, — сказал Профессор Джонатану, когда Тримп скрылся за дверью, ведущей в передний отсек — комнату с изумрудными стенами.

— Лично я могу представить лишь гироскопы, устройства и аппараты, воздействующие на силу притяжения, которые и двигают эту машину.

— Они должны быть компактными, — произнес Джонатан, не в силах представить, где в таком крошечном корабле можно было бы спрятать подобные вещи.

— О, эльфы необыкновенно умны, — заметил Профессор, — в особенности по части изготовления миниатюрных вещей.

Вернулся Тримп и знаками пригласил следовать за ним. Они вошли в дверь и оказались в комнате, залитой зеленым светом, в которой сидел Твикенгем и беседовал с другим эльфом. Твикенгем снял шляпу и поклонился.

— Профессор, — сказал он, — я испытываю бесконечное уважение к ученым. И совсем не каждому я бы показал, как работает наше судно, которое, как вы узнаете позже, очень обманчиво и невероятно. Но вас и господина Бинга я удостою такой чести и выполню вашу просьбу.

Твикенгем опять поклонился, и Профессор, Джонатан и Дули, который испугался, что его оставят, и пошел за своими друзьями, сделали то же самое. Ахав, которого нисколько не волновали ни наука, ни воздушные корабли, остался спать на сиденье Дули.

Джонатан заметил в стене небольшую дверцу, которая, как можно было предположить, вела наружу. И в самом деле, через темную зелень изумруда, из которого она была вырезана, виднелись клубы облаков. Тримп подвел их к этой двери, которая, казалось, открылась сама, или же зелень просто перешла в голубизну, а та — в черноту, ту самую черноту, из которой сделана ночь. Трое друзей стали вглядываться в этот мрак. Затем Профессор собрался было шагнуть туда, но Тримп взял его за руку и удержал.

— Я ничего там не вижу, — сообщил Профессор.

— Холодно, — пожаловался Дули.

— Темно, как в аду, — пробормотал Профессор Вурцл, — но, мне кажется, я слышу шум каких-то устройств.

Джонатан задержал дыхание и тоже услышал очень слабые свистящие звуки — больше напоминающие гул ветра в глубоком ущелье, чем шум работающих механизмов. Ему вдруг захотелось очутиться где-нибудь в другом месте, а не здесь.

Тем временем темнота постепенно рассеивалась, а может, просто к ней привыкли глаза. Они начали постепенно различать слабые очертания просторной комнаты, которая, казалось, ничем не была ограничена — ни стенами, ни полом, ни потолком. Но все яснее и яснее стали слышны чьи-то крики, скрип веревок и треск работы какого-то оборудования — устройства в виде огромного мельничного колеса и медленно вращающегося куба, парящего в воздухе; лес веревок и цепей, подвешенных вверху к блокам, был едва виден. Множество маленьких людей, одетых в кожаные одежды и белые фартуки, у многих из которых торчали за ушами карандаши, черкали что-то на бумаге и криками отдавали друг другу бессвязные приказания. Джонатан слышал отдельные слова и фразы, которые, как он полагал, были понятны только Профессору. Крики типа «Лови люмен!», или «Выбери кривошип на пункт!», или «Учти небесное течение!» раздавались то тут, то там и казались непонятными, но все же имеющими смысл — эти люди работали неистово, дергали веревки на блоках, и крутили маленькие, быстро вращающиеся аппараты, которые виднелись в бесконечных пространствах этой комнаты на многие мили и были похожи на фейерверки.

Каким— то образом Тримп закрыл дверь, и трое друзей вдруг обнаружили, что не отрываясь смотрят на облака, пролетающие за зеленью изумрудной двери.

— Это самая удивительная вещь, которую я когда-либо видел. — Лицо Профессора Вурцла выражало благоговение. — Что это за крутящиеся устройства?

— А как вы сами думаете? — вместо ответа сказал Тримп.

— Почему-то я уверен, что это гироскопы, — произнес Вурцл.

— Совершенно верно. Именно они. И их там несметное количество.

— М-м, — Профессор задумчиво покачал головой. — Несметное количество, — бормотал он, когда они вышли из зеленой комнаты и сели на свои места.

Джонатан не был уверен в том, что именно он видел, но он был совершенно уверен: что бы это ни было, это «нечто» очень мало связано с работой корабля. А может быть, это было и не так. Или он видел тайны мироздания — что-то, приоткрывающее секрет работы всех сил, законов и тому подобных вещей, о которых говорил Профессор? Кто знает.

Вскоре они поняли, что летят над Гаванью Дроздов, которая представляла собой небольшой участок каменистого берега. Зимой о него разбивались высокие волны, несущиеся с севера, — они обрушивались на утесы и высокими валами окружали скалу под названием Голова Мэнэти, из-за чего сама идея подойти к берегу ближе чем на полмили оказывалась совершенно идиотской, причем неважно было, какого размера судно. Джонатан недоумевал, почему подобное место нужно было называть «гаванью», поскольку на гавань оно было похоже меньше всего. Но никто — ни Профессор, ни Тримп, ни коротышки — не мог объяснить этого. Хотя день был приятный — облака остались далеко позади, — море волновалось. Оно было все в бурунах — волны ударялись о громадные береговые скалы, и в воздух, на высоту в пять футов, вздымались каскады брызг и пены. На берегу на валунах лежали пятнистые тюлени, и время от времени один из них соскальзывал в воду и исчезал, очевидно преследуя проплывавшую мимо рыбу.

— Их борьба за жизнь весьма нелегка, — заметил Джонатан. — Можно подумать, эти тюлени поняли, что слово «гавань» означает, что именно тут нужно заниматься своими делами.

— У тюленей нет никакого чувства юмора, — сказал Профессор. — И они верят всему — прямо как наш старик Ахав.

Услышав свое имя, пес приподнял уши. Он, казалось, был очень доволен таким сравнением с тюленями.

Воздушный корабль взмыл над морем, над вершинами утесов, поднимавшимися из воды на несколько сот футов. На них тысячами гнездились морские птицы, которые стремительно разлетались во все стороны, проносились над гребнями волн и парили в потоках воздуха.

— Это дрозды? — спросил Джонатан.

— Нет, совсем нет, — ответил Профессор, который, как натуралист, также разбирался в таких вещах. — Здесь нет никаких дроздов, и никогда не было. Они водятся далеко отсюда, в долине.

— Понятно, — произнес Джонатан.

Воздушный корабль описал дугу, и Тримп указал на щель среди камней у подножия утеса. Когда волна отхлынула, стало видно, что это узкий, длинный вход в пещеру. Вглядевшись, Джонатан понял, что до нее примерно шестьдесят-восемьдесят ярдов. Когда волна с шипеньем опять накатила на утес, она закрыла собой почти весь вход в пещеру — видной оставалась только верхняя часть.

Дули с тоской наблюдал за всем этим, и казалось, ему очень хотелось вернуться в городок Твомбли. Джонатану все это очень не нравилось. Хотя он знал, что Дули на самом деле вовсе не предавал своего деда, но, видя его виноватое и расстроенное лицо, он также понимал, что никакая логика в этом случае неуместна. Джонатан надеялся в душе, что старый Эскаргот окажется где-нибудь далеко-далеко — что он сбывает, например, украденные у эльфов изумруды или ловит наутилусов и морских чертей в заполоненном водорослями море к югу от Очарованных Островов.

Океан остался позади — воздушный корабль пролетел над вершиной утеса и стал опускаться на травянистый луг. Джонатан думал, что корабль сейчас заскользит по камням, ударяясь о них днищем, и накренится, застревая в неровностях земли, но он просто внезапно перестал гудеть и медленно опустился вниз, лишь слегка стукнувшись о землю при посадке.

— Ну, вот и прилетели, — сказал Джонатан Профессору, который прилип к иллюминатору, собираясь получить ясное представление о посадке.

— Все дело в гироскопах, верно? — Профессор обратился к Тримпу.

— Конечно, в них, — ответил тот, резко поднимаясь с места, а затем направляясь вниз по проходу по направлению к люку. Следом за ним шел Сквайр Меркл, такой толстенький, что ему с трудом удавалось протиснуться в проходе между креслами. Неожиданно он засмеялся прерывистым смехом:

— Тримп, блимп, глимп, вимп, димп.

Глядя на него через плечо, Тримп парировал:

— Сквайр, кайр, сайр.

Затем он подбежал к люку, открыл его и по лесенке спустился на землю, на поросший травой луг. Дули оживился — ему передалось веселое настроение Тримпа и Сквайра. Наблюдая за тем, как Дули смеется над рифмами к именам, Джонатан подумал, что у него и у Сквайра очень схожее чувство юмора — довольно своеобразное, конечно, но благодаря ему любая трудная ситуация начинает выглядеть не такой мрачной. А это, как думалось Джонатану, было очень даже неплохо.

Казалось, Дули на время забыл о том, что его дедушка, скорее всего внимательно наблюдавший сейчас за своим любимым внуком, вряд ли приветствовал намерение целой толпы эльфов и коротышек ввалиться к нему и взвалить на него выполнение трудной и опасной задачи. Хуже было то, что старый Эскаргот, очевидно, прятался здесь — не столько от каких-то врагов, сколько от самого себя. И Твикенгем определенно решил изменить это.

Чего они могли добиться, разгуливая по лугам, Джонатан, правда, не знал. Он последовал вслед за Твикенгемом, который опередил Дули и побежал к кипарисам, согнувшимся от ветра, — они росли кучкой, образовывая что-то вроде леска в ложбине между двумя зелеными холмами. Твикенгем жестикулировал, указывал рукой куда-то, а Дули без конца пожимал плечами, словно у него чесалось между лопатками и он никак не мог добраться до этого места. Наконец Дули кивнул и как будто немного смутился. Желая приободрить парнишку, Сквайр Меркл похлопал его по плечу и ободряюще улыбнулся. Джонатану Сквайр казался самым непонятным типом — то он добродушен и валяет дурака, то оказывается удивительно проницательным по отношению к другим. Неуклюже перебирая толстенькими ножками, он важно шествовал впереди всей процессии, при этом его руки болтались вдоль тела — словом, он представлял собой увлекательнейшее зрелище.

Они вошли в кипарисовую рощицу и остановились; Твикенгем принялся расхаживать вокруг, приложив к уху ладонь и тыкая в землю своей тростью, словно пытался отыскать здесь зарывшихся моллюсков. Неожиданно трость ударилась обо что-то полое и деревянное, отозвавшееся глухим низким звуком. Затем с помощью Буфо и Дули он счистил в этом месте землю и траву, и все увидели, что это люк, сделанный из толстых деревянных досок, источенных червями и потемневших от долгого лежания под толстым слоем земли. Сам люк был вделан в углубление в земле. Буфо, такой же теоретик, как и Профессор, нашел два камня, имевших схожие форму и размеры (примерно с голову Сквайра), и подтащил их к люку. Камни эти положили у двух свободных углов люка и, используя в качестве рычагов две дубовые полки, стали давить на них до тех пор, пока дверца не подалась. После чего все уцепились за люк и открыли тяжелую дверцу. Их взору предстала темная галерея, выкопанная под искривленными корнями кипарисов и укрепленная крепкими переборками. Вглубь, в темноту, вела крутая лестница.

— Это то самое место? — спросил Твикенгем у Дули.

— Да, сэр, — ответил Дули. — Прошу прощения, ваша честь, но дедушка описал мне точно такую дыру, но она ведет не к гоблинам, а к пещерам.

— Ну что, пойдем? — обратился ко всем Твикенгем.

Все закивали и заговорили разом, встав вокруг входа. Твикенгем начал спускаться, а все остальные — вслед за ним, пока наверху не остались лишь Сквайр и Ахав — свесившись над отверстием, они вглядывались в темноту. Но как только Сквайр ступил на первую ступеньку, стало ясно, что еще немного — и вся лестница рухнет под тяжестью его веса: ступенька прогнулась, скрипя и треща; те, кто был впереди него, уже скрылись в темноте.

— Постой, Сквайр! — крикнул Буфо. — Не иди дальше!

— Сквайр идет! — крикнул тот в ответ и опустился чуточку ниже, тяжело раскачивая ногой в поисках следующей ступеньки.

— Подожди, Сквайр! — опять закричал Буфо. — Ты переломаешь все ступени, и мы не сможем вернуться обратно!

Сквайр замер и стал вглядываться в темноту внизу.

— Сквайр будет сторожить снаружи, вместе со зверем, — заявил он, выбираясь наружу.

— И я тоже! — воскликнул Ветка, вылезая вслед за ним. — Я составлю Сквайру компанию.

— И я! — закричал Дули, карабкаясь за Веткой, но Твикенгем поймал его за пояс, и тот резко остановился. — А может, и не стоит, — заметил Дули, почесав макушку. — Пожалуй, двоих охранников здесь достаточно.

— Вполне, — сказал Твикенгем и стал спускаться дальше, придерживая Дули за рукав. В туннель ворвался порыв морского воздуха, влажного и соленого. Стены были сырые и покрытые мхом. Поэтому каждый из этого небольшого отряда уцепился за ремень или рубаху впереди идущего, чтобы не отстать и не заблудиться. Когда же Твикенгем внезапно остановился, все остальные, шедшие сзади, налетели друг на друга, как костяшки домино. Джонатан свалился на Буфо и Профессора. Вокруг поднялся крик и гвалт, но когда наконец волнение улеглось, Джонатан с изумлением уставился на зрелище, которое открылось его взору.

Это была огромная сводчатая пещера, такая широкая и глубокая, что, пожалуй, смогла бы вместить целую флотилию кораблей. Солнечный свет проникал сюда сквозь отверстия в каменном потолке, который подпирали огромные столбы, поднявшиеся вверх на сотню футов.

Впереди был проход, высеченный среди камней, и он вел мимо какого-то другого туннеля и исчезал среди скал. А прямо посреди пещеры раскинулась широкая и тихая лагуна, в сумраке казавшаяся зеленой и мрачной. Вход в пещеру, который был виден, когда они летели над скалами, выдавала сейчас узкая полоска серебристого света, которая при отходе волны превращалась в светящийся полукруг, а минуту спустя, с приходом новой волны, опять становилась узкой серебристой полосой. Каждый раз, когда в утес ударяла волна, поверхность воды в лагуне покрывалась рябью и вокруг того места, где стоял Джонатан и все остальные, тихонько прокатывалось шипящее эхо.

Кроме шума прибоя в пещере были слышны лишь крики птиц, которые иногда влетали или вплывали сюда а затем возвращались к морю или исчезали в своих нескладных гнездах, укрепленных вверху на выступах и во впадинах стен.

Все молчали — открывшийся вид казался мирным и спокойным, но в то же время каким-то пугающим. Но, возможно, самым страшным и непонятным был корабль, стоящий на якоре, брошенном в песчаную косу, которая находилась примерно посередине между лагуной и проходом, скрывающимся между скал. Это было удивительное судно, очевидно построенное или эльфами, или людьми одного из странных племен с Очарованных Островов, — так или иначе, этот кто-то знал, как должны выглядеть подобные сооружения. Это был высокий, с надстройками и на первый взгляд кажущимися совершенно ненужными амбразурами и шпилями, корабль; посередине кормы, внизу, виднелось нечто очень похожее на дугообразные акульи плавники. Туманной ночью это судно должно было больше походить на морского монстра, чем на корабль, — в передней части у него было несколько круглых окошек, два из них располагались по бокам от заостренного носа; и благодаря свету, явно исходящему откуда-то изнутри, они очень напоминали глаза. По бокам торчали плавники, похожие на плавники гигантского морского окуня. Под кормой вода лагуны шипела и бурлила, откуда-то сзади каждую минуту вырывалось громкое «фуш-ш!».

— Это же мой дедушка! — воскликнул Дули. — Точно-точно. Это скорее всего его аппарат для прогулок под водой.

Дули гордо указал рукой в сторону субмарины. Твикенгем, а следом за ним и все остальные, перепрыгивая через камни, направились вверх по проходу, и вскоре они оказались на небольшой каменистой возвышенности, откуда была видна вся коса, к которой пришвартовалась субмарина. Одним концом коса скрывалась в другой пещере, и, протискиваясь сквозь узкий проход, из нее вышел Теофил Эскаргот — наверное, самый известный вор и искатель приключений на земле; в руках он нес охапку какого-то добра, которое свалил в каноэ. Затем он столкнул лодку в лагуну, достал из-под сиденья весло и стал быстро грести в сторону субмарины.

— Он знает о нашем появлении! — сказал Твикенгем. — И, кажется, собирается сбежать.

— Нет, что вы, — запротестовал Дули, — дедушка сказал, что будет ждать меня здесь до декабря.

Но было совершенно ясно, что Эскаргот страшно спешил — он быстро скользил в своей лодке по воде. Дули высунулся вперед и с криком сбежал вниз к песчаной косе.

— Дедушка! — крикнул он на бегу, а затем только и было слышно что «эй!» и «эге-гей!» — по-видимому, Дули бежал так быстро, что ему трудно было внятно выговаривать слова.

Старик Эскаргот, побросав все вещи в открытый люк, повернулся, чтобы посмотреть, кто поднял такой шум, и замер, заметив толпу людей, эльфов и коротышек, спускавшихся вниз по дорожке. Но уже через мгновение он скрылся в своей субмарине. Люк со звоном захлопнулся, из-под кормы выплеснулось несколько водяных струй, и судно целиком погрузилось в прозрачные воды лагуны.

Дули стоял на песчаной косе, медленно махая рукой пустоте, видимо весьма озадаченный столь быстрым исчезновением своего дедушки.

— Наверное, он не узнал меня, господин Бинг. Наверное, он подумал, что я призрак, или гоблин, или еще что-то. Видимо, мне не надо было так орать.

— Может быть, ты и прав, — сказал Джонатан.

— Мне показалось, что он ужасно спешил куда-то. — Похоже на то.

Джонатан внимательно осмотрел берег. У входа в небольшую пещерку лежала груда каких-то припасов. На песке, в углублении, обложенном камнями, был устроен очаг, и там все еще потрескивал огонь; над огнем на вертеле висела странная, наполовину приготовленная рыба.

— Он даже не дообедал, — заметил Джонатан, — и бросил половину своих припасов.

— Старый подлец, — произнес Буфо, грозя кулаком опустевшей лагуне. Волна, прикрывавшая вход в пещеру, откатилась, и на мгновение стали видны две башни, торчавшие из небольшого возвышения над морем.

— Эх! — воскликнул Буфо, когда они исчезли из виду, — это значило, что субмарина направилась в открытое море. — Я напишу об этом предательстве поэму! Эпическую.

Буфо в задумчивости зашагал туда-сюда, словно его в этот миг посетила муза.

Джонатан видел, что Дули стоило огромных усилий не заплакать.

— Почему бы нам не поговорить о предательстве в другой раз, — обратился Джонатан к Буфо. — Сейчас нам от этого не станет легче.

Буфо посмотрел на Джонатана, затем перевел взгляд на Дули.

— Думаю, вы правы.

Он последовал за Твикенгемом, Тримпом и Профессором к очагу, в котором все еще жарилась рыба. Ее низ почти полностью обуглился и распался на кусочки, но зато верх был едва готов. Профессор Вурцл, в то время как Твикенгем рылся в оставленных Эскарготом вещах, лениво крутил вертел.

Джонатан присел на камень и взял в руки большого, размером с кулак, краба-отшельника, который суетливо пробегал мимо. Краб высунул голову из панциря, посмотрел на Джонатана и ущипнул его за палец. Джонатан вскрикнул и бросил краба в воду, но тут же пожалел о содеянном, испугавшись, что тот мог ушибиться или с ним могло произойти что-нибудь в этом роде. Ему пришла в голову мысль, что это весьма глупо — хватать крабов, если не хочешь потом их бросать.

Дули, который все еще стоял у воды, вдруг вскрикнул и начал приплясывать.

— Урра! Урра! — кричал он, указывая куда-то вперед на воду. Джонатан вскочил, а остальные сбежались на берег косы и уставились на то место, где вода бурлила и пенилась и из пузырей всплывал на поверхность подводный аппарат Эскаргота. Внутри был виден и сам старик Эскаргот, сидящий за сложной системой управления. Субмарина выплыла на мелководье, и с кормы в воду шлепнулся якорь. Крышка люка откинулась, и наружу показалась седая голова.

— Дедушка! — крикнул Дули.

Старик Эскаргот, улыбаясь с таким видом, точно он только что вернулся в порт после удачной рыбной ловли, воскликнул:

— Дули, мой мальчик! — и радостно помахал рукой.

Этот человек совсем не был таким, каким ожидал увидеть его Джонатан или каким он его помнил. Последние десять лет он существовал буквально в виде одних слухов, был тенью, бродившей вокруг городка Твомбли, — все что-то знали о нем, но хорошо его не знал никто. Джонатан ожидал увидеть эдакого щегольски одетого вора-джентльмена — немножко похожего на профессора, немножко на школьного учителя, вышедшего на пенсию. Но Эскаргот гораздо больше был похож на сумасшедшего, или на пирата, или на того, кто целый год мог искать в Белых Скалах спрятанные сокровища. Седая борода придавала ему вид фанатика. Волосы, явно много месяцев не стриженные, были откинуты назад и открывали лоб, словно Эскаргот стоял под порывами ветра. Его брови были густыми и кустистыми. Он не был крупным мужчиной, даже скорее наоборот, но выглядел эффектно и потому, наверное, казался крупнее. Джонатан был совершенно уверен, что всякий уважающий себя человек только посмотрит на него и сразу подумает: «Он замышляет что-то нехорошее», и начнет запирать замки на дверях, и похлопает себя по заднему карману, чтобы убедиться, что с кошельком все в порядке.

Эскаргот стоял, наполовину высунувшись из люка, и рассматривал всю компанию.

— Не будет ли кто-нибудь из джентльменов столь добр, — произнес он, — чтобы взять мое каноэ и подплыть на нем сюда? Я бы и сам подплыл к нему, но вода в это время года не так уж приятна. Она немножко холодновата, как вы понимаете.

В пятидесяти футах ниже по косе лежала брошенная лодка, которая колыхалась под напором набегавших волн. Так как никто не сделал и шага в сторону лодки, Джонатан спустился к ней, столкнул ее в воду и погреб к субмарине. Оказавшись возле нее, он схватился за выступающие из металлического борта латунные скобы и держался за них до тех пор, пока Эскаргот не влез в лодку; маленькое каноэ сначала опасно накренилось, но затем выпрямилось.

— Эй, вы, — подмигивая, обратился Эскаргот к Джонатану, когда они стали грести к берегу, — я случайно не знал вашего отца, молодой человек?

— Да, конечно, — ответил Джонатан. Он знал, по словам Буфо, что Эскаргот был предателем, хотя это и звучало довольно резко, но из-за этого ему трудно было поддерживать даже такой пустячный разговор. Самого же Эскаргота это, по-видимому, нисколько не волновало.

— Он был славным человеком, — продолжал он. — Мы немного торговали, он и я. Он делал хороший сыр. — Эскаргот понимающе причмокнул губами.

Каноэ пристало к берегу, и все смущенно замолчали. Никто точно не знал, что нужно говорить. Один Твикенгем стоял с видом хозяина положения. Буфо же, казалось, немного нервничал, и Профессор выглядел точно так же. Дули же бросился к Эскарготу, видимо намереваясь обнять его, но в последний момент остановился и лишь протянул ему руку. Тот крепко пожал ее.

— Ты неплохо выглядишь, парень. Смотрю, ты пришел со своими друзьями. Господин Твикенгем, — произнес он и пожал руку эльфу. — И Артемис Вурцл, если мне не изменяет зрение. Много времени прошло, сэр.

Профессор с некоторым раздражением пожал ему руку и согласился с последним высказыванием.

— Простите меня за внешний вид, — сказал Эскаргот, — но последние два месяца я провел здесь, в гавани, и у меня ни разу не возникало нужды делать что-то с учетом мнения общества. А гостей, как вы понимаете, я не ждал.

Твикенгем кивнул:

— Дули рассказал нам, что вы… что у вас, вероятно, есть какие-то основания верить, что надвигается что-то нехорошее. И это что-то идет вверх по реке. И что вы вместе с ним могли бы совершить небольшое путешествие на Острова.

— Да, точно. Все верно, — сказал Эскаргот, который, видимо, почувствовал некоторую неловкость. — Что-то нехорошее, вы сказали? Вверх по реке?

— Именно так, — произнес Твикенгем. — Некий гном — его имя Шелзнак — завладел тем, что не должен был иметь.

— И поэтому все это случилось, да? — спросил Эскаргот.

Прежде чем ответить, Твикенгем, казалось, тщательно обдумывал свои слова. Он мог бы добиться цели, подойдя к вопросу со всей суровостью, а может быть, и нет. Он мог бы подойти с патриотической точки зрения и воззвать к чувству долга Эскаргота. Но он не был уверен в том, что у Эскаргота есть хоть какое-нибудь чувство долга или что патриотизм волнует его хотя бы на грош. Можно было бы, конечно, использовать Дули, чтобы убедить старика Эскаргота помочь им, но это казалось ему чем-то плохим, нечестным. Но, как оказалось, Эскаргот вообще не нуждался в убеждениях.

— Вы, кажется, видели, как я плавал на своей субмарине по лагуне, — произнес Эскаргот.

— Как вы выплывали из лагуны, — уточнил Буфо.

— Пусть так, — продолжал Эскаргот, — Я проверял работу клапанов и портов. Субмарина должна быть в полном порядке, если мне придется оставить ее на всю зиму. Не хотелось бы, знаете ли, вернуться сюда в апреле и застать ее на дне лагуны.

— Как это? — спросил Джонатан, который был рад не обращать внимания на то, что старик лгал. — И она выдержит?

— Как королева. Я не был в верховьях уже около года. Я бы прогулялся туда. Странно, что вы, парни, появились здесь именно сегодня. Завтра было бы уже поздно.

— Да уж, наверное. — Буфо хитро взглянул на Профессора.

Твикенгем заметил, что преимущество на его стороне.

— Вероятно, господин Эскаргот, вы привыкли сочетать приятное с полезным и потому делаете нам большое одолжение. Его Величество будет очень рад.

— Знаю и с удовольствием помогу. Но от этого путешествия должна быть какая-то выгода.

«Конечно, выгода!» — чуть не крикнул Буфо, которому все это страшно не нравилось. Но Твикенгем бросил на него яростный взгляд и тем самым заставил замолчать. Все шло хорошо, и вставлять палки в колеса было совершенно лишним.

Они подошли к очагу, над которым все еще висела рыба, вернее, то, что от нее осталось, — все мясо распалось на кусочки, которые попадали в огонь, и на вертеле остался один лишь скелет.

— Обед, — сказал Эскаргот, указывая на бренные рыбьи останки.

— Выглядит как еда гоблинов, — заметил Дули. — Похоже на те рыбьи кости, которыми на пристани Ивовый Лес были усеяны все разрушенные дома. Ты бы видел, дедушка. Там везде вокруг побывали гоблины, и превратили жителей в призраков, и все они ходят как сумасшедшие. Все какие-то странные.

— Да ты что? — спросил Эскаргот. — Ты сказал — Ивовый Лес? А как насчет Города У Высокой Башни? Там-то все в порядке, верно?

— Там еще хуже, — вставил Профессор.

— Понятно, — произнес Эскаргот. — Я бы хотел побывать в Высокой Башне. Увидеть, что там.

— Это было бы превосходно, — сказал Твикенгем. — Именно то, что нужно.

Решив этот вопрос, все разбрелись кто куда. Джонатан и Дули загасили огонь, хотя рядом не было ничего, что могло бы загореться, — ничего, кроме рыбьего скелета и вертела. Эскаргот собрал и упаковал свои вещи, отвез их к своей субмарине, а затем спрятал лодку среди камней недалеко от входа в пещеру.

Сквайр и Ветка поедали в это время холодного жареного цыпленка с хлебом — они извлекли его из корзины, в которую Твикенгем уложил съестные припасы.

Ахав перебегал от одного к другому, помогая справиться с едой. Сквайр проделал трудную работу по уменьшению количества еды, но все же ее оставалось еще достаточно много — по крайней мере, каждый мог откусить раз или два на обратном пути к Городу-На-Побережье. Эскаргот съел почти столько же, сколько и Сквайр, — видимо, он был рад пообедать чем-то, кроме рыбы. Он держался простодушно и был в хорошем настроении, даже лучшем, чем все остальные.

Хотя, по мере того как Эскаргот становился все более искренним и сердечным, а настроение Дули улучшалось, Джонатан испытывал некоторое подозрение по поводу всего происходящего. Буфо по-прежнему был угрюм и раздражителен и быстро писал что-то на листке бумаги; время от времени он отрывался от своего занятия, задумчиво почесывал бровь и спрашивал совета насчет какого-нибудь слова у Желтой Шляпы. К тому времени, когда они были на полпути к городу, веселость Эскаргота распространилась на всех, кто был на корабле, и он вместе со Сквайром пропел «Смерть старого господина». Буфо упросили продекламировать свое стихотворение про пикуля-путешественника, и старик Эскаргот настолько благоприятно отозвался об этом творении, что Буфо шепнул Джонатану и Профессору, что, возможно, он прежде недооценивал Эскаргота. Поздним вечером они прибыли в Город-На-Побережье, и все были в очень хорошем настроении. Твикенгем и Эскаргот отправились во дворец. Джонатан, Дули, Ахав и Профессор Вурцл вернулись в «Луну и Шляпу», с тревогой и беспокойством ожидая завтрашнего утра.

Улицы были хорошо освещены, но на город опустился туман. Он обволакивал фонари, и свет их становился тусклым. Это был холодный и мрачный вечер — один из тех, когда замерзаешь до костей и хочется надеть под пальто еще и теплый свитер. Когда путешественники добрались до «Луны и Шляпы», они обнаружили, что вестибюль и столовая пусты. Хотя само по себе это не было так уж необычно. Странным было другое — с кухни не доносилось привычных запахов, которые каждый раз словно приветствовали входящих. И Джонатан, и все остальные были страшно голодны и хотели только одного — поужинать и лечь спать.

— Монрой! — крикнул Джонатан, надеясь, что сейчас появится хозяин. В ответ послышались лишь громогласный стук и грохот, доносившиеся со второго этажа. — Монрой колотит обо что-то наверху.

Профессор кивнул:

— Надеюсь, он всего лишь отбивает кусок мяса. На мгновение стук утих, но тут же возобновился опять. Кто-то, может, и сам Монрой, как сумасшедший топал ногами по полу. В промежутках между ударами стали слышны приглушенные звуки, как будто кто-то кричал через слой ткани.

— Ммммм! Ммммм! — И тут же следовали звуки ударов.

Профессор тяжело опустился на стул у догорающего огня в камине, а Джонатан положил на угли несколько кедровых лучинок и стал давить на воздуходувные мехи, пока лучинки не затрещали.

— Монрой столь небрежен, что дал огню погаснуть, — сказал Джонатан. — Обычно же он здесь топит так, что не продохнуть.

— Так-то лучше, — проговорил Профессор, пододвигая стул чуточку ближе.

Дули и Ахав поднялись наверх, чтобы взглянуть, что там затеял этот безрассудный Монрой. Через минуту стуки и грохот стихли, а вместо приглушенного мычания раздались крики Дули. Джонатан подскочил и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки, а следом за ним — и Профессор. И наверху, в коридоре, они обнаружили бедного толстяка Монроя — он был связан, а рот его заткнут концом подбитой ватой куртки, через которую он и издавал свои «ммммм!». Глаза его были выкачены, а на лбу сияла шишка — очевидно, кто-то огрел Монроя его же собственной сковородкой. Как только кляп был вытащен у него изо рта, он начал кричать что-то бессвязное насчет гоблинов и раскидывать руки в стороны в попытке проиллюстрировать ужасные размеры того, кто ударил его сковородой.

Весь коридор был усеян обрывками одежды и разным мусором. Джонатан неодобрительно заметил, что среди прочего хлама валялся и его твидовый пиджак. Из груды ночных рубашек, принадлежавших разным постояльцам, Профессор Вурцл извлек свое необычное устройство. Из его воронки торчала наполовину обглоданная рыбья голова, словно заглядывающая внутрь в поисках чего-то потерянного. Другие рыбьи скелеты были разбросаны по всему коридору, один из них лежал прямо на пороге у входа в комнату Джонатана. От всего этого Профессор пришел в ярость, почти такую же сильную, как и сам Монрой. Он вытащил из своего устройства рыбью голову и с отвращением швырнул ее в шляпу, валявшуюся на полу.

— Проклятье! — воскликнул он, после чего принялся протирать воронку одной из ночных рубашек.

Джонатан заметил, что ярлычок с именем и на шляпе, и на рубашке один и тот же, и понадеялся, что их владелец окажется не лишенным чувства юмора. Он велел Дули бежать во дворец, найти Твикенгема и предупредить Короля Грампа о нашествии гоблинов, которое показалось ему особенно зловещим предзнаменованием. До этого Джонатан никогда не слышал о какой-либо деятельности гоблинов на побережье. Не прошло и пяти минут, как Дули вернулся обратно, но не один, а вместе с Твикенгемом и Эскарготом.

Комнаты путешественников были почти так же беспорядочно забросаны разным мусором, как и коридор. Вокруг валялась не только их одежда. В комнату Джонатана гоблины притащили ветку с намотанной на нее веревкой для сушки белья, причем на веревке было и само белье, и совершенно удивительный корсет из китового уса.

— Как они посмели дотронуться до вещей моей жены! — взревел Монрой, вновь выходя из себя. — Это просто неслыханно! Что же будет дальше, интересно?! Если они добрались до денег, они очень пожалеют об этом!

— Хорошо, что не тронули книги, — сказал Джонатан, с радостью убеждаясь, что его картонная коробка с книгами в полном порядке.

— Это еще не все, — произнес Эскаргот. — Были ли у кого-нибудь еще такие вещи, которые могли привлечь гоблинов? Обычно они ограничиваются тем, что рвут все в клочья. В то же время, как они могли очутиться так далеко от своего леса? Странные времена пошли. Очень странные.

— Очень вероятно, — сказал Твикенгем, — что гоблинов послал их хозяин.

— Более чем вероятно, — согласился Эскаргот.

— Дайте я с ним разделаюсь! — закричал Монрой. — Посмотрим, кому он тут хозяин!

Джонатан и Профессор, однако, не жаждали с ним встретиться. Хотя и были почти уверены, что это им еще предстоит. Эскаргот был бледен и выглядел несчастным — более несчастным, чем в то время, когда узнал, что к нему собираются в гости, — перед тем, как скрыться в своей субмарине.

— Да, — глухо произнес он, — это его работа.

Они прибрали комнаты и выкинули мусор и рыбьи кости в окно. Из тумана доносились громкие звуки, и Джонатан был уверен, что это смеются и хихикают гоблины. Он увидел, что это сильно насторожило Профессора, но решил не обращать на них внимания. В конце концов, с этим ничего не поделаешь.

Глубокой ночью, поев холодного пирога с мясом и сыром и запив его пинтой-другой эля, все разбрелись по своим комнатам. Джонатан плотно прикрыл окно, хотя ему очень нравилось дуновение ночного бриза. Он согласился с Профессором и Эскарготом, что разумнее всего встать не позже шести часов. С того дня все словно негласно договорились, что Эскаргот должен отправиться в верховья вместе с ними. Да и сам он вел себя так, словно запланировал это путешествие на несколько недель.

Рассвело быстро, и Джонатан пожалел о том, что не предложил встать на час-два позже. Ему казалось, что он заснул минуту назад, не больше. Ахав был свеж как огурчик и готов к походу, словно знал, что через пару часов они отправятся домой. Джонатан занялся упаковкой вещей — на это у него ушло всего несколько минут, потому что одежды было совсем немного, — а затем оттащил книги и дорожную сумку вниз, в вестибюль, где встретил Дули и Профессора.

Монрой выглядел значительно лучше вчерашнего; даже шишка исчезла с его лба — от нее осталось лишь багровое пятно. Он принес кофе, и все уселись за стол.

— Этот старик, там, наверху, — сказал он, указывая через плечо большим пальцем в сторону лестницы, — странный какой-то. Всю ночь не сидел на месте, все ходил по своей комнате. У него бутылка там, что ли? С этой своей бородой и всем остальным он похож на сумасшедшего.

— На самом деле, — сказал Джонатан, — тот джентльмен наверху — это дедушка Дули. Что же касается бутылки, то я ничего не могу сказать насчет этого.

— О, конечно, конечно. Это дедушка нашего юного Дули? Интересный тип, я бы сказал. Должно быть, он никак не мог справиться с окном. Оно разбухает, когда погода влажная. Капелька парафина — и все в порядке.

— Где твой дедушка, Дули? — спросил Профессор Вурцл. — Он что, любит поспать?

— Только не он, — ответил Дули. — Дедушка встает с петухами. «Время летит так же быстро, как стрела, — любил говорить дедушка, — а дело же делается так же медленно, как растет банановое дерево».

Монрой закивал, соглашаясь, затем секунду подумал и, прежде чем встать со своего места и скрыться в кухне, покачал головой.

— Золото, а не человек твой дедушка, — заметил Профессор. — Должно быть, он философ по натуре.

— Я совершенно уверен, что да, — ответил Дули. — Но он не делает на этом деньги.

— Философы никогда не делают на этом деньги, — заметил Джонатан, — но ничего не сдвинется с места, если мы все утро будем сидеть, потягивая кофе. Пойди разбуди дедушку, Дули. И принеси ему чашечку кофе.

Дули с шумом затопал по лестнице, стараясь не опрокинуть чашку с кофе. Каждое утро, несмотря ни на что, Дули пребывал в приподнятом настроении, и если бы это был не Дули, а кто-то другой, то это обязательно бы раздражало Джонатана. Но когда он не вернулся через пять минут, Профессор решил подняться наверх сам. Крик Дули заставил Джонатана вскочить на ноги, а Монроя — выбежать из кухни. Вдвоем они взбежали по лестнице и обнаружили, что комната Эскаргота пуста, как спущенный шарик. Окно было открыто настежь, и кружевная занавеска качалась от дуновения теплого воздуха, выплывая из дома в холодную утреннюю дымку. Постель Эскаргота стояла нетронутой, он явно не спал на ней ночью; она была лишь немного смята, видимо, оттого, что на ней сидели.

— Сбежал! — воскликнул Монрой, но не гневно, а изумленно — оттого, что Эскарготу показалось необходимым уйти именно через окно, соскользнув вниз по водосточной трубе, а не через дверь, как сделал бы всякий другой человек.

— Это гоблины его забрали, — сказал Дули чуть не плача. — Просто выкрали его. Они следили за ним прошлой ночью.

Джонатану это не казалось таким уж невероятным, и ради Дули он хотел бы, чтобы это оказалось правдой. Профессор, однако, был совсем иного мнения.

— Это точно, что гоблины были здесь прошлым вечером, Дули, — сказал он, — но они не возвращались и не выкрадывали твоего дедушку. Я, конечно, не сыщик, — продолжал он, искоса глядя на всех сквозь стекла очков, — но здесь ничто не говорит о том, что он дрался с гоблинами. И мне не нравится, что он всю ночь расхаживал по комнате, как сказал господин Монрой. Я скорее готов согласиться с тем, что Эскаргот просто удрал, черт его побери. Иначе он ушел бы как-нибудь по-другому. Будь я проклят, если мы будем сидеть и ждать, в то время как Твикенгем займется его поисками. Если он не хочет прийти, он не придет. Мы не можем держать его своим пленником.

— Лучше всего, если мы дадим знать об этом Твикенгему, — сказал Джонатан. — В конце концов, командир он.

— Твикенгем в курсе, — раздался сзади чей-то голос. Все обернулись и увидели самого Твикенгема, с хмурым видом стоящего в дверном проеме. Эльфы хмурились очень редко, обычно они казались всем маленькими весельчаками, но Твикенгему сейчас было не до веселья.

— Около четырех часов ночи он украл лошадь на южной заставе, — разъяснил Твикенгем. — Дал хозяину лошади немного снотворного и скрылся на побережье.

— Вернулся в Гавань Дроздов, — предположил Джонатан.

— Возможно, — сказал Твикенгем. — Но может быть, и нет. Кто знает? От этой гавани нас отделяет несколько сот миль леса. Могут пройти недели, прежде чем мы схватим его. Вы правы, Профессор. Мы и так уже задержали вас здесь предостаточно. Плот и все припасы ждут двумя милями выше по реке. Мы отправляемся сейчас же. Во дворе стоят лошади.

— Лошади! — воскликнул Дули, которому никогда не доводилось ездить верхом. — Да, сэр, прошу прощения, сэр, но можно мне пройти этот путь пешком и дождаться вас там. Я быстро бегаю, потому что у меня гибкие кости на коленях.

— Тебе понравится езда верхом, — сказал Твикенгем, и его тон был скорее приказным, чем упрашивающим.

Путешественники вышли на улицу, погрузили свои вещи в небольшой экипаж и, с радостью убедившись, что с ними едут и коротышки, поскакали по дороге, идущей вдоль реки. Дули действительно был точен относительно того, что он может бегать очень быстро, — но только из-за того, что маленькие лошадки гномов бежали еле-еле, особенно лошадь, на которой восседал Сквайр, — видимо, он был слишком тяжел для нее. Лошадка Дули постоянно останавливалась, чтобы сорвать листок-другой. Дули хватался за поводья и дружески что-то кричал лошади, но все было бесполезно. В конце концов Твикенгем взял у Дули поводья и повел его лошадь сам. Дули казался слегка смущенным, но все же был рад, что лошадка поела, поскольку она, по-видимому, получила от этого большое удовольствие.

Плот был пришвартован к маленькому пирсу, уже за городом. Он был почти такой же, как и прежний, только на нем виднелся дополнительный парус и большое гребное колесо. С таким оснащением они могли хорошо идти все время, независимо от того, дул ветер или нет. Путешественникам понадобилось совсем немного времени на то, чтобы закинуть свои вещи на борт, проверить снаряжение и припасы и отдать швартовы. Труднее всего оказалось сказать «прощай» четырем коротышкам, которые должны были теперь отправиться по дороге вдоль реки в сторону Горной Страны эльфов и территории, на которой проживали коротышки.

Немного успокаивало то, что Сквайр Меркл казался все таким же веселым и жизнерадостным.

— Мы отправляемся воевать! — крикнул он, размахивая пухлой рукой. — Мы побьем их палками!

— Это мы их побьем, Сквайр, — сказал Джонатан. — А с вами мы еще встретимся где-нибудь. Я в этом просто убежден.

— Возможно, мы будем встречаться чаще, чем вы предполагаете, — сказал Буфо. — Мы вернемся к себе, чтобы собрать армию, а затем поднимемся к Стутону и устроим там охоту на гоблинов.

Сквайр вытащил из ножен короткий клинок и принялся размахивать им с криками:

— Привидения, прочь!

— Эй! — воскликнул Ветка, которого Сквайр едва не пронзил своим клинком.

Сквайр чуточку успокоился и убрал клинок на место. Все принялись пожимать друг другу руки. Приятный ветерок дул в сторону берега, и негромко шумел прибой. Твикенгем заметил, что время не терпит, и путешественники соскочили с причала на плот. Они махали четырем коротышкам, которые уже шагали вверх по дороге. Пока Джонатан раскладывал и ставил парус, Твикенгем вскочил на лошадь и ждал на причале, когда они отплывут. Сильно давя на румпель, чтобы плот вынесло в сторону стоячей воды у берега, путешественники начали свой путь домой. Паруса надуло ветром, и плот наконец поплыл. Твикенгем наблюдал за ними до тех пор, пока они не скрылись за первым поворотом. Утро было приятным, и Джонатан понял, что он совершенно спокоен и даже рад, что вновь плывет по реке.

Туман окутывал побережье. Он был густой и влажный, и поэтому большую часть дня Дули провел в рубке. Снаружи моросил мелкий дождичек. Куртка Джонатана пропиталась сыростью почти насквозь, а его волосы завились и торчали во все стороны, словно наэлектризованные. Одна прядь особенно настойчиво свешивалась Джонатану на лоб и закрывала глаза, и сколько он ни приглаживал и ни причесывал волосы, эффекта не было никакого.

Твикенгем позаботился о том, чтобы на плоту были установлены деревянные стулья, и Джонатан с Профессором удобно устроились на двух из них. Но у Джонатана от этого возникало ощущение, что он не путешествует, а совершает экскурсию. Если бы мимо прошло рыболовное судно или торговая баржа, оборудованные самым обычным образом, без роскошеств, Джонатан чувствовал бы себя довольно глупо — он расселся на палубе с таким видом, словно ждал, когда же ему преподнесут чашечку кофе. Но было так туманно, что прошедшие мимо несколько лодок были почти не видны, и они держались посередине реки, чтобы не натолкнуться на мель. Время от времени впереди и немного правее Джонатан видел призрачные очертания судов, которые больше походили на груду рангоута и такелажа, освещенные бортовыми огнями, — эти суда медленно плыли в сторону порта. Приглушенные голоса членов команды были слышны по всей реке. Прежде чем Джонатан увидел очертания приближающегося траулера, он сумел различить хриплый, низкий голос — кто-то устало рассказывал, что он уже двадцать лет не был в «Луне и Шляпе» за кружкой эля. Другой голос ответил: «Да», а затем все стихло.

Джонатану было ужасно грустно слышать подобное, и он чуть не крикнул этим двум, что сам чувствует то же самое, несмотря на то что за пинтой эля он сидел прошлой ночью. Наверное, в том, что день такой серый и унылый, был виноват туман.

Проплывая вдоль берега и держась от него довольно близко, путешественники могли разглядеть лишь редкие фермерские дома, которые появлялись и тут же исчезали в мутной дымке. Они прошли устье маленькой речушки, оба берега которой густо заросли гигантской ольхой, увитой диким виноградом. И Джонатан, и Профессор Вурцл вспомнили это место, хотя тогда, когда они плыли вниз по реке, оно казалось более веселым и привлекательным, чем сейчас — с мокрыми деревьями, темнеющими в серой дымке. Когда они были футах в тридцати от берега, послышалось рычание какого-то зверя — медведя, а может быть, и лося, — а затем как этот зверь, прошлепав по мелководью, убежал в лес.

Большой удачей было то, что Твикенгем дал им карту реки. Хотя заблудиться здесь было практически невозможно, никто из них не знал Ориэль достаточно хорошо чтобы точно определить, сколько они уже проплыли и где находятся. Путешественники узнавали случайные ориентиры вроде устья речушки или острова, который они обходили с левой стороны, но не могли определить, какое расстояние было между этими ориентирами, потому что плот то тащился как улитка, то летел словно птица.

Карта Твикенгема была нанесена на длинный лист бумаги, скрученный наподобие свитка. В развернутом виде карта имела десять, а то и двадцать футов в длину, и на нее были нанесены почти все фермы, расположенные по обеим сторонам реки, все стремнины, даже самые маленькие песчаные отмели, поваленные деревья и корпус траулера, потерпевшего крушение милях в двадцати вверх по реке. Они полдня занимались тем, что, рассматривали карту, отыскивали на ней ориентиры и наблюдали за судами, которые шли посередине реки и. исчезали во мраке.

Ни Джонатана, ни Профессора не привлекала возможность вновь столкнуться со шхуной. Поэтому на носу и корме установили фонари — то, что они обязательно бы сделали во время путешествия вниз по реке, будь эти фонари под рукой.

Наконец Джонатан зашел в рубку и, стараясь не разбудить Дули и Ахава, которые спали на приготовленной для них постели, стал рыться в специальном шкафчике с припасами, пока не нашел кофейник, кофе и чудесную маленькую походную печку, которая представляла собой жестяную банку, набитую скрученной бумагой и восковыми свечами. Из свечей торчали фитили, а банка была установлена на металлической подставке с решеткой. В шкафчике обнаружилось и несколько других печек с топливом. С помощью такого оборудования прямо на палубе легко можно было сварить кофе, и Джонатану это казалось ужасно романтичным, если учитывать то, что он нашел и хорошую деревянную печку, на которой можно было готовить прямо в рубке.

Запах крепкого кофе для Джонатана и Профессора, наверное, был лучшим ощущением за последнее время. Джонатан пожалел, что рядом не было Буфо и Желтой Шляпы, а то бы они наверняка сочинили поэму о кофе. Вспоминая об огромном количестве ужасных стихов о любви, которые не были знаменательны ничем, кроме того, что отнимали зря время как у читателя, так и у самого поэта, Джонатан с удивлением отметил, что кофе, пожалуй, никогда в стихах не был увековечен. О всяких других напитках было написано, вероятно, множество стихов, хотя единственное, что в тот момент пришло Джонатану в голову, — это строчки вроде «пивом напиваться — ничего не бояться». Когда же он вспомнил эти сроки, то решил, что они совершенно пусты и бессмысленны.

Так или иначе, но запах кофе был настолько дурманяще-приятным, что разбудил Дули. Вместе с Ахавом он вышел на палубу, держа в руках несколько ломтей хлеба и вилку для его поджаривания. День немного прояснился, и все перестало казаться таким мрачным, особенно когда они начали потягивать крепкий кофе и есть поджаренный хлеб, выпеченный в пекарне Экройда.

Фермы на берегах встречались все реже и реже, а леса между ними казались все более темными и дремучими. За последние два часа мимо не прошло ни одно судно, если не считать каноэ, которое вообще казалось пустым. Джонатан решил, что нужно спасти лодку, но решение это пришло к нему слишком поздно, когда каноэ уже унесло течением и они не смогли бы его поймать. Небо по-прежнему оставалось затянутым пеленой тумана. Джонатан подумал, что те двое с рыбацкого траулера, наверное, сейчас сидят в «Луне и Шляпе» и потягивают свой эль, а старик Монрой накалывает куски мяса на вертел, в то время как его жена чистит картофель и готовит начинку для пирогов. Он отхлебнул немного кофе и стал думать об этих пирогах, пока не задремал.

Но внезапно его разбудил чей-то голос.

— Я бы тоже не отказался от чашечки кофе, — произнес он.

Джонатан взглянул на Профессора, который стоял у руля.

— Тогда надо его сварить. Заварю-ка новый.

Дули стал оглядываться вокруг, словно ища некий призрак, который и сказал все это.

— Если я выпью еще немного вашего кофе, то буду весь вечер возбужден.

— Я ничего не говорил, — сказал Профессор.

Джонатану вспомнился первый день их путешествия из городка Твомбли, когда Дули заявил о своем присутствии. Его теория относительно говорящей собаки казалась тогда вполне разумным объяснением, но сейчас она бы не сработала, потому что Ахава, который крепко спал, совершенно не волновал кофе, и вряд ли можно было предположить, что ему приснился сон об этом напитке.

— Вы что, глухие, ребята? — вновь раздался тот же голос.

— Должно быть, это разговаривают на каком-то другом судне, — предположил Профессор. — Посмотри-ка внимательно, Джонатан.

Джонатан приподнял вверх фонарь. Он всматривался в туман и прислушивался, стараясь уловить скрип такелажа или шлепанье воды о борт судна. Но туман уже немного рассеялся, и Джонатану стало ясно, что вокруг на протяжении пары сотен ярдов нет ни одного судна. Это было непонятно. Он опять сел на место и наколол на вилку кусок хлеба. Но едва он намазал на него варенье, как откуда-то, по-видимому с крыши рубки, раздалось пение:

Затем кусок хлеба, насаженный на вилку, был схвачен кем-то и поплыл по воздуху, после чего исчез в невидимом рте.

Изумленный Профессор потянулся было к своему необычному оружию, которое он починил, но тут вспомнил, что оно вообще-то не было ружьем.

— Осторожнее, — предупредил он, кося глазами в разные стороны. — Тут какая-то чертовщина.

Неожиданно шляпа Профессора, потрепанная твидовая шляпа, поднялась в воздух, а затем так же спокойно опустилась на его затылок.

Дули захохотал как сумасшедший и закрыл рукой рот, стараясь подавить смех.

— Ну, Дули, мальчик, — раздался тот же самый голос. — У тебя и в самом деле есть чувство юмора. Как тебе мой плащ?

— Какой плащ? — спросил Дули, оглядываясь вокруг себя украдкой. — Не вижу никакого плаща, сэр, прошу прощения… Дедушка, это ты?

— Конечно я, — ответил старик Эскаргот откуда-то сверху, должно быть, с крыши рубки. — А может быть, ты думаешь, что я — проклятый гном Шелзнак?

— Уфф, — выдохнул Джонатан, а Профессор поправил на голове шляпу.

— Я был здесь все время с вами, парни, притаился, как скумбрия. Не хотелось обнаруживать себя до тех пор, пока мы не проплыли мимо последнего дома. Неизвестно ведь, кто там прячется. Но даже сейчас, по-моему, лучше не шуметь. — Раздался грохот, а затем шаги — это Эскаргот слез с крыши рубки. — Могу я воспользоваться вашей чашкой, Профессор? — спросил он, и в тот же момент чашка поплыла по воздуху, окунулась в воду и встряхнулась. В кофейнике еще оставалось немного кофе, и его остатки, черные как угольная пыль, горячим потоком вылились в чашку. Третье сиденье заскрипело, и чашка с кофе повисла над ним в воздухе.

— Я знал, что ты не вылез в окно, дедушка, — сказал Дули. — А они говорили, что ты сбежал и скрылся на побережье.

— Они дураки, Дули, мой мальчик. Хозяин гостиницы так же умен, как вон то дерево. Он всю ночь проторчал у замочной скважины. Наверное, думал, что я стану красть его полотенца. Тогда я тоже посмотрел на него в замочную скважину и подмигнул ему. Он сразу же отпрянул, и как только уполз в свою комнату, я вышел через парадный вход. Какой дурак станет лезть через окно, если у него под рукой есть дверь?

— Ха! — воскликнул Джонатан. — Я так и думал. Это Твикенгем все подстроил.

— Почти догадался, парень, — сказал Эскаргот. — Только подстроил все это я. Как вы понимаете, я не очень нравлюсь этому Шелзнаку. В свое время мы заключили сделку. И я понимаю, что у него сейчас в руках то, чего он не должен был иметь. Но и я получил от него несколько животных, которые ни на что особо не годились, были слишком маленькими. Но был там и один хороший зверь, парни. Поросенок, он жил в специальном ящике. По крайней мере, он выглядел как поросенок, в частности нос и лапы. Он чуял серебро эльфов за полмили — прямо как те свиньи, которых держат коротышки для сбора шампиньонов. Я сделал вид, что обменял его у бродячего музыканта, и хранил от всех в тайне. Мы счастливо пожили вместе, должен вам сказать, — там, в Белых Скалах.

— Что же случилось с этим поросенком? — спросил Джонатан.

— Умер бедняга. Но рано или поздно это все равно случилось бы с ним. Он и наполовину не был обычным поросенком, его собрали из каких-то кусков и обрезков. Проклятое сумасшедшее существо. Дьявол, вот как я звал его, да и сейчас называю так же. Но со мной ему было лучше, чем с этим проклятым гномом. Он хотел было приделать ему крылья.

— Вивисекция, вот как это называется! — закричал Профессор.

— Значит, то животное у реки, которое хотело перегрызть веревки… — начал Джонатан.

— Просто отвратительно, — закончил Профессор.

— А у тебя никогда не было таких животных? — спросил Дули. — Ни одного из этих отвра-как-их-там?

— Было, и не одно, — произнес Эскаргот. — Вот поэтому-то я и здесь, понимаете? Никто, кроме меня, не был в той проклятой башне. И я поклялся никогда туда не возвращаться, ни за какие сокровища гоблинов во всем их Лесу. Даже за горшок золота троллей.

— Так почему же вы возвращаетесь? — спросил Джонатан. — Сейчас вы были бы уже на полпути к Островам.

— Ну… — замялся Эскаргот, — да, я мог бы отправиться туда. Но я также могу сделать это весной. Отправился бы туда с Дули на субмарине. Какую роль играют несколько месяцев! Я не хотел бы давать повод для пересудов, что, мол, этот Теофил Эскаргот, Джентльмен Путешественник, сбежал перед началом сражения. Нет уж, сэр. Если этот гном начнет рвать и метать — а он начнет, даю вам слово, — то с ним я буду разговаривать там, а не на Очарованных Островах.

— Урра! — закричал Дули. — Мы отстегаем его, да, дедушка?

— Да, Дули. Дадим ему как следует на орехи.

— Скажите, а вы ничего не слышали о Ламбогском шаре? — спросил Профессор.

— О каком шаре? — переспросил Эскаргот.

— Шар, который был украден у эльфов лет сто назад, а может, и больше, — объяснил Профессор. — Это чистый кристалл — настоящий кристалл эльфов, а не обычное стекло, — большой, как дыня. Я сам его не видел, но говорят, что в нем кружатся облака, а сам он темно-синий, как ночное небо. И внутри него еще серебряная луна и звезды. Если шар положить перед освещенным окном, с ним начинают твориться чудеса. Звезды и луна кружатся по кругу, рядом с ними плывут облака, а может быть, конечно, это только так кажется, и каждый, кто вглядывается в этот шар, находит там себя и может парить в нем вместе со звездами и лететь туда, куда он хочет. А ваш приятель Бумп, Джонатан, большую часть своих книг написал лишь после того, как пообщался со старым Ламбогом в городе Коуг. Говорят, что стеклодув тот жил лет триста тому назад и что никогда не было ему равных и не будет. Я этому не верю ни на грош, — сказал Профессор и, стараясь смягчить свое высказывание, добавил: — Но я хотел бы спросить у вас, слышали ли вы что-нибудь об этом?

— Интересная история, — произнес Эскаргот. — И мне кажется, я что-то такое слышал — вспоминаю после вашего рассказа. И еще я как будто слышал, что этот шар сейчас находится у одного гнома.

— А я подумал, вдруг он у вас, — сказал Профессор. — У этого Шелзнака целая коллекция эльфийских чудес. Но они не все по праву принадлежат ему. — Профессор словно собрался бросить на Эскаргота взгляд, но поскольку он не был уверен, где именно тот находится, то даже не стал искать его глазами.

— А почему этот Ламбог не сделал еще такие шары? — спросил Джонатан.

— Он пытался, — ответил Профессор. — Он и разные другие стеклодувы. То пресс-папье, что ты купил в Городе-На-Побережье, — это была копия, я в этом уверен. Но в первом шаре была допущена какая-то ошибка. Даже старик Ламбог не понял, что именно произошло. Может быть, огонь был слишком сильным, или по ошибке в шар попала пыль эльфов или капелька эля, не знаю — случиться могла любая из тысячи неожиданностей.

— Ну, — произнес Эскаргот после долгого молчания, — если Шелзнак завладеет этим плащом, тогда он будет иметь все три главных чуда эльфов. Эти эльфы довольно расточительно обращаются со своими чудесами, верно? Вы можете украсть у них что-нибудь, а они за это дадут вам магический плащ. Звучит так, словно тут есть какая-то мораль. Или очень большая глупость.

— Думаю, мы скоро это узнаем, — сказал Профессор Вурцл, — тем или иным образом.

Джонатан вдруг осознал, что все это время они разговаривали с невидимкой, и решил побольше узнать об этом плаще.

— Что это за плащ такой? — спросил он.

— Этот плащ Твикенгем называл «тот самый плащ-невидимка». Именно тот самый, а не просто плащ. Он немного тесноват мне, но эльфа он прикрывает с головой, как тент. Вот, взгляните.

Джонатан, Дули и Профессор уставились на чашку, висящую в воздухе, которая через минуту исчезла. Затем так же внезапно она появилась вновь. Наконец она оказалась на крыше рубки, а секунду спустя в воздухе появилась сигара. Затем она тоже исчезла, а вместо нее показались очки, которые тут же были водружены на невидимый нос.

— Очки нужны мне для чтения, — объяснил Эскаргот. — Стареть — это плохо. Вы ничуть не становитесь мудрее, а просто постепенно разваливаетесь на части.

— Но куда деваются все эти вещи, дедушка? — спросил Дули, стараясь не упустить момент, когда очки наконец исчезнут.

— Они оказались в этом проклятом плаще. На самом деле он больше похож на куртку, чем на плащ, вот что я скажу. Но у куртки, по крайней мере, есть рукава. И он ни черта не греет — как будто его вообще нет. Я был бы очень признателен, если бы вы дали мне запасные постельные принадлежности, парни, если вам не трудно. Я здорово замерз сегодня утром. Твикенгем сказал, чтобы я не отправлялся слишком быстро, а кто я такой, чтобы спорить с Твикенгемом? Никогда не спорьте с эльфом, который дает вам плащ-невидимку, — вот мой девиз, и пока что он меня не подводил.

— Полагаю, это так, — сказал Профессор, который, насколько подозревал Джонатан, думая об Эскарготе как о болтуне, и улыбнулся. Джонатан же был несколько иного мнения. Ему скорее нравилось то, как Эскаргот относился к жизни. Сам он предпочитал относиться к людям с доверием. Но ему хотелось знать, действительно ли Эскаргот настолько спокойно относился к своему возвращению в Высокую Башню, как хотел это показать, или нет? Если да, то он и в самом деле был удивительным человеком, этот дедушка Дули.

Они продолжали плыть и после наступления темноты, чтобы воспользоваться ветром, который очень помогал им. Участки реки, на которых часто шли суда, остались далеко позади, и Ориэль была такой широкой и текла так неторопливо, что путешественники нисколько не боялись натолкнуться на камни или попасть в стремнину. Поздно вечером плот выплыл наконец из тумана. В вечерних сумерках они чувствовали себя в безопасности и поэтому не прекращали движение — Профессор стоял у руля, а Джонатан был впередсмотрящим.

Но к полночи они оба выдохлись. И чем дальше, тем более бесполезной казалась им спешка. И уже в половине первого, если бы Джонатану предложили выбор — восьмичасовой сон или обладание картой с обозначением закопанных сокровищ, — он предпочел бы первое.

— Я все, Профессор, — сказал он, плотнее закутываясь в куртку, — давай бросим якорь, прямо здесь, и заночуем.

Но вместо ответа Профессора он услышал громкий храп. Джонатан обернулся и увидел, что его друг спит, привалившись головой к ручке руля. Плот все еще шел довольно ровно, хотя ветер почти стих. Убрать паруса и бросить два якоря, по одному с каждого борта, было совсем не так уж трудно. Плот держался прямо, кормой к побережью, но когда якорь, сброшенный с правого борта, зарылся в грунт, плот развернуло почти целиком. Якорь левого борта зацепился секундой позже, и плот оказался подвешенным на двух якорных цепях, подобно водным лилиям, плавающим в стоячей воде. Джонатан очень бы хотел, чтобы якоря прочно зацепились за корягу. Но он боялся, что проснется через несколько часов и обнаружит, что якоря не удержались и плот несется обратно и уже проплыл полпути к побережью. Однако гномы были моряками и, очевидно, неплохо разбирались в якорях, хотя единственный способ проверить их надежность — это испытать в деле. Наконец Джонатан затушил фонари, но почти сразу же пожалел об этом — луна не давала почти никакого света, а ночь была такой темной, что он, пробираясь на корму, споткнулся о сиденье на палубе.

Он растормошил Профессора, и они оба пошли в рубку и забрались в свои спальные мешки.

Второй день был так же беден событиями, как и первый. Прибрежный туман полностью рассеялся, и солнце оказало любезность, появившись после полудня. Эскаргот решил, что лучше он вообще не будет снимать плащ, ни днем ни ночью, — вдруг их навестят какие-нибудь ползучие речные твари или случайно мимо будет пролетать ворона, которая окажется любимицей это страшного гнома.

Джонатана вполне устраивало такое положение вещей. На пути к побережью было предостаточно всяких таинственных происшествий, и его жажда приключений сейчас вполне удовлетворена. Кроме того, и Джонатан, и Дули, и Профессор принимали во всем этом участие исключительно как зрители. А если бы кому-то стало известно, что вместе с ними плывет и Эскаргот, то кто мог знать, какие опасности и беды ждали бы их впереди?

Поэтому Эскаргот снимал свой плащ только для того, чтобы умыться. Однажды он вынул обе руки из рукавов и вдруг стал виден, вместе со своим плащом, который выглядел вполне обычно. Оказалось, для того чтобы он и его одежда были полностью невидимы, достаточно вдеть в рукав хотя бы одну руку. Эскаргот был такой же седой и такой же бородатый, как в тот день, когда они нашли его в Гавани Дроздов. Он объяснил, что создавал «некий образ» и надеялся сойти за пирата во время путешествия в апреле. По-видимому, чем более дико выглядел пират, тем более высоко его оценивали в определенных кругах.

Джонатан всегда думал об Эскарготе как о человеке пожилом — наверное, потому, что Дули постоянно называл его «старый дедушка». Но в то же время он считал, что того никак нельзя назвать стариком в общепринятом смысле этого слова. У Эскаргота волосы были черные как смоль, и хотя у него пробилось уже несколько седых волосков в бороде, об этом пока совершенно не стоило беспокоиться. Когда Джонатан увидел Эскаргота впервые, а было это довольно давно, тот показался ему щеголем. Его борода — или, скорее, бородка — была коротко и аккуратно подстрижена. Он носил высокую шляпу, в руках держал тросточку с серебряным набалдашником и никогда не появлялся в городе в дневное время без галстука, приколотого булавкой. Он поражал собеседников культурой речи, и в высказываниях его не было того морского жаргона, который появился позднее. При встрече он говорил «добрый день, сэр» и отвешивал легкий поклон и в разговоре тут и там вставлял «прошу» и «извольте». В то время Джонатан был весьма юн, ему очень нравились такие манеры, и он даже старался подражать им. Со временем, однако, он понял, что всегда был и остается простым Джонатаном Бингом и вся эта манерность была ненужной и глупой.

Несколько лет спустя Эскаргот появился вновь — он много путешествовал, но редко где надолго останавливался, — и тогда уже у него были пара очков с круглыми стеклами и твидовый костюм; он ходил по домам и продавал поваренные книги. Затем он опять исчез, и тогда от побережья до Белых Скал о нем стали ходить самые дикие и невероятные слухи.

Стоило Эскарготу снять свой плащ, и он тоже стал видимым. И хотя Джонатан не знал точно, как он должен выглядеть, но немного разочаровался. На первый взгляд плащ казался совершенно обычным, и никому бы, пожалуй, не пришло в голову, что это — одно из чудес эльфов. Он был белый, и только на складках казался розоватым. И вот однажды, когда они путешествовали уже три дня, Эскаргот снял плащ, и Джонатан увидел его настоящий цвет. Сквозь окно на него пролился сноп солнечного света, и он засиял всеми цветами радуги.

На солнце он переливался, и цвета двигались, как живые, а в тени внезапно тускнели и бледнели. Когда же Эскаргот сунул руку в рукав, плащ тут же исчез, разумеется, вместе с Эскарготом. Джонатану все время приходилось беспокоиться о том, как бы не наступить ему на ногу, и каждый раз проверять спальный мешок и сиденье на палубе, чтобы понять, не заняты ли они. Шкафчики открывались и закрывались, вода наливалась в чашку, висящую в воздухе, а ножик намазывал арахисовое масло на парящие куски хлеба. Ко всему этому нужно было привыкнуть, как и к тому, что неожиданно рядом с вами раздавался голос. Но, по-видимому, на то, чтобы привыкнуть жить рядом с невидимкой, требовалось не так уж много времени, и путешественники, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, стали относиться к этому довольно спокойно. Весь третий день плот еле двигался, поскольку ветер почти стих. Джонатан думал, как было бы приятно просто лечь на палубу с книгой и погрузиться в чтение, пока ветер на задует вновь. А ветер, несомненно, когда-нибудь да задует. Профессор же, утверждавший, что вокруг них вся долина погружается в руины, считал, что лучше всего не сидеть и ждать ветра, а крутить гребное колесо.

Джонатан подозревал, что Профессором Вурцлом движут главным образом не эти соображения, а желание исследовать работу колеса, действие которого, как оказалось, было наиболее эффективным, когда двое крутили педалями одновременно. Пожалуй, с этой работой мог справиться и один человек, но только если бы он плыл по озеру в тихую безветренную погоду. Однако на реке, даже такой ленивой, как Ориэль, это было бы весьма сложно. На пару с Дули Джонатану удавалось так раскрутить колесо, что плот почти несся по водной глади. Конечно, на самом деле так только казалось, особенно если брать для сравнения поток воды, проносившийся мимо. Относительно берега движение было не столь быстрым. Профессор сказал, что они плыли со скоростью около трех узлов; Джонатан рассчитал, что это примерно та скорость, с какой человек шел бы вдоль берега. Затем он начал рассчитывать точно, за какое время они пройдут все мили, которые отделяют их от городка Твомбли. Потом ради интереса он рассчитал, сколько оборотов делает педалями за двадцать минут и сколько миль они проходят за это время. Оказалось, что всего одну милю, и чтобы пройти половину пути до дома, им с Дули (или кому-то другому) нужно сделать педалями шестьдесят секстиллионов оборотов. Такую цифру было даже страшно представить. Когда Джонатан показал свои расчеты Вурцлу, тот с минутку подумал и сказал, что расчеты почти верны, ну, плюс-минус биллион, и что лучше всего о таких вещах стараться не думать.

Но чем больше Джонатан старался об этом не думать, тем больше он об этом думал. Или думал о том, чтобы не думать об этом. Или через каждые пятнадцать секунд думал о том, что вот сколько времени прошло с тех пор, как он думал об этом в последний раз, и после этого чувствовал себя ужасно глупо. Все это просто сводило его с ума. Но через двадцать минут он уже забыл о том, о чем ему не стоит думать, и не думал об этом. Крутить педали, когда лопасти колеса легко входили в воду, не было таким уж трудоемким занятием, во всяком случае, это было не труднее, чем крутить педали велосипеда. Когда через час Профессор предложил сменить его, Джонатан ответил, что не стоит, потому что он только что вошел во вкус. Дули сказал то же самое, без сомнения испытывая чувство гордости оттого, что и он — очень нужный член экипажа.

Невидимый Эскаргот, сидя на крыше рубки, радостно предложил Профессору забраться к нему наверх, но тот заметил, что крыша может не выдержать и «протянет ноги», как он выразился. Эскаргот согласился, хотя и не столь быстро, как ожидал Джонатан. Вместо этого он рассказал историю о том, как он занимался рубкой леса и потом должен был сплавлять бревна, увязанные в плоты, вниз по реке, от Города Пяти Монолитов к пристани Ивовый Лес. Эта работа сама по себе довольно захватывающая, но, по словам Эскаргота, во время этого путешествия он только и делал, что натыкался на троллей, гоблинов, дикарей и разбойников, которые жаждали завладеть этими бревнами или просто безумно хотели ввести Эскаргота в расходы.

Дули попросил дедушку рассказать историю о том, как он нашел клад из леденцов на палочках, и после недолгих колебаний Эскаргот рассказал ее. Джонатан был совершенно уверен, что Эскаргот, чтобы доставить Дули удовольствие, намеренно привирает.

День незаметно перешел в вечер, и едва зашло солнце, как задул ветер. Путешественники бросили крутить педали и часа три шли под парусами. Но ночь была такой темной, что они два раза подряд натыкались на мели, и им приходилось орудовать шестами, чтобы освободить плот. Путешествие ночью казалось плохой затеей, но, как заметил Эскаргот, за все три дня ветер еще ни разу не дул с такой силой.

Поэтому около десяти часов вечера они бросили якоря в тихой речной заводи — в одной из тех, что покрыты ковром из лилий и весьма похожи на болота, в которые время от времени угрожала превратиться вся река. Заводь была расположена в низине, и все луга вокруг до сих пор были залиты водой, которую принес шторм еще неделю назад. Толстые стволы ив торчали из тихой воды, и на всякий случай путешественники привязали веревку к самому толстому из них.

Эскаргот порылся в своем мешке и извлек оттуда бутылочку хереса и мешочек грецких орехов. При свете одного из фонарей все четверо уселись на палубе и стали грызть орехи и отхлебывать херес, который оказался весьма недурным — его сделали за морем, на Океанских Островах. Джонатан был удивлен, обнаружив, что Ахаву так же нравятся орехи, как и всем остальным, — даже больше, чем Дули, который просто разбивал их ради интереса и один за другим скармливал псу. Было несколько прохладно устраивать пикник на палубе, но ночь выдалась настолько ясной, а звезды сверкали так ярко, что не устроить его было бы просто стыдно. Когда из-за холмов наконец показалась луна, путешественники увидели лишь очень тоненький серп, но ведь два дня назад ее вообще не было. И серп этот глядел очень дружелюбно.

Дули, который под влиянием рассказов Эскаргота все еще находился в состоянии благоговейного ужаса, все же решил, что дедушка слегка привирает, рассказывая о том, как он летал к Луне и был там среди воздушных пиратов. Слово «привирает» показалось Джонатану вполне уместным, но его слегка удивила реакция самого Эскаргота на заявление Дули. Он пробормотал что-то насчет того, что это было давно, и тут же перевел разговор на другую тему. Объяснить это можно было лишь тем, что или эта история на самом деле была из области выдумок, или же, что очень вероятно, в ней должны были упоминаться украденные часы, а Эскаргот очень сожалел об этом факте. Джонатан не был уверен, прав он в своих размышлениях или нет, но, так или иначе, историй о Луне и воздушных пиратах в тот вечер больше не было.

Сменить тему разговора труда не составило. Эскаргот обратил их внимание на дрожащие огни, которые двигались среди деревьев на далеком берегу. Джонатан тут же вскочил и загасил все фонари, какие были на плоту. Путешественники напряженно всматривались в темноту. Света луны оказалось недостаточно для того, чтобы разглядеть, кто там шел. И слышали они лишь шуршание каких-то животных у берега, стрекотание сверчков да кваканье лягушек. Джонатан пристально разглядывал приближающиеся огни, и от попыток разглядеть что-либо в темноте его глаза сделались большими, как тарелки. Дули начал что-то шептать, но Эскаргот зашикал на него. Минут пять они сидели не шелохнувшись и наблюдали за тем, как по тропинке вдоль реки друг за другом прошли шестьдесят или даже восемьдесят гоблинов. По сравнению с той толпой, которая напала на их плот, эти гоблины были на удивление благоразумны — они шли, освещая свой путь полудюжиной горящих факелов. Среди них было несколько гоблинов огромного роста — в два раза больше, чем обычно, то есть почти таких же, как средний эльф. Однако из-за мерцающего пламени факелов сказать, какие именно гоблины отличались высоким ростом, было, как ни странно, невозможно. Когда они вышли прямо к реке и от плота их отделяло всего пятьдесят-шестьдесят ярдов, Джонатан разглядел наконец огромного, страшного гоблина, бледного и безобразного, который выглядел гораздо отвратительнее, чем его товарищи. Но едва Джонатан различил его в толпе других гоблинов, как он вдруг как будто сократился, изменился и уменьшился вдвое, а другой гоблин, рядом с ним, неожиданно увеличился в размере и стал ростом с эльфа, отчего все остальные стали казаться совсем мелкими.

— Что-то нехорошее они затеяли, — прошептал Профессор Вурцл, когда гоблины наконец прошли и только отблески факелов мелькали среди далеких деревьев. — Как вы думаете, куда они направляются?

— Может быть, к первой сторожевой башне, — предположил Эскаргот.

— Хозяин окажет им весьма горячий прием, — добавил Профессор. — Ему не понравились даже мы с Джонатаном и Дули, когда проплывали мимо на полуразвалившемся плоту; воображаю, как ему понравится толпа гоблинов с факелами.

— С таким же успехом они могли отправиться к переправе Сноупа, — сказал Эскаргот.

Джонатан усмехнулся:

— В таком случае они легко могут натолкнуться на компанию Сквайра, и как же им не повезет тогда!

— Будем надеяться, что они не натолкнутся ни на кого этой ночью, — произнес Эскаргот. — Нет, парни, этих гоблинов слишком много для того, чтобы играть с ними в ладушки, и, кроме того, они способны не только на то, чтобы наливать мед в шляпы честных людей.

— Это просто беспрецедентно, — проговорил Профессор, зажигая трубку. — Мне очень сильно не понравились эти гоблины.

— А почему? — поинтересовался Дули.

— Они занимаются плохими делишками, — объяснил ему Эскаргот, — и гадят самыми разными способами.

Джонатан представил себе, как сощурился Эскаргот, и понадеялся, что он на самом деле так же уверен в своих силах, как старается это показать. Этот трудный разговор, когда каждый храбрился, был нужен им до окончания путешествия.

Ночью они решили нести дежурство. Эскаргот вызвался дежурить первым и затем должен был разбудить Джонатана. Сыровар сам предпочел бы дежурить первым, но он целый день крутил педали колеса, и это вымотало его, поэтому он чувствовал себя уставшим, как после продолжительного купания. С другой стороны, проспав всего два часа, ему было бы трудно потом следить за окружающей обстановкой и не уснуть.

Но когда Джонатан проснулся, он увидел, как в окошко рубки бьет солнечный свет, а Эскаргот плещет себе на лицо водой из чашки — его плащ, уже вполне видимый, лежал на его спальном мешке. Чудесные запахи бекона и кофе наполняли рубку, и Профессор позвякивал двумя шипящими сковородками, стоящими на походном очаге, и помахивал вилкой над потрескивающим беконом.

— Сколько времени? — спросил Джонатан. — Я пропустил свое дежурство.

Он опустил негнущиеся ноги на пол. Его икры и бедра гудели так, словно он всю ночь крутил педали.

— А я пропустил свое, считай, на целую неделю, после того как продал одну вещицу, — произнес Эскаргот. — Солнечные часы, сделанные из кальмара, показывали время точнее, чем мои часы. Потом я обменял их на те карманные часы, о которых вы уже слышали. Но я сделал только хуже. От этих часов были одни несчастья. А избавление от этих часов было еще большей ошибкой. Но я готов исправить все это. Если бы я сохранил свои часы из кальмара, ничего бы не произошло. Вот подумайте, смогли бы вы увидеть всех этих эльфов, гномов, коротышек, гоблинов, и кто знает, кого еще, если бы я не обменял часы? Вряд ли. А часы из кальмара — это самая странная вещь на свете.

К этому времени Джонатан уже встал и разминал мышцы. Он прохаживался так, как делал это, должно быть, один из тех коротконогих троглодитов из музея в городке Твомбли, прежде чем превратиться в окаменелость. Джонатану пришло в голову, что, по всей вероятности, сильная физическая нагрузка и явилась причиной того, что троглодиты окаменели, — ваши конечности делаются с каждым днем все тверже и наконец в одно прекрасное утро вы просыпаетесь и обнаруживаете себя совершенно застывшим, после чего вам придется лишь выкатываться из своей постели. Но тут Джонатан заметил, что его конечности уже стали гибкими, а ведь прошло совсем немного времени. По-видимому, это произошло под влиянием запахов кофе и бекона.

— Кто-нибудь должен был разбудить меня ночью, — сказал Джонатан. — Сам я бы ни за что не проснулся.

Эскаргот натянул свой плащ и исчез из виду.

— Я весь день ничего не делал, только болтал. Если вы будете слишком много разговаривать, то сойдете с ума. Это уже доказано. Верно, Профессор?

Профессор кивнул, но Джонатану показалось, что он сделал это лишь из вежливости.

— Таким образом, — продолжал Эскаргот, — я решил, что если я просижу всю ночь, раздумывая о том о сем, то буду молчать, даже если слова попытаются сами вылезать из меня. У эльфов есть пословица на эту тему, они говорят, что молчание — золото. Они считают, что чем больше молчишь, тем мудрее становишься. Для того чтобы понять, насколько ценна философия, достаточно часок, не больше, пообщаться с эльфами. Да, кстати, вы знаете, что сказал этот Бламп, когда их корабль отправился на следующую ночь в плавание?

— Нет, — ответил Джонатан, — мне кажется, Бламп отплыл еще до того, как мы отправились в Гавань Дроздов.

— Ничего подобного, — заявил Эскаргот. — Они ждали меня. Ну и подарочек этот Бламп. Он, конечно, не семи пядей во лбу, как, например, Твикенгем, но сообразителен. Он был уже здесь, на борту, когда ставили парус на грот-мачте, и он закричал на меня, когда мы с Твикенгемом побежали в «Луну и Шляпу». Он кричал и махал все время Сквайру, чтобы привлечь его внимание. Он крикнул: «Почему этот коротышка такой неповоротливый и медлительный?» Твикенгем не расслышал его, но я услышал и пожал плечами. И тут он стал смеяться как сумасшедший и закричал: «У него может начаться трупное окоченение!» Он захохотал так, что свалился на эту проклятую палубу и двум эльфам пришлось помочь ему добраться до его экипажа. И все это время он с гиканьем выкрикивал что-то совершенно безумное. Вот вам и капитан эльфов.

— У нас просто недоразвитое чувство юмора, это точно, — сказал Профессор, — но мне кажется, что даже безумная веселость лучше никакой.

— Думаю, шутка была очень хорошей, — вставил Джонатан и несколько раз повторил ее про себя, чтобы потом не забыть так же подшутить над Гилроем Бэстейблом.

Дули, который вошел в рубку, чтобы позавтракать, спросил:

— А что могло бы начаться?

— Трупное окоченение, — объяснил Эскаргот.

— Что это такое?

Профессор начал было объяснять, но в результате шутка потеряла всю свою остроту. Наконец он бросил объяснения и сказал Дули, что совершенно неважно, что происходит с телом после смерти.

— Тогда мы должны были окоченеть прошлой ночью, — сказал Дули, — потому что я не мог с трудом ходить.

Профессор сказал, что Дули выразился неправильно, что надо было сказать «я едва мог ходить», но раскрытие тайн грамматики увенчалось не большим успехом, чем научное объяснение сущности трупного окоченения. И во время завтрака все уже забыли об этом.

— А где можно достать эти часы, сделанные из кальмара? — поинтересовался Джонатан у Эскаргота.

— Я сделаю вам такие. Если мы когда-нибудь окажемся на побережье, потратим на это один день. Но мы должны поймать речного кальмара. Вам не нужно много их. Хитрое переплетение щупальцев. У них слишком много ног. Тебе придется их подравнивать.

— У меня были улиточные часы, — сказал Джонатан. — Они шли очень хорошо, только не во время снегопада.

— Никогда не слышал о таких часах, — произнес Эскаргот.

— Я сам их изобрел, — пояснил Джонатан. — Но их можно использовать только дома. Если в пять утра выйти на лужайку, там можно найти сотен шесть улиток, к все куда-то ползут. Едят траву и тому подобные вещи. Вы должны быть осторожны, чтобы не наступить на них. В шесть тридцать их остается всего лишь штук двадцать, и все они ползут к кустам, прежде чем покажется солнце. К семи пятнадцати вы найдете всего лишь одну улитку. Я думаю, эта улитка в их племени — что-то вроде деревенского дурачка; наверное, она не в состоянии различать, сколько сейчас времени. Она несколько запутывает часы. И потом уже, ночью, все повторяется, только в обратном порядке.

— Не слишком-то это точные часы, Джонатан, — сказал Профессор.

— Они хороши, когда нечего делать, — сказал Джонатан в поддержку этих часов, — но точно определять по ним время — весьма нудное занятие.

— И чтобы выполнить эту нудную работу, нужно еще очень рано встать, — заметил Эскаргот. — Я сделаю вам часы из кальмара, Бинг. Они будут идти и днем, и ночью.

В окно рубки они видели деревья, покачивающиеся под дуновением утреннего бриза. Он был не таким уж сильным, но путешественники поднялись и стали ставить паруса, а затем медленно поплыли вверх по реке в лучах нежаркого утреннего солнца.

Так прошло два дня; время от времени, когда стихал ветер, они крутили гребное колесо, с помощью шестов пробирались среди отмелей и медленно, но верно двигались вперед. В то утро, ниже по течению, они заметили дым, который поднимался с берега Горной Страны. Дым поднимался большими темными клубами; он был настолько густой, что почти час заслонял небо на востоке. Может быть, это горел лес, а может, и какой-нибудь амбар. Вечером путешественники заметили клубы дыма от другого пожарища, но с наступлением сумерек он исчез из вида. Друзья не сомневались в том, что шествующая ночью толпа гоблинов и эти пожары как-то связаны между собой. Джонатану пришлось согласиться с Профессором, что сейчас было не время бездельничать, потому что селения в холмистой долине, может быть, уже все в руинах.

Но они ничего не могли сделать с этими пожарами в низовье реки. Прошла ночь, за ней другая, и на шестой день путешествия они были уже возле разрушенного Малого Стутона, который выглядел достаточно странно — как будто он был разрушен не две недели назад, а гораздо раньше. Дома, стоявшие вдоль берега, были покрыты ползущей лозой дикого винограда, который проникал в окна, и вылезал из них, и даже прорастал сквозь черепицу на крышах. Из щелей в некоторых домах сочился тусклый свет — словно внутри горели лампы или свечи. Но не исключено, что это была всего лишь игра солнечного света, который иногда показывался сквозь бреши в затянутом тучами небе. Тоненький дымок поднимался из одной трубы, что показалось путешественникам еще более странным. Они не знали, как понимать этот дым — или свет ламп, если это, конечно, были лампы, — было ли это хорошим сигналом, означавшим, что Малый Стутон все-таки не совсем брошен, или плохим — свидетельствующим о том, что здесь опять орудуют гоблины. Профессор сказал, что хотел бы знать, что же происходит; его просто приводила в ужас мысль о том, что в покинутых домах могут жить гоблины. Эскаргот возразил, что он слышал и не о таких странностях. И то, что происходит в этих темных лесах, в общем-то, не является чем-то необычным. И он, и Джонатан считали лишним останавливаться здесь только затем, чтобы удовлетворить любопытство, и Профессор наконец согласился с этим.

До девяти часов утра ветра почти не было, но затем он задул, правда в сторону моря. Даже Дули понял, что надвигается буря, — ветер был влажным и пах водой; он несся со стороны Белых Скал, которые время от времени показывались из-за облаков, хотя были слишком далеко и путешественники не могли услышать раскаты грома.

Около десяти часов пошел дождь — большие круглые капли падали с серого неба, и шлепались на палубу и крышу рубки, и ручейками стекали вниз. Теперь уже не было опасности, что какие-нибудь бочонки или что-то еще начнет кататься по палубе, поскольку весь груз был спрятан в рубке. Снаружи оставались лишь сиденья, приделанные к палубе.

Джонатан и Дули, которые оба любили дождь, решили вновь взяться за педали, надеясь, что он ослабнет. Профессор вместе с Эскарготом забрался в рубку, извиняясь за свой ревматизм. Поначалу сидеть на палубе под дождем казалось очень интересно — можно было наблюдать далекие вспышки молний. Но когда Джонатана ударила по голове первая градина, его настроение несколько изменилось, особенно после того, как градины стали огромными, как мраморные шарики. Хотя на палубе и был навес, прикрывающий гребное колесо и его механические части, но когда колесо крутилось, навес начинал ходить туда-сюда и хлестал Джонатана и Дули по голове и спине. Во время атаки градин им приходилось прикрывать лица руками. Из-за этого, конечно, они уже не видели, куда плывут, и решили ненадолго прекратить крутить педали.

Вскоре они вывели плот в устье небольшой речушки, которая впадала в Стутонскую Топь. Берега здесь были высокие и хорошо прикрывали от ветра. На них росли такие густые кусты, что большая часть дождевых капель до плота не долетала. Когда Джонатан и Дули перестали крутить педали, Эскаргот вылез из рубки и привязал плот к скрученным корням, торчащим из берега. Дули бросил якорь, но здесь было так мелко, что якорь просто торчал из воды, словно интересуясь, что ему делать, а вся его цепь грудой лежала на палубе.

Путешественники забрались в рубку и целый день играли в карты, пили кофе и читали книги. Джонатан предпринял попытку научить Дули одной карточной игре, но она оказалась для парнишки слишком сложной. Тогда они принялись играть в «Рыбную ловлю», которая в целом была неплохой игрой, правда надоедала уже через полчаса.

Дождь стал потише, а ветер то дул, то стихал, но не был настолько сильным, чтобы путешественникам пришлось опасаться поваленных или полузатопленных деревьев. Когда Профессор принялся резать капусту и варить на обед соленое мясо, было решено устроить голосование. В конце концов постановили остаться здесь, возле болота, на ночь, несмотря на то что дождь почти перестал, а облака начали рассеиваться. Конечно, они могли двинуться в путь, но те несколько миль, которые пройдут, прежде чем стемнеет, не будут стоить затраченных усилий. В рубке было так уютно и тепло, что сама мысль о продолжении плавания под ветром и дождем казалась всем просто невообразимой.

Эскаргот предложил пообедать, а затем собрать военный совет и разработать план осады Высокой Башни. Джонатан с Профессором Вурцлом согласились, хотя Джонатан полагал, что любая осада — это дело самого Эскаргота, а не его с Профессором. Но сражение было уже не за горами. И сейчас был вполне подходящий момент составить план. Обычно все задуманное заранее рушится, когда дело доходит до конкретных действий, но все же, обговорив совместные действия, всегда чувствуешь себя чуточку уверенней, и кажется, что все пойдет так, как надо.

Поэтому друзья плотно пообедали, затем открыли несколько бутылок с элем, которые они держали как раз на такой случай. Дождь прекратился, да и ветер утих, и снаружи было очень тихо. Дули сказал, что они были в самом «глазу урагана», но Профессор заметил, что это был вовсе не ураган. Тогда Дули заключил, что они, видимо, были в каком-то другом «глазу».

Если в эту ночь и была луна, то ее скрывали облака, которые застилали почти все небо. Джонатан подумал, что ночь, наверное, будет очень темной.

Когда сгустились сумерки, Джонатан и Дули выглянули наружу и обнаружили, что вода в заводи была хоть и мутной, но нисколько не поднялась. Дули разглядел спутанные кусты смородины, нависавшие над берегом, и вместе с Джонатаном и Ахавом решил воспользоваться последними минутами уходящего дня, чтобы набрать кварту-другую ягод. Узкая тропинка бежала вдоль берега, а затем поднималась на лесистую возвышенность, и Джонатану показалось, что там, среди деревьев, виднеется уголок какой-то хижины. Дули глянул в ту сторону, но сказал, что он не только ничего не видит, но и не хочет ничего видеть.

Они решили, что потом сделают из ягод напиток, поэтому Джонатан принялся промывать их, вытаскивать жуков и выбирать зеленые. Этот напиток не должен быть кислым, поэтому незрелые ягоды здесь не нужны.

Наконец ягоды были перебраны, тарелки помыты, а в рубке наведен порядок, и путешественникам не оставалось ничего, кроме как читать или собрать военный совет и вести серьезные дискуссии. С минуту они думали, чем им заняться, и пришли к выводу, что лучше всего было бы сначала выпить напиток, приготовленный из ягод, а военный совет устроить через часок-другой. Профессор высказал мысль, что с медицинской точки зрения чтение способствует пищеварению, поэтому все зажгли свои трубки и взяли книги — все, кроме Дули. Он не курил трубку и, вместо того чтобы читать, уселся за столик и принялся писать книгу. Он еще не знал точно, о чем она будет, или, по крайней мере, молчал об этом, но чувствовал, что она получится хорошей. Он лишь сказал, что его посетило вдохновение, как в свое время господина Буфо и Желтую Шляпу.

Джонатан принялся за Дж. Смитерса, а Эскарготу дал Глаба Бумпа. Это было удивительное зрелище — над спальным мешком Эскаргота висела трубка (точнее, видна была только ее чашечка) и рядом — висевшая в воздухе раскрытая книга. Профессор погрузился в чтение увесистого тома «Книг Лимпуса» и тут же принялся обдумывать прочитанное — на его лице по очереди отражались изумление, недоумение, ужас и согласие. В рубке стояла тишина, как внутри морской раковины, нарушаемая лишь скрипом пера Дули по бумаге.

Через полчаса все оставалось по-прежнему, каждый предавался чтению своей книги. Первым нарушил тишину Профессор Вурцл — он внезапно вскочил и спросил:

— Что это?

Джонатан хотел сказать, что он ничего не слышал, но не успел он произнести и половины фразы, как Профессор сделал знак рукой, останавливая его. Секунд десять все вслушивались в тишину; затем стал слышен очень тихий плач, доносившийся словно издалека, — жуткий, полный страдания и мук звук, который наполнил Джонатана плохими предчувствиями. На какой-то миг стало тихо, но затем плач раздался вновь, и теперь он уже был более громким. Это было похоже не на стоны гоблинов, а скорее на рыдания женщины, оплакивающей потерявшегося ребенка или умершего возлюбленного.

Джонатан, Эскаргот и Профессор вышли на палубу. Дули вызвался нести охрану в рубке вместе с Ахавом. В ночной тишине плач казался все громче и настойчивее. Лес вокруг притих, словно вымер, а слабый свет на небе не мог рассеять царивший повсюду мрак.

Джонатан вспомнил, что он видел, как ему показалось, среди деревьев хижину. И спрыгнул на берег, поближе к тропинке, проходящей среди зарослей смородины, жестом предлагая Эскарготу и Профессору следовать за ним. Они тихонько пошли по тропинке, и Джонатан все время ждал, что вот сейчас из подлеска выскочит какой-нибудь призрак, тролль или медведь. Они прошли совсем немного и поняли, что впереди не что иное, как окошко маленькой хижины, сквозь которое пробивается свет. Скат ее крыши вырисовывался за деревьями лишь в виде темной тени, и казалось, что над деревьями поднимается дым от горящего очага. Плач, который здесь, на лесной опушке, был слышен лучше, казалось, стал еще более громким и страдальческим.

Эскаргот дернул Джонатана за рукав куртки, и все трое повернули обратно к плоту, где обнаружили, что Дули заперся изнутри. Друзьям стоило немалых усилий убедить его открыть дверь.

— Думаете, это гоблины? — спросил Профессор.

— Может быть, — ответил Эскаргот, — трудно предугадать, что за шутки они могут откалывать.

— Но все это не похоже на гоблинов, — заметил Джонатан. — Может, это жители Стутона? Мне показалось, это был женский плач.

— Не исключено, — продолжал Эскаргот, — но если это и так, то пусть она себе плачет. Вряд ли она захочет поболтать с нами. Давайте лучше не будем ее трогать, а уберемся отсюда.

— Но если Джонатан прав, — сказал Профессор, — возможно, там случилась какая-то беда. Это ведь возможно? Мы не можем просто так взять и уплыть отсюда.

Дули сидел с широко открытыми глазами, держа на коленях Ахава. У него был такой вид, словно он бы с огромной радостью отправился в путь прямо сейчас.

— Вот что, я возьму Ахава, — сказал Джонатан, — и пойду загляну в окошко хижины.

Неожиданно плач раздался вновь, и Джонатан тут же пожалел о своем решении, потому что эти звуки напомнили ему о том, как снаружи темно. Но, в конце концов, у него есть свои законы морали и чести.

— Ты не пойдешь один, Джонатан, — стал настаивать Профессор. — Дули и мистер Эскаргот останутся на плоту, а мы с тобой пойдем посмотрим, что там в хижине. Если что-то случится, плот не должен оставаться без охраны.

— Есть, — сказал Эскаргот, — но только вы недолго. Свистните три раза, чтобы мы знали, что это вы. Если что-то случится, кричите. Мы будем бить в сковородки, если увидим что-нибудь подозрительное.

— Хорошо, — ответил Джонатан, — думаю, это займет не больше минуты — сходить и посмотреть, что там.

Они с Профессором вышли из рубки и скрылись в темноте; каждый держал в руках крепкую дубинку. Друзья спрыгнули на берег и зашагали по тропинке, влажной от дождя. Джонатан вдруг подумал, как странно и жутко, что вокруг не слышно ни кваканья лягушек, ни стрекота сверчков, — лишь плач, время от времени прерывавший жуткую, как у смерти за пазухой, тишину.

Джонатан пожалел, что они не прихватили с собой фонарь, и почувствовал дикое желание броситься назад к плоту и взять его с собой. Но тропинка была видна достаточно хорошо, да и впереди мелькало освещенное окно хижины. Поэтому Джонатан не поддался этому желанию и поспешил вперед, а Профессор — следом за ним.

Тропинка вилась между деревьями, густые кроны которых заслоняли небо почти полностью. Прежде чем углубиться в лес, Джонатан взглянул вверх и увидел бегущие по небу облака, а на их фоне — что-то похожее на летучую мышь, несущуюся в сторону реки.

Тропа, которая, как полагал Джонатан, должна была, привести их прямо к хижине, вдруг резко свернула, вправо. Друзья остановились, подозревая, что здесь может быть какая-то уловка, но тут увидели огонек — свет в окошке, который они было потеряли из виду, — он возник прямо впереди. Плач теперь был слышен намного громче, чем раньше. Однако, когда они двинулись в сторону хижины, свет как будто начал меркнуть. Наконец он погас совсем.

— Здесь что-то не так, — произнес Профессор. — Давай вернемся. Тут нужно смотреть в оба.

Джонатану пришлось согласиться. Свет погас, плач утих, а они были совершенно одни в этом глухом лесу. Он взвесил на руке свою дубинку, и это его немного успокоило. Но он был бы гораздо более спокоен, если бы рядом с ними оказались десятка два гномов со своими топорами наперевес.

Не успели они пройти и двадцати футов, как тропинка внезапно раздвоилась, что было очень странно. Ни Джонатан, ни Профессор Вурцл не могли бы сказать, какая тропа им нужна, и ни один из них не замечал этого раздвоения пять минут назад. На самом же деле ни одна из этих двух тропинок не была похожей на ту, по которой они недавно шли. Эти казались просто черными туннелями, ведущими глубоко в лес. После минутных колебаний друзья выбрали ту тропинку, которая вроде бы вела в сторону заводи.

Но через сотню футов тропинка внезапно закончилась. Им не оставалось ничего иного, как вернуться обратно. Но едва они сделали несколько шагов, как справа опять увидели окошко хижины и мерцающий отблеск свечей. И почти сразу же вновь послышался плач — казалось, он стал еще громче, — плач, прерываемый мученическими и скорбными стонами, как будто кто-то очень сильно горевал.

Друзья на секунду остановились, вслушиваясь, но в промежутках между стонами и плачем не было слышно даже шороха листвы. В какой-то миг Джонатан подумал, а не броситься ли обратно напрямик через лес, с громкими криками, как посоветовал Эскаргот. Но размышления эти его остановили. У Профессора был очень решительный вид, такой, как будто он собирался кого-то проучить. Поэтому Джонатан крепче сжал дубинку, собрался с духом и стал пробираться между деревьями к хижине.

Они находились уже совсем близко, почти в десяти футах от нее, и тут вновь раздался плач. Они услышали завывание, похожее на крик баньши, и над головой опять промелькнула летучая мышь. Джонатан почувствовал, как что-то задело его шляпу, и взмахнул дубинкой, но промахнулся. Внезапно все опять стихло. В темноте друзья натолкнулись на стенку хижины и принялись осторожно подбираться к окну — и в этот момент спять услышали плач и стоны. Держа в одной руке дубинку, а другой опираясь на раму, Джонатан и Профессор приподнялись на цыпочки и заглянули в окно.

Они увидели большую комнату, слабо освещенную огнем очага, почти без мебели, и такую пыльную и завешанную паутиной, как будто здесь очень долгое время никто не жил. Перед огнем, в деревянном кресле-качалке, кто-то сидел наклонив голову и уткнув лицо в руки и, покачиваясь, рыдал. На ней — а это, по-видимому, была та самая женщина — была черная накидка с капюшоном, прикрывавшим лицо. В очаге горел небольшой огонь, и позади женщины на стенах плясали темные тени.

Вдруг она перестала раскачиваться в кресле и повернула голову к окну. Капюшон откинулся назад, накидка распахнулась, и в красном мерцающем отсвете тлеющих углей Джонатан и Профессор увидели, что это никакая не женщина, а скелет, улыбающийся скелет, который смотрел на них пустыми глазницами, а сквозь клацающие зубы доносилось рыдание. Трясясь, словно он был невероятно старым, скелет поднялся с кресла и, помахивая костлявым пальцем, сделал несколько неверных шагов к окну, а затем разразился диким кудахтающим смехом.

Джонатан, услышав этот смех, инстинктивно, не думая, взмахнул своей дубинкой и со всего маху ударил по стеклу. Внезапно огонь в комнате погас, и внутри стало совершенно темно, лишь раздались шаркающие звуки шагов и ужасный вой. Джонатан и Профессор отшатнулись от окна и со всех ног побежали назад к плоту.

Каким— то образом они оказались на том самом месте, откуда в первый раз решили идти назад. Джонатан почти чувствовал, как в его плечо вцепились высохшие пальцы, он слышал за спиной ужасный смех, прерываемый страдальческим плачем и тяжелыми вздохами. Впереди, в темноте, раздавались громкие лязгающие звуки ударяемых друг о друга кастрюль и сковородок, сопровождаемые криками и лаем Ахава. Плот был отвязан, и он уплыл бы по течению реки, но застрял на месте благодаря якорю. Сбегая вниз по тропинке, мимо зарослей, оплетенных лозой дикого винограда, Джонатан и Профессор увидели, как освещаемый огнями плот покачивается на воде возле берега, футах в двадцати от того места, где он стоял прежде. Там творилось что-то страшное: в одну кучу смешались завывающие гоблины, Ахав носился взад-вперед по палубе, а Дули что было сил стучал сковородкой о кастрюлю, прерывая это занятие лишь для того, чтобы стукнуть той или другой какого-нибудь гоблина по голове. Время от времени из толпы гоблинов внезапно поднимался вверх один, раскачиваемый невидимой силой, взлетал в воздух и шлепался в воду — на поверхности заводи виднелась уже целая вереница голов гоблинов.

Джонатан побежал по крутому берегу, то и дело проваливаясь ногами в мутную воду. Из-за переплетенных корней деревьев, росших у самой реки, он заметил, что плот очень ярко освещен, и, к своему ужасу, понял, что это горели не фонари, а палуба. Фонари же были сбиты с крючков, на которых они висели, вокруг горело разлитое масло, и вся палуба была усыпана осколками стекла.

Гоблины гикали и улюлюкали, их было не меньше двух дюжин, что довольно странно — Джонатану казалось, что плот вряд ли мог вместить такое количество этих противных существ. Он дождался подходящего момента и сбросил двух гоблинов в воду. Один из них с бульканьем поплыл по реке вслед за своими приятелями, но второй — крупный безобразный гоблин — пронзительно завопил, что-то забормотал и, в бешенстве выкатив глаза — что, очевидно, служило своеобразным выражением эмоций у ему подобных, — предпринял попытку вновь влезть на плот. Джонатан принялся тушить огонь на палубе своей курткой, и к нему тут же присоединился Профессор. Второй гоблин ухитрился-таки забраться на плот и тут же схватил своей когтистой рукой Джонатана за лодыжку и дернул изо всех сил. Он почувствовал, как острые когти впились ему в ногу, от неожиданного толчка потерял равновесие и, уронив в огонь куртку, повалился спиной на стенку рубки.

В то время как Джонатан и вопящий гоблин барахтались рядом, Профессор Вурцл успел схватить за рукав упавшую куртку, но когда он вытащил ее из огня, то оказалось, что она вся охвачена пламенем. Профессор удивленно вскрикнул и принялся размахивать ею над головой, намереваясь швырнуть подальше в воду. Но тут он заметил, как, визжа и растопырив руки, к нему приближается какой-то мокрый гоблин. Профессор, видя перед собой такую напасть, недолго думая, швырнул горящую куртку прямо ему в голову. Но это ни на секунду гоблина не остановило. Он продолжал свирепо, как ветряная мельница, размахивать руками, правда до тех лишь пор, пока к нему сзади не подскочил Дули и не огрел его как следует по затылку сковородой. После этого гоблин нырнул вниз головой в воду, а вместе с ним — и горящие остатки куртки Джонатана.

Джонатан с усилием встал на ноги, потирая шишку у себя на голове, и удивился тому, что спина и ноги совершенно не пострадали от падения. Он заметил, что гоблины рядом как-то притихли. Ахав словно играл в салочки с несколькими из них, и один схватился рукой за мачту и принялся кружиться вокруг нее, смеясь и крича. Другой, у которого, как показалось Джонатану в мерцающем свете огня, было две головы, побежал по краю палубы. И продолжал бежать даже тогда, когда палуба закончилась, и какую-то долю секунды он молотил ногами в воздухе, а затем свалился в воду. Еще одного настигла таинственная летающая дубинка и треснула его по голове. Он зашатался, и тут какой-то невидимый ботинок так дал ему под зад, что гоблин, словно сзади у него был пропеллер, полетел в воду. Профессору и Джонатану удалось наконец потушить огонь, а оставшиеся горящие лужицы масла вскоре потухли сами.

Оба они осмотрелись, надеясь, что последний гоблин вылезет сам и тогда они смогут окунуть его в реку. Они были удивлены, не найдя больше гоблинов, кроме одного, того самого, который все еще с идиотским видом крутился и крутился вокруг мачты, гогоча и пронзительно вопя. Джонатан взглянул на Профессора и покачал головой.

— Туповатые ребята, верно? — усмехнулся он. Профессор полностью с ним согласился. Какое-то время Джонатан, Профессор, Дули, Ахав и невидимый Эскаргот просто молча стояли и смотрели, как кружится этот гоблин. В какой-то момент он замедлил движение, а потом выпустил мачту и, пошатываясь, стал выписывать по палубе замысловатые круги, как водяной жук, пока не свалился навзничь и не остался там лежать.

Путешественники не трогали его до тех пор, пока через минуту-другую он не приподнялся, и не начал, прищурившись, оглядываться, и не обнаружил с удивлением, что все его приятели куда-то исчезли. У него был жалкий вид маленького, встрепанного и потерявшего всякую надежду гоблина. У Джонатана тут же пропала охота дурачить его или бить по голове. Гоблин попытался загоготать в традиционной манере гоблинов, но издал лишь жалкий кудахтающий звук.

— Что ты можешь сказать в свою защиту? — спросил Джонатан.

Но гоблин посмотрел на него тупым взглядом, а затем издал звук, больше всего напоминающий утиное кряканье. Дули закрякал ему в ответ, но это не произвело на гоблина никакого впечатления.

— Они не умеют говорить, как люди, — объяснил Эскаргот. — Единственное, что умеют делать эти проклятые дураки, — это ржать. Насколько я знаю, они даже друг друга не понимают. Слишком уж тупы они.

— Что будем с ним делать? — спросил Джонатан. — Оставим себе?

— Ни за что, — сказал Эскаргот. — Вы когда-нибудь видели, как они едят? Вас просто стошнит от этого зрелища. Раскидывают повсюду кости и пытаются расчесывать ими свои волосы. Да и, кроме рыбы и всякого речного мусора, они ничего не едят. Среди них нет ни одного, кто обладал бы хоть какими-то зачатками разума.

— Давайте заставим его прогуливаться по планширю[5], — закричал Дули. — И будем тыкать ему в зад абордажной саблей!

— Точно! — воскликнул Эскаргот, который стоял позади гоблина, чтобы тот не догадался о его существовании. — У меня есть некоторый опыт в этом искусстве. Это такая вещь, для которой вам вряд ли удастся найти добровольцев, и пираты будут ждать от вас, что вы все сделаете хорошо. Существуют обычные методы…

— Вот что я скажу, — перебил его Профессор. — Почему бы вам не попрактиковаться в этом в другой раз? Я бы хотел сейчас осмотреть ногу Джонатана, единственного среди нас, кто серьезно пострадал и теперь хромает. Кроме того, мне кажется, нам следует поднять якорь и отплыть с помощью гребного колеса подальше. То, что плот отвязан, ставит нас всех в опасное положение.

— Верно, — сказал Эскаргот. — К тому же у нас нет никакого планширя, а плот возвышается над водой всего на фут. Никакого интереса.

Эскаргот приподнял гоблина, подцепив его за край штанов и ворот рубашки, и пару раз качнул туда-сюда. Он уже собрался было сбросить несчастное создание в реку, но тут Джонатан попросил его подождать немного. Эскаргот поставил бормочущего гоблина на палубу, и Джонатан повернул его другим боком. Там на веревке, которую гоблины используют в качестве пояса, висел кожаный мешочек. Джонатан отвязал его, открыл и высыпал содержимое на палубу. Целый поток мраморных шариков, искрящихся в свете горящих фонарей, хлынул из мешочка. Сначала выкатилось десять, потом двадцать, тридцать, пятьдесят, сто шариков, а мешочек словно и не пустел. Джонатан опять завязал его, а Дули побежал собирать шарики. Ни слова не говоря, Джонатан толкнул гоблина, и тот полетел в воду. Он пожалел, что у него не оказалось в руках чего-нибудь тяжелого, чтобы швырнуть вслед, но потом подумал, что это не принесло бы пользы.

— Я не видел раньше таких мешков, — сказал Эскаргот, разглядывая его, — но похоже, что он сделан эльфами.

— Он принадлежал Сквайру, — ответил Джонатан и тяжело опустился на палубу.

Профессор поднял якорь и вместе с Эскарготом принялся отталкивать плот шестами от берега, чтобы выплыть на более глубокое место; и только потом с носа и кормы бросил якоря. Они провели ночь спокойно, без всяких происшествий, даже не заботясь о том, чтобы вести ночной дозор. Как только облака из черных превратились в серые, за час до того, как из-за гор на востоке появилось солнце, путешественники были уже в пути — воспользовавшись попутным утренним ветром, они шли под всеми парусами. Они весь день крутили педали колеса, и то же самое делали весь следующий день, и через день. Ночью они слышали далекий бой барабанов гоблинов, грохот гонгов, которые стали раздаваться вскоре после захода солнца. То тут, то там путешественники видели среди деревьев огни факелов, и чем ближе они подплывали к Лесу Гоблинов, тем чаще их видели. Небольшими стаями гоблины время от времени проходили вдоль реки, почти не обращая внимания на тех, кто находился на плоту. Только одна компания остановилась на берегу, и гоблины принялись швырять в реку камни — ни один из них, правда, не упал даже близко от плота. Все дело было в том, что камни летели куда угодно, но только не туда, куда они целились.

В один из этих дней они миновали Ивовый Лес. Как и прежде, городок стоял пустой и разрушенный, сваи пристани торчали из зеленых вод Ориэли, а за ними виднелся разрушенный сарай для лодок.

— Как насчет того, — спросил Джонатан, — чтобы пристать и проведать волшебника Майлза? Может, он нам как-нибудь поможет.

— Думаю, мы будем полными идиотами, если пристанем хоть где-нибудь, — тут же возразил Эскаргот. — А кроме того, волшебник Майлз не останавливается надолго в одном месте. Скорее всего, с тех пор как вы видели его в последний раз, он уже ушел далеко-далеко.

— Он прав, — заметил Профессор Вурцл. — В конце концов, его все это не касается. И он, видно, занимается своими делами. Было бы слишком неразумно распространяться о наших планах.

— Верно, — согласился Джонатан. — Правда, он симпатичный парень, и, думаю, было бы приятно встретиться с ним опять. Но нам нельзя даром терять время.

И они не стали причаливать к берегу и останавливаться на пристани Ивовый Лес, а отправились дальше.

За эти три дня мимо них дважды проплывали плоты в сторону побережья. Первый, очевидно, был пуст — на палубе никого не было и никто не сидел на румпеле. Видимо, поэтому плот несся по течению боком. Дули дико закричал, когда он чуть не столкнулся с ним, надеясь, что кто-то, может быть, просто решил прикорнуть в шалаше на палубе. Но если даже кто-то и был там, он явно не собирался вылезать на чьи-то крики — и в ответ Дули не услышал ничего, кроме молчания. На втором плоту наблюдалась чуть большая активность. У руля с равнодушным видом сидел человек, у которого была длиннющая борода, а второй лежал на палубе и дремал. Из трубы, торчащей из крыши небольшого тента, установленного посередине палубы, поднимался дымок — вероятно, кто-то был и внутри, готовил еду или просто топил печку.

Дули опять закричал, но рулевой лишь бросил на него угрюмый взгляд, который отнюдь не располагал к улыбке и веселью. На нем была одежда мрачных, темных тонов, а на голове — широкополая шляпа размером с колесо телеги. В какой-то момент Джонатану подумалось: а не сострить ли ему насчет «трупного окоченения»? Но плот носил следы такого запустения и разрухи, а у рулевого был настолько отрешенный и фанатичный взгляд, что вряд ли можно было рассчитывать на успех шутки. Этот парень, казалось, только и ждал подходящего момента, чтобы сойти с ума, — видно, он относился к тем, кого в трудной ситуации лучше всего оставить в покое.

Второго декабря днем путешественники обнаружили, что они быстро приближаются к Лесу Гоблинов, а следовательно, и к Высокой Башне. Вечером они встали на якорь посередине реки, выбрав место, где она имела наиболее широкое русло, — всего в нескольких милях от Леса. Они опасались, что окажутся рядом с ним ночью, и поэтому не стали плыть пока дальше, решив, что дождутся утра. Тогда, если повезет и будет попутный ветер, они на всех парусах и крутя гребное колесо смогут быстро пройти опасный участок при свете дня. Если только, конечно, отправятся в путь достаточно рано.

Становилось все холоднее, как будто осень всерьез надумала уходить, ведя за собой зиму. Путешественникам казалось, что с каждой пройденной милей температура воздуха опускается по крайней мере на градус. Утром друзья обнаружили, что крыша рубки и вся палуба покрыты инеем. Когда не нужно было крутить педали или сидеть у руля, вся команда собиралась в рубке и грелась у огня, весело потрескивавшего в печке. Ахав всегда был готов выскочить наружу, если кто-то направлялся к двери, но еще больше он был готов броситься обратно после недолгого пребывания на воздухе. Только Эскаргот, казалось, забыл о холоде и большую часть времени проводил на палубе — «дышал воздухом», как он любил говорить.

Пару раз путешественники обсуждали свои цели, хотя эти обсуждения мало что давали. Джонатана немного раздражало, что у них вообще есть какая-то цель. Его единственной целью был городок Твомбли, и у него в запасе оставалось всего три с половиной недели — ведь он должен был прибыть домой до Рождества. Той ночью, когда они стояли на якоре ниже Леса Гоблинов, он решил обязательно обсудить все дальнейшие планы, поскольку Эскаргот, очевидно, полагал, что все они должны принять участие в какой-то безумной осаде замка на Гряде У Высокой Башни.

Когда вечером они забрались в рубку и принялись за остатки форели с картошкой, которую ели на обед, Джонатан заговорил.

— Ну, — сказал он, отделяя рыбные кости от мяса, — послезавтра мы должны быть у Высокой Башни. Что вы намерены делать, Эскаргот?

— Все очень просто, как эта форель, — произнес Эскаргот, подцепляя за плавник кусок пучеглазой рыбины и покачивая ею. — За милю от города на реке есть заводь. В похожей заводи у Стутона мы по собственной глупости встали на якорь. На карте она есть. — Эскаргот указал рыбьей головой в ту сторону, где лежала карта Твикенгема. — Ее называют Заводью Хинкла, хотя это не имеет особого значения. Как-то мне пришлось скрываться там несколько лет назад. Три дня я бродил в этой проклятой чаще, питаясь засохшими кореньями, и мне еще повезло, что у меня были хотя бы они. Насколько я помню, эта заводь в длину ярдов тридцать-сорок. И сейчас там должна быть достаточно высокая вода. Мы запрем все наши вещи в рубке, закроем ставни, наломаем веток, прикроем ими плот и отправимся в город окольным путем, чтобы узнать царящую там обстановку.

Джонатану очень не понравилось все это. Ему всегда больше нравилось соглашаться с предложениями, но здесь был не тот случай — сейчас требовалось сказать прямо то, что думаешь.

— Если честно, — начал Джонатан, — то мне почему-то кажется, что меня, Профессора и Дули втягивают в какое-то дело без нашего согласия. Нас заставили поверить в то, что мы просто должны доставить вас в Высокую Башню, а сами отправляться дальше. Если нам повезет, мы прибудем в городок Твомбли за неделю до Рождества. Если же мы, как вы предлагаете, оставим плот без присмотра в Заводи Хинкла, то, вернувшись, скорее всего обнаружим, что его опять захватили гоблины, которые отправятся вниз по течению и по дороге съедят вместе с рыбой и медовые пряники. Поэтому единственное, что я могу сказать, — все эти дела с украденными часами никого из нас не касаются.

Эскаргот ответил не сразу. Он закрыл ставни и снял свой плащ, очевидно понимая, что любому трудно вести серьезный разговор с человеком-невидимкой. Затем он разжег трубку и долго пыхтел ею, пока она не разгорелась, как дровяной склад во время пожара.

— Вам не повезет, — наконец произнес он, глядя на Джонатана. — А все это дело, неважно, связано оно с часами или нет, — это и ваше дело. И вы не встретите Рождество, если не сделаете этого.

Голос Эскаргота нисколько не был угрожающим; он произнес все это сухо, и потому его слова произвели на Джонатана гораздо больший эффект. Он уже был готов разозлиться. Профессора же это заявление не убедило нисколько, он сидел, погрузившись в свои мысли. А Эскаргот тем временем продолжал:

— И нам понадобится ваш прибор для поиска этих проклятых часов. Кто знает, где он их хранит. Может, у себя в кармане, а может, в комнате на втором этаже. А может быть, в стене башни, в тайнике. Даже если я просто приду туда и оглушу чем-нибудь тяжелым этого гнома, я вряд ли наткнусь на часы. Даже не стоит и затевать все это без прибора.

— Я дам вам его, — сказал Профессор Вурцл. — Возьмите. Мне он не нужен. Просто нечто редкое. Никому из нас не следует вмешиваться. И позвольте мне сказать прямо сейчас, сказать от имени всех нас, что мы не боимся этого гнома. Я слишком стар, чтобы бояться таких вещей. Но, ей-богу, если говорить о вашем плане честно, вся эта каша заварена вами и, будьте добры, расхлебывайте ее сами! Рисковать должны вы, а не мы.

Эскаргот медленно кивнул, как будто соглашаясь с логикой Профессора. Затем он задумчиво попыхтел трубкой.

— Я знаю, Профессор, что вы решили все именно так не потому, что боитесь. Но это связано и со мной. Не буду кривить душой — я знаю этого гнома. Я знаю, кто он и что у него есть. И поэтому, парни, я не намерен отправляться в его чертоги в одиночестве. Ни ради вас, ни ради городка Твомбли, ни ради всей этой проклятой долины. Ни ради чего.

— Ради Дули, — напомнил Профессор. Дули в это время сидел, пристально глядя в тарелку с обглоданными рыбными костями.

— Я позабочусь о парне, — сказал Эскаргот. — Он не играет здесь никакой роли. Но я не пойду к Высокой Башне один. Вы не знаете этого гнома, хотя и видели его. Он сейчас никакой не фокусник. Он нагнал страху даже на эльфов.

— Думаю, вы ошибаетесь, говоря, что я видел этого джентльмена, — проговорил Профессор. — Не имел такого удовольствия и надеюсь, что никогда не буду иметь.

— Обезьяна, — сказал Эскаргот. — Именно он и был хозяином той проклятой Беддлингтонской обезьяны. И это была совсем не обезьяна, по крайней мере тогда, когда вы ее видели. Не скажу точно, кто это, но она говорила человеческим голосом. Может быть, она была обезьяной лишь частично, а может, и совсем не была ею. Кто знает.

Даже тогда он уже замышлял свои грязные фокусы в горах, но никто не знал об этом. Все думали, что обезьяна — это всего лишь шутка и все дело в чревовещании пли в чем-то вроде этого. Конечно, это был обман, но дело вовсе не в чревовещании. И он управляет не только животными. Он может делать то же самое и с погодой. Взмахом своей трости он может заставить дождь залить всю долину, а лягушек — вылезти из рек.

Эскаргот на минутку замолчал, а затем продолжил:

— Когда я услышал о том, что в болоте нашли корабль эльфов, я понял, что надвигается беда. В этом не было никаких сомнений. Единственная причина, по которой корабль поднялся вверх по реке, — они искали часы. И они нашли их, но слишком дорогой ценой. Часы остановили все вокруг. Остановили все намертво. У кого есть эти часы, тот может делать все, что захочет. У меня были эти часы, и я, признаюсь, отколол несколько стоящих шуток. Но я не знал, что это часы дьявола. С ними не так-то легко управиться — если вы не знаете как. Вы должны изучить и прочувствовать их. Все, что я вытворял с их помощью, — это таскал пироги и тому подобное. Правда, я мог делать это и без часов. Однажды мне повстречался волшебник Майлз. Я не сказал ему, что у меня есть такие часы, но попросил его рассказать, что же они представляют собой на самом деле. Он сказал, что часы показывают время. Я возразил, что любые часы показывают время, если они не сломаны. Тогда он сказал, что на самом деле это не часы показывают время, а человек с их помощью узнает, сколько времени. А эти часы именно показывают время. Вы понимаете, что я имею в виду?

Джонатан полагал, что да, и кивнул, хотя все это ему казалось немного преувеличенным и невероятным. На лице у Профессора было написано изумление.

— Я не уверен, что правильно вас понял. Объясните, что все это значит?

— Только то, что я сказал, — таинственно произнес Эскаргот. — Вы же не думаете, что сначала появилось время, прежде чем появились часы, чтобы показывать его, верно? Так вот, были часы. Есть один человек, который должен был завести их, и гном, который не должен был, но завел. Нам повезло, что он не сделал этого намного раньше, ведь тогда он бы успел натворить много бед. Потому что Майлз сказал мне, что время — это совсем не то, что вы думаете. Это и все, и одновременно ничто. Если вы поняли эти часы, то можете завести их обычным способом, а можете — на обратный ход, и можете совсем остановить их. Когда я впервые завел их, они воздействовали только на то, что было расположено в пределах десяти футов. Когда же я продавал их, они могли замедлять и останавливать все вокруг в пределах двадцати пяти футов. Но Шелзнак… неизвестно, что он сделал с этими часами. У Стутона такой вид, как будто он превратился в город-призрак лет двадцать тому назад. И мне это не нравится. И вы сами сказали, что на пристани Ивовый Лес творится то же самое. Люди покинули свои жилища, дома разрушены. Некоторые — гоблинами, но большая часть — самим Шелзнаком. Им и этими проклятыми часами. Я пойду за ними, как я уже сказал, но я не пойду один.

— Объясните наконец почему, — спросил Профессор, — вы продали часы этому дьяволу? Думаю, вы получили взамен нечто большее, чем нелепого поросенка, о котором мы уже слышали.

— О, намного большее, — таинственно произнес Эскаргот, — но я до сих пор не получил половину обещанного. У меня что-то пересохло в горле, и, если вы не возражаете, я открою бутылочку эля, которую мы припасли.

— Откройте две, — сказал Джонатан.

— Лучше три, — добавил Профессор. Внезапно рыбьи кости, сложенные грудой на тарелке, показались Джонатану такими отвратительными, что он схватил ее, выскочил на палубу и бросил все в реку. Ветра почти не было, и вокруг было тихо, как в могиле. Даже Лес Гоблинов, виднеющийся вдалеке темной полосой, словно вымер. Среди деревьев не мелькали факелы, и барабаны не стучали. Наверное, для гоблинов это была слишком холодная погода Река под плотом была глубокой и темной, и Джонатану вдруг пришло в голову, что вот эта самая вода всего пару дней назад бежала мимо городка Твомбли Какие-то потоки крутились вокруг удочки мэра Бэстейбла, а вот эти толкали мельничное колесо А через несколько дней они достигнут побережья и станут частью океана. И кто знает, какие еще чудеса увидит эта вода. А то, что предстояло увидеть самому Джонатану, находилось, по-видимому, в замке Высокой Башни.

Когда он вернулся в рубку, Эскаргот и Профессор уже принялись за эль. Оба были погружены в свои мысли и молчали. Дули решил не принимать участия в разговоре, а, усевшись на постели, принялся за свою книгу, описывая события, где главным действующим лицом был Король Жаб.

Когда Джонатан уселся на свое место, Эскаргот утер рукавом рот и произнес.

— Вот такие дела, ребята. Вы знаете, кто я. Я много кем был, но я никогда не был тем, кем не был, можете мне поверить У меня есть вот этот плащ, который таким, как я, нравится гораздо больше каких-то дьявольских часов. И у меня есть субмарина в Гавани Дроздов, на которой я со своим мальчиком могу на недельку отправиться на Острова И впереди еще множество стран, в которых я когда-нибудь окажусь, и будь я проклят, если этого не произойдет Это может случиться и сейчас.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы добыть эти часы? — спросил Джонатан.

— Вот как я понимаю ситуацию, — сказал Эскаргот, — или мы заберем эти часы, или нет. Если у нас ничего не выйдет, то нам меньше всего придется беспокоиться о том, чтобы добраться в городок Твомбли к Рождеству. Второго шанса у нас не будет — никогда. А если мы добудем их, то через три дня будем уже на пути домой.

— Значит, независимо от того, добудем мы их или нет, через три дня мы должны быть в пути, — подвел итог Джонатан.

— Идет! — воскликнул Эскаргот, протягивая руку. Дули поспешно вскочил со своей постели и тоже пожал всем руки Он сказал, что сначала было бы неплохо поплевать на руки, а затем пожимать их, прежде чем идти на такое дело, но Профессор предложил на этот раз отказаться от заведенных правил — простого рукопожатия в данных обстоятельствах будет достаточно. Это даже больше, чем можно было ожидать.

Они отправились в путь еще до рассвета. Воздух казался ужасно холодным, но на палубе не было льда — лишь немного инея, — очевидно, мороза все же не было. Джонатан никогда не любил холод и предпочел бы заниматься кражей часов в более приятную погоду. Поэтому он старался думать о том, что, может быть, вскоре немного потеплеет. По крайней мере, он надеялся на это. Ветер был сильным и дул почти прямо против течения, и поэтому мимо берегов, где был расположен Лес Гоблинов, плот несся очень быстро.

Ветви больших ольховых деревьев, росших вдоль берега, низко опускались в воду, затеняя сам берег, поросший мхом, и придавая лесу дремучий вид, словно в нем царила кромешная тьма и лесная трава никогда не видела солнечного света. Дикий виноград своими длинными зелеными щупальцами оплетал деревья, свешивался с кончиков ветвей, покрытых серо-зеленым мхом, и с него капала утренняя роса. Путешественники обогнули выступающий берег и обнаружили там тролля, который безуспешно пытался глушить дубинкой рыбу. Он наклонился, свесив голову между ног, и в этот момент увидел плот. Тролль наклонился так низко, что его нос был всего в дюйме-другом от неспокойной поверхности Ориэли. Почему-то это зрелище, которое он видел вверх ногами, повергло тролля в панику — он споткнулся, размахивая руками, словно стараясь удержать равновесие, и рухнул головой вперед в воду. Но тут же с яростью вскочил на ноги. Дули что-то крикнул ему, а затем приложил ладони к ушам и помахал пальцами, показывая, что он свой парень и ему по сто раз в день приходится иметь дело с троллями. Но тролль тут же сломал ветку у росшей рядом ольхи и бросил ее в плот, ухитрившись попасть ею прямо в стенку рубки. Дули швырнул ветку обратно, но она пролетела всего двадцать ярдов и шлепнулась в воду. К этому моменту тролль забыл о плоте и вновь принялся бить дубинкой по воде, стараясь оглушить рыбу.

Дальше берега Ориэли были пусты. Путешественники не увидели ни цапель, вышагивающих по мелководью, ни бобров или ондатр, занятых постройкой своих домов. Кругом было пусто и тихо.

— Странное место. Здесь так пустынно, — заметил Джонатан, обращаясь к Профессору.

— Чем меньше здесь живности, тем лучше, — откликнулся Вурцл. — А если тебе нужно, чтобы вокруг кто-то копошился, дождись ночи.

— Нет уж, спасибо, — сказал Джонатан. — И так хорошо И почему-то совсем не хочется привязать плот и сойти на берег, чтобы исследовать его. Этот лес кажется таким древним, он, наверное, давно уже окаменел.

— Там полным-полно грибов, — заметил Профессор. — Я как-нибудь пойду собирать их.

— Я тоже. Давай сходим туда как-нибудь лет через тридцать, — отозвался Джонатан.

Эскаргот весь день сидел в рубке. Он снял свой невидимый плащ, но его нисколько не волновало то, что происходит вокруг. Эскаргот объяснил остальным, что именно он был «козырной картой», которую стоит держать в секрете, и поскольку они сейчас уже совсем недалеко от Высокой Башни, то нет никакого смысла рисковать. Возможно, рядом шныряет кто-то поопаснее глупых гоблинов, просто он не считает нужным обнаруживать пока свое присутствие.

Они бросили якорь, немного не дойдя до Города У Высокой Башни, сразу как стемнело. Джонатан зажег носовой и кормовой фонари, и Профессор, казавшийся всегда очень строгим и лишенным фантазии, фальцетом вдруг весело спел пару старых песен. Они нарочно вели себя так, чтобы создалось впечатление, будто они просто ночуют на реке и ничего подозрительного не происходит. Но каждый из них тем временем зорко всматривался в темноту — не появятся ли гоблины.

Вдали за городом, над темными лесами и болотистыми низинами, возвышался скалистый пик Гряды У Высокой Башни. На вершине стоял замок, известный здесь как Высокая Башня — сейчас она едва была видна в неясной вечерней дымке. Бледный дымок поднимался над ее шпилями, и внутри то тут, то там мелькали огоньки. Огромная башня, установленная выше всех остальных, отличалась своей величавостью; она была серого цвета и почти не выделялась на фоне скалистых утесов, расположенных сзади. Желтые круги света больше всего напоминали Джонатану глаза, и когда он смотрел на стены башни, казавшиеся таинственными этим темным вечером, самый верхний огонь на ней погас, но через секунду зажегся вновь. Это выглядело так, как будто «глаз» подмигивал ему. Хотя Джонатан и знал, что это абсурд, ему не понравилась эта мысль, и он решил больше не думать о замке. Существует масса других вещей, о которых стоит думать.

Около одиннадцати часов Джонатан потушил огни и вместе с остальными улегся спать. Они забрались в свои спальные мешки и лежали в темноте, но никто из них не заснул, даже если и хотел. Время шло: наступила полночь, затем час ночи, два. Наконец где-то в полтретьего Джонатан и Дули выскользнули из рубки и уселись на сиденья перед гребным колесом. Дули прижал палец к губам, предупреждая Джонатана, как тому показалось, вести себя как можно тише. Невидимый Эскаргот вышел на палубу и бесшумно поднял оба якоря, а затем сел на переднее сиденье. Профессор встал у руля, и плот начал медленно двигаться вверх по реке. Только Ахав остался в рубке и крепко спал, совершенно не желая заниматься какой-то ерундой среди ночи.

Они прошли ярдов сто совершенно бесшумно, если не считать легких всплесков лопастей колеса о воду. Затем показалась длинная арка из переплетенных ветвей, и Профессор повел плот в устье Заводи Хинкла. Едва они очутились под покровом деревьев и кустов, росших на берегу, Эскаргот взял шест и начал отталкивать плот с двух сторон от мелководья, направляя его в узкий канал. Они вошли в заводь ярдов на тридцать-сорок, но дно там было мелкое и каменистое, и они остановились. Эскаргот и Профессор привязали плот, и — как удачно это сделал Дули в Стутоне — бросили на мелководье оба якоря. Сейчас им не оставалось ничего другого, как ждать утра.

— Ну и как — удалось нам кого-нибудь одурачить? — шепотом спросил Джонатан, когда все улеглись в рубке.

— Его мы не одурачили, если вы это хотели услышать, — ответил Эскаргот. — А если и одурачили, то он быстро нас раскусит. Никто не сможет пройти по этому участку реки так, чтобы он не узнал об этом. То есть никто, кроме меня. Будем надеяться, что он не знает обо мне. Вы же его, вероятно, не очень волнуете, как вы понимаете.

Профессор что-то проворчал в ответ, но Джонатан был совершенно уверен в том, что Эскаргот говорит правду. Завтра это должно подтвердиться. Он решил не думать пока об этом, а сделать то, что всегда делал, когда хотел поскорее уснуть, но был слишком взволнован и обеспокоен: он начал считать дырки в огромном воображаемом швейцарском сыре. Когда он дошел до восемьдесят второй, то начал потихоньку засыпать. Восемьдесят третью дырку он подсчитывал четыре раза, а затем не мог вспомнить, какая идет после восемьдесят третьей, а потом и вовсе забыл обо всех дырках, о швейцарском сыре и погрузился в соч. Он проснулся, когда солнце стояло уже высоко.

Дули все еще спал, а Профессор и Эскаргот уже были на ногах. Дверца рубки была открыта, и Джонатан слышал негромкие голоса, доносящиеся с палубы. Он слегка сполоснул лицо, почистил зубы и, забыв о бритье, поспешил туда. Он решил, что или отложит бритье на день-два, или кончит жизнь в какой-нибудь темнице, где никто не потребует, чтобы он брился.

День был мрачный и тусклый, но не очень холодный. Берега заводи покрывали сплошной слой папоротника, заросли винограда, тут же росли маленькие деревца-недоросли. Профессор вылез на берег и небольшим топориком стал срубать ветки, а особенно густо покрытые листьями — кидать на палубу. Эскаргот, находившийся где-то в районе мачты, произнес трагическим шепотом:

— Дайте мне одну из этих веток, дружище.

Джонатан вытянул руку с веткой в сторону мачты, и невидимая рука взяла ее. Он видел, как ветка словно сама вплелась в веревку, обвивающую поперечину мачты. Он протянул еще одну ветку, потом еще и еще — до тех пор, пока мачта не стала напоминать дерево. Затем они точно так же покрыли ветками носовую часть палубы и крышу рубки. На это ушло не так уж много времени, и наконец работа была закончена.

Они осмотрели плот со всех сторон, тут поправили ветки, там добавили, и решили, что с правого борта — то есть со стороны Высокой Башни — он выглядел довольно хорошо замаскированным. С кормы же он больше напоминал груду обломанных кустарников, набросанных поверх палубы плохо спрятанного плота. Но все же это было лучшее, что путешественники могли сделать. Эскаргот заметил, что не стоит волноваться о гуляющих здесь местных жителях. А гоблины, учитывая их умственные способности, попадутся на обман и не заметят плот. Ну а у главного гнома, конечно, есть дела поважнее, чем пробираться через подлесок, росший вдоль Заводи Хинкла. Таким образом, можно считать, плот все же был спрятан весьма надежно.

Они немного подискутировали, стоит ли слоняться весь день вокруг плота и ждать до захода солнца и только потом обследовать городок или же отправляться туда прямо сейчас и начать совать нос в чужие дела. Более безопасным казалось ждать, но, с другой стороны, обследовать незнакомую местность ночью намного сложнее. В конце концов друзья обнаружили, что никто из них не жаждет сидеть просто так. Ждать пришлось бы слишком долго, и именно ожидание часто заставляет бояться и беспокоиться — то, что сейчас было бы самым бесполезным. Поэтому около одиннадцати часов дня они отправились в путь, прихватив с собой немного еды в рюкзаке.

Джонатан и Профессор взяли дубинки, а Дули нес свою «колотилку» — так он называл плоский дубовый брусок, больше напоминающий сломанное весло лодки, чем дубинку. Эскаргот не нес ничего — ни оружия, ни рюкзака, — поскольку парящие в воздухе предметы, несомненно, привлекли бы столь несвоевременное внимание. В то же время Эскаргот настоял на том, чтобы Дули взял моток веревки — предмет, по-видимому, просто необходимый для вора.

Они пошлепали по влажному берегу, используя в качестве опоры травянистые кочки и то и дело цепляясь за корни и ветки. Время от времени им приходилось вспрыгивать на камни, которые были такими скользкими, что каждый промочил себе ноги. Ахав спокойно бежал по берегу, так, словно он прогуливался по улице в городке Твомбли. И кочки, и скользкие камни были для него, очевидно, слишком велики, чтобы он мог вспрыгнуть на них. Где-то на полпути из заводи к реке Ахав начал что-то вынюхивать вокруг, а затем сунул нос в кустарник и исчез. Джонатан, не желая терять пса из вида, пролез следом за ним, ласково зовя его по имени.

Он обнаружил, что Ахав трусит вниз по узкой, заросшей травой тропинке в сторону реки, преследуя жирного енота. Джонатан свистнул, Ахав остановился и с грустью смотрел, как енот скрылся за поворотом. Потом он развернулся и побежал обратно.

— Ну что, Джонатан? — раздался голос Профессора с другой стороны кустарника.

— Здесь есть тропинка, — успокаивающе проговорил Джонатан. — Ведет к реке. Вокруг никого, кроме енота.

Треск веток, раздвигаемых в стороны, означал, что Эскаргот пролезает через кустарник. За ним полезли Профессор и Дули, сгорбившись и раздвигая ветки в стороны. Гуськом, стараясь не шуметь, они стали спускаться по тропинке, пока не увидели реку, бегущую вдоль берега Дули подпрыгнул и уцепился за ветку дуба, а затем стал карабкаться по дереву до тех пор, пока ему не стали хорошо видны дорога и окружающий их лес. Остальные присели на корточках, спрятавшись за спутанные ветки кустов, и ждали, что скажет Дули. Кусты были еще влажные от утренней росы, и, кроме того, Джонатану показалось, что там необычно много пауков. Они прождали минут пять, а Дули в это время начал осторожно ползти по суку.

— Ну, что там видно? — спросил Джонатан, которому вконец надоело сидеть рядом с жуками и пауками.

— Дом, — низким голосом зашептал Дули. — Большой старый дом, господин Сыровар, а перед ним тележка. Окна на первом этаже все закрыты ставнями, но мне все равно кажется, что там кто-то живет.

— Почему ты так думаешь, парень? — спросил Эскаргот.

— Потому что там какой-то человек развешивает белье, — ответил Дули. — Правда, у меня такое ощущение, что он носит только шляпы. Потому что шляпы — это единственное, что он развешивает на веревке.

— Шляпы? — переспросил Джонатан, и ему в голову пришла мысль, что известие о человеке, который развешивает шляпы в округе Высокой Башни, не было для него новостью.

— Госсет! — громко зашептал Профессор. — Помните того человека в трактире, еще когда мы плыли на побережье?

— Лонни Госсет, — подтвердил Джонатан. — Точно, это он. Странно, что он продолжает делать шляпы, в то время как никто в округе их не носит. Но почему же он развешивает их на веревке для сушки белья?

— Наверное, он их красил, — предположил Эскаргот. — Так вы знаете этого парня?

— Полагаю, да, — ответил Джонатан — И кажется, мы можем на него рассчитывать. Сейчас, только залезу на дерево и взгляну, точно ли это он.

Там, на заросшем сорняками дворике, скрытом со стороны реки порослью дуба и лимонника, развешивал на веревке свои шляпы действительно Лонни Госсет, шляпных дел мастер. Его волосы были всклокочены намного сильнее, чем в прошлый раз, и, прикрепляя прищепками шляпы и шапки, он без конца украдкой оглядывался через плечо. Дули и Джонатан вдруг увидели, как на лужайку из леса выскочил опоссум с необычайно длинным носом. Госсет подскочил на месте и, отшвырнув в сторону странной формы шапку — вероятно, это был ночной колпак, — бросился к дому. Опоссум, проворно передвигаясь на смешных маленьких лапках, опередил Госсета и преградил ему дорогу, встав между ним и палкой, лежавшей на крыльце, которой, по-видимому, Госсет и намеревался воспользоваться. Шляпник остановился и осторожно взглянул на опоссума, который тоже остановился и почесал нос передней лапой. На секунду установилась ничья, но тут из леса на лужайку выпрыгнуло нечто — животное, больше всего напоминавшее огромную жабу. Видимо, существо доконало своим видом Госсета, и он осторожно двинулся к двери, держа в поле зрения и опоссума, и жабу. Внезапно из-за деревьев, стоящих дальше, за веревкой, раздался гогочущий смех, смех гоблинов. Госсет рванул к дому и захлопнул за собой дверь. Опоссум и лягушка развернулись и скрылись за деревьями. Тут же из леса выскочили три гоблина, которые, хохоча и свища, принялись срывать с веревки шляпы и запихивать их в мешок. Джонатан видел, как Госсет из окна второго этажа наблюдал за тем, как гоблины взяли его шляпы, затем стянули веревку и нарочно стали спутывать ее и завязывать узлами, после чего бросили в колодец. Вытворяя эти безобразия, они ни на миг не переставали гигикать и гоготать и даже стали драться между собой — за то, кому кидать веревку в колодец, пихая и тыкая друг другу руками в глаза. Наконец каждый из них надел себе на голову шляпу Госсета, и, треща как дурачки, они убрались в лес.

Джонатан и Дули слезли с дерева, и Джонатан рассказал все Эскарготу и Профессору. Упоминая об опоссумах, Дули заметил, что это одно из тех животных, которое носит своих детенышей в сумке. Джонатан вспомнил рисунок из энциклопедии, на котором были изображены трое малышей-опоссумов в сумке, но Профессор явно не помнил ничего об этих животных и поэтому бросил на Дули озадаченный взгляд.

— Бедный парень просто спятил, — сказал Эскаргот. — Надо же так потерять голову, увидев какую-то жабу и опоссума. Может, вы и рассчитывали на его помощь, но мне лично он не кажется подарком судьбы.

— Нам повезло, — заметил Джонатан. — Ясно, что он с гномом не заодно.

— Абсолютно ясно, — вставил Профессор. — И этот Госсет славный малый. Нам не стоит бросать его.

— Я хочу такую же оранжевую шляпу, — сказал Дули.

— Ну что ж, она у тебя будет, — проговорил Эскаргот. — Хотя мне и кажется, что этот парень не в себе, но шляпы здесь ни при чем.

И все четверо двинулись через лес к дому Госсета.

Через несколько минут друзья оказались у дома и там увидели самого Госсета, который, склонившись над колодцем, пытался выудить оттуда веревку. Одной ногой он опирался о густо поросшую зеленью лужайку, а вторая болталась в воздухе; его голова, руки и плечи скрылись в колодце.

Они поступили очень мудро, не произнеся ни слова до тех пор, пока Госсет наконец не изловчился и не достал веревку. Иначе он мог испугаться и сорваться вниз. Потому что, услышав голос Профессора, Госсет вскрикнул, обернулся и, пошатываясь, отступил на шаг. Он тут же встал в угрожающую позу, держа в руке конец веревки — так, словно это было ружье, а его зубы дико стучали. Что он намеревался делать с веревкой, было неясно, поскольку в руках, кроме нее, у него ничего не было.

— Полагаю, вы господин Госсет, — произнес Профессор, протягивая ему руку — Возможно, вы не помните, но мы уже встречались.

Госсет осторожно обошел колодец и посмотрел на путешественников с другой его стороны. Он как будто крепко задумался над тем, не являются ли эти пришельцы дьяволами из леса или все же это человеческие существа.

— Вы меня знаете? — прохрипел он.

— Мы встречались в трактире, — напомнил Профессор. — Всего пару недель назад.

— Пару долгих недель, — пробормотал Госсет.

— Да, такими они и были, — подтвердил Джонатан. — Вы сказали тогда, что были шляпником. И судя по шляпам, висящим на веревке, вы, очевидно, им и остались.

Госсет бросил веревку на землю, очевидно решив, что присутствие этих людей ничем ему не грозит. Эскаргот же не издавал ни звука.

— Проклятые шляпы, — произнес Госсет. И, помолчав, добавил. — Никак не оставят человека в покое.

— Шляпы? — переспросил Дули, удивляясь новой напасти.

— Гоблины! — воскликнул Госсет. — Мерзкие твари. Разбили мне окна. Напустили жаб в жилые комнаты. Ревели в дымоход всю ночь. Человек не может спать в таких условиях. Они разогнали моих кроликов и налили какую-то дрянь в колодец. Поэтому мне приходится таскать воду с реки.

Путешественники покачали головами и зацокали языками.

— Это глупые создания, — сказал Профессор.

— Они глупы! — почти закричал Госсет. — Ха! — Он снял шапку. — В отличие от… — начал он, но внезапно умолк, оглядываясь по сторонам, словно подозревая, что их могут подслушать деревья. Затем он бросил на Джонатана, Профессора и Дули внимательный взгляд, стараясь, очевидно, убедить себя в том, что никто из них не является переодетым гномом. Затем пожал плечами и начал сворачивать веревку.

— От кого? — спросил Профессор, и лицо Госсета тут же густо покраснело. Его голова стала напоминать небольшой вулканчик, и казалось, из макушки вот-вот пойдет пар.

— В отличие от гнома Шелзнака? — подсказал Джонатан.

Госсета, казалось, охватил ужас от одного лишь упоминания этого имени. Он начал что-то отплясывать и молотить мотком веревки по стенками колодца. Затем наклонился и стал топтать шляпу, валявшуюся на земле, испачканную и брошенную гоблинами. Путешественники в изумлении наблюдали за этими странными действиями, пока ярость Госсета не иссякла и он не остановился. Вконец измученный, он принялся расхаживать посреди двора маленькими кругами с таким видом, словно заблудился. Джонатан и Профессор взяли его под руки и повели к дому, причем оба молчали, опасаясь, как бы он не начал все сначала. Дверь захлопнулась только тогда, когда вслед за всеми в дом вошел и Эскаргот.

Первый этаж был усыпан осколками стекла. Вокруг валялись щепки и обивка — остатки большого кресла, разломанного на кусочки; большой кусок обивки был приклеен к благородному мраморному бюсту, стоявшему на подставке в углу. Нижний клок ваты изображал, очевидно, невероятную бороду, а верхний украшал голову. Возможно, что в других обстоятельствах это было бы и смешно. Из камина торчал маленький сосновый столик — очевидно, его не раз пытались поджечь, но, видно, он никак не хотел загораться. Остальная мебель была опрокинута и забросана листьями, ветками и сучками. Госсет, уже пришедший в себя, только махнул рукой, увидев весь этот беспорядок.

— Они пришли три дня назад — проговорил он устало. — Их было двадцать, а может, и тридцать. Все крушили и ломали. Сам я заперся на втором этаже. Что я мог сделать против такой толпы?

— Конечно ничего, — растерянно сказал Эскаргот. Несколько секунд Госсет смотрел вокруг широко раскрытыми глазами, а затем произнес хриплым шепотом:

— Кто это сказал?

Профессор решил быть честным до конца.

— Здесь наш друг, — объяснил он, указывая на явно пустое место рядом с собой.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Госсет оттолкнул Джонатана и с безумными криками помчался вверх по лестнице. Джонатан взглянул на Профессора и пожал плечами.

— Вы очень неудачно выбрали момент для разговоров, — сказал он Эскарготу.

— Знаю, — ответил тот. — Тут я сглупил. Я совсем забыл об этом проклятом плаще. Ну а этого парня нам лучше всего привести обратно.

— Я схожу, — сказал Джонатан. — Если мы все туда пойдем, он просто сойдет с ума.

Лестница привела его в коридор, который вел в оба конца дома. Совершенно очевидно, что гоблины побывали и здесь — весь коридор был усеян странными клочками одежды и ажурных занавесок, изорванных в мелкие кусочки. Посреди коридора валялся буфет, у которого были сломаны две ножки. И все, конечно, было дополнительно усыпано рыбьими костями.

В коридор выходило шесть комнат. Две двери были приоткрыты, а остальные закрыты. Джонатану не оставалось ничего другого, как открывать все двери подряд и искать Госсета. — Господин Госсет? — позвал Джонатан. — Эй, господин Госсет?

Но ответа не было.

Джонатан толкнул первую дверь и обнаружил, что она не заперта. Он открыл ее и прошел в комнату. Пусто. Вторая дверь оказалась запертой, но было похоже, что за ней находился стенной шкаф для постельного белья или одежды. Джонатан тронул ручку третьей двери. Как и первая, она открылась и стала покачиваться на петлях.

— Господин Госсет? — позвал Джонатан, заглядывая в темную комнату сквозь приоткрытую на фут дверь. — Мы друзья, господин Госсет. Мы пришли, чтобы прогнать гнома. Чтобы освободить Лес от гоблинов.

Но из комнаты никто не ответил. Джонатан вытянул голову — ровно настолько, чтобы разглядеть массивную кровать под пологом и дощатый буфет. За кроватью стоял ночной столик с лампой. Под ним лежала стопка книг и кофейная чашка. Джонатан решил проверить последнюю комнату, а не разглядывать без необходимости чужой дом. Но едва он вышел обратно в коридор, как услышал тяжелое «уфф», а затем дикий, почти сумасшедший крик. На стене справа от Джонатана мелькнула тень Госсета с поднятыми кверху руками, держащими деревянную кухонную табуретку. Она тут же опустилась вниз, с грохотом врезавшись в дверь. Дверь с шумом захлопнулась, вытолкнув Джонатана в коридор. Он перекувырнулся и налетел на перила, которые отделяли коридор от лестницы. В этот момент ему показалось, что они гнутся под тяжестью его тела, и он с яростью схватился за поручни. Перила закачались, накренились, заскрипели и затрещали, но напор выдержали.

Профессор Вурцл, Дули, Ахав и, вероятно, Эскаргот поднялись наверх, но Джонатан показал им жестом, чтобы они спускались обратно. Он повернулся на коленях и затем вскочил на ноги. Было ясно, что если он начнет ломиться в комнату, то Госсет обрушит кресло уже не на дверь, а ему на голову. Он отпрыгнул в сторону и подождал, не появится ли Госсет Но все было спокойно. Тогда Джонатан приблизился к двери и тихонько постучал. Из комнаты до него донеслись слабые всхлипы.

— Господин Госсет? — позвал он. — Тот невидимый человек внизу — воин-эльф в волшебном плаще. Он прибыл сюда, чтобы сказать гному Шелзнаку пару слов.

Дверь на дюйм приоткрылась, и наружу высунулся нос Госсета, остальное же оставалось в тени комнаты.

— Что? — спросил он. — Эльфы?

— Совершенно верно, господин Госсет, — дружески произнес Джонатан. — У нас в руках находится магия эльфов. Шелзнаку скоро конец. К пятнице все гоблины уберутся обратно в свой Лес.

Дверь приоткрылась еще шире, и Госсет украдкой огляделся вокруг. Он, казалось, еще минуту раздумывал, а потом жестом пригласил Джонатана внутрь. Остатки сломанного стула лежали на полу перед дверью, но все остальное в комнате было в порядке. Это была большая комната, которая через застекленные двухстворчатые двери вела в другую. Вторая комната больше всего походила на библиотеку или кабинет — там стояли пара плетеных кресел, удобная кушетка и старый, потемневший от времени стол. Из библиотеки вела еще одна дверь, одна из тех шести, которые выходили в коридор. Открыв ее, можно было выйти прямо к лестнице. Очевидно, Госсет любил книги. Джонатан рассмотрел названия и понял, что он совсем неглупый человек, только впавший в отчаяние и слегка спятивший от всего того, что наделали гоблины.

Госсет поднял с пола две ножки, отломанные от стула, открыл окно и выбросил их на лужайку, а затем отправил вслед за ними и сам стул. Он стоял у окна, пошатываясь и запустив руки глубоко в волосы, словно остывая после своей вспышки. Это как будто успокоило его, но волосы остались всклокоченными и выглядели так, словно Госсет только что побывал в центре смерча.

В смежной комнате на столе стояли графин с вином и несколько стаканов. Хотя в обычных условиях это было бы дурным тоном, сейчас Джонатан, указывая в сторону стола, сказал:

— Наверное, глоток спиртного не помешает.

Госсет кивнул.

Джонатан распахнул двери и вошел в библиотеку. Он снял с графина стеклянную крышечку и понюхал ее, после чего плеснул в стаканы немного бренди. Один протянул Госсету, и тот вылил содержимое прямо себе в глотку, отчего через секунду зашелся в кашле.

Джонатан вдруг подумал: то, что Госсет знает о существовании Эскаргота, очень нехорошо. Во время путешествия по реке они прикладывали все усилия, чтобы сохранить эту тайну в секрете. Затем, выдержав нападение врагов, они натыкаются на первого человека, который оказывается психом, и выкладывают ему не только то, что среди них находится невидимый человек, но и что на нем надет волшебный плащ эльфов. На самом деле могло оказаться, что никакой пользы в том, что они наткнулись именно на Госсета, не было. В конце концов, они же не собирались штурмовать Высокую Башню или прорываться через город с помощью армии. Единственное, что они хотели, — это незаметно проскользнуть к Башне и ждать, пока Эскаргот не стянет часы или не сделает что-то вроде этого. Если уж на то пошло, подумал Джонатан, то они могли бы привязать Госсета к креслу и оставить его в таком виде до тех пор, пока отпала бы необходимость держать все в секрете. Но в таком случае, если бы с ними что-то стряслось и они не вернулись назад, Госсет был бы обречен остаток своей жизни провести привязанным к креслу, а это слишком жестоко.

Тут в дверь заглянул Профессор Вурцл, и Госсет, по-прежнему взъерошенный, уселся на кровать на кучу тряпья. Последними осторожно вошли Дули с Ахавом, а может быть, вслед за ними вошло и это. Госсет налил себе еще стаканчик бренди и задумчиво стал отхлебывать из него. Затем он вздохнул, опять зарылся рукой в волосы, отчего они вообще встали дыбом, и относительно спокойным голосом произнес:

— Этим дьяволам нужны шляпы. — Он задумчиво посмотрел в свой стакан. — Все, что я могу делать. А если я не буду шить шляпы, лучше всего мне подыскать другой дом. Вот что он сказал. У его гоблинов должны быть шляпы. Это было ужасно. Они пытались напялить на себя по три шляпы одновременно, и они рвали их в клочья. Я мог бы сшить за неделю миллион шляп, но этого бы им не хватило. По крайней мере, не больше чем на пару минут. Они забавляются с ними. Разве гоблин может заботиться о шляпе? А его проклятые твари! Эти жабы, и опоссумы, и тому подобное. Совсем свели меня с ума. Это его рук дело. Он заколдовал их. Я натолкнулся на них, когда они прогрызали дырку в двери черного хода. Они протянули виноградную лозу через садовую стену, и по ней вверх-вниз лазало какое-то проклятое существо вроде обезьяны. Точно, это была обезьяна!

Госсет отхлебнул вина, смиренно покачал головой и затем продолжал:

— В зимнем саду я выращивал лук и салат. У меня было шесть грядок со снежным горохом и огурцами. А теперь ничего нет. Однажды ночью они пробрались в сад, но не съели все это, а выкопали и расшвыряли, представляете? Вытащили из пугала всю набивку и подожгли его. И вокруг него плясали, о да, шесть волков и сотни две жаб. Жабы забрались волкам на спины и ужасно, просто по-дьявольски квакали! А две ночи назад… В этой самой комнате… Я открыл вот этот шкаф и увидел ужасное зрелище. Моль. Их было не меньше дюжины, а внизу валялся мой свитер. Они изрезали и искололи его ножами и вилками. Весь, абсолютно весь, и они отпилили у него рукава. Что это была за моль — размером с мячик для гольфа, с руками и ногами. Это было ужасно! Полный кошмар!

Госсет осушил свой стакан и налил немного бренди в другой.

Профессор взглянул на Джонатана и поводил глазами. Затем дотронулся указательным пальцем до виска. Джонатан еле заметно кивнул, чтобы показать, что он понял, а в широко раскрытых глазах Дули был только ужас. Госсет предложил Джонатану стаканчик, и тот начал было отказываться, но затем решил, что если он сам не примется за бренди, то Госсет, вероятно, увидит еще более дикую и яростную моль. Поэтому он принял стакан и подмигнул Профессору, который взял другой. Никто и не подумал предложить бренди Эскарготу. Джонатан не был уверен в том, что он вообще находится в комнате, и не решался заводить об этом разговор. Правда, когда графин был водворен на стол, где-то возле двери в библиотеку раздалось покашливание, и это незамедлительно произвело на Госсета такой эффект, что он затрясся крупной дрожью.

Джонатан испугался, что Госсет опять вскочит и убежит.

— Позвольте мне познакомить вас с господином Теофилом Эскарготом. — И он указал рукой в сторону, где тот, по-видимому, находился.

— С удовольствием, — произнес Эскаргот.

Госсет с диким выражением лица начал оглядываться вокруг. Профессор, недолго думая, снял с вешалки, стоявшей рядом со шкафом, шляпу и протянул ее Эскарготу, который взял ее и надел. Госсет, казалось, посмотрел с облегчением — видимо, парящая шляпа представлялась ему меньшей угрозой, чем голос невидимки.

— Стаканчик самого лучшего? — спросил Госсет у Эскаргота.

— Да, пожалуйста, — отозвался Эскаргот, принимая стакан из протянутой руки Госсета. — Как раз то, что нужно в такой день, как этот.

— Меня это согревает, — согласился Госсет. — Не выношу холод. И никогда бы не вынес.

Он резко повалился на спину, словно совершенно обессилел, и какое-то время лежал без движения. Наступило неловкое молчание, но вскоре оно было нарушено. Госсет вскочил, приложив руку к уху, и вытянулся, словно стараясь услышать какие-то слабые и далекие звуки. Он на цыпочках подошел к окну и тихо, почти самому себе, сказал: «Туман!» — затем опустился на колени и словно в трансе принялся вглядываться в сторону реки. Четверо друзей тоже подошли и встали позади Госсета и увидели — действительно, кружась в вихрях утреннего ветра, наползал туман, медленный и вялый, — туман, который как будто знал, что находится вокруг. И со стороны города донесся приглушенный стук — такой, словно кто-то колотил палкой по пустому стволу. Госсет наклонился вперед и прижался лицом и руками к окну.

Оттуда, вслед за клубящейся дымкой, появился гном, на нем была шляпа с опущенными полями, и он шел, постукивая тростью по булыжнику — «тук-тук-тук-тук» На нем был темный, или, скорее, темно-пурпурный плащ На одном глазу виднелась повязка, из-под нее высовывался длинный и изогнутый нос, отчего казалось, что гном очень-очень старый Его палка была длиной в добрых шесть футов — почти вдвое больше роста самого гнома Под его развевающимся плащом виднелись остроконечные ботинки, которые бесшумно касались камней Единственное, что было слышно, — это настойчивое «тук-тук-тук-тук» трости, касающейся земли Изо рта у гнома торчала длинная трубка, в чашечке которой горел табак — так ярко, что его красные и оранжевые проблески были видны и сквозь дымку От трубки белыми клубами поднимался дым, и казалось, что этот гном — единственный, кто виноват в том, что все вокруг застилается туманом.

Остановившись прямо под окном, он посмотрел вверх и впился взглядом в Госсета и путешественников, столпившихся позади него Бесполезно было даже пытаться спрятаться, правда Эскаргот вовремя сообразил — быстро снял шляпу и бросил ее на кровать Ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в том, что Шелзнак почтил Госсета своим присутствием только из-за его гостей Он стоял, почти с нежностью разглядывая безумное лицо Госсета Затем он кивнул, очень медленно и лениво дотронулся двумя пальцами до своей шляпы, как бы здороваясь со всеми Вытащил изо рта трубку и выпустил четыре голубоватых кольца дыма, которые поплыли вверх к окну, — они росли и колыхались под порывами ветра Поравнявшись с лицом Госсета, они вдруг лопнули, как мыльные пузыри, и растаяли в тумане.

Госсет застонал и отшатнулся, как будто его ударили Он покачал головой и рукавом утер со лба холодный пот.

— Будь ты проклят! — тихо прошептал он, затем повторил громче, все сильнее давя на оконное стекло Наконец, размахнувшись что было силы, ударил кулаком по стеклу и закричал в утренний туман, а осколки посыпались вниз и зазвенели, ударяясь о крыльцо Но гном почти растворился в тумане, и «тук-тук-тук-тук» стало постепенно затихать, когда он удалялся по дороге, ведущей к реке.

Бутылка с бренди поднялась вверх и на мгновение повисла в воздухе. Затем она наклонилась над стаканом, и из ее горлышка полилась янтарная струя. Вслед за бутылкой точно так же воспарил и стакан — он подлетел к шляпе, которая опять плавала в воздухе, и остановился на дюйм ниже нее. Должно быть, Эскаргот рассматривал бренди, изучая его цвет.

Они довольно долго молчали, и тишина была нарушена, лишь когда Эскаргот опрокинул стаканчик.

— А-а! — сказал он, словно вкус бренди показался ему вполне удовлетворительным. После этого поставил стакан на стол и произнес: — Самодовольный тип, верно? А как он самоуверенно вышагивал!

— Да, пожалуй, — кивнул Джонатан, который не помнил, чтобы видел кого-то более самодовольного и самоуверенного.

— Завтра он по-другому запоет, — сказал Эскаргот. — Это совершенно точно. Он пойдет к заводи и найдет плот, но ничего не поймет. Он узнает, что вы здесь, но не узнает — зачем. Он придет в ярость, когда мы сыграем козырной картой, и он все поймет.

— Гном не просто самодоволен, — заметил Профессор. — Мы надеемся, что у нас есть козырь. Меня уже начинает интересовать, что он о нас знает, а что — нет.

— Я готов, — сказал Госсет, наматывая длинный тонкий отрезок наволочки себе на кулак.

— Прошу прощения? — проговорил Эскаргот.

— Я готов. Готов сыграть свою роль. Я сделал последнюю шляпу для гоблинов. И намерен получить за них кое-какую плату.

— Это невозможно, — резко сказал Эскаргот. — Это не входит в план.

— В какой план? — спросил Джонатан, которого не привлекала мысль о том, что с ними отправится еще и Госсет. Но он понимал, что им всем придется разрабатывать какой-то план. Он устал уже оттого, что его принуждали к чему-то, и вместе с тем его совсем не привлекала перспектива участвовать в каком-то штурме.

Эскаргот не ответил на вопрос Джонатана, может быть, потому, что никакого плана еще не было. Он покрутил свой стакан возле головы, видимо желая этим сообщить, что не особенно доверяет бедняге Госсету и что Джонатан будет допущен к плану только в том случае, если это действительно потребуется.

— Секретность, — сказал Эскаргот, — вот все, что я могу сказать. Если мы не будем соблюдать секретность, то у нас ничего не выйдет.

— Значит, это секрет, — согласился Госсет. — Лонни Госсет очень скрытный, как крот. Не скрывайте от меня ничего.

— Суть в том, ребята, — произнес Эскаргот, — что чем больше нас отправится к Высокой Башне, тем меньше шансов на то, что мы вернемся обратно. Мы не можем так рисковать. Господин Госсет, Дули и пес останутся здесь. Дел им вполне хватит. Возможно, кто-то захочет повалять дурака на плоту, особенно после захода солнца. Возможно, вскоре он нам понадобится. Не исключено, что нам придется скрываться и бежать, и кто знает, кто там будет гнаться за нами. Поэтому нам совершенно не нужно, чтобы компания гоблинов устроила на плоту празднество. Таким образом, трое идут, а трое остаются.

Джонатан с минуту размышлял над сказанным. Профессор разжег трубку и думал, пуская дым. Госсет, казалось, нисколько не был расстроен. Он кивнул:

— Они привыкли хаживать ко мне, молчаливому Лонни Госсету. А теперь только дайте мне взяться за этих гоблинов. Я камня на камне не оставлю от этой Башни.

И он пару раз потряс в воздухе сжатым кулаком, словно разбирая воображаемую Башню на камешки.

— Я согласен с планом, — сказал Джонатан. — Но еще лучше было бы, если бы к Башне отправились не трое, а двое. Я готов пойти. Профессор же может остаться здесь и позаботиться о завершении дел. Если мы не вернемся через двадцать четыре часа, вы тотчас же отправляетесь в городок Твомбли и собираете армию.

Профессор вынул изо рта трубку и усмехнулся.

— Чуточку не так, — сказал он. — До нашей цели чуть больше полумили. И если кто-то пойдет туда, так это буду я. Я хочу посмотреть, что находится внутри Башни, даже если для этого придется прикинуться бродячим продавцом щеток. Но я согласен с Джонатаном в другом. Это хороший план. Мы поручим господину Госсету проследить за тем, чтобы с плотом ничего не случилось. Что вы на это скажете, сэр?

У Госсета на лице блуждала глупая улыбка, а глаза уставились в некую невидимую точку. Но вдруг он встрепенулся и повернулся к Профессору Вурцлу:

— А? Что? Нет. А что было? — Он замолчал, словно дожидаясь ответа.

Профессор не стал возвращаться к разговору.

— Полно, полно, — произнес он и кивнул. Госсет также закивал. Эскаргот наполнил его пустой стакан.

— Не знаю, хочется мне оставаться тут или нет, — начал Дули, украдкой наблюдая за Госсетом, — но я думаю, что, может быть, идти должны все? У меня же есть палка-колотилка. А если мы вернемся и увидим на плоту гоблинов, то врежем им. Мы же уже делали это раньше.

Джонатану совсем не понравилась мысль о том, чтобы в заколдованную Башню брать с собой еще и Дули. Но ему не хотелось идти без старины Ахава. В то же время оставлять Дули с этим Госсетом, чтобы они присматривали за плотом, — ничуть не лучше, чем оставлять Дули одного, а может быть, даже и хуже. Скорее всего Дули будет следить не за плотом, а за Госсетом. Может быть, далее стоить привязать Госсета к грот-мачте, чтобы использовать его в качестве некоего человеческого пугала. И сунуть ему в руки большую длинную дубинку. Джонатан подмигнул Дули, тот заметил это и радостно кивнул.

Госсет, казалось, начинал соображать все хуже и хуже, как будто его мозги пошли прогуляться по туманной дороге, известной только им самим. Его глаза потускнели, и он вдруг стремительно вскочил, как человек, который ночью услышал, как в переднюю забрались грабители. Медленно-медленно переставляя ноги, он отправился к шкафу, который стоял у стены. Глаза Дули были круглыми, как тарелки, но ни он, ни кто-то другой не проронили ни слова. Джонатану совершенно определенно показалось, что у Госсета, как говорится, поехала крыша, — видимо, утренние события и ужасы прошедшего месяца послужили толчком к тому, чтобы у него начал заходить ум за разум. Но все же вероятность того, что он действительно услышал какие-то звуки, исходившие из шкафа, была, хотя никто ничего и не слышал. Госсет двигался медленно, но целеустремленно и, приблизившись к шкафу, дрожащей рукой дотронулся до его ручки, а затем рванул ее так яростно, что чуть не вырвал дверцу из петель. Он зашатался, вскрикнул и повалился на пол, теряя сознание.

Все одновременно бросились к шкафу и увидели крошечную розовую мышку, поспешно бросившуюся в дырку, прогрызенную в задней стенке. После рассказа Госсета о зверствующей моли, вооруженной вилками, Джонатан бы нисколько не удивился, увидев мышь в пальто и с бамбуковой тростью в лапах. Но, конечно, ничего такого здесь не было. Это была обычная мышка, очень похожая на тех, которых он встречал в книжной лавке в Городе-На-Побережье. С тех пор как он понял, что мыши без ума от книг, Джонатан стал предполагать, что и всякие другие звери обладают любопытными пристрастиями. Очевидно, Ахав почувствовал то же самое, потому что когда мышка высунула из дырки мордочку, задергала носом и поводила усами, пес сунулся к ней, чтобы понюхать, и замахал хвостом в знак приветствия. Подобно остальным общепринятым знакам и символам, махание хвостом прекрасно понимается мышами, и поэтому мышка пискнула, что на ее языке означало «привет!», и скрылась в дыре.

Они стали рыться в шкафу, думая, что вряд ли эта маленькая дружественно настроенная мышка вызвала у Госсета обморок. Он все еще не пришел в себя и, тяжело дыша, лежал на полу. Однако в шкафу не нашлось ничего, кроме нескольких пар неплохих, но сильно изношенных ботинок и твидового пальто.

Профессор расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Госсета, и вчетвером они втащили его на кровать, где он начал громко храпеть. Друзья прошли в библиотеку и уселись на кушетку и легкие кресла. Эскаргот заметил, что давно уже миновал полдень и пора бы перекусить. Они тут же открыли рюкзаки и достали хлеб, сыр и вяленое мясо. После обеда Профессор задремал, улегшись на кушетку со сложенными на груди руками. Не прошло и минуты, как он принялся храпеть. Джонатан подумал, что если человек хочет храпеть во время сна, он должен лечь на спину — почему-то эта поза сильно способствовала храпу. Он не сразу пришел к выводу, что он сам, разумеется в обычных условиях, не смог бы заснуть, если рядом кто-то храпит. Но тут он начал дремать и вскоре крепко заснул. В конце концов, предыдущая ночь была трудной, и было совсем неудивительно, что путешественники не смогли устоять перед желанием поспать после обеда.

Оставшуюся часть дня друзья дремали и рылись в книгах Госсета. Но с приближением сумерек они стали испытывать все большее беспокойство. Шаги Эскаргота доносились то из одного угла комнаты, то из другого Несколько раз Джонатан слышал, как он проходил в спальню, чтобы взглянуть на Госсета, который все еще не проснулся. По какому-то совместному, но безмолвному уговору все старались как можно меньше шуметь. Разговаривали только шепотом и поэтому надеялись, что Госсет проспит до наступления темноты и тогда они смогут спокойно уйти без него.

Разговаривая как можно тише, они, и прежде всего Эскаргот, обсудили план предстоящих действий. Джонатан и Профессор, никогда не приближавшиеся к Башне на расстояние, откуда мог быть слышен окрик, а тем более не бывавшие внутри, не смогли ни составить собственные планы, ни объяснить, по каким причинам план Эскаргота мог бы не сработать. В конце концов они смирились с той мыслью, что главный среди них — это именно Эскаргот. Это была его идея он притаится в лесу, а тем временем остальные «объявят» о своем присутствии. Они должны заставить Шелзнака поверить в то, что захватчики — именно Джонатан и Профессор, и когда гном будет уверен в том, что они в его руках, Эскаргот поймает его в свою ловушку. Об этой ловушке он говорил очень мало, несмотря на то что Профессор просил рассказать о ней в подробностях. Наконец Эскаргот сказал, что чем меньше им известно об этом плане, тем меньше вероятность того, что они все испортят. Если же Джонатан и Профессор будут знать об этом секретном плане, то они должны будут действовать так, как будто они ничего не знают, а это достаточно опасно. Джонатан подозревал, что у Эскаргота скорее всего просто не было никакого секретного плана. Но он все же доверял старику, который, в конце концов, еще неделю назад в любой момент мог развернуться и уплыть за моря. И поэтому казалось вероятным, что у Эскаргота были более веские причины совершить все это, чем просто избавить Лес от гоблинов и тому подобных тварей.

Путешественникам казалось, что солнце заходит невыносимо медленно. Около семи вечера оно повисло на западе, словно сожалея о том, что приходится исчезнуть на ночь. Но когда солнце наконец коснулось вершин Белых Скал, оно стало похожим на мраморный шарик, погружающийся в кадку с водой. Друзья столпились у окна и наблюдали за заходом солнца. Туман, который напустил гном, так же таинственно рассеялся, и вечер поэтому был просто чудесный. По крайней мере, этот вечер был очень подходящим для того, чтобы заняться каким-то полезным и умным делом или же чтобы вообще ничего не делать.

Через полчаса опустились сумерки, и небо стало темнеть. Когда там, где находилось побережье, показалась первая звезда, друзья решили, что пора отправляться в путь. После такого многообещающего заката они испугались, увидев клочковатые щупальца тумана, которые, казалось, появлялись из болот и подкрадывались, извиваясь у самой земли. Профессор заметил, что для болот весьма характерны такие явления. Но кроме того, что из-за дымки ночь обещала быть чуть более темной и пугающей, это в конце концов могло помочь им спрятаться.

Итак, они двинулись в путь.

Госсет лежал не шелохнувшись. Он, казалось, наверстывал сном упущенное время. Друзья на цыпочках прошли к двери, причем процессию возглавлял Ахав, затем спустились вниз и через парадный вход вышли наружу. Воздух был влажный из-за тумана, и вокруг было так тихо, как будто все онемело. Луна должна была появиться не раньше чем через час, и в лесу, черной стеной окружавшем дом Госсета, не было видно ничего, кроме пары желтых светящихся глаз.

Как и раньше, Эскаргот ничего не нес в руках, шляпу же Госсета он оставил в библиотеке. Он должен был идти следом за Джонатаном, Дули и Профессором и шепотом в случае необходимости указывать направление. И вообще ему следовало говорить Что-то только в самом крайнем случае, и то как можно меньше. Остальные тоже не должны были заговаривать с Эскарготом.

Иного способа подкрасться к Башне, кроме как незаметно проскользнуть к ней по дороге, идущей вдоль реки, у них не было. Вероятность того, что они кого-нибудь встретят там после наступления темноты, была очень мала, если только, конечно, они не натолкнутся на толпу гоблинов Но шествие толпы гоблинов почти всегда сопровождается взрывами хохота и гогота, поэтому путешественники в случае даже самой малой опасности решили скрываться в лесу.

Прежде чем выйти со двора Госсета, Дули споткнулся о корни и с криком упал в кусты, затрещав ветками и подняв невообразимый шум Не было смысла спорить с ним по этому поводу или просить быть более осторожным; его просто подняли, отряхнули и прислушались — не слышны ли вокруг какие-нибудь новые звуки Но все было в порядке, и они пролезли через кусты к реке и тихо двинулись по направлению к Башне. Пройдя сотню ярдов, путешественники вдруг услышали позади стук и крик, а затем все стихло. Вероятно, это или проснулся Лонни Госсет, который принялся искать их, или в его дом вновь ворвались гоблины. Вспомнив о странном визите Шелзнака сегодня днем, друзья посчитали, что второе не так уж невероятно Так или иначе, им оставалось только одно — двигаться вперед, и чем быстрее, тем лучше.

До городка оказалось не так уж и далеко; пройдя всего сто ярдов, сквозь деревья друзья увидели крышу дома. В доме — или, скорее, летнем домике — было темно и тихо, и весь он зарос плющом с огромными, как тарелки, листьями. Затем показались другие дома, и слева появилась маленькая дорожка, которая бежала прямо между двумя их рядами Дорога стала спускаться вниз, к Ориэли.

Они шли, следуя указаниям Эскаргота, и вскоре обнаружили, что пробираются по сумрачной аллее между закрытыми ставнями домов. Здесь не было видно следов разрушений, как на пристани Ивовый Лес или в Стутоне, но то у одного, то у другого дома ставни были взломаны, а окна разбиты. Или это было дело рук мародерствующих гоблинов, которые от нечего делать ломали дома и били камнями стекла, или тот, кто жил внутри, по каким-то странным причинам предпочитал лазить через окно, а не входить и выходить через дверь.

Вокруг было совершенно пустынно — ничто не говорило о том, что жители остались в своих домах. Узкая, извивающаяся улочка привела наконец в центр городка, где были сосредоточены лавки, трактиры и гостиницы. Но большинство было заколочено. И в окнах тех магазинчиков, которые Джонатан с Профессором заметили еще несколько недель назад, висели вывески, говорящие о том, что их хозяева находятся уже далеко. Трактир, хозяин которого продавал зубные протезы, скрепленные проволокой, был надежно заперт, а на двери висела квадратная вывеска, на которой просто значилось: «Уехал». Они миновали шляпную мастерскую Госсета и перешли улицу к «Товарам повседневного спроса Хоббса» — одному из магазинов, который, по-видимому, все еще работал. Из окна с тыльной стороны дома пробивался свет, и сквозь открытую дверь Джонатан увидел макушку Хоббса, слегка покачивающуюся, словно он задремал над книгой. Несмотря на то что Лунный Человек сказал о горожанах, что они сбежали как сумасшедшие, Джонатану было приятно увидеть старину Хоббса, занятого своими делами. Было бы нехорошо, если бы они даже не зашли к нему.

— Там Хоббс, — прошептал Джонатан Профессору. — Видите его спину?

— Да, — ответил Профессор. — У него такой вид, как будто он чем-то очень занят. Не сомневаюсь, какими-то обычными делами. Наверное, делает записи по бухгалтерии. Может, стоит обратиться к нему?

— Зачем? — спросил Эскаргот. — Если он поможет нам так же, как этот проклятый Госсет, то нам придется задушить его и запереть в чулане. Не нужно нам никакой помощи от этих сумасшедших.

— Наоборот, вы увидите, что Хоббса сломить намного труднее, чем Лонни Госсета, — сказал Профессор. — И нам все равно нужен союзник. По крайней мере, мы должны предупредить его о наших планах. Хотя рассказывать подробности нам совсем ни к чему.

Эскаргот ч го-то проворчал, но не стал спорить. Друзья осторожно подошли к задней стене дома, вместе с ними, конечно, и Ахав. Сквозь окно пробивался свет лампы, и все подошли к окну, не желая обнаруживать свое присутствие до тех пор, пока не убедятся, что внутри все в порядке. Приближались к дому они особенно осторожно: изнутри были слышны голоса — два, а может, и три.

Заглянув в окно, Джонатан ожидал увидеть крыс, разодетых в клочья тканей Хоббса. Но, к большому его облегчению, в комнате был лишь старина Хоббс, который безмятежно сидел перед затухающим огнем, пересчитывая медные монетки, сложенные маленькими столбиками. Профессор улыбнулся, словно хотел сказать: «Что я тебе говорил?» — и все они еще какое-то время наблюдали за происходящим.

Хоббс отсчитал, вероятно, десять медных монеток и сложил их аккуратным столбиком высотой в дюйм или даже выше. Затем он добавил еще столбик и еще, пока у него не получилась дюжина дюймовых столбиков, на которые он положил линейку. А затем нагнулся, очевидно проверяя, все ли столбики получились одной высоты, не ошибся ли он. Наконец на столе выстроилось штук сто столбиков, и Хоббс кивнул и улыбнулся им так, словно это были ученики, ждущие, когда им скажут выходить строиться на спортивную площадку. Это могло служить доказательством того, что Хоббс по-прежнему держится «на плаву», а может быть, его дела обстоят и того лучше. Прежде чем постучать в окно, чтобы привлечь внимание Хоббса, друзья решили подождать еще немного — и оказалось, что они поступили правильно. Потому что Хоббс оценивающе оглядел столбики, а затем стал сам с собой разговаривать, и сам себе отвечать, и вмешиваться, и прерывать диалог с самим собой. Наконец он крикнул себе: «Замолчи!» — внезапно прервал эту странную беседу и громко воскликнул: «Так-то вот!»

Он сложил последний столбик медных монет, а затем принялся разбирать кучу, состоящую из маленьких белых пуговиц и бобов. Когда он отобрал штук пятьдесят или шестьдесят и того и другого, то взял линейку и стал смешивать все в одну кучу — пуговицы, бобы, монеты. Хоббс сгреб две полные горсти этой странной смеси и, подняв их над головой, стал сыпать на себя тонкой струйкой, все время при этом что-то выкрикивая. Единственные слова, которые Джонатан смог точно разобрать, — это «Богатство! Богатство!», и они перемежались всякими другими непонятными звуками. Зрелище было печальным. Наконец Хоббс встал с кресла и сгреб остатки своего богатства в мешок из-под муки, на который Дули непроизвольно указал пальцем и случайно задел им окно. К изумлению путешественников, на Хоббсе были надеты огромные клетчатые шорты, перепоясанные красной длинной лентой. Под ними виднелись голые бледные ноги, обутые в матерчатые мокасины. Когда Дули ткнул пальцем в окно, все резко отпрянули от него. Но через несколько минут, когда они заглянули, Хоббс продолжал усердно заниматься своими непонятными делами.

Путешественники вернулись на дорогу и быстрыми шагами направились в сторону болота и горной гряды. Они прошли над заводью Высокой Башни и остановились там передохнуть. Эскаргот заметил, что он был бы не прочь посмотреть, что на самом деле делал Хоббс со своей книгой счетов, а потом тихо рассмеялся, добавив, что он бы, вероятно, увидел что-нибудь очень странное.

Дули поинтересовался, зачем это Хоббс носит такие невероятные шорты, а Профессор сказал, что это, несомненно, очередная проделка гоблинов — очевидно, ему дали эти штаны и заставили носить их. Джонатан высказал надежду, что так оно и было. Ему хотелось думать, что Хоббс не выбрал бы их сам.

Со стороны заводи Высокая Башня была хорошо видна — она стояла на вершине горной гряды, всего в миле от гавани по прямой. На фоне ночного неба ее стены казались черными и безжизненными. Между Башней и заводью лежала болотистая низина, усеянная покосившимися лачугами и узловатыми, покрытыми мхом деревьями. Через окошки в этих хибарах иногда пробивался свет, который издалека казался светом глаз диких зверей. Со всех сторон раздавались самые разные звуки. Среди деревьев мелькали летучие мыши, а далеко в скалах воздух сотрясал вой волков. Над всем болотом лежал туман, странно парящий в воздухе в футе или в двух над поверхностью земли, похожий на какое-то едва видимое серое одеяло. Тропа проходила прямо через болото, и путешественникам не оставалось ничего, кроме как идти по ней. Как сказал Эскаргот, через болото и горную гряду проходит далеко не одна тропа. Если они сойдут со своей, то попадут либо в зыбучие пески, либо набредут на логовище болотного дьявола или гадюки. Всем, кроме Эскаргота, казалось почти невозможным сохранить это путешествие в тайне, но, может быть, это являлось частью его генерального плана. Когда над деревьями повисла луна, выглядывая из-за разбросанных по небу облаков, путешественники двинулись в путь. Они пошли по тропе, окруженной громадными деревьями, из-за которых ночная мгла казалась еще мрачнее.

Деревья загораживали лунный свет и отбрасывали темные тени. Лишь время от времени путешественники видели тропу, освещенную тусклым светом, лившимся через бреши в кронах деревьев. Их ветви были так плотно переплетены друг с другом, что кроны казались непрерывными темными навесами. Деревья были окружены болотными кочками, поросшими травой, а между ними и деревьями блестели лужи мутной воды. Несколько раз Джонатану показалось, что он видел змею, а один раз даже нескольких — ползущих по тропе в болото. Они были длинными и тонкими и как будто не спешили уползать с пути. Ахав, видимо, заметил первую змею и погнался за ней, но тут же оставил это занятие — в тени болот змеи были почти невидимы, однако каким-то образом чувствовали себя там как дома и от этого были еще более опасными.

С ветвей свисали длинные пучки моха, и время от времени с них слетали капли воды и приземлялись Джонатану на голову или на куртку. Когда тропа раздваивалась, слово Эскаргота было решающим, поскольку остальные дороги не знали. И если бы не случайные желтые пятнышки света, разбросанные среди болот, они бы думали, что находятся в сотнях миль от человеческого жилья. К тому же Башня все время исчезала из поля зрения.

Путешественники осторожно пробирались по тропинке, опасаясь столкновения с бандой гоблинов или покрытым серой шкурой троллем, притаившимся в тени, а туман то поднимался, и тогда окружал их плотной завесой, то опускался и зависал над землей. Но в основном серая дымка висела у них над коленями, и тогда друзья двигались в ней, словно призраки по преисподней. Джонатан ни за что не смог бы сказать, какое расстояние они прошли. Иногда на их пути встречались поваленные деревья, влажные и покрытые мхом, и тогда приходилось перелезать через них. Джонатан был готов поклясться, что каждый раз это было одно и то же дерево — наверное, они, все время спотыкаясь обо что-нибудь в темноте, ходили по кругу. Он решил внимательно осмотреть поваленное дерево вновь, чтобы убедиться в этом, но поваленные деревья больше не попадались, и тогда Джонатан решил, что это просто виновато его разыгравшееся воображение.

Прошел почти час, и тут до путешественников донеслись приглушенные звуки. Не приходилось сомневаться, что это были гоблины, — явно слышались глухие удары железного молотка о котел, странное, невыразительное завывание ивовой флейты, гогочущий смех и бормотание этих маленьких существ, развлекающихся где-то поблизости.

Друзья продолжали осторожно пробираться вперед, стараясь держаться в тени и не попадать под лунный свет; иногда они надолго замирали, пристально вглядываясь в окружавшие их темные ложбины. Вскоре за деревьями стали видны оранжевые и желтые отблески фонарей, пробивавшиеся сквозь окна хижины. Это была покосившаяся лачуга с дощатыми стенами и крышей, покрытой дранкой, почти разрушенная — такая она была древняя.

Эти огни напомнили Джонатану лачугу в лесу возле Стутонской Топи, и он решил не обращать внимания на эти огни, идти дальше. Но тут явно творилась какая-то чертовщина. Это не была обычная западня гоблинов. Внутри этой полуразвалившейся хибарки скакали и прыгали какие-то существа. Джонатану показалось, что они были «гоблиноподобными» — слово, которое бы обязательно понравилось Профессору Вурцлу. Путешественники скрылись в тени ольхи и оттуда молча наблюдали, как эти существа, свешиваясь с крыльца, гикали, гоготали и колотили по перилам, а затем скрылись внутри. Казалось, у них была какая-то встреча — в течение пяти минут здесь с деловым видом прошли две группки гоблинов, которые выходили из тени деревьев и скрывались в лачуге. Потом вниз по деревянной лестнице, пошатываясь, спустилась еще одна стайка гоблинов — они громко гоготали и болтали, а затем скрылись в болоте, и крупный, бородавчатый гоблин, шедший позади всех, швырнул за собой горсть каких-то монеток.

Некоторое время спустя на фоне освещенного окна появилась какая-то фигура. На голове у нее была надета набекрень шляпа — видно, одна из шляп, сшитых Лонни Госсетом. Гоблин зашелся хохотом и уронил вниз на тропинку что-то вроде ящика комода, набитого столовым серебром, — послышались звон и лязганье ножей. Эти звуки, видимо, понравились мародерам — из лачуги раздались одобрительные возгласы. Один из гоблинов скатился вниз по лестнице, собрал рассыпанные приборы, отнес их наверх и затем вновь сбросил из окна набитый ими ящик.

Тут же послышались звуки разбитого стекла и дикий крик, а затем — гоготанье, шум борьбы и злое бормотанье. Тени внутри хижины заколыхались — видимо, лампа качалась, а затем свет с треском погас — вероятнее всего, лампа упала со своего места и разбилась. Но вскоре тьма внутри хибары рассеялась, там вновь замерцали красноватые и оранжевые огни — это гоблины принялись вешать лампы на стены. Внезапно гоблины стремительно выкатились на крыльцо, сбежали по лестнице и разбежались в разные стороны. Двое из них пронеслись, царапаясь и колотя друг друга, — при этом оба были охвачены пламенем с головы до ног. Они с шипеньем бросились в лужи, окружавшие тропинку, а затем вскочили и бросились вслед за своими приятелями. Когда путешественники вновь двинулись в путь, огонь уже охватил всю лачугу.

В целом все это выглядело довольно странно, но это были гоблины, и понять их было непросто. Джонатан подумал — не остановиться ли и не попробовать потушить огонь, но, рассмотрев лачугу, он понял, что она была такой старой и ветхой, что и выгорев дотла не стала бы хуже. Поэтому они оставили хибару тлеть и отправились дальше, вновь оказавшись в темноте болот.

Вскоре они услышали завывание волков, раздававшееся то где-то впереди, то позади, то вверху, то опять впереди, словно волки шныряли по наклонным скалам гряды у Высокой Башни. Пару раз Джонатан видел мельком в тени блеск красноватых глаз и где-то рядом слышал тихие, почти бесшумные звуки шагов. И вдруг, когда они уже почти полностью пересекли болото, путешественники резко остановились и, столпившись, принялись вглядываться в мелькание тысяч крошечных желтых огоньков, которые казались чьими-то глазами, глядящими на них из темных луж сквозь освещенную лунным светом дымку. Выяснилось, что это и в самом деле были глаза — глаза бесчисленных лягушек; все они сидели в лужах и смотрели из темноты.

Путешественники остановились лишь на миг, а затем поспешили вперед. Через несколько минут деревья расступились, и они обнаружили, что стоят перед каменным оплотом Гряды, заслоняющей мутное от облаков небо, с Башней наверху, которая огромной тенью нависала над утесами.

Друзья двинулись дальше по тропе, которая пошла вверх, уводя их от туманного болота, и стали пробираться между скалами, слыша вокруг завывание волков и чувствуя, как с каждым шагом им становится все страшнее.

Джонатану казалось, что их единственный союзник — это луна. Он попытался приподнять себе настроение, представив, что в вышине, в звездном небе, парит галеон эльфов и они, если верить слухам, забрасывают свои удивительные сети в облачные моря И кто знает, какие небесные сокровища они там вылавливают. Правда, Джонатан решил, что это всего-навсего мечты и надежды — думать, что кто-то непременно издалека и давно наблюдает за ними и что они не так одиноки в этой ночи, как казалось на первый взгляд. Ему вдруг захотелось вытряхнуть из своего кожаного мешочка магические монетки, правильно разложить их, увидеть Лунного Человека и кивнуть ему пару раз. Но вверху вырисовывалась Башня, и сейчас было не время заниматься магическими монетками или представлять себе, как было бы хорошо очутиться где-нибудь в другом месте… В этот момент Эскаргот глухо прошептал, что следует остановиться и произвести разведку. Они спрятались в тени маленькой рощицы, откуда хорошо были видны фасад и стены замка.

Он представлял собой строение из крупных обточенных камней темно-серого цвета, которые за века стали гладкими. Серо-голубой лишайник и коричневый мох покрывали стены, выделяясь на тусклой поверхности камней более темными и затененными пятнами. Сама Башня вздымалась в небо над утесами на четыре-пять этажей в высоту; тут и там на стенах были разбросаны окна, сквозь которые виднелся свет. От одного взгляда на высокую мрачную Башню холод пробирал до костей. Она казалась такой угрюмой и гнетущей, что даже в самый теплый весенний день здесь было, наверное, сумрачно и холодно. На камнях во многих местах были трещины и вмятины, словно они пострадали от землетрясения. Дикий виноград тут и там оплетал стены, но по большей части лоза была без листьев.

Стоя в тени деревьев, друзья прислушивались к шорохам леса и завыванию волков, доносившемуся со стороны скал. Пару раз эти серые хищники выбегали из леса, через несколько минут заворачивали за Башню и опять скрывались среди деревьев.

На задней стене замка было расположено большое окно с мутным, серым стеклом. Из него пробивался мерцающий свет, он то мигал, то разгорался, то потухал — ясно было, что этот свет шел от камина. Оттуда же доносились бормотание, болтовня, гоготание и громкие удары в гонг — словно это была пирушка гоблинов, причем в самом разгаре.

Путешественники вышли из тени и осторожно двинулись к освещенному окну, чтобы заглянуть в него. Из каменной трубы, выходившей из задней стены, валили клубы густого темного дыма, и в нем можно было разглядеть крупные искры и темные тени неопределенной формы. Быстро, как пар, дым рассеивался в ночном воздухе, а тени дрожали и кувыркались и наконец улетали вдаль. И казалось, что они медленно машут огромными крыльями, которые темными силуэтами вырисовываются на фоне неба. Друзья подошли вплотную к Башне и остановились у крутой каменистой скалы. Внизу, в болоте, из тумана торчали верхушки деревьев, а сам туман тяжело катился к ним, оставляя болото позади.

Несколько секунд они стояли не шелохнувшись и прислушивались к вою волков, а затем стали тихонько подкрадываться к освещенному окну, ярким пятном выделявшемуся на фоне темного камня. Сквозь мутное стекло они увидели огромный зал с высокими резными колоннами, подпирающими потолок. В правой его части находилась широкая лестница, спиралью уходившая на верхние этажи. А прямо был расположен камин, сложенный из точно таких же огромных каменных брусков, из которых была построена сама Башня. Внутри его горел огонь, и казалось, что он горит здесь уже много лет подряд.

Перед камином, держа в руке длинную закопченную кочергу, стоял сам гном Шелзнак. В другой руке у него была трость, а изо рта торчала трубка. Его широкополая шляпа висела тут же на гвозде, вбитом в тяжелую дверь, запертую на засов.

Джонатан был слегка удивлен, увидев, что у гнома на макушке лысина и волосы растут вокруг нее полукругом. От этого зрелища Сыровар как будто немного встряхнулся — ему сразу же захотелось узнать, стеснялся ли Шелзнак своей лысины и пил ли он уксус, как мэр Бэстейбл, или втирал себе в макушку змеиное масло, которое якобы помогает от облысения. Правда, это казалось совершенно невероятным, и было удивительно, что даже колдун не в состоянии вернуть себе былую шевелюру.

Вокруг Шелзнака тараторили и кричали с десяток гоблинов разного вида и размера, и при этом они размахивали сосудами с напитками, от одного взгляда на которые можно было тут же опьянеть. Шелзнак положил кочергу на пол и принялся раздувать огонь, нажимая на большие висячие мехи, пока огонь в камине не заплясал как безумный и не заревел. Гном наклонился и взял охапку поленьев, лежавших кучей у стены. Он словно проверял каждое полено, прежде чем бросить его в огонь. И когда он принялся их кидать, Джонатан вдруг с ужасом понял, что это были вовсе не куски дерева, а длинные высохшие кости. Шелзнак сделал шаг назад и опять принялся раздувать пламя. Затем он сунул руку под свой костюм и извлек оттуда заткнутый пробкой пузырек, который открыл, и насыпал из него в огонь желто-зеленый порошок. Из огня тут же вырвались зеленоватые языки и исчезли в дымоходе, а огонь внезапно потух — в камине осталось лишь несколько светящихся угольков. И там, на углях, появился жуткий скелет.

Стуча и треща, он покачивался и дергался над еще светящимися углями, словно марионетка. Он плясал и размахивал конечностями, а пировавшие гоблины притихли и застыли в изумлении, словно сами испугались этого зрелища. Шелзнак три раза стукнул по каменному полу своей тростью, и, дергаясь и треща, скелет выбрался из камина и кругами заплясал вокруг, при этом его нижняя челюсть судорожно дергалась. Когда Шелзнак опять стукнул своей тростью об пол, скелет остановился, закрыл лицо костлявыми руками и зарыдал. Затем он повернул голову к окну, глянул между своими костлявыми пальцами и ухмыльнулся.

Скелет показался Джонатану очень знакомым. Ему не пришлось долго думать почему, ведь он видел точно такой же однажды, или, по крайней мере, они одинаково себя вели. Путешественники наблюдали за происходящим, застыв от ужаса, а в это время скелет медленно, шаг за шагом, треща, прошел через весь зал и приблизился к окну: то рыдая, то потрясая костями, то заходясь в диком хохоте, а гоблины, стоявшие у него на пути, поспешно разбегались в разные стороны.

Дикий, пронзительный крик разорвал ночную тишину; он раздался всего в двух футах от Джонатана. Сердце его куда-то провалилось, но он обернулся и тут же споткнулся о какую-то скамейку. И, падая, пару раз взмахнул в воздухе кулаками, тщетно надеясь, что попал ими по призраку, который пронзительно кричал ему в ухо в этот ужасный миг. Но кричал это не призрак, а Дули. Да, это был Дули, и Джонатан вдруг увидел, как он стремительно понесся по дороге в сторону болота и там исчез.

Профессор дернул Джонатана за рукав, и они услышали, как Эскаргот закричал и бросился вниз по дороге за Дули, на ходу выкрикивая:

— Начинайте, парни! Я должен остановить мальчишку!

У них не было времени сходить с ума, или пугаться, или что-нибудь в этом роде — внутри, за окном, гремел костями отвратительный скелет, а вслед за ним из огня шагнул еще один. Шелзнак зашелся дьявольским смехом, постучал своей тростью о каменные плиты и опять всыпал в огонь содержимое бутылки. Джонатан, поборов желание последовать за Эскарготом и оставить Профессора Вурцла самостоятельно разбираться с этими существами, ухватился за один конец скамейки, о которую споткнулся. А Профессор, словно читая его мысли, ухватился за второй конец, и они, взмахнув ею несколько раз, ударили со всего размаху по окну, вдребезги разбивая скелет, скачущий внутри.

Раздался громкий звон разбитого стекла, треск дерева и грохот костей о каменный пол, сопровождаемый диким улюлюканьем ненормальных гоблинов. Второй скелет бесцельно заметался, и в это время громкое «уффф» зеленого пламени сообщило о появлении очередного скелета. Джонатан взвесил в руке дубинку и замахнулся на гоблина, который первым подбежал к разбитому окну. Гоблин ничуть не испугался, он лишь взмахнул когтистой лапой и заскрежетал зубами, подскакивая к Джонатану. Сыровар стукнул гоблина по его глупой башке, отчего тот растянулся на полу. Остальные гоблины при виде этого зрелища дико запрыгали вокруг, подзадоривая самих себя. Шелзнак как будто нашел происходящее ужасно смешным и с улыбкой принялся стучать своей палкой. Второй скелет завершил свой танец по залу, остановился, посмотрел на Джонатана так, словно видел его в первый раз, и, потряхивая костями, двинулся к окну.

Профессор тем временем завел свое устройство для поиска часов. Маховик закрутился, и вся машина затряслась, словно под воздействием какой-то силы. Профессор старался удержать ее, но она вырвалась у него из рук и с жужжанием влетела в окно, прямо в зал. Гоблины с криками разбежались во все стороны, и даже жуткий скелет заколебался и отступил назад. Другой скелет, паривший над огнем в камине, затрещал костями и грудой повалился на горящие угли, вокруг которых тут же заревел огонь. Все было так, словно и гоблины, и скелеты, находившиеся в зале, почувствовали вдруг присутствие магии эльфов, которая прорвалась сквозь дьявольский туман и тьму.

Когда волшебное устройство вырвалось из рук Профессора, Шелзнак перестал колотить своей палкой. И не потому, что знал, что это за штука, которая летит к нему словно страшная птица, а потому, что почувствовал, как вокруг изменилась обстановка. Устройство полетело через зал так, как будто оно было у себя дома, и с треском врезалось в лоб отвратительного Шелзнака, повалив его на пол. Но завод у волшебного аппарата не кончился и наполовину, и он двинулся в сторону скелета, который протянул к нему свою костлявую руку, пытаясь его поймать. Устройство же продолжало свой путь, оставив за собой бесформенную груду костей скелета, размахивающего остатком руки.

Шелзнак с трудом поднялся на ноги — он запутался в своем одеянии и был зол как черт. Он схватился за трость, но устройство с жужжанием бросилось на него вновь, что было силы стукнув по носу. Шелзнак был удивлен настойчивостью столь странного орудия, непонятно для чего предназначенного. И когда оно бросилось на него в третий раз, он взмахнул тростью и, со всего размаха ударив ею, отшвырнул его к стене.

Два гоблина тут же кинулись к оружию, но едва они схватили его, как тут же уронили, словно обожглись, и оставили лежать бесформенной грудой.

Гном принялся расправлять складки на плаще, и вдруг откуда-то выпала бутылочка с тем самым порошком, который он насыпал в огонь Бутылочка разбилась об пол, и чудесный порошок поднялся ветром, который дул через открытое окно, и полетел прямо в камин. Из трубы с шипеньем поднялся целый сноп зеленых искр, и в камине, качаясь на языках пламени, показался сначала один череп, а затем другой. Поначалу Шелзнак пытался спасти хоть немного порошка, но потом оставил это занятие и стал стучать дубинкой по полу, злобно выкрикивая приказания гоблинам, стоявшим вокруг и громко галдевшим.

Когда он взмахнул своей дубинкой во второй раз, Джонатану пришло в голову, что едва Шелзнак сам оказался в нелепой ситуации, как растерял все свое чувство юмора. Впрочем, у Джонатана на эти размышления не осталось времени — едва он пришел в себя от сильного удара о стекло, как тут же был атакован орущими, царапающимися гоблинами.

Он бил, пинал, отбрасывал гоблинов направо и налево, но эти существа словно были сделаны из резины — каждый раз, когда он швырял гоблинов о стену или с треском бил их по голове, они просто рикошетом отскакивали в обратном направлении и вновь с прежней яростью бросались на Джонатана. Поначалу Сыровару и Профессору удавалось справляться с ними, но как только драка разгорелась по-настоящему, им стало казаться, что справиться с гоблинами можно было бы, если бы их было в два раза меньше. Едва Джонатан собрался с духом, как вдруг услышал громкое топанье. Неожиданно он увидел тень какой-то огромной — размером почти с тролля — волосатой твари. Ссутулившись, свесив руки, которые были раза в полтора длиннее, чем должны были быть, чудовище шло вперед, и костяшки его пальцев почти волочились по земле. Оно казалось не только огромным, но и ужасно глупым — у этого монстра был такой взгляд, словно он не был уверен в том, кто он такой. Когда чудовище остановилось, глядя сверху вниз на них, Джонатан услышал изумленный шепот Профессора:

— Это же Беддлингтонская обезьяна!

Она протянула руку и выхватила у Джонатана дубинку, не заметив, что этим движением раскидала в стороны целую толпу гоблинов. Недолго думая, Джонатан решил сделать вид, что он поддался, и передохнуть — ему показалось, что сражаться с таким огромным существом совершенно бессмысленно. Гоблины опять столпились вокруг и почти сразу же подхватили Джонатана и Профессора и потащили в центральную часть зала.

Джонатан с надеждой думал, что они обеспечили штурм крепости, которая нужна была Эскарготу, — ведь они добились, по крайней мере, того, что нанесли увечья ее обитателям. Затем он подумал, что хорошо было бы, если бы Эскаргот был где-то рядом. Но чем больше он размышлял об этом, тем меньше был уверен в том, что старик не бросил все это и не улизнул к реке, полагая, что раз уж он и Профессор начали дело, то у них не останется иного выбора, кроме как все самим и закончить. Но кто мог бы сейчас с уверенностью что-то утверждать?

После того как Джонатан и Профессор Вурцл сдались, гоблины решили взяться за Ахава, которого поймать было совсем нелегко. Он с лаем носился по залу, ухитрившись при этом схватить одного гоблина за штаны и потащить его за собой. Не испытывая никакого страха перед скелетами и костями любого рода, он побежал наперерез безрукому скелету и врезался в это безмозглое создание, превратив его в громыхающую груду костей, а ухмыляющийся череп с глухим стуком покатился по полу. Гоблин, которого Ахав тащил за собой, наконец высвободился и с жалобными криками убежал прочь.

Ахав, конечно, почувствовавший превосходство обезьяноподобного существа, которое пустилось за ним в погоню, решил спастись на верхних этажах Башни и бросился вверх по лестнице. За ним побежали полдюжины гоблинов, но Шелзнак остановил их стуком дубины и громкими криками. Тогда, вместо того чтобы гнаться за Ахавом, гоблины всей толпой рванули к разбитому окну, выскочили в него и побежали в сторону болот. Беддлингтонская обезьяна в задумчивости наблюдала за их действиями, прижав длинный палец к уху, а затем, волоча ноги, двинулась вслед за ними. Точно сказать было нельзя, но казалось, будто целью этих чудовищ был Дули. Судя по происшествию со скелетами, было очевидно, что Шелзнак прекрасно знал о появлении путешественников у Башни и поэтому, конечно, желал бы получить еще и Дули. Когда гоблины скрылись за разбитым окном, Джонатан понадеялся, что Дули — единственный, за кем они погнались.

Он заметил, что Профессор пришел в дикую ярость. Он свирепо оглядывался вокруг, словно горя желанием поучить этих мерзких гоблинов уму-разуму. Возможно, у него были некоторые преимущества перед Джонатаном, поскольку он не очень-то верил в магию, дьявола и тому подобные вещи и потому не так уж сильно боялся этого гнома и его слуг.

Возможно, гоблины решили, что Профессор стар и слаб, потому что на него кинулось всего трое, в то время как на Джонатана — шестеро. Но они совершили ошибку — Профессор немного передохнул и собрался с силами, а затем размахнулся правой ногой, с силой отшвырнул одного когтистого гоблина на пол и, прежде чем тот вновь был готов вступить в драку, швырнул двух других на камни. Затем он бросился к Джонатану, помогая ему избавиться от насевших на него гоблинов, большинство из которых удивились такой прыти Профессора и решили, что лучше убраться подальше, чем позволить ему и Джонатану бить себя по головам.

Шелзнак все еще стоял перед камином, наблюдая за ходом борьбы. Он не сказал ни слова. После бесплодных попыток собрать зеленый порошок он оставил это занятие и лишь постукивал по плиткам пола своей дубиной и выкрикивал непонятные приказания. Он казался на редкость невозмутимым — словно наблюдал театральное действие и в любую минуту мог приказать опустить занавес. За ним в камине ревел огонь, и оранжевые языки свирепствовали и взлетали кверху, и каждую минуту в огне что-то взрывалось, извергая сноп зеленых искр. А над огнем болталась целая прорва скелетов, которые дергались и качались, и каждый раз, когда зеленый порошок взрывался, в толпе скелетов появлялся еще один. Время от времени Шелзнак принимался стучать тростью, и тогда тот или иной скелет наклонялся и выбирался из камина в зал. Некоторые скелеты, недолго потанцевав над огнем, опадали кучей костей, как только зеленые всплески пламени соприкасались друг с другом. Один раз из камина с треском вылетел желтый череп и покатился по полу. По залу разгуливало все больше скелетов. Как только Шелзнак понял, что он не в силах остановить зеленые вспышки, он решил не обращать на скелетов внимания. В конце концов они один за другим вышли сквозь разбитое окно наружу и исчезли в темноте.

К тому времени как Профессор Вурцл разделался с шестью гоблинами, зал наполнился ревом зеленого пламени, треском искр, громыханьем спотыкающихся скелетов и криками гоблинов, которые метались туда-сюда, изображая бурную деятельность. Шелзнак же продолжал стоять все на том же месте и бесстрастно взирал на происходящее. Он спокойно наблюдал, как Джонатан отбросил от себя последнего, наиболее рослого, гоблина и вместе с Профессором повернулся лицом к нему. Казалось, пора было открывать карты.

Джонатан не был уверен, что именно ему сейчас нужно делать, но он был уверен в том, что лучше всего это сделать до того, как Беддлингтонская обезьяна вернется обратно, а Шелзнак решит, что пора напустить на них скелеты, которые все продолжали выбираться из огня.

Если устройство Снуда было, как уверял Твикенгем, в полном порядке, то, очевидно, часы спрятаны у Шелзнака где-то под плащом; может быть, они висели на цепочке у него на шее. Но как только Джонатан и Профессор обернулись и взглянули на него, как только Джонатан подумал об устройстве Снуда и о часах, которые, должно быть, висят у Шелзнака на шее, он понял, что ошибся. Часы вовсе не висели у него на шее; они были прикреплены к концу цепочки и спрятаны в карман жилета — жилета, который Шелзнак надевал под плащ.

Сейчас Шелзнак держал их в руке. Они были видны Джонатану довольно плохо, он разглядел лишь, как они золотом сверкнули на ладони у гнома. Были ли у этих часов стрелки и показывали ли они правильное время, этого Джонатан сказать не мог, но он был бы не прочь выяснить это. Он бросился к гному и краем глаза успел заметить, как из зеленого пламени вылез скелет и направился в его сторону. В тот же момент Джонатан понял, что скелету нужен именно он. И это действительно оказалось так. Они столкнулись, скелет рассыпался на куски, а Джонатан головой вперед рухнул на груду костей, перевернулся и только потом замер, привалившись к стене.

Какое— то время он продолжал сидеть там. Профессор стоял, раздумывая, не броситься ли ему самому на Шелзнака, но, видно, подумал, что не стоит. Он застыл как статуя, на лице у которой сохранялось выражение решительности. Джонатан удивился, что такое могло случиться с Профессором, но потом понял, что и с ним самим случилось что-то неладное — иначе почему он все еще сидит на груде костей, в то время как этот гном расхаживает вокруг них, бросая косые хитрые взгляды. Ответ, безусловно, крылся в часах, которые Шелзнак держал в руке, а потом положил обратно в карман. Джонатан приказал себе встать. Он сосредоточил все внимание на ногах и, собрав всю внутреннюю энергию, мысленно произнес: «Поднимайтесь, ноги», но, увы, они не подчинились. Все было бесполезно! После некоторых раздумий ему показалось довольно странным, что он мог видеть, слышать и думать, и ему стало любопытно, зависит ли этот феномен от того, что гном так умело управлял часами, или же благодаря потере его контроля над ними. Еще Джонатан хотел бы знать, была ли какая-нибудь польза в том, что он мог слышать, видеть и думать. По всей вероятности, раз он не мог двигаться, то нет.

Повсюду в зале в разных позах застыли скелеты, а на лестнице — два гоблина; у одного из них была задрана вверх нога — видимо, он застыл прямо во время быстрого бега. Посреди окна в нелепой позе застрял скелет, который пытался вылезти наружу. Зал был ярко освещен, но Джонатану показалось, что огонь в камине завис, словно ожидая дальнейших приказаний. Самый верхний язык пламени, застывший у входа в трубу, был слегка окрашен изумрудной зеленью магической силы. Там, в зеленом пламени, висел последний скелет, почти готовый, но выглядел он словно приговоренный навечно торчать в камине, поддерживаемый огнем.

Все вокруг стихло, и Джонатан слышал лишь, как с шумом течет кровь в его жилах да жуткий смех, который блуждающим эхом проник в его мозг откуда-то издалека. Смеялся Шелзнак; дьявольская усмешка исказила его лицо. Он умолк лишь на миг — снял с гвоздя шляпу и шумно водрузил ее себе на голову.

Снаружи было все еще темно, и в камине, в застывшем огне, все так же висел скелет. Джонатан сидел на груде костей, неподвижный, как пудинг. Кроме всего прочего, он надеялся, что не начнет сползать с них и что его волосы, взъерошенные от столкновения со скелетом, не застыли на голове смешным колтуном. И без того он развалился в достаточно неуклюжей и беспомощной позе, не хватало еще дополнительного унижения.

В окне появились два гоблина; на одном из них была надета шляпа Лонни Госсета. Они только заглянули в окно и тут же умчались прочь, что-то бормоча и взволнованно жестикулируя. Очень скоро показался еще один гоблин, он бежал вслед за своими приятелями; за ним, как ни странно, гнался сам Лонни Госсет — он держал в поднятой руке дубинку и что-то выкрикивал. Госсет даже не заглянул в зал — его интересовали гоблины, и, судя по его виду, он как будто преуспел в этом. Джонатану стало интересно: насколько широко распространяется власть гнома, попали ли под ее чары гоблины, разгуливающие снаружи, а может, и сам Теофил Эскаргот? Ясно, что пределы были — ведь Госсет даже не замедлил своего бега. Но при всем при этом единственное, что в состоянии был сделать сам Джонатан, — это сидеть вот так у стены и размышлять.

Шелзнак куда-то исчез ненадолго, но затем опять появился. Профессор стоял все так же, с тем же самым решительным видом, готовый к прыжку. В окне вдруг вновь показался Лонни Госсет — на этот раз преследуемый Беддлингтонской обезьяной. Кроме того, Джонатан увидел, как вдоль широких перил лестницы загадочным образом плывет моток веревки. Он спускался вниз, но на полпути остановился, после чего начал обратный подъем среди сложного лабиринта подпорок и колонн, которые поддерживали потолок зала Моток медленно двигался вверх вдоль подпорок, через вырубленные из дерева балки, потемневшие и ставшие гладкими от времени.

Джонатан наблюдал за действиями мотка веревки, догадываясь, что Эскаргот не удрал, как он предполагал, а затеял какую-то хитрость В чем конкретно заключался его трюк, Джонатан сказать не мог. Может, Эскаргот намеревался накинуть на часы лассо — выхватить их из кармана гнома, чтобы они повисли на конце веревки. Но это все-таки казалось совершенно невероятным. В конце концов, Джонатану это было не так уж важно. Он не мог подняться и помочь, даже если бы захотел.

Когда моток веревки исчез из виду, Джонатан понял, почему Эскаргот скрылся с такой поспешностью. Конечно, он бросился за Дули и, вероятно, оказался слишком далеко, чтобы Шелзнак своими часами мог воздействовать на него. Но благодаря нападению на Башню он хотел с помощью Джонатана и Профессора заставить Шелзнака запустить часы. Каким-то образом Эскаргот ухитрился подняться вверх по лестнице, а затем пролезть обратно вниз, уже с веревкой. Если бы ему удалось размотать моток хотя бы наполовину, то он мог бы просунуть веревку Шелзнаку под плащ, вытащить часы и скрыться через открытое окно. Это было бы вполне в его духе, подумал Джонатан. Но Эскаргот, вероятно, не рискнул действовать именно так. Он боялся гнома, его колдовских сил и магии часов и поэтому делал все осторожно. Кроме того, об Эскарготе ходила слава человека самоуверенного, но никак не безрассудного.

Джонатан обдумывал все это, испытывая удовлетворение, потому что все стало значительно понятнее. Он надеялся, что Профессор тоже заметил плывущую в воздухе веревку, но узнать, так ли это, он никак не мог. Однако было совершенно ясно, что сам Шелзнак был не в курсе происходящего. Он отвернулся и принялся за какие-то магические действия над парой перекрещенных костей, зубастым черепом и чем-то еще, что показалось Джонатану больше всего похожим на резиновую змею. Вероятно, он хотел использовать эту змею для каких-то своих коварных целей. Что там затевал Шелзнак, не знал никто, кроме него самого. Он выглядел совершенно счастливым, когда занимался колдовством — пускал клубы тумана или кольца дыма из своей трубки или вызывал танцующие скелеты из огня, зеленого порошка и костей.

Гном протянул руку к камину и вытащил оттуда тлеющий уголек, который бросил черепу в рот, и тот засветился, как загадочный фонарь. Затем в рот черепу Шелзнак бросил кусочки сухих листьев, и листья задымились, как травы в кадильнице. Изо рта черепа вылетели темные тени, трепещущие подобно призракам огромных летучих мышей. Некоторые из них затрепетали рядом, а некоторые вылетели сквозь разбитое окно в ночь.

Джонатана начала волновать мысль, что все это колдовство гнома и змеемышиные тени были предназначены не столько для демонстрации магии, сколько для каких-то иных целей — например, сделать что-то весьма неприятное ему и Профессору. Но ему оставалось только ждать, смотреть и удивляться, что же такое затеял Эскаргот со своей веревкой.

Ему не пришлось ждать очень долго. Когда Шелзнак постучал тростью по полу, бросил в раскрытую горящую пасть черепа какой-то порошок и листья, размельченные на кусочки, с потолочных балок медленно — как казалось Джонатану, мучительно медленно — поползла веревка, на которой очень аккуратно и искусно была завязана петля, и она обвилась вокруг шеи гнома.

Шелзнак, заметив веревку только тогда, когда петля уже была затянута, выбросил вперед правую руку и сбросил со стола на пол череп, змею и перекрещенные кости. Джонатан видел, как ярость, отразившаяся на лице гнома, смешалась с удивлением. Он отбросил дубину и обеими руками ухватился за петлю, которая все туже затягивалась вокруг его шеи и отрывала от пола, не давая возможности дышать. Его бормотание и пение заклинаний сменились пронзительными криками и визгами, и казалось, что он просто легко танцует на цыпочках. Сквозь бороду было видно, как покраснело его лицо, а глаза словно готовы были вылезти из орбит в любой момент. Он задыхался, но продолжал подплясывать, и казалось, у него не осталось воздуха на то, чтобы делать что-то еще, кроме как кричать и проклинать все вокруг.

Но вот петля немного ослабла, и он принялся шарить рукой под плащом, стараясь нащупать часы. Шелзнак таким резким движением извлек часы наружу, что цепочка оторвалась от пуговицы, к которой была прикреплена. Затем он вытянул руку с часами, словно стараясь показать их кому-то. Наконец гном встал на ноги, и его глаза вернулись в свои орбиты. Он еще довольно долго стоял так, словно ожидая чего-то.

Эскаргот опять дернул за веревку, и опять гном поднялся с выпученными глазами на носки. Затем веревка ослабла, и Шелзнак напряженно опустился на пол. Он взглянул на Джонатана, словно подозревая, не мог ли кто-нибудь из путешественников каким-то образом дернуть за веревку в третий раз, просто ради развлечения. Но вдруг у него над головой раздался деловой голос Эскаргота:

— Только двинься — и ты опять повиснешь!

Гном предпринял слабую попытку взглянуть на потолок, но его движение было явно неудачным — голова оказалась в неудобном и неприятном положении. Шелзнак взглянул на дубину, лежавшую от него всего в трех футах. Он принялся медленно вытягивать ногу, пробуя дотянуться до нее, но не успела его нога продвинуться и на несколько дюймов, как веревка натянулась вновь и гном резко взлетел вверх.

Когда натяжение веревки ослабло, он больше не пытался достать свою трость. Несколько долгих минут он стоял не двигаясь и обдумывал свое положение. Наконец, когда Шелзнаку стало ясно, что кто-то там, наверху, готов ждать до бесконечности, он заговорил.

— Кажется, я имею удовольствие, — начал он очень вежливым тоном, — разговаривать со своим старым коллегой Теофилом Эскарготом?

— Совершенно верно, — ответили сверху.

— Думаю, — продолжал Шелзнак, — что за прошедшие годы ты не растерял свою ловкость.

— Нисколько, — ответил Эскаргот.

— А мальчик? Как поживает твой мальчик?

— Вполне хорошо. Шлепает твоих гоблинов, правда далеко отсюда и потому их воплей не слышно.

— Как, прямо сейчас? — Шелзнак вдруг подмигнул Джонатану, как будто только им двоим было известно что-то насчет этого дела. — Моим гоблинам, кажется, очень нравятся такие штуки. Странные они, эти гоблины. Чем больше бед на них насылаешь, тем они счастливее. Не так уж важно, что они, а может, кто-то еще, немножко пострадают. Но правда, как твой парень? Рад был увидеть знакомое место вновь?

— Чрезвычайно, — усмехнулся Эскаргот.

— Я уверен, он был бы счастлив еще больше, если бы остался здесь на несколько месяцев, когда был здесь в первый раз. Я мог бы поучить его немного. Возможно, это еще впереди.

— Вряд ли, — произнес Эскаргот, пару раз дергая за веревку. — Учителей хватает и в других местах. А все, что можешь делать ты, — это плясать.

Шелзнак пожал плечами. Возможно, Эскаргот знал, о чем говорил.

— Не возражаешь, если я закурю трубку? — спросил гном.

— Нисколько. Полагаю, что это традиция.

Шелзнак издал радостный, но неубедительный смешок. Он положил часы обратно в жилетный карман, а из другого кармана извлек трубку и табак и принялся за дело. Джонатан думал, что сейчас невесть откуда появятся клубы тумана, но этого не произошло. В конце концов, никакой туман никогда не снимет веревку с его шеи. Примяв в трубке табак, попыхтев ею, чтобы он лучше разжегся, и опять примяв его, гном засунул табак, спички и пестик обратно. Затем он вытащил часы и так держал их перед собой, словно проверяя, сколько времени.

— Вот это и есть то, что ты хочешь от меня заполучить? — спросил он, вытаскивая трубку изо рта. — Я полагал, что мы уже рассчитались. В конце концов, мы же заключили соглашение. Или ты забыл об этом? Тебе — парень, мне — часы. Потом ты без всяких обсуждений включил в сделку еще и летающую свинью. А что делал я? Может, я превратил тебя в лягушку или натравливал на тебя ящериц? Нет. Я сказал себе: ладно, это всего лишь старик Теофил со своими фокусами. Я, как говорится, просто подставил другую щеку. Я знал, что вы спрятали плот в Заводи Хинкла. Но разве я поджег его? Нет. Я ведь философ, как тебе известно, и считаю, что никто не должен мстить или обижаться. И в том числе доктор Шелзнак. А что делаешь ты? Ты пролезаешь в мой дом и надеваешь мне на шею веревку, когда я занимаюсь своими делами. Это просто недопустимо, так я полагаю. Совершенно недопустимо.

Но я философ. Я уже говорил это. И я готов забыть все обиды. Однако, думаю, эти разбойники должны ответить за то, что они посчитали умным делом разбить мое окно. Возможно, мы и придем к соглашению. Они, к несчастью, не в настроении сейчас вести переговоры, поэтому за них это сделаешь ты. Что ты на это скажешь?

Эскаргот молчал.

— Это печально, — сказал Шелзнак, — но мне как раз сейчас нужны человеческие органы. Ничего жизненно важного, уверяю тебя, — не сердце или мозги, не руки или ноги. Мне нужны только печень, селезенка и двадцать с небольшим футов хороших жилок. Все равно это ждет их.

И он опять подмигнул Джонатану, правда на этот раз отнюдь не дружелюбно.

— Освободи их, — произнес Эскаргот, явно не расположенный сейчас к шуткам и веселью. — Освободи и отдай часы пожилому человеку. Попробуешь что-нибудь выкинуть, и тогда тебе понадобится новая шея.

Шелзнак усмехнулся, попыхтел своей трубкой, затем вытащил ее изо рта и принялся рассматривать отверстие в ней, словно надеясь увидеть там что-то удивительное.

— Ты такой забавный. Я всегда говорил, что когда требуется шутка, на это существуют такие люди, как Теофил Эскаргот. Ты еще не сломил меня, сэр, но, очевидно, ты в хорошей форме. Ты честно продал мне эти очень интересные часы, а теперь надеешься, что я верну их тебе. А ты не хочешь отдать мне парня? И этих двух ничтожеств? Я могу получить их?

— Ты можешь получить вот это, — ответил Эскаргот и так сильно натянул веревку, что трубка вывалилась изо рта у Шелзнака, из отверстия посыпались горящие клочья табака. Ноги гнома стали дергаться во все стороны, затем он опустился на пол и стал постепенно приходить в себя. Он сжимал рукой часы и, свирепо оглядываясь по сторонам, пыхтел, восстанавливая дыхание. Оправившись, он произнес до отвращения спокойным голосом:

— Если ты еще раз сделаешь это, господин Эскаргот, то я опять запущу эти часы и ты присоединишься к своим друзьям на полу. Советую тебе свернуться мячиком, когда будешь падать, чтобы сохранить свои органы в целости и сохранности. Не терплю расточительности.

— Это было бы интересно, парень, — произнес Эскаргот в своей обычной манере, — но на пол я не шлепнусь. Ни за что. Эта веревка обвязана вокруг моей талии и перекинута через балку. Но если я все же упаду, ты тут же улетишь вверх и задохнешься.

— А тебе разорвет все внутренности, — ответил Шелзнак. — Это уж точно.

Снаружи в темноте раздались громкие крики. В окне показалось несколько гоблинов, они увидели застывшие в разных позах скелеты, путешественников и своих приятелей — гоблинов, взглянули на подвешенного на веревке хозяина и опять скрылись в темноте. Время от времени вопли становились тише — очевидно, вопящие чудища отходили к болотам, но потом опять приближались к Башне. Вокруг лаяли волки, кричали и визжали гоблины, в окно то залетали, то вылетали летучие мыши, и время от времени мимо, судорожно подергиваясь, пробегал долговязый скелет. Он туда-сюда вращал головой и, несмотря на пустые глазницы, оглядывался вокруг, словно искал кого-нибудь, кого можно было бы напугать.

Было довольно странно, что Дули и Лонни Госсету удается удержать целую орду жутких бестий и гоблинов своими силами. Джонатан ждал, что вот-вот появится Беддлингтонская обезьяна, таща в одной руке Дули, а в другой Госсета. Тогда бы весь план Эскаргота полетел вверх тормашками.

Гном, казалось, думал о том же самом. Он выглядел так, словно забыл, что нужно делать руками, и оглядывался, словно хотел дотянуться до трубки. Но в целом он был довольно спокоен — очевидно, ждал, что слуги спасут его.

Рев и бормотание снаружи стали еще громче, как будто бой переместился и теперь продолжался в непосредственной близости от Башни. После нескольких минут молчания Эскаргот заговорил.

— Если с мальчиком что-нибудь случится, — предупредил он, — тебе будет плохо. Очень плохо.

— Мой друг, — проговорил гном утомленно, — плохо будет очень, очень многим людям, один из которых — прославленный вор. Ты допустил ошибку, связавшись с этими заморышами. Мы бы сделали с тобой великие вещи, ты и я. Но еще не все потеряно. Ты и не представляешь, какими сокровищами обладаю я. Даже приблизительно не представляешь.

— Я буду иметь представление об этих сокровищах еще до того, как наступит утро, — сказал Эскаргот.

Их беседа длилась уже час, не меньше, и Джонатану стало казаться, что он потерял счет времени, сидя здесь, на куче костей, и слушая, как Шелзнак торгуется с Эскарготом. Наконец в окно стало видно, что ночь от черных оттенков перешла к темно-синим и серым. Шум за окном утих, но потом раздался вновь, и теперь крики и топанье были слышны возле самой Башни.

Внезапно раздался дикий крик, и какой-то низкий и очень странный голос — как будто кто-то пытался подражать человеческому голосу — послышался из глубины утреннего тумана и выкрикнул странные слова.

— Несчастье пьянице! — громко сказал он, как-то по-особому выделяя «счастье» в слове «несчастье». — Несчастье пьянице! О горе! Горе! Горе! — И затем, после паузы, продолжил: — Упился элем он!

И после того как вновь разнеслось длинное «го-о-о-о-ор!», в окне показалась избитая и, должно быть, сошедшая с ума Беддлингтонская обезьяна. Морда ее выражала дикую ярость. Когда она увидела, что хозяин почти висит в петле, глухое рычание вырвалось у нее из глотки, затем она сунула лапу куда-то под свое одеяние, напоминающее рубашку, и извлекла оттуда не что иное, как шляпу Лонни Госсета, которую водрузила на свою маленькую приплюснутую голову.

Шелзнак что-то крикнул обезьяне на неизвестном языке, затем приподнял голову вверх, в сторону Эскаргота:

— Мне начинает все это надоедать. Сейчас мы разыграем все по-новому.

Он снова что-то крикнул обезьяне, и та влезла в окно, стремясь выполнить приказание хозяина.

Джонатан удивился, почему бы Эскарготу просто не вздернуть гнома в воздух. Но это, видимо, было легче сказать, чем сделать. Кроме того, если бы Эскаргот сделал это, для Джонатана и Профессора все могло бы плохо кончиться. Внезапно его пронзила жуткая мысль Если Шелзнак умрет, то ему и Профессору Вурцлу придется сидеть здесь застывшими до тех пор, пока Лунный Человек не придет и не освободит их. А надежды на счастливый конец оставалось немного — Беддлингтонская обезьяна, выкрикивая что-то жутким голосом, принялась перелезать через оконный переплет.

Вдруг снаружи раздался крик. Это не был крик испуга, это был глубокий, зычный крик, который словно пошатнул основание Башни. Даже Шелзнак выглядел удивленным, и его обезьяна замолкла и остановилась в оконном проеме. Затем она обернулась, чтобы увидеть, что там за очередная суматоха, и тут ее кто-то огрел дубиной трехфутовой длины, напоминающей по форме летучую мышь со сложенными крыльями. Обезьяна зашаталась. Когда же дубина с глухим треском опустилась на ее голову во второй раз, огромное животное грузно шлепнулось на скелет, который и сам начал рассыпаться еще часа три назад.

Наступила мертвая тишина. Только обезьяна еще один раз дернулась и тяжело пробормотала:

— Горе!.. — после чего смолкла и лишь продолжала тяжело дышать.

Откуда— то из темноты донеслись знакомые Джонатану звуки — самые лучшие звуки, которые он когда-либо слышал. И если бы это оказался единорог, то его вид не доставил бы Джонатану и половины того удовольствия, которое он испытал, увидев Сквайра Меркла, посмеивающегося и готового к бою. Он оглядывался по сторонам, словно в поисках кого-нибудь еще, кого можно было бы искрошить на кусочки. Когда же его взгляд остановился на гноме, он оживился и принялся перелезать через окно, что было для него весьма нелегким делом.

Но самым удивительным Джонатану показалось то, что подтверждало старую поговорку: «Раз потеряешь, два раза найдешь», — на голове у Сквайра было надето не что иное, как шляпа мэра Бэстейбла, потрепанная, но вполне узнаваемая. Она, пожалуй, была бы узковата Сквайру, если бы его голова странным образом не сужалась кверху. Джонатан уже и не знал, что считать большим чудом — появление Сквайра или шляпы мэра Бэстейбла.

К окну стремительно подбежали Буфо и Желтая Шляпа, выкрикивая что-то насчет дикарей, затем помогли Сквайру перелезть через окно и, кивнув Джонатану и Профессору, куда-то унеслись. Правда, через секунду они показались вновь, вместе с Дули и Веткой. Вчетвером они тащили неподвижного Лонни Госсета. Лоб Дули пересекала широкая рана, а его лицо и волосы были запачканы засохшей кровью. Тем не менее он никогда не выглядел более счастливым — наверное, ему казалось, что раненая, вся в крови голова представляла собой намного большую ценность, чем голова, не имеющая подобных украшений. Дули и коротышки остановились и положили Госсета на спину поверженной обезьяны. Вес обезьяны, а к тому же еще и вес Госсета оказались непомерными для поваленного скелета, и он тут же превратился в груду разломанных костей. Череп отделился от шеи и покатился по залу, а затем остановился возле другого черепа, который час назад выкатился из камина.

Сквайр ткнул дубинкой сначала в один череп, потом в другой. Затем он положил один из них напротив камина и, размахнувшись, ударил по нему концом дубинки, как при игре в гольф. Череп полетел вперед со скоростью кометы прямо в огонь, который все еще был застывшим, и врезался в грудную клетку скелета, висевшего в камине. Рассыпаясь на кусочки, скелет свалился на угли. Сквайр рассмеялся. Он взял второй череп, а другой рукой приподнял шляпу мэра Бэстейбла и, прежде чем водрузить ее обратно, сунул в нее череп. Затем он повернулся к Шелзнаку и убежденно произнес.

— У Сквайра теперь ермолка, — и опять засмеялся.

Шелзнак показался Джонатану словно ослепленным; как будто он увидел несколько чудес сразу и столкнулся с чем-то, что выходило за рамки его понимания.

Сквайр нагнулся над Джонатаном и заглянул ему в лицо, тронув своим толстым коротким пальцем кончик его носа.

— Сыровар уснул, — сказал он, — Но его глаза открыты. Это странно. Сквайр никогда такого раньше не видел. А этот гном, кажется, повесился. Поганый гном, живущий среди гоблинов.

— Привет, Сквайр! — крикнул Эскаргот. Сквайр глянул наверх, но, конечно, среди переплетения балок и столбов не увидел ничего, кроме покачивающейся веревки.

— Это дедушка! — закричал Дули. — Он там, наверху, в своем невидимом плаще!

— Он умеет летать? — спросил Сквайр.

— Не знаю, — ответил Дули, не совсем уверенный в том, как следует ответить. — Нет, не думаю.

— Возьми у гнома часы, — сказал Эскаргот.

Сквайр неуклюже прошел через зал и, подойдя к гному, выхватил у него из руки часы. Шелзнак кипел от злости. Джонатану показалось, что из ушей гнома вот-вот повалит пар, если он не остынет. Он представил себе, как Шелзнак шагает по булыжникам аллеи рядом с домом Госсета, окруженный туманом, который валит не из трубки, а из его ушей.

Сквайр, держа часы в правой руке, наклонился и поднял с пола резиновую змею. Минуту он разглядывал ее, затем помахал перед лицом гнома и спрятал под куртку — авось позднее на что-нибудь сгодится.

— Ну вот вы и заполучили эти проклятые часы, — мрачно произнес Шелзнак. — И что вы собираетесь с ними делать?

— Мне они не нужны, — ответил Эскаргот. — А ты — или разрушишь заклинание, или умрешь, как только солнце покажется из-за леса.

— Твои слова пусты, — усмехнулся Шелзнак. — Что мне твои угрозы? Только я, и никто больше, могу разрушить заклинание. И ты знаешь это не хуже меня.

— Сквайр, — сказал Эскаргот, — пошли своих парней вверх по лестнице, чтобы они нашли пса. Он заснул в длинном коридоре на третьем этаже. На четвертом есть комната, забитая клетками с разными зверями. Спустите их вниз, вынесите наружу и выпустите. На пятом этаже у него лаборатория. Разбейте там все на мелкие кусочки. Только проследи, чтобы никто из них не поднимался на шестой, если им дороги их жизнь и здоровье.

Буфо, Желтая Шляпа и Ветка побежали вверх по лестнице. Через несколько минут Буфо спустился вниз, неся на руках Ахава, который застыл точно так же, как Джонатан и Профессор. Он положил пса рядом с Джонатаном, который, несмотря ни на какие чары и заклинания, испытал большое облегчение, увидев старину Ахава. А чуть позже трое коротышек спустились вниз, таща клетки со странными животными. В некоторых из них сидели кролики, еноты, опоссумы и тому подобные звери, в других же — такие, которых раньше видел один только гном Шелзнак. Клеток оказалось много, но трое коротышек прилежно выполняли приказ — они то поднимались, то спускались по лестнице, и так много раз. Сквайра по-настоящему заинтересовали животные, но больше всего одно — крылатая свинка с носом опоссума и хвостом бобра. Сквайр попросил Ветку поставить эту клетку отдельно в угол.

Доктор Шелзнак, казалось, наблюдал за работой коротышек без всякого интереса. Наконец он произнес, обращаясь к Эскарготу:

— Крушить мою лабораторию совершенно бессмысленно, ты же знаешь.

Эскаргот молчат. Сквайр подошел к гному и заглянул ему в глаза, доставая из кармана резиновую змею и размахивая ею перед его лицом. Шелзнак сделал вид, что ничего не замечает.

— Ты можешь разнести мою Башню на камни, но твоим друзьям не станет от этого лучше. Предлагаю вам выбор. Если ты дашь мне слово, что все будет по-честному, я разбужу их. Я приведу в чувство обезьяну, и мы с ней покинем вас. Вы никогда нас больше не увидите.

— А часы? — спросил Эскаргот.

— Это мои часы, — решительно заявил Шелзнак.

— Ты совершенно безмозглый, — сказал Эскаргот. Сквайр же, очевидно, решил, что сейчас самое время пощекотать в ухе у гнома хвостом змеи.

— Есть еще один человек, — произнес Эскаргот, — который может опять завести часы. Ты знаешь, о ком я.

— И как ты его сюда вызовешь? — спросил гном. — Пошлешь за ним коршуна? Или почтового голубя?

Эскаргот молчал.

— Сквайр полетит на коршуне, — произнес Сквайр, опять просовывая хвост странной змеи в ухо гному. — Чтобы полететь, у Сквайра должен быть коршун.

Дули, наблюдавший за всем происходящим, осторожно, сторонясь гнома, прошел мимо него в десяти футах и, подойдя к Джонатану, отвязал у него от пояса кожаный мешочек.

Джонатан обрадовался, когда понял, что задумал Дули. Он был страшно рад, что парнишка тоже знает о четырех монетках. Правда, он тут же испытал острое разочарование, поняв, что Дули скорее всего не знает, что нужно с ними делать.

— Ей-богу, парень! — воскликнул Эскаргот. — Ты, кажется, один среди нас, у которого есть мозги!

— Да, сэр, — ответил Дули, — у меня их ужасно много. Господин Бинг говорил, что эти монетки — глаза, его глаза. Но, честно говоря, я понятия не имею, как можно их использовать.

Шелзнак с презрением посмотрел на него, не зная, конечно, зачем Дули отвязал мешочек и что в нем было. Он, видимо, порядочно устал, и потому во взгляде его читалась нервозность. Дули достал две монетки и положил их на каминную полку. Он перекладывал и вертел их и так, и этак и с удивлением рассматривал странных рыбок, которые то появлялись, то исчезали, когда он щелкал по монеткам пальцем. Сквайр Меркл глубокомысленно наблюдал за всеми этими изменениями, а затем пару раз перевернул монетки, поражаясь виду странных созданий, изображенных на них.

— Ну что? — крикнул Эскаргот.

— Ничего, — ответил Дули. — Глаз здесь нет. Одни только рыбы.

— А ты знаешь порядок, в котором их надо расположить? — спросил Эскаргот.

— Какой порядок? Я слышал только, что тут на них есть глаза. Я не знаю ничего ни о каком порядке.

— Ну конечно, он есть, парень, — воскликнул Эскаргот. — Порядок всегда есть. Порядок есть у всего, за исключением, может быть, гоблинов. Положи одну монетку так, чтобы рыбка глядела на восток.

— А где восток? — озадаченно спросил Дули.

— Там, где разбитое окно, — пояснил Эскаргот — Поверни ее так, чтобы рыбка как будто плыла в сторону окна. Теперь возьми другую и положи так, чтобы ее рыбка плыла к камину. — Дули положил вторую монетку, как ему было сказано — Следующую положи рядом, но так, чтобы рыбка на ней смотрела точно на запад, то есть на большую дверь.

— А куда следующую? — спросил Дули. — Только их было всего две.

— Там все четыре, — сказал Эскаргот. — В мешочке лежат еще две монеты.

Дули пошарил в мешочке, извлек оттуда красную фасолину, конский каштан и маленький шарик из слоновой кости с вырезанными на нем рунами эльфов и только затем добрался до третьей монетки.

— Есть, — сказал он, кладя ее рядом с двумя другими так, чтобы рыбка на ней смотрела на дверь.

— Теперь четвертую, — напомнил Эскаргот.

— Четвертую? Но у человека всего два глаза, — упрямо возразил он. — Кому нужны четыре?

— Чтобы сработало, нужны все четыре, — ответил Эскаргот. — Я-то знаю. Найди четвертую монету и положи рядом так, чтобы она смотрела в зал. Затем все четыре монеты поверни по часовой стрелке так, чтобы они смотрели друг на друга и соприкасались носами.

Дули взял мешочек и принялся вытряхивать из него разные странные штуки.

— Нашел! — крикнул он наконец. — Она лежала в самом уголке.

И тут случилась очень странная вещь. Монетки, лежавшие на камине, исчезли; очевидно, они вернулись в кожаный мешочек, потому что их нигде больше не было видно.

Эскаргот крикнул сверху:

— Ну, что ты там таращишься? Он появился?

— Появился, — ответил Дули, — но опять исчез.

— Отлично, — произнес Эскаргот. — Высший класс. Сейчас что-то будет, ей-богу. Посмотрим, сможет ли он побить наш козырь сейчас!

Шелзнак, очевидно, был не в настроении бить какой-либо козырь. Он выглядел изможденным, словно эта ночь страшно изнурила его. Буфо, Желтая Шляпа и Ветка взбежали вверх по лестнице за очередными клетками и, согласно приказу Эскаргота, вынесли их наружу и открыли дверцы.

— Рыба! — воскликнул внезапно Сквайр. — Рыба с картошкой! Рыба с уксусом! Ракушки и устрицы! Кальмар и краб! — Он встал перед гномом, который явно обдумывал, что Сквайр будет делать дальше. — Съем сейчас, — продолжал он.

Гном молчал. Как только Сквайр Меркл вспомнил о еде, эта мысль, казалось, ошеломила его. Когда к нему подошел Буфо с докладом о том, что лаборатория разгромлена, а животные выпущены, Сквайр как будто не услышал его.

— Сквайр будет сейчас есть, — сообщил он Буфо.

— Я мог бы приготовить немного еды, — ответил Буфо. — Давай поищем кладовую с припасами или буфет.

— Сквайр будет есть буфет, — произнес Сквайр, который, видно, был вполне способен на такой подвиг.

Буфо, зная, что спорить бесполезно, отправился посмотреть, что там в нише возле лестницы, перед которой застыли два гоблина — один из них держал в руке чашку с каким-то напитком, который гоблины распивали еще тогда, когда Профессор и Джонатан только разбили окно. Сквайр толкнул одного гоблина, и тот наклонился, как дерево, а затем вернулся в прежнее положение. Сквайр Меркл покачал головой, словно поражаясь тупости гоблинов.

— Ну вот, нашел! — крикнул Буфо из ниши, и Сквайр, интересуясь, что он там нашел, тяжело переваливаясь, направился к нему.

— Я уже устал, — сообщил Эскаргот со своего насеста. — У меня затекли ноги. Что ты скажешь в свое оправдание, парень?

Поначалу Шелзнак, очевидно, ничего не хотел говорить, но он сделал вид, что задумался. На самом деле выбор у него был невелик. Ему явно не хотелось все время висеть так и ждать, когда прилетит воздушный корабль, набитый несимпатичными ему эльфами.

— Наверное, мы все-таки сможем договориться, — произнес он медленно.

— Конечно, сможем, — ответил Эскаргот. — Как только ты захочешь. Думаю, стоит начать с того, чтобы ты разбудил Профессора Вурцла и господина Бинга.

— Мне нужны часы. А они у толстяка. Может, он их уже съел.

— Сквайр! — крикнул Эскаргот. Через какое-то время из каменного проема ниши показался Сквайр и неторопливо, вразвалку прошел через зал. В одной руке он держал что-то вроде индюшачьей ноги, в другой — большую кружку с элем. Из-под мышки у него торчал длинный твердый батон. Щеки Сквайра раздулись словно шары, как будто он сложил туда все припасы, готовясь к зиме.

— Отдай доктору Шелзнаку часы, Сквайр. Он хороший парень, — сказал Эскаргот.

Сквайр подошел к Шелзнаку и заглянул ему в лицо. Он отломил от батона кусок размером с кулак и протянул гному. Тот, казалось, не желал ни брать его, ни отказываться. Он просто стоял, крепко сжав губы, и бросал на Сквайра злобные взгляды. Сквайр помахал ломтем у гнома перед носом, затем пожал плечами, оторвал от индюшки здоровенный кусок и отправился обратно на кухню.

— Часы, Сквайр! — закричал Эскаргот.

Сквайр остановился, поставил на пол кружку и пошарил у себя в кармане. Он извлек резиновую змею, ящерицу, пригоршню мраморных шариков и большой стеклянный шар дюймов пять в диаметре. Часов среди этого добра не было.

— Что у тебя там, Сквайр? — спросил Эскаргот. — Что это за стеклянный шар?

— Это не часы, — ответил тот, покачивая головой. — Это шар. Огромный шар. Но сейчас это шар Сквайра.

Он приподнял шар и положил его на ладони так, чтобы сквозь него проходили лучи восходящего солнца. И шар как будто ожил — словно целая Вселенная закрутилась внутри него. Сквайр Меркл принялся всматриваться в шар и словно застыл. Индюшачья нога выскользнула из его руки и шлепнулась на пол, ударилась о кружку и опрокинула ее.

— Сквайр! — крикнул Эскаргот. — Часы, Сквайр!

Но Сквайр, казалось, ничего не слышал. Привлеченный шумом, из кухни выскочил Буфо.

— Вот эти часы? — спросил он, держа в руке цепочку, на которой висели часы. — Сквайр оставил их на кухне. Его не очень волнуют часы — он просто не умеет определять время. Говорит, что ему это не нужно.

— Отдай часы доктору Шелзнаку, — сказал Эскаргот, — и забери у Сквайра этот шар.

Буфо сделал, что ему было велено. Когда он выхватил из руки Сквайра шар, тот посмотрел вокруг, ища индюшачью ногу и кружку, и был страшно огорчен, увидев их валяющимися на полу.

— Кто это наделал? — спросил он, подозрительно оглядываясь вокруг.

— Вон тот парень, — быстро ответил Буфо, указывая на скелет. — Бедняга так проголодался.

Сквайр поднял индюшачью лапу, отряхнул ее от пыли и грязи и сунул в ухмыляющийся рот скелета. Тот перекувырнулся и, упав на пол, выронил ее изо рта.

— Парень слишком худой, — заметил Сквайр, наклоняясь над скелетом и щипая его за ребро. — Это очень плохо.

— Нисколько, — отозвался Буфо. — Давай поедим что-нибудь еще.

И вместе со Сквайром он отправился на кухню.

Шелзнак стоял, перебирая пальцами часы, словно обдумывал какую-то новую злую шутку. Он, очевидно, терпеть не мог сдаваться просто так, но у него не было выбора. Эскаргот решил закончить этот спор.

— Я собираюсь спуститься на руках по этой балке, — сказал он. — Если ты дернешь за веревку, я упаду, а ты задержишь мое падение и взлетишь к самому потолку. Если попытаешься и меня заморозить своими часами, то я и в этом случае свалюсь и результат будет тот же. Ты понял?

— Ловко придумано, — ответил гном.

— Я дам тебе знать, когда спущусь. Ты разбудишь парней и отдашь часы Профессору. И попробуй только обмануть меня в чем-нибудь.

— А что мне за это будет? — спросил Шелзнак.

— Сможешь убраться отсюда со своей идиотской обезьяной.

— Я хочу тот шар, — сказал гном.

— Тогда тебе придется поговорить об этом со Сквайром, — ответил Эскаргот. — Но, кажется, ему самому он нравится. Ведь это всего лишь игрушка. Закажи старине Ламбогу другой такой шар. Вместе вы бы сообразили, как его сделать.

— Ладно, — сказал Шелзнак. — Я согласен. Может быть, сработаемся? У меня остались еще дела.

— Надеюсь, они никогда не будут закончены, — сказал Эскаргот. — Остановимся на этом. И никаких шуток, иначе тебе никогда больше не быть гномом.

Холодно глядя, Шелзнак ткнул большим пальцем в кнопочку на часах, и тут же Джонатан обнаружил, что он поднялся с груды костей так энергично, что чуть не въехал головой в Профессора, который прыгнул вперед и побежал к гному, собираясь выхватить у него из рук часы.

Очевидно, сделать это оказалось намного легче, чем предполагал Профессор. Никто не дрался и не сопротивлялся ему. Шелзнака скрутили коротышки, и стало совершенно ясно, что сейчас ему уже не до драки. Как только часы оказались у Профессора, он резко остановился. На лице его было написано изумление.

— Что… — пробормотал он, увидев рядом Желтую Шляпу и Ветку и, казалось, только сейчас заметив петлю на шее у гнома. Но у него не было времени, чтобы сказать что-нибудь еще.

В зале началось что-то невообразимое. Гоблин, лежавший у лестницы, вскочил и вместе со своим приятелем принялся как сумасшедший носиться кругами. Все скелеты начали подергиваться, а один, пошатываясь, поднялся на ноги, удивляясь, откуда у него во рту взялась индюшачья нога. Он разжал зубы, и нога эта выпала, выбив ему два зуба.

Сквайр и Буфо вышли из кухни и с изумлением уставились на толпы гоблинов и скелетов, которые, обнаружив, что дверь и окно открыты, валом валили наружу. Оттуда доносилась целая какофония криков и воя — это звери праздновали свое освобождение из клеток и вслед за гоблинами бросились в лес. Птица-свинка в углу завыла и тут же принялась осматриваться вокруг, пытаясь оценить произведенный эффект. Сквайр нагнулся над клеткой и сунул за решетку несколько ломтей хлеба, которые тут же были съедены, — очевидно, животному чем-то понравился Сквайр. Птица-свинка хоть и была мутантом, но мутантом очень милым.

Профессор держал часы в вытянутой руке — так, словно это было адское устройство.

— Это же часы! — сказал Профессор Вурцл. — Это, должно быть, те самые часы!

— Именно, — согласился Эскаргот, — это они.

— Вижу, — ответил Профессор. — Но мне кажется, прошло бог знает сколько времени. Где я был? Я был здесь все это время, верно?

— Верно. Все это время. В замороженном виде, — объяснил Эскаргот.

— Невероятно! — Профессор принялся рассматривать часы с еще большим интересом. — Совершенно невероятно.

— Подождите-ка, — сказал Эскаргот, — дайте я сначала слезу с потолка.

Минуту спустя он уже шагал по лестнице, перекинув плащ-невидимку через руку.

— Где же, по-твоему, ты был? — спросил Джонатан у Профессора.

— Ну, я не знаю, — ответил Профессор. — Думаю, прямо здесь. Но последнее, что я помню, — это как ты упал на груду костей, а я собрался прыгнуть за часами, и потом уже — то, как я прыгнул, и все остальное после этого.

— Так ты ничего не видел? — спросил Джонатан ошеломленно.

— А что я должен был видеть?

— Сквайра, обезьяну, Лонни Госсета и прочее?

— Кажется, нет… а ты?

— Все до последних деталей, — сказал Джонатан, а затем, минутку подумав, добавил: — Почти все. Был один момент, в котором я не совсем уверен.

— Это странно, — задумчиво произнес Профессор. — Очень, очень странно. А что мы будем делать с доктором? — Он свободен, — без обиняков заявил Эскаргот.

— Я совершенно не согласен с этим, — возразил Профессор. — Мы должны задержать его до появления эльфов.

— Вот и держите его сами. Но сначала я должен отпустить его; а потом, если хотите, можете поймать его опять. Мы заключили с ним сделку, и я должен выполнить обещанное.

— Какую еще, черт возьми, сделку? — возмутился Профессор. — Я ничего не знаю ни о каких сделках.

— Эту сделку мы заключили, когда вы стояли тут без движения, — объяснил Эскаргот.

Джонатан и Дули склонились над Лонни Госсетом, который начал потихоньку шевелиться.

— Я согласен с господином Эскарготом, — произнес Джонатан. — Все это было просто ужасно. Давайте сделаем вот что. Дадим ему его шляпу, трость, обезьяну, и пусть идет своей дорогой. Все равно без этих часов он не будет иметь такую уж огромную власть.

— Почему вы вообще заключили такую дурацкую сделку? — спросил Профессор. — Он же был в ваших руках. Все, что вам нужно было сделать, — это связать его и ждать.

— Потому, — сказал Эскаргот, — что я не собираюсь ждать. Вы, джентльмены, сообщите Твикенгему о моей победе. Скажите ему, что я взял плащ, чтобы почистить его, и что он сработал отлично. Скажите, что если у него есть еще какие-нибудь злодеи, которых надо прижать к ногтю, то пусть обращается ко мне. Знаете, парни, было приятно поработать с вами. Я нисколько не жалею об этом.

— Как, ты уже уходишь, дедушка? — спросил Дули, отвлекшись от Лонни Госсета. — Когда же ты вернешься?

— Когда придет весна, мой мальчик. В апреле мы с тобой отправимся в небольшое путешествие. Как ты на это смотришь?

— Здорово, — сказал Дули с гордостью. — Держись подальше от всяких дьяволов.

— Никогда не буду иметь с ними дел. Или я не Теофил Эскаргот.

С этими словами он натянул на себя плащ и исчез. Джонатан слышал, как он прошагал к двери и стал спускаться по каменным ступеням. А когда он ступил на траву, все стихло.

Шелзнак поднял с пола свою трубку, подошел к обезьяне и принялся толкать ее в бок. Как и Лонни Госсет, обезьяна вскоре пришла в себя и, пошатываясь, встала на ноги, оглядываясь при этом вокруг так, словно пыталась сообразить, где она находится. Таща за собой обезьяну, Шелзнак ушел вслед за Эскарготом, ни разу не взглянув ни на путешественников, ни на коротышек, — он благоразумно скрылся, не дожидаясь, пока кто-нибудь из них переменит свое решение о его освобождении. Выйдя из Башни, он на минутку остановился и злобно постучал тростью о камни. Вихрь холодного ветра закружился вокруг него, поднял его плащ и вслед за ним — целый рой опавших дубовых листьев. Когда ветер утих, все увидели, что гном и его обезьяна исчезли.

— Нам не следовало вот так просто отпускать его, — сказал Профессор.

— Может, это и к лучшему, — откликнулся Джонатан. — Кто знает, что бы он тут еще выкинул?

Лонни Госсет застонал и схватился рукой за голову. Сквайр предложил ему ломоть хлеба, но он почему-то не взял его. Он удивленно взглянул на Сквайра и сел на скамейку, которую Профессор вместе с Джонатаном втащили в окно.

Джонатан порылся в своем мешочке и достал оттуда монеты. Он положил их на каминную доску так, чтобы рыбки, изображенные на них, смотрели в разные стороны, а затем повернул их носами друг к другу. Рыбки замерцали, стали словно покачиваться и пропали. Монетки засверкали и заискрились в лучах крошечной радуги — как это бывает, когда на солнце выставишь призму. Рыбки пропали, и монетки казались гладкими и прозрачными, как будто были сделаны из стекла, и на каждой из них вдруг появилось лицо с пухлыми щеками; на носу его сидели огромные круглые очки. Джонатан совершенно не сомневался в том, чье это лицо, оглядывающее зал с наблюдательного пункта в виде монет.

Оно видело пустую петлю, подвешенную к потолку; Джонатана и Профессора, целых и невредимых. В руке у Профессора были карманные часы, которые, очевидно, больше не принадлежали гному. Лунный Человек улыбнулся, подмигнул и пропал.

— Пойдемте, — сказал Джонатан. — Мы не можем считать, что сделали все свои дела, пока не отвезем пряники домой.

Лонни Госсет был не в состоянии совершить путешествие через болото, поэтому его посадили на одного из пони коротышек. Все вышли через дубовую дверь, не позаботившись о том, чтобы потушить огонь в камине и не горя желанием осмотреть верхние этажи Башни. Джонатан был уже сыт этой Башней по горло. Профессор Вурцл взял свой сломанный механизм и, когда они двинулись в путь, сказал, что весной собирается вернуться сюда и основательно исследовать Башню.

Они двинулись в сторону города, шагая по тропинке, извивавшейся среди болот, которые и наполовину не выглядели сейчас столь страшными и угрожающими, как ночью. Когда путешественники вошли в город, то увидели Хоббса, который сидел во дворике у своего магазина и пил утреннюю чашку кофе. Он выглядел дружелюбнее — гораздо дружелюбнее, чем тогда, когда они плыли вниз по реке. Ему уже было известно о поражении гнома и гоблинов, он улыбнулся, кивнул и сказал лишь, что доктор Шелзнак был одним из его самых лучших покупателей — точнее, он вообще был единственным покупателем. Джонатан ответил, что в следующие несколько недель торговля, очевидно, будет просто процветать, и Хоббсу эти слова доставили большое удовольствие. Они оставили Лонни Госсета на его попечение, а сами поспешили к Заводи Хинкла, только перед уходом Сквайр опустошил запасы Хоббса, прихватив пирожки с орехами и пару дюжин яиц. Осада крепости, очевидно, сильно возбудила его аппетит.

Плот оказался в полном порядке. Ветки все так же были навалены на палубу и закрывали мачту; никаких признаков, что здесь побывали гоблины, не было — нигде не валялись ни рыбьи кости, ни прочий сор. Джонатан, Профессор Вурцл и Дули уговаривали коротышек приехать к ним в городок Твомбли на рождественские праздники, но те очень вежливо отказались. У них ведь были свои семьи и свои обычаи проведения праздников, и им предстояло еще несколько дней путешествия, прежде чем они попадут в родные края. И, возможно, более важным было сообщение, которое они передали с переправы Сноупа, — армия коротышек поднята и маршем движется к Стутону, и, по всей вероятности, они встретили именно эту армию, уже после того, как на них напала банда гоблинов, один из которых украл мешочек с мраморными шариками Сквайра. О пропавших мраморных шариках было упомянуто впервые, и это подсказало Джонатану неплохую мысль. Во всяком случае, заметил Буфо, после бегства гнома и возвращения часов со стутонским дьяволом можно было теперь справиться и без поддержки армии Сквайра. А гоблины, которые явно находились прежде во власти магических сил гнома, теперь спешат обратно в свой Лес. В конце концов, сказал Буфо, армия — это очень хорошо, когда стране что-то угрожает, но, когда все спокойно, никто, обладающий хоть каплей разума, не станет притворяться, что это здорово. Чем скорее армия будет распущена, а воины отправятся по домам, тем лучше.

Все это показалось Джонатану очень важным, да и всем остальным тоже, но все же путешественникам было грустно расставаться с компанией веселых коротышек, уже в третий раз за несколько недель. Но перед тем как расстаться, они сделали две очень важные вещи, одна из которых касалась интересной идеи Джонатана, пришедшей ему в голову после упоминания о мраморных шариках Сквайра.

Хотя шляпа мэра Бэстейбла выглядела на голове у Сквайра щеголеватой, это, в конце концов, была все же шляпа мэра Бэстейбла. Поэтому Джонатан решил осуществить обмен. После того как приглашение провести зимние праздники в городке Твомбли было вежливо отклонено, Джонатан достал мешок с шариками, которые он взял у гоблина в Стутонской Топи и просто обменял их у Сквайра Меркла на шляпу.

— Шарики! — воскликнул Сквайр потрясенно.

— Те самые, — заверил Джонатан, — которые тебе подарил господин Бламп на побережье.

— Старый добрый Бламп, — сердечно произнес Сквайр, — Бламп, Бламп, Бламп. Однажды он подарил Сквайру целый мешочек мраморных шариков, похожих на эти. Очень похожих.

— Это тот самый мешочек, — подсказал Буфо.

— Но его украли мошенники гоблины, — возразил Сквайр, — после того как мы прошли через переправу Сноупа. Я пошвырял этих мелких гоблинов с одного берега реки на другой. Выбил из них последние мозги. И отнял у них эту шляпу.

— Именно так, Сквайр! — восторженно воскликнул Буфо. — Это было удивительное зрелище, джентльмены: как Сквайр со своей дубинкой защищал переправу. Они подожгли ферму Сноупа и выпустили его свиней, но они представляли собой жалкую толпу, когда там появился Сквайр верхом на Бегемоте. — Он указал на пони Сквайра — этот пони был куда крупнее своих товарищей и, видимо, поэтому заслуженно получил имя Бегемот. — Их было всего около сорока, — продолжил Буфо, — но и четыреста гоблинов не смогли бы остановить Сквайра.

— Ну, четыреста смогли бы, — вставил Ветка, на лице у которого было написано выражение, говорившее о том, что Буфо хватил через край.

— Ничего подобного, — возразил Буфо. — Эти мерзкие твари насели на него все одновременно, рыча и издавая другие нелепые звуки, но Сквайр наносил удары направо и налево и, сидя верхом на Бегемоте, разогнал всю толпу гоблинов. Разбил их наголову — вот как это можно назвать. Разбил и погнал прямо вниз по течению, мимо фермы Сноупа, на причал переправы. И спустил их в реку!

— Урра! — в порыве восторга закричал Дули.

— Разбил, разбил, разбил и в речку их спустил! — сказал Сквайр, который в душе тоже, очевидно, был поэтом.

— Но они, мерзавцы, украли у него мешочек с шариками, — сказал Желтая Шляпа.

— А мы нашли его у Стутона, — вставил Дули. — Я сам стукнул как следует нескольких гоблинов сковородкой.

— Сыровар дал мне другой мешочек, — упрямо заявил Сквайр, все еще не осознавший до конца, что произошло — Когда Сквайр хотел сыра, господин Бинг дал ему сыр. Когда Сквайру нужны стеклянные шарики, то и они нашлись у господина Бинга.

Сквайр протянул Джонатану руку, и тот пожал ее. Когда они еще не разжали ладоней, Сквайр трижды взмахнул рукой и таинственно произнес:

— Мельница, мельница, мельница, — и потом разжал руку.

— Это одна из шуток Блампа, — объяснил Желтая Шляпа.

— Я так и подумал, — сказал Джонатан.

Сквайр заглянул в мешочек, а затем быстро завязал его, не желая, чтобы оттуда начала выкатываться река шариков. Сощурившись, он посмотрел на путешественников:

— Почему, господин Бинг, эльфы ставят кушетку на переднее крыльцо?

Джонатан догадывался, что ответ связан с научными законами и даже, возможно, с «трупным окоченением», но совершенно не знал, как именно.

— Понятия не имею, — ответил он.

— Чтобы Сквайр мог сидеть на ней весенними вечерами, — сказал Сквайр, добродушно захохотав.

Все остальные тоже засмеялись, и Дули — громче всех. Эта шутка показалась ему гораздо остроумнее, чем шутка про «окоченение». Ветка, наоборот, хоть и улыбнулся, но, казалось, был озадачен, а может, просто не придавал такого значения вежливости, как остальные.

Буфо, после того как они оценили и достаточно насладились остротой Сквайра, откашлялся, и в его глазах появитесь поэтическое вдохновение.

— Мы с Гампом сочинили небольшое стихотворение, — сказал он, — которое вы, возможно, сочтете подходящим к данному случаю.

— Давайте, давайте! — с энтузиазмом воскликнул Профессор.

— Конечно, давайте послушаем, — произнес Джонатан, узнавший наконец настоящее имя Желтой Шляпы.

И Буфо вместе с Желтой Шляпой, или уже теперь Гампом, принялись по очереди читать куплеты стихотворения:

— Ты испортил последний куплет, — сказал Гамп. — Ты вставил туда свое дурацкое «перекати-поле» и испортил стихотворение!

— Ерунда! — воскликнул Профессор, опережая протесты Буфо. — Это было превосходно, особенно ближе к концу. Лучше просто не бывает.

И тут же, вслед за восторженным отзывом Профессора, раздались громкие аплодисменты. Профессор сказал еще раз, что, по его мнению, стихи получились на редкость хорошими, и добавил, что и он, и Джонатан, и Дули обязательно повезут их с собой в городок Твомбли и разнесут там весть о подвигах Сквайра.

Наконец они пожали друг другу руки, попрощались, и трое путешественников пообещали, что вскорости обязательно навестят коротышек. И те ушли по дороге, бежавшей вдоль реки, в сторону Горной Страны эльфов, к своим землям.

А Джонатан, Дули и Профессор Вурцл принялись очищать плот от веток, разумеется не без помощи Ахава, который суетился вокруг с таким видом, словно хотел показать, что он рад опять плыть по реке. Около десяти часов они оттолкнулись шестами от берега и поплыли прочь из Заводи Хинкла — Джонатан и Дули крутили педали, а Профессор стоял у руля. Хотя никто из них не имел удовольствия поспать за последние сорок часов, перспектива скорого возвращения домой и волнение от победы помогли им перебороть усталость, поддерживали их и заставляли упорно двигаться вперед.

Они крутили педали весь день и большую часть следующего, пока не задул сильный ветер, холодный, обжигающий, как раскаленный металл, но они смогли поставить паруса и быстро плыть по направлению к дому. Путешественники закутались в теплые куртки и одеяла и, сидя на палубе, распивали кофе и ели горячую картошку.

— Жаль, что от меня было мало помощи, когда все это происходило в Башне, — сказал Джонатан, когда они сидели под тентом у руля, жуя картошку.

— Не только от тебя, и от меня тоже, — заметил Профессор. — Но план Эскаргота, если, конечно, он вообще был, сработал на удивление хорошо, и мы оба приняли участие в его осуществлении.

— По всей видимости, — проговорил Джонатан. — Хотя, когда он бросился за Дули, я решил, что это конец. Подумал, что жизнь мы кончим не людьми, а нам приделают плавники, клюв и продадут бродячему музыканту в обмен на пригоршню фасолин или чего-нибудь еще.

— Там был один ужасный скелетус, — сказал Дули, исказив слово. — Я думал, он хочет сожрать меня.

— Он всего лишь съел индюшачью ножку Сквайра, — поправил его Джонатан. — По крайней мере, пытался. Не думаю, что ему понравилось. Кажется, у него проблемы с зубами.

— И тогда я принялся удирать во все лопатки, — продолжал Дули. — Даже не думая ни о чем. Дедушка сказал, что это такая реакция. Я бросился вниз по тропе и врезался в самую гущу гоблинов, бежавших со стороны болота. Их там была целая толпа, наверное, примерно шестьдесят. Но это еще не все! За ними, размахивая огромной дубиной, бежал господин Госсет, просто жуть! Это было еще то зрелище! Побейте меня как зеленого новичка, если я вру!

— Побить как зеленого новичка? — спросил Джонатан.

— Так говорил дедушка, а он ведь почти пират. Ну вот, одним словом, я засел в кусты, трясясь как ненормальный, и тут появляется дедушка и шепотом зовет меня по имени. Я, конечно, отозвался, а он велел мне оставаться в кустах и ждать там — сказал, что возле Башни очень опасно. Он сказал, что вы возьмете меня, после того как все закончится.

Несколько минут я сидел в кустах и слышал, как без конца кто-то громко вопил. Я подумал, что это господин Госсет учит гоблинов уму-разуму. И тут на тропе появляются Сквайр, Ветка и все остальные, и я не совру, если скажу, что Сквайр выглядел просто величественно. Он был готов к бою! Тут я выскочил из кустов и напугал их чуть ли не до смерти. И вот мы впятером, и еще господин Госсет, принялись чистить гоблинам перышки. Затем, откуда ни возьмись, появляется обезьяна, и она как даст господину Госсету! Сквайр сказал, что он ей покажет, и показал. Вот что со мной было. И мы все-таки дали им на орехи.

— Мы были очень рады увидеть тебя, — сказал Джонатан. — Я никогда еще не был так счастлив, когда увидел тебя, и Сквайра, и всех остальных. Если бы не все вы, нам пришлось бы очень плохо.

Профессор согласился с этим и добавил, что действительно так бы все и было. Затем все согласились с мнением, что Сквайр — удивительный товарищ и, конечно, «свой парень».

— Будь я проклят, если понимаю, почему ты, Джонатан, все видел и слышал, в то время как я — ничего, — сказал Профессор. — Возможно, это каким-то образом связано с атмосферным давлением. Насыщенный парами воздух, или туман, попросту говоря, давит на уши, на пространство вокруг них и на передние доли мозга, что оказывает определенное воздействие на слух и зрение.

— Честно говоря, не знаю, — признался Джонатан. — Но звучит здорово.

— Согласно моей теории, — продолжал Профессор, — благодаря тому что я нахожусь уже в почтенном возрасте, это давление плохо воздействует на определенные процессы в организме, и поэтому каким-то образом я становлюсь невосприимчив к тому, что происходит вне меня.

— Может, ты и прав, Профессор, — сказал Джонатан. — Хотя я ничего не знаю о всех этих процессах, давлениях и тому подобных вещах. Может быть, я просто исключение из правил. Но это было совершенно точно, когда Дули вытащил из моего мешочка последнюю монету, я словно ненадолго перестал видеть и слышать, но все чувства вернулись ко мне, когда монетки опять оказались на месте. Поэтому я думаю, что на пути у магии Шелзнака встала магия эльфов.

— Опять магия, — пробормотал Профессор. — Это слишком просто. Ученый не должен ссылаться на магию, объясняя какой-нибудь феномен.

— Но ты не можешь отрицать, что магические монетки как-то действуют, — сказал Джонатан, — или что часы остановили все вокруг.

— Конечно нет, — ответил Профессор. — Но я твердо убежден в том, что если мы приподнимем заднюю крышку этих часов, то увидим там то, что на удивление будет вполне объяснимым и логичным. — С этими словами Профессор раскрыл свой перочинный ножик, словно собирался осуществить свое намерение.

— Профессор! — воскликнул Джонатан, изумленный подобным любопытством.

Тот засмеялся и спрятал нож.

— Как скажешь, Джонатан, — сказал он. — Ты капитан на этом корабле. Если это именно магия виновата во всех чудесах, пусть так.

Некоторое время он изучал часы, поворачивая их на ладони и так и сяк.

— Интересно, упоминается ли о чем-то подобном в «Лимпусе»? — сказал он наконец и скрылся в рубке, а затем появился на палубе с толстенным томом «Книг Лимпуса», в который тут же и погрузился.

Они продолжали плыть, пока не стемнело, и бросили якорь на середине реки, на всякий случай, чтобы на них никто не мог напасть. Несмотря на то что гном сбежал, никто не исключал возможности того, что он попытается выкинуть еще какой-нибудь номер. Джонатан был совершенно уверен, что и туман, и скелеты — это все его рук дело. Но если уж с ними случится что-нибудь похуже, то у Профессора на этот случай были часы, и теперь он мог бы сделать неподвижными гнома, или его обезьяну, или других его слуг. И путешественники решили, что их сон будет более крепким, если они заночуют не ближе чем в ста футах от берега.

И они в самом деле спали крепко. Никто, в том числе и Ахав, не проснулся до десяти часов утра. Джонатан выбрался из своего спального мешка, почувствовав, как говорится, жуткий холод. На утреннем воздухе изо рта у него валил пар, как дым из трубы поезда, и тепло от его тела, удерживаемое теплым пуховым одеялом, почти тут же исчезло. Он натянул на себя две пары носков, которые мудро положил на ночь под покрывало, свитер и куртку, которые показались ему ужасающе холодными. Как только он выбрался из мешка и принялся разжигать огонь в печке, на его место приполз Ахав и зарылся под одеяла, выглядывая оттуда с вполне довольным видом.

После завтрака с горячим кофе все немножко взбодрились и ясным, холодным утром отправились в путь. Небо над головой было серым, и можно было поспорить, что оно уже готово извергнуть на землю хлопья снега.

Корка льда покрывала палубу, а сиденья перед гребным колесом были припорошены инеем. Мысль о том, чтобы садиться на эти промерзшие сиденья и крутить педали, была не слишком приятной, но выбора не было — стоял почти полный штиль, лишь с долины дул легкий ветерок, от которого уши превращались в ледышки.

Джонатан и Дули положили на свои сиденья свернутую парусину, и, хотя им пока еще было так холодно, словно они сидели в кадке с мороженой селедкой, это все же было лучше, чем садиться на замерзшее дерево. Вскоре, правда, обнаружилось, что крутить педали — это как раз то, что им нужно. Через десять минут Джонатан уже снял куртку, закатал рукава на свитере и начал переживать за Профессора, который, дрожа от холода, стоял у руля.

Прошло часа три, и после обеда они продолжали двигаться вперед. Берега начали уже казаться чуточку более знакомыми, а это значило, что они приближались к дому. Ольховые деревья в основном стояли голые, без листьев, и лес на обоих берегах Ориэли казался темным и молчаливым. Иногда из него выглядывали какие-то животные, занятые своими делами. Большинство из них, вероятно, выкапывало себе дополнительные комнаты в своих подземных домах и подсчитывало количество припасенных желудей и кедровых орешков, чтобы решить, стоит ли предпринимать еще одну, последнюю вылазку наверх. Только трава, росшая на берегу, и водяные водоросли были еще зелеными и казались полными жизни. Иногда на реку садилась отдохнуть целая стая уток, и они крякали и окунали в воду головы, чтобы увидеть, что творится там, внизу. Но вскоре они поднимались и улетали на юг, чтобы перезимовать в стране с более теплым климатом.

Это было время, не очень подходящее для путешествий — ни чтобы бродить по лесам, ни чтобы плыть по рекам. Это было время, когда нужно подкладывать в камин дрова, устанавливать на окна вторую раму и топить печку в лавке не меньше получаса, прежде чем приниматься за работу. Это было время, когда лучше всего сидеть вечерами перед камином и чувствовать себя счастливым оттого, что ты не плывешь на плоту по реке и не бродишь по лесу.

Джонатану было интересно, куда же направился Эскаргот — решил ли он провести зиму в своей субмарине в Гавани Дроздов или поплыл на юг, вслед за стаями уток. Очень может быть, что сейчас он, невидимый под своим плащом, шагал по извилистым тропам Леса Гоблинов и строил очередные планы.

Чуть позже в тот же день они едва не налетели на мель. Но, прежде чем лопасти колеса застряли в песке, течение вынесло плот на глубину реки. Дули первым вспомнил, что у них уже были когда-то неприятности с этой мелью. И точно, это было то самое место, где они повстречали троллей. Но сейчас их нигде не было видно. Кроме редко встречающихся снежных троллей, все остальные животные уже забрались в свои уютные норки и крепко уснули до самого марта или апреля. Даже троллей теперь можно было не бояться.

Когда плот унесло течением от этой косы, Джонатан заметил какое-то движение среди деревьев, идущее вдоль реки в сторону долины. Сначала Джонатан испугался, что это был Шелзнак, и хотел было шепотом попросить Профессора Вурцла повернуть руль и направить плот к дальнему берегу. Но, вглядевшись получше, он понял, что это совершенно точно не гном. Это был кто-то высокий — на редкость высокий — и худой и одет в яркие цветные одежды.

— Я знаю, кто это, — громко прошептал Дули.

— Я тоже, — сказал Джонатан. — Давай посмотрим, не захочет ли он подняться повыше.

Они оба принялись кричать и размахивать руками. Закутанная в плащ фигура остановилась, пробралась через заросли кустов на берег и спустилась вниз к реке, а затем приподняла шляпу. Это был колдун Майлз, который носил, или пытался носить, как и подобает волшебнику, соответствующие аксессуары. Он как будто был рад вновь увидеть путешественников и помахал им рукой, поэтому они направили плот к берегу и удерживали его шестами до тех пор, пока колдун не прыгнул на борт.

— Должно быть, вы столкнетесь с некоторыми трудностями на пути к городку Твомбли, — сказал он. — Во всяком случае, я нисколько в этом не сомневаюсь. Я сейчас как раз направляюсь туда, чтобы увидеть, чем я смогу помочь.

Путешественники принялись отталкиваться шестами от берега, а затем бешено крутить педалями, чтобы запустить колесо, поэтому пока им было не до объяснений о произошедших событиях. А Майлз, положив свою шляпу на палубу и усевшись на сиденье, продолжил:

— Я видел его прошлой ночью. Гнома и его обезьяну, они шли вверх по реке, окутанные небольшим облаком тумана. И шли они туда с какой-то определенной целью, уверяю вас, в этом не может быть никаких сомнений. Они намеревались учинить беспорядки в верховье реки и шли очень быстро, наверное, под воздействием каких-то чар. И еще в лесу было необычайное движение — толпы гоблинов направлялись на юг, в сторону своего Леса, а тролли выходили из своих пещер и шли туда же. Прошлой ночью я видел также два скелета, но у них был такой вид, как будто они не знали, куда идут, и скорее всего они просто прогуливались. Что-то затевается. Что-то случилось, и это «что-то» явно сильно расстроило Шелзнака и его приспешников. Профессор, обычно не любивший дешевых эффектов, не мог удержаться от того, чтобы не вытащить часы из своего плаща и не покачать их, держа за цепочку. Пораженный Майлз вскочил и принялся разглядывать их, повернув так, чтобы увидеть выгравированное на серебре эльфов изображение лица толстощекого улыбающегося человека в очках.

— Вы знаете, что это? — спросил Майлз, с шумом водружая на голову шляпу.

— Конечно! — завопил Дули. — Мы же украли их, точнее, это дедушка украл. А еще мы так треснули обезьяну, что у нее искры из глаз посыпались.

— Ну и ну! — озадаченно сказал Майлз. — Вот так история! Неудивительно теперь, что тут такое творится. Вы забрали половину его силы. А может быть, и всю.

Трое путешественников принялись рассказывать волшебнику Майлзу о том, что случилось в Высокой Башне, о подвигах Сквайра на переправе Сноупа, и опять о том, как он, Буфо, Гамп и Ветка появились как раз вовремя. Наконец все было рассказано, и уже поздно вечером они, усевшись кружком, дымили своими трубками и по очереди крутили педали, проводя время ничуть не хуже, чем в любой другой момент своего путешествия.

— Что я во всем этом не понял, — сказал Профессор, — так это почему Теофил Эскаргот сначала все-таки продал этому дьяволу часы. Думаю, я никогда не получу ответ на этот вопрос, но, ей-богу, мне ужасно хочется знать. Я признаю, что поначалу очень не доверял этому человеку — прошу прощения, Дули, за это, — но сейчас я увидел его в новом свете. Он не должен был делать то, что он сделал, но все-таки он это сделал.

Профессор умолк на минутку и примял в трубке табак.

— Вы слышали когда-нибудь о шаре Ламбога, сэр? — спросил он у волшебника Майлза.

— О конечно, — ответил тот, и его глаза засияли. — Я даже видел его однажды, правда очень давно. Как говорится, стоящая вещь. Могу ручаться. Это в действительности одно из семи чудес эльфов. Оно, конечно, по-своему ценно, как ничто другое.

— А знаете ли вы, — сказал Профессор, — что этот шар был в Высокой Башне и что он принадлежал гному?

— Да, ходили такие слухи, — ответил Майлз. — Но о гноме Шелзнаке вообще много говорят.

— Ну что ж, этот слух верен, — сказал Профессор Вурцл. — Я видел шар своими собственными глазами. Сквайр Меркл нашел его во время атаки на Башню. Нашел его, очевидно, где-то на кухне. Теперь я могу поклясться, что Эскаргота недаром так интересовала Высокая Башня, что он хотел заполучить именно этот шар. Но он решил оставить его Сквайру. Причем не моргнув глазом. Как будто хотел этого. Нет, джентльмены, человек несовершенен, и мне жаль. И от этого все кажется еще более удивительным. Но почему же, черт побери, он продал часы этому Шелзнаку? Лучше бы он выбросил их в реку.

— В действительности ответ прост, — произнес Майлз, словно удивляясь любопытству Профессора. — Он выкупал вот этого мальчика. И у него не было другого выбора.

— Выкупал? — спросил Джонатан.

— Кража ребенка с целью шантажа. Вот как это называется.

— Какого мальчика? — спросил Дули, оглядываясь по сторонам. Он был единственным мальчиком на плоту, о котором мог бы подумать.

— Да тебя! — сказал Майлз, глядя на него хитрым взглядом. — Но ты не помнишь этого. Я в таких делах разбираюсь и могу с уверенностью сказать, что тебя загипнотизировали.

— Но зачем? — озадаченно спросил Профессор.

— Ну, — произнес Майлз, — не могу ручаться, поскольку я там никогда не был. Но насколько я слышал, и думаю, что это так и есть, там происходили какие-то ужасные вещи — то, что не следовало бы помнить парню, понимаете?

Джонатан и Профессор кивнули, соглашаясь с ним. Они поняли его очень хорошо.

— Когда же Эскаргота заставили пойти на эту сделку, он принес мальчишку ко мне, и я стер то, что он видел, из его памяти. Смахнул, словно опилки с пола в трактире, если так можно выразиться.

— Да, хорош бы я был, — пробормотал Профессор, покачивая головой. — Значит, гипноз. И, надо сказать, весьма успешный. — Он взглянул на Дули так, словно тот был научным образцом.

— Но я же ничего не знал об этом, — сказал Дули. — И как-то не имел желания знать. Ведь когда человек ничего не знает о чем-то, то его это и не волнует.

— Истинная правда, — согласился Джонатан. — Это ты хорошо сказал.

Но едва он замолчал, как все вдруг услышали жужжание, доносящееся откуда-то сверху, из толщи серых облаков. Ни у кого не было сомнений, откуда исходит этот звук. И тут же вдалеке показалось темное пятнышко, которое вынырнуло из-под облаков, а затем направилось к восточному берегу Ориэли. Минуту или две воздушный корабль парил совсем низко, почти касаясь верхушек деревьев, а затем пролетел над рекой, и Твикенгем и его смешливые эльфы помахали путешественникам руками. Воздушный корабль описал в вышине круг, а затем полетел в сторону городка Твомбли.

На следующий день, когда плот проплыл мимо первых далеких ферм и приблизился к городу так близко, что стала видна крыша мельницы вдовы, эльфы были все еще там. Воздушный корабль лежал на лужайке перед самой мельницей, а на причале собралась целая толпа горожан; наверное, тут был весь город.

Рядом с Твикенгемом, плечом к плечу, стоял Гилрой Бэстейбл — на голове у него была огромная, подбитая мехом шапка. Оркестр грянул «Веселого охотника», и все громко закричали, когда плот прошел вдоль последнего изгиба реки. Шапки полетели в воздух, раздалось громкое «ура!», и повсюду люди пели и плясали — как на причале, так и на берегу.

Джонатан знал мэра Бэстейбла слишком хорошо, чтобы предположить, что тот упустит возможность и не выступит с речью, приготовленной специально ко дню возвращения путешественников. Профессор Вурцл тоже что-то яростно строчил в своей записной книжке, а это был верный признак того, что люди сегодня смогут послушать еще одну речь. И на причале рядом с мэром и Твикенгемом стоял старик Бизл. Ясно, что и он не упустит возможности что-нибудь сказать. Может быть, подумал Джонатан, притвориться больным и потихоньку сбежать со всех этих церемоний. С другой стороны, если люди очень хотят, чтобы эти церемонии были проведены по всем правилам, то самое малое, что он должен сделать, это дать им такую возможность. Он чувствовал это, несмотря на то что на сегодняшний день была намечена целая уйма церемоний.

Почти каждый, как Джонатан и предполагал, выступил с речью. Речь Бизла была просто удивительной, поскольку сопровождалась показом диаграмм и схем.

Заканчивалась она предложением в течение десяти последующих лет установить фортификационные сооружения в связи с разрушительным воздействием реки на город. Слушателям был представлен проект, в котором содержалось шестьдесят пунктов. Этот проект был просто феноменален и казался таким чудом инженерной мысли, что никто, кроме Профессора Вурцла, не понял ни одного пункта. Профессор же, терпеливо выслушав Бизла, шепнул Джонатану, что вся эта идея — просто ерунда. Но, к радости Бизла, толпа разразилась рукоплесканиями, и через минуту, как водится, никто уже и не помнил об этом проекте, содержащем в себе шестьдесят пунктов.

Бочонки наконец были выгружены и свезены в Ратушу, где медовые пряники и подарки эльфов стали раздавать горожанам. Многие из подарков были завернуты, а многие — нет. Дети столпились вокруг и каждый раз восторженно кричали, когда с очередного бочонка с подарками снимали крышку. Внутри было все, что только может пожелать ребенок: сверкающие калейдоскопы, наполненные настоящими драгоценными камнями; «йо-йо» — крутящиеся диски на веревочке, которые сверкали всеми цветами радуги; разборные санки, которые умели сами объезжать камни и деревья, когда на них едешь с горы; чертики, выпрыгивающие из коробки и выбрасывающие целый ливень красивейших бабочек; и, конечно, бесчисленное множество коробок и коробочек, набитых крошечными солдатиками и стеклянными шариками, и еще много-много других игрушек, может быть не таких волшебных, но ничуть не менее удивительных.

Мэр Бэстейбл был ошеломлен всем этим великолепием, и подарки эльфов интересовали его почти так же, как и детей. Наконец Профессор просто стал трясти все бочонки, поскольку мэр очень волновался, не завалялся ли на дне какой-нибудь забытый подарок. Миссис Бэстейбл и маленький Гилрой привезли тележку, груженную огромной бочкой теплого сидра и таким количеством домашнего шоколадного печенья, что каждый брал его по три-четыре раза и не беспокоился о том, что кому-то может не хватить.

Под конец горожане упросили выступить с речью самого Джонатана. Он немного подумал и сказал, что ему, по правде говоря, очень хочется домой. После чего отдал мэру Бэстейблу его шляпу. Сначала тот не мог понять, что это вообще такое, — шляпа была изрядно потрепана и потеряла свой первоначальный вид, но, осмотрев ее внимательно со всех сторон и прочтя надпись на ленточке, он воскликнул: «Ей-богу, моя шляпа!» — и, очень довольный, снял свою меховую шапку и передал ее миссис Бэстейбл, а на голову водрузил эту, пахнущую речной водой.

— Как же, черт возьми… — начал было он, но замолчал, снял шляпу и, глядя на нее, покачал головой.

— Не представляю, — сказал Джонатан. — Все, что я могу сказать, — это то, что ваша шляпа за прошедшие несколько недель сменила нескольких владельцев — это были и деревья, и река, и океан, коротышки и гоблины, а теперь она вернулась домой.

— Удивительно! — воскликнул Гилрой. И все вокруг согласились, что это и впрямь удивительно. А затем настояли на том, чтобы качать путешественников перед Ратушей, и все громко закричали: «Гип-гип-ура!» Подобные вещи очень одобряли эльфы, поэтому они выстроились вокруг и, держась за руки, принялись кричать «ура!» — и так продолжалось все время, пока качали героев.

Твикенгем и Тримп, после всех речей и церемоний, забрались в свой корабль, а затем вылезли оттуда, таща огромные часы, которые были выше их обоих, вместе взятых, и толстые, как ствол дерева.

Твикенгем подарил их мэру Бэстейблу, который тут же выступил с новой речью о чудесных эльфах и их замечательном подарке. После этого он завел часы и установил стрелки на двенадцать часов. И тут же раздался громкий, глубокий бой и звон — такой, как будто часы были размером не меньше горы и били откуда-то из долины. На циферблате была изображена висевшая в темном небе улыбающаяся луна, на носу у которой сидели большие круглые очки. Луна смотрела сверху вниз на городок, все дома которого, как ни странно, были сделаны из сыра. Когда часы забили, из специального отверстия вышел механический гном, в накидке и с трубкой во рту, которого догонял покачивающийся на волнах плот. На палубе плота сидели три человека и собака.

Это были удивительные часы, и мэр решил, что, пока для них не построят специальный стеклянный домик, который затем установят на городской площади, часы будут стоять здесь, в Ратуше. Горожане обрадовались такому решению и восторженно зааплодировали.

Наконец Джонатан выступил с коротенькой речью, сказав, что эти фигурки на часах были лишь прославлением их путешествия. А ведь он вместе с Дули, Профессором и Ахавом отправился в путь затем, чтобы привезти медовые пряники, а не для того, чтобы сражаться со злым гномом. Он рассказал о «козырной карте» Теофила Эскаргота и о том, как Сквайр Меркл сразил Беддлингтонскую обезьяну и тем самым выручил их. Свою речь Джонатан закончил прочтением стихотворения «Когда пришел Сквайр Меркл», которое так понравилось горожанам, что они вновь бросились к путешественникам и принялись качать их.

Наступили сумерки, и задул такой холодный северный ветер, что все наконец стали расходиться по домам. Через день наступило Рождество, и было самое время сидеть дома, в тепле и уюте. И Джонатан это почувствовал. Что касается лично его, то он прекрасно бы обошелся без качаний и того, чтобы его носили на руках. Он пригласил Твикенгема и его друзей, а также волшебника Майлза пожить несколько дней у него дома, но все они вежливо отказались — вероятно, понимая, что они просто заполонили бы собой весь его дом. Майлз сказал, что ему надо идти дальше, в Город Пяти Монолитов, и Шелзнак со своей обезьяной скорее всего идут той же дорогой, поскольку, очевидно, они обошли городок Твомбли. Именно в Городе Пяти Монолитов Шелзнак выступал раньше со своей говорящей обезьяной. И, несмотря на то что часы были возвращены Твикенгему, гном постоянно наблюдал за всеми ними. По крайней мере, так сказал Майлз Джонатану.

Эльфы отправились на свой корабль, Майлз ушел, а Дули побежал к сестре. Профессор пожал Джонатану руку и тоже ушел домой, сказав, что его ждут сотни страниц рукописи, в которые нужно внести необходимые поправки.

Но мэр Бэстейбл отправился вместе с Джонатаном к нему домой, чтобы лично удостовериться, что там все в полном порядке. Они погрузили вещи Джонатана на тележку, а сверху забрался Ахав, который тут же уснул.

Джонатан зажег на крыльце фонарь, вставил ключ в замок, открыл дверь и ахнул. Там, посередине комнаты, сверкающая стеклянными игрушками и мишурой и пахнущая так, как пахнет лес после осеннего дождя, стояла рождественская елка.

— Как… — пробормотал Джонатан. — Как же это может быть?

— Мы все знали, что ты вернешься, — сказал Гилрой Бэстейбл, улыбаясь и подмигивая, ужасно довольный своим сюрпризом. — Никто в этом не сомневался. Ни на секунду. И завтра, в канун Рождества, мы заглянем ненадолго и, как обычно, посидим за пряниками, сыром и портвейном. И как ты, интересно, мог бы устроить хороший праздник, если бы занимался в это время украшением елки?

Джонатан кивнул. И действительно, как? Мэр не уходил до тех пор, пока они полностью не разгрузили тележку. В коробках с книгами у Джонатана было несколько рождественских подарков, которые он привез с побережья. Здесь были свертки и для Бэстейблов, которые мэр тряс и вслушивался в производимые ими звуки, очевидно, для того, чтобы определить, что там, а также подарки для Дули, Профессора и самого Джонатана. Он припас несколько подарков и для других случайных гостей — он не хотел, чтобы они чувствовали себя обделенными. По мере того как эти подарки складывались под елку, сама елка как будто становилась все ярче и веселее. Джонатан вытащил с веранды два старых дубовых ящика, и вместе с Гилроем Бэстейблом они сгрузили туда книги, купленные в мышиной лавке в Городе-На-Побережье. Мэр понимающе кивал и тащил целые охапки книг, а Джонатан укладывал их в ящики.

Когда тележка наконец была разгружена, Джонатан развел в печи огонь. Было бы интересно, подумал он, всыпать в огонь немного зеленого порошка — только затем, чтобы посмотреть, смог бы он получить в огне скелеты и вызвать у мэра нервную дрожь. Но для этого скорее всего нужно топить печку не дубовыми поленьями, а костями, а это казалось не очень-то хорошей идеей, к тому же никакого зеленого порошка у него не было И Джонатан решил, что лучше всего вообще не заниматься подобными вещами.

Когда в печке наконец весело затрещал огонь, он порылся у себя на полках и отыскал бутылку бренди и жестянку с «Кровожадной Смесью» — любимым табаком мэра. И вместе они зажгли свои трубки, плеснули в стаканы бренди, уселись в плетеные кресла и с удовольствием принялись попыхивать трубками. Все было просто здорово — точно так, как, по мнению Джонатана, и должно было быть. Книги, елка, сверкающая в отблесках огня, трубка, бренди, огонь в печи и Ахав, вытянувшийся на коврике у огня, — лучше быть просто не могло.

— Хорошо опять оказаться дома, — пробормотал Джонатан, соглашаясь с самим собой и кивая головой. Мэр Бэстейбл бросил на Джонатана проникновенный взгляд. Затем он запустил руку в волосы, растрепал их, произнес: «Действительно, хорошо» — и бросил проникновенный взгляд на бутылку с бренди. Джонатан спросил, как насчет того, чтобы выпить еще по стаканчику бренди и съесть по кусочку сыра. Гилрой Бэстейбл положил ноги на низенькую скамеечку, затем утрамбовал получше табак в своей трубке и ответил, что, как кажется лично ему, кружочек сыра и глоток бренди были бы сейчас в самый раз.

Стоял конец мая, и в городке Твомбли становилось все теплее. Большой медный калейдоскоп выкатили из-под крытого дранкой навеса, где его, как обычно, хранили всю зиму, чтобы он не позеленел и не развалился на куски от сырости. Теперь он стоял посреди зеленого, как море, островка мха, который вырос в конце прошлого года на том небольшом участке земли, где приземлился воздушный корабль господина Твикенгема. Никто, даже Профессор Вурцл, не мог определить причину, по которой здесь вырос этот странный мох. Но он был покрыт сотнями маленьких цветочков, образующих радугу пастельных тонов, и казался во всех отношениях настолько красивым, что, право же, было неважно, откуда он взялся.

Мэр Бэстейбл нанял для присмотра за этим участком помощника городского садовника. Однако погода была такой необычайно хорошей, а вид этих цветов таким мирным и идиллическим, что парень три дня подряд засыпал посреди мха, и мэру пришлось платить одному мальчишке за то, чтобы тот ходил и будил его примерно раз в полчаса.

Оказалось, что мох, который вырос сам по себе и который, вероятно, мог продолжать и дальше в том же самом духе, вообще не нуждается в услугах садовника; так что мэр Бэстейбл учредил департамент сельского хозяйства и поручил помощнику садовника сажать клубнику вдоль всех аллей. А тот разбил большую грядку еще и за сыроварней Джонатана Бинга.

Двадцать четвертого мая Джонатан копался на этой грядке с клубникой, пытаясь найти несколько спелых ягод, чтобы размять их и положить на мороженое. Его пес, старина Ахав, тоже был там и бегал вдоль грядок, принюхиваясь к запаху. Он не особенно интересовался ягодами. По правде говоря, можно было с достаточной уверенностью предположить, что ему больше нравится мороженое, на котором не лежит ничего. Однако в клубнике водились некие жучки, за которыми Ахав любил гоняться. Так что оба — и хозяин, и пес — обосновались среди невысоких ползучих стеблей и занимались делом или, по крайней мере, пытались им заниматься. Если честно, то жучков там было не больше, чем клубники, и в ближайшие две недели их количество не должно было увеличиться.

В декабре прошлого года Джонатан очень удачно продал свои сыры с изюмом. Он получил такую значительную прибыль, торгуя с гномами на побережье, что денег ему должно было хватить на несколько месяцев. В предыдущем январе он уже подумывал о том, чтобы совсем не заниматься сыроварением в течение девяти месяцев в году, потом осенью сварить большую партию сыра с изюмом, продать ее ниже по течению и вновь предаваться безделью всю весну и лето. Эта мысль была ему по душе — настолько по душе, что он уговорил себя попробовать воплощать ее в жизнь в течение года. Он даже нанял себе помощника — Тэлбота, внука старого Бизла. У этого парня была привычка разгуливать по лесу, играя на тубе[6], из которой он извлекал ужасающие звуки. Он говорил, что делает это, чтобы отпугивать медведей и гоблинов. Джонатан спросил парня, не проще ли было бы вообще не гулять по лесу и, таким образом, не возиться с тубой, но Тэлбот ответил лишь, что это «не в его стиле».

Однако у него были потрясающие способности к сыроварению, и к первому мая он уже мог самостоятельно изготовить сколько угодно превосходного сыра. Джонатан же к этому времени начал вести праздную жизнь, то есть заниматься тем, чего ему хотелось уже долгое время.

Люди, ведущие праздную жизнь, все время фигурировали в книгах Дж. Смитерса из Бромптона, любимого писателя Джонатана. Каждый из них носил белый костюм, чтобы привлечь внимание случайного прохожего к своему статусу человека праздного; и в книгах Дж. Смитерса такой прохожий, если у него было хоть какое-то понятие о приличиях или хоть немного разума, неизменно бывал потрясен. Поэтому Джонатан купил в магазине Бизла белый костюм и бамбуковую трость и где-то через неделю собрался с духом, чтобы выйти в таком виде на улицу. Он отправился в путь, убедив себя в том, что выглядит достаточно неплохо, но на полдороге к городу встретил своего друга Дули, и тот совершенно невинным голосом заметил, что в этом костюме Джонатан выглядит точь-в-точь как гиббон, которого он однажды видел в балагане в Монмуте. После этого замечания Джонатан решил не идти в город. Вместо этого он вернулся домой и спросил Тэлбота: на кого он больше похож — на человека, ведущего праздную жизнь, или на гиббона? Тэлбот, который только что вышел из леса со своей тубой, сказал, что, по зрелом размышлении, это примерно одно и то же.

В результате Джонатан отказался и от белого костюма, и от идеи стать человеком, ведущим праздную жизнь. Позже, на той же неделе, он подарил костюм Дули, и тот, ничего не имевший против обезьян любой породы, надел его, когда уезжал на юг на встречу со старым Теофилом Эскарготом, своим дедом. Если верить Дули, они направлялись в тропики — где такой костюм будет как раз кстати, — чтобы стать пиратами на подводном аппарате Эскаргота.

С тех пор Джонатан успел покрыть крышу дранкой, соорудил для окон новые защитные сетки и укрепил вдоль восточной стены дома, которая протекала во время дождя, ряд ставен. Он подумывал о том, чтобы разломать входную дверь на кусочки и сделать новую, но решиться на это пока еще не мог. Он проштудировал половину работ Дж. Смитерса, уже довольно давно придя к выводу, что чтение, возможно, самое прекрасное из всех занятий в мире, которыми можно заниматься в часы досуга. Но потом оказалось, что у человека, ведущего праздную жизнь, нет праздного времени, время, которое у него есть, и причем вагонами, — все сплошь одинаковое, не поддающееся определению, и чтение с целью заполнения огромных объемов подобного времени не приносит такого удовлетворения, как могло бы. Так что он отложил в сторону очередную книгу Дж. Смитерса, позвал Ахава и двинулся в сторону клубничной грядки. После этого первого месяца праздной жизни Джонатан счел, что ему лучше бы вернуться к своему прежнему занятию и опять стать сыроваром. В конце концов, человек должен работать — по крайней мере так говорят философы. И он как раз решил вернуться к своему делу, когда на тропинке, ведущей от города, показался решительно шагающий Профессор Артемис Вурцл, облаченный в потрясающий прогулочный костюм на подтяжках.

Профессор казался даже слишком решительным. Было совершенно очевидно, что целью его визита являются не просто весенние грибы или водоросли и колюшки[7] для аквариума. Ахав, виляя хвостом, побежал по тропинке ему навстречу, подозревая, что у Профессора в нагрудном кармане есть что-нибудь вкусненькое — собачье печенье или кусочек сыра. Профессор выудил из кармана одно из тех квадратных печений с привкусом ржи, что продавались в магазине Бизла, и протянул его псу, который остался очень доволен.

— Привет, Профессор, — сказал Джонатан.

— Привет, Джонатан, — последовал ответ. — Я только что был в городе. Разговаривал с Бизлом. Он говорит, что ты начал вести праздную жизнь.

— Последние пять минут уже нет, — отозвался Джонатан. — Я отказался от нее. Она была слишком утомительной. Я не мог все бросить и отдыхать, как сказал бы Дули.

— А как насчет костюма? Бизл говорит, ты купил удивительный костюм и он тебе очень к лицу.

— Меня постоянно принимали за гиббона, — признался Джонатан. — Боюсь, от белых костюмов мне мало проку.

— От них никому не бывает много проку, — объяснил Профессор. — Особенно по ночам. У них есть свойство притягивать к себе лунные лучи. Нечто вроде осмоса. В конце концов человек сходит с ума. Когда я учился в университете, то проводил исследования по этому вопросу. Ни один человек в белом костюме не может долго оставаться в своем уме, в особенности если он выходит на улицу после наступления темноты.

— Тогда хорошо, что я от него избавился, — заметил Джонатан. — Я стал бы безумным гиббоном. Ужасающая мысль. Однако я отдал костюм Дули, а Дули ничего не знает об этом лунном безумии.

Профессор какое-то время размышлял над этой проблемой, но потом пришел к выводу, что, возможно, Дули лунные лучи не принесут особого вреда. Он начал объяснять Джонатану что-то насчет научного принципа точек насыщения, но здесь, на солнце, было слишком жарко для подобных лекций. Джонатан предложил зайти в дом и выпить чая со льдом. Ахав же помчался следом за юным Тэлботом, который брел в сторону леса со своей тубой.

В общем-то, в доме Джонатана было относительно прохладно. Здесь царило такое изобилие окон, что ветерок мог залететь практически отовсюду. Со всех сторон дом окружали дубы, тюльпановые деревья и гибискусы, которые защищали крышу от солнца. Дом и три небольшие хозяйственные пристройки — коптильня, сыроварня и лавка — стояли на невысоком холме примерно в четверти мили от города. Дом мэра Бэстейбла располагался в двух сотнях ярдов к востоку, а между ним и домом Джонатана было обширное пастбище. К северу, за сыроварней и коптильней, был разбит маленький сад, частично отгороженный переплетением клубничных кустов, которые простирались до самой опушки леса. Дальше, на столько миль, на сколько можно было пожелать, раскинулись густые леса, поднимающиеся из долины к далеким, затянутым дымкой горам. В ясный день Джонатан, сидя у себя в гостиной, мог видеть покрытые снегом пики этих гор, удаленные на много-много миль.

— Замечательный у тебя отсюда вид, Джонатан, — прокомментировал Профессор, стоя у окна со стаканом охлажденного чаю в руке.

— Это так.

— Он дает чувство удовлетворения, — улыбнулся Профессор. — Этот сад, твое большое крыльцо, раскинувшаяся вокруг долина… тяжело было бы все это оставить.

— Невозможно.

Джонатан обратил внимание на решительное выражение на лице Профессора и начал подозревать, что все эти разговоры о доме и домашнем очаге к чему-нибудь да ведут.

— Но как человек праздный, который целыми днями только и делает, что глазеет из окон да стоит на клубничной грядке, ожидая, когда поспеют ягоды, ты подвергаешься ужасному риску, Джонатан.

Джонатан кивнул:

— Именно то, о чем я говорил. Такое количество свободного времени совершенно сбивает людей с толку.

— Точно. Что тебе нужно, так это отдохнуть от всего.

Значит, вот в чем было дело. Это объясняло решительный вид Профессора. Он собирался отправиться в путешествие и намеревался уговорить Джонатана поехать с ним.

— Но я только что вернулся домой, — уныло сказал Джонатан.

— Мы вернулись шесть месяцев назад, — возразил Профессор, — и у тебя уже скучающий вид. Скука висит над тобой, как маленькое облачко. Говорят, стоит человеку раз испытать, что такое дорога, и он всегда будет стремиться к ней. Это как пиво из корней, или бренди, или зеленые оливки. Путешествие прочно входит в твою кровь.

— Я не уверен, что те, кто говорит это, правы, — не уступал Джонатан. И к тому же мне нужно присматривать за сырами.

— За сырами может присмотреть Тэлбот.

— И потом, мой сад, — слабо продолжал сопротивляться Джонатан. — Он весь зарастет сорняками.

— Оставь его мэру, — предложил Профессор. — И в любом случае, как ты думаешь, сколько этих цукини ты сможешь съесть? Еще не родился тот человек, который мог бы есть цукини три дня подряд и сохранять нормальное выражение лица. И я, кажется, припоминаю, Джонатан, ты говорил что-то насчет визита к Сквайру этой весной. Что случилось с этой идеей?

— Не знаю.

Джонатан сделал последний глоток чаю со льдом и посмотрел на небольшое пятнышко сахара, расплывшееся на дне стакана. Было бы и правда здорово увидеть Сквайра, не говоря уже о Буфо, Гампе и Ветке. И было бы приятно путешествовать ради своего удовольствия, а не по делу.

— Почему этот сахар не растворяется, как ему положено? — спросил он Профессора. — Можно мешать целый час, и все равно на дне стакана останется сахар.

— Все дело в химии, — со знанием дела ответил Профессор. — Очень сложный процесс.

— Правда? — Джонатан, похоже, был удовлетворен. — А когда ты хочешь отправиться в это путешествие?

— Вот настоящий путешественник! — воскликнул Профессор Вурцл, наливая себе еще чаю из зеленого стеклянного кувшина. — Мы выступаем в путь завтра. На рассвете.

— Это невозможно. Мне нужна неделя, — возразил Джонатан.

— Зачем?

— Мне нужно проинструктировать этого парня насчет сыров.

— Я ел один из сыров, сваренных им на прошлой неделе. Ему не нужны никакие инструкции, — с нажимом заявил Профессор. — Просто скажи ему, чтобы продолжал в том же духе, пока тебя не будет. Ты ведь доверяешь ему, не правда ли?

— Разумеется, — ответил Джонатан. — У него все получится хорошо.

— Тогда мы отправляемся завтра.

— Мне нужно время, чтобы закрыть дом, спрятать вещи.

Профессор вынул карманные часы, взглянул на них, подошел к дому, захлопнул одну из ставен, задвинул защелку и опять посмотрел на часы.

— Семь секунд, — сообщил он. — Умножаем на восемь, прибавляем десять секунд на дверь, и эта комната наглухо закрыта. Даже слепому понадобится не больше пяти минут, чтобы закрыть весь дом.

Джонатан увидел, что все его аргументы рушатся перед лицом логики.

— А как насчет провианта, Профессор?

— Он погружен. Как ты думаешь, что я делал все утро, болтал с Бизлом о белых костюмах?

— Куда погружен? — спросил Джонатан, убежденный наконец в том, что судьба вновь приподняла свою странную голову.

— Ну как, на твой плот, разумеется. Я позволил себе взломать замок на твоем сарае. Мы готовы отчалить. По правде говоря, мы могли бы отплыть нынешней ночью. Сейчас полнолуние. Мы могли бы плыть при лунном свете и ловить на блесну речных кальмаров.

— Завтра, — сказал Джонатан, — это и так совсем уже скоро.

Из леса послышался отдающийся эхом звук приближающейся тубы, и вдали, на тропинке за ягодными кустами, показались Тэлбот и Ахав, которые выходили из чащи, не преследуемые ни медведями, ни гоблинами. Профессор подскочил и открыл затянутую сеткой дверь.

— Я только скажу парнишке о наших планах, Джонатан. Все даты и прочие сведения у меня записаны. Не беспокойся.

Джонатан сидел над вторым стаканом чаю со льдом и смотрел в окно. Наполовину прочитанный том Дж. Смитерса лежал на столе рядом с его стулом. Всего лишь час назад Джонатан был уверен, что не сможет прочитать больше ни слова. Теперь ему казалось, что во всем мире нет более желанного занятия. И ему внезапно пришло в голову, что, когда клубника окончательно созреет, сам он будет плыть по Ориэли или брести вдоль по речной дороге. Тэлботу и мэру Бэстейблу достанется весь урожай.

Но, с другой стороны, если говорить по совести, он всегда мог взять томик Дж. Смитерса с собой, поскольку на реке его ждали часы безделья, прекрасно подходящие для чтения. Правдой было и то, что, если ему захотелось клубники, искать ее следовало как раз у Сквайра. Потому что, учитывая его объемы, Сквайр Меркл, вероятно, ел ее килограммовыми корзинами. Более того, когда он, Джонатан, вернется домой, то будет чувствовать себя примерно так же, как в прошлый раз, — вдвойне счастливым оттого, что видит свой маленький домик, подвешенные к потолку головки сыра и все остальное, что, как заметил Профессор, приносит человеку удовлетворение. Ничто не приносит человеку большего удовлетворения, чем возвращение из путешествия, — и, разумеется, вы не можете вернуться, пока не уехали. Так что Джонатан наконец решился — он опять уезжает. С этим он прошел к себе в спальню, чтобы упаковать дорожную сумку.

На следующее утро на причале не было никаких фанфар, в отличие от предыдущих проводов несколько месяцев назад. Теперь Джонатан отправлялся не на поиски геройских приключений, а всего лишь в отпуск — путешествовать для собственного удовольствия. На самом деле большинство обитателей городка Твомбли, вероятно, считали эту затею довольно глупой. Редко кто из них уезжал дальше Города Пяти Монолитов, где в конце каждого лета проходила ярмарка, и если бы эта ярмарка не привлекала их, никто не поехал бы даже туда.

У Джонатана, однако, как выразился Профессор, дорога была уже отчасти в крови. Ему казалось, хотя он мог ошибаться, что путешествия придают человеку романтический вид — дают ему то, что Теофил Эскаргот назвал бы bona fides. Джонатан представлял себе, что сидит босиком, в старой треуголке, на краю пристани на Пиратских островах, потягивает ром и ведет светский остроумный разговор с одноглазым человеком с попугаем на плече. Он воображал, что стремительно идет вдоль городка Твомбли и что его глаза окружены теми самыми морщинками, которые возникают от долгого пребывания на солнце, а карманы набиты странными золотыми монетами, награбленными у королей Океании.

Часть его существа, однако, подозревала, что если человек собирается стать благородным искателем приключений или светским львом, то ему лучше таковым родиться — что это нечто вроде природного таланта. Если же он будет играть такую роль, то у него, вероятно, проявится загадочное и злосчастное сходство с гиббоном. По правде говоря, приключения, в которых Джонатан принимал участие прошлой осенью, не вызвали у него ощущения, что он в чем-то изменился; он по-прежнему просыпался по утрам добрым старым Джонатаном Бингом, Сыроваром. Но, впрочем, по зрелом размышлении, он не был так уж недоволен подобной судьбой.

Однако в это спокойное утро, копошась на причале, в то время как на востоке из-за холмов потихоньку вылезало солнце, он слегка завидовал Профессору. Тому не было дела до приключений или до того, чтобы стать кем бы то ни было. Ему вполне хватало походов за особыми разновидностями речных устриц или подсчета цветов в радужных ледяных потоках Лунных гор. Профессору хватало науки. И по сути, более чем хватало. Он никогда не переставал находить все новые чудеса, которые необходимо исследовать.

Занимавшийся день уже был теплым. С гор в долину дул легкий ветерок, вызывая у Джонатана такие ощущения, какие, по его представлениям, должен был вызывать ветер, подгоняющий торговые корабли. Этот ветер нес с собой запах летних цветов и затхлый, травянистый запах реки. Ветерок был как раз подходящим для того, чтобы сдувать волосы с глаз Джонатана и шелестеть листьями в кронах дубов. По пути вниз по реке этот ветерок будет дуть им в спину — безусловное преимущество, если беспокоиться о времени. Но впрочем, о времени Джонатан беспокоился меньше всего, поэтому решил не поднимать парус. Они с Ахавом пробирались по тропинке, ведущей через луг за Вдовьей мельницей. Идти было тяжело, потому что благодаря какому-то чуду природы ночью вылупился из икринок чуть ли не миллион маленьких жаб и все они двигались через луг, чтобы ознакомиться с рельефом местности. Джонатану и Ахаву приходилось все время быть начеку, чтобы не наступить на какую-нибудь из них. Джонатан на минуту остановился и, подхватив горсть жаб, посадил их Ахаву на спину, чтобы подбросить этих малявок до реки. А еще ему хотелось увидеть, какое лицо будет у Профессора, когда тот увидит собаку, нагруженную жабами: в профессорском мозгу грянет буря предположений и рассуждений.

Река текла вдаль, выгибалась излучиной; ее гладкая, как стекло, поверхность лишь изредка искажалась небольшим водоворотом или воронкой в том месте, где плеснула рыба. Прибрежная трава была усыпана бусинками росы, сверкающими в лучах только что поднявшегося солнца. Это был один из тех дней, которые придавали Джонатану решимости впредь вставать вместе с солнцем просто ради того, чтобы насладиться утром. Подобные идеи, разумеется, испарялись так же быстро, как роса на траве, а поздним вечером намерение спать до полудня привлекало его ничуть не меньше, чем здесь, на лугу, намерение подняться рано утром.

Он продолжал брести за Ахавом и наконец вышел на пристань. Развлечения ради Джонатан решил проверить перемет, который Тэлбот ставил на форель, привязывая его к одной из широких балок, поддерживающих причал. Тэлбот имел обыкновение проверять крючки каждое утро часов в семь, прежде чем приступать к изготовлению сыра. Они неизменно были пустыми. Сначала Тэлбот использовал в качестве наживки куски старого сыра — что было, в общем-то, неплохой мыслью, — но сыр так быстро рассыпался на крошки, что крючки оставались без наживки в течение двадцати трех часов в сутки. В конце концов Тэлбот решил, что куски желтой резины послужат не хуже сыра, и вскоре удостоверился, что на резину можно положиться — она будет исполнять свои обязанности и не уплывет прочь. Результат, однако, практически ничем не отличался от предыдущего. Профессор сказал, что, похоже — по крайней мере с научной точки зрения, — куски желтой резины действуют на рыбу примерно так же, как тубы действуют на медведей и гоблинов, и что Тэлботу не помешало бы немного лучше изучить ситуацию, прежде чем возлагать слишком большие надежды на резиновый сыр.

Сейчас же в воде копошилось около полудюжины форелей, собравшихся вокруг одного из плавающих на поверхности резиновых сыров и разглядывающих его так, словно он вызывал у них недоумение. На глазах у Джонатана одна из форелей отплыла в тень, а потом вернулась с двумя своими товарками, которые, как и все остальные, принялись плавать вокруг фальшивого сыра, не сводя с него глаз. Профессор подошел к Джонатану посмотреть, что его так заинтересовало.

— Эти форели, похоже, изучают резиновый сыр Тэлбота, — заметил Джонатан. — Интересно, на какие мысли он их наводит — на научные или философские?

— Почти несомненно на философские, — ответил Профессор. — Они делают выводы о природе такого зверя, который подвешивает под причалом куски резины.

— Тогда они могут заключить только то, — сказал Джонатан, — что мы раса придурков. Они подсчитают нашу значимость с точки зрения висящего здесь резинового сыра. Возможно, нам следует опустить на веревке книгу либо подвесить какой-нибудь символ технического прогресса вроде компаса, стеклянного шарика или куска мыла.

— Это только ухудшит положение. Они начнут гадать, почему мы произвели подобные чудеса, а потом сбросили их в воду.

Примерно в это время из зеленых глубин реки поднялась стая длинных извивающихся, словно резиновые, речных кальмаров. Форели бросились от них врассыпную. У кальмаров были большие круглые выпученные глаза и дюжина волочившихся сзади щупальцев. На какое-то мгновение они застыли совсем рядом с поверхностью, огляделись, а затем опять исчезли в глубине, оставив резиновый сыр Тэлбота одиноко болтаться под напором течения.

— Там, внизу, должно быть, происходит уйма всего такого, о чем мы ничего не знаем, — заметил Джонатан. — Вот было бы странно жить при таком зеленом неустойчивом свете. На мой взгляд, тут слишком много теней.

— Я не уверен, что соглашусь с тобой. — Профессор вернулся на корму плота. — Я сейчас работаю над чертежами устройства, очень похожего на аппарат Эскаргота. Своего рода подводная лодка. Представляешь, что бы ты увидел, находясь в ней.

Они позанимались всякой ерундой еще с полчаса, потом отвязали плот и выплыли на середину реки. Мимо в каноэ проплыли двое рыбаков в шляпах с обвисшими полями. Они курили трубки и тащили за собой рыболовные лесы. Выступающий вдали берег вскоре скрыл их из виду. Джонатан наблюдал за тем, как городок Твомбли становится все меньше и меньше, и наконец, перед тем как и они тоже обогнули этот выступ, увидел юного Тэлбота — с тубой и со всем прочим, — который спускался по тропинке к пристани, чтобы проверить свои крючки. Тэлбот помахал им издалека рукой, и когда плот уже поворачивал, выходя за пределы участка, просматривавшегося из деревни, до них донеслась одна печальная, отдающаяся эхом нота, вырвавшаяся из горла его тубы, грустный и далекий прощальный звук.

Джонатан немедленно почувствовал, что в теплой тишине этого утра его наполняет не бодрость и изобилие ожиданий, как он надеялся, а тоска по дому. Профессор нарушил тишину, стукнув слегка кофейником о банки с маслом и вареньем. Когда же он разрезал на куски буханку свежего хлеба, запах хлеба и кофе показался Джонатану запахом самой жизни. И поскольку он никогда не отступал перед лицом чего-либо столь значительного, как жизнь, он набросился на огромный ломоть хлеба, намазанный яблочным маслом. Затем он опрокинул чашечку кофе, и сочетание кофе и хлеба эффективно развеяло то мрачное настроение, в которое Джонатан, казалось, погрузился. Если уж на то пошло, он решил забросить свою собственную лесу и поймать парочку тех форелей, что насмехались над резиновым сыром Тэлбота. К концу завтрака городок Твомбли вполне мог остаться в тысяче миль от них, и Джонатану казалось, что будущее обещает ему нечто неопределенно-великое.

Вдоль берегов реки все было покрыто зеленью и находилось в постоянном движении. Бобры и водяные крысы шныряли в зарослях ив и плескались на мелководье возле белых и серых цапель, которые вышагивали на своих тоненьких ножках, высматривая рыбу. Несколькими милями ниже города Джонатан с Профессором увидели первую из огромных дубовых рощ, которые в конце концов сливались вместе, образуя густые леса. Джонатану дубы казались одновременно прекрасными и зловещими, хранящими вековые мифические секреты. Когда он был маленьким, ему говорили, что вечером в День святых в стволах дубов течет не сок, а кровь и что раз в сто лет в эту ночь невероятно старые деревья в глубине лесов исполняют древние танцы и водят хороводы перед собранием гоблинов. Джонатана, по правде говоря, ничуть не удивляло, что и эльфы и гоблины живут в чащах дубовых лесов.

Те же самые деревья, которые прошлой осенью походили на скелеты и таили в себе угрозу, теперь были покрыты зеленью, и их огромные ветви нависали над самой рекой, бросая тень на неподвижную воду у берегов. Джонатан лежал на спине, поставив босые ноги на палубу, и смотрел на перемежавшиеся голубое небо и спутанную зелень листьев у себя над головой. Он был относительно счастлив, бездельничая вот так и покуривая трубку, и надеялся, что форель проигнорирует его наживку еще какое-то время. Внезапно ему пришла в голову странная мысль: зря он не насадил на свой крючок резиновый сыр Тэлбота, чтобы гарантировать себе покой, и до него дошло, что, возможно, Тэлбот был не так глуп, как казалось. Возможно, этого парня сама идея рыбалки привлекала больше, чем ее обычно предпочитаемый всеми результат. Джонатану понравилась эта мысль — она вроде как отчасти ставила форель на место.

Как раз в тот момент, когда Джонатан подумал, что мог бы провести так весь день, Профессор уселся рядом с ним на палубу, держа в руках нечто похожее на старый план.

— Вот.

Джонатан приподнялся на локте и вгляделся в протянутую ему бумагу. Казалось, это был старый, пропыленный план этажей какого-то многоэтажного каменного здания, возможно замка. Джонатану он ни о чем не говорил.

— Ты что, собираешься заняться недвижимостью? — спросил он Профессора.

Тот подмигнул ему. Это было подмигивание, исполненное значения.

— Мы с тобой, Джонатан, уже побывали на данном объекте недвижимости. И если бы не Сквайр, мы бы скорее всего там и остались — как две кучки костей.

Джонатан пригляделся к чертежу чуть повнимательнее и узнал огромный холл на первом этаже с его высоким, опирающимся на балки потолком. Был там и невероятных размеров каменный камин, и большие окна, в которые он сам запустил деревянной скамьей. Чертеж изображал планы различных этажей замка на Гряде Высокой Башни, покинутого сейчас его хозяином, гномом Шелзнаком. У Джонатана немедленно зародились подозрения.

Профессор попытался его успокоить:

— Я нашел этот чертеж — кто бы мог подумать — в городской библиотеке. А мне казалось, что я знаю там каждую карту и рукопись. Я рылся среди Особых Коллекций, и как раз там он и был, просто валялся на стойке среди прочих бумаг, словно кто-то принес его вчера и оставил там для меня. На самом деле мне очень повезло.

— Так, значит, ты изучал архитектуру? — спросил Джонатан, щурясь поверх своей трубки на Профессора.

— Немного. Однако в последнее время я изучал нижние уровни на этом чертеже. — Профессор замолчал на минуту, чтобы вытащить из тряпичного мешочка горсть очищенных от скорлупы миндальных орехов и бросить парочку себе в рот. — Посмотри на эти коридоры, которые идут отсюда, из погреба. Они должны уходить в землю. И посмотри на эту надпись. Она гласит: «Пещера Мальтиуса». А потом еще вот эта: «Пещера троллей». Разве это не кое-что?

Джонатан выколотил трубку в реку и признал, что это и вправду кое-что. Профессор указал еще на одну строчку выцветших букв, почти неразличимых под пятном размазанных чернил.

— «К д-в…». — Профессор разбирал букву за буквой. — Как ты думаешь, что это означает?

— Очевидно, это читалось как «к собаке», — предположил Джонатан. Тролли жили в этой пещере, и собаки здесь же. Вероятно, было еще помещение для кошек, и другое — для свиней, и третье — для любопытных типов, таких как этот парень Мальтиус, который проявлял слишком большой интерес к тому, кто где живет.

Профессор улыбнулся и покачал головой:

— Это не собаки, Джонатан. В слове было явно больше букв.

— Тогда к собакам, — парировал Джонатан. — Еще более веская причина не совать туда нос, как я это понимаю. В декабре прошлого года, после того как мы провели в этом замке такой приятный вечер, ты сказал, что намереваешься вернуться и кое-что там исследовать. У меня такое чувство, что именно туда мы сейчас и направляемся — навстречу неприятностям. В замок, битком набитый троллями, собаками и хобгоблинами.

— Как люди науки, мы обязаны исследовать эту Башню.

— Всего за два дня, — заметил Джонатан, — я побывал и человеком, ведущим праздную жизнь, и человеком науки.

— Эта надпись, — продолжил Профессор, — не имеет никакого отношения к собакам. Я в этом уверен. Я думаю, речь идет о какой-то двери.

— Двери, ведущей куда? К центру Земли?

Эта мысль вызвала у Профессора оживление.

— Вполне возможно, Джонатан. Ты знаешь, существуют теории о том, что Земля полая.

— Однако маловероятно, чтобы можно было попасть в нее через дверь, не так ли? — спросил Джонатан.

— Маловероятным кажется и то, что на Чудесных островах летают жабы или что эльфы забрасывают сети в облака, чтобы ловить там дождевых рыб.

Джонатан признал, что все это тоже кажется маловероятным, как и сказал Профессор.

— Но что ты думаешь найти в этой Башне, Профессор, кроме всякой чертовщины? Буфо и Гамп разнесли лаборатории гнома на куски, и Эскаргот предупредил их, чтобы они держались подальше от верхнего этажа. Я думаю, нам следует прислушаться к его предупреждению. Он знает больше о Замке Высокой Башни, чем кто-либо из нас.

— Это правда, — признал Профессор, от нечего делать швыряя миндальный орех в сторону берега, от которого их отделяло пятьдесят с лишним ярдов. В тот момент, когда орех плюхнулся в реку, какая-то большая рыба, которая двигалась слишком быстро, чтобы ее можно было опознать, выскочила из воды и схватила его на лету.

— Й-йэх! — закричал Джонатан. — Я должен сообщить об этом Тэлботу. Ему нужен соленый миндаль, а не куски резины.

— Как я уже говорил, — продолжил Профессор, — у Эскаргота скорее всего были какие-то причины. Он чудесный парень — не пойми меня превратно, — но его мотивы в большинстве случаев кажутся мне подозрительными. Может быть, на верхнем этаже есть что-то такое, что он просто не хочет, чтобы мы видели.

— Что, например? — спросил Джонатан.

— Кто знает? Какое-нибудь магическое устройство. Может быть, сокровище.

— Тогда Эскаргот не стал бы предупреждать нас и советовать держаться подальше от чего-то, что там есть, а сам бы не уехал на побережье. Он забрал бы это с собой.

Профессор пожал плечами. В это время проснулся Ахав — пятно тени рядом с кабиной, в которой он лежал, передвинулось вместе с солнцем. Профессор бросил ему ядрышко миндального ореха, и он с крайне довольным видом сжевал его, перекатывая между зубами, словно для того, чтобы ухватить его наилучшим образом. Казалось, он был так доволен этим орехом, что Профессор дал ему еще один. Джонатан с Профессором с трудом могли спокойно сидеть и есть орехи у пса на глазах, поэтому они прикончили маленький мешочек втроем.

— Ну так что ты скажешь? — спросил Профессор, складывая покрытый трещинками пергамент, который он держал в руке.

— Ты здесь капитан, — ответил Джонатан. — И если ты решишь, что мы идем в Гавань Высокой Башни, то, полагаю, так мы и сделаем. Но ты правда думаешь, что там есть сокровище?

Профессор пожал плечами:

— В таком замке — почему бы и нет. Впрочем, сокровище может оказаться где угодно. Иногда его действительно удается найти.

Джонатан кивнул, соглашаясь. Это казалось логичным, по крайней мере в философском смысле.

В течение двух дней они не видели ни души — мимо них не проплывали связанные из бревен плоты или торговые баржи, и они так и не догнали тех двух рыболовов в обвислых шляпах, которые обогнали их на каноэ в первое утро путешествия. Один раз, ближе к концу первого вечера, когда солнце уже исчезало за краем леса на западе, они увидели в тени сплетенных ветвей дуба что-то, что могло быть либо медведем, либо троллем. Это существо пыталось схватить в реке рыбу. Джонатан пожалел, что у него нет с собой тубы Тэлбота — просто чтобы проверить, действительно ли этот инструмент окажет на зверя такое воздействие, какое ему приписывали. Он припомнил свою собственную стычку с двумя троллями, происшедшую несколько месяцев назад почти в том же самом месте, и изумление всех, кто в ней участвовал — и троллей, и людей, — при виде странного и неправдоподобного поведения гобоевого оружия Профессора Вурцла. «Вот были деньки», — подумал Джонатан, испытывая такое чувство, словно это замечательное приключение произошло много лет назад, возможно во времена его необузданной юности.

На реке, однако, все было таким невыразимо мирным, что на этот раз с ними не случилось ничего подобного. Путешественники могли читать без остановки и выкуривать сколько угодно трубок табаку. На второе утро им удалось поймать форель, и они ели рыбу на завтрак, а потом еще и на ужин. На следующее утро Джонатану пришла в голову блестящая мысль подмешать горсть растертого мяса форели в яичницу-болтунью. Но после того как они управились с этим блюдом, Профессор заметил, что он, со своей стороны, надеется больше никогда в жизни не видеть форель. Джонатан чувствовал примерно то же самое.

Они уже приближались к деревне у Высокой Башни, когда берега реки Ориэль начали расходиться в стороны. Широкие зеленые полосы лугов, сплошь заросшие водосбором, люпином и диким ирисом, словно отталкивали леса вдаль. На востоке поднимались Белые Горы, окутанные облаками и тайной, они то появлялись по другую сторону травянистых низин, то исчезали за высоченными зарослями болиголова или за покрытым мхом ольшаником.

В стоячей воде у берегов цвели кувшинки, и среди лежащих на поверхности листьев и спутанных корней плавали несколько озерных черепах и жаб. Время от времени они забирались на огромный, как блюдце, лист, а затем вновь с плеском соскальзывали в тихие воды. Луга наконец уступили место болотам и топям, на которых там и сям виднелись искривленные силуэты давно засохших деревьев и кое-где — куст ольшаника или хлопковое дерево, умудрившиеся найти достаточно высокий холмик, чтобы уберечь корни от окружающей воды.

Этот участок берега был темным, мрачным и унылым даже в прекрасный весенний день. И дикие цветы, пробивавшиеся то тут, то там среди трясин, казались Джонатану какими-то грустными — печальные пятнышки цвета, разбросанные по безжалостным просторам болот.

Профессор окинул долгим взглядом этот пейзаж — и увидел его в другом свете. На болотах было не счесть змей, жуков и разных биологических чудес, а летней ночью в низинах сверкали крошечными огоньками миллионы светлячков, банка с которыми могла не хуже любого фонаря осветить дорогу путнику. Однако разглагольствования Профессора о жуках и червяках не очень-то изменили настроение Джонатана. Не особенно улучшили его и неровные тени Гряды Высокой Башни, поскольку там, выступая над ее скалистым хребтом, поднимались гранитные стены одноименного замка. Невозможно было понять, где начинается обработанный серый гранит башенных стен. Казалось, что башня вырастает из самих скал и что она никогда не была ничем иным, как частично сохранившимися руинами. Она выглядела такой же вечной, как и тусклые камни на окружающей ее распаханной земле. Для Профессора башня была загадкой, для Джонатана скорее проклятием. Единственным утешением служило ему то, что ее самый последний обитатель — злой колдун гном Шелзнак — был изгнан оттуда и скрывался теперь где-то в верховьях реки. Пустая башня казалась менее зловещей, чем башня, в которой обитал коварный гном, — но ненамного.

Гавань Высокой Башни, куда они вошли довольно рано утром, до сих пор была тихой и пустынной. Лишь некоторые жители вернулись сюда после исчезновения Шелзнака. Однако, к облегчению Джонатана, окна сарая для лодок больше не были заколочены, а у берега с полдюжины детей ловили раков. По крайней мере деревня не была полностью покинута своими обитателями, как прошлой зимой.

Джонатан с Профессором решили не тратить время на то, чтобы бродить по городу, а сразу перейти по тропинке на другую сторону болота и исследовать замок. Они договорились вернуться на плот к закату, чтобы не ночевать в башне и не тревожить живущих там духов или демонов.

Они уложили свой обед в рюкзак и отправились в путь, прихватив с собой веревку, фонарь, факел и дюжину свечей. А еще у каждого была дубовая трость — не столько для того, чтобы опираться на нее по дороге, сколько для того, чтобы отпугивать гоблинов или отбиться от случайного тролля. Тропа вилась, то появляясь, то исчезая среди покрытых мхом деревьев, и, по-видимому, вела в обход. Три раза Джонатан с Профессором натыкались на развилки и всякий раз решали свернуть на ту из тропинок, которая вела в сторону замка. Два раза это вроде бы сработало.

Однако через несколько минут после того, как они свернули в третий раз, перед ними оказалась старая, стоящая на сваях лачуга с дощатыми стенами. Когда-то щели в этих стенах были замазаны илом, смешанным с травой, но он давным-давно вывалился, рассыпавшись на куски, и теперь мало что защищало лачугу от проникновения северного ветра. К передней стене лепилось скособоченное, полуразрушенное крыльцо, огражденное жердями, и на нем сидела сморщенная старуха, которая казалась такой невероятно древней, что ее можно было скорее принять за мешок с пылью и сухими костями, чем за существо из плоти и крови. Лицо старушки было исчерчено столь глубокими морщинами, что, по мнению Джонатана, им не меньше, чем стенам лачуги, пригодилась бы штукатурка из ила. Она сидела в продавленном кресле, уставясь вдаль незрячими, судя по всему, глазами. Джонатану страшно не понравились как ее вид, так и связка чего-то похожего на сушеных летучих мышей, висевшая над дверью. Старуха была одета в черное, и вокруг ее ворота и рукавов висели обрывки выцветших кружев. Под креслом сидела кошка, лениво трогая лапой болтавшийся кружевной лоскут.

Какое-то мгновение Джонатан и Профессор стояли молча, готовые на цыпочках вернуться к той развилке, откуда пошли не в ту сторону. Ахав наблюдал за кошкой, черной, как безлунная ночь, но даже не заворчал в знак приветствия. Похоже, все это нравилось ему не больше, чем хозяину. Кошка вылезла из-под кресла, вспрыгнула на покосившиеся перила крыльца и принялась мирно разглядывать всю троицу. Старуха зашевелилась и коснулась пальцами кружев у себя на рукаве. Ее губы медленно расползлись в улыбке, но глаза остались неподвижными. Джонатан с ужасом заметил, что они полностью лишены цвета, что их затягивает однотонная, мертвенная молочно-серая пелена, похожая на брюхо выловленной ими вчера рыбы. Казалось, за долгие годы эти глаза утратили и свои краски, и способность видеть, а сама старуха поблекла, как сидящая на камне ящерица, и стала частью окружающего ее бесцветного мрака болот.

Она медленно, пугающе поднялась с кресла, опираясь на покрытый затейливой резьбой посох, потемневший от времени и постоянной службы. Какое-то мгновение Джонатан был уверен, что она вот-вот покачнется и очень медленно упадет ничком на крыльцо. Однако этого не случилось, она просто продолжала неподвижно смотреть перед собой.

Профессор снял шляпу, хотя старуха и не могла этого оценить, и вежливо представил ей себя и своего друга. Джонатан предпочел бы поскорее вернуться к развилке, но он не собирался уходить один, а эта ситуация явно была из тех, которые приводили Профессора в восхищение. Старуха никак не ответила на любезности Профессора. Она просто еще какое-то время продолжала улыбаться, а потом вытащила из обтрепанной кружевной муфты высохшую руку, ткнула трясущимся пальцем куда-то между Джонатаном и Профессором и зловеще изрекла:

— Значит, вы пришли.

— Это какая-то ошибка. — Джонатан взглянул на Профессора, затем опять на старуху. — Вы нас приняли за кого-то другого. На самом деле мы просто гуляем на природе. Шли на водопад купаться.

Он многозначительным жестом показал Профессору на тропинку. Старуха засмеялась или по крайней мере попыталась это сделать. Но было как-то не похоже, чтобы этот смех шел от души и старуха одобряла чувство юмора Джонатана. Ее палец медленно согнулся, приглашая их подняться на крыльцо, и старуха, словно в нее внезапно вдохнули жизнь, резко повернула голову влево и в упор взглянула на Джонатана, затем засмеялась, захлебываясь неожиданно дребезжащим смехом.

Джонатан бросился прочь, следом за ним понесся Ахав. Сзади слышался топот Профессора. Но вдруг Джонатан, содрогнувшись от ужаса, услышал, как кошачьи вопли и кудахтанье старухи очень явственно смешиваются с чем-то очень похожим на шуршание и похрустывание старых юбок и кружева, словно сама ведьма гонится за ними по пятам.

Они добежали до самой развилки, и Джонатан махнул бы рукой на тропу, ведущую к башне, и продолжал бы бежать до самой гавани, если бы Профессор не остановился перевести дыхание и не крикнул ему, чтобы он последовал его примеру.

Где-то с минуту они пыхтели и отдувались, согнувшись почти вдвое и упершись руками в колени. Джонатан прислушивался, не раздастся ли сзади шуршание юбок или кудахтающий смешок, но не услышал ничего, кроме биения собственного сердца и своего же учащенного дыхания. Он решил, что старуха это на самом деле или нет, но, если она появится на тропе, он задаст ей жару своей тростью и выгонит из нее дьявола, — и это вдвойне относилось к ее кошке.

— Еще немного — и мне бы крышка, — сказал он через несколько мгновений.

Профессор выдавил из себя слабый смешок:

— Да уж точно, нагнала она на тебя страху.

— На меня? — насмешливо переспросил Джонатан. — Держу пари, ты так не бегал уже лет сорок.

— Это ты меня напугал, сорвался с места как не знаю кто.

— Это не я кого-то пугал. Я не из тех людей, что пугают других. Просто ты не хуже меня знаешь, кто она такая. Она — одна из тех ведьм, которых Дули видел в ту ночь, прошлой осенью, летящими по небу в лунном свете, возможно, там были и она, и ее кошка. Если это действительно кошка. Джонатан посмотрел, как Профессор трясущимися пальцами, точно в лихорадке, ткнул зажженной спичкой куда-то в сторону чашечки своей трубки, и спросил: Ты что пытаешься зажечь — трубку или кончик собственного носа?

И тут у них обоих начался приступ дикого хохота. Прошло какое-то время, прежде чем они, насмеявшись вволю и успокоившись, вновь отправились в путь. И тот и другой временами оглядывались через плечо и несколько раз повторили друг другу, что на обратном пути, когда пойдут к этой развилке, они уже не сделают подобной глупости.

Еще через час они поднялись по извилистой тропе на крутой склон скалистого хребта и оказались возле башни. Они шли быстрым шагом, стараясь держаться в тени гигантских болиголовов, растущих вдоль дороги, и избегая освещенных солнцем участков. То, что день был жарким, не имело почти никакого отношения к тому, что они предпочитали укрываться в тени, хотя оба настаивали, что это так. Просто башню, казалось, окутывала пелена висящего в воздухе зла — атмосфера, поднявшаяся за бесчисленные годы из самой земли.

В общем и целом, у этой мрачной башни был негостеприимный вид, который при свете дня понравился Джонатану не больше, чем несколько месяцев назад в полночь. Он пожалел, что не взял с собой куртку, — хотя и знал, что такой солнечный день ему вряд ли еще когда придется увидеть.

— Мне кажется, мы позволяем этой местности взять над нами верх, заметил Профессор. — Мы ожидаем чего-то ужасного, чего у нас нет повода ожидать. В конце концов, это же не дом с привидениями.

— Неужели? — отозвался Джонатан. — По меркам домов с привидениями эта башня должна стоять довольно высоко. Тут вся округа — как один большой дом с привидениями. Такое ощущение, что в этих лесах полным-полно гоблинов.

— Чушь. Это всего лишь твое воображение.

— Просто у меня нет твоего оптимизма, — возразил Джонатан.

В этот момент они пересекли заросшее травой пространство между лесом и дверью башни. Сопровождаемые по пятам Ахавом, путешественники торопливо двигались вперед, пригибаясь к земле и подгоняя друг друга, как будто чувствовали, что за ними что-то наблюдает — что-то в самом воздухе, окружающем башню.

Дверь тяжело повернулась на петлях, открывая их взору выложенный булыжником пол огромного зала и каменный камин, занимающий большую часть боковой стены. В очаге лежала кучка холодной золы, а рядом с ним — горка побелевших костей, которые ужасный Шелзнак использовал в качестве топлива. На полу валялись странные остатки их прошлогодней схватки: чучело змеи, которое Сквайр Меркл сунул в ухо гному, и обгрызенная индюшачья кость, что так легко справилась со скелетом. Еще там были пустая кружка, несколько человеческих ребер и нижняя челюсть. Ничего здесь не изменилось. Судя по всему, в башню с тех пор никто не приходил: гном не вернулся. В высоком окне напротив двери зияла дыра. Несмотря на ветерок, задувающий через разбитое стекло, подоконник был покрыт толстым слоем пыли, испещренным крошечными отпечатками крысиных лапок. Под окном лежала дюжина человеческих костей ноги и таз скелета, который почти выбрался на свободу. Во дворе, среди грязи и сорняков, покоилось все остальное: пожелтевший череп неотрывно смотрел вверх, на стоящее высоко в небе солнце.

Вся эта история со скелетом отнюдь не делала интерьер башни более уютным, но он напомнил Джонатану, что он и его друзья уже однажды справились, и довольно успешно, с подобным сборищем ужасов. Он перехватил трость поудобнее и сказал себе, что сделанное один раз всегда можно повторить. Но потом Джонатан припомнил свое паническое бегство от сидящей на крыльце старухи и мудро решил, что тщеславие слишком часто делает из людей дураков.

Ничто не предвещало присутствия в башне чего-либо еще, кроме разлитого в воздухе зла, которое не мог развеять даже ветер, дующий в открытое окно.

— С чего начнем? — спросил Джонатан, глядя на свои карманные часы. Здесь пять этажей наверху и пещеры, подвалы и комнаты для собак внизу. Где спрятано сокровище?

— Я бы сказал — внизу, несмотря на предупреждение Эскаргота насчет верхнего этажа. — Профессор разворачивал на полу свой пергамент. — Согласно авторитетным источникам, это стандартная практика — закапывать такие вещи, а не тащить их наверх.

Джонатану такое объяснение показалось логичным.

— Полдень уже миновал, — сообщил он, пряча часы в карман. — Если мы хотим пересечь топи прежде, чем сядет солнце, нам следует выйти отсюда часам к четырем. Я предпочитаю ужинать на плоту, а не в какой-нибудь приятной хижине на болоте.

— Согласен. Следи за временем. — И с этими словами он направился к винтовой лестнице, которая вела и к верхним, и к нижним этажам замка.

Путь в подвал был перекрыт открывающейся крышкой, сделанной из тяжелых дубовых досок. К ней была привязана цепь, уходящая под углом вверх, к чему-то вроде блока с воротом и рычагом. Цепь и ворот были такими ржавыми, словно год лежали под дождем, и производили впечатление, что ими давно никто не пользовался. Джонатан навалился всем телом на деревянную рукоятку рычага, но тот даже не шелохнулся. Джонатан постучал по нему своей тростью — в воздух взлетели кусочки ржавчины, устилая каменные ступени красноватой железной пылью. Профессор и Джонатан налегли на рычаг вдвоем, но дело не сдвинулось с места. Тогда Джонатан ударил по нему тростью изо всей силы, однако и это не оказало на рычаг заметного действия.

Профессор на мгновение задумался.

— Мы могли бы полить его растопленным салом, — воскликнул он, щелкнув пальцами. — Смазать его. Если мы будем продолжать колотить по нему твоей тростью, то просто согнем его в бараний рог.

— Ты прав, — согласился Джонатан. — Когда мы были здесь в прошлый раз, Сквайр и Буфо нашли наверху кладовку для провизии. Тогда там была жареная индейка, так что Шелзнак, должно быть, знал толк в еде. Где-нибудь в его запасах наверняка найдется сало.

И так они оба, сопровождаемые Ахавом, поднялись по лестнице, чтобы исследовать кладовку. Сала они не нашли, зато отыскали бутылку с китовым жиром, который вполне мог подойти и который к тому же не надо было подогревать. Еще они обнаружили в темном прохладном подполе несколько стеллажей с бутылками эля, заложенными туда Шелзнаком на хранение задолго до его изгнания. Джонатан сунул четыре бутылки в свой рюкзак вместе с масляной лампой, бутылкой с жиром и горстью деревянных спичек. Затем им на глаза попался буфет, заполненный чем-то, что некогда было буханками хлеба, но теперь превратилось в маленькие зеленовато-коричневые окаменевшие комочки, настолько высохшие и уменьшившиеся в размерах, что ими не интересовались даже мыши. Были там и банки с маринованными грибами, яйцами и перцем, но некоторые из них треснули, залив рассолом и засыпав осколками и гниющими деликатесами все остальные. Ни у Джонатана, ни у Профессора не было ни малейшего желания попробовать содержимое тех банок, что остались целыми.

— Шелзнак, похоже, неплохо тут устроился, — заметил Джонатан, взваливая свой рюкзак на плечо. — Он был настоящим гурманом — питался маринованными яйцами и грибами, жарил индеек. Очень жаль, что он оказался таким злодеем. Никогда не подумал бы, что кто-то, кто так ценит хорошую еду, будет терроризировать людей. Я как-то не могу представить себе Шелзнака жующим вообще что бы то ни было. Ну, может, пару тарелок грязи или паутину он бы и съел, но не жареную индейку. Не представляю, чтобы он пил, например, эль из бутылки.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Он был не из тех, кто любит что-нибудь, включая еду. Ему, должно быть, пришлось довольно упорно бороться с собой, чтобы не насладиться хоть чем-нибудь.

— Вот именно.

Они опять оказались у подножия лестницы, и Джонатан облегченно вздохнул:

— Если бы он этого не делал, какая-то часть удовольствия от поедания всей этой вкусной еды могла бы пробиться наружу и погубить его.

Джонатан отвинтил крышку у бутылки с китовым жиром и налил немного на движущиеся части ворота и блока. Потом подергал рычаг и добавил еще несколько капель. Наклонился над крышкой люка и направил струйку жира вдоль цепи и на железное кольцо, сквозь которое она проходила; при этом он старался не запачкать саму рукоятку рычага, чтобы за нее можно было как следует ухватиться. Вылив столько жира, сколько подсказывал ему здравый смысл, он закрыл бутылку и положил ее обратно в рюкзак рядом с лампой.

Профессор постучал по рычагу, чтобы немного расшатать его, и сдвинул его вперед на четверть дюйма. Потом постучал с другой стороны и сдвинул его назад. После нескольких минут постукиваний и покачиваний Джонатан дернул за рычаг изо всех сил, и ржавая цепь с грохотом прошла через кольцо. Тяжелая крышка, скрипя, поднялась вверх, ее петли скрежетали, словно протестуя против того, что их разбудили. Внизу была непроглядная тьма. Лестница, спускаясь, изгибалась влево и исчезала из виду. Со дна лестничного колодца им навстречу ринулся поток холодного, затхлого воздуха, нетерпеливо вырываясь из темноты к солнечному свету и свободе. Джонатан склонил голову набок и прислушался, не особенно, впрочем, задумываясь над тем, что он ожидает услышать. У него промелькнула неопределенная мысль, что если он услышит хоть что-нибудь, то сбросит собачку на блоке, захлопнет крышку люка и бросится бежать. Но внизу не было ничего, кроме тишины, — даже суетливого шуршания крыс не было слышно.

— К чему ты прислушиваешься? — спросил Профессор. — Надеешься услышать стоны привидений?

— Вполне может быть, — ответил Джонатан. — И мне кажется, что как раз поэтому ты и говоришь шепотом.

Профессор, слегка удивленный тем, что он, оказывается, и в самом деле говорит шепотом, повысил голос.

— Эй! — крикнул он в темноту. — Это всего лишь я, сборщик налогов. Это напугает их так, что они дневного света не взвидят, — пояснил он Джонатану. — Хотя там, внизу, не так уж много дневного света, чтобы его можно было увидеть.

Джонатан опять покопался в своем рюкзаке и вытащил лампу, факел и свечи, которые они с Профессором прихватили с собой.

— Этот факел слишком коптит, — заметил он. — Давай лучше воспользуемся лампой, а факел и свечи оставим на потом.

— Отличная мысль.

Джонатан зажег лампу, и Профессор подкрутил фитиль, чтобы прибавить огня. Темноту подвала прорезал луч света, но проку от него было немного — он лишь сделал все остальное чуть более черным. Ахав сунулся мимо Джонатана и Профессора к лестнице, свесил голову вниз и зарычал. Джонатан относился к инстинктам Ахава с большим уважением и сейчас сам был бы не прочь зарычать в эту темноту — просто чтобы дать понять всем, кто мог в ней скрываться, что он носит с собой, как метко выражался его друг Дули, ударную трость. Держа перед собой ярко горящую лампу на расстоянии вытянутой руки, он в сопровождении двух друзей спустился по ступенькам, которые спиралью уходили в удивительно глубокий, как оказалось, погреб. Джонатан переступал со ступеньки на ступеньку очень осторожно, как будто они могли вот-вот развалиться на кусочки. На самом же деле они были очень прочными и казались вырубленными из самой скалы.

У основания лестницы находилось широкое, открытое помещение с туннелями, уходящими в землю в трех направлениях, — один из них наверняка вел к пещерам, интересовавшим Профессора. Джонатан спрыгнул с последней ступеньки на каменный пол, и тот откликнулся гулким эхом. За спиной у них раздался металлический щелчок, скрежет шестерни слетевшей собачки и слившийся с ним грохот цепи, бегущей через железное кольцо. Тяжелая откидная крышка захлопнулась с гулким «бум!», которое сопровождалось порывом воздуха, пронесшимся вниз по винтовой лестнице и с силой ударившим в поднятое вверх лицо Джонатана.

Джонатан отдал лампу Профессору и последовал за ним обратно вверх, туда, где в вырубленном в камне углублении лежал люк, полностью закрывающий лестничный проем. Джонатан, согнувшись, подлез под него, уперся спиной и попробовал сдвинуть с места, но безуспешно. Это было все равно что пытаться сдвинуть с места гору. И здесь не было ни рычагов, ни блоков — ничего в этом роде.

— Не зря такие люки делают в ловушках. — Джонатан опять спустился вниз. — Механизм сработал, когда я ступил с последней ступеньки на пол. Полагаю, таким людям, как мы с тобой, не суждено выбраться отсюда.

— И всем остальным тоже, — вставил Профессор.

— Все остальные, возможно, шагнули бы со ступеньки в сторону и не привели бы в действие ловушку.

Профессор почесал голову:

— И все же никто не стал бы рисковать, чтобы оказаться запертым в этом подвале. Здесь есть либо другой выход, либо устройство, позволяющее управлять рычагом снизу. Если здесь действительно есть подобное устройство, мы его найдем. В данном случае применимы только два физических закона закон всемирного тяготения и теорема Пинвини о «тяни-толкай».

— Пинвини? — переспросил Джонатан.

— Разумеется. А что? Ты думаешь, что теорема Пинвини не подходит для нашей ситуации?

— Отнюдь нет, — улыбнулся Джонатан. — Я безоговорочно верю Пинвини. Совершенно безоговорочно.

— Что ж, прекрасно, — продолжал Профессор, — в свете научных знаний устройство этой двери станет для нас ясным.

— Это хорошо, — заметил Джонатан. — Потому что через несколько часов свет этой лампы с китовым жиром уже ничто не сделает ясно видным.

— Тут ты прав. — Профессор махнул вышеупомянутой лампой в сторону подвала. — Теперь, когда ты об этом упомянул, я вижу, нам и в самом деле пора идти. Один из этих туннелей ведет к выходу, или я просто треска. Здесь слишком хороший воздух, чтобы предположить, что подвал герметично закрыт.

— Тогда пойдем, — поторопил его Джонатан.

Ахав трусцой пересек подземелье и мудро выбрал туннель, который, казалось, вел слегка в гору и мог, как надеялся Джонатан, вывести их к дневному свету. После того как они прошли по нему где-то около двадцати ярдов, подъем прекратился, и на протяжении ста ярдов туннель оставался горизонтальным. Он был узким и высоким, его потолок терялся из виду где-то над головой. Вытянув руки в стороны, Джонатан легко мог коснуться обеих его стен. Через какое-то время он начал подозревать, что туннель слегка уходит вниз, но не совсем был в этом уверен. Лампа не давала достаточно света, чтобы как следует разглядеть, что находилось у них над головой или под ногами. Джонатан предложил сделать остановку и вытащил из небольшой сумки, висевшей у него на поясе, маленький шарик из слоновой кости с рунами эльфов, который он носил с собой на счастье. Он положил его на пол туннеля, и они увидели, как шарик качнулся вперед и со все увеличивающейся скоростью покатился по темному коридору. Ахав, принюхиваясь, медленно двинулся за ним, Джонатан пошел следом, поднял шарик и сунул его обратно в сумку.

Потом они с Профессором на какое-то время задумались. Джонатан считал, что нужно вернуться обратно, но Профессор хотел идти дальше, объясняя это тем, что если туннель и спускается вниз, это еще не значит, что так будет продолжаться. В конце концов, сначала-то он шел вверх. Джонатан был почти уверен, что Профессор выступает за продолжение пути не столько ради того, чтобы найти выход из подвала, сколько из научных побуждений, однако все же согласился с его предложением.

Вскоре у них не осталось никаких сомнений в том, что они спускаются вниз, к тому же довольно быстро. На некоторых участках путешественники практически скользили вниз, и, хотя это казалось Джонатану глупым, чем глубже они уходили, тем больше Профессору хотелось увидеть, что лежит на дне туннеля. Невозможно было сказать, на какой глубине они находятся. В слабом, сумеречном свете масляной лампы каждый последующий участок ничем не отличался от предыдущего. Лишь эхо шагов на каменном полу туннеля напоминало им о том, что время идет, — эхо и постепенно понижающийся уровень масла в лампе. В бутылке жидкости оставалось еще на две заправки. Так что в самом худшем случае они могли по крайней мере осветить себе обратный путь.

В конце концов они остановились отдохнуть на груде камней, и Джонатан поднял лампу вверх, чтобы взглянуть на скалистый потолок у себя над головой. Бледные лучи света упали на потрескавшийся гранит, прорезанный прожилками кварца. То тут, то там вниз торчали грозди кристаллов размером с палец, и среди них попадались длинные иглы аметиста, горящие пурпуром в свете лампы.

— Помоги-ка мне, Профессор.

Джонатан собрал несколько валявшихся поблизости больших камней, сложил их в кучу, забрался на нее, чтобы дотянуться до потолка, и начал отковыривать аметистовые кристаллы перочинным ножом. На стали после этого остались зазубрины, но зато Джонатану удалось отколоть несколько великолепных кусков. Один из них, длиной с его ладонь, был испещрен в глубине разводами изумрудно-зеленого цвета. Джонатан приступил к следующему кристаллу — постукивание его ножа по камню отдавалось эхом по всему туннелю.

В колышущейся темноте теней, отбрасываемых на потолок торчащими кристаллами, из-за того самого аметиста, который Джонатан пытался отколоть, выглянула крошечная безволосая голова какого-то маленького зверька, размером примерно с крысу, и уставилась на него слепыми розовыми, лишенными век глазками. Другая голова высунулась из-за первой, и еще две слепо разглядывали его с более дальнего расстояния. Первая внезапно сорвалась из своей ниши на гранитном потолке, расправила полупрозрачные крылья летучей мыши и, прошелестев ими, унеслась в темноту; ее длинный заостренный хвост больно ударил Джонатана по лбу. Джонатан вскрикнул и опрокинулся назад, разметав камни в разные стороны и думая только о том, чтобы не разбить хрупкую лампу, которую он продолжал держать в левой руке. Правым плечом он ударился о стену туннеля, и из лампы выплеснулся китовый жир. Горящие капли подожгли расползающуюся по полу лужу. Туннель мгновенно наполнился светом и шорохом тысяч тонких, как паутина, крыльев — это маленькие слепые твари, похожие на летучих мышей, слетали с потолка и с визгом уносились в глубь коридора. Ахав с лаем носился взад-вперед, а Джонатан и Профессор распростерлись возле груды камней, отмахиваясь от безволосых хвостов. Через мгновение в туннеле вновь воцарилась тишина, и он погрузился во тьму — в лампе жиром залило фитиль, а лужа на полу, догорев до конца, погасла.

Покопавшись в своем рюкзаке, Джонатан отыскал там спички и свечу. При свете этой свечи заново наполнил маслом и зажег лампу. Потом задул свечу, спрятал ее обратно в рюкзак вместе со всеми кристаллами аметиста и кварца, которые ему удалось отколоть, и спросил:

— Что это были за существа, Профессор? Летучие мыши?

— Если и мыши, то я таких никогда раньше не видел. Я встречал раньше слепых пещерных летучих мышей, но ничего похожего на эту мерзость — ничего с хвостами. Эти же были похожи на помесь летучих мышей и опоссумов. Возможно, один из экспериментов Шелзнака.

Джонатан поморщился:

— Не нравятся мне его эксперименты. По правде говоря, у меня от них мурашки по коже бегают. Давай-ка выбираться отсюда. Этот туннель никуда не идет, кроме как вниз.

— А по-моему, — возразил Профессор, — мы находимся в туннеле, который ведет к двери. Я должен увидеть эту дверь.

— Или собак. Или розовых летучих мышей. Или еще какую-нибудь жуть. Что касается меня, то я собираюсь взглянуть на дверь трактира «Высокая Башня».

При упоминании о трактире он вспомнил, что в кармане его рюкзака лежат четыре бутылки эля, однако мокрое пятно на ткани, похоже, предвещало неприятности. И точно, при падении две бутылки разбились. Джонатан вытряхнул из рюкзака куски стекла и засунул их в щели и трещины в каменных стенах, а потом откупорил оставшиеся целыми бутылки и передал одну Профессору, который отнюдь не был этим недоволен.

Эль был резким на вкус и сухим — именно то, что требовалось при данных обстоятельствах. Джонатан как раз говорил, что Шелзнак мог бы составить себе состояние, займись он изготовлением эля, когда заметил, что Ахав куда-то исчез. Они с Профессором быстро зашагали в глубь туннеля, рассудив, что если Ахав вернулся в погреб, то они непременно найдут его на обратном пути.

Через сорок ярдов туннель круто повернул направо и закончился перед ямой, стены которой отвесно, как падающий камень, уходили в землю. У края ямы, принюхиваясь, сидел старина Ахав.

— Конечная остановка, — с некоторым облегчением в голосе объявил Джонатан.

— Вовсе нет, — возразил Профессор. — Посмотри сюда. — Он указал на нечто похожее на железные кольца, вбитые в каменные стены ямы. — И посмотри на это. — Он провел ладонями по длинным бороздам на камне. — Все это было вырублено. Возможно, яму расширяли.

— Да, похоже. — Джонатану было интересно, действительно ли Профессор собирается спуститься по древней как мир железной лестнице в темную яму, уходящую на милю под землю. — Какой идиот, как ты думаешь, притащил сюда, вниз, кирку, чтобы долбить скалы? Это напоминает мне тех восточных безумцев, которые вырезают целые города на моржовом бивне. На это уходит вся жизнь.

— Никто не тащил вниз кирку. — Профессор провел ладонями по бороздкам в скале. — Ее притащили вверх. Посмотри на эти отметины. Они были оставлены инструментом, который двигался снизу вверх. Что-то выбиралось из этой ямы наружу.

— Замечательно, — съязвил Джонатан. — Без сомнения, это были предки Шелзнака.

— Ну что ж, мы должны это выяснить. — С этими словами Профессор бросил в пустоту камень.

Камень ударился о дно всего через пару секунд, что привело Профессора в безмерное восхищение, но одновременно поставило Джонатана перед печальным фактом — он вот-вот последует за Профессором еще глубже в землю.

— Я спущусь на дно этой ямы, — уступил Джонатан, — если до него доходит лестница. Но это все. Если там, за ней, такой же туннель, как и здесь, я дальше не пойду. Мы же извели половину китового жира и оказались на добрых два часа пути дальше от выхода, чем были в подвале. Через десять минут неплохо бы повернуть обратно.

— Договорились, — крикнул Профессор, опуская одну ногу в яму.

Джонатан приказал Ахаву оставаться на месте и полез следом за Профессором. Он спускался медленно, повесив лампу себе на руку так, что ее ручка, сделанная из проволоки, опиралась на сгиб его локтя. До дна ямы было примерно двадцать футов. И от него отходил еще один туннель.

— Ну вот, — констатировал Джонатан. — Этот туннель может продолжаться еще сотню миль.

— Посвети-ка вперед, — попросил Профессор, не обращая внимания на его жалобы. — Думаю, мы пришли.

И действительно, в свете поднятого фонаря различались смутные контуры чего-то похожего на дверь — огромную железную сводчатую дверь, закрывающую собой туннель.

— Дверь! — воскликнул Профессор, шагнув к ней. — Я знал, что здесь есть дверь.

На этой двери, однако, не было ручки. И замочной скважины тоже. Была просто громадная железная плита. По ее периметру не наблюдалось никаких щелей, и ни с одной стороны не было видно петель. Профессор побарабанил по ней кулаком, однако звук раздался не более громкий, чем если бы он ударил по гладкому граниту стены туннеля.

— Да, это та самая дверь, — прошептал Профессор, словно опасаясь, что что-то притаилось за ней и слушает, что он говорит.

Джонатан внезапно осознал всю комичность этой ситуации: Профессор откровенно восхищался тем, что обнаружил железную плиту в конце туннеля. Джонатан постучал по двери концом своей трости.

— Привет, чудовища! — сказал он, приложив ухо к двери.

— Привет, чудовища! — ответило эхо, заставив их подскочить от неожиданности. Шутка Джонатана не казалась теперь уже столь остроумной.

— Я что-то слышу, — прошептал Профессор. — Прислушайся!

Они оба затаили дыхание и услышали где-то в темноте тихий плеск. Внезапно свет масляной лампы показался им очень слабым, а окружающее их освещенное пространство будто сжалось. Джонатан вскинул трость на плечо, словно бейсбольную биту, с ужасом ожидая, что дверь вот-вот со скрипом отворится. Плеск казался теперь более громким и доносился справа из темноты, где вполне мог находиться другой туннель, параллельный их собственному. Их лиц коснулся ветерок, дохнувший едва уловимым влажным зловонием, и из мрака, изогнувшись, выползло бледное щупальце; оно опустилось между ними, ощупывая землю вокруг себя, словно в поисках чего-то. Нетрудно было догадаться чего.

Подавляя в себе настойчивое желание огреть эту тварь своей дубинкой, Джонатан боком пробрался следом за Профессором обратно к лестнице, с ужасом наблюдая, как следом за первым щупальцем появляется второе, а потом и третье. Из темноты слышались звуки, производимые тяжело ворочающимся телом, и плеск.

Профессор взобрался по лестнице первым, передвигаясь со скоростью, удивительной для человека его возраста. Джонатан следовал за ним по пятам, отставая лишь настолько, чтобы не получить ногой удар по лицу. В тот самый момент, когда Профессор добрался до верха, Джонатан почувствовал, как мимо его штанины скользит упругое, словно резина, щупальце, легко щекоча его голую ногу над носком.

Ему показалось, что Профессор выбирается из ямы целый час, — во всяком случае, достаточно долго для того, чтобы та тварь внизу, чем бы она ни была, успела обвить холодным щупальцем щиколотку Джонатана. Он закричал, чуть не оступившись при этом на грубой железной ступеньке лестницы. Джонатан беспомощно задрыгал ногой, не в состоянии оторвать от себя чудовище, которое, казалось, ощупывало его, как будто пыталось определить, что это за добыча забрела в его логово.

— Лампа! — крикнул Профессор.

Ахав, яростно лая, прыгал взад-вперед у края ямы.

— Брось в него этой чертовой лампой! — крикнул Профессор. И Джонатан, не ожидая третьего приглашения, распрямил руку, подхватил лампу, соскользнувшую ему на ладонь, и швырнул ее в кромешную тьму внизу. Последовала вспышка горящего жира, а затем — жуткий завывающий вопль, после чего снизу донеслись шлепки и плеск, и нога Джонатана вновь оказалась на свободе. Он выскочил из ямы, как чертик из коробочки, и, прежде чем скрыться в темноте туннеля, обернулся вместе с Профессором, чтобы посмотреть на тварь, бьющуюся на дне ямы. Она состояла, казалось, из одной головы с розовыми слепыми выпученными глазами, похожими на глаза розовых летучих мышей. Длинная щель ее рта подергивалась, пуская слюни, и она била себя пятнистыми синими щупальцами, словно пытаясь погасить пламя, которое ощущала, но не могла видеть. Сзади, в глубине туннеля, из которого она появилась, виднелась дюжина пар бледных глаз, горящих в свете лампы. Джонатан с Профессором решили отсюда бежать.

Когда вопли обожженной твари наконец стихли, они немного замедлили шаг. Джонатан шел первым, постукивая перед собой тростью, словно слепец, а Профессор просто следовал за ним, положив руку ему на плечо. Ахав, похоже, не нуждался ни в трости, ни в руке на чьем-либо плече, и когда Джонатан осознал это, он наконец остановился. Они решили не зажигать факел, поскольку знали, что он понадобится им позже, особенно если учитывать возможность вновь натолкнуться на такие ямы, как та, из которой они только что выбрались. Свечи не годились, потому что их слабенький огонек гас бы не переставая. Так что вместо того чтобы освещать дорогу, Джонатан привязал поводок к ошейнику Ахава, Профессор оставил руку на плече Джонатана, и оба они шли за псом, пока туннель не привел их наконец обратно в огромный подвал под захлопнувшимся люком. Здесь они зажгли пару свечей и обсудили свои дальнейшие планы.

В конце концов они решили исследовать туннель, который, согласно карте, вел к пещере Мальтиуса. Джонатан рассудил, что кем бы ни оказался этот Мальтиус, он, вероятно, будет лучшей компанией, чем те чудовища, которых они только что посетили. Это решение, как выяснилось чуть позже, было правильным.

Ведущий к пещере коридор был относительно коротким. Прежде чем попасть в нее, им пришлось четыре раза останавливаться и заново зажигать свечи, но, когда они наконец дошли, спотыкаясь, до выхода из туннеля и оказались в огромной, заполненной свисающими сталактитами пещере, перед их глазами предстало изумительное зрелище.

Пещера поражала своей шириной, глубиной и удивительно высоким потолком. Через щели и трещины в этом потолке сияло солнце. Щелей и трещин в потолке было столько, что казалось чудом, как он вообще еще держится. Свечи были здесь не нужны. Однако больше всего потрясала воображение расставленная повсюду мебель. Ее здесь было не счесть. Вдоль стен стояли громадные шкафы и длинные обеденные столы, посеревшие от пыли и потемневшие от времени. Были там и ломившиеся от одежды сундуки, и бессчетное количество старинных стульев, массивных резных кресел с обрывками истлевшей кожи, свисающими с позеленевших бронзовых гвоздей.

В одном углу, в полумраке, находилась целая коллекция чучел, нечто вроде настоящей страны чудес; у них был такой вид, словно они пребывали в таком положении уже пару сотен лет. Слон с длинными изогнутыми бивнями и пучками шерсти вдоль хребта разглядывал незваных гостей зелеными стеклянными глазами. Рядом с ним располагались огромный гиппопотам и три крокодила, которые в свое время, должно быть, составляли в длину — от головы до хвоста — не меньше двадцати футов. В этом собрании присутствовали зебры, антилопы, огромные кошки и жутковатый буйвол с провалами вместо глаз, ростом почти со слона. За их спинами, в темноте, сбились в кучку четыре белые обезьяны. Среди всех этих странных, покрытых пылью животных высились беспорядочные кучи стульев, шкафов, столов, канделябров и всего прочего.

Пещера казалась запасником музея истории естествознания и одновременно складом древностей. Джонатана на мгновение посетила тревожная мысль — что все чучела находятся на волосок от того, чтобы ожить, и что, возможно, когда наступает ночь, старые лампы и канделябры начинают светить. Полуразвалившиеся клавикорды — наигрывать, и обезьяны собираются вокруг стола на призрачный обед, в то время как крокодилы нежатся на продавленных диванах.

Однако все это было маловероятно. Джонатан с Профессором начали рыться в стоящих повсюду сундуках, надеясь обнаружить там сокровища, но по большей части не находя ничего, кроме старой одежды. Содержимое тех сундуков, что стояли под трещинами в потолке, превратилось в нечто вроде влажной черной паутины, но те, что были защищены от непогоды, пребывали в гораздо лучшем состоянии. В них грудами лежали расшитые блестками платья, шелка, кружева, изящные жилеты и цилиндры. Один сундук был битком набит дешевыми украшениями: искусственными бриллиантами, стеклянными бусами, фальшивыми жемчугами, которые валились через край и рассыпались по полу. В общем, и Джонатан, и Профессор были потрясены не столько самой этой мебелью сундуками, набитыми старой одеждой, или даже жутковатым сборищем чучел, сколько сочетанием всех этих вещей, спрятанных здесь в пещере под землей. Это было похоже на то, что описывалось в книгах Дж. Смитерса.

Однако никаких сокровищ тут не оказалось. Джонатан и Профессор набрали себе целые кучи старинных нарядов и только после этого сообразили остановиться и подумать, что вряд ли найдут способ вытащить все это из-под земли и взять с собой. Решение оставить все здесь было немыслимым, но в конце концов это было единственно разумное решение. Профессор обнаружил несколько сундуков со старыми маскарадными костюмами — их было достаточно, чтобы нарядить обитателей целого замка. Среди шляп с перьями и резиновых рук оказался лохматый костюм обезьяны, полностью закрывающий все тело. Джонатан надел было маску от него себе на голову, но тут же снял ее, потому что от нее начали отваливаться куски шерсти, бумаги, резины и кожи.

— Я должен взять это с собой, — сказал он Профессору, который тем временем нашел огромную полую голову аллигатора.

— Надень его, когда мы пойдем в гости к Лонни Госсету. Лонни увидит его и улетит в четвертое измерение.

Джонатан улыбнулся:

— Я подумал, что мог бы ходить в нем по городу. Меня принимали бы за человека, ведущего праздную жизнь.

— Вполне возможно. Во всяком случае, Дули наверняка бы принял. Дули и Бизл. Этот костюм слегка напоминает некоторые из продаваемых им образчиков портновского мастерства.

— А она очень похожа на настоящую обезьянью голову? — спросил Джонатан, поворачиваясь, чтобы взглянуть на четырех белых обезьян, стоящих за слоном. Но обезьяны почти полностью скрылись в тени. По мере того как солнце снаружи опускалось за верхушки деревьев, в пещере постепенно темнело.

— Мы что, собираемся провести здесь ночь? — поинтересовался Профессор.

— Нет, — решительно ответил Джонатан, оглядываясь на колышащиеся тени, отбрасываемые мрачной, увешанной паутиной мебелью. И на стеклянные глаза несусветного сборища чучел. — Как ты думаешь, мы сможем выбраться отсюда через одну из тех трещин в потолке?

— Змея смогла бы, если бы ею выстрелили из пушки, — буркнул Профессор. — Впрочем, у нас остался неисследованным еще один туннель. Давай зажжем факел и попытаем счастья там. В самом худшем случае мы сможем вернуться обратно в подвал.

Его план не вызвал возражений у Джонатана, которому было практически безразлично, когда исследовать эти туннели — в полночь или в полдень. Он ничуть не сомневался, что лучше уж провести ночь исследуя пещеры в поисках выхода, чем пытаться уснуть. Та атмосфера, что царила под Башней, не могла не отразиться на снах самым дурным образом.

— Давай возьмем с собой эти два костюма, — предложил он. — Подарим их Сквайру.

— Замечательная мысль, — одобрил Профессор. — Они как раз в его духе.

Джонатан нашел широкий кусок прочной ткани, расстелил ее на каменном полу, сложил на нее костюмы обезьяны и аллигатора и только тут обнаружил, что у аллигатора не хватает одной лапы. Он не видел смысла таскать с собой неполный комплект, поэтому оба путешественника начали рыться в грудах костюмов и в конце концов обнаружили недостающую деталь на самом дне одного очень плохо сохранившегося сундука. Под резиновой лапой крокодила лежал сложенный кусок внутренней обшивки — старый, пожелтевший квадрат пергамента, покрытый беспорядочными линиями и выцветшими надписями. В одном углу виднелись руны эльфов. Профессор вытащил пергамент из сундука, а Джонатан тем временем нашарил у себя в рюкзаке пару свечей. Груда деталей от костюмов обезьяны и аллигатора была быстро забыта.

— Похоже, это карта, — заметил Профессор, указывая на стрелку у верхнего края рисунка, сразу под словом «север». Он нагнулся над пергаментом, понюхал его, а затем, держа уголок над свечой, внимательно присмотрелся к чернилам. В просвечивающем сквозь пергамент пламени свечи они оказались темно-пурпурными, и Профессор, к удивлению Джонатана, объявил, что это осьминожьи чернила.

— Это пиратская карта, — убежденно сказал он. — Ошибиться невозможно. Кто еще пользуется осьминожьими чернилами? Никто. Это не подделка.

— Однако она довольно старая, — сказал Джонатан. — Все эти вещи, должно быть, лежат здесь уже сотню лет.

— Эта карта не могла пролежать столько времени, — возразил Профессор. Она не выдержала бы сотню лет. Кто-то спрятал ее здесь, и, держу пари, я знаю, кто это был.

— От этих свечей никакого толку, — пожаловался Джонатан, стряхивая с ладони расплавленный воск. — Они уже наполовину сгорели. Давай сворачивай эту штуку и пойдем отсюда.

Профессор аккуратно скатал карту в трубку и перевязал ее полосками ткани. Джонатан взял лежащее на полу полотнище за углы, стянул его вместе с деталями костюмов в узел и завязал сверху еще одной полоской ткани. Профессор взялся за рюкзак, а Джонатан с натугой взвалил на плечо свой узел. В угасающем свете двух свечей они покинули странную пещеру и опять вернулись в подвал, где, не теряя времени, зажгли факел. Освещенные его дымящим, потрескивающим пламенем, они зашагали следом за Ахавом по третьему туннелю, ведущему к Пещере Троллей.

Этот туннель, похоже, не поднимался и не опускался, а шел прямо вдоль хребта, возвышающегося над башней. Джонатану пришло в голову, что если это так, то они с каждым шагом удаляются от поверхности земли. Вскоре, однако, туннель круто свернул влево и отклонился в сторону низовьев реки. Джонатан с Профессором прошагали по нему, должно быть, с милю и за все это время не заметили ни спусков, ни подъемов, которые могли бы дать повод для беспокойства. В одном месте он настолько сузился, что им пришлось чуть ли не двадцать ярдов ползти на четвереньках, отчего брюки на коленях покрылись рыжей глиной. Профессор, обнаружив, что пол туннеля больше не представляет собой сплошной камень, воспрянул духом, а еще где-то ярдов через двадцать ему на глаза попался изогнутый конец древесного корня, просовывающийся сквозь потолок.

Сразу же впереди туннель начинал спускаться вниз, и Джонатан с Профессором начали спорить при мерцающем свете факела — идти ли им дальше или же вернуться туда, где они нашли корень, и вырыть выход наружу. Однако ни у того, ни у другого не было настроения копать, поэтому они пошли дальше, следуя всем изгибам блуждающего под землей туннеля. Джонатан внезапно осознал, что он чудовищно устал. Ему казалось, что костюмы, которые он тащил на спине, весят все больше с каждой минутой, и он начал обдумывать, не разумнее ли просто надеть их. Однако мысль о том, что они с Профессором будут разгуливать по подземным переходам наряженные обезьяной и аллигатором, была совершенно нелепой, поэтому он от нее отказался.

Как раз в это время туннель расширился и превратился в пещеру примерно вдвое меньше пещеры Мальтиуса. Профессор шепнул, что это, должно быть, пещера Двух Троллей. И хотя они знали, что те тролли, которые могли обитать здесь сотню лет назад, уже давным-давно куда-то переехали, тем не менее дальше они пошли осторожно, внимательно вглядываясь в открывающиеся впереди темные проемы. Наконец они оказались у дальней стены пещеры и увидели в глубине уходящего вперед туннеля сияющее в темноте пятнышко света. Ошибиться было невозможно. Двумя часами раньше путешественники решили бы, что это луч солнца, и бросились бы к нему. Но на карманных часах Джонатана было почти восемь вечера, и солнце быстро садилось еще час назад. Более того, свет, казалось, то сжимается, то становится больше и пляшет на стенах пещеры, в точности как свет мерцающего пламени костра, — возможно, костра, разожженного парой троллей, компанией гоблинов или бандой грабителей.

Джонатану с Профессором было совершенно незачем объявлять о своем присутствии, прежде чем они узнают, что именно ждет их впереди, поэтому они потушили факел, затем при свете единственной свечи они развязали узел и натянули на себя костюмы. Джонатан сунул полотнище в рюкзак и надел на голову маску обезьяны. Профессор проделал то же самое с головой аллигатора. Джонатан, обливаясь потом в своем костюме, вскинул рюкзак на плечо, и они с Профессором крадучись пошли по туннелю в сторону костра. Ахав следовал за ними по пятам. Кудахтающий, безумный смешок эхом прокатился по туннелю, и Ахав зарычал в ответ. Затем до них донесся резкий звук флейты гоблинов и глухое гудение медного гонга, по которому ударяли каменным молотком. Джонатан с Профессором укрылись во мраке туннеля и оттуда принялись наблюдать за компанией гоблинов, которые сидели вокруг костра и жарили на нем рыбу. Один из них постоянно совал рыбьи хребты в пучки того, что при желании можно было принять за волосы на голове его соседа. Тот, не очень-то довольный, что его причесывают рыбьими скелетами, в конце концов отвесил шутнику хорошую оплеуху, как показалось Джонатану, речным кальмаром, а потом начал колотить им своего недруга до тех пор, пока кальмар не разлетелся на куски. После этого они принялись молотить друг друга кулаками, к огромному удовольствию своих приятелей.

— Давай набросимся на них, — прошептал Джонатан сквозь свою обезьянью маску.

Профессор кивнул, и они с воплями ринулись на немногочисленный отряд гоблинов. Двое зачинщиков рыбной войны, которые катались по полу пещеры, кусая и царапая друг друга, очевидно, предположили, что эти новые вопли просто жизнерадостные одобрительные крики их товарищей. Те, однако, при виде надвигающихся на них из темноты обезьяны и аллигатора прекратили хихикать, завизжали и со всех ног бросились в примыкающий туннель. Двое драчунов закатились в костер, расшвыривая горящие ветки. Тот, что так вольно обращался с рыбьими хребтами, вскочил на ноги в охваченной пламенем драной рубашке и помчался прочь. Его противник устремился следом, и в конце концов их пронзительные крики затихли вдали.

Джонатан с Профессором, не тратя времени даром, сбросили с себя костюмы и опять спрятали их в самодельный мешок. Оба почти сразу заметили, что в туннеле дует прохладный, свежий ветерок. В пятидесяти футах дальше их глазам предстал темный проем, за которым виднелась глубокая пурпурная синева ночного неба; и наконец они выбрались на теплый вечерний воздух посредине крутого, поросшего дубами склона.

Примерно в миле к северу возвышался каменный замок, венчающий Гряду Высокой Башни. Под ним виднелись крошечные пятнышки света, горящего в окнах лачуги на болоте, и темная лента Ориэли, медленно вьющаяся по дну долины. Прямо у них под ногами сверкали огни деревни у Высокой Башни и, как не замедлил указать Джонатан, одноименного трактира, где можно было найти не только горячие пирожки с мясом и выловленным браконьерами лососем, но и бутылки с элем.

Ахав, похоже, почувствовал, что устами его хозяина глаголет истина, ибо он тут же побежал вниз по залитому лунным светом склону, пробираясь через кусты и вокруг валунов по направлению к огням деревни. Джонатан с Профессором Вурцлом последовали за ним, и темный вход в пещеру исчез в тени дубов у них за спиной.

— Знаешь, — заметил Профессор, — возможно, нам не следует особенно торопиться.

— Да нет уж, лучше поторопиться, — возразил Джонатан, — если мы хотим что-нибудь поесть. Трактир, вероятно, закрывается довольно рано. Кроме того, мне надоело бродить по пещерам.

Профессор кивнул в знак согласия:

— Я сам сыт этим по горло, хотя жаль, что у нас не было возможности осмотреть верхние этажи Башни. Впрочем, у нас еще есть завтрашний день.

— Именно это я сказал себе, когда тот спрут схватил меня за ногу, отозвался Джонатан. — И раз уж мы говорим про завтра, я бы не прочь провести спокойный денек на реке, занимаясь наблюдением за птицами или, может, ловлей устриц — чем-нибудь таким, чему присущ дух приключений.

Профессор остановился, присел на огромную глыбу гладкого гранита и вытащил из-за пазухи блокнот с ручкой.

— Когда я говорил о торопливости, — изрек он, щурясь на реку поверх своего большого пальца, — я имел в виду, что было бы глупо потерять дорогу к тому месту, где находится вход в пещеру. У меня такое чувство, что мы еще и не начали по-настоящему исследовать эти туннели. Я бы хотел как-нибудь вернуться в замок с торговой баржей и вытащить оттуда того слона.

— А как ты думаешь его оттуда вытащить? — спросил Джонатан. — Ты собираешься разрезать его на куски и поднять по ступенькам?

— В этом-то все и дело. Эта пещера не так проста, как нам кажется. Если слона туда спустили, значит, там должен быть какой-то парадный вход, о котором мы ничего не знаем. А как насчет этих гоблинов, удиравших по боковому туннелю? Куда они бежали? А дверь? Нам еще нужно сообразить, как ее открыть. Думаю, будет вполне оправданным послать сюда научную экспедицию, и я планирую предложить это Исследовательскому Обществу на осеннем симпозиуме.

Джонатан кивнул, чувствуя облегчение оттого, что Профессор не предложил, чтобы они предприняли эту экспедицию собственными силами. Через минуту Профессор Вурцл набросал грубую карту с привязками на местности и приблизительными расстояниями.

Полчаса спустя, грязные и усталые, они протиснулись в дверь трактира и опустились на стулья за столиком в углу. Обслуживающая их женщина в переднике с подозрением взглянула на голову аллигатора, которая высовывалась из прорехи в узелке Джонатана. Однако в прошлом году здесь произошло столько всяких странных событий, что она принимала все, с чем ей приходилось сталкиваться, почти как должное или, по крайней мере, производила такое впечатление. Джонатан убрал узел с дороги, запихнув его под стол, и при этом из него вывалилась обезьянья голова. Она прокатилась по полу и ударилась о туфлю официантки.

— Я вижу, у вас с собой обезьянья голова, — заметила она.

— После сегодняшнего вечера, — объяснил Джонатан, и это было наполовину правдой, — я без нее и шагу не сделаю. Когда попадаешь в неприятности, она может здорово пригодиться.

— Не сомневаюсь. — Официантка подобрала голову и отдала ее Джонатану. Очень похожа на моего покойного мужа, только он почти ни на что не годился. Что будете есть?

— Ростбиф, — быстро ответил Джонатан. — И сливовый пудинг.

Официантка окинула его оценивающим взглядом — взглядом, в котором ясно читалось, что у Джонатана много общего с ее покойным мужем.

— У нас в кладовке есть холодная говядина и буханка черного хлеба. Еще найдется немного сыра и бочка соленых огурцов. Но никаких сливовых пудингов у нас нет.

— Тогда мы возьмем все это, — решил Профессор. — И еще кувшин эля и блюдечко с молоком вот для этой собачки.

Он не глядя ткнул пальцем в сторону высовывающейся из-под стола крокодильей пасти. Ахав незаметно для него отошел к двери и уснул там, в прохладе, которую давал залетающий с реки свежий ветерок.

— Все, что скажете.

Официантка медленно кивнула, нагнулась и со словами «хороший песик» потрепала облезающий нос аллигатора, а потом повернулась и скрылась на кухне.

— Она думает, мы сошли с ума, — констатировал Джонатан.

— По-видимому, да. То, что мы таскаем с собой эти наряды, может иметь непредвиденные последствия. Люди довольно редко смотрят на вещи объективно.

Джонатан согласно кивнул, и в этот момент в дверь вошел Лонни Госсет, галантерейщик.

— Господин Госсет! — воскликнул Джонатан. — Боже мой!

Удивленный Госсет присел за их столик, заказал официантке пинту эля и сказал:

— Ну-ну. Как дела, а? Опять гоняетесь за призраками, да? Или перевозите сыр?

— Ни то, ни другое. Мы в отпуске, — объяснил Профессор. — Направляемся к землям коротышек — там, за Лесом. Собираемся навестить Сквайра.

— Значит, Сквайра, — Госсет был одним из самых ярых его почитателей. Подумать только. В отпуске. Я не был в отпуске с юношеских лет. Мне нужно присматривать за лавкой. Торговля оживляется. В такую жару всем нужны соломенные шляпы. Я не успеваю их делать.

Все трое принялись обсуждать торговлю галантерейным товаром; при этом Джонатан с Профессором не забывали отрезать себе куски говядины, сыра и хлеба. Ахав присоединился к ним почти сразу после того, как принесли еду, и вылакал молоко, которое официантка поставила перед аллигатором. Джонатану, как, возможно, и Профессору, не терпелось взглянуть на карту сокровищ, но инстинкт подсказывал ему, что это опасно — выставлять такие вещи на всеобщее обозрение. В конце концов, однако, любопытство и предвкушение взяли верх над инстинктом, поэтому позже вечером, когда они с Профессором и Госсетом остались в трактире единственными посетителями, он предложил Профессору развернуть «бумаги», найденные ими в сундуке.

Вурцл развязал полоски ткани, стягивавшие скрученный в трубку пергамент, и разгладил его на освобожденном от посуды столе. Джонатан и Госсет склонились над картой, и Профессор начал прослеживать линии и читать отдельные выцветшие надписи. Изображенная на карте территория, совершенно очевидно, располагалась на берегах крупной реки — реки, которая была гораздо шире, чем Ориэль, и явно протекала неподалеку от моря. Названия были незнакомы всем троим, даже Профессору, который в свое время изрядно попутешествовал.

Госсет считал, что эта карта — великолепная вещь, но, будучи дальнозорким, ничего не мог на ней разобрать. Ни Джонатан, ни Профессор не потрудились объяснить ему, что на карте обозначено место, где спрятаны сокровища. Естественно, они с большим уважением относились к своему старому другу Лонни Госсету, но это, что вполне разумно, в данных обстоятельствах было несущественно.

Самым загадочным из всех примечаний на карте была нацарапанная сверху надпись — одно слово «Бэламния»; возможно, это было название города, раскинувшегося вдоль реки, или страны, где протекала эта река. Все это было загадкой. И Джонатану, и Профессору название казалось смутно знакомым, хотя ни тот, ни другой не знал почему. Джонатан вроде бы видел упоминание о Бэламнии в книге Глаба Бумпа, а Профессор припомнил, что слышал как-то о бэламнийском зубатом ките, хотя и не мог сказать точно где и когда. Госсет заметил, что в отношении галантерейной торговли это слово — пустой звук. В результате их положение было немногим лучше, чем без карты, и, если говорить честно, они чувствовали некоторую подавленность. Один только возраст и внешний вид карты, не говоря уже о том удивительном факте, что она была вычерчена осьминожьими чернилами, казалось, обещал сундуки с жемчугом, монетами и драгоценными камнями. Трое приятелей молча сидели над скорбными остатками ужина. У Джонатана и Профессора Вурцла было странное ощущение, будто их в чем-то обманули. Лонни Госсет крепко спал и несколько раз чуть не упал со стула. В конце концов он покачнулся, вздрогнул и проснулся. Глядя вокруг дикими глазами, он громко крикнул: «Габардин и шерсть!» — ткнул пальцем в сторону Джонатана и, окончательно очнувшись, спросил:

— Что? Я спал? Полагаю, да.

— Совершенно верно, — подтвердил Джонатан.

— Я работал весь день, — объяснил Госсет, словно извиняясь. — Делаю шляпы для одного волшебника. Знай я, что с этим связано, ни за что бы не взялся за этот заказ. По мне, так все это сплошное баловство. Все то время, что я простегиваю и вымачиваю материал, он тут как тут, трясет над ним жабами, распевает то да се и что-то над ним шепчет.

— Кто? — возбужденно перебил его Джонатан. — Что за волшебник? Ему была нужна высокая шляпа?

— Высокая? Да уж не иначе. Я ему сказал, что она ни за что не будет держаться у него на голове, но он ответил, что заставит ее, наложив заклинание.

— Волшебник Майлз? — вмешался в разговор Профессор.

— Милейз, — поправил Госсет, правильно произнося имя. — Он самый. Вы его знаете?

— Да, — кивнул Джонатан. — И провалиться мне на этом самом месте, если он не тот человек, к которому как раз и следует обращаться, когда речь идет о непостижимых тайнах и далеких землях.

Профессор кивнул и жестом подозвал официантку, которая читала книгу возле стойки бара.

— А где этот волшебник? — спросил Джонатан у Госсета. — Он остановился в городе?

— Он остановился в этом самом трактире. — Госсет положил на стол несколько монет, однако Профессор настоял на том, чтобы заплатить за его эль, и когда официантка принесла сдачу, осведомился у нее:

— У вас тут случайно не живет один волшебник?

Женщина закатила глаза.

— Так, значит, вы друзья этого колдуна, — констатировала она ровным голосом, который давал понять, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. — Мне следовало догадаться. Он сейчас наверху, жжет травы в четвертом номере.

— Я, наверно, поднимусь и перекинусь с ним парой слов, — сказал Джонатан, вытаскивая обезьяний костюм. — Добрый старина Майлз. Ему это должно прийтись по душе больше, чем тем гоблинам.

Профессор, казалось, считал, что сейчас уже слишком поздно для шуток. А у официантки был такой вид, словно она все это время знала, что дело дойдет до таких вещей, как обезьяньи костюмы. Госсет же опять спал.

Джонатан надел костюм, вытряхнул из маски мусор, натянул ее на голову, опять снял и повернулся к Профессору:

— А что если я ворвусь к нему в обезьяньем костюме, но с головой аллигатора?

— Он сразу поймет, что что-то не так.

— Возможно, ты прав, — согласился Джонатан. — Не нужно портить эффект.

Официантка кивнула и будничным голосом спросила:

— Вы ведь не собираетесь его убить?

— Убить его! — в ужасе закричал Джонатан. — Мы же не сумасшедшие!

Официантка опять кивнула. Джонатан направился вверх по лестнице, посмеиваясь под своей обезьяньей маской над предполагаемой реакцией Майлза. Четвертый номер найти было легко, поскольку на втором этаже находилось всего два пронумерованных помещения. Даже сквозь маску Джонатан слышал, как за филенчатой дверью кто-то поет. Из-под двери просачивался запах курящихся трав — в особенности шалфея, померанца и сирени. Джонатан постучал два раза, надеясь, что не прерывает ничего более серьезного, чем безобидная медитация.

Пение тут же смолкло.

— Да, — послышался писклявый голосок Майлза. — Кто там?

— Горничная, — крикнул Джонатан, как он считал, женственным фальцетом, гадая про себя, как звучит этот фальцет после прохождения сквозь маску.

— Войдите, — пригласил Майлз.

Джонатан, повинуясь этому приглашению, широко распахнул дверь и, прежде чем с разными ужимками вбежать в комнату, издал на потеху оставшимся внизу, как ему казалось, довольно точную имитацию обезьяньего вопля. Он намеревался просто ворваться к Майлзу и немножко поплясать перед ним, а потом сорвать с себя маску и от души посмеяться. Однако не успел он миновать дверной проем, как Майлз, который сидел на полу в позе «лотос», с криком вскочил на ноги. У него был вид человека, чьи самые худшие страхи воплощаются в жизнь. Увидев перед собой нечто косматое, он присел на корточки в позе заклинателя и, ужасающе голося, взмахнул рукой.

Джонатан перестал плясать, осознав, что его обезьянья голова каким-то необъяснимым образом оказалась охваченной огнем. Перед ним плясал выкрикивающий заклинания колдун, а сзади находилась лестница. Джонатан повернулся и бросился вниз по ступенькам, стягивая с себя маску и громко призывая Профессора наполнить кувшин водой. В конце концов пожар потушила официантка, которая залила его ведром эля. На лестнице появился ошеломленный Майлз.

— Профессор! — воскликнул он. — Представить только, что я встретил вас здесь. Это ваша обезьяна?

— Это я, — отозвался Джонатан, которому наконец удалось снять маску.

— Джонатан Бинг! Какими судьбами? — Майлз повернулся к официантке, словно ожидая от нее объяснений.

— Они сказали, что они — ваши друзья. Мне это показалось правдоподобным.

— Это абсолютно верно. Мы знакомы уже давно. По меньшей мере шесть месяцев. Зачем ты так вырядился, Джонатан? Я тебя не узнал.

— Хотел немного пошутить, — ответил Джонатан.

— Разумеется, разумеется. — Майлз энергично закивал.

Джонатан взглянул на плачевные остатки обезьяньего костюма:

— Я каким-то образом загорелся.

— Боюсь, в этом виновато мое заклинание, предназначенное для поджаривания тостов. Это было первое, что пришло мне в голову.

Лонни Госсет осмотрел обезьянью маску и, к облегчению Джонатана, пришел к заключению, что сумеет привести ее в достаточно приличный вид. Собравшись через несколько минут вернуться к себе в номер, он забрал ее с собой и пообещал оставшимся встретиться с ними за обедом на следующий день в полдень.

— Итак, — сказал Профессор, когда они расселись вокруг стола, чтобы отведать яблочный пирог, который официантка обнаружила в буфетной, — что привело тебя на юг?

— Дурные вести, — мрачно ответил Майлз, запихивая в рот кусок пирога.

— Вести о гноме? — боязливо спросил Джонатан.

— Возможно. Хотя будь я проклят, если я понимаю, каким образом он к этому причастен. Во имя безопасности Сквайра надеюсь, что никаким.

— Сквайра? — Теперь Профессор встревожился. — Что случилось со Сквайром? Я знал, что нам следовало повесить этого проклятого гнома!

— Хорошо, что вы не стали даже пытаться, — возразил ему Майлз. — Я провел большую часть зимы рыская по Городу Пяти Монолитов. Я, можно сказать, пообещал Твикенгему, что буду присматривать за Шелзнаком. Разумеется, Шелзнак занимался всякими грязными делишками, но они были довольно обычными — убийства и все такое прочее, — и было ясно, он знает, что я рядом. В апреле он исчез. Я слышал из авторитетных источников, что он направился в низовья реки, и потому, не торопясь, спустился по реке к Лесу, но там потерял его след. Невозможно следить за продвижением через Лес злой силы. Там уже и так слишком много зла. Так что я уладил одно дело на пристани Ивовый Лес и опять поднялся по реке, держа путь к городку Твомбли, чтобы повидаться с вами обоими. Я стоял лагерем на берегу, когда мимо меня проехали верхом на пони Буфо Моринус и Гамп Уз. Твикенгем посоветовал им, если будут какие-то новости о гноме, разыскать меня. Он жутко самодовольный негодяй, этот Шелзнак, и ради мести готов абсолютно на все. Ну так вот, может, это совпадает, а может, и нет, но Шелзнак появился в этих краях. Через два дня Сквайр исчез.

— Исчез? — воскликнул Джонатан, которому было трудно представить себе, что Сквайр может исчезнуть.

— Пропал. Я сейчас направляюсь туда, но мне нужно сначала, чтобы мне починили шляпу. Ваш приятель Госсет над ней работает. Говорят, со шляпами он творит чудеса.

— И с обезьяньими масками тоже.

— Ну что ж, — подытожил Профессор, — значит, нам с вами по пути.

Он рассказал Майлзу об их планах посетить Сквайра.

— Должен вас предупредить, — заявил волшебник, — что тут творятся всякие грязные дела. Возможно, нас ожидают бурные времена.

Слушая окончание истории Майлза, они допили кофе и доели пирог. Сквайр, как оказалось, просто исчез. Сидел в своей библиотеке и вдруг пропал — будто его ветром сдуло. Это было загадочным и подлым, поскольку Сквайр Меркл был, разумеется, прямым наследником трона коротышек.

Опасно это было или нет, к концу рассказа они вдвойне преисполнились решимости продолжать свое путешествие. По сути, они договорились выехать вместе с Майлзом на следующий день, как только Лонни Госсет починит волшебную шляпу. Джонатану не терпелось отправиться в путь и претила мысль целый день болтаться по все еще полупустынной деревне. И он испытывал облегчение, поскольку предстоящее путешествие должно было покончить с любой возможностью дальнейшего исследования Башни. И его увлекало обещание приключений. Но больше всего он стремился помочь бедному Сквайру, который почти в одиночку вырвал его и Профессора из лап гнома Шелзнака и его приспешницы, Беддлингтонской обезьяны.

Они решили спуститься на плоту по реке до станции Ивовый Лес, чтобы не соваться на тот участок прибрежной дороги, который проходил по опушке Леса Гоблинов. Плот они оставят на станции, наймут пони и будут в Меркл-Холле самое большее через неделю. Если поторопятся, то смогут добраться быстрее. Конечно, неделя — это ужасно долго, но тут уж ничего не поделаешь. Волшебник Майлз послал весточку на восток, чтобы сообщить об исчезновении Сквайра эльфам. Существовал ничтожный шанс, что в этот самый момент с Белых Гор к землям коротышек летит воздушный корабль эльфов — корабль, который мог бы довезти их до Меркл-Холла за считанные часы. Однако вероятность того, что этот корабль заметит их троих на реке на прибрежной дороге, была очень маленькой. Им придется усмирить свое нетерпение.

Из-за всех волнений этого вечера карта сокровищ была забыта. Поздно ночью, когда Майлз поднялся к себе в комнату, а Джонатан с Профессором пошли спать на стоящий в гавани плот, они вспомнили о ней и решили показать ее Майлзу на следующее утро. Но, не пройдя и половины пути до гавани, передумали. Им троим показалось, что в данных обстоятельствах карта сокровищ, так или иначе, не стоит их внимания и что исчезновение Сквайра каким-то образом принизило значение клада. Поэтому, учитывая опасность их предприятия, самым разумным будет свернуть ее и не думать о ней до тех пор, пока Сквайр не окажется в безопасности. Они тут же скрепили эту договоренность рукопожатием, не испытывая никаких сожалений.

На следующий день они встретились в трактире с Госсетом. Он протиснулся в дверь задом наперед, с восстановленной обезьяньей маской на голове и кричащей конусовидной шляпой волшебника в руках. Она была даже выше, чем старая шляпа Майлза, и по ней были дивным образом разбросаны несущиеся в вихре звезды, луны и кольцеобразные планеты. Ее остроконечную тулью венчала вырезанная из слоновой кости голова с двумя лицами: с одной стороны виднелось улыбающееся пухлое детское личико, с другой — ухмыляющаяся физиономия морщинистого старика. Шляпа не была такой тяжелой, какой выглядела на первый взгляд. Она казалась какой-то одушевленной, словно ей хотелось покататься и попрыгать, а резной шар на вершине конуса медленно и как бы сам по себе поворачивался, отчего сменяющие друг друга лица сливались в одно непрерывно повторяющееся расплывчатое лицо — лицо, которое жутковато напоминало волшебника Майлза.

— Ну вот, — сказал Майлз, забирая шляпу у озадаченного Госсета. Великолепно, сэр. Вдвоем мы изготовили потрясающую шляпу.

— Потрясающую! — вскричал Госсет. — Эта штуковина живая. Волшебство, вот как я это называю.

— Волшебство и кое-что еще.

Майлз водрузил шляпу себе на макушку, и она, заняв удобное положение на его голове, видимым образом расслабилась, будто наконец оказалась дома. Майлз поднялся и крадущейся походкой прошелся по комнате, к огромному удивлению тех немногих жителей деревни, которые сидели наслаждаясь своим обедом. Потом он раз или два подпрыгнул в воздух, подобно балетному танцовщику, пригнулся, закрутился волчком, замахал руками и, словно на бис, исполнил сальто вперед, в результате чего один из стульев с грохотом полетел на пол.

— Эй, вы там! — крикнул трактирщик, выходя из-за стойки бара с тряпкой в руках. — Посмотрите, что вы сделали с этим стулом.

— Извините, — отозвался Майлз. — Как неудачно вышло.

Он привел в движение вращающийся резной шар на своей шляпе, выкрикнул что-то, что прозвучало как неудачная имитация птичьего клича, и указал пальцем на стул; тот медленно взмыл в воздух, а затем опустился на все четыре ножки.

— Вот, — сказал Майлз.

Двое посетителей трактира вскочили и бросились вон из зала; третий зарылся лицом в газету.

— Похоже, в этих краях весьма болезненно реагируют на волшебство, заметил Майлз, усаживаясь и снимая свою шляпу.

— И это неудивительно, — откликнулся Джонатан. — В последнее время они его видели более чем достаточно. Замечательно же то, что шляпа остается у тебя на голове, даже когда ты ходишь колесом.

— Теперь это настоящая шляпа. Хорошая шляпа знает голову своего хозяина и сидит на ней так же плотно, как снежная шапка, венчающая гору.

— Да уж.

Джонатан вспомнил шляпу в том виде, в каком она была шесть месяцев назад, — вечно болтающаяся и сваливающаяся. Майлз привязывал ее под подбородком, так затягивая тесемки, что чуть не начинал задыхаться.

Они угостили Госсета пинтой пива и мясной запеканкой с картофелем и попрощались. Рассиживаться за обедом путешественникам внезапно показалось неоправданным легкомыслием. Через полчаса плот был уже на середине реки и, разворачиваясь по течению, проходил мимо деревни у Высокой Башни. Путники подняли паруса, чтобы воспользоваться северным ветром, и плот рванулся вперед, словно ему не терпелось оказаться в низовьях реки.

Майлз поджег в небольшом горшочке траву и, пролистав книгу заклинаний, нашел то, которое усиливало ветер. Повышала ли новая шляпа эффективность заклинания, или же просто Майлз был очень могущественным волшебником, сказать было трудно, но ближе к вечеру ветер стал дуть строго в направлении устья реки и с такой невероятной силой, что заросли ольхи и болиголова по берегам начали раскачиваться и гнуться почти до земли, а снасти — трещать и поскрипывать. Майлз поджег новую порцию трав и стал лихорадочно работать над уменьшением ветра, однако в конце концов Джонатану пришлось убрать парус, чтобы его не разорвало на куски.

Ветер улегся уже после того, как стемнело. В этот день путешественникам удалось покрыть громадное расстояние, но они решили плыть и ночью, неся вахту по очереди. Около четырех часов утра плот обогнул какой-то мыс и вышел на длинную полосу темной воды, которая спокойно и зловеще катилась вдоль огромного пространства, занимаемого Лесом Гоблинов. Все, кто был на борту, включая Ахава, расселись на палубе, наблюдая за неясными очертаниями заросших лесом берегов и за изменчивыми тенями дубов, пляшущими в лунном свете на поверхности воды.

Несколько раз они видели сквозь деревья мерцание костров гоблинов и редеющие точки блуждающих огоньков. Далекий гул медного гонга поведал им о пирушке гоблинов где-то в сердце Леса. Когда над холмами на востоке поднялось солнце и стало рассветать, на прибрежной дороге появились два дергающихся, как марионетки, скелета. До наблюдающих за ними в молчаливом ужасе путешественников долетело по воде слабое пощелкивание и стоны. Майлз в конце концов выкрикнул в их сторону поджаривающее заклинание, но расстояние, должно быть, было слишком большим, потому что скелеты исчезли под сенью леса, как будто стремясь скрыться от лучей встающего солнца.

Обитатели плота были, разумеется, настолько же рады солнцу, насколько ему не были рады жители Леса. Воодушевляемые свежим кофе и утренним ветерком, путешественники вновь поставили парус и поспешили к пристани Ивовый Лес, где на следующий день оставили плот привязанным к свае и отправились дальше по суше на взятых напрокат пони.

Какую-то часть пути они проехали по прибрежной дороге, вьющейся среди зарослей болиголова, дубов и красных деревьев. Дорога, которой мало кто пользовался, была зеленой от весеннего мха и щавеля, и было бы так приятно просто брести по ней, изучая жаб и головастиков и собирая дикие цветы для гербария. Но у путников не было времени наслаждаться красотами пейзажа. В этот и следующий день они скакали со скоростью, на какую только могли осмелиться, и, оставив Ориэль позади, начали подниматься к предгорьям, которые медленно поднимались к Горной Стране эльфов.

Тропинка, похоже, следовала как нельзя более неспешным и извилистым курсом, блуждая среди гребней одиноких холмов. Джонатану показалось, что это отнюдь не самый прямой и быстрый путь, и он сказал об этом Майлзу.

— Самый прямой путь зачастую ведет к самому запутанному концу, загадочно изрек тот.

Они переправлялись через бессчетное количество маленьких ручейков и пересекали широкие, заросшие клевером и дикими травами луга, останавливаясь на ночлег под чистым, усеянным звездами небом на вершинах холмов, подальше от влажных низин. Однажды поздним вечером, на полпути между рекой и местом своего назначения, они сидели вокруг костра, обсуждая возможные причины исчезновения Сквайра. Ни один из путешественников не мог понять, что произошло. Единственное свидетельство того, что гном Шелзнак приложил к этому руку, основывалось на том, что его видели в окрестностях примерно в то время, когда все случилось. Это, безусловно, было подозрительным, но не более того, Джонатан указал на это Майлзу, однако тот, похоже, с ним не согласился. К концу вечера Джонатан начал подозревать, что Майлз почему-то уверен в том, что Шелзнак замышляет всякие козни: в стране зашевелились дьявольские силы, а недавнее изгнание гнома из его крепости на Гребне Высокой Башни всего лишь на какое-то время успокоило надвигавшуюся бурю.

Ночь была теплой, слишком теплой, чтобы им был по-настоящему нужен костер. Но они все равно разожгли его, потому что так было веселее и потому что вокруг валялось много хорошей сухой древесины. Над головой в изобилии сияли звезды. Джонатан как-то слышал, что среди звезд плавают галеоны эльфов, закидывая в небесные глубины длинные золотые сети, в которые попадаются звездные самоцветы. Тогда он не особенно в это поверил, но сейчас, лежа под сверкающей неразберихой Млечного Пути, он подумал, что это не так уж и неправдоподобно. Случаются и более странные вещи.

Он как раз начинал засыпать, только что соскользнув в любопытную страну грез, в которой он и Ахав плыли на маленькой гребной лодке по реке между звезд, когда вдруг Профессор разбудил его, тряхнув за плечо. Джонатан увидел, что Майлз взобрался на кучу камней и всматривается сквозь залитую лунным светом ночь в ближайший ивовый куст, растущий у входа в небольшую долину, там, где сходятся вместе два холма, обрамляющие тропу, ведущую в земли коротышек.

Джонатан с Профессором присоединились к волшебнику, и все трое принялись наблюдать за струйками тумана, которые поднялись из куста, словно просачиваясь из-под земли. Туман клубился в ночном воздухе — который во всех других отношениях был абсолютно прозрачным — и медленно плыл над лугом в сторону трех приятелей. Джонатан слышал, как Майлз что-то бормочет себе под нос, вероятно читает заклинания. Туманное облачко подплыло ближе и наконец, где-то в сорока футах от их лагеря, будто растеклось, наткнувшись на невидимую стену. Какое-то мгновение туман клубился, колыхаясь на месте, а потом двинулся по широкому кругу в обход их лагеря, едва касаясь верхушек луговых трав. Джонатану на минуту показалось, что он слышит в пролетающем ветерке низкий смех, а Профессор как раз в этот момент наклонил голову и насторожился, словно тоже его услышал. Туман повисел немного на опушке леса ниже по склону, а затем исчез в темноте.

Трое приятелей вернулись обратно в лагерь и там, к своему изумлению, обнаружили, что костер погас. Он не просто догорел, но был холодным, будто потух уже неделю назад. Впечатление было такое, словно что-то задуло, взорвало его, потому что обломки веток и пепел были разбросаны по их спальным мешкам.

— Какого черта? — воскликнул Джонатан. Все это происшествие казалось необъяснимым.

— Что бы это ни было, оно ушло, — заметил Профессор.

— Будем надеяться, что он ушел, — откликнулся Майлз.

— Он? — эхом отозвался Джонатан.

— Кто может сказать точно? — задумчиво отозвался Майлз. — У меня есть кое-какие подозрения.

У Джонатана к этому времени начали появляться собственные подозрения. Он полежал немного, думая о них, но, не успев додуматься до каких-либо далеко идущих выводов, заснул, и ему почти сразу приснился тот же самый сон о катании на лодке среди звезд. Однако на этот раз сон был проникнут атмосферой какого-то особого страха — чувством, что он катается не для собственного удовольствия и что за ним наблюдает и его преследует нечто прячущееся в пурпурной, затянутой дымкой темноте, у него за спиной. Ночь была заполнена подобными снами. Утром, как только рассвело, друзья отправились в путь, завтракая на ходу.

В течение двух последующих дней ничто не указывало на то, что они были на территории коротышек, потому что на их пути не встречалось ни ферм, ни коттеджей, ни путников. Однако через пять дней после отъезда из деревни у Высокой Башни путешественники проснулись под звяканье колокольчиков, висевших на шеях у коров, и увидели стадо огромных, похожих на гиппопотамов животных, которые спускались по раскинувшемуся ниже по склону лугу, сопровождаемые двумя серьезного вида коротышками, курящими длинные трубки, сделанные из вишневого дерева.

К полудню путники миновали три довольно большие деревни, и один из жителей, с безумными глазами и широким улыбающимся лицом, сообщил им, что они находятся где-то в шести милях от Меркл-Холла. Они пообедали хлебом с сыром и вином из фляги, передавая все это друг другу на ходу. Час спустя друзья свернули за поворот дороги, и им открылся возвышающийся на отдаленном холме Меркл-Холл — просторное, наполовину бревенчатое строение, представляющее собой совершенно изумительное нагромождение портиков, фронтонов, мансард и башенок, окруженное роскошным парком с четкой планировкой и ручейком, извивающимся среди прудов со скалистыми берегами.

Джонатан мог себе представить, как похожий на пирамиду Сквайр, облаченный в просторные штаны на подтяжках, вкушает плотный завтрак на широкой веранде перед Холлом, и он задумался над тем, какой же негодяй мог причинить Сквайру вред. Ответ, разумеется, пришел ему в голову почти немедленно. Этот ответ, должно быть, пришел и в другие головы, потому что здесь, под окнами Холла, стоял воздушный корабль эльфов.

По прибытии Джонатан, Профессор, Майлз и Ахав обнаружили, что все в Меркл-Холле окутано завесой тайны. Даже эльфы были ошарашены. По сути дела, когда трое путешественников вошли в столовую, все как раз обсуждали случившееся. Эльф Твикенгем был вместе со своим другом Тримпом. Коротышек там было несколько: Буфо Моринус, Гамп Уз и, разумеется, юный приятель Сквайра, Ветка. Еще один коротышка, печального вида малый, одетый лакеем, взволнованно пересказывал историю исчезновения Сквайра. Он говорил громким голосом и время от времени, чтобы придать драматизм своему повествованию, выкрикивал: «Разрази меня гром!» Джонатану было ясно, что без подобных дополнений здесь не обойтись, поскольку в рассказе было маловато деталей.

Прошло немного времени, прежде чем Буфо заметил, что трое его друзей стоят в вестибюле.

— Господин Бинг! — воскликнул он. — Профессор!

Ахав подбежал к Буфо, который в это время разрезал ростбиф, и, похоже, обрадовался при виде своего старого друга не меньше, чем при виде мяса.

На столе стоял великолепный обед, показавшийся вдвойне великолепным троим путешественникам, которые, честно говоря, большую часть времени, проведенного в пути, питались довольно скверным вяленым мясом и черствыми булочками. Помимо ростбифа, там был огромный дымящийся пудинг и груды жареного картофеля. Повсюду были расставлены вазы с весенними фруктами.

Трое друзей едва успели пожать всем руки, как их усадили в кресла и подали бокалы с вином. За столом их оказалось девять человек, но он был таким длинным, что за ним спокойно могли разместиться еще девять гостей и никто не толкал бы соседей локтями. Во главе стола стояло огромное кресло на тяжелых резных ножках — кресло, которое явно предназначалось для кого-то очень массивного. На его спинке был вырезан герб Меркла — поднявшийся на дыбы жареный гусь на сваленном в кучу винограде и удирающий гоблин в горящих штанах где-то сзади. Это был самый странный из всех гербов, которые Джонатан мог припомнить, но он изумительно подходил Сквайру, так же как и кресло. Но, увы, оно стояло там пустое, в то время как все остальные поглощали съестные припасы хозяина.

— Итак, Буфо, — начал Майлз, когда обед уже шел своим чередом, — что слышно? Как продвигается расследование?

— Да, — поддержал его Твикенгем, который сам только что прилетел вместе с Тримпом. — Рассказ этого джентльмена кажется мне чушью — прошу прощения, приятель. Это какое-то безумие.

Рядом с креслом Твикенгема стояла его остроконечная шляпа с астрономическими символами — почти такая же, как у волшебника, но без резной головы сверху и далеко не такая высокая. Эта шляпа, решил Джонатан, служила для обозначения какого-то ранга. Все другие эльфы, с которыми он был знаком, включая Тримпа, носили остроконечные шляпы различных цветов, но без сложного узора из звезд, лун и планет. Возможно, то, что коротышки послали и за Твикенгемом, и за Майлзом, указывало на серьезность таинственных происшествий.

— Мы не уверены, — отозвался Буфо, делая жест в сторону бедного лакея, который вместе со всеми остальными налегал на ростбиф и пудинг. — Этот человек рассказал нам странную историю — слишком странную, чтобы быть ложью, если хотите знать мое мнение. Провалиться мне на этом месте, если это не проделки гнома.

— Когда его здесь видели? — спросил Твикенгем.

— Примерно полторы недели назад, — ответил Буфо, подцепляя горсть жареных картофельных ломтиков. — Его обслуживали в трактире деревни Глимби. У него была шляпа, плащ и посох. Нет никакого сомнения, что это был он. И он спрашивал про Сквайра.

— А почему, как ты думаешь? — поинтересовался Джонатан. — Что он мог выиграть, навредив Сквайру?

— Или похитив его, — добавил Буфо.

— Выкуп? — предположил Профессор.

— Шелзнак не нуждается в деньгах, — возразил Твикенгем. — Месть — это больше по его части. Месть или…

Однако он не закончил фразу, а вместо этого подцепил вилкой кусок пудинга и сунул себе в рот, словно чтобы заткнуть его.

— Или — что? — Ветка был в ужасе.

— Ничего, — ответил Твикенгем.

— Оставим это, — согласился Профессор. — Нет смысла так накручивать себя из-за подобных вещей. И вообще, как он мог справиться со Сквайром?

— Расправиться с ним! — ахнул Ветка.

— Что это, черт возьми! — крикнул Гамп, указывая на окно.

Все вскочили на ноги, а Буфо ринулся к окну. Однако там ничего не было, лишь одна из свиней Сквайра, приученная искать трюфели, рылась пятачком в клумбе.

Все снова уселись за стол.

— Эй! — воскликнул Ветка. — Где мой ростбиф? У меня была корочка, а теперь ее нет. Теперь у меня лежит вот это!

Он поднял вверх жилистый, непрожаренный кусок мяса, который выглядел так, будто кто-то уже пытался его есть при помощи ножниц для стрижки изгородей и искусственных челюстей.

— Это работа дьявола, — заявил Гамп. — Вот, должно быть, кого я видел в окне. Сначала он похитил Сквайра, а потом — твой ростбиф.

— Это ты похитил мой ростбиф! — завопил Ветка, указывая на тарелку Гампа.

— А тебе достался мой! — парировал Гамп. — Все честно.

— «Честно!» — крикнул Ветка. — Я тебе покажу честно! — И он раскромсал пудинг Гампа на куски своей вилкой.

— Джентльмены! — воскликнул Твикенгем. — Успокойтесь!

Джонатан видел, что дело принимает довольно типичный для коротышек оборот.

— Эй, Ветка, — вмешался он, — у меня тут хороший кусок ростбифа. Возьми его себе. Я все равно от него не в восторге. На мой вкус, слишком много горелого жира.

Он отдал Ветке свою порцию и взял себе с блюда кусок с кровью. Мир был восстановлен, и Буфо продолжил:

— Мы ничего не знаем о мотивах, но мы знаем вот что: Шелзнак останавливался в деревне Глимби по меньшей мере за час до того, как исчез Сквайр. Он почти наверняка думал найти Сквайра наверху в Холле.

— Дело становится все более странным, — прокомментировал Майлз на манер волшебников.

— Это так, — согласился Буфо. — И еще более странно то, что две ночи спустя гнома видел садовник Альф. Шелзнак шарил среди нарциссов и, как говорит Альф, заглядывал в окна. «Я ищу свои очки», — сказал он Альфу. А это — ложь, как мы знаем, и еще он сказал, что он друг Сквайра. Итак, Альф сообщил ему, что Сквайра никто не видел вот уже два дня, а гном заявил, что это неправда. Но Альф не из тех, кто лжет, и Шелзнак это видел. Альф говорит, что Шелзнак пошел через лужайку, затягиваясь, как бешеный, своей трубкой, и больше не вернулся.

— Значит, Шелзнак не похищал Сквайра, — заключил Майлз. — Он даже не знал, что Сквайр исчез.

— Или же, — проницательно заметил Профессор, — он хотел, чтобы мы во все это поверили.

Твикенгем покачал головой:

— Ему плевать на то, во что мы верим. Он делает то, что ему хочется. И в один прекрасный день это его погубит. Это его самомнение.

— Тогда куда девался Сквайр? — спросил Джонатан, возвращаясь к прежней теме.

— Он прошел прямо сквозь стену! — крикнул лакей, который лихорадочно расправлялся со своей едой. — Разрази меня гром, если это не так. Я не сумасшедший!

— Разумеется нет, — убежденно сказал Джонатан.

— Сквозь стену? — Профессор поправил очки на переносице.

— Сквозь эту проклятую стену! — был ответ.

— Согласно мнению авторитетных ученых, — заявил Профессор, — такое поведение маловероятно.

— Разрази меня гром! — вскричал лакей, которому, видно, не терпелось, чтобы его разразили. — Он был там, Сквайр то есть, сидел в этом своем кресле в библиотеке. У него был этот его большущий стеклянный шар, и он смотрел сквозь него на окно. За час не вымолвил ни словечка. Не завтракал. Я зашел предложить ему кусочек персикового торта, испеченного миссис Финн. И вижу, как он — разрази меня гром, если это не так, — вижу, как он встает и выходит в большую дверь в стене. После этого он исчез и с тех пор не возвращался.

— Дверь в стене? — повторил за ним Майлз. — Это звучит не так уж таинственно.

— В стене библиотеки нет никакой двери, — продолжал Буфо. — Вот что самое таинственное.

— Или лживое, — вставил Гамп.

— Разрази меня гром! — крикнул лакей.

— Давайте взглянем на эту библиотеку, — предложил Профессор, вытаскивая внушительного вида лупу. — Здесь какой-то фокус-покус, или я не Артемис Вурцл.

Но в стенах библиотеки, как говорил Буфо, не было никакой двери. Были ряды одиночных створчатых окон в двух наружных стенах и множество стеллажей с книгами вдоль двух других. Окна были чересчур узкими, чтобы Сквайр мог в них пролезть. И вообще было маловероятно, что он стал бы заниматься подобными акробатическими трюками.

— Где была эта дверь? — спросил Профессор.

— Вон там. — Лакей указал на стеллажи.

— Потайная панель, — предположил Джонатан, который видел в этой тайне некоторую связь с романами Дж. Смитерса.

Профессор принялся снимать с полок книги и простукивать стены, а потом вышел в холл и прошел вдоль него, простукивая стену с противоположной стороны. Вернувшись через несколько минут, он категорически заявил:

— Здесь нет никаких потайных панелей. По крайней мере в этой стене. И она недостаточно широка для потайного хода.

— Это была никакая не панель, — стоял на своем лакей. — Это была дверь. Большая железная дверь. И у нее не было никакой ручки — просто большая железная дверь. Я видел то, что видел. Она открылась, и Сквайр прошел в нее, да так быстро! И он забрал с собой свой стеклянный шар.

— Где же тогда эта дверь? — спросил Буфо, у которого неправдоподобный рассказ лакея явно вызывал подозрения.

— Она исчезла. Пуф! Разрази меня гром, если это не так. Она была здесь, потом ее не стало. Просто вот так. Волшебство, я вам говорю. И я продолжаю это говорить.

— Виски, — прошептал Гамп в ухо Буфо.

— Что?! — вскричал лакей.

— Рискованное, говорю, это дело, — отозвался Гамп. — Слишком много волшебства.

— Вот именно, — подтвердил лакей.

— А что это был за шар? — спросил Джонатан, в голове которого бродили смутные подозрения.

— Тот, что он всегда носил с собой, — ответил лакей. — Который он привез с войны.

— С войны? — переспросил Профессор.

— Тот, что он забрал из Высокой Башни, — услужливо подсказал Гамп. Вот это в его понятии и была война.

— Шар Ламбога, — пробормотал Джонатан. — Тогда, возможно, в нем все и дело…

Он собирался сказать, что, вероятно, гном приходил за шаром Ламбога магическим стеклянным шаром, который Сквайр прошлой зимой принял в Башне за огромный шар для игры. Но прежде чем он успел закончить фразу, Майлз перебил его:

— Бэламния!

— Разумеется! — воскликнул Твикенгем.

Джонатан с Профессором обменялись многозначительными взглядами.

— Бэламния? — с удивлением переспросил Джонатан.

— Это, должно быть, она, — настаивал Майлз, полагая, что Джонатан с Профессором сообразили, что он имеет в виду. — Дверь, шар, Шелзнак — все сходится.

— Я ничего не понимаю, — заявил Гамп.

— Дверь прямо здесь, в стене! — повторил лакей, то и дело чертыхаясь.

— Послушай, — сказал ему Буфо, — сбегай в Глимби и передай мэру сообщение, хорошо?

— Ну-у, — заколебался лакей. — Я не думаю, что это входит в мои обязанности.

— Вот тебе пятерка за труды, — добавил Буфо.

— Слушаюсь, сэр! И часа не пройдет, как я все сделаю. А если пройдет, вы знаете, где я буду.

— Ага, — буркнул Гамп себе под нос, — в «Кривом Пеликане».

Буфо начал писать мэру записку — на бумаге, которую он обнаружил в стоящем в библиотеке столе Сквайра. Джонатан заглянул ему через плечо. «Берегись! — написал он. — Муравьи маршируют тра-ля-ля». И подписался: «Друг».

— Что, черт возьми, это означает? — спросил Джонатан.

— Ничего, — ответил Буфо. — Просто слегка повожу его за нос. Небольшая шутка. Мэру это пойдет на пользу — чтоб не расслаблялся.

Лакей забрал записку, вскочил на лошадь и помчался по дороге в сторону деревни Глимби.

— Мне тут пришло в голову, что во всем этом деле есть нечто, чего я не понимаю, — начал Джонатан.

— Что именно? — спросил Майлз.

— Все. Все, что я знаю, так это то, что слышал от Эскаргота, — будто этот шар каким-то образом позволяет человеку летать по свету. Тогда это показалось мне довольно бессмысленным — да и сейчас так кажется.

— Ну, — отозвался Майлз, — это еще мягко сказано. Я очень удивлюсь, если это все, что Эскаргот знает о шаре. Похоже, на свете нет ничего такого, во что Эскаргот не сунул бы свой нос, особенно когда дело касается семи Чудес Эльфов. Ты знаешь, откуда у Сквайра взялся этот шар?

— Он нашел его в Башне, точнее, в буфетной.

— А где был Эскаргот? — осведомился Майлз.

— Он был там же. Но он не особенно заинтересовался этой штуковиной, просто позволил Сквайру взять ее.

— Это как раз и поставило меня в тупик, — вмешался Профессор. — Я поспорил бы на «Большую книгу Лимпуса», что Эскаргот охотился именно за шаром, когда он с такой готовностью согласился поехать с нами вверх по реке. А потом он просто уступил его Сквайру. И даже глазом не моргнул.

— Возможно, у Эскаргота есть свой кодекс чести, — предположил Джонатан. — Он может украсть у Шелзнака, но не станет красть у Сквайра. Мне кажется, ты его недооцениваешь.

— Вы все ошибаетесь, — вмешался Твикенгем. — Пока у Эскаргота есть его подводное устройство, ему не нужен этот шар.

Майлз согласно кивнул.

— Я забыл о подводной лодке, — сказал он. — Это полностью все объясняет. Зачем человеку два ключа от одной и той же двери?

Теперь у Джонатана все окончательно смешалось в голове.

— Что все это означает? Какое отношение имеет подводная лодка Эскаргота к шару Ламбога и какое отношение то и другое имеет к дверям, появляющимся в стене библиотеки Сквайра?

Твикенгем понимающе улыбнулся:

— Это имеет отношение к природе исчезновения Сквайра. Он не исчез в полном смысле этого слова, он просто путешествует по земле, которую не ожидал найти. И в этом вся проблема, не так ли? Сквайр не знает, где он оказался и как ему вернуться обратно. Сквайр, как считает Майлз, проник на земли Бэламнии.

Джонатан с Профессором опять обменялись многозначительными взглядами. Ошибиться было невозможно. Очевидно, и Сквайр, и сокровище оказались каким-то образом в Бэламнии.

Джонатан внезапно припомнил одну вещь, которая еще больше озадачила его.

— Я как-то читал книгу об этой Бэламнии, — сказал он. — Это было, наверное, лет двадцать назад. Это была замечательная книга автора-эльфа, Глаба Бумпа. Фантастический роман.

— Глаб Бумп не писал фантастических романов, — перебил его Твикенгем. Он был историком.

Джонатану это показалось маловероятным, потому что он смутно помнил рассказ об удивительных подводных землях и о жутких темных лесах, населенных каннибалами, гоблинами и оборотнями. Эти повествования показались ему не очень-то похожими на исторические факты, хотя, впрочем, ему в то время было всего лет двенадцать.

И все же, маловероятно это было или нет, здесь, перед ним, находились Твикенгем и Майлз, которые настаивали на том, что Сквайр каким-то образом попал в земли Бэламнии. И если Бэламния была достаточно реальной, чтобы вместить Сквайра, то она действительно была вполне реальным миром.

— Шар Ламбога, — объяснил Твикенгем, — обладает некой силой. Непосвященным она дарит чудесные сны, как говорил Эскаргот. Для адептов она, фигурально выражаясь, служит ключом к бэламнийской двери.

— Бэламнийской двери? — Профессор относился ко всему этому чуть более скептически, чем Джонатан.

— Вот именно, — воодушевляясь, подтвердил Твикенгем. — Двери, ведущей в Бэламнию.

— Как двери кладовки? — спросил Профессор. — Или двери буфета? Это кажется довольно невероятным, не так ли? — Собеседнику явно не удалось убедить его. — Какая чудная страна, правда? Представить только, в нее входят через дверь, а не вплывают на корабле.

— На корабле попасть туда тоже можно, — подхватил Майлз. — На дне океана есть еще одна дверь, западная. Она находится где-то в районе Чудесных островов, в сотнях морских саженей ниже уровня моря. Местные жители иногда ловят там совершенно удивительных созданий: рыб-бабочек, крылатую треску, морских улиток размером с твою голову. Говорят, в самом переходе живут моллюски-наутилусы, которые выпускают песенные пузырьки, и они создают настолько дивную музыку, что, когда эти пузырьки лопаются на поверхности моря, дельфины собираются вокруг тысячами и плачут.

Профессор сидел с открытым ртом, и у него был такой вид, словно он подозревал, будто Майлз водит его за нос.

— И разумеется, именно поэтому Эскарготу не был нужен шар, — объяснил Твикенгем. — По крайней мере, он нужен ему не настолько, чтобы красть его у Сквайра, и он не будет ему нужен, пока у него есть подводная лодка.

— Но тогда нам тоже понадобится подводная лодка, — заметил Джонатан. Нам придется найти Эскаргота и попросить, чтобы он одолжил нам свою.

— Это не так, — отозвался Майлз. — Под водой, как я уже сказал, находится западная дверь. Восточная дверь расположена в Белых Горах. На севере, за Городом Пяти Монолитов, есть еще одна дверь. О южной двери мы пока говорить не будем.

— И не надо, — вставил Твикенгем. — Двери очень похожи на людей. Есть хорошие двери и плохие двери — такие, которым лучше оставаться закрытыми. Шар Ламбога — это летучая дверь, и Сквайр каким-то образом сумел разгадать ее секрет.

— Значит, Шелзнак, должно быть, охотился за шаром, — высказал предположение Джонатан.

— Почти наверняка, — откликнулся Твикенгем. — У него отобрали два Чуда Эльфов — карманные часы и шар. Часы быстро оказались вне пределов его досягаемости. С шаром, однако, все было иначе. Тем не менее, мы были бы глупцами, если бы предположили, что им двигало желание завладеть только шаром. Я считаю, что у Сквайра есть причины опасаться за свою жизнь.

— Туман на пустоши, поросшей вереском! — воскликнул Джонатан. — Это был он — гном.

— Конечно, — подтвердил Майлз. — Он направлялся обратно в верховья реки, к южной двери.

Они рассказали Твикенгему о небольшом облачке тумана, которое висело на лугу у тропы и каким-то образом потушило их костер.

— Такие вещи как раз в его духе, — согласился Твикенгем, — затушить ваш костер. Он шел по следу Сквайра, можно в этом не сомневаться.

— Тогда нам лучше самим отправиться по этому следу, — предложил Джонатан. — Бедный Сквайр. Он понятия не имеет, где и почему он оказался. Возможно, как раз сейчас он столкнулся на узкой дорожке с поющими кальмарами, а гном охотится за ним с намерением превратить его в крылатую жабу или что-нибудь в этом роде.

— Ну, — внес свой скудный вклад Гамп, — насчет каких-то там кальмаров нам беспокоиться нечего. Сквайр их просто съест. Я видел, как он поглощает сандвичи с кальмарами, от которых у вас бы голова пошла кругом. Чудесные были сандвичи. И ему безразлично, что они еще и поют, — он их все равно съест. Поющий сандвич — это как раз в стиле Сквайра.

Все посмеялись над воображаемым поющим сандвичем, как его изобразил Гамп, но недолго. Им нужно было обговорить план действий, уложить сумки. Это превратилось в нечто вроде гонки, когда все нужно успеть сделать за короткий срок. Единственная их крошечная надежда заключалась в предположении, что Шелзнак, пусть даже он достиг Бэламнии и раньше, знает о местонахождении Сквайра не больше, чем они сами. Джонатан начинал чувствовать себя одним из детективов в романе Дж. Смитерса. Он уже задумался над тем, не купить ли ему твидовый костюм, кепку и увеличительное стекло, как у Профессора, но затем он вспомнил, что подражание героям Дж. Смитерса зачастую приводит к нежелательным последствиям, и отказался от этой мысли.

Время было слишком позднее, чтобы отправляться в путь, так что они договорились выступить в поход на следующее утро, за час до рассвета. Джонатан с Профессором решили все же не забывать о карте, которая могла бы привести их к сокровищам. В конце концов, то, что у них оказалась не одна, а две причины стремиться в Бэламнию, было удивительным совпадением, и они бы поступили глупо, если бы не воспользовались такой возможностью.

После того, как вся компания в течение двух часов обсуждала свои планы за кофе и пирогом, Джонатан с Профессором Вурцлом пошли за Майлзом в его комнату и показали ему карту. Майлз объявил документ подлинным и согласился с Профессором в том, что карта, вероятно, вычерчена осьминожьими чернилами. Однако вероятным было и то, что здесь использованы чернила речных кальмаров. Профессор был совершенно уверен, что это не так, хотя в конце концов он признал, что такие вещи трудно установить с абсолютной точностью ввиду возраста карты и сходства между чернилами, сделанными из кальмаров и осьминогов. Все подобные чернила схожи между собой. По крайней мере, так сказал Профессор. Джонатан предположил, что разногласия по поводу чернил отражают заботу Профессора о научной достоверности, так что не обратил на них особого внимания. Для него было все равно — сделаны ли эти чернила из осьминогов или из кальмаров.

— Это, должно быть, гавань Лэндсенда, — заметил Майлз, указывая на большую точку на карте. — А это река Твит, которая течет мимо города к морю. Корабль под всеми парусами может подняться по реке Твит на тысячу миль. Торговая баржа при желании может проплыть две тысячи миль. Хотя ни у одного здравомыслящего человека не возникнет такого желания. Здесь на карте можно видеть устье реки. Все это серое пространство — океан. Эти точки — острова Флэппедж. Пиратские гавани, все до одной. Это неприятный порт, Лэндсенд. Но это как раз то место, где могут быть сокровища.

— А какова вероятность, что мы туда доберемся? — спросил Джонатан.

— Как я это себе представляю, — ответил Майлз, — мы с одинаковой вероятностью удачи можем пойти как в одном направлении, так и в другом. С тем же успехом можно отправиться и в Лэндсенд. Если узнаем что-нибудь о Сквайре, всегда сможем скорректировать курс.

— Все это слегка напоминает старую историю об иголке в стоге сена, заметил Профессор, имея в виду их скитания в поисках Сквайра.

— Напоминает, — мрачно согласился Майлз. — Но у меня есть метод, господа, используя который мы наверняка достигнем желаемого.

Джонатан был совершенно уверен, что Майлз говорит правду. В конце концов, любого человека, который может поджечь обезьяний костюм при помощи заклинания для поджаривания тостов, хорошо иметь рядом в трудную минуту. И можно не сомневаться, что пользы от него будет больше, чем от самого обезьяньего костюма.

На следующее утро, когда Майлз пришел за Джонатаном и Профессором, Джонатан уже не спал. По сути, он не спал почти всю ночь, так на него подействовало возбуждение, вызванное сразу двумя причинами. Он всегда считал, что глупо беспокоиться из-за того, что ты не можешь себе представить. Это было для него одним из основных философских принципов, даже если он не всегда придерживался его на практике. Поскольку он ничего не мог сделать для Сквайра — по крайней мере в ту ночь, — его мысли в основном вертелись вокруг сокровищ. Джонатана не особо волновало богатство — во всяком случае, намного меньше, чем сами сокровища. В те два раза, когда он задремал в эту ночь, ему приснилось, что он находит огромные пещеры, набитые сокровищами, которые прятали пираты в течение пяти сотен лет.

Он был совершенно уверен, что сами пираты чувствовали примерно то же самое. Если можно было верить книгам — а начинало походить на то, что можно, — то создавалось впечатление, что пираты проводили всю свою жизнь собирая изумруды и золото в огромные сундуки с одной-единственной целью закопать их на каком-нибудь пустынном острове, населенном козами, и все это для того, чтобы вернуться много лет спустя, выкопать свои богатства, подраться из-за них, сложить о них песни и, наконец, вновь закопать их где-нибудь в другом месте. Он никогда не слышал, чтобы пираты тратили сокровища в свое удовольствие.

Джонатану пришло в голову, что ему было бы очень жаль делать с сокровищами что бы то ни было. Гораздо увлекательнее было бы оставить их на том же месте и возвращаться к ним каждые несколько лет, находить их заново, а потом проделывать что-нибудь этакое — рыться в сундуках, вопя как безумный, и пропускать сквозь пальцы цепи с драгоценными камнями и золотые монеты, ссыпая их в груды на полу. А вокруг, несомненно, будут мрачные свидетельства ужасной истории этих сокровищ — скелеты в треуголках, пронзенные кинжалами и расставленные в разных местах, чтобы нести караул. Как жаль трогать с места подобные сокровища — все равно что разрушить старинное, разваливающееся здание или срубить старое дерево.

На следующее утро Джонатан обсудил свою точку зрения с Профессором, но тот смотрел на вещи несколько иначе. Он сказал, что в Джонатане слишком много от поэта и он чересчур романтичен. С такими сокровищами можно много чего сделать. В целях развития исторической науки следует провести инвентаризацию и составить каталог, а учитывая общую природу всех сокровищ, большую их часть следует потратить на исторические изыскания и исследования.

Все это показалось Джонатану сплошной мурой, как выразился бы Теофил Эскаргот. Но впрочем, здесь, в Меркл-Холле, это было не так важно, — в конце концов, они же еще не нашли сокровища.

Повар Сквайра, преданный своему делу парень, почти такой же толстый, как и его хозяин, поднялся раньше всех остальных. Ему бы очень хотелось, сказал он, отправиться вместе с ними на поиски хозяина, но он не может. Это невозможно. Об этом нельзя даже думать. Однако, если они пошлют ему весточку о своем возвращении, он устроит им небольшой пир. Хотя стоило путешественникам увидеть приготовленные им завтраки, как они поняли, что попали на пир уже сейчас. На большом столе в столовой были расставлены вафли, яйца, ветчина, спелые апельсины, печенье, мед и вообще почти все, что можно было пожелать. Возможно, они поглотили всю эту еду быстрее, чем следовало, потому что Твикенгему не терпелось выступить в дорогу как можно быстрее.

В Бэламнию отправлялись пятеро: Джонатан, Профессор, Майлз, Буфо и Гамп. Ветка решил остаться в Холле. Он заверил остальную компанию, что у него руки чешутся «задать» гному, но осталось совсем немного времени до того, как ему надо будет ехать на побережье с весенней продукцией их семейной фермы, чтобы вернуться с корзинами копченой рыбы.

Твикенгем и Тримп горели желанием подбросить их на воздушном корабле до самой двери в Белых Горах, но они также горели желанием не ходить дальше. Совершенно очевидно, что вся остальная компания вполне могла обойтись без двух эльфов, которые, как заметил Твикенгем, в последние сутки занимались в основном тем, что поедали припасы Сквайра.

На том и договорились. Путешественники взошли на борт корабля эльфов, захватив с собой небольшое количество припасов. Они решили не брать с собой много продуктов, надеясь на то, что в стране Бэламнии, где бы она ни располагалась, понимают, что такое золотая монета.

Воздушный корабль бесшумно взлетел в небо. Джонатан смотрел в иллюминатор на удаляющуюся землю. Меркл-Холл выглядел умело изготовленной игрушкой посреди окружающей зелени лугов. Стали видны фруктовые сады, посаженные ровными рядами вдоль полей, засеянных клубникой. Леса взбирались на холмы и сползали в сторону реки Ориэль, а когда корабль почти поравнялся с двумя белыми пухлощекими облачками, Джонатан увидел вдалеке и саму реку, узенькой ленточкой бегущую по долине к побережью. На северо-востоке поднимался дым, идущий, должно быть, со станции Ивовый Лес, а позади простиралось темное пространство Леса Гоблинов.

В конце концов они развернулись и понеслись на восток, к Белым Горам, оставив Меркл-Холл и фруктовые сады далеко позади. Сами горы, по мере того как воздушный корабль поднимался в рассветающее небо, казались все более высокими. Джонатан слышал бессчетное количество удивительных историй о Белых Горах, историй о племенах мистиков, которые жили в укромных высокогорных долинах, отрезанные от внешнего мира постоянными бурями, и делили свои пещеры и хижины со снежными обезьянами и белыми тиграми. В предгорьях же жили эльфы, которые скручивали добываемое ими серебро и стекло в чудесные игрушки и создавали невероятные магические машины, такие как воздушный корабль Твикенгема. По склонам гор, под входами в глубокие пещеры, тянулись деревушки гномов. Однако ни в предгорьях, ни в более высоких местах почти не было поселений людей. Ходили слухи, что в Белых Горах есть нечто магическое, что сводит людей с ума, как это случилось с мистиками.

Воздушный корабль, повторяя медленный изгиб небольшой зеленой долины, поднимался в предгорья. Горы были покрыты густым лесом и пронизаны ручьями, речушками и водопадами, которые устремлялись вниз, то появляясь, то исчезая в густых зарослях, а затем, на опушке леса, каскадами срывались в быстро бегущую реку, белую и зеленую в лучах утреннего солнца, и неслись дальше, в долину. Холмы, казалось, поднимались один из другого, и там, где первый из них закруглялся и ненадолго выравнивался, река замедляла свой бег и собиралась в небольшие озера, а потом слетала с очередного гребня и вновь мчалась вниз. На берегах этих озер стояли бревенчатые домики, которые выглядели такими мирными среди окружающих их лугов, что, казалось, были не менее значимой частью пейзажа, чем скалы, леса и сама река.

Высоко в горах река была значительно уже, но уменьшение в размере она восполняла энергией, стремительно падая со все более крутых склонов. Раз Твикенгем сделал круг над сбившимися в кучку домиками, и на окрестные луга высыпали эльфы, которые махали руками видневшемуся в голубом небе воздушному кораблю. По холмам бродили овцы и коровы, и Джонатану пришло в голову, что всю сцену внизу можно назвать идиллической.

Через несколько минут домики и эльфы остались позади, и вскоре после этого лес стал менее густым. Деревья, казалось, уменьшились в размерах и отодвигались друг от друга все дальше и дальше, и в конце концов осталось лишь несколько одиноких, разбросанных по склону кустов можжевельника, искривленных ветром и почти лишенных листьев. Потом деревьев вообще не стало — лишь клочки мха и трав, сдуваемых холодными ветрами и выщипываемых забредающими сюда время от времени лосями и оленями. Река внезапно исчезла в расщелине в скалах, появилась в нескольких сотнях футов выше и исчезла вновь.

Воздушный корабль пролетал между горными пиками, которые невероятным образом поднимались выше его, и Джонатан видел на утесах и отвесных скалах преследующую их крошечную тень. Среди скал то тут, то там появлялись шапки снега. Они расползались и росли до тех пор, пока вокруг не осталось ничего, кроме снега, остроконечных вершин и изломанных серых каменных глыб. Корабль скользил над поверхностью огромного ледяного поля, которое при солнечном свете отливало серебром. Когда он поднялся еще выше, лед засверкал, а за гигантским выступом, образованным из камня и льда, в ослепительных лучах солнца внутри ледника замелькали развернутые призматические вспышки, словно его прозрачные глубины скрывали и удерживали в себе мириады драгоценных камней: алмазов, изумрудов, сапфиров, рубинов, которые сияли сквозь лед тысячами ярких радуг.

Когда Джонатану начало казаться, что больше уже не осталось гор, над которыми можно подняться, они обогнули острый, как зуб пилы, пик и оказались в тени еще одной чудовищной пропасти. Создавалось впечатление, что горы следуют одна за другой до бесконечности и что каждый последующий хребет поднимается выше, чем предыдущий. Но после того как корабль поднялся над уровнем этой последней пропасти, перед ним, на расстоянии, которое казалось — и вполне могло быть — тысячей миль, простерлось бессчетное количество далеких заснеженных пиков и тенистых долин. На этом высокогорном пространстве могли зародиться и пасть целые империи, совершенно неведомые небольшой деревушке, примостившейся у городка Твомбли, да, если уж на то пошло, и любой деревне верхней долины. Горные пики всегда были загадкой для Джонатана, который принадлежал к тем людям, кто думает, что какое-то чудо может быть скрыто не только по другую сторону гор, но, вполне вероятно, и на самих вершинах. Однако теперь, когда он пролетел над этими горами на воздушном корабле, уже не они, а непостижимые долины казались ему столь будоражаще таинственными. Здесь их была тысяча, десять тысяч. Кто мог сказать, какие существа бродят по их склонам и какие люди живут в них? Здесь могли встретиться любые чудесные вещи.

В тот самый момент, когда Джонатан представлял себе некоторые из этих чудесных вещей, он увидел — или подумал, что увидел, — на фоне далеких снегов силуэт чего-то, похожего на гигантскую птицу. Он проследил за тем, как она поднимается из долины, парит какое-то мгновение на своих огромных крыльях, а потом опять исчезает в тени. Сначала Джонатан предположил, что это существо — плод его воображения, поскольку в противном случае их разделяла бы сотня миль, однако Профессор схватил его за руку и взволнованным шепотом произнес:

— Ты видел это?

— Да, — ответил Джонатан тоже шепотом, неизвестно по какой причине, разве что из-за таинственности происходящего. — Каких же оно должно быть размеров?

— Величиной с этот корабль, — ответил Профессор. — Даже больше.

— Дракон? — вслух подумал Джонатан.

Профессор бросил на него взгляд, который давал понять, что встретить драконов за пределами сказок и басен очень маловероятно.

— Скорее, — объяснил Профессор Вурцл, — это какая-то гигантская доисторическая птица. Вполне возможно, громадный птеродактиль.

Они оба понаблюдали какое-то время за пейзажем, надеясь, что птица появится вновь, но больше ничто не нарушало заснеженный простор пустынной равнины.

— Посмотри вон туда, вверх. — Профессор указал на небо.

Джонатан вгляделся сквозь стекло иллюминатора и увидел, что оно покрыто звездами, сверкающими, как бриллианты, на фоне глубокой пурпурной синевы. Среди них сияло солнце, словно было совсем не прочь разделить небеса со своими собратьями.

— Да, действительно странно. — Джонатан и представить не мог, что звезды могут появиться на небе в то же время, когда там светит солнце.

— Это объясняется высотой, — сказал ему Профессор. — Все дело в плотности эфира.

— А-а, — отозвался Джонатан, которого, вообще говоря, удовлетворяло уже одно сознание того, что подобное чудо существует.

Вдалеке на горах лежала огромная туча, и именно к этой туче, темной, раздувшейся и время от времени рокочущей раскатами грома, направлялся воздушный корабль. Он, казалось, опускался к заснеженным склонам, и вскоре его окутал серый туман облаков. За окнами закружился снег, и корабль, поднявшись вновь, нырнув вниз под напором ветра, сел наконец на вершину горы.

Сначала снаружи не было видно ничего, кроме мелькающих снежинок. Затем, в редкие моменты затишья, Джонатан разглядел черный в темно-серую крапинку гранит скалы и лежащий рядом ослепительно белый снег. Здесь, в отвесной стене скалы, виднелось то, что на первый взгляд показалось ему входом в пещеру. Он был, однако, слишком симметричным, слишком четко очерченным, чтобы представлять собой естественный проем. И Джонатан осознал: то, перед чем они сели, — дверь, восточная дверь, как назвал ее Майлз, и за этой дверью лежит страна Бэламния.

Внезапно он подумал, что у него с собой лишь легкая куртка и свитер, которые вряд ли подходят для блуждания по ледникам. Джонатану показалось странным начинать поиски Сквайра Меркла в таком месте, но он уже знал, что в том, что касается поведения эльфов, лучше ничего не предполагать заранее. Так он и поступил.

Майлз поднялся, завернулся в плащ, как будто тонкий материал мог спасти его от пронизывающего ветра и снега, и, надвинув шляпу на лоб, шагнул вперед и исчез. Мгновение спустя Джонатан увидел его на снегу, согнувшегося пополам, в хлопающих и бьющихся на ветру одеждах, резная голова на верхушке его шляпы крутилась и сверкала. Потом летящий снег на одно долгое мгновение полностью скрыл его из вида. Когда они увидели его вновь, он стоял в странной, сгорбленной позе перед дверью и махал в ее сторону правой рукой, словно пытаясь убедить дверь в необходимости распахнуться.

Твикенгем торопливо пробрался вместе с Тримпом к остальным пассажирам и приказал им приготовиться. В проходе воцарился хаос, в котором смешались рюкзаки, куртки, шапки и трости, и этот хаос еще усугублялся тем, что всем хотелось посмотреть, как волшебник жестикулирует перед дверью. Гамп надел куртку Буфо, а Буфо взял шляпу Гампа. Потом они обвинили друг друга в глупости и устроили сложный и необъяснимый обмен различными деталями своего гардероба, длившийся до тех пор, пока оба не почувствовали себя окончательно удовлетворенными; при этом они то и дело бросались к окнам, чтобы посмотреть, что происходит у Майлза.

Тощий волшебник стоял перед дверью, скрестив на груди руки, в развевающихся по ветру темных одеждах, а вокруг него кружился снег. Черная поверхность двери начала медленно бледнеть и словно бы замерцала, как будто на нее направили постепенно усиливающийся свет. Сквозь прозрачную дымку на том месте, где она была, виднелись голубое летнее небо и зеленая трава. В проеме показалась изумленная корова, которая посмотрела на волшебника с прямо-таки написанным на морде недоумением.

— Пора! — крикнул Твикенгем. — Поторопитесь.

Четверо путешественников сошли гуськом по доске на промерзший склон горы.

«Удачи, парни», — были последние слова, которые услышал Джонатан от Твикенгема. Его собственное «до свидания» было унесено ветром, который был пронизывающим и острым, как сосулька. Матерчатая куртка Джонатана, если судить по той пользе, которую она приносила, могла бы с тем же успехом быть рыболовной сетью. Но через несколько секунд все пятеро, согнувшись, прошли в дверной проем и столпились вокруг ошеломленной коровы. Сзади все еще падал снег, и огромные хлопья, пролетев внутрь, опускались на траву луга, на котором они стояли. Проем в скале постепенно поблек, словно направленный на него свет медленно выключился. Воздушный корабль Твикенгема был длинной тенью с крыльями летучей мыши на фоне летящего снега; на глазах у путешественников он неспешно поднялся в воздух и исчез. Ветер прекратил свои завывания, снег перестал лететь в лицо, и Джонатан осознал, что стоит перед железной дверью, врезанной в травянистый склон холма. Вокруг вновь вступило в свои права лето, а самые близкие горы едва виднелись на затянутом голубой дымкой горизонте.

Они стояли посреди пастбища, по щиколотку в клевере, и окружающий воздух был густым от сладковатого запаха круглых пурпурных цветов. Мимо тяжеловесной поступью двигалась дюжина крупных лохматых коров, они жевали траву, вырывая ее из земли огромными пучками, и почти не обращали внимания на путешественников. Открывшаяся дверь и проникший в нее за какое-то мгновение ветер со снегом привели животных в замешательство. То, что дверь внезапно закрылась, положило ему конец. Джонатан восхитился такой невозмутимостью, таким спокойным восприятием необъяснимых или невозможных событий. Он ни за что не смог бы относиться к вещам так философски, как корова.

Однако с дверью у него все получалось довольно неплохо. Его не особенно беспокоило то, что она в некотором смысле была чем-то невозможным — у него уже начало развиваться непринужденное отношение к подобным вещам. Что его беспокоило, так это внезапное осознание того факта, что, после того как они найдут Сквайра и захотят вернуться, им скорее всего будет не так-то легко спуститься с этих невероятных высот в Белых Горах. По сути, он не уделял этой проблеме и половины того внимания, которого она заслуживала. Кроме того, он знал, что, вполне возможно и даже вероятно, они так никогда и не найдут Сквайра.

Пока члены экспедиции снимали с себя куртки, укладывали их в рюкзаки и спускались по коровьей тропе вдоль пастбища, Джонатан расспросил Майлза обо всем этом.

— Что будет теперь делать Твикенгем?

— У него есть свои планы.

— А мы договорились о какой-нибудь встрече? — поинтересовался Джонатан. — Как долго он будет ждать, прежде чем вернется к двери, чтобы забрать нас?

— Я не думаю, что он сделает что-либо подобное. Скорее всего он проведет несколько недель на реке.

— На реке! — воскликнул Профессор, который уловил, к чему клонит Джонатан. — А как, скажи на милость, мы должны отсюда выбираться? В Белых Горах мы замерзнем и превратимся в сосульки.

— Мы пойдем обратно не через Белые Горы, — объяснил Майлз, обходя край лужицы, которая разлилась по участку тропы. В ней было полно жаб, которые с плеском выпрыгивали у них из-под ног.

— Вот в этом уже больше смысла, — одобрил Профессор.

— Не так много, как может показаться, — продолжил Майлз. — Видите ли, после того как мы найдем Сквайра, двери здесь уже не будет.

— А куда она отправится? — шутливо поинтересовался Гамп. — На побережье?

— Возможно, — ответил Майлз. — Дверь, похоже, имеет какое-то отношение к четырем временам года, хотя никто не знает, какое именно. Нам повезло, что мы прошли сквозь нее сейчас. А не то пришлось бы ждать летнего солнцестояния и шанса, что появится северная дверь. А она, знаете ли, может и не появиться.

— «Может не появиться»! — Джонатан начинал волноваться. — Ну это уж слишком. Я не уверен, что нам повезло, когда мы прошли через нее. Как, черт возьми, мы выберемся обратно?

Майлз улыбнулся:

— Мы найдем шар.

— Мне только что пришло в голову, — возразил Джонатан, — что, возможно, Сквайр просто проскочил обратно через ту же самую дверь, через которую он попал сюда. Может, он как раз сейчас сидит в Меркл-Холле и ест клубнику со сливками.

— Может быть, — отозвался Майлз. — Но я так не думаю. Если я правильно понимаю, как действует шар Ламбога, ему пришлось бы немного подождать. А даже если и нет, нам все равно нужно еще кое-что сделать. Я говорил вам еще в Высокой Башне, что все это не так-то просто и нас ждут неприятности.

— По-моему, говорил, — подтвердил Джонатан, внезапно жалея о том, что начал жаловаться. Он никогда не одобрял людей, которые плакались о своей судьбе, а тут сам начал вести себя как нытик.

Тропа прошла, извиваясь, через дубовую рощу, вновь вышла на пастбище, а затем опять скрылась в лесу. Косые лучи солнца проникали между ветками, покрывая землю пятнышками света. Почти в самом начале пути друзья прошли мимо двух домиков, а потом на протяжении доброй мили им не попадалось никакого жилья. Наконец их тропа вышла на другую, которая была уже больше похожа на дорогу и вилась по берегу довольно крупной реки. Ближе к ночи они набрели на небольшую деревушку, где поужинали в относительно приличном трактире.

Джонатан весь день рассеянно удивлялся тому, что на бэламнийских дубах растут точно такие же желуди, как и на дубах в долине реки Ориэль. Он смутно подозревал, что жители Бэламнии будут какими-то не от мира сего, что они будут ходить на руках или у них будут поросячьи пятачки вместо носа. Но оказалось, что жители Бэламнии с виду почти такие же, как те люди, которых он привык видеть. По сути, во всей Бэламнии не было ничего особо магического. Она была очень похожа на любое другое место.

Когда они сели за стол в трактире, первая мысль, пришедшая в голову Джонатану, имела отношение к природе бэламнийского эля. Было бы трагедией, если бы оказалось, что эль здесь еще даже не изобрели или то, что принимают тут за эль, не более чем болотная вода с растворенной в ней грязью или забродивший лук. Эль, однако, был настоящим — он назывался «Старая Амброзия», — и, более того, его подавали холодным, что было приятным сюрпризом в теплый летний вечер.

За столом они немного поспорили о том, стоит ли продолжать путь после ужина. Ночь была такой приятной, что путешественники вполне могли пройти еще миль пять и затем выспаться под звездами. Джонатану, который к этому времени был не прочь совершить пешую прогулку, идея показалась хорошей. У него был дядюшка, который предпринимал подобные прогулки, вооружившись томиком стихов и удочкой, и вся эта затея казалась ему довольно романтичной. Сон под звездами в летнюю ночь вполне соответствовал такой романтике.

Гампа и Буфо эта идея увлекала гораздо меньше, чем Джонатана, и они не замедлили отметить, что и так уже прошагали за этот день добрых десять или двенадцать миль. И что, принимая все это во внимание, очень странно спать под открытым небом, когда под рукой есть такой великолепный трактир. Майлзу было практически все равно, какой вариант выбрать. В разгар спора подали ужин, и это решило все дело. Путешественники расправились с огромным куском говядины, пирогом с грибами и второй пинтой эля, а потом пощипали немного сыра и клубники. После ужина, будучи в чересчур приподнятом настроении, вызванном едой, они приняли предложение трактирщика выпить по рюмочке бренди и по чашечке кофе. В общем и целом, спасение Сквайра оборачивалось довольно веселым времяпрепровождением.

— Ну, ребята, — сказал Майлз, разжигая трубку и потягивая бренди, — нам нужно пройти при свете луны пять миль. Допивайте.

Но Гамп уже спал в своем кресле, а Профессор, хотя со стороны казалось, что он попыхивает трубкой, то и дело вздрагивал и просыпался, а потом опять начинал клевать носом; трубка не выпадала у него изо рта скорее по доброте, чем по какой-либо иной причине. На Джонатана, хоть он и не спал, еда, эль и бренди подействовали таким образом, что мысль отправиться пешком куда бы то ни было казалась ему смехотворной. Завтра они находятся вдоволь, а сегодня им нужно хорошенько выспаться. То, что лень может лишить их шансов найти Сквайра, даже не пришло ему в голову, а если бы и пришло, то вряд ли бы сильно помогло прояснить затуманившиеся к вечеру мозги. По правде говоря, бренди несло в себе некоторый оптимизм. Впервые с тех пор, как Джонатан узнал о характере исчезновения Сквайра, ему показалось, что волшебная страна Бэламния не такая уж и большая — и вполовину не такая большая, чтобы в ней можно было надеяться спрятать кого-то подобного Сквайру. Так что на пять миль больше или на пять миль меньше — это было несущественно.

Незадолго до десяти часов вся компания гуськом поднялась наверх и свалилась на пуховые перины, где и проспала без сновидений до следующего утра. Поднялись путешественники уже после рассвета.

Вместе с солнцем поднялось и облачко некоего сомнения, каким-то образом развеяв сияющий оптимизм предыдущей ночи. Джонатан позволил себе, всего через несколько мгновений после пробуждения, не только пожалеть о милях, которые они не прошли прошлым вечером, но и подумать о том долгом пути, который им придется преодолеть, чтобы наверстать упущенное. Он спросил себя, сколько миль может пройти пешком за один день их небольшой отряд вместе с собакой. По меньшей мере двадцать пять, может, тридцать. Это число показалось ему огромным и испортило настроение. Потом, расслабленно сидя на краю постели и глядя на лежащего на полу Ахава, он начал грезить о городке Твомбли, о своем крыльце и о клубнике, которая именно сейчас должна была стать большой и спелой. От всех этих раздумий, гаданий и грез у него началась жуткая хандра. Но потом, как с ним часто случалось утром через пять минут после пробуждения, Джонатану пришло в голову, что это безрассудство думать в такую рань о чем бы то ни было, будь то грядущий день или предыдущий вечер. От таких мыслей не может не начаться хандра. Возможно, это какой-то физический или химический закон и его можно найти в одной из научных книг Профессора. Так что, натягивая башмаки, Джонатан принялся вместо раздумий насвистывать что-то веселенькое на мотив «Наверху у Пинки-Винки». Ахав открыл один глаз и посмотрел на хозяина. Его вид, казалось, давал понять, что Джонатан мог бы насвистывать что-нибудь другое или, возможно, не свистеть вообще. Потом Ахаву стало ясно, что наступил новый день и они отправляются на поиски приключений. Пес пару раз потянулся на своем коврике и подбежал к двери. Они нашли Профессора и Буфо в холле. Майлз с Гампом были уже внизу и наблюдали за тем, как трактирщик жарит яичницу с ветчиной.

Майлз уже успел сходить на колонку, о чем можно было судить по его прилипшим к голове волосам, и теперь улыбался, глядя в чашку кофе. Гамп исподтишка подмигнул Джонатану и Буфо, которые приближались шаркающими шагами, не спуская глаз со стоящего на плите кофейника.

— Масса путешественников останавливаются в этом трактире, — начал он.

— Их здесь что птиц, — ответил трактирщик.

Гамп кивнул. Джонатану стало интересно, чем именно путешественники напоминают птиц. Возможно, количеством. Гампа это, похоже, не особенно волновало.

— Странных много бывает?

Трактирщик посмотрел на него с изумлением:

— У нас почти не бывает каких-либо других. — Потом он взглянул на Майлза, одетого в оранжево-розовую мантию, и перевел взгляд на Буфо и Гампа, которых с их ростом по пояс взрослому человеку и остроконечными матерчатыми шапочками вполне можно счесть странными. — Куча странных, — добавил он. Прямо пачками ходят.

Гамп опять кивнул. Джонатан видел, к чему ведет этот разговор. Гамп совершенно явно изображал из себя сыщика и пытался незаметно вытянуть из трактирщика все, что тому было известно.

— Держу пари, у вас тут бывают какие-нибудь толстяки, — продолжал Гамп, щурясь и делая глоток кофе.

Джонатан взглянул на Майлза, который, казалось, давился чем-то, — без сомнения, это было реакцией на тонкие методы Гампа.

— Толстяки? — переспросил трактирщик, который, к несчастью, был круглым как бочка. — О чем вы говорите? И не пытайтесь подшучивать надо мной, сэр! добавил он, потрясая своей лопаточкой.

— Ничуть, — заверил его Гамп, сильно удивленный его возбуждением. — Вы меня не так поняли. Мы видели на пороге человека. Потрясающего человека. Огромный, как тележное колесо. И ходит примерно так, как ходило бы колесо, если бы у него были ноги. Что-то вроде походки с поворотом, если вы понимаете, что я имею в виду. Выглядел он так, будто его загрузили в одежду при помощи совка. И у него была потрясающая голова. Заостренная кверху, с чудовищными щеками. А его ноги почти невозможно различить. Они больше походили на стволы деревьев, чем на что-либо другое. И он проделывал одну такую шутку с буханками хлеба — проедал в середине дырку и надевал себе по буханке на каждое запястье, чтобы откусывать от них, взмахивая руками при ходьбе.

Трактирщик подал ветчину и повернулся к Гампу, глядя на него с подозрением:

— И вы обвиняете меня в том, что я имел дела с этим дубоголовым толстяком?

— Он вовсе не был дубоголовым, — решительно вступился за Сквайра Гамп. — Я просто подумал, что он мог проходить мимо. Вот и все.

— А почему вы просто не подошли к нему и не спросили его самого? Буханки хлеба на запястье! И вообще, что это вы затеваете? Кто вас надоумил?

— Надоумил меня? — опять переспросил Гамп.

— Это был Сикорский? — поинтересовался трактирщик. — Что он замышляет? Дубоголовые толстяки, как бы не так! Я из него самого сделаю дубовую голову. Передайте Сикорскому…

— Не знаю я никакого Сикорского, — запротестовал Гамп. — Я просто так говорил, чесал языком. Мы встретили это забавное толстое пугало так, на дороге, и…

— На какой дороге? — перебил его трактирщик, отыгрываясь за учиненный ему Гампом допрос.

— Ну на той, по которой мы пришли сюда.

— Вчера вечером вы сказали, что спустились с лугов, — проницательно заметил трактирщик. — А теперь вы хотите убедить меня в том, что там, наверху, проходит съезд толстяков? Сборище дубоголовых? От всего этого попахивает Сикорским. Передайте ему, чтобы держал свои грязные замыслы при себе. Передайте ему, что Лэйтон Снэйд не такой человек, чтобы с ним можно было шутки шутить, и пусть он забирает своего драгоценного толстяка и отправляется с ним к дьяволу!

Он хлопнул ладонью по крышке плиты, раздался ужасающий грохот, в результате которого из задних комнат вышла его жена.

— Что это за шум? — осведомилась она.

— Это Сикорский, — ответил трактирщик. — Он послал сюда эту банду хулиганов рассказывать нам басни. Вот тот бормочет что-то о толстяках. Похоже, он думает, у нас их больше, чем нужно!

— Ах он так думает! — вскричала женщина. Ее реакция показалась Джонатану довольно странной, и он заподозрил, что этот разговор понемногу становится бессвязным.

Трактирщик все более озлоблялся. Он начал рубить лопаточкой жарящиеся на сковородке яйца, кромсая и разбрасывая их до тех пор, пока они вообще не перестали походить на яичницу.

— Нам лучше пойти доложить Сикорскому, — брякнул Джонатан, чем раз и навсегда исключил любую возможность объясниться. Он пожалел о своих словах сразу же после того, как произнес их.

Трактирщик принялся проклинать Сикорского, Гампа, дубоголовых, Джонатана и вообще почти все, что было под рукой. В результате этого инцидента всех пятерых, что называется, выставили из трактира, и они оказались на дороге, так и не попробовав растерзанную яичницу с ветчиной. Джонатан ругал себя за то, что вступил в разговор. Это стоило ему завтрака, но, поразмыслив, он осознал, что трактирщик был вовсе не плохим парнем. Насколько он мог знать, этот Сикорский — тоже. В целом это было просто неудачное утро.

Буфо весь этот эпизод привел в совершеннейшую ярость.

— Зачем тебе надо было болтать всю эту чушь о толстяке, встреченном на дороге? — спрашивал он Гампа.

— Я его прощупывал, — слабо оправдывался тот. — Нам нужно узнать, где Сквайр, разве нет?

— Так что ж ты, черт возьми, просто не спросил его про Сквайра? Ты что думаешь, что Сквайр мог быть там, переодетый во что-нибудь? «Мы встретили это забавное толстое пугало на дороге», — передразнил его Буфо, имитируя высокий, звонкий голос Гампа. — Замечательный из тебя сыщик. Из-за тебя нас выгнали еще до завтрака!

Гамп начал было возражать, но потом вместо этого надулся. Майлз, однако, пришел ему на выручку:

— Гамп был прав. Нам не следует никому рассказывать, что мы ищем Сквайра. Чем меньше будет сказано, тем лучше.

— Как это? — переспросил все еще злой Буфо. — Если ты хочешь знать, где находится какой-то человек, то лучше всего пойти и спросить об этом. Я никогда не видел, чтобы из подобных уверток вышел какой-либо толк.

— При других обстоятельствах я был бы вынужден с тобой согласиться, но сейчас для нас самым безопасным будет какое-то время не высовываться, если ты понимаешь, о чем я.

— Инкогнито, — пояснил Профессор.

— Вот именно, — подтвердил Майлз. — Мы считаем себя ищейками, господа, но мы можем и ошибаться. Там, где речь идет о гноме, нам лучше ничего не принимать как должное и еще меньше раскрывать.

Все эти разговоры немного подбодрили Гампа, потому что он воспринял их как одобрение своих детективных методов. А вот Буфо они отнюдь не удовлетворили, единственное, что могло бы обрадовать его, так это тарелка яичницы с беконом. Джонатана, которому было противно думать, что даже в Бэламнии они будут находиться под тенью гнома Шелзнака, сложившаяся ситуация по большей части выбивала из колеи. Он надеялся, что если во время поисков Сквайра они встретятся с гномом, то просто натянут ему нос и пойдут дальше своей дорогой. Майлз, очевидно, думал совершенно по-другому.

Они купили себе на какой-то ферме корзинку фруктов, буханку хлеба и немного сыра, и еда здорово их подбодрила. Река, вдоль которой шла дорога, стала шире, и в некоторых местах камень, брошенный с одного берега, не долетел бы до другого. Путники прошли мимо нескольких желобов для спуска бревен, сбегавших с крутого противоположного берега, заросшего лесом, и понаблюдали за тем, как огромные бревна вылетают из их зева и плюхаются в реку, чтобы всплыть ниже по течению. По склону эхом отдавался стук топоров, однако орудующих ими людей не было видно.

— Как вы думаете, это приток большой реки? — поинтересовался Профессор.

— Я бы совсем не удивился, — отозвался Майлз.

— Мы ищем большую реку, не так ли? — Джонатан думал о карте, на которой было указано местонахождение сокровищ. — А может быть, эта река впадает в ту, которая нам нужна. Мы могли бы связать вместе несколько бревен и сделать что-то вроде плота. Мы делали это раньше. И тогда можно было бы спуститься по течению до большой реки.

— Какой большой реки? — спросил Буфо. — Я ничего не слышал ни о какой большой реке.

— Река Твит, — объяснил ему Джонатан. — В устье Твита есть город, который называется Лэндсенд. Мы подумали, что можно поискать Сквайра там.

— Мы так подумали? — голос Буфо звучал удивленно. — Почему?

— Из-за сокровищ. — Джонатан предвкушал возможную реакцию Гампа и Буфо на новость, что у них с Профессором есть информация о том, где находится тайный склад пиратских сокровищ.

— Сокровища! — закричал Буфо.

— Вот именно, — подтвердил Профессор.

— У нас есть вот эта карта, — вставил Джонатан. Потом они с Профессором посвятили обоих коротышек в тайну клада.

— Так что всем достанется по одинаковой доле, — сказал наконец Профессор.

— И одна доля — Сквайру, — добавил Джонатан.

— И одна доля Ахаву! — крикнул Гамп.

Ахав, услышав, что его имя внесли в список пайщиков, так и запрыгал. Гамп нашел на дороге палку и бросил ее как можно дальше вперед. Ахав, который обычно не отличался ловкостью в том, что касалось возни с палками, заразился энтузиазмом Гампа и помчался по дороге туда, где она лежала.

Но когда он добежал до этого места, палки не было видно. Вместо нее прямо посреди дороги сидела кошка. Это была черная кошка, черная как полночь, и она смотрела на Ахава так, словно ей было безразлично, остановится он с ней поболтать или побежит дальше по своим делам. Вид у нее был не особенно дружелюбный. Кладоискательский энтузиазм Ахава словно испарился, и он потрусил обратно к идущим следом Джонатану с компанией. В этой кошке было нечто такое, что было не по душе Джонатану, что-то, что было не совсем правильным. Возможно, ее глаза казались слишком человеческими. А впрочем, возможно, и нет. Возможно, это была игра солнечного света. Никто не разговаривал, пока они проходили мимо кошки, и никто не оборачивался, пока они не оказались примерно в пятидесяти ярдах дальше по дороге. Может быть, это было связано с суеверием.

Гамп первым бросил быстрый взгляд через плечо и почти сразу после этого крикнул: «Эй!» — и встал как вкопанный. Его спутники тоже остановились. На том месте, где была кошка, стояла, опираясь на клюку, скрюченная старуха и смотрела им вслед. Внезапно им показалось, что откуда-то повеяло необычным холодом, хотя в безоблачном небе все так же ярко сияло солнце. Джонатан на какое-то мгновение вообразил, что слышит, как ветерок проносит мимо слабый смех, нечто похожее на перестук падающих сосулек. Профессор поскреб подбородок:

— Она, должно быть, сидела в кустах или что-нибудь в этом духе.

— Давайте пойдем отсюда, — сказал Джонатан, который был не столь уверен в себе. Гамп и Буфо, похоже, были с ним согласны, так что вся компания, включая Профессора, не тратя времени даром, двинулась дальше. Через двадцать шагов, обнаружив, что Майлз не последовал за ними, они остановились и обернулись. Майлз стоял там, где они его оставили, и смотрел на дорогу. В сотне ярдов от него виднелась скрюченная фигура старухи, которая ковыляла прочь, быстро уменьшаясь в размерах.

— Она ходит быстрее, чем можно бы было ожидать, — заметил Джонатан, когда Майлз поравнялся с ними.

— Необычно быстро, — согласился Майлз.

— Надеюсь, она остановится в трактире, — сказал Буфо. — От нее за милю несет Сикорским.

Гамп посмеялся немного, — возможно, от радости, что Буфо уже не так сердится из-за того, что их выкинули из трактира. Однако долго никто не смеялся. Они проделали какую-то часть пути молча, убеждая себя, что старухи — это довольно распространенное явление, с которым можно встретиться во многих странах, включая Бэламнию. Как показалось Джонатану, возможно, немного чересчур распространенное.

Они шли где-то еще час, сознательно пытаясь забыть старуху и ее кошку. Джонатан вновь поднял вопрос насчет плота из бревен, и они достаточно подробно обсудили его; однако пока путешественники шагали по дороге, до них дошло, что у них нет ни веревок, ни инструментов и что они здорово промокнут, вытаскивая эти бревна с середины реки. Кто мог сказать, что их ждет впереди — на дороге или на реке? Может, они поднимутся на следующий холм и обнаружат перед собой реку Твит. Там могут быть стремнины, водопады, плотины и вообще все, что угодно. Вполне может выйти так, что они проведут день строя плот на берегу, а Сквайр Меркл в это время пройдет мимо верхней дорогой. Все может случиться. Поэтому они отказались от идеи построить плот.

Ближе к вечеру дорога стала холмистой. Путникам показалось, что поднимаются они гораздо чаще, чем спускаются, а извивающаяся слева река ушла в глубокий каньон и исчезла из виду. С вершины одного невысокого холма они разглядели в четверти мили восточнее широкую расщелину, должно быть каньон, в котором текла река. Дорога, судя по всему, изгибалась пологой дугой именно в этом направлении, так что Профессор объявил, что они, вероятно, опять подойдут к реке, причем довольно скоро. Им по-прежнему казалось логичным или, по крайней мере, возможным, что река, вдоль которой они идут, рано или поздно вольется в огромную реку Твит, поэтому они старались не очень от нее отдаляться.

В конце дня они все еще бродили по холмам. Один раз дорога свернула и какое-то время шла рядом с глубоким ущельем, по которому неслась их река, бешено бурлящая на камнях. Видя это, Джонатан возблагодарил небеса за то, что он не стал настаивать на своей затее с плотом. Затем дорога опять отклонилась в сторону — через протянувшиеся на много миль луга, крест-накрест прочерченные кое-как подлатанными каменными стенками. То тут, то там на этих лугах виднелись отдельно стоящие группы дубов, в тени которых паслись равнодушные коровы. Джонатан смотрел в оба, чтобы не пропустить пастуха, фермера, рабочего, ремонтирующего изгородь, — кого угодно, кто мог бы сказать им, где находится река Твит. В конце концов, такая река, которая, согласно их сведениям, была настолько широкой, не могла не быть известной большому количеству людей. По сути, настолько большому, что признание в том, что они ее не знают, немедленно навлекло бы на их компанию подозрения. Однако полусонные коровы, похоже, обходились без пастухов, поскольку с одиннадцати до четырех часов путники не встретили на дороге ни одного человека.

Но в четыре часа, взбираясь на особенно крутой холм и обсуждая вероятность того, что им удастся вовремя найти какой-нибудь трактир, чтобы поужинать, путники заметили на вершине человека, который шагал им навстречу небрежной, подпрыгивающей походкой. Этот человек, совершенно очевидно, был бродягой, потому что он нес на плече узелок и на нем было слишком много одежды, принимая во внимание прекрасную погоду. Он начал махать им почти сразу после того, как показался на дороге, бешено вращая руками наподобие мельницы, и остановился, лишь сделав на три или четыре оборота больше, чем было необходимо. На нем была шапочка с козырьком, повернутая набок и надвинутая низко на лоб, так что волосы торчали из-под нее под прямым углом, точно щетина треснувшей щетки.

Гамп подмигнул своим спутникам и помахал незнакомцу двумя пальцами в знак шутливого приветствия.

— Подожди минутку! — предупредил его Буфо, догадавшись, что Гамп вновь собирается сыграть роль сыщика.

Однако Гамп махнул ему рукой, чтобы он замолчал, и с совершенно невинным и небрежным видом приветствовал приближающегося бродягу, который в ответ опять бешено замахал руками — настолько бешено, что Джонатан испугался, что это какой-то сигнал, и оглянулся на дорогу у себя за спиной. Но дорога была пуста; это просто было такое энергичное приветствие.

К своему смятению, Джонатан заметил, что глаза незнакомца вращаются, как два волчка. Он счел это дурным предзнаменованием.

— Добрый день, сэр! — с энтузиазмом воскликнул Гамп.

— Привет, привет, привет! — ответил бродяга, ухмыляясь так, словно сама мысль об их встрече на дороге была потрясающе смешной. — Направляетесь в мою сторону? — Он склонил голову набок и невероятно широко раскрыл глаза.

— А какая это сторона? — спросил Гамп, несомненно пытаясь ему подыграть.

— Вот эта, — был ответ, причем бродяга держал руки таким образом, что его большие и указательные пальцы показывали одновременно четыре направления. — Я хожу повсюду! — с жаром добавил он. Потом, как только Гамп попытался что-то сказать, он крикнул: — А вы? — и захохотал, как безумный.

Джонатан видел, что Буфо вся эта история начинает сильно раздражать. Казалось, ему самому не терпится попытаться исполнить роль сыщика.

— Мы ищем одного человека, — сказал Буфо, отбрасывая осторожность. Человека по имени Сквайр Меркл.

— Миртл? — переспросил бродяга.

— Меркл, — повторил Буфо. — Крупный человек. Очень крупный.

— А, здоровяк! — проницательно заметил бродяга. — Крупный Меркл.

— Вот именно, — вмешался Гамп, видя, что дело пошло. — Толстый как бочка.

— Такой? — спросил безумец, держа руки так, чтобы показать возможную окружность бочки.

— Точно такой. И примерно моего роста. И с головой, которая на макушке как бы заостряется.

— Вот так! — со счастливым видом выкрикнул бродяга, показывая руками заострение на собственной голове; его палка висела в это время на узелке, который он удерживал подбородком.

— Абсолютно точно, и он ходил вот так. — Гамп торжественно прошелся по кругу, подражая шаркающей походке похожего на пирамиду Сквайра, с его болтающимися в воздухе и описывающими окружности руками.

— Вот так, — сказал безумец, опуская свой узелок на дорогу и следуя примеру Гампа.

— Точно! — вскричал Гамп. — Это Сквайр, тютелька в тютельку. Так, значит, вы его видели!

— Кого? — бродяга продолжал расхаживать, имитируя Сквайра.

— Сквайра Меркла! — вспылил Буфо. — Вы видели этого проклятого Сквайра?!

— Крупного человека?

— Крупного, как слонопотам! — в ярости крикнул Буфо. — Крупного, как гиппополот!

— Я его не видел, — сказал бедный бродяга, прекращая свои ужимки.

— А где находится река Твит, приятель? — спросил Майлз дружеским тоном.

Бродяга, посмотрев на него, оживился:

— Твит?

— Вот именно, — подтвердил Майлз. — Река Твит.

— Которая щебечет, как птичка? — уточнил бродяга, неспешно возобновляя очень удачное подражание Сквайру. Он медленно помахал руками, а потом несколько мгновений хлопал ими, как птица крыльями, крича: — Твит, твит.

— Черт! — выругался Буфо.

— Нам лучше доложить об этом Сикорскому, — сказал Джонатан Профессору.

Разговор, как и в случае с трактирщиком, зашел в тупик, и Джонатану показалось, что упоминание о Сикорском станет для него достойным завершением. Профессор, по-видимому, придерживался такого же мнения, потому что в ответ на шуточку Джонатана он рассмеялся и кивнул. Однако безумец внезапно перестал хлопать руками. Либо он не видел ничего смешного в том, что Джонатан упомянул пресловутого Сикорского, либо вдруг устал от этого допроса. Он подхватил с дороги свой узелок, сдвинул козырек шапочки на другое ухо и, не оглядываясь, побежал прочь с холма.

Майлз почесал подбородок. Буфо и Гамп были потрясены. Примерно то же можно было сказать о Джонатане с Профессором.

— Ну провалиться мне на этом месте, — сказал Профессор, пока они стояли и смотрели на убегающего бродягу. — Как вы думаете, что его спугнуло?

— Сикорский? — спросил Джонатан.

— Это кажется маловероятным, не так ли? — заметил Майлз. — Если только этот Сикорский не какой-нибудь местный барон, губернатор или что-нибудь в этом духе. Возможно, нам следует использовать его имя несколько более осмотрительно.

— Возможно, — согласился Джонатан. Ему внезапно пришло в голову, что у человеческого имени и обезьяньего костюма очень много общего. Оба, похоже, обладали властью обращать людей в бегство. В свете этого открытия Джонатан был рад, что они с Профессором оставили свои костюмы в Меркл-Холле. Зачем таскать их по всей Бэламнии, когда простое упоминание смехотворного имени Сикорского имело тот же самый эффект?

Они прошли последние двадцать пять ярдов, отделявшие их от вершины холма, и Буфо с Гампом всю дорогу мрачно бубнили что-то насчет невозможности вести хотя бы умеренно успешное расследование в этой стране. Джонатан был вынужден признать, что, принимая все во внимание, они правы, и его так и подмывало предложить начать поиски какого-нибудь места, где можно будет поесть. У них остался от завтрака кусок сыра, но он весь день пролежал на жаре в рюкзаке и к этому времени был мягким и маслянистым. Сейчас от него шел запах, похожий на тот, что шел из пузырей, булькающих на открытых участках болот под Высокой Башней.

Джонатан как раз бросал куски сыра стайке заинтересовавшихся им птиц, когда путники достигли вершины холма. Холодный ветер взъерошил его волосы, ветер, насыщенный знакомым затхлым, травянистым запахом реки. Там, внизу, он увидел медленно извивавшуюся по дну долины реку, ширина которой достигала, должно быть, двадцати пяти миль, — громадную неторопливую древнюю реку, по сравнению с которой Ориэль казалась стремительным горным ручейком. В свете неподвижного полуденного солнца ее поверхность казалась мирной и безмятежной, и вода выглядела такой же спокойной и мутной, как в дождевой луже посреди поля. Вдоль берегов, спускаясь к воде, росли ивы, тополя и огромные, пригнувшиеся к земле перечные деревья. В полумиле ниже по течению виднелось устье ее притока, вдоль которого они шли. Из него в большую реку выплыло множество бревен, образовав у берега настоящий затор. По нему скакало полдюжины человек, стараясь связать бревна вместе. Другие люди, работающие на берегу, лебедкой вытаскивали эти связки из реки. Сзади вяло дымился тупой купол мусоросжигателя; белый дым и пепел медленно плыли вперед, повисали в воздухе над лесопилкой и постепенно таяли.

Примерно в четверти мили вверх по реке стояла приличных размеров деревня, расположившаяся вдоль берега и вверх по склону возвышающихся над ним холмов. В реку выдавалась дюжина пирсов, на которых горами стояли ящики, лежали сети и поваленный лес. Вдоль идущей по краю берега дороги протянулся длинный открытый рынок, и создавалось впечатление, что чуть ли не половина деревни расхаживает между лотков с продуктами и рыбой. Сама же деревня была приятным смешением белых, обитых дранкой домов, плетней и грунтовых дорог.

У одного из пирсов стоял большой пароход с широким гребным колесом у кормы, так что все пятеро путешественников направились именно к этому пирсу. По дороге они прошли мимо знака, который гласил: «РЕЧНАЯ ДЕРЕВНЯ ТВИТ», и другого, который указывал вниз по течению и на котором было написано: «ЛЭНДСЕНД — 125 МИЛЬ». Это, похоже, давало ответ на несколько неотложных вопросов. Путешественники почти сразу договорились, что если пароход идет до Лэндсенда, они попытаются забронировать на нем места. Если ехать, то это не так уж и далеко. По сути, Джонатан начал пересматривать свои взгляды относительно мудрости пеших прогулок своего дядюшки. Похоже, существовала большая разница между ходьбой пешком с целью развлечения и ходьбой, предпринимаемой с целью прибытия в определенное место. В первом случае все было проникнуто приятным духом необязательности, позволяющим отвлечься на то, что тебя интересует; во втором — это уже смахивало на работу. При этом его вдвойне раздражало то, что место назначения в конце концов было неизвестно, что в принципе было возможно. И вполне возможно, что этого места вообще не существует или что они его прошли, сами того не заметив, вчера днем, и все дальнейшие блуждания будут бесцельными и случайными. И правда заключалась в том, что они не видели никаких указаний на то, что здесь, возле речной деревни Твит, они были на дюйм или на час ближе к тому, чтобы найти Сквайра, чем тогда, когда летели на воздушном корабле высоко над Белыми Горами. По крайней мере, на борту парохода у них будет то преимущество, что их будут везти; у них появится какое-то направление. И по-видимому, это устраивало всех пятерых.

Им повезло. «Королева Джамока» отправлялась на следующее утро в Лэндсенд, и пассажиров на борту было совсем немного. Капитан, казалось, был весьма удивлен тем, что все пятеро хотят проделать такое путешествие; проводив их к четырем смежным каютам на средней палубе, он предложил путешественникам провести ночь на борту.

— Мы отплываем на рассвете, — сообщил он, по-деловому разглядывая их, что бы ни случилось.

— А чего вы ожидаете? — спросил Джонатан, которого удивило это странное заявление.

— Ничего, — ответил капитан. — Не обращайте внимания на слухи, парни. Слухи еще не потопили ни одного моего судна.

С этими словами он повернулся и, покачивая головой, тяжело зашагал к мостику.

— Что, черт возьми, все это значило? — полюбопытствовал Джонатан.

— Кто знает, — откликнулся Профессор. — На какое-то мгновение я испугался, что ты собираешься упомянуть Сикорского. Для капитана, похоже, это было бы ударом.

— Я думал об этом, — признался Джонатан, — но у меня создалось такое же впечатление. Мне не хотелось, чтобы все мы оказались в реке. Здесь нам лучше проявлять осторожность.

— Ты прав, — согласился Майлз, выбирая себе одну из кают. Буфо с Гампом заняли вторую, а Джонатану с Профессором достались третья и четвертая.

Когда через полчаса они встретились на палубе, солнце уже исчезало в верховьях реки. Оно казалось невероятно огромным; начав опускаться за горизонт на востоке, оно скрылось из виду, понемногу исчезая в оранжевом мерцании за широкой рекой. Какое-то время речная вода сверкала отраженным солнечным светом, а затем, когда верхний полукруг садящегося солнца пропал за горизонтом, померкла и, потемнев, приобрела зеленый цвет.

Ночь, казалось, опускалась на землю столь же быстро, поэтому пятеро друзей, стуча каблуками, сбежали по трапу и направились к городку в поисках трактира. Они миновали затихший к этому времени открытый рынок, большинство повозок и лавочек на котором было закрыто брезентом или ставнями. Несколько зеленщиков возились со своим товаром, и две-три усталые женщины тащили в ночь пустые тачки. Опустевший рынок выглядел заброшенным, и это впечатление еще более усиливалось криками птиц, расхаживающих по земле и подбирающих кусочки фруктов и рыбы, валяющиеся на дороге. Со стороны реки поднялся ветер, несущий с собой запах затхлости, влаги и тины, и с этим ветром появились первые, серые и холодные, струйки тумана. Ночь обещала быть темной, и у пятерых путешественников не было никакого желания задерживаться на пустынной улице.

Однако через квартал, где река уже не была видна, все казалось немного другим. Из открытых дверей домов лился свет, и улицы были заполнены людьми, неторопливо прогуливающимися по тротуарам или поспешно вбегающими и выбегающими из таверн и кафе. В окне одного темного кафе, откуда доносились фортепианная музыка и клубы дыма, висела большая табличка, обещающая «Лучшую еду в городе». Надпись: «В городе» была зачеркнута, и под ней было нацарапано — «где угодно», а потом и это исправление было перечеркнуто. Как предположил Джонатан, «лучшая еда» — это звучало достаточно убедительно. Добавление «где угодно» было излишним.

Решив поверить в то, что написанное на вывеске хотя бы отчасти истинно, они пересекли улицу и направились в кафе. Профессор заметил, что музыка в нем звучит довольно громко, чтобы обстановку можно было назвать комфортной, и что шум плохо влияет на пищеварение. Майлз с ним согласился, но Буфо и Гамп заявили, что голодны как волки, и настояли на том, чтобы по меньшей мере прочитать меню.

Однако не успели они дойти и до середины улицы, как из дымного дверного проема вывалился выглядевший оборванцем лесоруб. Вскочив с диким воплем на ноги, он опять ринулся в помещение, крича что-то насчет грязных обманщиков и мрази. Буфо и Гамп решили, что вывеска, вероятно, в любом случае абсолютно не соответствует истине. Поэтому они обошли это кафе стороной и направились дальше по улице в надежде найти какую-нибудь не такую шумную таверну.

Примерно в это время их нагнал завиток тумана, который плыл по дороге, подгоняемый ночным ветерком, за ним последовал более плотный туман, который ослаблял свет, льющийся от уличных фонарей и из дверных проемов. Он словно приглушал смех, музыку и шум, доносящиеся из таверн. Друзья остановились перед одной из них, которая носила загадочное название «Старые Тени». Здесь обещали вместе с едой еще и развлечения. К окну был приклеен потрепанный, когда-то ярко раскрашенный плакат, объявляющий о выступлении фокусника-иллюзиониста. «Зиппо, выдающийся Волшебник» — гласил плакат, на котором была видна картинка, изображающая выдающегося Зиппо в тот момент, когда он протыкает закрученными, как штопор, шпагами женщину, спящую в сделанном из сосновых досок ящике.

Майлзу внушал отвращение как этот плакат, так и сама мысль о салонной магии, но это было как раз то, что любил Джонатан. По сути, чем более экстравагантным и неправдоподобным был плакат, чем более дешевыми и кричащими были его краски, тем больше они его привлекали. То, что Майлз все-таки последовал за остальными внутрь, было заслугой меню, в котором значились суп из стручков, жареные речные кальмары и устрицы в лимонном соусе, подаваемые на одной створке раковины.

Столы стояли перед сценой, закрытой странным занавесом, на котором было выткано изображение полуразрушенного дворца. Перед дворцом виднелась длинная линия лежащих скелетов, которые некогда, очевидно, стояли в ряд, словно костяшки домино, а затем так были и оставлены, когда в них не было больше нужды. Каждый из них лежал со смешанным выражением ужаса и изумления на лице, глядя невидящим взглядом на фигуру в капюшоне, вырисовывающуюся в освещенном окне стоящего сзади дворца. От этого занавеса у Джонатана мурашки побежали по спине, но он был вынужден признать, что это как раз такая вещь, которая может служить декорацией для магического представления.

Когда им подали еду, она оказалась почти такой же чудной, как изображенная на занавесе сцена. Джонатану принесли большую миску темного дымящегося супа со стручками, в котором плавали жутковатые морские существа — мидии, устрицы, ухмыляющиеся креветки и мелкие крабы. Этот суп напомнил ему сваренное содержимое оставшейся после прилива лужи. У Майлза была тарелка с жареными детенышами речного кальмара — выглядящими резиновыми тварями с западающими в душу глазами; все они плавали в масле, перемешанном с лимонным соком. Профессор сидел перед мешаниной из не поддающихся опознанию щупалец и каких-то ребристых кусков на гарнире из риса. Буфо и Гамп, посмеиваясь и тыча пальцами в разные диковинные блюда, заказали себе бифштекс с жареной картошкой.

— В бифштексе с картошкой нет никаких сюрпризов, — сказал Джонатан, пытаясь прежде всего убедить самого себя в том, что он поступил правильно, заказав местное блюдо.

— Ты можешь повторить это еще раз, — откликнулся Буфо, отрезая себе большой кусок бифштекса с кровью. — Что это тут за дьявольщина? — Он указал своей вилкой на необычный конец морского огурца, высунувшийся из тарелки Джонатана. — Мне кажется, тут не обойтись без неприятностей.

— Отнюдь нет, — заверил его Джонатан, мужественно разрезая упомянутый деликатес. — На самом деле это — сплошной восторг.

Он быстро залил кусок огурца глотком эля. Буфо это, похоже, не убедило.

Свет в зале померк, раздались звуки пианино, и маг Зигшо, пригнувшись, вынырнул из-под занавеса и начал отвешивать публике многочисленные поклоны. Он не очень-то походил на усатого волшебника, изображенного на плакате. Он не только был значительно ниже ростом и толще; в нем даже приблизительно не ощущалось загадочности и мрачной целеустремленности. Зиппо казался не очень старым, но носил парик с пробором посредине, первоначально предназначавшийся для человека, голова которого была в два раза меньше, чем у него. Майлз, которому это зрелище внушало крайнее отвращение, вжался в свой стул, словно для того, чтобы в нем не опознали одного из коллег Зиппо.

Само представление, в общем и целом, было не таким уж плохим. Колдун выкатил на сцену огромную механическую рыбу, которая была чудесным творением, состоящим из сверкающей чешуи и пылающих стеклянных глаз. Из открытого рта рыбы появился рой зеленых бабочек, которые некоторое время порхали по сцене, а потом вылетели через дверь в туманную ночь. За бабочками последовали мерцающие пузыри, а затем, выглянув из потока пузырей, наружу выбралась маленькая крылатая свинка. Она два раза хрюкнула и полетела между столиками. Джонатан никогда не видел ничего подобного.

Он повернулся к Майлзу:

— Вот это настоящая магия!

Гамп и Буфо кивнули, благоговейно соглашаясь с его оценкой. Профессор только хмыкнул.

— Кто-то просовывает всякий хлам через рот рыбы с часовым механизмом, буркнул Майлз. Однако, если на него не произвели впечатления методы Зиппо, он явно одобрял результаты, поскольку поднес палец к губам и кивал головой, глядя на сцену.

Зиппо изображал разные чудеса, и рот рыбьей головы ритмично закрывался и открывался вновь и вновь, как будто готовясь изрыгнуть что-то необыкновенное. Наконец из него выплыл небольшой шарик размером с игральный; он парил в воздухе, поднимаясь и опускаясь, точно лист на ветру. На мгновение зависнув, он затем взмыл к закопченному потолку, по дороге увеличиваясь в объеме. Сначала он стал размером с яблоко, потом — с человеческую голову, а затем изумительным образом превратился в огромный бумажный цветок. Из зева этого цветка посыпались золотые блестки, сверкающие в свете рампы, как летний дождь. Центр цветка, пурпурный, словно полуночное небо, был окружен тысячью лепестков — оранжево-розовых, серебристых, аквамариновых, сияюще-бирюзовых и изумрудных, точно небывалая магическая роза с Чудесных островов Королевства Океании.

Пока все охали и ахали над висящим в воздухе цветком, из разверстого рта рыбы неспешно вылетела еще сотня крошечных круглых бутонов, которые медленно поплыли, подгоняемые потоками воздуха. Джонатан вздрогнул, почувствовав, как один из них коснулся его носа. Другой, по-видимому с каким-то изъяном, упал с плеском в остатки его супа и распустился там среди морских ракушек, экзоскелетов и крабьих клешней неправдоподобного варева. Через мгновение воздух заполнился странными бумажными цветами. Там были охапки голубой сирени и пучки крошечных фиалок. Ирисы размером с тарелку медленно меняли цвета, бледнея и превращаясь из темно-малиновых и синих в розовые и лавандовые. Затем они один за другим неспешно съежились так, что стали напоминать влажные ленточки пурпурной резины, и начали безжизненно падать на пол и столы, словно грустные маленькие червячки. Таверна после исчезновения чудесных воздушных цветов показалась какой-то печальной и пустой. Джонатан выловил одну из ленточек из своего стакана с пивом и осмотрел ее.

— Гелиевые бутоны, — подсказал Профессор. — С востока. На самом деле это очень просто.

Майлз кивнул. Он, похоже, опять остался доволен эффектом, произведенным последним трюком Зиппо. Джонатан решил раздобыть себе магических бутонов тысячу или две, чтобы можно было выпускать пригоршню каждый раз, когда ему захочется, и чтобы они не заканчивались.

После этого в представлении уже больше не было ничего особенного. Если у Зиппо и был какой-то недостаток как у устроителя подобных зрелищ, так это то, что он исполнил свой лучший номер в середине, в результате чего остаток вечера, казалось, шел по убывающей. Зиппо выкатил заявленный в программе сосновый ящик и воткнул в него, по-видимому в тело лежащей в нем женщины то ли спящей, то ли мертвой, — множество разноцветных шпаг. Потом он вытащил из бездонной шляпы кучу самых разных животных и запихнул всех себе в штаны. Потом снял ботинок, вытащил из него всю компанию, засунул зверюшек одного за другим за пазуху и с величайшим задором опять достал их из огромного кармана своего фрака. После этого они исчезали в его ухе и были с превеликим трудом извлечены из его рта. Этот трюк, как понял Джонатан, вполне мог продолжаться всю ночь, и уже начало казаться, что так оно и будет. Но тут пара кошачьих воплей, раздавшихся из-под неосвещенной дальней части зала, несколько умерили энтузиазм Зиппо. Вслед за этим он махал, перетасовывал и манипулировал колодой карт, выуживая их из ушей ухмыляющихся зрителей включая Гампа, — сидящих неподалеку от сцены.

В конце вечера Зиппо достал ступку с пестиком и попросил добровольца из публики одолжить ему часы. Джонатан, успевший к этому времени раззадориться, выхватил свои, купленные недавно в магазине Бизла, и подал их молчаливому Зиппо, который немедленно бросил часы в ступку и растер в порошок. Пока он трудился над содержимым ступки, оттуда выскочили одна или две пружины и запрыгали по сцене. Наконец фокусник предъявил вопящим зрителям небольшую кучу искореженных обломков металла, осколков стекла и перекрученных колесиков. Джонатан отнесся к этому с пониманием. Совершенно очевидно, это и было то, что называют искусством иллюзиониста, ловкостью рук. В ступку, несомненно, отправились какие-нибудь старые, бросовые, сломанные часы, а часы Джонатана находились в рукаве Зиппо.

Тем временем фокусник вытащил кричаще-яркий платок и помахал им над тем, что осталось от часов, другой рукой чертя какие-то паучьи знаки.

— Фокус, покус, мулиокус! — воскликнул он и, взмахнув шарфом, открыл взорам публики все те же обращенные в прах останки, которые некогда были карманными часами.

Зрители подозрительно загудели и засмеялись. Джонатан, все еще готовый поддержать игру, засмеялся вместе со всеми. Однако он заметил, что Майлз почему-то не видит в этом трюке ничего смешного. Возможно, подумал Джонатан, потому, что Майлзу не по вкусу такие очевидные салонные фокусы.

Зиппо вновь взмахнул платком над ступкой и получил тот же самый результат. Он еще раз помахал платком и прокричал свою абракадабру, и опять все увидели лишь кучу деталей от разбитых часов. После третьего взмаха смех в зале стал стихать, похоже, не потому, что зрители опасались, что Джонатану придется распрощаться со своим хронометром, а потому, что трюк с растолченными в ступке часами быстро становился таким же занудным, как извлечение зверей из шляпы.

По сути, готовность Джонатана не портить чужую игру начинала ослабевать — так же как и еще недавно энергичные взмахи Зиппо. Потом из-за занавеса вышла на цыпочках женщина из соснового ящика, размахивая буханкой черствого хлеба.

Зиппо на мгновение остановился, бросил на публику взгляд, выражающий притворное удивление, и, разломав буханку пополам, ко всеобщему изумлению, извлек из нее карманные часы. Зрители закричали и зааплодировали, а Зиппо положил часы в небольшой бархатный мешочек и передал их Джонатану.

После этого он начал кланяться направо и налево, кивая Джонатану, который с удовлетворенным видом положил мешочек в карман рубашки, не потрудившись заглянуть внутрь. В конце концов, он же не собирался ставить под сомнение мастерство Зиппо. В общем и целом, этот фокусник казался не менее потрясающим, чем любой другой из тех, кого видел Джонатан, разумеется, не считая Майлза, который был самым настоящим волшебником.

Зиппо исчез за странным занавесом. По мере того как гас свет на сцене, занавес начал светиться. Линия лежащих скелетов и глаза существа в капюшоне, виднеющегося в окне замка, засияли, словно морская пена в лунном свете. У публики, включая Майлза, вырвался вздох ужаса и удивления, потому что скелеты один за другим поднялись на ноги и дергающейся походкой направились к темной двери замка; существо же в окне как будто поблекло и растворилось в темноте ночи, царящей за его спиной. Когда в таверне зажглись настенные лампы и зрители начали, щурясь, оглядывать задымленный зал, на занавесе был изображен пустынный, усеянный камнями ночной пейзаж с замком, двери и окна которого были темны, как в преисподней.

Всеобщее изумление, однако, быстро улеглось, и воздух наполнился звоном стекла и стуком тарелок, а также криками, призывающими принести эля и вина.

— Ну, — повернулся Джонатан к Профессору, — это был высший класс.

— Действительно, — согласился Профессор, — неплохое представление. Я просто потрясен этим последним трюком с занавесом. Все остальное было ничто по сравнению с этим. Очень мило, заметь. И довольно умно придумано. Но, как сказал Майлз, большинство фокусов основывалось на том, что кто-то просовывал разные вещи через рот механической рыбы.

— В большинстве случаев — да, — согласился Майлз. — Покажи-ка мне свои часы, Джонатан.

Джонатан вытащил из кармана рубашки маленький мешочек и передал его вместе с содержимым Майлзу, который вытряхнул часы на руку и мрачно посмотрел на них.

— Твои? — спросил он, показав ему болтающиеся на куске бечевки латунные часы самого плачевного вида.

— Нет! — вскричал Джонатан, хватая часы и осматривая их. Поперек стекла шла трещина, а одной стрелки вообще не было. Покрутив головку часов, он услышал скрип и скрежет трущихся друг о друга деталей сломанного механизма.

— Продано! — крикнул Профессор, хлопая ладонью по крышке стола.

Джонатан передал часы Буфо и Гампу, которым не терпелось взглянуть на них, а сам вместе с Профессором, движимый той же мыслью, поднялся на сцену и нырнул под занавес. За ним была небольшая комнатка, пустая. Если не считать проткнутого шпагами соснового ящика. От нее в сторону тыльной части таверны шел коридор, который вел к нескольким задним комнатам, все они были пусты, за исключением последней. Там сгорбленный низкорослый человечек угрюмо протирал тряпкой грязный деревянный пол.

— Где Зиппо? — спросил Джонатан.

— Вышел.

— Дьявольщина! — крикнул Профессор, который, по правде говоря, был еще больше взбешен, чем Джонатан. — Куда он пошел?

— Не знаю. — Человечек плеснул на пол мыльной воды и начал размазывать ее повсюду шваброй. — Просто выбежал после представления. Не сказал почему. Сказал, что вернется завтра вечером.

— Не сказал почему? — взорвался Профессор Вурцл. — Разумеется, он не сказал почему! Он обманом выманил у этого человека часы.

Мойщик полов кивнул и продолжал заниматься своим делом, как если бы Профессор сделал замечание о погоде или высморкался.

— Это не в первый раз. Зиппо — большой мастак, когда речь идет о колоде карт, но вот часы отдать те же — это у него не очень-то получается. Путает, что куда. Он не виноват. У человека должно быть время, чтобы поучиться.

— Ну, — заметил Джонатан, уже почти примирившийся с потерей своих часов, — сегодня он неплохо потренировался на моих.

— Вернее, стащил их. — Профессор отнесся к этому происшествию не так философски.

Но, впрочем, обоим было абсолютно ясно, что маленький мойщик со своей шваброй и ведром с грязной водой никоим образом не может нести ответственность за утраченные часы. Поэтому они вернулись по коридору обратно и, поднырнув под занавес, оказались в зале, где Гамп, Буфо и Майлз сидели над своим кофе. Две полные чашки стояли перед стульями Джонатана и Профессора.

— Дайте-ка попробую догадаться, — сказал Майлз. — Он исчез. Вернется лишь завтра днем.

— Завтра вечером, — поправил его Джонатан.

— Скорее всего завтра утром, — предположил Майлз. — После того как отчалит пароход. Я видел, что он бросил в ступку не те часы. Но думаю, что он сам понял это только после того, как растолок их в порошок. Хорошо еще, что его ассистентка не дремала. Это на какое-то время сбило меня с толку. Возможно, он сделал эту ошибку уже не в первый раз.

— Именно это сказал нам уборщик.

Джонатан смотрел на дешевые, сломанные, подмененные часы. Когда он поднес их к уху и потряс, то услышал, что внутри что-то постукивает и шуршит. Он открыл крышку складным ножом. Часы были наполовину заполнены песком. В них вообще не было механизма, ни единой шестеренки.

— Это песок времени, — заметил Гамп, когда Джонатан высыпал содержимое часов в маленькую пирамидку на столе.

— Вытащи заводную головку, — предложил Буфо, не желая отставать от Гампа. — Ты сможешь подвесить их на веревочку и использовать как песочные часы.

— Точно, — подхватил Гамп, — но их можно использовать только один раз.

— Он сможет наполнить их заново, — голос Буфо звучал раздраженно.

— Через эту маленькую дырочку? — поинтересовался Гамп.

— Нет! Он снимет эту чертову крышку!

— Ну все равно он потеряет уйму песка. Он весь высыплется ему на ботинки. Его песочные часы будут идти все быстрее и быстрее. Они и гроша ломаного не будут стоить.

— Может быть, он найдет новый песок. — Буфо был вне себя. — Вытащит пригоршню из реки Твит.

— Мокрый песок, — отозвался Гамп. — Если вытащить песок из реки Твит, он будет мокрым. Он не будет сыпаться из часов, и к тому же они позеленеют. Вот тебе и твои драгоценные песочные часы. Сплошная рухлядь!

У Буфо был такой вид, словно он вот-вот взорвется. Джонатан отдал ему часы и сказал:

— Ты можешь попытаться сделать с ними что-нибудь, если хочешь. Но, возможно, лучше будет их использовать как кошелек для монет или грузило для лески.

Буфо вытащил из кармана полдоллара и, похоже, остался очень доволен тем, что монета идеально помещается в корпусе часов.

— Я буду использовать их как потайное отделение. — Он закрыл часы, в которых лежали его пятьдесят центов. — Если на нас нападут по дороге разбойники, им ни за что не придет в голову искать деньги в карманных часах. И у меня останутся эти полдоллара. Я обведу этих бандитов вокруг пальца.

Гамп не мог больше сдерживаться.

— Разбойники! — закричал он. — Обведешь их вокруг пальца! Это примерно такая же чушь, как и идея с песочными часами. Как будто эти грязные бандиты не украдут твои часы вместе с кошельком.

— Тогда я тресну их этими часами по голове. — Буфо быстро прокрутил болтающимися на бечевке часами небольшой круг. — А потом загипнотизирую разбойников вот так. — И он покачал часами перед лицом Гампа, пару раз стукнув ими его по носу.

— Каланча, каланча, каланча! — багровея, крикнул Гамп, который знал, что это слово скорее, чем что-либо другое, выведет Буфо из равновесия.

— Джентльмены! — одернул их Профессор, выше всего на свете ставящий достоинство.

Гамп и Буфо поняли намек и угомонились, хотя в течение следующих десяти минут время от времени корчили друг другу рожи. Буфо упорствовал в том, чтобы выставлять болтающиеся на бечевке часы в сторону Гампа и шептать на манер мага Зиппо: «Фокус, покус, мулиокус».

Они ушли уже после полуночи. На борту парохода им нечем было заняться, кроме как спать, поэтому путешественники постарались выжать все возможное из вечера в таверне. На улице их окутал серый туман. Ветра почти не было, и туман висел в воздухе, сырой и холодный, заглушая ночные звуки. Уличные фонари мерцали сквозь полутьму неестественным светом. Столбы, на которых они висели, терялись в тумане, и казалось, что лампы плавают там в неподвижном влажном воздухе, освещая землю бледными лучами, точно окутанные облаками маленькие луны. Шаги звонко отдавались по булыжной мостовой, а где-то сзади меланхолично бренчало пианино — последнее напоминание о вечерней программе развлечений в таверне, которая к этому времени должна была быть уже почти пустой.

Мимо пятерых друзей, цокая копытами, прошла лошадь без всадника, она вынырнула из тумана в нескольких ярдах впереди них, а потом так же внезапно исчезла, и стук ее подков, ударяющихся о мостовую, медленно затих вдали.

Путники на какое-то мгновение остановились на углу и в молчании прочитали поблекшую и облезшую табличку с названием улицы — просто чтобы убедиться, что они возвращаются той же самой дорогой, которой шли раньше. Джонатану эта ночь показалась какой-то тоскливой, в общем и целом достаточно романтичной, но вызывающей у него чувство некоторой заброшенности. Она словно напомнила ему, что он находится далеко от городка Твомбли и Верхней Долины. Тишина и туман казались ему почти одним и тем же, как если бы туман был видимой, висящей тишиной. И Джонатану пришло в голову, что та белая устало бредущая лошадь, что появилась и исчезла в тумане, на самом деле никуда не шла, что она была чем-то вроде ночной тени, которая бродила взад-вперед по промозглым аллеям, следуя за звуком своих собственных цокающих копыт.

За то показавшееся Джонатану странно долгим время, что он простоял у таблички с названием улицы, он начал различать раздающийся вдали постукивающий звук — звук трости, ударяющейся о тротуар или мостовую. Постукивание становилось громче, приближалось, а пятеро друзей стояли, не говоря ни слова, под облупившейся деревянной табличкой в рассеянном свете масляного фонаря и ждали то, что двигалось в их сторону. Никаких других звуков не было слышно.

Постукивание набирало силу — «тук-тук-тук», а потом внезапно превратилось в глухой деревянный гул: это тот, кто шагал вдали, окутанный туманом, пересек дощатый настил; потом на мгновение наступила тишина, за которой вновь послышалось «тук-тук-тук» трости по булыжной мостовой. Пахнущий тиной речной туман закружился вокруг путников, хотя ветра по-прежнему не было, и Джонатан поплотнее запахнул свою матерчатую куртку и вгляделся в освещенный светом фонарей туман.

Из мрака выросла темная тень, которая направилась наискосок через лежащую перед ними улицу, — гном в шляпе с обвисшими полями и черном плаще, постукивающий при ходьбе тростью с латунным наконечником. Его лицо было скрыто в тени шляпы, и он курил длинную странную трубку, чашечка которой мерцала в темноте и один за Другим испускала клубы дыма, который расплывался, вился и, как показалось Джонатану, улетал ввысь, точно тени огромных летучих мышей. Но от него не пахло табаком, лишь водорослями, гниющими древесными корнями и глубокими реками, катящими свои воды к морю. Ничто из этого почему-то не удивляло Джонатана. По правде говоря, его удивило бы что-нибудь другое.

Гном со своей мерцающей трубкой и постукивающей тростью растворился в темноте и исчез. Джонатан повернулся к Профессору, но по выражению его лица понял, что говорить тут почти нечего. У Гампа и Буфо был такой вид, точно они присутствовали при повешении. На лице Майлза было особенно мрачное и расчетливое выражение. Вся компания как один человек направилась к улице, идущей вдоль берега реки; Буфо с Гампом шли первыми, Джонатан замыкающим. Пока они шагали, он разрывался между настойчивым желанием оглянуться через плечо и не менее настойчивым желанием броситься бежать обратно к причалу. Он испытывал ужасающее ощущение, что в любой момент ему на плечо может опуститься иссохшая рука, и воображал, что слышит меньше чем в футе у себя за спиной шорох юбок и затрудненное дыхание. Обернуться и посмотреть было так же страшно, как не смотреть, и хотя Джонатан убеждал себя, что все это игра воображения, он знал, что это не так, что кто-то или что-то стало шестым членом их компании.

Если бы, думал он, они могли дойти до берега, если бы они могли завернуть за угол и оказаться на территории открытого рынка, то, что бы это ни было, оно не стало бы за ними следовать — в этом он был уверен. Оно растворилось бы в тумане, исчезло, как все остальные тени, в темной, туманной ночи.

Угол, словно во сне, казалось, отступал, отходил все дальше по мере того, как они к нему приближались. Возможно, это была шутка, которую разыграл туман, масляные фонари, тишина, а также шелест и поскрипывание у него за спиной. Джонатан обернулся и бросил взгляд через плечо, чтобы рассеять чары. Сзади, шурша по булыжникам черными юбками и обтрепанными серыми кружевами, шла старуха из хижины на болотах, нащупывая путь вытянутыми вперед руками, хватая пальцами воздух, заполняя пространство, в котором мгновение назад находился Джонатан, глядя на него молочно-белыми, незрячими глазами.

Крик, опять как во сне, застрял у него в горле, а старуха вытянула сморщенную руку и поманила его скелетообразным пальцем, беззвучно шевеля губами.

Джонатан закричал. Он кричал изо всей мочи, каким-то образом понимая, что шум — громкий шум — это именно то, что здесь нужно. И он был прав. Старуха исчезла. Между ведьмой и Джонатаном проплыло облачко тумана, и когда оно развеялось, ее уже не было видно. Кошки на этот раз не было. Не было вообще ничего, кроме пустой, окутанной туманом улицы.

— Какого черта ты это сделал?! — завопил Гамп, который трясся от страха, съежившись на углу улицы. Буфо держал его за руку, а Майлз прижался к кирпичной стене консервного завода, готовый пустить в ход поджаривающее заклинание.

Джонатан поднял руку, делая им знак замолчать. Сначала ничего не было слышно, лишь что-то плескалось в реке да в конце улицы хлопнула закрываемая дверь. Но потом до них долетел слабый, очень слабый звук — глухой кудахтающий смех, словно исходящий откуда-то из затянутого серой пеленой неба у них над головой. Этот смех растворился в ночи и затих, и Джонатан почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он очень жалел, что это не сон и он не может просто проснуться и перевернуться на другой бок, лежа в безопасности в своей постели. Но это был не сон — и, учитывая то, что произошло, было маловероятно, что этой ночью он сможет проспать столько, чтобы утром все это показалось сном.

На следующее утро его разбудили удары воды о корпус парохода, раздававшиеся в нескольких дюймах от его головы. Это было что-то вроде «ш-ш-ш-плюх, ш-ш-ш-плюх». Джонатан понял, где он находится, как только проснулся, — еще до того, как проснулся. Ему снился сон, что он путешествует по незнакомой стране на таинственном и, возможно, населенном призраками пароходе. Этот сон постепенно становился все более мрачным. Джонатан сидел на корме, глядя на молчаливый лес, скользящий в сумерках мимо судна, и постепенно у него возникало ощущение, что слева от него, на фоне побеленной стенки каюты, сверкает пара молочно-белых опаловых глаз. Во сне он резко повернул голову, чтобы как следует рассмотреть эти немигающие глаза, наполняющие его душу каким-то зловещим страхом, от которого мурашки бегали по коже; но, сфокусировав на них взгляд, он не увидел ничего, кроме стенки каюты.

Когда он отвернулся, они проявились вновь, как это бывает с очень далекими, почти невидимыми звездами.

Он попытался отвернуться, но от ощущения, что они слепо смотрят ему в затылок, его пробирала дрожь. Джонатан застыл, не в состоянии пошевельнуться, боясь оглянуться и в то же время боясь не оглядываться, и тут к нему подошел волшебник Майлз; голова на его шляпе неистово вращалась.

— Повернись и посмотри на это, — просто посоветовал Майлз. — Обращайся с ним как с грязным псом.

— А надо ли? — спросил во сне Джонатан.

— Я поступил бы именно так.

После этого Майлз растаял, словно джинн. Какое-то мгновение на том месте, где была его голова, медленно вращался в ночном воздухе небольшой водопад из искр.

У Джонатана внезапно возникла мысль, что ему уже раз давали подобный совет, но он не мог в точности вспомнить, был ли этот совет хорошим или плохим. Тем не менее он повернулся и посмотрел на стену каюты. При этом он успел заметить краешком глаза расплывчатое, аморфное лицо с неподвижным взглядом, как раз в этот момент исчезающее в едва освещенном полумраке. В результате там не оказалось ничего, кроме белой стены. Желая окончательно покончить со всем этим, Джонатан подошел и провел по стене рукой, размазав капли росы и оставив на белой поверхности длинную влажную полосу. За стеной слышалось «ш-ш-ш-плюх» воды, ударяющейся о борт парохода. И тут на него нахлынуло во сне чувство облегчения, потому что он понял не только то, что Майлз дал ему хороший совет, но и то, что все это происходило во сне и что на самом деле он лежит в своей каюте под палубой и спит, полубессознательно прислушиваясь к «ш-ш-ш-плюх» воды за бортом.

И поэтому когда через несколько секунд после того, как его посетила во сне эта мысль, он окончательно проснулся, то сразу понял, где находится. Незнакомая обстановка ни на минуту не сбила его с толку. Хотя какое-то мгновение, пока он прислушивался к плеску воды, его не оставляло ощущение, что в действительности она журчит в сточных трубах, возможно, в кухне у него над головой. Когда прошло какое-то время, а «ш-ш-ш-плюх, ш-ш-ш-плюх» все продолжалось, он начал думать о том, что у поваров наверху, должно быть, имеется неистощимый источник пресной воды. Это навело его на неприятную мысль, что, вероятно, они готовят пищу на речной воде, и тут же вспомнилась старая шутка о мутном кофе, который только что смололи. Шутка, разумеется, напомнила ему просто о кофе, и это помогло выбраться из постели.

Ахава, как ни странно, нигде не было видно. Джонатан натянул брюки и ополоснул лицо с помощью тазика и кувшина, стоящих на втиснутом в угол небольшом сундучке. Сундучок и койка занимали три четверти пространства каюты, оставляя ровно столько места, чтобы можно было открыть дверь. Снаружи было жарко и душно. Небо поражало своей синевой, а река, казалось, простиралась на мили до густо заросшего лесом противоположного берега. Солнце сияло над головой, точно огромный пылающий апельсин. Джонатан потянулся за своими карманными часами, однако вспомнил, что вчера вечером колдун Зиппо превратил их в песочные. Он прикрыл глаза рукой и взглянул на солнце. Было где-то около одиннадцати часов.

— Здорово, Бинг, — раздался сзади голос Профессора.

— Профессор, — отозвался Джонатан, — доброе утро.

— Ну, во всяком случае, это было утро, — заметил Профессор.

Ахав выскочил из-за угла, промчался мимо Профессора Вурцла, довольный тем, что видит Джонатана уже на ногах, и какое-то время бегал по кругу, наклоняя голову то влево, то вправо в поисках жучков.

— Я выпустил старину Ахава пару часов назад. Мне показалось, так будет лучше.

Джонатан заверил его, что так действительно лучше.

— Думаю, мне нужно выпить кофе.

Они с Профессором двинулись вперед.

— Знаешь, у капитана есть вечно кипящий кофейник. Он рассказывал мне об этом сегодня утром. Он бросил в него первую порцию молотого кофе тринадцать лет назад. Тот, кто стоит на вахте, отвечает за кофейник и должен добавлять в него кофе и воду каждый раз, когда в нем остается не больше трех дюймов жидкости. И тебе следует посмотреть на кофейные зерна — большие, маслянисто-черные, которые выглядят так, словно их жарили примерно месяц. Запах у них невероятный, точно у горелой тропической грязи или чего-нибудь в этом духе. Это невозможно описать.

— Ты хочешь сказать, что этому кофе тринадцать лет от роду?!

— В каком-то смысле — да, — подтвердил Профессор. — На самом деле это захватывающая мысль.

— И ты говоришь, он пахнет как тропическая грязь?

— Что-то в этом роде, да. — Профессор кивнул. — Однако не пойми меня превратно. Аромат у него потрясающий.

— А вкус у него как у кофе?

— Лишь в какой-то степени, — признал Профессор. — Случалось, по крайней мере так говорил мне капитан, что время от времени им приходилось варить его на речной воде. Нагревание, разумеется, уничтожает органические примеси.

— Разумеется, — откликнулся Джонатан, чьи наихудшие опасения воплотились в жизнь.

Примерно в это время они подошли к камбузу, и там, прикрученный к стойке анкерными болтами, настолько большими, что ими можно было оглушить человека, действительно висел совершенно невероятный кофейник.

По сути, если бы Джонатан уже не был готов к чему-либо подобному, он так и не понял бы до конца, что это такое. На самом деле там были два кофейника, висящие бок о бок и соединенные сверху и снизу скрученными в спираль медными трубками. Над ними висела третья емкость, из которой в обе нижние уходила еще пара спиральных трубок. Небольшой клапан в форме остроконечной половинки яйца со свистом выпускал из верхнего сосуда клубы пара — темные едкие облака, которые лениво плыли в сторону открытого окна, до которого было несколько футов. В воздухе ощущался странный, необычный запах, в котором, казалось, смешались речная вода, мелко порубленные водоросли и, как сказал Профессор, горелая тропическая грязь.

Капитан Бинки лично завел специальной ручкой висящую на стене кофемолку из стекла и дерева. Из открытого бочонка зачерпнул пригоршню самых черных, самых маслянистых зерен, которые когда-либо видел Джонатан, и затем собрал перемолотый кофе в жестяную миску. Потом открыл крышку верхнего сосуда, вытащил из него сито, заполненное влажной, источающей пар массой, вытряхнул ее в помойное ведро и засыпал в сито свежепомолотый кофе, все время напевая что-то про себя и подергивая головой таким образом, что можно было предположить: либо он испытывает потрясающее удовлетворение, либо находится в состоянии легкого безумия. Он пел: «Кто-то любит его горячим, хааа! Кто-то любит его холодным, хо! Кто-то любит, чтобы пить, двадцать лет его варить!» — повторяя эти слова вновь и вновь и слегка подпрыгивая, когда его песня доходила до слов «хааа!» и «хо!».

Гамп, Буфо и Майлз сидели за столом в углу камбуза. Джонатан кивнул им, и Гамп покрутил пальцем у виска и показал на капитана Бинки. Джонатан заметил, что перед всеми троими стоят пустые кофейные чашки и что Профессор заново наполняет свою из краника, установленного снизу на одном из больших сосудов. Из краника, булькая, лилась темная бурлящая жидкость, вместе с которой вырвалось невероятное облако ароматного пара.

Капитан Бинки сполоснул миску, в которую насыпал молотый кофе, и повесил ее на крючок рядом с кофемолкой.

— Чашечку? — спросил он у Джонатана, указывая на ряд кружек, висящих на деревянных гвоздях.

— Разумеется. — Джонатан посмотрел на Профессора, чтобы убедиться, что старина Вурцл действительно пьет кофе, а не просто вовлекает его в какую-то чудовищную игру.

Капитан подал ему дымящуюся чашку. Джонатан мгновение поколебался, не попросить ли ему сахара и сливок, но потом ему пришло в голову, что это будет все равно что просить кетчупа, чтобы полить им жаренную в апельсиновом соусе утку, поданную в каком-нибудь утонченном ресторане. Как раз то, что нужно, чтобы повар взбесился. Кроме того, какую пользу могут принести вчерашние сливки и сахар кофе, который варили в течение тринадцати лет? Так что Джонатан решил не оттягивать неизбежное и быстро сделал большой глоток. Капитал Бинки наблюдал за ним, приподняв брови.

Профессор был прав. Кофе был потрясающим, невероятным — не похожим ни на что из того, что Джонатан пробовал раньше, а этим было многое сказано. Он и сам неплохо варил кофе и несколько лет назад был на продуктовой ярмарке в деревне Бромптон, когда Лео Мак-Дермотт с братом варили кофе в кофейнике знаменитого «Голубого Джамока». Однако смесь капитана Бинки превзошла все остальное. Кофе был настолько густым, что казался почти бархатистым, и в нем присутствовала сотня не поддающихся опознанию оттенков вкуса. Как раз когда Джонатан пришел к выводу, что он отдает шоколадом, шоколад полностью пропал. А когда после второго глотка ему показалось, что этот кофе походит на один из видов темного портера, который изготавливают из жженого ячменя, этот привкус тоже исчез — лишь для того, чтобы смениться безошибочно узнаваемым ароматом странных пряностей.

— Это самый замечательный напиток, который я когда-либо пробовал, сказал Джонатан ожидающему Бинки. В следующем глотке, который он сделал, на мгновение появился слабый намек на травянистую речную воду. Не то чтобы Джонатан, глотая кофе, подумал, будто у него вкус речной воды, просто ему вдруг вспомнились широкие, глубокие, прохладные реки, которые где-то глубоко в его сознании смешивались с водами моря.

— Вторую чашечку? — спросил Бинки.

— Пожалуйста.

— Только не пей третью, — прошептал Профессор. — По крайней мере до тех пор, пока не выветрится действие первой.

Он сделал знак в сторону человека, который сидел за столом перед пустой чашкой. В его глазах застыло загадочное выражение, словно он созерцал нечто великое, разгадывал непостижимые тайны. Перед ним на столе, рядом с пустой чашкой, стояло чучело маленькой жабы с нарисованной на мордочке глуповатой пьяной ухмылкой.

Человек ткнул жабу в нос.

— Ты рыба? — спросил он и какое-то мгновение ждал ответа. — Ты рыба? спросил он вновь, щелкая ее по носу.

— Слишком много чашек кофе, — шепнул Профессор Джонатану. — Час назад он был таким же нормальным, как ты или я. Он купил эту жабу в деревне Твит для своей дочки. Рассказал нам об этом во всех подробностях. Где-то за четвертой чашкой он впал в транс и начал говорить с жабой о семи таинствах.

— А она отвечала? — спросил Джонатан.

— Нет еще. Она не произнесла ни слова.

Джонатан посмотрел на капитана Бинки, который пожал плечами, словно давая понять, что в реакции любителя кофе нет ничего удивительного, и заявил:

— Дайте мне еще тринадцать лет, и он у меня полетит.

Джонатан решил быть с этим кофе поосторожнее. Ему было все равно, была эта жаба рыбой или нет.

— Капитан Бинки пишет книгу о тайнах кофе, — сказал ему Профессор. Это замечательное произведение — примерно миллион слов. Может, больше.

Капитан вытащил из потайного ящика под стойкой толстую рукопись. Титульный лист гласил: «Приготовление кофе как изящное искусство. Автор капитан Эустасио Бинки». А под этой надписью была нарисована керамическая на вид чашка, наполненная разноцветным бурлящим варевом, которая живописно символизировала кофе капитана Бинки.

— Это первый том.

— Мой бог, — Джонатан взвесил в руке несколько сотен страниц, старательно исписанных от руки, — это, должно быть, секретные данные.

— Это последние данные, — подмигнул капитан, пряча рукопись обратно в тайник.

Джонатан с Профессором не спеша вернулись туда, где сидели трое их товарищей. Любитель кофе по-прежнему спрашивал свою жабу, не рыба ли она, и, похоже, вовсе не был разочарован отсутствием ответа.

— Если тебя интересует мое мнение, — сказал Буфо, когда Джонатан с Профессором устроились за столом, — я по-прежнему думаю, что в этой стране полно безумцев. Мы еще не встретили ни одного нормального человека. По крайней мере, я не могу вспомнить ни одного.

Все согласно кивнули. В конце концов, было очень похоже, что это правда.

— У нас просто пошла такая полоса, — заверил его Джонатан. — Так иногда бывает.

— Это точно, — согласился Буфо. — У меня как раз была такая полоса. Помню одно лето, когда я за один и тот же день встретил Сквайра в шести разных местах. Было такое впечатление, что каждый раз, когда я выхожу из двери, он в нее входит. И он все время рассказывал мне анекдот про человека, который скрестил норку с обезьяной. Обалденное пальто, говорил он, но рукава слишком длинные. Потом он нагибался и начинал махать руками, чтобы изобразить человека, одетого в подобное пальто. После того как я встретил его в третий раз, он уже не пытался рассказывать весь анекдот. Просто проходил мимо со словами: «Рукава слишком длинные!» Потом я увидел его опять — это было в деревне. Он сказал: «Чересчур длинные», потряс головой и изобразил обезьяньи руки. Затем, вечером, я столкнулся с ним на дороге; я ехал на небольшой повозке в Уинкумс, а он шел среди зеленщиков, таская у них сливы и все такое прочее. «Сквайр!» — крикнул я. Он не произнес ни слова, а просто изобразил человека в обезьяньем пальто. И никак не унимался. Так и шел по дороге сгорбившись, как обезьяна. Самое забавное зрелище, какое я видел в своей жизни. Зеленщики, скажу я вам, прямо-таки попадали со смеху.

— А они слышали этот анекдот? — поинтересовался Джонатан.

— Нет, — ответил Буфо. — Не думаю. Это Сквайр их завел — расхаживал по дороге туда-сюда. Да, такое не каждый день случается. Это редкость, если хотите знать мое мнение.

— Пожалуй.

Профессор смотрел в свою чашку из-под кофе, словно ожидал увидеть в ней нечто величественное. Остальная компания после рассказа Буфо погрузилась в молчание. Однако было совершенно ясно, что Гамп ломает себе голову, придумывая какую-нибудь историю, которая могла бы соперничать с только что услышанной.

— Ты рыба? — спросил Профессор у своей чашки.

От неожиданности Джонатан чуть не поперхнулся. Майлз в ужасе и удивлении вскочил на ноги. Буфо выхватил чашку у Профессора, прежде чем тот успел сделать еще глоток.

— Окатите его водой! — закричал Гамп.

— Подождите! — воскликнул Профессор. — Это была шутка! Просто розыгрыш. Хохма. Я знаю, что это не рыба.

— Вы в этом уверены? — спросил любитель кофе, который все еще сидел за своим столом и тыкал пальцем в жабу. — Я мог бы поклясться, что вот это было рыбой. Каждая клеточка моего существа говорила мне, что это рыба. Я должен был как-то в этом убедиться. Наверное, это звучало так, словно я ненормальный. Да?

— Вовсе нет, — возразил неизменно дипломатичный Майлз.

— Я видел, что никакая это, к черту, не рыба. Но вот, с другой стороны, казалось, что она рыба, что она должна быть рыбой. Вы меня понимаете?

— Разумеется, — заверил его Майлз. — Разумеется.

— Прекрасно. — Его собеседник засунул жабу за пазуху. — Мне ведь нужно поддерживать свою репутацию.

Гамп подмигнул Буфо, сидящему по другую сторону стола:

— Правильно. А что это за репутация?

Человек с жабой, похоже, был озадачен.

— Он все еще выходит из этого состояния, — прошептал Профессор.

— Что вы имеете в виду? — спросил любитель кофе у Гампа. — Как вы можете знать, что у меня есть репутация, и не знать — какая?

Это был законный вопрос, но Гамп оказался в тупике. Буфо, удовлетворенный тем, что расследование Гампа вот-вот опять пойдет наперекосяк, поспешил вмешаться:

— Мы видим, что вы человек незаурядный во всех отношениях, сэр.

— Вот именно, во всех отношениях! — запальчиво крикнул обладатель жабы.

Майлз перегнулся к Джонатану и шепнул:

— Бога ради, не упоминай сейчас о Сикорском.

Джонатан покачал головой.

— Ваша одежда, — сказал Гамп. — Такой прекрасный костюм с этими круглыми лацканами и всем прочим. Покрой показался мне очень хорошим. О человеке можно судить по его одежде.

— Значит, вы знаете толк в хороших костюмах? Позвольте представиться: С. Н. М. Квимби, галантерейщик. Я из Лэндсенда. Ездил в деревню Твит по делам.

— Очень рад познакомиться, — сердечно отозвался Профессор и представил одного за другим остальных членов компании.

— А вы, ребята, откуда? — поинтересовался Квимби и, не ожидая ответа, продолжил: — Я не отказался бы еще от чашечки кофе.

— Будет ли это разумно? — спросил Профессор.

— Возможно, и нет, — ответил Квимби, запуская руку за пазуху и похлопывая свою жабу. — Откуда, вы сказали, вы родом?

— Мы не говорили, — откликнулся Джонатан.

— Ах да. Ну что ж, я всегда утверждал, что если человек может распознать хороший костюм, то ему на самом деле нет нужды быть родом откуда-либо. Вы понимаете, о чем я?

— До последнего словечка, — быстро заверил его Джонатан, надеясь, что Квимби не станет углубляться в эту тему. По правде говоря, единственными двумя названиями, которые он помнил на карте, были деревня Твит и Лэндсенд. И он знал о них не так много, чтобы утверждать, что он оттуда родом.

— Давно занимаетесь галантерейным делом? — просил Профессор, чтобы сменить тему.

— Достаточно давно, — гордо ответил Квимби. — По правде говоря, я создал себе неплохую репутацию.

— Неужели? — спросил Буфо.

— О да, — заверил его Квимби. — Если на всем протяжении Твита, вверх и вниз по течению, появляется какой-то особый заказ, то разговор бывает один «пошлите их к Квимби». Это здесь вошло в поговорку.

— Особый заказ? — переспросил Джонатан, перед мысленным взором которого прошла вереница трехруких людей, занимающих очередь в лавку Квимби.

— О, они у нас бывают. Я мог бы кое-что вам рассказать. Неделю назад ко мне пришел человек, у которого был особый заказ. Я никогда еще не видел таких, как он. Невероятно толстый тип. В обхвате огромный, как не знаю что. Он вошел в дверь боком, но для него это не было чем-то странным. Боком, передом, задом — для него не было ни малейшей разницы. Я увидел, как он входит с улицы, и крикнул своему помощнику: «Принеси сюда тот дополнительный рулон и сотни полторы булавок! Гиглейский столп идет к нам на примерку!» Гиглейский столп. Именно это я ему и сказал. И этот рулон еще как нам пригодился, прежде чем мы довели дело до конца. Это был потрясающий костюм.

Гамп и Буфо вспыхнули, как лампочки.

— Значит, он был толстым, да? — спросил Гамп.

— Разве я только что этого не сказал?

— Точно. Сказали. А мой друг — вот он — замечательно изображает толстяка, идущего по дороге. Не просто обыкновенного толстого человека, разумеется, но настоящего необъятного толстяка. Покажи ему, Буфо.

Буфо взглянул на Гампа:

— Ты делаешь это намного лучше, чем я.

— Чушь, — возразил Гамп. — Ничего подобного. Я не встречал никого, кто мог бы так изобразить по-настоящему потрясающего толстяка, как ты.

Буфо бросил на Гампа еще один многозначительный взгляд, но все же поднялся и довольно правдоподобно изобразил Сквайра. По сути, стоило ему начать, и он тут же вошел в роль и начал расхаживать, переваливаясь с боку на бок, как бочонок, а для большего эффекта добавил несколько характерных для Сквайра странных жестов.

— Мой бог, здорово! — воскликнул Квимби. — В самую точку! Я бы поклялся, что вы с ним знакомы, если бы так могло быть.

— Возможно, мы и правда знакомы с ним, — отозвался Буфо, прекращая свое представление и вновь усаживаясь за стол. — А у него не было привычки обращать в шутку то, что вы говорите, то, в чем на самом деле нет ничего смешного? Ну, например, вы говорите: «Похоже, дождь собирается». А он говорит что-нибудь вроде «собирается-побирается, к чертям убирается» или что-то в этом роде и хохочет как сумасшедший. Как будто это самая смешная вещь, какую он сказал в своей жизни?

— Он самый! — в восторге воскликнул Квимби. — Это должен быть он.

— А его голова, — продолжал Гамп. — Была ли она немного заостренной кверху, так что не имело значения, надет ли на нем остроконечный колпачок?

— Точно. Я даже сшил ему новую шляпу и обнаружил удивительнейшую вещь. Ее размер не играл абсолютно никакой роли. Любая шляпа просто сидела выше или ниже на его голове, только и всего. Сшить ему костюм было очень непростой задачей, но по сравнению со шляпой это было ничто. Кстати, шляпа, которую он заказал, была в точности как ваша. — Квимби показал на Буфо. — И он был примерно вашего роста. Невысокий парнишка. Совсем невысокий. А вы оба живете в тех местах?

— Да, — сказал Буфо.

— Нет, — отозвался Гамп.

— То есть возможно, — произнес Буфо.

В это же самое мгновение Гамп сказал:

— Мы там жили.

— Возможно, мы там когда-то жили, — слабым голосом добавил Буфо.

У Квимби был такой вид, словно он всерьез задумывался над тем, не выпить ли ему еще чашечку кофе капитана Бинки.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, мы еще не знаем, он ли это, — объяснил Буфо. — Это может быть кто угодно. А с другой стороны, может, и нет. Он не сказал, как его зовут?

— Сказал, — ответил Квимби. — Дайте-ка подумать. Брикл. Микл. Смикл. Что-то в этом роде. И по-моему, он был герцог. Или какой-то монарх.

— Сквайр? — подсказал Гамп.

— Точно! Сквайр, — подтвердил Квимби.

— Сквайр Меркл, да? — спросил Буфо.

— Опять угадали. И знаете, что было странно? Он расплачивался удивительнейшими круглыми золотыми монетами. На них было написано «коротышка» и нарисовано какое-то нелепое чучело — возможно, папаша этого парня, — под которым стояла надпись: «Король Черный Уголь». Они не были похожи ни на одну монету из тех, что я видел. И я никогда не слышал ни о каком «Короле Черном Угле». Но монеты были золотые. В этом можно было не сомневаться. А с золотом, как говорится, не поспоришь. Так вы знаете этого Меркла?

— Ну, в общем, да, — признался Гамп. — Он старый друг нашей семьи. Мы вовсе его не ищем, ничего такого.

— Искать его! — воскликнул Квимби. — Не переоценивайте свои силы! Его примерно так же сложно найти, как гиппопотама на утиной ферме.

— Я же сказал, что мы его не ищем, — поправил его Гамп.

— Ну допустим, — согласился Квимби. — Если вы его все же найдете, передайте ему привет от портного Квимби. Он был хорошим заказчиком. И для него я сшил лучший из всех костюмов. Когда он вошел, то сказал, что хочет «костюм из чистого золота». Но я возразил, что такой костюм будет весить около двух сотен фунтов, так что он отказался от этой идеи. Выбрал марстонский твид. Лучшего твида вам не найти.

— Разумеется нет, — вставил Профессор.

— Ну, — сказал Квимби, — теперь я чувствую себя лучше. Да, наилучшим образом. Пойду к себе в каюту и вздремну немного. Было очень приятно с вами познакомится, ребята. Позвольте вручить вам мою карточку. Может, когда вы будете в Лэндсенде, вам захочется заказать себе новый костюм.

Он дал каждому по визитной карточке. На них было написано «С. Н. М. Квимби, галантерейщик». А под надписью была нарисована картинка, изображающая оживший мужской костюм, который шагал по дороге.

— Очень впечатляющая карточка. — Профессор положил свой экземпляр в бумажник.

У Буфо и Гампа был сдержанно-гордый вид.

— Ну что, выжали мы этого парня, а? — сказал Буфо.

— Выжали, — подтвердил Гамп. — Он плясал над нашу дудку. Мы выудили из него все, что можно.

Гамп улыбнулся:

— Я это называю — вывернули его наизнанку. Он был глиной в наших руках.

— Пластилином, — ввернул Буфо.

— Куском мыла, — добавил Гамп.

— Вы действительно добились небольшого успеха, — признал Профессор.

— Двух небольших успехов, — закончил за него Джонатан. — В любом случае мы знаем, где Сквайр был неделю назад. И есть одна вещь, на которую мы можем рассчитывать. Сквайр не из тех людей, кто станет торопиться. Если неделю назад он был в Лэндсенде, то он и сейчас недалеко оттуда.

— Насчет этого ты прав, — сказал Гамп. — Мы не раз путешествовали со Сквайром. Он отправляется в путь около полудня, не спеша проходит мили полторы, останавливаясь по дороге на обед, а затем устраивается на ночлег. Такой у него обычай. Если вам нужна скорость, то он не тот человек, к которому следует обращаться.

— К нашему счастью, — заметил Майлз. — Но вы упускаете из виду, что к этому времени он уже может путешествовать не один. Тот костюм он купил, должно быть, сразу же, как оказался здесь. С тех пор Шелзнак вполне мог его догнать.

— Такое возможно, — признал Гамп. — Когда он исчез, на нем была шелковая пижама и домашняя куртка. Он должен был немедленно направиться к портному. Сквайр знает, как важно быть одетым согласно обстоятельствам. Всегда знал. Это у него от королевского происхождения. Голос крови.

— Все это означает, — сказал Майлз, — что за неделю могло случиться что угодно. Абсолютно что угодно.

— Могло случиться, — рассудительно проговорил Джонатан, — а могло, опять же, не случиться. Если же что-то случилось, то нам не остается ничего, кроме как доплыть до Лэндсенда и оглядеться вокруг.

— Это верно, — согласился Майлз.

— Который час? — поинтересовался Джонатан. — Я умираю от голода. Сейчас, должно быть, около часа.

— Десять минут второго, — сообщил Майлз, взглянув на свои часы.

— Когда же будет обед? — спросил Джонатан.

— На борту сегодня обеда не будет, — проинформировал его Профессор. Капитан говорил мне, что вскоре после полудня мы причалим у одной деревни на южном берегу и будем стоять там пару часов. Мы сможем найти какую-нибудь таверну.

Примерно в это время судно начало замедлять ход. Прозвенел звонок. Мимо камбуза пробежали два матроса в рабочих брюках и тельняшках, крича: «Развязывай булинь!» А капитан Бинки выкрикивал с мостика приказы. Они явно подходили к берегу.

— Ну что ж, я схожу с этого корыта, — сказал Джонатан, поднимаясь на ноги. — Пойду возьму кое-что из каюты и первым сбегу по трапу.

— И я тоже! — закричал Гамп.

— И я, — подхватил Буфо. — Давайте найдем где-нибудь яблочный пирог и мороженое.

— Вот это дело. — Профессор встал и пошел следом за Джонатаном и Ахавом к двери.

Майлз заявил, что останется на борту и выпьет еще чашечку кофе капитана Бинки. Он сказал, что «изучает его», но еще не пришел ни к какому заключению. Однако он был совершенно уверен, что в нем есть какая-то магия, что процесс варки кофе, продолжающийся тринадцать лет, не мог не внести в конечный продукт некоторую долю волшебства и он, Майлз, как волшебник, просто обязан это исследовать.

Профессор заверил, что он, как ученый, понимает интерес Майлза. Он сказал, что им владел бы такой же интерес, если бы кофе был обязан своим воздействием каким-нибудь научным таинствам. Но наука, заключил он, вряд ли была каким-то образом причастна к тому, что человек принимал чучело жабы за рыбу, так что решение этой задачи он возложил на Майлза.

Вслед за этим все, за исключением волшебника, поторопились разойтись по своим каютам. Пароход медленно шел по фарватеру — на расстоянии броска камня от густо заросшего лесом южного берега. Один из матросов свесился за борт и, забросив в реку линь с завязанными на нем узелками, выкрикивал для стоящего на мостике капитана Бинки результаты промеров глубины. Примерно в сотне ярдов ниже по течению стояла унылая на вид деревушка с одним-единственным выступающим в реку длинным причалом. На его деревянных досках лежало с полдюжины ленивых собак, а на краю двое мальчишек в соломенных шляпах удили рыбу. Когда пароход подходил к причалу, один из них как раз вытащил здоровенного речного окуня — зеленую рыбу с выпученными глазами и чешуей размером с ноготь большого пальца. Все находившиеся на борту — включая Джонатана, Профессора, Буфо и Гампа, которые к этому времени выстроились на палубе, ожидая разрешения сойти на берег, — одобрительно закричали и зааплодировали.

Мальчишка поднял рыбу, болтающуюся на конце лески, в воздух и попытался вытащить крючок, однако окунь, которому это было не по душе, начал дергаться и вырываться. Мальчишка схватил его за огромный раздвоенный хвост и раз шесть шмякнул изо всей силы о сваи, чем и решил вопрос в свою пользу.

— Я ему показал! — крикнул он собравшимся на палубе пассажирам. — Я отшиб у него всю охоту сражаться со мной!

Капитан Бинки дал два гудка в знак того, что все, кто находится на борту, поддерживают юного рыболова. Потом пароход подошел к причалу, трап со стуком упал на дощатый настил, и три матроса быстро сбежали на берег и закрепили швартовы. Десять минут спустя четверо путешественников входили в дверь, над которой висела вывеска, гласившая, как ни странно: «ЗНАМЕНИТЫЕ ПИРОГИ — МОРОЖЕНОЕ».

— То, что нужно, — сказал Джонатан, заметив в руках проходящего мимо официанта дымящийся пирог толщиной около шести дюймов. В конце концов они, как и предлагал Буфо, пообедали пирогами и мороженым, единодушно согласившись, что что-нибудь более сытное можно будет съесть и поближе к вечеру.

Вечер наступил рано, и вместе с ним опустился туман. Джонатан с Профессором стояли у поручня на правом борту корабля, наблюдая за тем, как темный южный берег скользит мимо в затянутой дымкой дали. Сначала зазубренная линия леса казалась черным рубцом на вечернем небе, но по мере того как солнце клонилось к западу, небо и сумрачный лес сливались в единую бесформенную темноту и к семи часам вечера были полностью поглощены ночью и поднимающимся туманом. С мостика время от времени раздавался печальный гудок, и влажный воздух доносил вниз, к тому месту, где стояли Джонатан с Профессором, призрачные, бестелесные голоса. Изредка из тумана доносился ответный гудок — где-то на просторах реки навстречу им шло другое судно.

Сзади послышались шаги. Джонатан обернулся и увидел одетого в тельняшку кока, который направлялся в его сторону с двумя помойными ведрами в руках. Кок кивнул Джонатану и Профессору, подошел к поручню и вывалил содержимое ведер в реку. Одно из них, как заметил Джонатан, было доверху заполнено влажной кашицей, оставшейся после приготовления кофе. Кок поставил пустые ведра на палубу и зажег свою трубку. Казалось, он был не прочь поболтать.

— Вот это туман, — сказал Джонатан.

— Ага, — отозвался кок. — Поднимается почти каждую ночь. Через какое-то время к нему привыкаешь. Он вроде как начинает нравиться. С ним все становится как-то спокойнее.

— Однако это довольно опасно, не так ли, плыть вот так в тумане?

— Не-а, — последовал ответ. — Тут всю дорогу до Лэндсенда хорошая глубина. Начиная отсюда мы ее уже даже не промеряем. Все знают, что мы идем по фарватеру, так что нам уступают дорогу. Вы эту опасность имели в виду?

Этот вопрос показался каким-то особенным, если принять во внимание те непонятные слова, которыми встретил их капитан, когда они впервые поднялись на борт.

— Частично — да. — Джонатан вытащил свою собственную трубку.

— Но это было не все?

— Нет. — Профессор, похоже, начал следить за разговором. — Там, в деревне Твит, ходили кое-какие слухи. Капитана они, кажется, задевали за живое. В них есть хоть какая-то доля правды?

— Трудно сказать, — отозвался кок, попыхивая трубкой. — На этом участке реки творятся безумные вещи. Я бы сейчас не сошел на берег даже за все золото Сикорского — по крайней мере, на южный берег, северный еще не так плох. Но южный берег… — И он покачал головой, чтобы выразить свое отношение к южному берегу. — Я видел тварей, выходящих из этого тумана. Тут он умолк и опять покачал головой.

— Тварей? — переспросил Джонатан.

— Так можно сказать. Я не знаю наверняка, что это такое. Иногда мне кажется, что это просто тени, иногда кажется, что это не так.

Кок набил чашечку своей трубки, проверил, все ли в порядке, и облокотился о поручень, вглядываясь в затянутую туманом ночь. От его слов у Джонатана по спине пробежала дрожь.

— Однако не это беспокоит капитана Бинки, — продолжил кок, — полагаю, что нет. Когда он напьется этого своего ненормального кофе, ему нет никакого дела до призраков. Он кого-то поджидает, вот что я думаю.

— Сикорского? — повинуясь интуиции, спросил Джонатан.

— Так точно, — подтвердил кок.

Джонатан бросил на Профессора Вурцла озадаченный взгляд и получил такой же в ответ.

— Его можно встретить везде, не так ли?

— По меньшей мере, — откликнулся кок. — Не знаю, почему капитан Бинки просто не отдаст ему этот чертов кофейник. Он не стоит того, чтобы из-за него воевать. Даже двухтысячелетний кофе не стоит того, чтобы из-за него воевать.

Теперь Профессор по-настоящему заинтересовался:

— Так, значит, Сикорский очень хочет заполучить этот кофе?

— Предлагал купить его. Готов был заплатить любые деньги, или, по крайней мере, так говорят. С ума по нему сходил. И чем безумнее он из-за него становился, тем упорнее капитан Бинки отказывался продать. Сикорский просил отдавать ему половину кофе, но капитан ответил, что когда он варит себе чашечку кофе, то ни с кем не делится. Для него может быть только все или ничего. То есть все для него и ничего — для Сикорского.

— Молодец. — Джонатану было приятно встретиться с подобной приверженностью искусству. — К черту Сикорского!

Кок согласно кивнул:

— Есть такие люди, которым бы хотелось, чтобы так и было. И не думайте, что они не пытались осуществить это желание.

Откуда-то с реки донесся приглушенный звон колокола. Звук был такой, словно колокол находился на большом расстоянии или словно звон шел из-под поверхности реки. Но всего через мгновение в тридцати футах от них прошла торговая баржа, вся палуба которой была увешана зажженными лампами. Сначала показались лампы, выглянувшие из тумана, словно светящиеся глаза глубоководной рыбы. Затем мимо проскользнул темный силуэт баржи, на которой, казалось, никого не было. А еще через мгновение все исчезло.

— Я не уверен в том, что во всем этом не замешан Сикорский. — Кок махнул рукой в сторону реки.

— Вы имеете в виду — в этих ночных визитах с южного берега, о которых вы говорили? — уточнил Джонатан.

— Точно. Это в духе Сикорского. Ужасы и все такое прочее. Мне почему-то кажется, что он не из тех, кто станет возиться с адскими машинами.

— Адскими машинами! — воскликнул Джонатан. — Это так?

У кока был несколько удивленный вид, точно его поймали на слове.

— Мне казалось, вы сказали, что слышали слухи.

— Это так, — подтвердил Джонатан. — Но мне сдается, мы не слышали и половины из них.

— Ну, до сих пор это были просто слухи. Однако нам не следовало сегодня причаливать к южному берегу. Это было рискованно. Если бы Сикорский не просто бахвалился впустую, у нас могли бы быть очень большие неприятности.

— В таком случае нам, черт возьми, нужно обыскать судно, — вскричал Профессор. — Мы же зря теряем время.

Кок покачал головой:

— Не-а. Капитан не теряет времени просто так. В особенности, когда речь идет о его кофе. Ребята занимаются этим уже с пару часов. Если эта адская машина была установлена, думаю, они ее найдут.

Это, похоже, немного успокоило Профессора.

— Значит, мы мало что можем сделать.

— Вообще ничего. Я посоветовал бы вам быть начеку, и это все. Мы придем в Лэндсенд рано утром. Вы, конечно, оплатили свое пребывание на борту до полудня, но на вашем месте я не стал бы здесь задерживаться. Собрал бы свои вещи и был таков.

С этим словами кок выколотил трубку о фальшборт, выскреб из чашечки остатки табака в реку, подхватил свои ведра и пошел прочь.

— Оптимистичный парень, правда?

— Кладезь хороших новостей, — согласился Профессор. — Нам лучше оповестить остальных. И не мешало бы выработать план на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. Надо бы договориться о месте, где мы сможем встретиться, если каким-то образом разлучимся.

— В Лэндсенде?

— Это будет лучше всего. В таком городе должно быть полно почтовых отделений. Как насчет того, чтобы встретиться у почты, расположенной ближе всего к набережной? Иметь в виду каждый четный час?

— Вполне хорошо, — ответил Джонатан, которому нравилось иметь подобные планы. Благодаря им будущее виделось ему немного более защищенным от всяких напастей.

Они стояли и бездумно курили еще минут десять. Возможно, друзья могли бы обсудить уйму вещей, но им почему-то казалось, что темнота, туман и бесшумно текущая вниз река требуют тишины. Джонатан, глядя на воду, начал гадать, насколько она глубока и насколько древней может быть такая широкая, с медленным течением, река. Он слышал, что некоторые виды рыб живут вечно, только становятся больше, больше и больше и селятся во все более глубоких пещерах. Он полагал, что невозможно сказать определенно, какие существа могут выбраться из океана в эту древнюю реку и остаться жить в ней, глубоко внизу среди водорослей. Пока Джонатан смотрел на темную поверхность воды, погруженный в такие мысли, ему начало казаться, что он видит под водой тени — темные горбатые тени, которые поднимались к поверхности, а затем вновь растворялись в глубине. Сначала он подумал, что это игра падающего от лампы света, но потом, когда пригляделся и поразмыслил над этим явлением, такой вывод стал выглядеть все менее и менее правильным. У самой поверхности появилась длинная серая тень, которая словно плыла рядом с ним. Это было не просто темное пятно, не просто участок мелководья или что-то в этом духе; она, казалось, имела определенную форму, была извивающейся, точно огромный кит или змея с плавниками.

Джонатан повернулся с Профессору, чтобы спросить, видит ли он эту тень. При этом он заметил краешком глаза, как из воды на мгновение появилась выгнутая горбом шипастая черная спина, сверкающая в освещенном лампой тумане, — появилась и исчезла. Джонатан быстро оглянулся на нее, но ее уже не было. Не было ничего, кроме катящейся внизу серой воды.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил он.

Ответом была лишь тишина. Профессор уже вышел, вероятно, чтобы предупредить остальных об адской машине и о возможной встрече у почтового отделения. Джонатан, прищурившись, вгляделся в реку, пытаясь отделить туман от воды и воду от мелькающих под ней теней. Ему пришло в голову, что окружающая его неестественная, расплывчатая тишина вовсе не является тишиной. Она была скорее плеском воды, изредка раздающимся вдали голосом, воем горна в тумане и некоторыми неопределенными ночными звуками; все это сливалось в нечто вроде проникающего сквозь одеяло приглушенного шума, повисшего, словно туман, над судном и водой. Джонатан постепенно начал различать постукивание «тук-тук, тук-тук», которое было очень похоже на цокот конских копыт по булыжной мостовой, но, когда он как следует прислушался, напрягая слух, звук растворился и пропал. Должно быть, подумал Джонатан, это имеет какое-то отношение к паровым машинам, чему-то очень простому и легко объяснимому.

Его воображение, решил он, начинает играть с ним шутки. Джонатан набил трубку свежим табаком и решил, что будет держать ухо востро, чтобы какая-нибудь чертовщина не застала его врасплох. «Жалко, что у меня нет с собой удочки и горсти соленого миндаля, — посетовал он про себя. — Я бы вытащил из реки одного из этих монстров и задал ему жару, как тот парнишка на причале в деревне. Отшиб бы у него всякую охоту высовываться». Так он поступал с насекомыми — ну то есть противными насекомыми типа тараканов или ядовитых пауков. От них Джонатана всегда начинало трясти, и в конце концов он обнаружил, что наилучший способ бороться с ними — это налететь на них и раздавить в лепешку. Ему казалось, что дохлые насекомые и вполовину не так ужасны, как живые. Между ними была колоссальная разница. Вновь вглядываясь в темноту, он задумался над тем, применим ли тот же самый принцип к демонам, выходящим из моря. Однако ему подумалось, что нет. Джонатан был из тех людей, которым нравится представлять себе, что море кишмя кишит чудовищами. Беспокоила его лишь мысль о том, чтобы не оказаться среди них. В этом, разумеется, и заключалась вся проблема, которую он обдумывал, опираясь о поручень. Пароход, казалось, тащил его с собой в какую-то ночную страну, уносил в глубь земли, полной кошмаров.

Тут он услышал что-то, что очень напоминало приглушенный плеск и поскрипывание весел, скользящих в уключинах; однако, когда прислушался, звук словно растворился в темноте. Джонатан попытался вернуться к своим мыслям об изрубленных на куски чудовищах, но как только он углубился в них, с реки опять донеслись скрип и стук весел в уключинах и нечто похожее на настойчивый шепот — шепот, каким-то образом обращенный к нему. Он решил не обращать на него внимания, и ему это практически удалось, по крайней мере в течение нескольких секунд.

Потом он смутно, краешком глаза, увидел на какое-то мгновение пляшущую на волнах темную гребную лодку, которая приближалась к тому месту, где он стоял. Какую-то секунду, прежде чем обернуться в ту сторону, Джонатан колебался. В общем и целом, дела, похоже, принимали неприятный оборот. Но он был уверен, что там была лодка — лодка, в которой сидели два человека и, казалось, шептали ему странные вещи, не имеющие никакого смысла.

Он поднял глаза и увидел, что река была пуста — никакой лодки, никаких шепчущих людей. «Это туман, — подумал Джонатан. — Они были там, но растворились в тумане». И точно, когда он вернулся к созерцанию текущей внизу реки, лодка появилась опять, на этот раз ближе, попав в поле его зрения.

Он продолжал смотреть в воду, по существу не пытаясь что-либо разглядеть, но ощущая приближение неизвестной лодки, поскрипывание весел в уключинах и шепот, который теперь был настойчивым и почти разборчивым. Один из тех двоих, что находились в лодке, тот, кто греб, сидел к Джонатану спиной; другой, странно ухмыляясь, глядел ему в лицо. Поперек его шеи и вниз, по рубашке, растекалась темная жидкость, точно он вымазался нефтью или получил какую-то ужасную рану. Его глаза были неестественно темными. На самом деле казалось, что у него вообще нет глаз, лишь пустые глазницы над скулами. Его волосы, маслянистые и спутанные, спадали вдоль белых, как рыбье брюхо, щек. Он что-то шептал. Нет, не так. Он ловил ртом воздух, и его грудь со свистом ходила туда-сюда. Темное пятно на его рваной рубашке расползалось с каждым вздохом, и в одно ужасное мгновение Джонатану стало ясно, что воздух свистит, входя и выходя через кровоточащую рану на его шее.

Джонатан не мог шелохнуться и стоял, неотрывно глядя невидящими глазами на катящуюся внизу воду. Ожидая. Лодка со скрежетом коснулась борта парохода. Человек, сидящий на веслах, перегнулся, схватил своего товарища за волосы и просто снял с него голову, вслед за которой струей брызнула кровь, и послышалось «пуфф» вырвавшегося на свободу воздуха. Потом, словно посыльный, доставляющий сумку с бакалейными товарами, он поднял растрепанную голову с неподвижными глазами к тому месту, где стоял Джонатан. Голова, ухмыляясь, полетела в него. Джонатан отскочил и прижался спиной к стене каюты, крича и неистово отмахиваясь от этого кошмара. Но когда он хотел ударить по голове, ожидая, что она упадет в реку, его рука встретила пустоту. Она пронизала воздух и ничего больше. Лодка исчезла вместе со своими пассажирами.

Джонатан стоял прижимаясь к влажной белой стене каюты. На реке абсолютно ничего не было. Потом ему показалось, что он слышит едва уловимый скрип уключин и слабый плеск весел. Эти звуки словно растворялись, удалялись, как будто лодка, если это была лодка, медленно уходила сквозь туман к южному берегу. Потом вновь наступила тишина.

К этому времени Джонатан был совершенно уверен в двух вещах. Во-первых, в том, что ему сейчас нужно выбраться оттуда и найти себе какую-нибудь компанию, предпочтительно Профессора, который, как правило, был слишком рассудительным, чтобы иметь какое-то отношение к кошмарным видениям. Во-вторых, что по дороге он остановится в баре и проверит, каким сортом бренди запасся капитан Бинки.

Он пересек палубу и, свернув в проход, ведущий к трапу, наткнулся на волшебника Майлза, который с мрачным выражением лица несся мимо в своих развевающихся одеждах и огромной остроконечной шляпе. Резная голова вращалась без передышки.

— Сегодня вечером что-то не в порядке, — заявил Майлз.

— Это ты мне говоришь? — отозвался Джонатан. — Там, на реке, плавают безголовые люди в лодках.

Майлз, казалось, был в ужасе.

— Правда?

— Либо это так, либо я сошел с ума, — ответил Джонатан. — Так что я надеюсь, что правда.

Майлз вытер ладонью пот со лба.

— Безголовые люди? Плавают в лодках? — Он покачал головой. — Я знал, что все плохо, но не знал, что так плохо.

— Я думаю, все станет еще хуже.

— Я тоже так думаю. Мне нужно подняться на палубу. В этом тумане таится какое-то темное колдовство, настолько плотное, что я едва могу дышать. Я должен противопоставить этому некоторые чары. Впрочем, нам, так или иначе, уже нельзя отступать. Держи ухо востро. Верь всему, что видишь. Все реально.

— Хорошо, — согласился Джонатан, — тогда, значит, я схожу с ума. Где Профессор?

— В последний раз я его видел на корме. Будь готов ко всему. Ты знаешь о почте?

— Да, — крикнул Джонатан вслед Майлзу, который помчался дальше по проходу.

Волшебник остановился и обернулся:

— Та старуха, которую ты видел в деревне Твит, — ты встречал ее раньше?

— Думаю, да, — ответил Джонатан. — Да, я в этом уверен. Несколько раз.

Майлз застонал.

— А что? — спросил Джонатан.

— По-моему, она на борту, — сказал Майлз. И с этими словами он, громко топая, подбежал к двери и выскочил на палубу.

Джонатан подскочил к застекленному помещению, над открытой дверью которого висела вывеска: «СРЕДНЯЯ ПАЛУБА — РЕСТОРАН». Внутри не было никого, даже бармена. Джонатан нашел на полке бутылку бренди и налил себе порцию, которую можно было назвать двойной: половина за безголового лодочника и половина за безглазую старуху, которая почему-то взялась его мучить — мучить их всех, ясное дело. Потом он начал думать о предостережениях кока и словах Майлза насчет темного колдовства, и у него зародились подозрения, что эта ночь будет довольно мрачной. Большое количество бренди, правда, могло помочь представить ее в несколько менее мрачном свете, а могло, опять же, и нет. В любом случае оно вряд ли помогло бы ему держать ухо востро. А держать ухо востро в конце концов было необходимо — по меньшей мере если верить Майлзу. Но все же он сделал пару хороших глотков — просто чтобы бренди не пропадало даром — и поставил полупустой стакан на полку за баром, прикрыв его маленькой бумажной салфеткой. Джонатану претила мысль оставлять бренди недопитым, поэтому он дал себе зарок сегодня ночью, прежде чем идти спать, вернуться и допить его до дна. Потом он положил в стоящую на полке коробочку для мелочи несколько монет и опять вышел в ночь.

Мимо него с деловым видом прошагали три матроса, занятые, без сомнения, поисками бомбы. Капитан Бинки отдавал им сверху, с мостика, приказы заняться котельной. В какой-то степени Джонатан был даже рад тому, что капитан был охвачен этим кофейным безумием; это объясняло его лихорадочное стремление как можно тщательнее обыскивать судно в поисках адской машины Сикорского. И все равно черт бы побрал этого Сикорского, подумал Джонатан. Они тут прошли бог знает сколько миль, миновали магические двери, связались с ведьмами и заколдованными гномами, — и, как будто этого не было достаточно, как будто у них было мало неприятностей, появляется еще Сикорский со своими бомбами и демонами. От этого просто начинало тошнить.

Он не нашел Профессора на корме. Он вообще никого не нашел на корме. То, что он там все-таки нашел, походило на длинные волочащиеся пряди водорослей и большое количество выплеснутой на палубу речной воды, словно кто-то или что-то покрытое этими водорослями выбралось из реки и перелезло через фальшборт. Джонатан украдкой оглянулся по сторонам, ожидая в любую минуту увидеть, как из тьмы на него бросается какое-нибудь ковыляющее страшилище. Но вокруг царила тишина. Ему пришло в голову, что, возможно, Сикорский или, скорее, кто-либо из его приспешников забрался на борт, замышляя какое-то злодейство. Но если это так, то для Джонатана было загадкой, зачем этот злоумышленник сначала вывалялся в водорослях, в особенности если он нес с собой пресловутую адскую машину. Джонатан подумал, что нет смысла сохранять бдительность, если не идешь по столь очевидному следу. Он мог, конечно, подняться наверх, сообщить обо всем капитану Бинки и оставить всю опасную работу ему, но к этому времени ущерб уже мог быть нанесен.

Ручеек из воды заворачивал за каюты правого борта. Примерно в двадцати футах дальше вдоль фальшборта лежал в пятне света еще один клок водорослей. Нет ничего проще, подумал Джонатан, чем преследовать человека, окутанного водорослями и только что вылезшего из реки. Потом мысль о человеке, окутанном водорослями, начала действовать на его воображение. Он увидел, что в закрепленные на фальшборте кольца вставлен марлинь, и припомнил, как пригодилось ему это несколько месяцев назад, когда они с Ахавом схватились с теми двумя троллями. Выдернув один марлинь из кольца, он взвесил его в руке. Джонатан предпочел бы обломок кирпича, что-нибудь, что можно было бы пустить в ход, не подходя слишком близко. Но когда имеешь дело с чудовищем, то это, несомненно, все же лучше, чем ничего, — ну то есть марлинь и пара быстрых ног.

Согнувшись, как это сделал бы сыщик, он двинулся ко второму пучку водорослей. Река, должно быть, совершенно заросла, раз вылезший из нее пловец был так обвешан водорослями. За этой второй кучей в свете ламп виднелись уходящие прочь мокрые следы. Джонатан на мгновение остановился над кучкой водорослей и грязи. Что-то в ней обеспокоило его. Что-то, чего он никак не мог определить. Водоросли походили на кружева и были черными и серыми, а не зелеными и коричневыми, как можно было ожидать. Он нагнулся и, прикоснувшись к пучку кружевных на вид водорослей, обнаружил, к своему ужасу, что они не были влажными — что они вовсе не были водорослями. Он держал в руке рваный лоскут старой черной ткани, окаймленный с одного края выцветшими и посеревшими от времени кружевами.

Лежащие на палубе клочки были такими же. Они были откровенно такими же. Он бросил тряпку, как если бы она оказалась змеей. Как он мог настолько запутаться, чтобы принять их за водоросли? А следы ног? Джонатан провел пальцем по одному из них. Это была совсем не вода, а мелкий серый пепел, сухой, как могильная пыль, даже в пропитавшем палубу тумане. Бомба там или не бомба, Сикорский или не Сикорский, с Джонатана хватило этого несения дозора. Он начал выпрямляться и мельком увидел пару глаз, молочно-белых глаз, наблюдающих за ним из темноты дверной ниши на расстоянии меньше чем трех шагов. Со стороны ниши донесся шепот и слабый смех, словно что-то жутковато смеялось про себя над какой-то шуткой, которую никто больше не мог или не хотел услышать. Из тьмы дверного проема к нему протянулась тощая, бледная, скелетоподобная рука, манящая его к себе согнутым пальцем. Вокруг запястья висели оборванные кружева.

Джонатана как ветром оттуда сдуло. Никогда не доверяй ничему, кроме своих собственных ног, — таков был его девиз. Но палуба казалась заваленной всякой всячиной, вытащенной из реки: поблескивающими кучками водорослей, ила, рыбы, — словно пароход был землечерпалкой, загруженной разным мусором и направляющейся в глубокие воды. Ботинок Джонатана наткнулся на горку скользких водорослей, состоящую из расползшихся усиков резинистых выпуклых листьев, стеблей и травянистых волокон. Он не удержался на ногах и с воплем проехался по палубе. Сверху раздался ответный вопль, затем еще один. Джонатан, перекувыркнувшись, поднялся на колени, схватил свою дубинку и обнаружил, что вопль исходит из раструба парового свистка, установленного рядом с изрыгающими дым трубами.

Возвышающаяся над ним надстройка была освещена, как на карнавале. Все до единой лампы, дымясь, светились в тумане, и можно было видеть тени людей, вбегающих и выбегающих из дверей и выкрикивающих приказы. Откуда-то сверху, со стороны носа, донесся крик и всплеск от какого-то предмета, упавшего в реку. За очередным воплем, донесшимся из парового свистка, последовал длинный гудок туманного горна. Из труб вырывались чудовищные, неистово клубящиеся облака пара и дыма, уплывая вдаль, чтобы присоединиться к туману и царящей на судне суматохе. Создавалось впечатление, что дымовые трубы обезумели. Выбрасываемый ими пар начал приобретать какие-то формы, потом рассеиваться и сгущаться опять. Джонатану казалось, что из труб вылетают огромные крылатые тени, которые затем взмывают в ночное небо. Наблюдая за ними, он осознал, что трубы изрыгают вовсе не дым и пар, а летучих мышей. Тысячи и тысячи черных пищащих летучих мышей, которые кружили над судном, образуя нелепое, фантастическое облако. А внизу, озаренный светом ламп, горящих на верхней палубе, стоял волшебник Майлз. Окруженный мириадами искр, он что-то говорил нараспев, что-то выкрикивал, стучал своим посохом, умоляя или проклиная. Его простертые вперед руки сжимали посох, ударяя им по палубе, — бум! бум! бум! — и эти удары были даже громче, чем вопли кружащихся, визжащих летучих мышей.

Джонатан с трудом поднялся на ноги, и вместе с ним поднялась и лежавшая неподалеку куча водорослей. Он недоверчиво потряс головой. Стоящее на палубе существо повторило его движение, рассыпая вокруг себя капли речной воды и клочки водорослей. Затем оно начало подправлять свою форму, немного выпячиваясь здесь, немного втягиваясь там и все это время колыхаясь и покачиваясь в висящем перед Джонатаном тумане, точно клубок угрей. При этом Джонатан не мог избавиться от странной мысли, что одушевленные речные водоросли принимают не просто форму человека, а форму его самого. Охваченный ужасом, он сделал шаг назад и вновь поскользнулся на валявшемся на палубе речном мусоре. Падая, он успел подставить левую руку и опять вскочил на ноги. Ему хотелось бежать отсюда, но возможность убежать по скользкой палубе казалась ему ничтожной. Внезапно ему в голову пришла безумная мысль — ему следует добежать до своей каюты и заглянуть в нее, просто чтобы посмотреть, не спит ли он там на своей койке. Потом до него дошло, что это как раз такая мысль, какие приходят во сне. Но от всех этих размышлений оказалось мало толку, когда оживший комок водорослей, стеная и шурша, качнулся вперед. Джонатан поднял марлинь. «Отшиби у него всякую охоту драться, — подумал он. — Тресни его как следует». Однако у оживших водорослей, похоже, появились такие же мысли, потому что они подняли вверх мокрую руку, как будто в ней тоже была дубинка.

Водоросли опять качнулись в его сторону. В центре спутанной массы, образующей лицо, виднелась темная мокрая дыра — рот, пускающий пузыри и издающий стоны. Из одного уголка сочилась вниз речная грязь, исчезая в состоящем из водорослей теле чудовища. Оно вновь двинулось на Джонатана, и он сделал шаг назад. Он слышал, как сверху кто-то выкрикивает его имя, слышал лай старины Ахава и вопли Гампа и Буфо, но не осмеливался поднять глаза. Да, честно говоря, у него и не было такой возможности, потому что речное чудовище с ужасающим, чмокающим стоном напало на него — холодное, липкое и мокрое, как сама река.

Он сделал выпад своим марлинем, неистово желая размазать жуткую тварь по палубе. Дубинка врезалась в ее тело, погрузилась в него, зарылась в пузырчатые водоросли, и почти в то же самое мгновение речное чудовище ударило Джонатана по голове узловатой рукой, осыпав его смешанным с илом мусором.

Он высвободил дубинку и начал молотить ею чудовище, все время отступая назад, подальше от ковыляющей твари. Внезапно до него дошло, что он приближается к краю палубы и через мгновение окажется в реке. Река, без сомнения, была последним местом, где бы ему хотелось оказаться.

Вокруг Джонатана обвились плети водорослей. Он споткнулся и уронил свой марлинь. Нельзя забить водоросли насмерть дубинкой, или, по крайней мере, так казалось Джонатану. Он начал разрывать их руками, выдирая клочки листьев, горсти травы. Изо рта твари хлынула речная грязь, и Джонатан ткнул в нее рукой, чтобы остановить этот поток, чтобы уберечь от него свое лицо. Схватив горсть покрытых илом водорослей, он вырвал их из головы противника, сорвал верхушку его головы. Как только он это сделал, его осенило, что он сражается с чудовищем, которое отчасти является плодом его воображения, что речные водоросли ненамного страшнее тараканов. Так что он принялся раздирать их на куски. Не прошло и нескольких секунд, как чудовище превратилось в кучку водорослей, лежащую на палубе, — не осталось ничего, кроме грязи, вытащенной из реки.

Однако у Джонатана не было времени насладиться своей победой, потому что со стороны правого борта из тумана появилась медленно плывущая к пароходу лодка, в которой сидели два человека. Его старые знакомые. Он, спотыкаясь, бросился вперед, отыскал среди водорослей свой марлинь и только тут осознал, что промок до костей от жутковатого и неприятного сочетания речной воды, тумана и пота. За бортом послышался неестественно громкий скрежет и толчок — это лодка причалила к пароходу. Джонатан решил не обращать на нее внимания — оставить безголовых гребцов кому-нибудь другому, кому-то, кто не сражался с водорослями. Но потом у него появилась более удачная мысль. У фальшборта стояли, выстроившись в ряд, деревянные ящики с грузом. Он попытался приподнять один из них, но ящик не шелохнулся. Два других были такими же тяжелыми, но четвертый, поменьше, чем остальные, оказался не таким неуступчивым. Джонатан вытащил его из ряда других и начал толкать перед собой по палубе.

Где-то в шести футах от него покачивалась на волнах лодка. Двое ее пассажиров по-прежнему сидели в ней и, по-видимому, никуда не торопились. Джонатан слышал, как из алой раны на шее безглазого человека с шипением вырывается воздух. Он поставил ящик на один бок, опер его о поручень, подхватил снизу и с грохотом сбросил на лодку и ее кошмарную команду. Послышался треск ломающегося дерева и жуткий вопль. Отлетевшая от борта лодки планка взвилась по спирали в воздухе и просвистела мимо стоящего у поручня Джонатана. Достигнув вершины своей траектории, она упала в реку, плюхнувшись рядом с ухмыляющейся головой, которая плавала на поверхности воды, заливаясь безумным смехом. Гребец и тело безголового, так же как и обломки разбитой лодки, исчезли, словно их поглотила пучина. Джонатан провожал взглядом ужасную смеющуюся голову, пока она не скрылась за кормой.

Потом где-то вдалеке, на просторах реки, послышался приглушенный из-за тумана скрип весел в уключинах. Затем неспешно плывущая в его сторону лодка с двумя пассажирами материализовалась. У одного из них на шее виднелась рана.

Джонатану пришло в голову, что к утру кое-кто из зомби здорово утомится, и, отправившись за очередным ящиком, он задумался над тем, позволяется ли бэламнийским кошмарам претендовать на плату за риск. Потом он задумался над тем, зачем зря расходовать ящики. Джонатан бросил тот ящик, что тащил за собой, и направился по коридору искать старину Ахава, который если только на борту не завелись призрачные собаки — был где-то на носу и яростно лаял.

Джонатан прошел уже половину коридора, когда перед ним появилась вездесущая старуха — она что-то вязала, сидя с кошкой на коленях. Мгновение назад ее там не было, в этом он был уверен. Она зашлась кудахтающим смехом и выставила ему навстречу свое вязанье, точно это была пара перчаток или шапка. На самом деле оно представляло собой путаницу никак не связанных друг с другом или по-разному соединенных узлов, смутно похожих на паучье гнездо, И по нему, к ужасу Джонатана, ползали пауки. То, что показалось ему комками пряжи, было черными мясистыми пауками, которые карабкались по спутанной паутине.

Джонатан бросил ей в лицо марлинь и в тот же самый момент повернулся и бросился бежать. Кудахтающий смех опять выгнал его на усеянную водорослями палубу. У него над головой Майлз по-прежнему испускал крики и стучал посохом. Лампады сияли, искры летели, туман клубился, и в ночи эхом отдавалась какофония криков, воплей, смеха и стука паровых машин. Джонатан бегом бросился на левый борт, надеясь, что ведьма отправится пугать кого-нибудь другого. Вдоль фальшборта в его сторону, крича, размахивая руками и топая ногами, бежали Гамп и Буфо. За ними, вытянув вперед руки и хватая пальцами воздух, ковылял безголовый пассажир из лодки. Позади него, лая и подпрыгивая, несся старина Ахав, которому, поскольку у него было не такое богатое воображение, как у некоторых, было, так или иначе, наплевать на головы. Однако было невозможно сказать, кто гонится за ним. Джонатан почувствовал себя определенно уставшим. По сути, у него было такое впечатление, словно он находится в какой-то комнате ужаса с часовым механизмом, у которой нет выхода. Было похоже на то, что это безумие может продолжаться всю ночь, что в реке имеется достаточно большой запас способных возрождаться кошмаров, чтобы выдержать любое сопротивление. Чары Майлза, которыми он пытался противодействовать всему этому, какими бы величественными они ни были, похоже, не очень-то действовали. Сам Майлз, когда Джонатан посмотрел на него в последний раз, как раз прервал свои заклинания и, неистово размахивая посохом, колотил им по палубе, словно пытался что-то с нее сбросить.

Джонатан оглянулся вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно было бы огреть безголового лодочника. И в это время Гамп и Буфо почти поравнялись с ним. Он решил подождать, пока коротышки пробегут мимо, а потом ударить демона и сбросить его за борт. Поворачиваясь, чтобы осмотреть палубу, он услышал первый из трех оглушительных взрывов и увидел обломки лодки, взлетающие к небу в столбе огня. Затем он почувствовал, что летит спиной вперед на гору свернутых кольцами веревок. Судно накренилось на левый борт. Вокруг Джонатана дождем посыпался всякий мусор, и тут прогремел второй взрыв. Он в последний раз увидел во вспышке пламени Буфо, Гампа, Ахава и безголового человека, которые стремительно падали в темную реку. Прозвучал третий взрыв, и пароход зарылся носом в воду, еще сильнее накренился на левый борт и развернулся боком по течению. Над головой Джонатана, как стена, нависал правый борт, а вокруг водоворотом закручивалась речная вода.

Ему ничего не оставалось, кроме как плыть. Он как-то слышал, что тонущие суда увлекают пловцов за собой на дно, хотя у него не было реального опыта по этой части, поэтому ничего сказать наверняка было нельзя. Ему придется спросить Профессора, когда они встретятся у почты в Лэндсенде. В данных же обстоятельствах Джонатану казалось разумным оставаться оптимистом.

Он сделал около тридцати сильных взмахов руками, не дыша и не оглядываясь назад. Когда он поднял голову над водой, чтобы сделать вдох, то увидел позади себя днище судна, стоящее почти перпендикулярно поверхности реки. Огромное гребное колесо висело вертикально, наполовину погруженное в воду со стороны кормы. Впереди у Джонатана была завеса тумана. Ему оставалось полагаться только на провидение. Он был уверен, что до обоих берегов не больше мили, так что вновь двинулся вперед, на этот раз, правда, не так быстро. Вскоре его окутал туман.

Он плыл в течение нескольких минут, а потом, когда начал уставать, приостановился и, выпрямившись в воде, сорвал с себя ботинки, связал их вместе и привязал шнурками к ремню. Затем нащупал у себя на поясе сумку и убедился, что не потерял ее. Он был очень рад, что не оставил ее в каюте вместе с одеждой. Деньги в данных обстоятельствах были важнее, чем носильные вещи.

Его начал беспокоить тот факт, что он понятия не имел, в каком направлении плывет. Сначала это не имело значения, но теперь, когда Джонатан благополучно отплыл от парохода, это стало важно. У него не было желания посетить заросшие лесом склоны южного берега. Абсолютно никакого желания. Его нерешительность длилась около тридцати секунд. Откуда-то из тумана донесся знакомый звук-плеск и скрип весел — и Джонатан увидел, как у него за спиной начинают смутно вырисовываться очертания носового украшения лодки, которая плясала на волнах, направляясь в его сторону. У него оставалась еще тень шанса, что это не та лодка, которую он ожидал увидеть. Он затаился в воде, перебирая ногами, чтобы удержаться на достаточном расстоянии от лодки и не быть замеченным ее пассажирами. Но еще до того, как он разглядел их, Джонатан услышал шепот. Он отплыл дальше в туман и подождал, пока они исчезнут, а потом опять двинулся в путь, на этот раз в противоположном направлении.

Когда, как ему казалось, его отделяло от лодки уже четверть мили, он несколько раз крикнул и посвистел, и хотя один раз ему показалось, что слышен ответный свист, больше он его не услышал. Ему ничего не оставалось, кроме как плыть дальше, отдыхать и плыть опять.

Вода была ужасно темной. Он мог с тем же успехом плыть по черному чаю. Поверхность реки была маслянисто-гладкой. Джонатан не чувствовал ни малейшего дуновения ветерка. Тишина была почти абсолютной. Не было ничего, что могло бы придать ей объем: ни паровых машин, ни ревущих туманных горнов — только безбрежная, однообразная, зловещая тишина. Джонатан начал прислушиваться к звукам, производимым его попеременно опускающимися в воду руками. Ему казалось, что он может слышать «кап-кап» каждой падающей капли, шелест воды, отрываемой его руками от поверхности.

Ему пришло в голову — не внезапно, но так, словно эта мысль вроде как поднялась из глубин его сознания и осталась висеть в воздухе, — что если он слышит этот плеск так отчетливо, то его может услышать и кто-нибудь другой. Или что-нибудь другое. Он остановился и выпрямился в воде, чтобы немного отдохнуть. Ему казалось, что он припоминает, как Профессор говорил, что вода усиливает звук. Но он мог и ошибаться. Возможно, вода усиливает изображение. Возможно, те чудовища, что всплывали рядом с пароходом, были наполовину меньше, чем казалось с виду. Джонатан не мог вспомнить, что сказал Профессор, — и, пока все эти мысли проносились в его голове, он ощутил, что не хочет это вспоминать. Он вообще не хотел об этом думать.

Может быть, вода уменьшала зрительно вещи в размерах. Может быть, то существо, которое он видел в реке, было еще больше, чем ему показалось. Но это было невозможно. Он понятия не имел, насколько большим оно было. Это была просто огромная поблескивающая горбатая черная спина, часть какого-то существа размером с сам пароход. А может, и еще больше.

Джонатан какое-то мгновение отдыхал, делая медленные гребки руками. Его по-прежнему окутывал густой туман. Он был рад, что не разделяет страх Дули перед закрытыми помещениями, потому что у него создавалось впечатление, что он занимает крошечную нишу в непроницаемом сером мраке, малюсенькую комнатку с туманным потолком и стенами, обрывающимися у черной воды.

Он начал задумываться над тем, на каком расстоянии от его ног в действительности лежит покрытое водорослями речное дно. Кок говорил, что пароход идет по глубокому фарватеру. Но насколько он был глубок? Тридцать или сорок футов? Сто футов? Возможно, тысяча футов? Джонатан начал представлять себе, что плывет по поверхности, а под ним уходит вглубь тысяча футов холодной, населенной тенями реки. Он знал, что такие фантазии до добра не доводят, но, похоже, мало что мог с ними поделать. На самом деле эта мысль внушала ему примерно столько же восхищения, сколько и ужаса.

Он вытащил руку из воды, чтобы убрать с глаз волосы, прислушался к стуку падающих вокруг капель и спросил себя, могут ли твари, затаившиеся у него под ногами в речных глубинах, слышать эти раздающиеся на поверхности звуки.

Как раз в это время он с ужасом осознал, что реку в конце концов нельзя назвать совершенно темной. Справа от него послышался слабый всплеск — что-то всплыло на поверхность воды. Внутри расходящихся кругов река всего на какое-то мгновение показалась еще более темной, словно над ней прошла тень облака, словно огромная черепаха или гигантский скат на миг появился над водой, а потом вновь погрузился в пучину. Окружающий Джонатана туман поредел, и когда он поднял голову, то увидел — кто бы мог подумать — луну, плывущую наверху, над просветом в клубящемся тумане. Просвет закрылся, туман сгустился, и Джонатан сказал себе, что та тень на реке была отброшена луной. Но от лунного света, разумеется, не бывает воронок и расходящихся кругов. Джонатану явно пора двигаться дальше — что толку висеть в воде, словно наживка

В тот самый момент, когда Джонатан подался и отвел руку назад, чтобы грести дальше, он почувствовал, как что-то очень гладкое и скользкое проехало сверху по его ступне. Он отдернул ногу и замолотил руками по воде, чтобы повернуться лицом к тому, что всплыло из глубины, и увидел почти на самой поверхности угловатую черную тень огромного треугольного плавника. Эта тень очень-очень медленно колыхалась, удаляясь от него и исчезая во мраке.

Джонатан с громким плеском поплыл прочь. Он отталкивался ногами примерно в десять раз сильнее, чем было необходимо, охваченный одновременно чуть ли не дюжиной страхов. Самым сильным был тот, что он плывет бесцельно, кругами. Что он, описав дугу, вернулся к южному берегу. Что река заботится о том, чтобы любой, кто окажется на ней ночью, был выброшен там, среди темных лесов, зомби и гоблинов. Что в любой момент он может почувствовать скользкое прикосновение какого-нибудь глубоководного существа. Что та тварь, кем бы она ни была — возможно, чудовищным скатом, — просто знакомилась с ним и что через секунду, двигаясь вот так в никуда, он увидит всплывающую на поверхность огромную тень, почувствует, как чудовище врезается в него и увлекает его вниз, на покрытое водорослями дно реки. К этим темным страхам примешивалась безумная мысль, что если он когда-нибудь достигнет берега, если доберется до Лэндсенда и найдет Профессора, то заставит старину Вурцла изготовить ему костюм из резинового сыра, чтобы плавать в нем в реке Твит. Но потом до него дошло, что это будет напрасной тратой времени. Не существовало и одного шанса из пяти миллионов, что он будет когда-либо опять плавать в реке Твит — это, так или иначе, было его последнее подобное купание.

Он заставил себя смотреть прямо вперед. Если на реке и были еще какие-то тени, то он не хотел об этом знать. Джонатан чувствовал, что быстро выбивается из сил. Порыв страха заставил его сделать замечательный рывок, но этот взрыв энергии истощил его, и теперь руки быстро становились беспомощными. Насколько он мог сейчас предполагать, он был к берегу не ближе, чем раньше. У него было такое чувство, будто его намокшие брюки весят около пятидесяти фунтов, а привязанные к ремню ботинки наполнены песком.

Джонатан решил еще раз остановиться, чтобы отдохнуть, попытать счастья с тенями, избавиться от ботинок и скинуть брюки. Ремень он оставил. Куртку же сбросил с полчаса назад. Когда он вновь выпрямился и заработал ногами, то обнаружил, что коснулся ими илистого, вперемешку с песком, дна. Перед ним, менее чем в двадцати футах, виднелся топкий берег.

Джонатан, едва волоча ноги, преодолел речное дно и выбрался на берег, который выглядел гораздо более топким, чем был в действительности. Он без особых затруднений поднялся по склону. Вдоль берега туман начал редеть, хотя над рекой он все еще был густым. Стоя на берегу лицом к реке, он увидел, что она течет справа налево. Значит, он достиг цели и был на северном берегу. Луна ярко светила сквозь разреженный, высоко висящий туман. Ветра по-прежнему почти не было, что Джонатана очень радовало. Прохладный ночной воздух, касаясь влажной кожи, заставлял его вздрагивать.

Здешний край выглядел достаточно гостеприимным. Видневшийся вдали пейзаж оживляли огоньки небольшой горсточки ферм. Было уже поздно, возможно около полуночи, но не настолько поздно, чтобы Джонатан не смог найти какое-нибудь теплое местечко, где можно будет провести ночь. Натянув ботинки, он спустился по насыпи к прибрежной дороге и хлюпал по ней около сотни ярдов. Потом ему пришло в голову, что будет разумнее идти по вершине насыпи, несмотря на то, есть там грязь или нет, чтобы видеть и реку, и дорогу. Ему казалось несомненным, что обломки взорванного парохода будут выброшены на берег и что другие пассажиры, помимо него самого, попытаются тоже доплыть сюда.

Постепенно он начал замечать на реке последствия крушения — деревянные планки, сломанную койку из одной из кают, кухонный мусор, — мирно качающиеся на волнах в нескольких ярдах от берега. Когда Джонатан увидел первый обломок, ему показалось, что он должен что-то сделать — доплыть до него и вытащить на берег или что-нибудь в этом духе. Но потом он, разумеется, решил, что в этом нет никакого смысла. Больше всего он надеялся, что увидит Гампа, Буфо, Профессора и Майлза, бредущих по воде к берегу, — их и старину Ахава.

Заметив, как первый обломок проплывает мимо, Джонатан начал что-то насвистывать. Он знал, что Ахав может издалека услышать, как он свистит, и был уверен, что если пес находится в пределах слышимости, то всеми правдами и неправдами найдет своего хозяина. Шагая по направлению к ферме, выходящей на прибрежную дорогу где-то через милю, Джонатан издалека продолжал посвистывать. Иногда он останавливался, чтобы осмотреть реку, и во время одной из таких остановок осознал, что свет, горящий у дороги со стороны реки, не имеет никакого отношения к ферме, как он раньше думал. Кто-то установил на насыпи лампу, так чтобы она бросала свет на пустынный участок берега. Лампа освещала несколько лежащих рядом больших обломков злосчастного парохода. Джонатан торопливо направился в ту сторону.

Когда он уже почти дошел до лампы, на темной реке показалась длинная лодка, идущая к берегу. Джонатан успел потерять какую-то часть своей симпатии к лодкам, но вид этой показался ему добрым знаком. В ней сидело трое человек, все с надежно закрепленными на плечах головами. Один из этих людей был мужчиной, другой — женщиной, третий — С. Н. М. Квимби, галантерейщиком. Выглядел он куда более замерзшим и промокшим, чем Джонатан.

Джонатан съехал по насыпи вниз и остановился в ожидании. Женщина гребла мощно, размашисто, и лодка почти что летела по воде. Мужчина, с бородой и в шляпе, курил трубку, погрузившись в созерцание. Джонатан криком известил их о своем присутствии и протянул руку за носовым фалинем, который подал ему мужчина. Затем он уперся ногами в землю, дернул веревку, а женщина в это время в последний раз налегла на весла, и нос лодки со скрипом въехал на берег. Джонатан оглянулся вокруг, ища что-нибудь, к чему можно было бы привязать веревку, и нашел только большой кухонный шкаф, который, как он предположил, мог подойти не хуже всего остального. Обвязывая фалинь вокруг бокового столбика, он вдруг вздрогнул, осознав, что это шкаф из камбуза и несколько часов назад он был соединен с хитроумной кофеваркой капитана Бинки. В нем были дыры для болтов на раме, крепивших сосуды, — четыре дыры с гладкой поверхностью, просверленные словно неделю назад. Ничто не указывало на то, что кофейный агрегат был сорван руками, взрывом или чем-либо еще. Должно быть, его очень аккуратно сняли. Джонатан надеялся, что это сделал капитан Бинки, а не Сикорский.

— Господин Квимби, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь галантерейщику выйти из лодки, — осторожнее, здесь грязь. Она немного скользкая.

Галантерейщик Квимби трясся от холода, и его зубы стучали друг о дружку.

— Ох-ох-ох, — выговорил он, слабо кивая Джонатану. Его руки от локтя до кисти были отставлены в стороны, как у обезьяны, и пальцы неуверенно тряслись. Джонатан заметил, что на изнанке его пиджака большая выпуклость.

— Ваша жаба уцелела, господин Квимби, — сказал Джонатан, стараясь его подбодрить.

— Угу, — ответил галантерейщик.

Куривший мужчина смерил его недоверчивым взглядом — он не понимал, при чем тут жаба.

— Плавали? — спросил он.

— Да, — честно ответил Джонатан. — Больше там никого не видели? На борту было по меньшей мере двадцать человек.

— Неужто б мы их оставили, если б увидели? — подала голос женщина. Это был логичный ответ, однако тон, каким он был произнесен, подпадал под определение «брюзгливый». Женщина начала тянуть за веревку, привязанную к корме лодки. К веревке была прикреплена целая коллекция всякого хлама: деревянный стул, дверь каюты, два бочонка и бессчетное количество всякого другого добра. Веревка исчезла в реке.

— Если только не хотите помочь, — бросил мужчина Джонатану, наблюдавшему за тем, как женщина по частям вытаскивает свою добычу, — можете с тем же успехом валить отсюда.

Однако от Джонатана было не так-то легко отделаться.

— Где здесь поблизости можно обсохнуть?

Ни мужчина, ни женщина не ответили.

— М-мы с р-радостью заплатим, — предложил Квимби, роясь у себя в карманах в поисках бумажника.

Джонатан хотел было сказать, что он скорее замерзнет, чем даст им хоть цент, но ради Квимби промолчал, и, как оказалось, правильно сделал.

— Дальше по дороге, на ферме. — Женщина неопределенно кивнула куда-то вниз по течению реки. — Там на задах есть амбар с плитой. У задней стенки лежат сухие дрова, спички, бочка с яблоками, пара кадушек с сыром. Утром, как будете уходить, оставьте деньги на заднем крыльце, чтоб мы не остались внакладе. Нас еще не будет дома. Такой шанс не часто выпадает. До следующей деревни — двадцать миль вниз по течению.

— Спасибо, — поблагодарил Джонатан.

Мужчина состроил женщине кислую физиономию, но ничего не сказал. Она велела ему молчать. Джонатан, помогавший мистеру Квимби подняться по склону, ухмыльнулся и подмигнул бородачу. Он хотел было рассказать ему анекдот Сквайра Меркла про обезьянье пальто, просто чтобы подбодрить его, но решил, что с этим можно подождать. Не было смысла искушать судьбу. Когда они начали спускаться по насыпи к прибрежной дороге, мужчина все еще стоял, посасывая трубку и наблюдая за тем, как женщина вытаскивает на берег веревку.

— С-скупердяи, — выругался Квимби.

Джонатан согласился с ним.

— Согрелись немного?

— Ч-чуть-чуть. Здесь и вполовину не так холодно, как было на Твите. И вполовину н-не так холодно.

На то, чтобы добраться до фермы, у них ушло около пяти минут. Сам дом был большим ветхим трехэтажным строением, которое не красили заново уже добрых лет двадцать. То, что некогда было белым деревом, стало теперь почти таким же серым, как речной камень, из которого был сделан фундамент. На втором этаже горел свет. Джонатан решил постучать в дверь, чтобы объяснить, почему они с Квимби бродят возле дома. Но после того как он постучал три раза и никто не ответил, он оставил эту затею. Они нашли амбар, как и сказала женщина. Дров и растопки там хватило бы на год. Джонатан подтащил к плите два деревянных ящика, усадил мистера Квимби на один из них греться, а сам отправился на поиски пищи. Внезапно он почувствовал невероятный голод.

Он вытащил из бочки четыре яблока, потом порыскал вокруг и нашел покрытый коркой соли сыр. Заглянув в дверь в задней стене амбара, он обнаружил, что она ведет в коптильню, где висели копченые окорока, от одного из которых был уже отрезан кусок. Джонатан вытащил из поясной сумки складной нож и, глотая слюни, отрезал несколько кусочков. Женщина, собиравшая обломки кораблекрушения, ничего не упоминала об окороках, но, возможно, это было просто упущением. Джонатан бросил окорок на плиту, и где-то через минуту они с пришедшим в себя Квимби уже уписывали молча еду за обе щеки.

Обсохнув, согревшись и наевшись, Джонатан наконец спросил:

— А вы не видели на реке кого-нибудь еще?

— Вы имеете в виду тела?

— Предпочтительно — нет.

— Ну тогда нет, — ответил Квимби. — Боюсь, нет. Я ухватился за дверь каюты и греб до тех пор, пока не сорвался с нее. Потом меня понесло волной к какой-то коряге, и я провисел на ней несколько часов. По крайней мере, мне это время показалось часами. Потом появились наши друзья в лодке, они тащили за собой на буксире мою дверь. Думаю, они оставили бы меня на этой коряге, если бы я не устроил им скандал. Грязные пираты. Таскали меня по всей реке, собирая всякий мусор, — я чуть не закоченел. Когда мы уже направлялись к берегу, мимо нас проплыло тело, лежащее на большой доске. Думаю, это был кок, хотя не могу сказать наверняка. Он был не в очень хорошем состоянии, но на нем была та же тельняшка. Они обыскали его карманы, столкнули в реку и забрали его доску. — Квимби покачал головой, возмущаясь гнусностью этого поступка. — Гнусные стервятники, — добавил он.

Джонатан молча кивнул, горюя о судьбе кока, но чувствуя облегчение оттого, что на доске не лежал кто-нибудь из его товарищей.

— Гнусные, грязные пожиратели падали, — буркнул Квимби, глядя в огонь.

— Это ваши слова, — вставил Джонатан.

— Жалкие ничтожества.

— Давайте утром сожжем их амбар, — предложил Джонатан.

— Что?! — в ужасе вскричал Квимби.

— Научим этих людей хорошим манерам. Покажем им, что случается, когда они так обращаются с достойными людьми.

Квимби, широко раскрыв глаза, постучал костяшками пальцев по лбу:

— Мы не можем этого сделать. Я портной, галантерейщик. У меня есть репутация!

— Вы дали им свою карточку? — спросил Джонатан и взглянул на него, прищурившись.

— Да, по правде говоря, дал.

— Тогда это бесполезно. — Джонатан казался разочарованным. — Мы не можем сжечь их жилье. Они знают, кто вы.

— Вот и я это говорю, — объяснил Квимби. — Даже не думайте об этом. Просто забудьте.

— Уже забыл, — отозвался Джонатан. — Это была просто мимолетная мысль. Теперь я вижу, что это бесполезно.

Квимби, похоже, испытывал огромное облегчение. Он зевнул, и его зевок заразил Джонатана.

Он натолкал в плиту как можно больше дров, и они с Квимби нашли себе уютные места на охапках сена. Больше Джонатан ничего не видел и не слышал до тех пор, пока утром его не разбудил падающий в окно косой луч солнца. Джонатан разбудил господина Квимби и наполнил мешок остатками сыра, яблоками и еще несколькими кусочками окорока. Затем они с Квимби оставили на заднем крыльце золотую монету для своих хозяев и направились вниз по течению реки, в сторону Лэндсенда.

По дороге им не попадалось ничего, кроме редко стоящих ферм. В одном месте, на участке длиной миль десять, вдоль дороги тянулись леса и болота, заросшие буйной, пышной зеленью. Навстречу путникам проехали две телеги с сеном. В одиночку Джонатан проделал бы этот путь на несколько часов быстрее. Но он не мог оставить Квимби, который, к несчастью, не был создан для подобных прогулок.

Он неплохо держался где-то миль пять, но часам к десяти утра начал жаловаться на жару. На нем был довольно плотный твидовый костюм, без сомнения вполне уместный в приморском климате. Однако в глубине материка Квимби слегка взмок. В конце концов он снял пиджак и перекинул его через плечо.

— Обвяжите его вокруг пояса, — посоветовал Джонатан. Это предложение, похоже, пришлось Квимби не по душе, как если бы его инстинкт галантерейщика взбунтовался при мысли о том, чтобы завязывать узлы на рукавах.

— Лучше я просто его надену, — решил наконец он и вновь натянул на себя пиджак.

Джонатан заметил, что речная вода подействовала на часть одежды Квимби самым печальным образом. Пиджак казался, мягко выражаясь, довольно тесным. Его рукава доставали Квимби чуть ниже локтя. С брюками дело обстояло не намного лучше, однако они с самого начала были такого свободного покроя все в складочках и очень широкие, — что и сейчас еще были достаточно просторными. Просто они стали примерно на фут короче, чем следовало, словно Квимби собрался половить устриц. При данных обстоятельствах Джонатану было трудно понять, почему Квимби так боится испортить этот костюм.

Вскоре Квимби начал потеть и, казалось, испытывал сильное неудобство. Джонатан настоял на том, чтобы отдохнуть, и Квимби согласился. Их отдых превратился в сорокаминутные поиски воды. Они отыскали в лесу хороший, чистый ручеек, но Квимби в процессе изысканий прошел, согнувшись, под сучковатой веткой, после чего на плечах его пиджака образовалась огромная прореха. Из-за тесноты пиджака ткань тут же поползла дальше, разрыв дошел до плечевого шва, после чего лопнула вся спина.

— Теперь он сидит как влитой, — прокомментировал Джонатан. — Поддерните рукава немного вниз, и ваша репутация будет в порядке. Только не поворачивайтесь ни к кому спиной.

Квимби, однако, не понял его шутливой интонации и подумал, что Джонатан говорит серьезно.

— Я его испортил! — вскричал он, стягивая с себя пиджак.

— Немножко ниток… — начал Джонатан, но Квимби был безутешен. Как галантерейщик, он с первого взгляда понял, что пиджак испорчен. Для него это было открытой книгой. Он бросил его в кусты.

— Подождите, — остановил его Джонатан, вытаскивая пиджак обратно. Разорван он или нет, все же это лучше, чем ничего. В низовьях реки может стать немного прохладнее. Я понесу его часть пути.

Квимби поблагодарил его и, посидев некоторое время у ручья без пиджака, почувствовал себя немного освеженным. Они двинулись дальше уже где-то около полудня, однако не успели отойти далеко, как вдруг Джонатан осознал, что Квимби идет какой-то странной, переваливающейся походкой, ставя ноги криво. Выяснилось, что речная вода оказала на его туфли такое же воздействие, как на пиджак с брюками. В конце концов Квимби снял их и заковылял дальше в носках. Но на прибрежной дороге было столько камней, что не прошло и десяти минут, как стало ясно: это не выход.

— У меня был дядюшка, — сообщил Джонатан, — который растягивал туфли, насыпая в них пшеницу и наливая воду. Пшеница разбухает, и готово: туфли опять впору.

Квимби бросил на него взгляд, который, казалось, давал понять, что в Лэндсенде поступают по-другому, а затем попытался опять натянуть туфли, но эта задача была невыполнимой.

— Испорчены! — воскликнул Квимби.

— Неужели? — спросил Джонатан, останавливаясь в тени дуба.

— Абсолютно! — Квимби с отвращением швырнул туфлю на дорогу, а потом отвел руку назад, словно для того, чтобы забросить другую в лес, но Джонатан не дал ему этого сделать.

— Смотрите, — сказал он, вытаскивая из поясной сумки нож и начиная резать туфли. — Мы превратим их в пару сандалий.

Когда Джонатан закончил работу, у Квимби был немного неуверенный вид, точно идея насчет мокрой пшеницы внезапно показалась ему привлекательной. Однако он обнаружил, что туфли стали ему впору или почти такими, как надо, и это его вполне устраивало. Они с Джонатаном вновь отправились в путь, день уже клонился к вечеру.

На последние пять миль у них ушло почти столько же времени, сколько на первые пятнадцать. Они отдыхали не менее долго, чем двигались вперед, и когда солнце начало клониться к закату, а в поле их зрения так и не показалось ни одной деревни, Джонатан поклялся себе, что он в последний раз отправляется в поход с галантерейщиками. Он осознавал, разумеется, что поступает немного нечестно по отношению к галантерейщикам, так что вместо этого решения принял другое — он никогда не пойдет в поход с галантерейщиками в севшей от воды одежде.

Начинало походить на то, что им придется провести ночь в лесу. У Джонатана в мешке оставалось еще немного еды — достаточно сыра и окорока, чтобы он пожалел, что их так мало, и одно сморщенное яблоко. Если дело дойдет до ночлега у дороги, они оба будут испытывать значительные неудобства и голод. Обуви и одежде Джонатана удалось каким-то образом избежать той усадки, что претерпели вещи Квимби, возможно, потому, что одежда была ему великовата, когда он ее купил, и он, прежде чем надевать, пару раз простирнул ее в горячей воде, чтобы она села до нужного размера. Он всегда испытывал глубокое подозрение по отношению к такой стильной одежде, как у Квимби: она была чересчур непрочной. С таким же успехом ее можно было сделать из бумаги. Если им придется спать в лесу или у дороги, Квимби придется туго, и это здорово беспокоило Джонатана. Все силы Квимби ушли на то, чтобы преодолеть пятнадцать или восемнадцать миль от фермы. Ночевка на открытом воздухе будет для него погибелью. Джонатану придется всю ночь не спать и поддерживать огонь, просто чтобы согреться, — поддерживать огонь и прислушиваться к урчанию в своем желудке.

Послышавшийся у них за спиной скрип и грохот колес заставил их обоих обернуться; без сомнения, Квимби даже больше, чем Джонатан, надеялся, что догоняющая их телега с сеном подвезет обоих до деревни. Учитывая количество странных людей, встреченных Джонатаном с тех пор, как он проник в дверь, ведущую в Бэламнию, он смутно ожидал увидеть, что телегой управляет что-то бормочущий безумец. Но все оказалось совсем не так. Им даже не пришлось кричать, махать руками или умолять. Сидящий в телеге человек просто остановил лошадь, коснулся пальцами шляпы и спросил:

— Идете в деревню?

— Вот именно, — ответил Джонатан. — Мы думали добраться туда до заката, но похоже, что у нас на это мало шансов.

— Вообще никаких шансов. — Возница снял шляпу и провел пятерней по волосам. — До нее еще по меньшей мере шесть или восемь миль. У вас на это уйдет полночи.

Он ухмыльнулся Квимби, который стоял в своих брюках ловца устриц и туфлях с вентиляцией и выглядел как человек, утративший всякую надежду.

— Полезайте в телегу. — Возница указал большим пальцем себе за спину, на груду сена. На небольшом сиденье, установленном в начале телеги, было слишком мало места.

Джонатан не стал ждать, пока возница передумает, и забрался на деревянную раму телеги, стараясь не рассыпать лежащее там сено по всей дороге. Квимби, однако, не смог залезть наверх. Он пару раз подпрыгнул, поставил ногу на спицу колеса, соскользнул с нее и оказался сидящим на дороге. Возница с готовностью слез на землю и подтолкнул его снизу, в то время как Джонатан тянул сверху. Квимби, рассыпаясь в благодарностях, зарылся в сено и спустя несколько минут после того, как они со скрипом тронулись в путь, уже крепко спал.

Небо стало красным, потом серым, а потом приобрело глубокий синий цвет наступивших сумерек. На нем начали мерцать звезды, сначала одна за другой, затем сразу по нескольку. Джонатан спрашивал себя, те ли это звезды, что сияют над городком Твомбли. С виду это было несомненно так. Джонатану была приятна мысль, что в эту самую минуту мэр Бэстейбл, быть может, смотрит на те же звезды и думает о нем. Там была Большая Медведица и Плеяды, а когда еще больше стемнело, стал виден Млечный Путь, пересекающий небеса. Знакомые звезды и приветливый круглолицый возница значительно подняли Джонатану настроение.

По дороге он разузнал, кому и как давно принадлежат окрестные фермы и что на них выращивают. Там был один фермер по имени Стрефф, который, по словам возницы, был известен как Клубничный барон, потому что владел многими акрами клубники. Баржи, груженные клубникой, перевозили урожай с его полей вверх и вниз по реке Твит, и в пятистах милях выше по течению, в Саннибрае и Ферндейле, люди знали, кто такой Клубничный барон.

Все эти разговоры навели Джонатана на мысли о его собственном урожае клубники. Возможно, мэр Бэстейбл в этот самый момент принимался за миску его ягод. Джонатан решил, что, если они найдут Сквайра — когда они найдут Сквайра, — он расскажет ему о знаменитом Клубничном бароне. Сквайр Меркл, без сомнения, будет настаивать на том, чтобы заехать к нему и пожать ему руку. Клубничные бароны — это как раз в духе Сквайра.

Потом Джонатан спросил себя, какой эффект оказало бы на возницу упоминание имени Сикорского. Сообщение о том, что он, Джонатан, плыл на пароходе и что этот пароход был взорван Сикорским, могло быть абсолютно безопасным, а могло, опять же, и не быть таковым. Все-таки существовала тень шанса — кто знает, — что возница как-то связан с Сикорским, что он — один из его приспешников. Но это было маловероятно. Возница казался слишком приветливым и старался во всем помочь им. Однако, принимая во внимание стандартную реакцию на упоминание имени Сикорского, Джонатан решил не рисковать и не заводить о нем разговор. Если бы он был один, он бы все же рискнул. Самое плохое, что могло бы случиться, — это то, что он нагнал бы на возницу страху и опять вынужден был идти пешком по дороге. Но от этого пострадал бы Квимби. И, кроме того, решил Джонатан, он скорее всего покидает владения Сикорского и избавится от него навсегда. И слава Богу!

Тем временем они миновали две фермы, потом поднялись на пригорок, и их взорам открылось длинное озеро, усыпанное точками островов. Озеро уходило вдаль между холмами, и возница сказал Джонатану, что оно называется Низинным, потому что это не столько озеро, сколько большой участок низин, затапливаемых при разливе реки Твит.

На травянистых берегах виднелись то тут, то там домики. У длинных причалов стояло множество парусных шлюпок, гребных лодок и каноэ. Вода была темной и молчаливой, и на ее поверхности мерцал свет звезд. Луна только что начала подниматься на небо за ними, и ее первые бледные лучи освещали ближний край озера. На небольшом песчаном пляже горел костер, а рядом с ним сидел на деревянном стуле человек и удил рыбу.

— Зубатку ловит, — кивнул возница на одинокого рыбака. — Ее притягивает свет. В Низинном озере водятся крупные зубатки. Тридцать или сорок фунтов это еще мало. Мой старик раз поймал одну на крючок возле Узкого острова это вон тот большой, длинный остров примерно в полумиле отсюда, — так она протащила его и его лодку через все озеро. Когда он наконец ее вытащил, то накормил полдеревни. Он просто содрал с нее кожу и начал продавать мясо по двадцать центов за фунт. За нее спокойно можно было выручить столько денег, сколько за шесть недель работы. Я за всю свою жизнь так не объедался зубаткой. Впрочем, я никогда ее не любил.

— Я тоже, — поддержал его Джонатан. — Знаете на что, по-моему, похож вкус зубатки? На белую краску, вот на что. Вы знаете, какой запах у белой краски? Вот такой вкус и у зубатки. У меня создается впечатление, что я ем котлету из краски.

— Абсолютно точно, — согласился возница. — Грязные твари, весь день напролет едят ил и тину. И к тому же еще и уродливые.

Меньше чем через пять минут после того, как они проехали мимо рыбака, телега остановилась перед трехэтажным фермерским домом — сплошь камень, черепица и большие двустворчатые окна. Во дворе висела вывеска, которая гласила: «ТРАКТИР „В НИЗИНАХ“ — ПОСТЕЛЬ И ЗАВТРАК».

— Если вы хотите остановиться в деревне, — сказал возница, — то это как раз здесь. В двух кварталах отсюда есть еще меблированные комнаты, но их хозяин — брюзга, который подает на завтрак вареную картошку и суп из спаржи. Я бы держался от него подальше. А здесь будет в самый раз — хорошая еда, выпивка и пуховые перины.

Джонатан пригласил его выпить стаканчик эля, но возница не позволил себя уговорить. Ему еще ехать и ехать, сказал он, прежде чем он доберется домой, а он и так уже запаздывает. Так что Джонатан разбудил крепко спавшего Квимби и помог ему слезть с телеги. Они постояли и посмотрели, как телега, раскачиваясь и скрипя, въезжает в деревню и в темноту.

— Я едва могу двигаться, — заявил Квимби. — У меня ничто не гнется. Что мне сейчас нужно больше всего на свете, так это горячая ванна. Ванна и шесть лет сна.

— А мне нужен ужин, — парировал Джонатан. С того момента, как возница упомянул о подаваемых в трактире эле и еде, небольшие кусочки окорока и сыра в мешке начали казаться Джонатану менее привлекательными. Сморщенное яблоко, каким бы питательным оно ни было, напоминало ему обезьянью голову. Он разделил всю эту снедь между шестью или семью кошками, болтавшимися перед трактиром. Похожее на обезьянью голову яблоко не очень-то привлекло и кошек, так что Джонатан забросил его на соседнее поле. Ему казалось вполне вероятным, что на него рано или поздно набредет какое-нибудь животное корова, белка, суслик или кто-нибудь еще, кто, в отличие от людей и кошек, очень уважает сморщенные яблоки.

Они с Квимби вошли в дверь трактира и, подойдя к пареньку в огромных очках, читавшему за деревянной стойкой толстую книгу, попросили у него две комнаты на ночь. Джонатан склонил голову набок, чтобы прочитать название на переплете. Его всегда так и подмывало выяснить, какие книги читают те люди, с которыми он сталкивается. Очень часто он мог сказать по виду обложки, что книга и гроша ломаного не стоит. Обычно, если обложка была такой, как надо, — темной, выглядящей старинной, с золотыми или алыми буквами, — то и содержание книги могло с ней сравниться. В том, что касалось Джонатана, правильная книга должна была таить в себе великие обещания. Та книга, которую читал юноша, была хорошей книгой. На ней был нарисован огромный корабль, идущий под всеми парусами и рассекающий носом волны; он шел мимо пустынного скалистого островка, и ветер раздувал его паруса. Заголовок гласил: «Великие дни пиратства на островах Флеппедж».

Упоминание о пиратах внезапно напомнило Джонатану о карте сокровищ, и он вдруг подумал, что карта, наверное, утонула вместе с кораблем. В конце концов, ведь ее не было у Профессора, когда он тем вечером вышел на палубу. Должно быть, она осталась в его каюте. Возможно, в этот самый момент ее изучали кальмары на речном дне.

Джонатан начал сожалеть о потере карты. Потом ему пришло в голову, что он еще не удосужился остановиться и пожалеть о потере Профессора или кого-нибудь из остальных. Разумеется, это объяснялось отнюдь не тем, что он был бесчувственным, просто он был убежден, что это дурной тон — оплакивать человека, который, возможно, еще не умер. То же самое, решил он, относится и к картам сокровищ.

Парнишка взял у них деньги, дал каждому по ключу от комнаты и, направив их по коридору и направо, где они могли, как он сказал, получить еду и питье, вернулся к островам Флеппедж. В зале их встретили скрип отодвигаемых стульев и звон стаканов. Из открытой двойной двери, расположенной примерно посредине боковой стены, клубами шел табачный дым. Совершенно очевидно, в трактире собралась веселая компания, потому что Джонатан услышал смех и чьи-то голоса, читающие стихи, по правде говоря знакомые стихи, и читали их голоса, которые он уже слышал раньше. Сопровождаемый Квимби, он вошел в большую общую комнату со столами, стульями и жарким пламенем, пылающим в просторном камине. Какой-то пес, дважды гавкнув, бросился к нему. Это был старина Ахав, и он тут же начал приветствовать хозяина и скакать взад-вперед. Он подлетел к Джонатану, попытался затормозить у его ног, но вместо этого врезался в него. Потом отбежал на несколько футов, раз или два подпрыгнул в воздухе на манер лягушки и опять бросился к Джонатану.

— Привет, старина Ахав, — сказал Джонатан, почесывая ему голову. — Это господин С. Н. М. Квимби, галантерейщик.

Квимби тоже потрепал Ахава по голове. Больше никто в комнате не обратил на них внимания. Все были заняты тем, что смотрели на Гампа, который стоял на стуле у камина и читал стихи с листочков бумаги, скрепленных вместе. Буфо сидел за столом рядом со стулом Гампа и удовлетворенно прислушивался. Как было известно Джонатану, это означало, что стихотворение явилось плодом совместного творчества. Если бы оно было результатом усилий одного Гампа, Буфо не выглядел бы и наполовину таким удовлетворенным. У него руки бы чесались выложить Гампу, почему именно стихотворение — сплошная нелепица.

— Стук и грохот машин! — выкрикивал Гамп. — Трубы, изрыгающие дым! Зловещий клубящийся туман! Летучих мышей писк!

На последних двух строчках он понизил голос до театрального шепота и растянул звук «ш» в слове «мыши» примерно на полмили. Дюжина или около того постояльцев, сидящих в комнате, разразились громкими аплодисментами, в основном инспирированными Буфо, который в конце стихотворения вскочил на ноги и неистово захлопал. Джонатану показалось, что это было хорошее стихотворение — в нем было много движения. Правда, он не был уверен, что одобряет попытку прорифмовать «дым» и «писк», но, вполне возможно, это было то, что один из его старых учителей называл половинной рифмой. В любом случае никто другой в комнате, похоже, не возражал против этого.

Гамп поднял глаза от своих листков со стихами и увидел, что в открытых дверях стоят Джонатан и Квимби.

— Бинг! — крикнул Гамп и стукнул Буфо по затылку.

— Эй! — послышался в ответ голос Буфо, и он попытался ударить Гампа, но опоздал. Гамп уже слезал со стула и бежал к Джонатану. Буфо быстро последовал за ним.

Какое-то время все пожимали руки и хлопали друг друга по спине. Джонатан боялся, что Гамп и Буфо начнут подшучивать над костюмом Квимби, но они этого не сделали. Буфо порывался было раз или два — или, по крайней мере, так показалось Джонатану, — но его дипломатичность одержала верх, и он промолчал. Направляясь к своему столику у камина, они с Гампом усиленно перемигивались, и Гамп, подтолкнув Буфо локтем, поддернул штаны до икр и на минуту принял унылый вид. Квимби, однако, ничего не заметил, так что это никому не повредило. Буфо и Гамп, как заметил Джонатан, были в прекрасной форме.

Никто из них еще не ужинал, поэтому, прежде чем начать разговоры, они заказали себе большой кусок мяса, пирог с грибами и по стакану эля. Потом Джонатан спросил у двух коротышек про Майлза и Профессора.

— Мы их не видели, — сказал Гамп.

— Ни малейшего следа, — добавил Буфо. — Мы бежали к тебе, а за нами гналось совершенно немыслимое чудовище.

— Я с ним встречался — человек без головы, — сказал Джонатан.

— Он самый, — подтвердил Гамп. — Без головы. Ты можешь себе это представить? Как, черт возьми, он мог видеть, куда идет? Вот о чем я спросил себя сразу же. Только вообразить себе — человек без головы. Кто это вообще?

— Какой-то демон из реки, — ответил Джонатан. — Кок говорил нам, что на южном берегу реки водятся привидения, что по ночам из леса выходят духи и тому подобная нечисть. Полагаю, он был прав.

Буфо скорчил гримасу, адресовав ее своему стакану с элем.

— Да, совершенно прав. Прошлой ночью я видел такие вещи, от которых можно сойти с ума. Та старуха с белыми глазами, которая прошла мимо нас, что-то напевая — на самом деле это было больше похоже на карканье. Мы сидели на второй палубе, покуривая трубку и сочиняя стихотворение, которое называлось «Бедный Сквайр пропал» — через минуту я тебе его прочитаю, — и тут идет она, шагает к нам с корзинкой в руках. Она остановилась и посмотрела на нас, и ее глаза были как тесто.

— Шары, наполненные молоком, — вставил Гамп.

— Это было ужасно. Ну и в общем, крышка корзины откидывается, и что же там внутри? Голова того безголового. Вся окровавленная, растрепанная, ужасная. По крайней мере, я полагаю, это была его голова. Она должна была быть его; они не могли бы проделать этот номер со слишком большим количеством людей.

— И она подает эту голову мне, — перебил его Гамп.

— Бог мой, что же вы сделали? — спросил Квимби, на чьем лице отразился ужас.

— Я ударил по этой чертовой штуковине, и она шлепнулась в реку, ответил Гамп. — Вышиб ее прямо из грязных рук этой старухи.

Буфо смерил его долгим взглядом:

— Ты молотил руками и вопил, вот что ты делал. Ты вовсе ничего не собирался сбрасывать в реку. Я раньше не видел подобных плясок. Это было потрясающе. Гамп был похож на одну из тех покачивающихся марионеток, которых делают эльфы. Какое зрелище! Вот он машет руками, как мельница, и — вжик скидывает эту чертову голову в Твит.

— Все было совершенно не так, — вспылил Гамп. — Я просто выбил эту голову у нее из рук. А раз уж мы говорим о марионетках и о том, что кто-то со страху лишился мозгов, то это был именно ты, кто понесся по палубе с воплями и криками, как какая-нибудь чертова комета.

— Это потому, что я увидел, как из лодки вылезает тот безголовый, объяснил Буфо. — Он тут ищет свою голову — так я рассудил, — а ты сбрасываешь ее в воду. И ты думаешь, он бы после этого не рассердился? С чужими головами так не обращаются.

— Обращаются, если они ни к кому не прикреплены! — вскричал Гамп. Обращаются, если какая-нибудь старуха с глазами как шарики для игры сует эту голову тебе в лицо. И всей этой банде еще повезло, что я не вышел из себя. Они бы у меня попели, голова там или не голова…

Буфо скорчил рожу и замахал руками, изображая, как Гамп в ужасе нападает на ведьму. Гамп не видел в этом ничего смешного и, казалось, был готов взорваться, так что Джонатан вмешался, чтобы разрядить обстановку:

— Так, значит, этот тип гнался за вами по палубе?

— Мы уводили его туда, где был ты, — пояснил Буфо. — Можно сказать, расставляли ему ловушку. Мы рассудили так, что прогоним его мимо тебя и ты сможешь вышибить ему мозги.

— Я был готов к этому, — честно заявил Джонатан. — Но потом внезапно начали взрываться бомбы, я оказался на куче веревок и увидел, как вся ваша компания летит в реку. Я боялся, что с вами все кончено.

— Мы тоже. Мы плыли в тумане. То привидение, которое гналось за нами, так и не показалось на поверхности. Наверное, не имея носа, оно не смогло задержать дыхание. Потом мимо проплыл большой обломок каюты, размером почти что с плот, и мы все забрались на него. На нем было холоднее, чем в Рождество, можешь мне поверить, но все же это было лучше, чем утонуть в какой-нибудь реке, населенной привидениями.

Упоминание о реке, населенной привидениями, напомнило Джонатану о тех тенях и неведомых существах, которые кружили вокруг него в воде той ночью.

— Насчет этого вы правы, — согласился он. — Река Твит — это не то место, где можно спокойно покупаться.

— Так что мы просто поплыли вниз по течению, — продолжал Гамп. — Должно быть, прошло несколько часов. Двигались мы, кажется, не очень быстро, просто вроде как неспешно дрейфовали. Постепенно туман начал рассеиваться, и рано утром мы вдруг увидели берег, который был совсем недалеко от нас. Мы оторвали пару досок от нашего плота, который все равно почти разваливался, и гребли как сумасшедшие, пока не добрались до суши.

— В любом случае ты не поверишь, когда мы скажем тебе, где оказались, вставил Буфо. — Мы взобрались на эту насыпь и очутились в клубничном раю. Примерно на шесть — десять миль вокруг ничего, кроме клубничных кустов с ягодами величиной с твой кулак. А по дороге шел этот удивительный тип, одетый как король, в соломенной шляпе и розовой рубашке, сплошь покрытой рюшами. «Я — Клубничный барон, — сказал он. — А кто вы?» И не высокомерно сказал, понимаешь ли, а очень по-джентльменски. Поэтому мы тоже представились…

— И он очень серьезно поклонился, — Гамп не собирался позволять Буфо присвоить себе все лавры рассказчика этой истории, — и спросил нас, не с парохода ли мы. «Да, — говорим мы. — Именно так». Он, разумеется, это знал, потому что мы все еще были довольно мокрыми и приплыли на обломке стены от каюты. Но он вел себя очень официально. Ничего не принимал на веру. «Прошу вас», — сказал он, и мы залезли в его коляску, поехали к нему в усадьбу и съели примерно четверть тонны клубники со сливками.

— И догадайся, кто там был? — спросил Буфо.

— Сдаюсь, — сказал Джонатан.

— Капитан Бинки, вот кто. Оказывается, они с Клубничным бароном большие приятели. Оба по-своему волшебники в том, что касается еды. Члены своеобразного клуба.

— А что стало с его кофе? — поинтересовался Джонатан, чувствуя облегчение при известии о том, что капитан Бинки выжил при взрыве.

— Все было там, вместе с ним. Все — кофе, кофейник и все остальное. Даже книга. Ничего не пострадало. Оказывается, он был готов к неприятностям. Он вывернул болты, снял кофейник, высыпал кофе в бочонок, уложил все это в ящик и поставил его в шлюпку. Счастливо избежал всех неприятностей. И кстати, еще спас несколько человек. Он не просто сбежал с тонущего корабля. Он говорил, что пошел бы ко дну вместе с ним, если бы не кофе. «Искусство прежде всего, а мораль — на закуску». Вот что он крикнул, когда отчаливал.

— Он здесь? — спросил Джонатан. — В трактире?

— Нет. Он пока остался у барона. Мы выехали в путь рано утром с фургоном молочника и решили остановиться здесь на ночлег. Мы планировали завтра пойти на встречу к почте.

— Я тоже.

Потом он рассказал им свою историю: как встретился с Квимби, о том, что погиб кок, и о том, как они прошли двадцать с чем-то миль вниз по течению, как их подвезли на телеге с сеном и они проехали мимо земель того самого Клубничного барона, который оказался таким гостеприимным.

— И кое-что еще, — сказал Буфо, выливая остатки эля в стакан Джонатана. — Похоже, для Сикорского наступают тяжелые времена.

— Приятное известие, — откликнулся Джонатан. — Какие именно тяжелые времена?

— Барон собрал отряд людей, целую армию, — местных фермеров, жителей деревни и так далее, — пояснил Гамп. — Эта история с пароходом была последней каплей. С них уже достаточно. На клубничных полях было, должно быть, сотни две людей в маленьких палатках. Капитан Бинки заставил их плясать под свою дудку. Они все были за то, чтобы выступить этим утром на лодках. Но барон не хотел и слышать об этом. Медленно и без суеты — вот линия поведения барона.

Квимби к этому времени заснул в своем кресле, храпя, как бульдог.

— Значит, завтра мы отправляемся в Лэндсенд, — подытожил Джонатан. Как далеко до него, как вы думаете?

— Двадцать пять миль, — ответил Гамп. — По крайней мере так сказал барон.

Джонатан указал на храпящего Квимби:

— Ему ни за что не пройти еще двадцать пять миль. Это займет у нас неделю вместе с ним, если только нас кто-нибудь не подвезет.

— Мы уже решили этот вопрос, — сказал Буфо. — Завтра утром отсюда отправляется почтовый фургон. Мы поговорили с возницей. Все с ним уладили. Он говорит, что у него есть свободные места. Мы дали ему пару монет, чтобы скрепить сделку.

— Я сделаю то же самое, — решил Джонатан. — Если он не сможет взять всех, я посажу Квимби в фургон, а сам пойду пешком.

— Что если мы оставим стихи на завтра? — внезапно спросил Гамп тоном, который давал понять, что Джонатан будет разочарован. — Я слишком устал, чтобы проникнуться соответствующим духом.

Джонатан проглотил остатки эля.

— Дух, как я понимаю, очень важен?

— Жизненно важен, — подтвердил Буфо.

— Я вымотан, — пожаловался Гамп. — За последние два дня мы не спали и четырех часов.

— Разумеется, — кивнул Джонатан. — Завтра нам предстоит долгий путь. У нас будет много времени для стихов.

И, покончив с разговорами, они разбудили Квимби и разошлись по своим комнатам.

На следующее утро у них не было никаких проблем с тем, чтобы добраться до Лэндсенда. Почтовый фургон был длинной крытой повозкой, вполне просторной для восьми или десяти человек или, в зависимости от обстоятельств, для множества больших мешков с почтой. Но на самом деле почты было не очень много. Вместе с нашими путешественниками ехали один-единственный мешок и с полдюжины коробок, так что возница был рад взять еще несколько пассажиров. Как оказалось, фургон отправлялся только около десяти утра, так что в Лэндсенде они должны были оказаться позже, чем надеялся Джонатан; но зато у всей четверки появилось время походить по магазинам в городе. Квимби купил себе новый костюм и туфли — все, как он пожаловался, сомнительного качества. Однако он признал, что эти вещи все же лучше, чем его старые, испорченные, которые он в конце концов подарил женщине — хозяйке трактира. Фургон еще не успел отъехать, как она обрядила в них свое пугало.

Остальные тоже купили себе несколько обновок — преимущественно одежду, а Джонатан приобрел куртку и рюкзак. Еще они прихватили с собой сухой паек на тот случай, если в пути проголодаются, и ровно в десять часов со стуком покатили по дороге. Хотя фургон был крытым, задней стенки у него не было, и время от времени путешественники видели небольшие участки широкой реки Твит, мелькающие за редкими, покрытыми зеленью холмами.

В полдень они распаковали свой обед и угостили несколькими кусками мяса, сыра и хлеба возницу, который, поскольку он был на диете, не взял с собой ничего, кроме салата из неочищенного риса и жестянки с пресными крекерами. Но когда Буфо предложил поделиться с ним окороком и сыром, он выбросил салат в канаву, что, как радостно заметил Буфо, и есть самый разумный способ обращаться с салатами.

— Так что вдохновило вас вновь заняться сочинением стихов? поинтересовался Джонатан.

— О, — откликнулся Гамп, — мы и не бросали этого занятия. Мы не можем так поступить. Это у нас в крови.

— Как зараза, — пояснил Буфо.

— Вот именно, — согласился с ним Гамп. — Некоторые вещи побуждают нас делать это: смена времени года, к примеру, или погода. Поэзия — это такая вещь, которая просто врывается в твою жизнь.

— Что-то вроде летучей мыши, которая запутывается в твоих волосах, вставил Буфо.

— Или опоссума, — заметил Гамп, почесывая голову, — который проникает в комнату по ночам и портит твои туфли.

— Именно так. Как видишь, подобные метафоры выскакивают, как воздушная кукуруза из сковородки. Поэт ничего не может с собой поделать. Он раб этой силы, — сказал Буфо.

Джонатан сказал, что он понимает. Квимби заявил, что он знал одного парня, который был поэтом: писал вдохновенные стихи для местной газеты. Очень прочувствованные. У Буфо был такой вид, словно ему было мало дела до вдохновенных стихов.

— Какие именно вдохновенные стихи? — спросил Гамп, который, как и Буфо, испытывал естественное недоверие ко всем остальным поэтам. — Вы можете что-нибудь вспомнить?

Квимби обдумал вопрос.

— Что-то насчет того, чтобы крепиться в трудные времена. Ну, знаете, не распускать нюни, не сгибаться и все такое прочее. Терпеть. Исполнять свой долг. На самом деле очень волнующе. Затрагивало за живое.

— Да уж, нечего сказать, — отозвался Буфо. — Думаю, можно было посмеяться над этим. Но это не то, что пишем мы. Ничего подобного. Не то чтобы в этом было что-то плохое, заметьте; этот ваш поэт скорее всего был в своем роде жемчужиной. Я поищу его книгу, когда вернусь домой.

Он подмигнул Гампу, чтобы дать ему понять, насколько остроумным было его последнее замечание.

— Ну так, значит, вы написали что-нибудь неплохое? — спросил Джонатан.

— Несколько настоящих шедевров.

Буфо согласился с ним:

— Это все благодаря взрывам. Мы были уверены, что ты, Профессор и Майлз… ну ты знаешь… Что вы не выбрались. Унылость — вот что дало толчок.

— Уныние, — поправил его Гамп.

— Что, прости?

— По-моему, это называется уныние, — повторил Гамп. — А не унылость.

— То, о чем ты думаешь, — это пористость, — сказал Буфо. — Как у тебя в голове.

Гамп смерил его взглядом. Но к этому времени он уже настроился на чтение своих стихов, так что тем дело и кончилось. Квимби заметил, что Буфо, вероятно, все равно прав и что его друг-поэт один раз написал это слово как «унылость», что в тех обстоятельствах казалось вполне уместным, поскольку оно в некоторой степени рифмовалось с «размытость», а именно это происходило в том стихотворении с душой парня — героя стихотворения. Буфо и Гамп какое-то мгновение выглядели так, словно то же самое происходило с их душами, но потом Гамп вытащил свои записи и прочистил горло.

— «Бедный Сквайр пропал», — прочел он скорбным голосом, а затем пустился в длинное стихотворное описание трагических странствий Сквайра в далекой Бэламнии. Чтение стихотворения заняло около получаса и, похоже, повергло бедного Квимби в бесконечное смятение: он, разумеется, понятия не имел, что Бэламния — это далекая магическая страна. Однако он, кажется, подумал, что стихи уже по самой своей природе весьма туманны и что именно труднообъяснимые куски — самые лучшие. Джонатан иногда и сам думал подобным образом. Стихотворение заканчивалось примерно так:

Гамп закончил и остался сидеть в полном молчании. Это было грустное стихотворение, даже для Квимби, у которого к концу на глаза навернулись слезы. Он никогда раньше, как он утверждал, не был частью стихотворения. В тех стихах, что писал его друг, никто ничего не делал — не шил колпаков, не выл в тоске, не худел и так далее. Это стихотворение, как он сказал, производило ужасно сильное впечатление.

Джонатану оно тоже понравилось. На нем лежит безошибочно узнаваемый отпечаток личностей Буфо и Гампа.

— И вы собираетесь просто оставить его потерянным там? — спросил он. Разве вы не можете его спасти? Вытащить его оттуда?

— Мы не можем вмешиваться в реальность, — ответил Буфо. — Мы ее рабы. Это стихотворение останется написанным только наполовину до тех пор, пока мы не найдем бедного Сквайра.

— Незаконченная симфония, — вставил Гамп.

Джонатану это показалось логичным.

— Наверное, так оно и должно быть. Давайте надеяться, что вы сможете его закончить в самом скором времени.

Коротышки кивнули, но ничего не ответили. Джонатан предположил, что они думают о Сквайре. Он знал, что они чувствуют, — что до сих пор их экспедиция почти не продвинулась вперед. Но, впрочем, они ведь встретили Квимби и узнали кое-что о том, где был Сквайр. А если, приехав в Лэндсенд, они найдут Майлза и Профессора, то, по мнению Джонатана, они будут в очень благоприятных условиях. И им не придется долго ждать этого. Как раз в этот момент возница крикнул:

— Еще примерно с милю, ребята, — и слегка подстегнул лошадей, стремясь побыстрее въехать в город.

Лэндсенд был не совсем тем широко раскинувшимся по побережью портовым городом, который ожидал увидеть Джонатан. По сути, он был не крупнее города в дельте реки Ориэль. А Твит, разумеется, был в двадцать раз шире, чем Ориэль. Поэтому Джонатан предположил, что Лэндсенд будет примерно в двадцать раз больше. Впрочем, мало что можно было сказать о городе, который они видели из небольшого крытого парусиной почтового фургона. Но Джонатан сидел ближе всех к заднему борту, так что у него был наилучший обзор.

Они не видели океан, но в воздухе чувствовался резкий привкус соли. За городом поднималась гряда прибрежных гор, по склонам которых где-то на четверть мили карабкались дома, а выше рос густой лес. Фургон сделал поворот, и взорам путешественников открылась широкая речная дельта, сплошь усеянная рыболовными судами. Вдоль берега виднелись илистые отмели и затоны, представляющие собой переплетение оголившихся корней и прибрежной травы, среди которых сверкали в лучах полуденного солнца озерца стоячей воды. Их пересекали длинные узкие причалы, уходящие в солоноватую воду дельты. К некоторым причалам были привязаны небольшие лодки; другие, совсем обветшавшие, зачастую представляли собой лишь ряды сломанных свай, годящихся разве что на то, чтобы служить насестом для пеликанов.

Фургон, подпрыгивая на ухабах, проехал мимо верфей, где на огромных стапелях стояли скелеты недостроенных парусных судов и валялись обшитые досками каркасы кораблей, сгнившие настолько, что их уже невозможно было восстановить, заросшие снаружи и изнутри травой, дикими фуксиями и вьюнками.

Затоны, отмели и верфи в конце концов уступили место разбросанным в беспорядке трактирам и небольшим домикам. Повсюду были люди: продавцы мороженого, лимонада и свежих фруктов, группы раздетых по пояс моряков, праздные зеваки в дверях домов, толпы вышедших за покупками горожан на тротуарах, шмыгающие под ногами неугомонные дети. Впечатление было такое, словно возле каждого третьего или четвертого здания располагалось уличное кафе — из тех, в которых можно просидеть полтора часа над чашечкой кофе. Даже в четыре часа дня — время, которое Джонатан счел бы либо слишком ранним, либо слишком поздним для того, чтобы рассиживаться в уличном кафе, в них было очень мало свободных столиков.

Большинство стоящих вдоль улицы домов были обшиты дранкой и покрыты черепицей. Проезжая часть была вымощена квадратными серыми блоками, вырубленными из темного гранита и выщербленными от интенсивного движения. Всюду, куда бы ни взглянул Джонатан, он видел изобилие зелени. Везде цвели гибискусы — огромные красные, оранжевые и желтые цветы с лепестками величиной с человеческую ладонь. Изгороди и декоративные решетки были увиты пурпурными вьюнками и бугенвиллеями, и даже неухоженные дворы поражали изумительным сочетанием ярко-зеленой травы и красочных диких цветов. В общем, Лэндсенд был очень красивым местом — в состоянии, как подумал Джонатан, живописного и возвышенного упадка.

По благоприятному стечению обстоятельств, фургон подвез их к почте, как раз когда пробило четыре. Едва Джонатан успел подумать: «Что если их здесь нет?» — и почувствовать первый укол страха и беспокойства, как они остановились менее чем в шести футах от Профессора, который стоял, прислонившись к столбу, у газового фонаря и читал какое-то объявление или афишу. Джонатан начал лихорадочно придумывать что-нибудь умное, что бы ему сказать, какую-нибудь тонкую и неожиданную остроту, но Ахав его опередил. Завидев старину Вурцла, он дважды гавкнул и соскочил на дорогу, едва не приземлившись на ботинки Профессора.

— Ахав! — воскликнул Профессор Вурцл, а затем, сдвинув очки на кончик носа, воззрился поверх них на Джонатана, Буфо, Гампа и Квимби, которые один за другим высаживались с задней стороны фургона.

Джонатан пожал ему руку, чувствуя себя так, будто они не виделись месяцев шесть.

— Что нового?

— О, — отозвался Профессор, — почти ничего нового. А у вас?

— У нас тоже почти ничего, — ответил Гамп.

Тут мимо них прошел возница, пошатывающийся под тяжестью парусинового мешка с почтой и составленных один на другой ящиков — того, что отец Джонатана называл ношей для ленивых. Поскольку вся эта груда мешала им пожать ему руку, они хором поблагодарили возницу.

— А где Майлз? — Джонатан был почему-то уверен, что Профессор это знает.

— На другом конце квартала.

— Он в порядке? — поинтересовался Буфо.

— Жив и здоров. Я должен признать, что мы с ним удивительно легко отделались. Даже почти не промокли.

Профессор поприветствовал Квимби, который стоял немного в стороне, не желая мешать старым друзьям. Создавалось впечатление, что прибытие в Лэндсенд восстановило его душевное равновесие и он перестал быть несчастным страдальцем, а вновь превратился в галантерейщика с репутацией.

Квимби слегка поклонился:

— Я хочу поблагодарить вас, господин Бинг, и вас, друзья, тоже, за то, что вы приглядывали за мной. Боюсь, я не очень-то силен в том, что касается пеших прогулок. Я не создан для них.

— Чушь, — возразил Джонатан, похлопывая его по спине. — Нам это доставило удовольствие. Мы редко попадаем в такую хорошую компанию.

— Это точно, — согласился Буфо, а Гамп кивнул в знак того, что он тоже присоединяется к этому мнению.

— Ну что ж, — сказал Квимби, — мне пора идти. Я бы показал вам свою лавку, но сейчас уже поздновато. Она уже закрыта, а мои ключи утонули в реке. Однако заходите завтра и осмотрите все как следует. На самом деле это захватывающий бизнес.

— Он не может не быть таким, — откликнулся Джонатан.

Хотя это заявление озадачило практически всех присутствующих, включая его самого, потому что он, откровенно говоря, не особенно над этим задумывался. Затем все пожали друг другу руки, и Квимби исчез в глубине улицы.

— Что это у вас тут такое, Профессор? — спросил Гамп. — Этот листок.

Профессор поднял листок вверх, чтобы они могли на него посмотреть. На его лицевой стороне был сделан рисунок тушью, изображающий лицо Сквайра Меркла с пухлыми, словно набитыми конскими каштанами, щеками и с морщинками вокруг веселых, полных восторженной растерянности глаз. Под рисунком было крупными буквами написано: «Видели ли вы этого человека?» — а ниже, более мелким шрифтом, шла информация о том, что следует делать, если вы его видели. Вверху был заголовок, гласивший: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!»

Джонатан взял листок у Профессора, опасаясь какого-то подвоха.

— Где это было?

— Нигде. Пока. Но через тридцать секунд это будет висеть вон на том дереве у обочины.

— Это ты сделал?

— Ну не совсем, — ответил Профессор. — Майлз сочинил объявление и сделал рисунок. Нам нужно было взять на себя инициативу. В любом случае так сказал бы сыщик. А информацию можно получить, разыскав людей, которые видели Сквайра. Один из них должен знать, в какую сторону он направился, когда покинул город.

— Полагаю, вы имеете в виду, если он покинул город, — поправил его Буфо.

Профессор покачал головой:

— Не знаю. Мы весь день обходили трактиры, и его не было ни в одном из них. И более того, он в них и не останавливался. Осталась всего парочка трактиров, где мы не были, и они расположены за чертой города, на пути к прибрежной дороге. Но нам известно, что он был здесь, в лавке Квимби, и, зная Сквайра так, как мы его знаем, можно предположить, что он никуда особо не торопился. Так что он должен был у кого-то остановиться. Эти объявления выкурят его из норы.

У Джонатана оставались кое-какие сомнения.

— Мне претит сидеть и ждать, пока он выкурится откуда-нибудь.

— А куда ты предлагаешь идти? — спросил Профессор. — На север? На юг?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — отозвался Джонатан. — Давайте везде приклеивать эти объявления. Сколько их здесь у тебя?

— Кроме этого листка остался еще один. Мы развесили их повсюду. Если только в этом городе не живут сплошные отшельники, мы получим ответ. Так что можно расположиться где-нибудь и ждать.

Все согласились, что это так, хотя мысль о том, чтобы «где-то расположиться», немедленно усилила испытываемое Джонатаном чувство беспомощности. Однако затея с объявлениями несколько успокоила его страхи; он надеялся, что она не безнадежна.

Профессор вытащил из кармана свои часы:

— Через полчаса мы должны встретиться с Майлзом у трактира.

— Надеюсь, мы сможем получить комнату, — заметил Джонатан. — В этом городе полно народу. Должно быть, через него проходит бессчетное количество путников.

— Тысячи. Но это не имеет значения. Мы забронировали вам комнаты сегодня утром. Майлзу пришло в голову, что судьбой можно управлять при помощи оптимизма. Он решил, что если мы забронируем комнаты для всей компании, вы появитесь, чтобы занять их.

— По-видимому, это подействовало, — сказал Джонатан, которому эта идея очень понравилась.

— Это был красивый жест, — продолжал Профессор. — Типичный для Майлза. Но я боюсь, что судьба — это одна из семи непреложностей.

Джонатан хотел было спросить его, каковы остальные шесть непреложностей, но на какое-то мгновение задержался со своим вопросом, и он стал казаться ему уже не таким важным. По сути, он даже не знал наверняка, что такое непреложность любого вида. Судя по звучанию, он сказал бы, что это одна из тех вертлявых козявок, которых можно увидеть под микроскопом. Но он знал, что это маловероятно. Профессор, без сомнения, говорил абстрактно.

Все четверо и Ахав направились вдоль улицы, мимо бурлящих жизнью кафе и темных, прохладных баров. Профессор свернул за угол и повел их по узкой улочке, наискосок уходящей к морю. По обеим ее сторонам стояли двух-трехэтажные здания, украшенные в большинстве своем балконами с чугунными решетками. Цветущие лианы, которые росли в горшках на балконах, поднимались по стенам домов и свешивались через перила. Косяки дверей были выкрашены в зеленый цвет и обвиты вьюнками; некоторые из закрытых ставнями окон были почти не видны за переплетениями растительности. Более чем в половине домов двери стояли распахнутыми настежь, и то тут, то там на балконах сидели люди, которые болтали между собой и наблюдали за тем, что происходит на улице. Повсюду были кошки; они глазели на проходящую компанию с балконов или из-за цветочных горшков либо собирались небольшими группками на тротуаре, коротая время, а потом бросались врассыпную, разбегаясь по улицам и переулкам по своим кошачьим делам. На морде Ахава было написано удивление. Джонатан предположил, что он озадачен уже самим существованием такого количества кошек. Время от времени пес останавливался, чтобы рассмотреть их, и сам подвергался ответному осмотру. Ахав, разумеется, никогда ничего не имел против кошек и к тому же исповедовал философию, которая не позволяла ему гоняться за кем бы то ни было, — по крайней мере, не позволяла гоняться просто с целью получить от этого удовольствие. Его девизом было мирное сосуществование с кем бы то ни было, и кошки, похоже, это чувствовали. Или же они чувствовали себя в безопасности, окруженные такими когортами своих собратьев. Как бы там ни было, Ахав подружился с бесчисленным количеством кошек, и казалось, что Лэндсенд начинает ему нравиться не меньше, чем Джонатану.

Они завернули еще за один угол, на похожую улицу, которая шла прямо к океану. Вдоль нее дул ветер, поднявшийся к вечеру и несущий с собой резкий запах соли и смолы, а также немного освежающий все вокруг. В конце улицы стояло несколько небольших темных магазинчиков, скрытых за пыльными свинцовыми ставнями. Перед одним из них висела вывеска, на которой восточной вязью было написано: «ТРАВЫ ДОКТОРА ЧЕНА». На прилавке в окне стояли керамические и стеклянные банки и сосуды. Между ними были навалены мешочки с сушеными цветами: крошечными бледными звездочками сирени, малюсенькими пурпурными орхидеями, бутонами лимонного дерева, розовыми лепестками. Стояли там и деревянные ящички с высохшими ящерицами, и стеклянные банки, в которых плавали свернувшиеся кольцами заспиртованные змеи и странные грибы. Все это было разбросано в беспорядке и покрыто пылью. С потолка свисали связки сушеных летучих мышей, перемежающиеся с пучками высушенных трав.

Рядом с магазинчиком доктора Чена был еще один, похожий на него как две капли воды. На болтающейся рядом с ним вывеске было написано лишь одно слово: «ДИКОВИНКИ». Джонатан спросил себя, насколько более диковинными могут быть продающиеся в нем товары по сравнению с товарами таинственного доктора Чена.

Окошко было настолько серым от пыли, что им пришлось прижаться к створке, чтобы увидеть, что находится внутри. Когда они это сделали, их взорам предстала голова гиппопотама с разинутым ртом, глядящая на них неподвижными глазами. Среди его зубов сидела маленькая, довольная с виду свинка, рот которой был тоже открыт. А изо рта свинки, словно из окна, торчали голова и плечи мыши. На одном из зубов гиппопотама висел ценник, на котором было написано — «двести долларов».

На Гампа это чудище произвело огромное впечатление.

— Интересно, двести долларов — это за все, — гадал он, — или только за гиппопотама?

— Возможно, за зуб, — предположил Буфо.

— Только представь себе что-либо подобное в своей столовой, — продолжал Гамп. — Как величественно. Это напоминает мне один из тех поучительных рисунков, что изображают происхождение животных от рыб.

— Все это не так уж хорошо, как ты думаешь, — заметил Буфо, который прижимался лицом к стеклу. — Мышь только что смылась.

Гамп опять вгляделся в то, что было за окном. Как и сообщил Буфо, мышь исчезла. Но потом она вдруг высунулась из одного уха гиппопотама, нырнула туда обратно и больше уже не показывалась; вслед за этим из второго уха вылезла и соскочила на пол еще одна мышь.

— Это мышиный отель! — воскликнул Буфо. — Двести долларов за мышиный отель! Они, вероятно, называют его «Отель „Гиппо“». А этот молочный поросенок — его хозяин.

— Как плохо, что магазин закрыт, — сказал Гамп. — Я бы сбил цену долларов на пять-десять и купил это чудище. Я всегда хотел такое.

Когда они уже повернулись, чтобы идти дальше, Джонатан, просто в шутку, толкнул дверь. Она, поскрипывая, отворилась. Все остановились и заглянули внутрь. В магазине царил полумрак, ни один огонек не освещал его интерьер. Сначала им показалось, что внутри никого нет, но тут чей-то низкий голос прогудел из глубины магазина:

— Вы заходите или нет?

— Конечно.

Джонатан, поскольку он открыл эту дверь, чувствовал себя связанным определенными обязательствами. Гамп, которому не терпелось попробовать купить чучело гиппо-свиньи, вошел сразу следом за Джонатаном. Владелец магазина сидел в дальнем углу под небольшим окошком, подставив лицо под косо падающие сквозь пыль водянистые лучи послеполуденного солнца. На его коленях лежала огромная раскрытая книга, а в руке он держал увеличительное стекло. Его волосы были растрепаны, и он был одет в темный костюм, — похоже, тот же, в котором ходил весь последний месяц. Но его галстук был аккуратно завязан, а сам он производил впечатление слегка взъерошенного интеллектуала, возможно настолько глубоко погруженного в свои исследования и изыскания, что помятые костюмы и растрепанные волосы для него практически неизбежны. Джонатан немедленно заключил, что этот человек — нечто вроде живущего затворником в башне из слоновой кости двойника Профессора.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил хозяин магазина, поправляя на носу очки с толстыми стеклами.

— Нет, — ответил Джонатан. — Просто смотрим.

— Вообще-то, — перебил его Гамп, небрежно оглядываясь вокруг, — я подумывал о том, чтобы купить по-настоящему первоклассную голову гиппопотама. Что-то, что можно будет повесить на стену в столовой. В это время года они, разумеется, идут по пятаку за дюжину, но хорошие, толстощекие, зубастые экземпляры — редкая вещь когда бы то ни было.

Тут он сделал вид, что заметил голову в окне, и с критическим видом направился в ту сторону, чтобы рассмотреть ее.

Ахав стоял вместе с Профессором Вурцлом перед несколькими странными корзинами, выстроенными вдоль стены. Все они были заполнены костями, частично разрозненными, а частично соединенными между собой. На одной корзине висел ярлык «Рыбы», на другой — «Птицы», на третьей «Млекопитающие», а на четвертой — «Человек». И действительно, между корзинами были аккуратно распределены соответствующие кости. Ахав, похоже, не был уверен, привлекают они его или отталкивают. Они казались слишком пыльными и сухими, чтобы их стоило жевать; хорошая палка и то была бы более вкусной. Однако Джонатана и Профессора они завораживали.

Старина Вурцл осторожно выудил рыбий скелет и осмотрел его. Голова была огромной и занимала по меньшей мере две трети длины. При жизни рыба, должно быть, была не более чем плавучей головой.

— Что-то вроде трахинотуса, — заметил Профессор, опуская скелет обратно в корзину и роясь среди костей в соседней. Он нашел там птичий череп длиной с руку Джонатана, с ухмыляющимся клювом, усеянным острыми зубами. Под ним лежал марлевый мешочек с черепами колибри — шестьдесят или восемьдесят крошечных черепов, похожих на игральные шарики.

— Забавно было бы иметь такие, — заметил Джонатан, вороша пальцем маленькие черепа.

— Для каких целей? — спросил Профессор. — Я не думал, что ты так уж интересуешься естественными науками.

— Ну на самом деле я ими не интересуюсь. Просто мне было бы приятно, если бы они вроде как были моими, если ты понимаешь, что я имею в виду. Как голова гиппопотама для Гампа.

Профессору это явно ни о чем не говорило.

— Я искренне надеюсь, что ему не удастся купить это чучело.

— Понимаю, — откликнулся Джонатан. — Представляю, каково будет таскать ее повсюду с собой. Нам придется устроить так, чтобы ее кто-нибудь украл.

В других корзинах было бессчетное количество ребер, черепов и ступней, связанных вместе серебряными проволочками. На полке над корзинами рядком стояли чучела небольших крокодильчиков, окаймленных с обеих сторон стопками старых пыльных книг. Эти книги были подперты двумя любопытными стеклянными банками — банками, которые Джонатан с Профессором увидели одновременно. Их реакция была одинаковой.

— Эскаргот! — воскликнул Джонатан.

— Не иначе. Посмотри на это. — И он поднял упавшую табличку, которая по идее должна была стоять за банками. На ней было написано: «В продаже кальмарьи часы».

— Ты ведь не думаешь, что он сейчас где-то поблизости?

Профессор покачал головой:

— Нет, не думаю. На этих банках годовой слой пыли.

— Если бы он был здесь на своей подводной лодке, — сказал Джонатан, мы бы смогли выбраться из этого дешевого отеля.

— И если бы мы нашли Сквайра, — добавил Профессор, — и если бы мы помешали махинациям гнома и остались в живых. Слишком много «если», Джонатан. Лучше не предвосхищать события. Готовься к худшему, и ты никогда не будешь разочарован. Я как-то прочитал это в одном морском романе. Это вполне разумно.

— Полагаю, да. Но такая философия не очень меня привлекает. Давайте-ка спросим этого джентльмена об Эскарготе.

Попытки Гампа уговорить хозяина сбавить цену на голову гиппопотама, очевидно, потерпели поражение.

— Это невозможно, — говорил тот, когда Джонатан с Профессором присоединились к остальным. — Даже за четыре сотни.

— Четыре сотни! — воскликнул Буфо, который рылся в мешке с высушенными головами. — Гамп, ты свихнулся. У тебя нет четырех сотен.

— Ты мог бы мне немного одолжить.

— Одолжить тебе немного? А чем мы будем питаться, супом из гиппопотама? И как насчет тех бедных мышей, которые там живут? Неужели ты лишить их дома?

— Я не могу продать ее ни за какую цену! — решительно заявил взъерошенный хозяин. — Я обещал ее другому. Я уже получил половину денег в задаток. Однако, думаю, мне удастся достать голову антилопы гну.

Гамп оживился:

— А что это такое?

— Огромная корова.

— А вы можете запихнуть ей в рот свинью? Или, может, лягушку?

Хозяин магазина кивнул:

— Думаю, да. Это производит потрясающий эффект, не так ли? — (Все согласились, что это так.) — Но мне потребуется пара недель, чтобы достать эту голову.

Гамп приуныл.

— А мне нужно оставлять какие-нибудь деньги?

— Нет, мне все равно понадобится что-нибудь в этом духе, чтобы заменить голову гиппопотама. Что скажете, если я подержу ее для вас месяц? Если вы не появитесь, я ее продам.

— Договорились! — с энтузиазмом вскричал Гамп, а затем повернулся к Профессору: — Мы ведь сможем вернуться сюда через несколько недель, правда?

— Разумеется, — успокоил его Вурцл. — Проще не бывает.

— К тому времени у него это пройдет, — шепнул Буфо на ухо Джонатану. У него бывают такие приступы, но они проходят.

— Скажите, сэр… — начал Джонатан.

— Доктор Чен, — перебил его хозяин, протягивая руку.

— А, — откликнулся Профессор, — доктор Чен из травяной лавки по соседству?

— Он самый.

— А для чего используют тех сушеных ящериц? — спросил Буфо, подразумевая банки в окне магазинчика с травами.

— Понятия не имею, — ответил доктор Чен. — Не сомневаюсь, что для чего-нибудь отвратительного. Честно говоря, я не очень интересуюсь травами. Я писатель.

Обойдя или расшвыряв груды диковинок — резных идолов, ожерелье из зубов, старинные ковры и одежду, — он достал какую-то книгу и протянул ее через завал из вещей Джонатану, который стоял к нему ближе всех. Книга была озаглавлена «Рассказы глубоких морей». На обложке была сделана надпись: «Автор — доктор Филлип Чен».

— Очень милое название, — заметил Джонатан, открывая фронтиспис прекрасную старинную гравюру, которая изображала потрепанный корабль, застывший посреди маслянистого, сплошь заросшего водорослями моря. Извивающиеся бурые плети покрывали бушприт и обвивали якорь. С полдюжины скелетов в рваных одеждах, перегнувшись через поручень, в ужасе смотрели на что-то поднимающееся к ним из глубины вод.

— Где я могу купить себе такую книгу? — спросил Джонатан, сразу поняв, что она в его духе.

— Можете взять эту, если хотите, — ответил доктор Чен. — У меня их здесь сколько угодно, фактически целые ящики.

— Я тоже куплю одну, — сказал Профессор. Джонатан знал, что он делает это по доброте душевной, поскольку никогда не читал ничего, креме научной и исторической литературы. Доктор Чен явно нуждался в клиентах.

Профессор пролистал свой экземпляр книги.

— А продажа трав у вас как хобби, да?

— Не совсем, — признался доктор Чен. — Но, видите ли, сочинительством много не заработаешь. Того, что я получаю за свои книги, не хватает и на суповые кости. Когда десять лет назад умерла моя жена, она оставила мне кое-какие деньги. Немного, заметьте, но достаточно, чтобы можно было вложить их в дело. И вот в один прекрасный день я встретил джентльмена, который продавал полностью оборудованные торговые предприятия, и он предложил мне эту травяную лавку. Со всем товаром и готовую к открытию. И дела шли не так уж плохо, поскольку Лэндсенд — портовый город и все такое прочее. Но, как оказалось, у моих клиентов совершенно не было денег. Все без гроша в кармане. Цыгане, колдуны, ведьмы и им подобные — совсем не те, у кого водятся денежки. Но у них было полно всяких вещей, которые они могли обменять, — высушенных голов, идолов и тому подобное. Могу вам сказать, что за эту голову гиппопотама я отдал бог знает сколько сушеных тритонов. Так что одно вело к другому, и вскоре у меня уже было достаточно товара, чтобы открыть эту лавку диковинок.

— А торговля всем этим приносит больший доход? — спросил Джонатан.

— Гораздо больший, — ответил доктор Чен. — Я могу продать чучело крокодила человеку, который и пальцем бы не дотронулся до сушеного тритона. Он не знал бы, что ему делать с тритоном, но крокодила он всегда может поставить на полку камина или сшить из него шляпу.

— Это, несомненно, логично, — признал Профессор. — А как насчет кальмарьих часов, о которых говорится в вашем объявлении, — откуда вы их получаете?

— О, у меня нет кальмарьих часов. Мне казалось, я снял эту табличку.

— Они были изготовлены местным часовщиком? — продолжал свои расспросы Профессор.

— Отнюдь нет. Я покупаю их у одного любителя приключений, который время от времени заходит ко мне в лавку. Он приносит мне глубоководные океанские водоросли. И свежие, заметьте, а не старые и высохшие, которые пролежали на пляже недель шесть. И большинство этих рыбьих скелетов я тоже купил у него. У него есть доступ к морю.

Джонатану немедленно захотелось, чтобы и у него был доступ к морю, любым способом.

— Этот парень с кальмарьими часами — это он принес вам глаз кита и того осьминога?

— Совершенно верно, — подтвердил доктор Чен.

— А его зовут, случайно, не Теофил Эскаргот, а?

— Он самый! Так, значит, вы его знаете?

— Мы с ним встречались, — сказал Профессор.

— Приглядывайте за своими бумажниками, джентльмены, — предупредил доктор Чен. — Я не знаю точно, где наш друг Эскаргот берет свои сокровища, но подозреваю, что в большинстве случаев их за него ищут другие, а он потом присваивает себе то, что ему нужно.

Упоминание о сокровищах напомнило Джонатану о карте из подвалов замка Высокой Башни — карте, про которую он, от радости, что нашел Профессора, и от восхищения перед Лэндсендом, начисто забыл. Внезапно ему нестерпимо захотелось выбраться из лавки диковинных товаров и расспросить Профессора о карте.

— Мы уже ознакомились с его методами ведения дел, — заметил Профессор.

— Да, это так, — согласился Джонатан. — И я боюсь, что мы опаздываем на встречу с Майлзом.

Профессор посмотрел на свои карманные часы.

— Ты прав. Он, наверное, гадает, что со мной случилось. Его с самого начала беспокоила эта затея с объявлениями. Он предпочел бы затаиться, но я подумал, что нам от этого не будет никакой пользы.

— Больше никаких инкогнито, — вставил Буфо.

— Позвольте-ка мне посмотреть, — доктор Чен указал на листок в руке Профессора. — Я видел этого человека.

— Правда? — спросил Джонатан.

— Да, — подтвердил доктор. — Это он заплатил за голову гиппопотама. Сказал, что вернется за ней. Точнее, он сказал, что пришлет за ней человека. Это его собственные слова.

— Как давно это было? — осведомился Профессор.

— Примерно неделю назад. Нет, меньше. Четыре дня назад, вечером.

— Он был один?

— Нет. Нет, не один. Послушайте, этот парень — ваш друг? Его что, разыскивают за какие-нибудь преступления?

— Вовсе нет, — возразил Профессор, а потом, после секундного колебания, добавил: — Он отправился в пеший поход, а у него дома кое-что произошло. Мы приехали в Лэндсенд, чтобы отыскать его.

Доктор Чен бросил на них взгляд, который, казалось, ставил под сомнение вероятность того, что Сквайр мог отправиться в пеший поход, — как если бы Сквайр не был создан для пеших прогулок.

— Ну раз уж вы спрашиваете, его сопровождал один мой клиент. Человек, с которым я тоже веду дела. Вообще-то он занимается человеческими костями, а также некоторыми зельями и заклятиями. В основном это таинства, о которых я ничего не знаю. Однако на них есть спрос. Его зовут Сикорский.

Тут доктор Чен, казалось, смерил их внимательным, оценивающим взглядом, словно чтобы проверить, как они отреагируют на это откровение.

— Сикорский! — воскликнул Гамп.

— Из огня да в полымя, — прокомментировал Профессор.

Джонатана прямо-таки взбесила мысль о том, что этот Сикорский, похоже, так и норовил сунуть свой нос во все щели. От него просто невозможно было избавиться: он издевался над трактирщиками и безумцами, вымогал волшебный кофе, взрывал пароходы, продавал человеческие кости и магические зелья и почему-то, в каких-то потрясающе таинственных целях, набился в друзья к бедному, бездомному Сквайру Мерклу. Джонатан не видел во всем этом никакого смысла.

У доктора Чена после всех этих высказываний, похоже, пропала охота разговаривать, так что вся четверка вышла вслед за Ахавом на погруженную в сумрак улицу и направилась в трактир, где их ждал Майлз.

Гамп шел засунув руки в карманы и казался подавленным.

— Я знал, что мы еще встретимся с Сикорским.

— Вообще-то мы с ним еще не встречались, — уточнил Буфо.

— Я знаю. Но все равно он постоянно попадается нам на дороге. А теперь он добрался и до бедного Сквайра. Что ему нужно от Сквайра?

Но на его вопрос никто не ответил. Во всем этом было мало смысла.

— Профессор, — сказал Джонатан, меняя тему разговора, — мне не хотелось бы в такое время показаться меркантильным, но, когда пароход взорвался, что случилось с картой?

— Она была в каюте. И если я правильно понимаю твое беспокойство, то я облегчу твои страдания и скажу, что сейчас она находится в трактире, в целости и сохранности. И если тебя интересует мое мнение, нам лучше отправиться за сокровищами завтра. Похоже, ситуация начинает обостряться.

— Это точно, — согласился Джонатан. — Если кто-нибудь откликнется на объявление, мы должны быть готовы отправиться в путь.

— Давайте начнем поиски сокровищ рано утром, — предложил Гамп.

— На рассвете, — уточнил Буфо.

— Только представить себе — охота за сокровищами. — В голосе Гампа звучало возбуждение. — Что именно мы надеемся найти?

— В основном пиратские сокровища, — объявил Профессор. — Это почти наверняка пиратские карты. Возможно, это были пираты-эльфы, но я не могу утверждать с уверенностью. На карте были руны эльфов, но это почти ничего не значит. Пираты любили таинственность — все эти черепа со скрещенными костями и черные метки. Так или иначе, завтра мы узнаем. Вон там, на углу, наш трактир.

Профессор указал на приветливое с виду строение из оштукатуренного и побеленного кирпича и старого черного дерева. Большую часть стен нижнего этажа закрывали декоративные решетки, увитые цветущими бугенвиллеями. Второй этаж был украшен рядами выходящих на улицу стеклянных дверей. Одна дверь была распахнута настежь, и в проеме виднелся сидящий в плетеном кресле и покуривающий длинную трубку волшебник Майлз.

В тот вечер им было что рассказать друг другу. Джонатан уже слышал историю Буфо и Гампа, а они, разумеется, слышали его рассказ, но им пришлось повторить все это для Майлза и Профессора. Джонатану не терпелось узнать, как была спасена карта сокровищ и как волшебник произносил заклинание для непотопляемости, стоя на стенке камбуза перевернувшейся «Королевы Джамоки». То ли заклинание сработало, то ли просто у парохода не было желания идти ко дну — этого никто не мог сказать наверняка, но он продолжал плыть в ночь, дрейфуя по течению в фарватере. Где-то за землями Клубничного барона туман рассеялся, и сигналы, которые подавали Майлз с Профессором, привлекли внимание направляющегося в Лэндсенд ловца лососей. Остов судна последовал за ними вниз по реке и в конце концов сел в дельте на мель, где ему предстояло оставаться до тех пор, пока зимние штормы не разобьют его и не вынесут в море. Профессор сказал, что к тому времени, как капитан Бинки доберется до своего судна, оно будет дочиста обобрано любителями легкой наживы. Но Джонатан возразил, что капитан Бинки спас свой кофе и рукопись и, вероятно, в любом случае уже примирился с потерей парохода, посчитав, что он пошел ко дну на середине реки.

Профессор рассказал Майлзу об их встрече с доктором Ченом и о том, что Сквайра видели в городе с Сикорским. Майлз, похоже, был удивлен этим гораздо меньше, чем все остальные, хотя было ясно, что эти новости не доставили ему никакого удовольствия. Когда поздно вечером они разошлись по своим комнатам, Майлз остался один; он сидел погруженный в свои мысли, покуривая трубку и проницательно глядя прищуренными глазами куда-то вдаль.

Утром Джонатан нашел на двери своей комнаты записку. Майлз, которого мало интересовали сокровища, ушел на весь день, чтобы заняться своим собственным расследованием и зайти на почту проверить, не откликнулся ли кто-нибудь на объявление. «Не ждите меня», — этими словами заканчивалась записка. Так что было вполне вероятно, что Майлз напал на какой-то след след, подсказанный происшествием с доктором Ченом.

Джонатан надеялся, что Майлз отправится вместе с ними на поиски сокровищ. Ему казалось, что у волшебников должна быть какая-то общность с сокровищами и с чудесными вещами вообще. Без сомнения, у Майлза было не счесть открывающих двери и тому подобных заклинаний, которые, вполне возможно, могли пригодиться. Но в шесть тридцать искатели сокровищ покинули трактир, не дождавшись ни Майлза, ни завтрака. Обратно они вернулись в восемь.

— Кто стал бы чертить карту сокровищ, не указывая на ней и половины деталей? — вопросил Джонатан, мрачно тыча ложкой в жалкую миску клейкой овсянки. — Я не вижу в этом абсолютно никакого смысла.

— Может быть, они хотели сбить кого-нибудь со следа. Запутать его, предположил Буфо. — Возможно, это была шуточная карта.

Профессор покачал головой:

— Тогда зачем вообще чертить карту? Если бы не было никакой карты, мы бы никогда не пришли сюда искать сокровища. Поддельные карты — это бессмыслица, по крайней мере в данном случае. Я уверен, что где-то здесь есть сокровище и оно спрятано на одной из улиц, которых нет на карте. Возможно, на одном из этих старых заброшенных консервных заводов рядом с верфями или в подвале одного из тех домов, что стоят в переулках за Королевской улицей. Некоторым из этих крытых шифером особняков с башенками, должно быть, не меньше двух или трех сотен лет. Там может быть спрятано все, что угодно.

— Если бы у нас было шесть месяцев, мы могли бы раскопать их все один за другим. — Буфо сидел обмякнув в кресле, погрузив подбородок в ладони.

— Если между Королевской и Дубовой есть три не отмеченные на карте улицы, идущие с севера на юг, и шесть поперечных улиц, идущих с востока на запад…

— И бессчетное количество переулков, — перебил его Гамп.

— И, как ты говоришь, бессчетное количество переулков… Тогда сколько кварталов нам нужно исследовать на одном этом участке?

Профессор начал отсчитывать улицы на пальцах:

— Давайте посмотрим, это будет… всего восемнадцать кварталов.

— Умноженных на бессчетное количество переулков, — добавил Джонатан.

— Как можно умножить что-то на бессчетное количество? — спросил Гамп.

Джонатан пожал плечами:

— Тебе придется поставить огромное количество нулей.

— Больше, чем мы можем себе позволить по времени, — вставил Профессор. — Это все имеет отношение к теории бесконечностей. Очень сложная вещь.

— Мы изучали это в школе, — сообщил Гамп. — Это было изумительно. Ты берешь линию и делишь ее пополам. Потом опять разрезаешь ее пополам…

— А что ты разрезаешь пополам? — спросил Буфо. — Обе половинки или только одну? Мне это кажется довольно неряшливым — разрезать одну половинку напополам, а другую оставить как есть. Что она будет делать сама с собой?

Гамп вышел из себя:

— Для этого эксперимента тебе нужны только половинки половинок. Так что не перебивай. Потом ты опять режешь линию пополам, вновь, вновь и вновь. Очень захватывающий процесс. Действительно захватывающий.

На Буфо это не произвело никакого впечатления.

— И это все? Мне кажется, это похоже на игру в «ножички». Я знал все об этом к тому времени, как мне исполнилось четыре года. То же самое бывает, когда ты разрезаешь пирог и не хочешь брать последний кусок. Ты просто продолжаешь отпиливать тоненькие полосочки, пока не останется столько, что хватит только накормить птичку. И к этому времени пирог оказывается настолько черствым, что ты в любом случае можешь спокойно его выбросить. Я все об этом знаю. Ты говоришь, что тебе пришлось изучать это в школе?

— Гамп имел в виду теорию, — пришел на помощь Профессор, — что линию можно разрезать пополам бесконечное множество раз. Она будет становиться все короче и короче, но всегда будет оставаться половина линии, которую можно будет разрезать. Математики, разумеется, говорят нам, что разница между половинкой линии и целой линией очень незначительна. Другими словами, линия есть линия.

— А пирог, полагаю, есть пирог, — подхватил Буфо. — Если хотите знать, то, по-моему, во всей этой идее есть что-то довольно неправильное. Очень скоро вы дойдете до такого куска, который не будет стоить того, чтобы его есть.

— Это все чистая теория, — объяснил Профессор. — Все, что люди делают, — это говорят об этом.

На этот раз настала очередь Буфо выйти из себя.

— «Говорят об этом»! Зачем, черт возьми?! Это означает, я так полагаю, что ваша теория не поможет нам отыскать сокровище. Так это или не так?

Профессор усмехнулся:

— Абсолютно верно. Здесь она нам ни к чему.

— Так я и знал, — сказал Буфо. — Предоставьте это Гампу — выдвигать бесполезные теории.

Джонатан заподозрил, что Буфо злится, потому что затея с картой сокровищ не удалась. То, что они сидели над надоевшей овсянкой, отнюдь не помогало улучшить настроение.

— Я ошибаюсь или у этой овсянки вкус канцелярского клея?

Общее мнение было таково, что это действительно так.

— Так давайте пойдем в город и поищем хорошее кафе. Где-нибудь у воды, где можно будет смотреть, как мимо проплывают лодки. Может, встретим Майлза.

— Может, найдем еще один магазин диковинных товаров, — восторженно подхватил Гамп, — и я смогу отыскать еще одну голову гиппопотама.

Джонатан постарался изобразить восхищение этой идеей:

— Вполне возможно. Несомненно, у доктора Чена не единственная такая голова в городе.

— Это было бы маловероятно, — согласился Профессор, пытаясь немного подбодрить Гампа. — Пошли.

Так они и сделали, причем Профессор прихватил с собой карту сокровищ, чтобы изучить ее за обедом. Как оказалось, ничто не свидетельствовало о том, что в городе есть еще какие-нибудь головы гиппопотамов. Наша четверка обнаружила множество любопытных магазинов, но единственные головы, выставленные на продажу, принадлежали мышам и оленям, а также, в одном случае, огромной рыбе. Ни одна из них не была настолько необычной, чтобы устроить Гампа. Однако друзья нашли очень милое кафе с широким навесом, закрывавшим выступающий в реку балкон. Они устроились за угловым столиком и приготовились провести там весь день.

На улице было жарко, но в тени над водой, куда через дельту долетал океанский бриз, царила приятная прохлада. Внизу проплывали лодки, обвешанные сетями и ловушками. Ветра было достаточно, чтобы толкать их вперед и взбивать поверхность воды в небольшие, сверкающие на солнце волны. У Джонатана было такое чувство, будто он может вечно сидеть и смотреть на воду. Ему не верилось, что эта широкая, мирная река, текущая навстречу морю, была той же самой темной рекой, что породила чудовище из водорослей, напавшее на него на палубе парохода.

Он наблюдал за тем, как особенно крупное рыболовецкое судно — все сплошь натянутые сети и лебедки — выходит в океан. Несколько стоящих на палубе рыбаков выстроились у правого фальшборта, жестикулируя и указывая на что-то, что находилось в воде. Сначала Джонатан не видел, что это такое, гладь реки казалась ничем не возмущенной. Но потом луч солнца, сверкнув, отразился от серебристой поверхности чего-то вроде трубки, которая рассекала волны, направляясь в сторону причалов. Джонатан привлек внимание своих друзей к загадочному явлению, и Профессор надел очки, чтобы рассмотреть его получше.

— Чтоб мне провалиться, — пробормотал он, вынимая изо рта трубку. Перископ.

— Что? — переспросил Буфо, который, по-видимому, до сих пор еще ничего не разглядел. — Это какая-нибудь морская птица? Типа пеликана?

Но никто не ответил на его вопрос. Джонатан, сообразив, почему Профессор так отреагировал, тоже вскочил на ноги. Потому что к ним тенью, постепенно сгущающейся под зелеными водами устья реки, шел корабль подводное устройство, субмарина, — который, похоже, намеревался причалить к одной из пристаней, расположенных под балконом кафе.

Джонатан знал, что в мире, вполне возможно, существует сколько угодно подводных лодок. А с другой стороны — кто мог сказать точно? Может, подводные лодки были подобны другим чудесам эльфов — шару Ламбога, невидимому плану Эскаргота или бездонному мешку с игральными шариками, принадлежащему Сквайру Мерклу, — может, она была единственной. Шесть месяцев назад Профессор заявил, что если подводная лодка Эскаргота сделана не эльфами, то, значит, ее изготовили удивительные человечки, живущие на Чудесных островах. Но в Бэламнии, насколько Джонатан знал, не было Чудесных островов. Так что у него, в противоположность философии Профессора о том, что следует надеяться на худшее, были все основания ожидать, что тем кораблем, который поднимается из глубины Твита, управляет не кто иной, как Теофил Эскаргот, известный вор и искатель приключений. И все действительно начинало походить на то, что это его судно.

Воду прорезала линия треугольников, похожих на изогнутые акульи плавники, словно то, что поднималось на поверхность, было каким-то глубоководным чудовищем. Ниже сверкал ряд иллюминаторов, освещенных изнутри и похожих на глаза. Сзади, из боковых стенок судна, торчали два огромных расширяющихся плавника, благодаря которым вся конструкция казалась каким-нибудь близким родственником морской мыши или тех уродцев, что остаются на берегу после прилива.

Остроконечный нос и плавники странного корабля были облеплены длинными пучками водорослей; как только его горбатый силуэт вынырнул из речных глубин и закачался на поверхности, из расположенных на корме отверстий хлынула вода, а горевшие в носовом отделении огни мигнули и погасли.

Корабль казался почти полностью изготовленным из меди и латуни, которые с течением времени покрылись зеленым налетом. То тут, то там сверкали на солнце участки чистого металла. Отверстия на корме и края плавников сверху и у бортов были окаймлены отполированным до блеска серебром, ничуть не потускневшим и не потемневшим от путешествий по морю. Джонатан подозревал, что это, возможно, серебро эльфов или что-то очень на него похожее.

Почти все, кто был в кафе, стояли вдоль края балкона, наблюдая за приближением этого чудесного корабля. Внизу, на причалах, люди бросили работу и тоже глазели на него, тыча в него пальцами, крича и строя догадки.

— Похоже, доктор Чен скоро обновит свой запас кальмарьих часов, заметил Профессор, повернувшись к Джонатану.

Как раз в это время один из акульих плавников начал крутиться, как будто его отвинчивали изнутри. Повернувшись несколько раз, он внезапно отделился от корпуса корабля, откинувшись на пружине, и под ним показался люк. Из люка высунулась голова и осмотрелась вокруг. Голова принадлежала Дули, внуку Теофила Эскаргота. За ней последовала половина туловища Дули; он был одет — подумать только — в костюм Джонатана для праздной жизни. Дули помахал всем, кто стоял на причале. Потом он помахал всем, кто стоял на балконе кафе. Потом громко поприветствовал человека, проплывавшего на рыбачьей плоскодонке в двадцати или тридцати футах по правому борту. Потом, рывком обернувшись, словно его ткнули в спину палкой, вновь взглянул сощуренными глазами в сторону кафе, прикрыл глаза рукой от солнца, подался вперед и закричал:

— Господин Бинг-Сыр!

Он замахал обеими руками в воздухе, с таким энтузиазмом подпрыгивая на люке под акульим плавником, что чуть не свалился с него в воду. Ахав, который просунул голову в щель в невысокой изгороди, отгораживающей веранду, казалось, в то же самое время узнал Дули, потому что начал лаять, прыгать и скакать вокруг, едва не опрокинув столик с кучей кофейных чашек.

Но тут Дули исчез в люке. Спустя мгновение в нем появилась другая голова — седая пиратская голова Теофила Эскаргота. Он не стригся и не брил бороду с прошлой зимы — это было очевидно. Его глаза, глядящие с почти полностью заросшего лица, казались поистине свирепыми. Джонатан давно уже заметил, что Эскаргот обладает неестественной способностью менять выражение своих глаз. В его нынешнем воплощении как пирата они словно горели, придавая ему вид человека, с которым не следует шутить. Несколько лет назад, когда он ходил по домам городка Твомбли, продавая поваренные книги, все было совсем наоборот. У него был какой-то подобострастный, заискивающий взгляд — взгляд человека, который считает, что превыше всего на свете его поваренные книги. Теперь он выглядел так, будто пожирает эти книги, — и все это, возможно, объясняло, почему ему всегда удавалось достичь успеха: он был непостижим.

Эскаргот снял свою треуголку, почесал голову, заросшую курчавыми черными волосами, и помахал четверке, стоящей на балконе. Джонатану этот жест показался усталым — это был жест человека, который приехал в город, чтобы поразвлечься, а вместо этого встретился с непредвиденными неприятностями. Если бы люк захлопнулся, а подводная лодка развернулась и вышла из гавани, Джонатан бы не очень удивился, а Профессор и того меньше.

Но ничего подобного не случилось. Эскаргот исчез в глубине люка, и подводная лодка неторопливо подплыла к причалу. Бульканье воды в кормовых портах прекратилось, и лодка словно слегка вздрогнула, как будто ей стало холодно. Дули с Эскарготом выбрались наружу и привязали ее к причалу толстой веревкой, а потом поднялись в кафе, оставив позади себя небольшую горстку людей, обсуждающих необычный корабль.

— Господин Бинг-Сыр! — опять крикнул Дули, когда они с Эскарготом, толкнув вращающиеся двери, вышли на веранду. За этим последовало большое количество приветствий, рукопожатий и скрипа отодвигаемых стульев. Это было похоже на долго ожидаемую встречу соотечественников.

— Вы, ребята, полагаю, не отдыхать сюда приехали, — заметил Эскаргот, который, разумеется, прекрасно знал, что Джонатан и его друзья могли попасть в Бэламнию только с помощью эльфов.

— Ты прав, — откликнулся Джонатан. — Сначала мы хотели устроить себе отдых, но его пришлось прервать. Мы обнаружили одно грязное дельце.

— Да? — Эскаргот сделал знак официанту, который пробегал мимо с подносом, нагруженным тарелками. — У вас, ребята, просто нюх на них. А вот я пытаюсь их избегать. Когда прохожу мимо по дороге, то притворяюсь слепым и иду себе дальше. Вы же, ребята, останавливаетесь поболтать, а это глупо. Очень глупо.

Профессор Вурцл хохотнул:

— А потом ты встречаешь нас и останавливаешься поболтать. И первое, что ты обнаруживаешь, — это что мы все оказались в одной луже.

— Да-а… — Эскаргот растянул это слово, словно признаваясь в чем-то, в чем бы он предпочел не признаваться. — Но мы с моим пареньком здесь по делу. Я веду кое-какую торговлю с некоторыми из местных негоциантов. Кальмарьи часы, амулеты из китового глаза и тому подобное. Здесь большой спрос на сушеных морских звезд и на морские лимоны. Местные жители носят их как украшения — броши и все такое. Последний писк моды. Я знаю, где их целые кучи. Еще пару поездок через ворота, и я обеспечен на целый год. В последнее время народ тут еще заинтересовался поющими наутилусами — с тех пор, как год назад я привез сюда одного. Но они редкие, как бог знает что, да и шустрые тоже. То, что нужно! — воскликнул он, когда официант появился с бифштексом и жареной картошкой на тарелке.

Бифштекс был диаметром с поля шляпы и выглядел так, словно его готовили тридцать или сорок секунд над зажженной спичкой.

— Человеку может надоесть рыба, — объявил Эскаргот, отрезая огромный кусок мяса, подцепляя его вилкой и отправляя сквозь бороду в рот. Дули заказал себе половину яблочного пирога.

Профессор бросил на стол перед Эскарготом одно из объявлений с портретом Сквайра; тот на мгновение перестал жевать и ткнул в рисунок вилкой:

— Это рисовал Майлз Подозрительный. Я вижу это по маленьким точечкам на затененных участках и по выражению лица Сквайра. Майлз всегда изображает на лицах своих персонажей одинаковую усмешку. Как если бы они разделяли с ним какую-то шутку. А чем это вы, ребята, занимаетесь, болтаясь тут вместе с волшебником? Возможно, вас ждут куда большие неприятности, чем вы думаете. Он запихнул себе в рот еще кусок мяса и начал с удовлетворенным видом жевать его, словно человек, который может с достаточной уверенностью сказать, что уж ему-то никакие подобные неприятности не грозят. — А что случилось со Сквайром?

— За ним охотится Шелзнак, — объяснил Джонатан.

— Здесь? — спросил Эскаргот. — Какого черта Сквайр делает здесь? Он приехал с вами?

— Нет, — ответил Профессор. — Мы приехали искать его. Он здесь из-за этого проклятого шара Ламбога. Почему тебе вообще пришло в голову отдать такую вещь Сквайру Мерклу, я не знаю.

— Он нашел его первым, — пожал плечами Эскаргот. — Если бы его нашел я, это было бы другое дело. Но в любом случае во всем этом нет ни грамма смысла.

— Неужели? — Профессор, сощурившись, взглянул на него.

— Насколько я могу судить, нет. Как Сквайр попал в Бэламнию, если он не приехал с вами?

— Как уже сказал Профессор, — вступил в разговор Гамп, — у него был шар Ламбога, тот, который он нашел, когда мы спасли тебя прошлой зимой в Башне.

Эскаргот бросил на Гампа страдальческий взгляд:

— Да знаю я, черт возьми, какой это шар. Он такой один. Это ж я позволил ему взять его, не так ли? Как и сказал Профессор.

— Позволил ему взять его? — воскликнул Буфо. — Насколько я припоминаю, он просто сунул его себе в карман и пошел. Никто бы у него не забрал этот шар. Только не у Сквайра.

Эскаргот, разумеется, побагровел при мысли о том, что его считают неспособным украсть у кого-либо стеклянный шар — в особенности у Сквайра. Джонатан ясно это видел. Он подозревал, что, несмотря на предположение Профессора, Эскаргот в действительности не имеет понятия об истинной природе этого шара. Он решил, что пора заканчивать все эти побочные разговоры.

— Когда ты давал Сквайру шар, ты знал, что это дверь в Бэламнию?

Эскаргот, пренебрегая всеми приличиями, вытащил изо рта кусок мяса, который только что туда засунул.

— Это — что?

— Дверь в Бэламнию.

Эскаргот какое-то мгновение сидел, обдумывая услышанное.

— Нет, — проговорил он наконец, — но теперь, когда ты об этом сказал, кое-что становится понятным. Это объясняет, почему этот грязный Шелзнак украл его у меня через пятнадцать лет после того, как я купил его в некотором городе у человека с банджо. Дверь в Бэламнию. — Он покачал головой. — Черт! — Он бросил вилку на тарелку с таким видом, что Джонатан полностью уверился: Эскаргот говорит правду. — Где, ты говоришь, этот шар теперь?

Джонатан рассказал ему об исчезновении Сквайра, о проделках гнома Шелзнака и о некоторых их приключениях в Бэламнии.

Эскаргот, казалось, ужасно заинтересовался всем этим делом. Выражение его лица изменилось — теперь это был человек, сочувствующий их бедам, возможно готовый разделить эти беды с ними.

— Так, значит, вы собираетесь его отыскать?

— Точно. — Лицо Буфо было исполнено решимости. — Мы разыщем Сквайра, а потом зададим Шелзнаку хорошую трепку, вот что.

— Собьем с него спесь, — подхватил Гамп. Эскаргот покачал головой:

— Не будьте слишком нетерпеливыми. Ему и раньше пытались задать трепку, а потом у этих людей было море неприятностей. Где, как вы представляете, Сквайр теперь? Вы сказали, что нашли здесь, в Лэндсенде, какую-то зацепку?

— Это так, — ответил Джонатан. — Его видели четыре дня назад в компании человека по имени Сикорский. Ты о нем слышал?

— Слышал о нем! — вскричал Эскаргот, удивленно глядя на Джонатана. Разумеется, я о нем слышал. Все в этом кафе знают, кто он такой. Все, кроме вас, ребята.

— Не пройдет и нескольких лет, как мы это выясним, — сказал Профессор. — Тогда и мы будем знать.

— Я вам кое-что подскажу, — начал Эскаргот. — Он невысок. Довольно невысок. Ростом вот примерно с Гампа. Он носит потрясающую шляпу с широкими полями и ходит с тростью и повязкой на одном глазу. А еще он курит трубку, которая не похожа ни на одну из тех, что вы курите здесь. Ни капельки не похожа. Пятнадцать лет назад он стащил у меня этот чертов шар после того, как я стащил его у человека с банджо, а тот стащил его у Солнечных эльфов и не знал, что это такое. Я думал, что я знаю. Представить только! Все эти годы я оставался в дураках.

— Шелзнак! — воскликнул Джонатан, которому внезапно открылась истина. Сикорский и Шелзнак — это одно и то же лицо!

— Это факт, — подтвердил Эскаргот. — Если человек живет в двух мирах, он может иметь два имени. Я сам пользовался больше чем одним. Иногда это необходимо. Помогает сбить гончих со следа. Это Сикорский взорвал ваш пароход?

— Мы так думаем, — отозвался Джонатан. — Он охотился за кофе капитана Бинки.

— Если бы ему нужен был кофе капитана Пинки, он бы забрал его.

— Бинки, — поправил его Гамп.

— Извини, не понял?

— Его имя Бинки, а не Пинки. Капитан Бинки.

— О да, — сказал Эскаргот. — Так вы считаете, ему так был нужен этот кофе, что он попытался разорвать его на куски? Это что-то. Лично я думаю, что он водил вас, ребята, за нос.

— Нужно рассказать об этом Майлзу, — заявил Буфо. — Теперь, когда мы знаем, что происходит, нам нужно отправляться в путь.

— Куда? — спросил Профессор. — Насколько я понимаю, это ничего особенно не изменит. Нам бы следовало догадаться обо всем этом несколько дней назад гном в тумане в деревне Твит, старуха, появившаяся на пароходе той ночью. Все было ясно как день, но никто из нас этого не увидел. Даже Майлз.

— Она тоже здесь? — Эскаргот явно знал, о какой старухе идет речь.

— Да, — ответил Джонатан. — Она постоянно попадается у нас на пути. Но я не уверен в том, что Майлз ничего не заподозрил. Он напал на какой-то след, это точно. Он все это время знал больше, чем рассказывал нам.

— Вам, ребята, нужна подмога, Майлз там или не Майлз. У меня тут есть в городе небольшое дельце, но оно не должно занять у меня много времени. Если я смогу чем-то вам помочь…

— Не стоит беспокоиться, — перебил его Профессор, который, как было известно Джонатану, имел кое-какие подозрения относительно мотивов Эскаргота. Джонатан, однако, надеялся, что Эскаргот именно так и поступит, какими бы ни были его мотивы. Ему казалось, что один Эскаргот, и в особенности Эскаргот с подводной лодкой, стоит полудюжины почти любых других людей.

— Дули, мой мальчик, — сказал Эскаргот, — сбегай-ка на корабль, будь так добр, и вытащи те ящики с часами и тот бочонок с глазными яблоками. И принеси мне сам знаешь что.

Дули начал моргать, кивать и вертеться, как будто у него был тик. Потом он сомкнул большой и указательный пальцы правой руки колечком, сделал Эскарготу знак «добро», подмигнул и сбежал с балкона.

— Что, черт возьми, это было? — спросил Гамп, сбитый с толку кривлянием Дули.

Джонатан спрашивал себя о том же самом. Дули явно показал по-своему, что очень активно хранит тайну, и Джонатан знал, что настаивать в этом вопросе — дурной тон.

— У парнишки, должно быть, трясучка, — сказал Эскаргот в ответ на вопрос Гампа.

Большая часть дня после полудня прошла у них в хождениях по городу вместе с Эскарготом и в перетаскивании его необычных товаров. Они опять посетили доктора Чена, на этот раз для того, чтобы доставить ему дюжину неправдоподобных, но странно точных часов Эскаргота и бессчетное количество плавающих осьминогов, глаз, океанских трав и рыбьих скелетов. Для того чтобы ускорить процесс, Эскаргот послал Гампа, Буфо и Дули сносить на корабль новые припасы, а потом они встречались с ним в каком-нибудь условном месте.

После визита в магазин доктора Чена Джонатан с Профессором отпросились и отправились на поиски Майлза, который, как и заподозрил Джонатан, побывал этим утром в магазине диковинных товаров, закупил серьезное количество зелий, трав и сухих летучих мышей и расспросил доктора о Сикорском. Эта новость несколько ослабила необходимость срочно найти Майлза, поскольку его разговор с доктором Ченом, несомненно, просветил его, кто такой Сикорский. Но Джонатана с Профессором вновь охватило чувство тревоги, и поскольку Майлз был в определенном смысле их генералом, им хотелось поскорее получить от него новые распоряжения. Однако обоим было ясно, что, как Профессор указал еще в кафе, хотя им стало многое известно, это не дало им никаких или почти никаких указаний, что делать дальше.

Майлза они найти не смогли. Он приходил на почту и, по словам служащего, забрал несколько ответов на объявления и затем оставил записку. «Занимаюсь делами, — говорилось в ней, — и могу не вернуться до завтра. Терпение. Сквайра видели позавчера. Будьте готовы выступить в путь завтра после полудня».

Записка удовлетворила их только потому, что в ней, похоже, давалось понять, что Майлз наконец-то добился реального прогресса. Новость о том, что Сквайра видели, была решительно хорошей. Если он был в городе четыре дня назад, а потом опять два дня назад, то было абсолютно возможно, и даже вероятно, что он до сих пор еще здесь, может, в этот самый момент вкушает поздний обед в каком-нибудь кафе на улице Стикли или в таверне на Верхней улице.

Эта возможность заставила их еще три часа бегать взад-вперед по улицам и переулкам, заглядывая в таверны, показывая повсюду плакат с портретом, расспрашивая людей. Около пяти часов они сделали последнюю остановку на почте и ничего там не обнаружили.

Когда полчаса спустя они притащились обратно в трактир, Эскаргот был в прекрасном настроении. У него был успешный день, и он даже смог дать Гампу, Буфо и Дули немного денег за их труды. Чтобы отпраздновать свои достижения, он угостил Джонатана и Профессора пинтой эля. Вскоре после этого они все уселись ужинать, и в течение десяти минут не было никаких разговоров, слышался только стук серебра о тарелки и время от времени слова «Передайте картошку».

Профессор ел меньше всех, поскольку заботился о своем весе, чтобы не повредить здоровью. Едва закончив обед, он опять вытащил бесполезную карту сокровищ, как будто был убежден, что они что-то пропустили в ней, что-то, что поможет извлечь смысл из беспорядочных и пропущенных названий улиц.

Когда он поднял карту, Дули подавился куском пудинга, и Буфо пришлось несколько раз стукнуть его по спине.

— Это карта, ваша честь? — Дули разговаривал очень уважительно и в том, что касалось обращений, проявлял весьма живое воображение.

— Она себя таковой считает, — ответил Профессор.

— Мне кажется, это похоже на карту, — сказал Дули, вытягивая шею, чтобы лучше ее разглядеть. — Я видел несколько подобных карт, можете мне поверить. Мне все это объяснили. Видите ли, бывает два вида карт — если мне будет позволено углубиться в детали, сэр, — которые могут понадобиться человеку. Одна карта, знаете ли, используется для того, чтобы находить дорогу в городе, когда вы не знаете, где очутились. Другая — для поиска сокровищ.

Дули вежливо подождал ответа.

— Не сомневаюсь, что это правильно, — отозвался Профессор.

— Данная карта, если вы простите мою настойчивость, — это карта сокровищ, что видно по этому крестику вот здесь. — И Дули указал пальцем на ни о чем не говорящий крестик.

Эскаргот, казалось, только сейчас прислушался к разговору. Подцепляя вилкой картошку, он бросил взгляд через стол, чтобы посмотреть, о чем там болтает Дули, и в это время ткнул себя вилкой в щеку, уронив большую часть картошки на рубашку.

Он перевел взгляд с карты на Дули, потом с Дули на карту и обратно, с каждым поворотом головы все более свирепо хмуря брови и бездумно размазывая вилкой пятно, образовавшееся на его рубашке.

— Так, значит, карта? — спросил он наконец, больше у Дули, чем у кого-либо другого. — Выходит, дошло до этого?

Дули начал подавать руками какие-то сложные сигналы. Он неистово почесал свое ухо, одновременно указывая вытянутым большим пальцем через плечо на звезды и поднимая и опуская брови, а затем изо всех сил подмигнул. Гамп и Буфо тут же решили пошутить и принялись ему подражать. Сначала Буфо заморгал сразу обоими глазами, повторив это несколько раз. Потом Гамп жизнерадостно показал Буфо нос и свел глаза к переносице. Профессор, который поднял глаза от карты в самом разгаре их кривляний, ничего не мог понять. Джонатан, глядя на него, пожал плечами и покачал головой. Эскаргот, однако, вдруг кивнул Дули и перегнулся через стол, чтобы повнимательнее рассмотреть карту Профессора.

Гамп и Буфо продолжали корчить друг другу рожи, шевеля ушами, надувая щеки и хлопая сцепленными руками, как летучие мыши. Трактирщик, который пришел убрать тарелки, застал Буфо в тот момент, когда он засунул по пальцу в каждое ухо, раздул щеки, крепко зажмурился и начал со свистом выпускать воздух сквозь сжатые губы, словно изображал взрывающуюся бомбу.

— С вашим другом все в порядке? — спросил трактирщик, забирая у Гампа тарелку и вилку с ножом.

— Нет, — ответил Гамп. — У него приступ. Морской воздух подействовал ему на мозги.

Буфо при звуках голоса трактирщика открыл глаза и сделал слабую попытку притвориться, что он просто приглаживает волосы.

— Хорошая у вас еда, — решительным голосом заявил он, изображая из себя знатока. — Мои поздравления шеф-повару. Просто великолепно.

— Спасибо, — отозвался трактирщик, бросая на него странный взгляд. Вам уже лучше?

— Я в прекрасной форме. — Буфо сделал пару глубоких вдохов и постучал себя по груди. — Однако вот этот человек, похоже, капнул жиром на свою рубашку.

Он указал на Эскаргота, который к тому времени начал промокать пятно углом салфетки.

— Может, вам принести кусочек мыла, сэр? — осведомился трактирщик.

Эскаргот пристально посмотрел на Буфо, который читал Гампу лекцию о мускулах лица, и медленно проговорил:

— Нет. Я оставлю себе это на завтрак и на обед.

Джонатан, опасаясь, что Эскаргот сейчас не в том настроении, чтобы воспринимать шутки, решил, что необходимо быстренько поменять тему разговора. Однако все обернулось по-другому, потому что Эскаргот тут же забыл и про свою рубашку, и про Буфо и вновь обернулся к Профессору:

— Вы уже испытали эту карту?

— Да. Она никуда не годится.

— Там не было сокровища?

— Не было способа найти сокровище, — сказал Джонатан. — Эта карта не закончена, а лишь наполовину составлена. Можно было бы с тем же успехом написать записочку на почтовой открытке: «Ищите сокровище в Лэндсенде».

— Неужели? — сказал Эскаргот. — Это, разумеется, не мое дело, но просто из любопытства — где вы, ребята, нашли эту карту? Могу поклясться, что это было не в Бэламнии.

— Нет, — подтвердил Профессор, — не в Бэламнии.

— И вы таскаете ее с собой уже месяцев шесть, ожидая шанса пустить в ход?

— Нет, — ответил ему Джонатан, — она находится у нас меньше двух недель, но, если я понимаю, куда ты клонишь, ты все равно совершенно прав. Две недели назад мы с Профессором вернулись на Гряду Высокой Башни, чтобы осмотреться там. Это было до того, как мы услышали про Сквайра. Мы нашли карту в подвале. Когда Сквайр исчез и попал в Бэламнию, у нас появилась возможность испытать ее. Но, как я уже сказал, из этого ничего не вышло.

Эскаргот какое-то мгновение размышлял.

— Я не очень уверен, что мне нравятся все эти случайности. Когда то, что происходит, укладывается в определенную схему, я становлюсь подозрительным. Но, возможно, я веду себя глупо. Может быть, я смотрю в зубы дареному коню.

— Коню? — переспросил Дули.

— Это просто поговорка, малыш.

— О-о, — отозвался Дули. — Поговорка. Конечно. Эскаргот извинился и поднялся наверх. Когда он вновь сбежал вниз по лестнице, у него тоже была карта — с виду близнец той, что лежала перед Профессором. Однако, когда они положили обе карты рядом, стала ясно видна разница. Хотя на них был изображен один и тот же участок местности, расположение улиц было не одинаковым. Тех улиц, что присутствовали на карте Эскаргота, не было на карте Профессора. А те переулки и поперечные улицы, которых не хватало на карте Джонатана и Профессора, были четко отмечены на карте Эскаргота. Им хватило какой-то минуты, чтобы понять это. Профессор наложил одну карту на другую, взял их за края и посмотрел на свет перед зажженной лампой.

— Мы опять партнеры, — улыбнулся Эскаргот.

— Полагаю, да. — На этот раз Профессор, похоже, был искренне рад тому, что Эскаргот войдет в дело. Гамп, Буфо и Дули начали тыкать пальцами в карту и обсуждать, какие инструменты им следует взять с собой.

— Нам понадобятся лопаты, — сказал Буфо.

— И кирки! — крикнул Гамп.

— И тачки! — заорал Дули. — Штук десять. Этого должно хватить для начала.

Гамп схватил было с тарелки Джонатана жилистый кусок мяса, чтобы скормить его Ахаву, прежде чем трактирщик вернется и закончит убирать со стола, но тут же остановился и спросил у Дули:

— Десять штук?

— О да, — убежденно заявил Дули. — Так написано в книге.

— Но будет ли десяти достаточно, вот что я хочу знать.

Дули еще раз обдумал этот вопрос.

— Нет. Нам нужно иметь еще про запас. Как минимум две для бриллиантов. Дай-ка я посчитаю. — Дули начал загибать пальцы левой руки. — Дедушка, как ты думаешь, сколько тачек бриллиантов мы найдем?

— Рассчитывай на шесть. — Эскаргот изучал обе карты вместе с Джонатаном и Профессором.

— Значит, шесть. И три для жемчуга, три для рубинов, пять для изумрудов, две для украшений и золота и примерно с дюжину для леденцов. Сколько получается — около тридцати?

Буфо кивнул:

— Что-то вроде того. Но вот леденцы… Это обязательно?

— Так в книге! — отрезал Дули.

Тут Ахав ткнул Гампа в бок, пожирая глазами мясо, все еще свисавшее из его пальцев. Гамп бросил кусок в его открытую пасть.

— Что же это за книга?

— Я нашел ее в магазине Арнольда. Она называется «Сокровища Востока и Запада».

— Но как мы переправим все эти тачки на другой конец города? — спросил Гамп.

Дули какое-то мгновение подумал:

— Найдем кого-нибудь. Теперь, когда мы богаты, мы можем себе это позволить.

Буфо сказал:

— Можно и так. Или можно сделать из них собачьи упряжки. Дать объявление о том, что мы собираем местных собак. Четверть доллара в час и столько леденцов, сколько они смогут съесть.

Ахав бросил на него скорбный взгляд, словно ему была не по душе эта идея, с леденцами или без.

— У Сквайра есть изумруд, — внезапно сообщил Гамп. — Величиной с голову.

Глаза Дули расширились.

— Какую голову?

— О, — сказал Гамп, — просто стандартную голову. Однако он совершенно необычный — круглый, как шар. Если смотреть сквозь него на кого-нибудь, твое лицо просто расплывается по всей поверхности.

Дули глубокомысленно кивнул, словно и он в свое время повидал немало крупных изумрудов:

— Завтра у нас тоже будут изумруды. Изумруды и рубины. Вот так-то. Я сам, знаете ли, имел дело с сокровищами. С такими сокровищами, в которые вы вряд ли бы поверили.

— Не спорю, — отозвался Гамп. — А ты видел игральные шарики Сквайра?

— Нет. Сколько у него этих шариков?

— Около секстильона, а может, и того больше. Он хранит их по большей части в огромных стеклянных банках. А еще у него есть бездонный мешок с шариками, который он получил от господина Блампа и других эльфов. Ты его видел.

— Еще бы! — вскричал Дули, без сомнения припомнив бесконечную реку шариков, вытекающую из мешка на лужайку перед дворцом на побережье. — И это были хорошие шарики. Не какой-нибудь там кошачий глаз и все такое.

— Это точно, — согласился Гамп. — Сквайр приказал вырыть в своих погребах ямы, и шарики просто сыплются в них из этого мешка. Если на прошлой неделе их там был секстильон, то на этой — два секстильона. Он проводит в подвале часы, пересыпая эти шарики с места на место резиновой лопаткой. Раньше он завязывал мешок на ночь и развязывал утром, но потом подсчитал, сколько шариков не выходит из мешка, и передумал. Его подвал уже почти забит ими.

К концу рассказа Гампа Дули сидел с широко раскрытыми глазами, и ему потребовалось некоторое время, чтобы найти какие-либо слова кроме «мой бог», которые он повторил три раза.

— Мы с дедушкой видели, как сокровища проходят через ворота, — правда, дедушка?

— Это так, — подтвердил Эскаргот, который сам начал выглядеть несколько возбужденным.

— Через ворота? — переспросил Буфо.

— Он имеет в виду, через дверь, — пояснил Эскаргот. — На дне моря. Западная дверь, что находится у Чудесных островов. Там, в море, есть вещи, от которых вас вывернуло бы наизнанку. Человек не может это долго выносить. Это сводит его с ума.

— Ага, — сказал Дули, — как те спрутоноги в морских раковинах.

— Наутилусы? — спросил Профессор.

— Они самые. Огромные, как корзинки для хлеба, вот. Там есть крабы, которые используют пустые раковины как сундуки. Правда. Мы видели, как они лазят по затонувшим судам и всему такому. Они приносят оттуда золото и всякие драгоценности, как вороны, и складывают их в раковины спрутоногов пустые, разумеется. В одном месте, на много фатомов ниже поверхности моря, стоит целый затонувший город, скрытый среди водорослей высотой с лес. И там везде валяются сокровища в морских раковинах, и вокруг них снуют туда-сюда, как муравьи, эти крабы, а тратить эти сокровища некому, кроме покойников. Я не мог поверить своим глазам. Жемчужины размером с биллиардные шары просто сыплются отовсюду. А бриллианты! Они постоянно слепили меня в свете корабельных прожекторов. И все это на дне моря — мимо проплывают киты, акулы и стайки окуней. Это было чудо.

К концу рассказа Дули Джонатан осознал, что сидит с раскрытым ртом. Он никогда не слышал ничего подобного. Профессор бросил на него взгляд, который, казалось, намекал на то, что, возможно, учитывая склонность Дули к рассказыванию небылиц, Джонатану не следует так широко открывать рот. Но Джонатан был вполне готов — и даже счастлив — поверить в сокровища в морских раковинах.

— А что, человек не может достать эти сокровища? — спросил он.

— Нет, — ответил Эскаргот. — Слишком глубоко. Его раздавит в лепешку. От него мокрое место останется.

Он посмотрел через плечо на Профессора, пытаясь найти у него поддержку.

— Совершенно верно, — подтвердил Профессор Вурцл. — Это объясняет странные формы тела у глубоководных рыб. Лорд Пьемонт приписывает давление на дне моря влиянию луны. Теория Пинкума связана с весом воды. Я сам придерживаюсь взглядов Пинкума, хотя лорд Пьемонт более живописен.

— Ну что ж, это решает дело, — сказал Буфо. — Мы не поплывем ни за какими сокровищами спрутоногов, раз Пинкум и лорд Пьемонт против нас.

После этого разговоры постепенно сошли на нет, и у Джонатана возникло такое чувство, будто он весь день ходил взад-вперед по дороге. Времени было около девяти вечера, достаточно рано, чтобы как следует выспаться в течение восьми часов и все-таки успеть подняться на рассвете. Но когда он все же объявил, что идет спать, Профессор и Эскаргот последовали его примеру; все трое поднялись наверх и разошлись по своим комнатам, оставив Гампа, Буфо, Дули и Ахава строить разные планы внизу.

Следующее утро вновь застало их на улице. Майлз еще не появлялся. Джонатан и Профессор договорились вернуться в гостиницу и притащить с собой Гампа и Буфо, даже если это будет означать, что им придется бросить сокровища. В конце концов, их главной задачей было найти Сквайра.

Но, похоже, им было почти не о чем беспокоиться. Карта была настолько точной, насколько может быть карта, и она привела их прямо к старинным, узким, вымощенным булыжником улочкам между древними домами, плотно прижатыми друг к другу и расходящимися в стороны сверху. Они могли бы показаться развалинами, если бы не цветущий плющ и не орхидеи, свисающие из щелей в стенах и выбоинах в осыпающихся карнизах и подоконниках. Их плачевное состояние явно было результатом не столько заброшенности, сколько возраста, потому что в большинстве домов жили люди, а улицы были чисто выметены.

Искатели сокровищ поднялись на невысокий холм и направились вниз по длинной аллее, которая в конце концов привела их на немощеную улицу, заканчивающуюся тупиком. На оштукатуренной стене разрушенного дома, стоящего прямо напротив выхода из проулка, висела выцветшая табличка; на ней было написано: «Площадь Святого Эльма».

В противоположность улицам, по которым они только что шли, площадь Святого Эльма казалась совершенно пустынной. Разбитые окна зияли черными дырами, и то тут, то там в них виднелись обрывки кружевных занавесок, бесшумно развевающиеся под дуновением утреннего ветерка. Веранды провалились и обрушились от возраста; на мостовой валялись осколки черепицы с проваливающихся крыш. В воздухе повисла густая угрожающая тишина, словно площадь и выходящие на нее здания не только были покинуты, но это произошло давным-давно, так что у тишины было время собраться, сгуститься, омертветь и превратиться в мрачное молчание.

Джонатан попытался услышать хоть что-нибудь — что угодно, что убедило бы его, что он не оглох. Внезапно ему пришла в голову зловещая мысль, что здесь нет даже кошек, ни одной. Ахав, казалось, почувствовал то же самое, потому что, вместо того чтобы броситься осматриваться по сторонам, он неподвижно сидел у ног Джонатана и ждал. По сути, все вокруг, казалось, чего-то ждало.

Джонатану захотелось, чтобы Эскаргот рассказал какую-нибудь свою побасенку или же чтобы Гамп и Буфо увидели в атмосфере что-нибудь, о чем можно было бы поспорить. Вместо этого, расколов тишину, словно ночной стук в окно, у них за спиной захлопнулась дверь. Все рывком обернулись и увидели в двадцати или тридцати ярдах дальше по улице удаляющуюся фигуру согнутой старухи, которая ковыляла, опираясь на палку, в сопровождении черной кошки.

Эскаргот пробормотал себе под нос что-то, чего Джонатан не расслышал. Дойдя до дальнего конца проулка, старуха обернулась и посмотрела на них небольшая сгорбленная фигурка, которая стояла чуть склонив голову набок, словно прислушивалась к вою ветра. Потом она исчезла. Просто была, а затем пропала, как одна из игральных карт Зиппо.

— Что это означало? — спросил Профессор. — Она что, шла за нами следом?

— Не думаю, — ответил Эскаргот, продолжая вглядываться прищуренными глазами в тот конец аллеи, где исчезла старуха. — По-моему, она ждала нас.

— Невозможно. Никто не знал о картах, кроме нас.

Эскаргот покачал головой:

— Это мы так думаем. Так же как мы думаем, что знаем, зачем мы здесь.

— В этом проулке? — спросил Буфо. — Мы ищем сокровища. И нам бы лучше найти их, после всего этого.

— Я имел в виду этот проулок, — зловеще пробормотал Эскаргот, — но насчет сокровищ я с тобой согласен. Мы слишком много стоим на месте. Давайте найдем то, за чем пришли, и пойдем отсюда.

Тут все немного расслабились и принялись изучать карты. Тишина, что висела такой густой пеленой, разбилась на куски и сменилась звуками шаркающих ног, шуршащей бумаги и голосов. Гамп и Буфо начали спорить о том, как держать карту, — о том, где у нее верх. Дули сказал, что они не ошибутся, если будут помнить, что север находится всегда прямо над головой. Однако скоро они во всем разобрались. Маленькие выцветшие квадратики на карте Эскаргота совершенно явно соответствовали домам на площади. Крестик, нацарапанный на одном из квадратиков, намекал на то, что сокровище, чем бы оно ни было, лежит в полуразрушенном доме меньше чем в пятидесяти шагах от них.

Когда-то у него было крыльцо, опирающееся на каменные блоки. Теперь оно так катастрофически перекосилось на одну сторону, что столбы, стоящие по бокам, наклонились и рухнули, увлекая за собой небольшой остроконечный портик. Остатки старых, изъеденных непогодой досок все еще свисали с искривленных гвоздей, но похоже было, что один хороший шторм оторвет их и разбросает среди развалин, лежащих среди грязи и сорняков.

После того, как они пробрались между грудами мусора, попасть в дом не составило труда. Двери там не было, лишь одна заржавевшая зеленая дверная петля, погнутая и болтавшаяся на косяке. Когда вся компания громко затопала по половицам, у них из-под ног врассыпную бросились крысы. Вокруг все было тихо и спокойно; единственным движением был танец выстроившихся в линию пылинок, которые одиноко и бесшумно кружились в единственном луче солнечного света, косо падающем в лестничный колодец сквозь зияющую дыру в крыше.

— Чего вы ожидаете? — внезапно спросил Эскаргот, и его слова эхом отдались в неподвижном воздухе. — Привидений?

Звук его голоса заставил всех подскочить, а Эскаргот рассмеялся своим медленным пиратским смехом: «Ха-ха-ха», как будто для него блуждания по развалинам домов в таинственных обстоятельствах были хлебом насущным. Он указал на закрытую дверь чулана:

— Загляни-ка туда, Дули, мой мальчик. А я попытаю счастья на кухне. Мы приплыли сюда с Островов не для того, чтобы стоять и пялиться на груду ломаной мебели.

С этими словами он пинком отшвырнул с дороги остатки перевернутого деревянного стула и зашагал прочь. Дули не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел на чулан, словно тот был гнездом гоблинов.

Профессор Вурцл подошел к двери, ухватился за ручку и не признающим возражений рывком распахнул ее настежь. Дверь открылась с коротким скрипом несмазанных петель, и из-за нее вывалился желтый, гниющий, одетый в лохмотья скелет. Профессор отскочил от него и обнаружил, к своему удивлению, что держит в руке оторвавшуюся дверную ручку. Какое-то мгновение он удивленно смотрел на упавший скелет, а затем швырнул дверную ручку в его грудную клетку; хрупкие кости треснули и разлетелись в стороны. Дули залился диким смехом, прыская и вскрикивая. Буфо ткнул ногой по черепу, оторвав от него челюсть. Череп покатился к лестнице, на какое-то мгновение застыл на краю, а затем, подпрыгивая на ступеньках, полетел в темноту цокольного этажа.

— Смотрите! — крикнул Гамп, нагибаясь и тыча пальцами вниз. На полу лежало с полдюжины рассыпанных стеклянных шариков.

Эскаргот рысью влетел в комнату, предполагая, возможно, что восклицание Гампа относилось к обнаруженному сокровищу. Остановившись и посмотрев на шарики, он изрек:

— Надеюсь, это не все, что здесь есть.

Гамп покачал головой:

— Они были во рту скелета. Когда Буфо стукнул ногой по его челюсти, они выкатились наружу. Я это видел.

— Во рту! — изумился Профессор Вурцл. — Джонатан, ты у нас читаешь пиратские романы. Было ли где-нибудь написано подобное?

Джонатан подумал с минуту:

— Я ничего такого не припомню. Кажется, я когда-то читал про одного пиратского капитана по имени Нависшая Бровь, который проделывал разные удивительные штуки с жуками, но ничего насчет шариков. Если только это не… — начал он.

— Если только это не что? — спросил Профессор.

— Ничего, — ответил Джонатан. — Абсолютно ничего.

Буфо уставился на него расширенными глазами:

— Если только это не шарики Сквайра, ты хотел сказать. У него с собой обязательно было бы несколько шариков.

Гамп, предвосхищая его дальнейшие слова, вскричал:

— Но в чьем рту они лежали? — и посмотрел на скелет, словно не веря своим глазам. — Ты столкнул его голову вниз по лестнице!

Эскаргот схватил скелет за кости лопаток, рывком поднял его в воздух и приложил к Гампу. Скелет был в полтора раза выше Гампа.

— Это не Сквайр, — подытожил Эскаргот, зашвыривая его обратно в чулан. — Гном не стал бы убивать Сквайра ради того, чтобы использовать его для такой дурацкой выходки.

Профессор многозначительно прокашлялся.

— Смотрите, — Эскаргот вытащил из чулана старый заржавевший кинжал, как и следовало ожидать, мы имеем дело с пиратами. Если им хочется класть шарики в рот покойникам, нас это не касается. — Он бросил кинжал обратно в чулан вместе с его владельцем и приказал: — Дули, пошли со мной. Мы спускаемся вниз.

Буфо вгляделся во тьму, в которой исчез череп скелета:

— Почему вниз, а не наверх?

Но ответ на этот вопрос был достаточно ясным. Пролет лестницы, ведущий на второй этаж, был наполовину разрушен. Под лестницей болтались в воздухе плиты от разбитых ступенек, а под верхней площадкой на протяжении шести футов ступенек не было вообще. Лестница же, ведущая вниз, была высечена из камня, и хотя в одном месте вздувалась, как после землетрясения, тем не менее казалась прочной. Так что они зажгли свечи и спустились вниз, Эскаргот — первым, а Дули следом за ним, цепляясь за его пиджак.

Желтый свет свечей играл на стенах и на немногочисленной сломанной мебели, посеревшей от многолетней пыли. Из набитой ватой спинки одного старого кресла выскочили две крысы и побежали по широкому истрепанному ковру. Кресло, подобно некоторым другим предметам меблировки, было совершеннейшей развалюхой: обшивка порвана и испачкана, ножки и подлокотники сломаны, а из прорех торчат огромные пучки пожелтевшей набивки. Эскаргот нажал на сиденье, вероятно заподозрив, что оно набито не только ватой, но и сокровищами, но единственным результатом этого эксперимента было облако древней, выдохшейся пыли. Здесь, внизу, не было никаких чуланов, в которых могли бы быть спрятаны золото и драгоценности. Начинало походить на то, что их всех обвели вокруг пальца, — или же сокровище было где-то наверху, возможно на чердаке. Но это было очень маловероятно, поскольку, как Профессор указал еще в Высокой Башне, сокровище почти всегда зарывают в землю, а не таскают вверх по ступенькам.

Джонатан нагнулся и поскреб глинобитный пол. Он был твердым как камень, и его было бы практически невозможно продолбить. Потом внезапно Джонатану пришла в голову одна мысль, и он дернул на себя длинный стол с обвешанными паутиной канделябрами, стаскивая его с ковра, на котором он стоял. Эскаргот и Профессор, сообразив, что он затеял, сорвали ковер с пола и смятой кучей бросили в угол. Под ним в глинобитном полу обнаружилась крышка люка, опирающаяся на деревянную раму.

В каждом углу деревянной крышки были проделаны отверстия для рук, и друзьям не составило особого труда поднять ее из углубления в земле и оттащить в сторону. Под ней показалась очень темная яма.

Профессор вставил в оплетенные паутиной подсвечники несколько свечей и опустил их в темноту. Большая часть света, казалось, устремилась обратно наружу, словно не желала иметь ничего общего с тем, что находилось внизу. Где-то в шести или восьми футах ниже края ямы смутно виднелась последняя пара ступеней упавшей приставной лестницы.

Яма в земле и мерцающий свет свечей слишком живо напомнили Джонатану другую яму, которую его недавно уговорили исследовать. Ему не очень-то хотелось соскочить вниз и вновь наткнуться на какого-нибудь синего безглазого спрута. Но время уже близилось к девяти, а они обещали вернуться в трактир к полудню. А данная конкретная яма была далеко не такой глубокой и таинственной, как подвалы под замком Высокой Башни. Так что он сказал своим друзьям:

— Будьте готовы вытащить меня оттуда, — и, держась за край деревянной рамы, на которой раньше лежала крышка люка, прыгнул вниз.

Едва начав падать в темноту, он услышал треск прогнившего дерева. Та планка, за которую он держался, оторвалась и осталась у него в руках, пролетев вместе с ним несколько футов, отделявших его от пола внизу. Этот путь показался ему ужасно долгим.

Когда он приземлился, его правая нога с хрустом провалилась во что-то хрупкое. Чем бы это ни было, оно вцепилось ему в щиколотку и держало, как капкан. Профессор опять опустил в яму свечи, и Джонатан увидел, что на его ногу, словно какой-то невероятный башмак, надета грудная клетка. Вокруг валялись остальные куски скелета, и вновь возле одной из его рук лежал кинжал. Неподалеку виднелись треуголка и покрытая плесенью куча темного тряпья, которая некогда была курткой с обшлагами. Тусклый свет дюжины свечей бросал розовато-желтый круг света на уходящий вверх склон холма, образованного сверкающими красноватыми монетами, которых здесь были груды, вздымающиеся, точно песчаные барханы в пустыне.

Джонатан изумленно присвистнул и сделал в их сторону большой шаг, при котором почувствовал на правой ноге какую-то тяжесть. Тут он вспомнил про скелет и дернул ногой в воздухе, чтобы избавиться от его грудной клетки. У него за спиной, на полу, лежала грубая деревянная лестница. Он поднял ее за один конец и, прислонив к краю люка, у которого ждали остальные, потряс ступеньки, чтобы убедиться, что они достаточно прочны и могут выдержать вес каждого из их компании. Его друзей состояние лестницы, похоже, волновало очень мало, поскольку, едва она коснулась края ямы, Буфо начал спускаться вниз, а Гамп завопил сверху, что он движется слишком медленно. Мгновение спустя все, включая Ахава, толпой стояли в подвале, глазея на золотые монеты и на груды лежащих за ними драгоценностей. Этот подвал показался Джонатану таким же огромным, как то помещение, что располагалось наверху, и весь он был одним сплошным сундуком, где в беспорядке лежали сокровища.

Гамп и Буфо немедленно оказались по колено погруженными в монеты: странные восьмиугольные монеты и круглые золотые пластины величиной с человеческую ладонь. Джонатан видел золотые шары с вырезанными на них необычными рунами эльфов и овальные монеты с дырками в центре. Там попадались и квадратные монеты, круглые монеты и монеты, нанизанные на золотые цепи, и все это было, без сомнения, награблено в дальних землях пиратами с островов Флеппедж.

За грудами монет стояли дубовые сундуки. Некоторые были закрыты, а многие открывали взору бриллианты, изумруды, рубины и огромные жемчужины, играющие в свете свечей всеми цветами радуги. Там были океаны драгоценностей, золотых колец, украшенных дорогими камнями, и ожерелий, настолько тяжелых от самоцветов, что никто просто не смог бы их носить. Рядом лежали мечи с рукоятками, инкрустированными сапфирами, лунными камнями и аметистами.

Другие сундуки были до краев полны дамастом и шелками, расшитыми бриллиантами и изумрудами, а также кружевом с узорами из золотой нити и нашитых рубинов — богатствами тысяч королей и дворцов. Дули, не теряя времени даром, облачился с просторную бархатную мантию и пару чудовищных сапог. Потом он нашел золотую корону, надвинул ее себе на голову по самые уши и принялся отбиваться от окружающих его невидимых врагов, делая выпады какой-то чудной кривой турецкой саблей — почти такой же длинной, как и он сам.

— Вперед! Вперед! — кричал он, угрожая кучам монет.

При виде этих безумных прыжков все воспрянули духом. Не прошло и нескольких минут, как Буфо и Гамп вырядились ему под стать в самые необычные заморские наряды и принялись с охами и ахами скакать по грудам сокровищ. Джонатан набирал в горсти драгоценные камни и пропускал их между пальцами, словно жидкий огонь. Он набил карманы монетами, потом высыпал их и заполнил карманы бриллиантами. Потом он выбросил бриллианты, решив отказаться от них в пользу изумрудов, которые в любом случае всегда привлекали его больше. Потом, войдя во вкус, нашел шляпу, наполнил ее самоцветами и опрокинул себе на голову; сверкающие камни посыпались ему на уши и за шиворот.

Эскаргот подошел ко всему этому более серьезно и начал методично складывать драгоценности в небольшие ларцы. Он совершенно не обращал внимания на золото, которое по сравнению со всем остальным все равно было мелочью. Профессор был среди них единственным, кто казался абсолютно равнодушным как к безумной стоимости сокровищ, так и к тому, что они нашли их здесь сваленными в такие груды и в таком замечательном изобилии. Едва заметив круглые монеты с рунами, он перестал обращать внимание на все остальное. Он показал Джонатану, что ни одна монета не похожа на другую и что на каждой выгравированы руны, очень похожие на те, что использовали Солнечные эльфы в Белых Горах. Джонатана не особенно волновало происхождение этих монет, хотя он признал, что это странно — видеть монеты с Белых Гор в подвале старого дома в Бэламнии. Но такие вещи были по части Профессора, так что Джонатан с радостью предоставил возможность старине Вурцлу ломать над ними голову. Профессор бродил по подвалу, откапывая маленькие тяжелые золотые шарики и по очереди разглядывая их сощуренными глазами, прежде чем опустить в карман. Скоро его брюки раздулись и безнадежно обвисли от их тяжести.

Примерно в это время Ахав, в золотой короне, которую нашел для него Дули, пробежал мимо, скользя по осыпающимся монетам и волоча за костлявую ладонь половину увешанного драгоценностями скелета. Дули, все еще прыгающий со своей саблей, увидел ухмыляющийся череп и изгибающиеся белые, как слоновая кость, ребра, швырнул саблю на кучу монет и, хватая ртом воздух и вопя, натянул себе на голову бархатную мантию. Заслышав его крики, Буфо и Гамп прекратили орать и прыгать. Скелет задребезжал, подпрыгивая на монетах. Ахав бросил его и начал обнюхивать. Как следует рассмотрев пустые глазницы и длинные, лишенные десен зубы, он с выражением растущего отвращения на морде отступил на шаг назад. В конце концов пес, похоже, пришел к выводу, что это совсем не собачье сокровище, как легко можно было бы подумать, а что-то, что ему ни с какой стати не было нужно. Поэтому он оставил скелет лежать там с ухмыляющимся черепом и одной желтой клешней на упавшей сабле Дули.

Дули, чувствуя себя несколько более храбрым, выглянул из-под складок своей накидки. Он избегал смотреть на скелет и вместо этого слабо улыбнулся Эскарготу.

Профессор указал, что их свечи уже догорают. Четыре из них были не более чем крошечными горками мягкого воска, а еще несколько шипели и потрескивали, грозя вот-вот погаснуть. Ни одна из них не была длиннее дюйма. Мысль о том, чтобы остаться в наполненном скелетами подвале без света, слегка отрезвила всех. Так что друзья, следуя примеру Эскаргота, затолкали драгоценности в небольшие ларцы, которые вполне можно было унести с собой, и поставили их поблизости от лестницы. Джонатан выбрался наружу и помог вытащить ларцы и Ахава на верхний этаж. За ним один за другим вылезли все остальные, напоследок установив крышку люка на прежнем месте и заново накрыв ее ковром.

Профессор вынул из кармана часы и взглянул на них.

— Почти десять тридцать, — заметил он. — Нам лучше доставить эти ларцы обратно в трактир. Майлз должен вот-вот вернуться.

Эскаргот был как громом поражен.

— В трактир? Не выйдет, приятель. Эти сокровища не будут стоять ни в каком трактире. Они отправятся на подводную лодку, и отправятся туда прямо сейчас. Майлз может подождать. Планы изменились. Если вы, ребята, чувствуете к этому склонность, поезжайте без меня. Мы с Дули можем взять на себя заботу об этих сокровищах. Я собираюсь нанять лошадей с телегой и загрузить их прямо здесь — до последнего гроша. Думаю, раньше чем через два дня мне не управиться.

Профессору явно не понравился тон Эскаргота. У него было лицо человека, который с самого начала был прав. Джонатану это тоже не очень нравилось. Не то чтобы он очень страдал из-за необходимости оставить сокровища: если бы он захотел, то всегда мог бы взять с собой целый карман изумрудов. И если уж на то пошло, то он верил, что Эскаргот не сбежит с его долей. Но Джонатан, в общем-то, рассчитывал, что Эскаргот поможет им спасти Сквайра. Он чувствовал себя в эту минуту как генерал, который узнал, что подкрепления, на которые он так рассчитывал, оставили армию, чтобы стать фермерами. Эскаргот, однако, был неумолим. Он не стал стоять и доказывать, что он прав, а просто взвалил один из ларцов себе на плечо и поднялся по лестнице навстречу дневному свету. Другим ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

— Что ж, — сказал Профессор, опуская свой ларец на пол в комнате первого этажа, — этот сундучок с золотыми шариками отправится со мной. Они слишком важны в историческом плане, чтобы отдавать их первому авантюристу, который проплывет мимо на подводной лодке.

— Я дам вам расписку, — вспылил Эскаргот. — Мы можем заверить ее у нотариуса.

Дули, Гамп и Буфо тоже поставили свои ларцы на пол, и Буфо, словно что-то припомнив, вновь сбежал вниз по лестнице, чтобы взять с собой череп, вывалившийся из чулана. Мгновение спустя он, отдуваясь, выбрался с ним наверх и положил его в свой рюкзак.

— Я подумал, что возьму его в качестве трофея, — объяснил он, — и, когда мы доберемся домой, поставлю на него свечку.

На минуту Гампу, казалось, стало немного завидно. Но потом он, похоже, припомнил, что внезапно стал удивительно богатым коротышкой — что теперь он может купить сколько угодно голов гиппопотамов, по сравнению с которыми череп-подсвечник Буфо будет иметь бледный вид.

Джонатан какое-то мгновение обдумывал все это. В конце концов, хоть его это и беспокоило, он согласился с Эскарготом, которого вряд ли можно было поколебать в этом вопросе.

— Тогда возьми с собой и мой ларец. Мы оставим тебе записку в трактире. Может быть, тебе удастся последовать за нами.

— Я буду там… — начал Эскаргот, но его прервал Профессор, который издал какой-то свистящий звук. Выглядел он рассерженным.

Джонатан пожал плечами:

— Он прав. У нас нет другого способа спасти сокровища. Мы не можем таскать их с собой, а если оставим в трактире, то их там не будет, когда мы вернемся — если мы вернемся.

После минутного раздумья Профессор кивнул и неохотно проговорил:

— Возможно, это и так. — Он похлопал себя по карманам, в которых все еще лежало с дюжину золотых шариков.

На этой согласительной ноте они вновь подняли свои ларцы и последовали за Ахавом через разрушенное крыльцо на улицу. Когда друзья двинулись в сторону аллеи, Эскаргот бросил через плечо:

— Если мы доставим их по этой чертовой аллее до Королевской улицы, то сможем нанять лошадь с повозкой. Для этой цели мы даже сможем купить лошадь с повозкой. Две повозки. Дули поведет одну, а я другую. Мы прикроем сокровища тем старым ковром и чем-нибудь из мебели. Все примут нас за старьевщиков.

У самого начала аллеи Гамп остановился и опустил свой ларец на землю.

— Это не мой, — сказал он, трогая потертые кожаные ремни на его крышке. — Это твой, Буфо. А мой — у тебя.

— А вот и нет. У меня мой собственный. Я положил туда одни только кольца. Примерно миллион колец, и все это мое. Это для моей коллекции.

— «Коллекции»! — закричал Гамп. — Ты взял и поменял ларцы. У тебя оказались мои драгоценности, а мне ты отдал свои дурацкие вонючие кольца, которым грош цена. Кому нужен миллион колец? У человека всего две руки.

— Он может носить их на пальцах ног, — пришел на помощь Дули.

Эскаргот остановился в десяти шагах от начала аллеи и раздраженно наблюдал за перепалкой.

— Откройте эти чертовы ларцы! — приказал он, качая головой. — Хотя это и не имеет значения. Они все равно направляются в одно и то же место.

Профессор опять слегка присвистнул, словно прочел в замечании Эскаргота нечто большее, чем то, что было видно на поверхности. Гамп и Буфо немедленно почувствовали себя счастливыми — не столько потому, что они могли разрешить вопрос о том, что находилось в ларце Буфо, сколько потому, что могли еще раз взглянуть на чудесные сокровища. Дули поставил свой ларец и тоже начал развязывать стягивающие его ремни — просто чтобы убедиться, что все в порядке.

Крышки ларцов одна за другой откинулись, и при этом произошла очень загадочная вещь. Находившиеся внутри бриллианты и изумруды, кольца, самоцветы и разрозненные золотые монеты в лучах солнца словно замерцали и заколыхались, как пейзаж, видимый сквозь отдаленное летнее марево, а потом постепенно съежились, опали и трансформировались во всякий хлам: скрученные куски проволоки, изогнутые гвозди, осколки бутылочного стекла и побелевшие скелеты странных маленьких рыбок. В ларце Буфо среди разного мусора лежал дохлый жук размером с мышь. В ларце Гампа валялся проржавевший остов перочинного ножа; его сломанное лезвие было воткнуто в кусок пробки. Ларец Дули, который за мгновение перед этим был заполнен радужными самоцветами, теперь был доверху набит железными опилками, перемешанными с песком. А сверху лежала сплющенная ступица старого колеса от детской коляски, сквозь которую были пропущены перекрученные проволочные вешалки для одежды.

Профессор Вурцл сунул руки в карманы и извлек оттуда две пригоршни золотых шариков, но, когда он разжал ладони и на них упал солнечный свет, оказалось, что он держит небольшую горстку бутылочных пробок с грязными прокладками. Он с отвращением швырнул их на мостовую.

— Золото гоблинов, — объявил Эскаргот, со всего размаху пиная свой ларец. — Колдовство. Ничего, кроме грязного, заколдованного гоблинами мусора.

Он наградил свой ларец еще одним пинком и проломил стенку, в результате чего на булыжники мостовой хлынул каскад ожерелий и брошей с драгоценными камнями — ожерелий, которые какую-то секунду сверкали в свете солнца, а затем превратились в рыбьи скелеты и еще какие-то кости.

Профессор поднял одну из костей, провел по ней белую черту ногтем большого пальца и констатировал:

— Кальмары. Речные кальмары. Майлз был прав. На картах были кальмарьи чернила, а вовсе не осьминожьи.

— Разумеется кальмарьи. — Эскаргот громко расхохотался. — И мы попались на эту удочку.

— Я не совсем понимаю. — Джонатан и сейчас знал о кальмарьих и осьминожьих чернилах не больше, чем в Меркл-Холле.

— Пираты использовали бы осьминожьи чернила, — объяснил Профессор. Гоблины в океан не выходят. Поэтому они вычерчивают свои карты кальмарьими чернилами, чтобы вводить в заблуждение таких простаков, как мы с тобой. Не сомневаюсь, что их это здорово развлекает.

— Да, их и еще кое-кого, кого я не буду называть, — сказал Эскаргот, но кто был так добр, что позволил нам обнаружить эти карты.

— Нам? — с сомнением переспросил Профессор.

— Вот именно. Я нашел свою в замке Высокой Башни прошлой зимой, пока вы, ребята, болтали с Шелзнаком. Мы попались в ловушку, вот что я думаю.

Профессор покачал головой:

— Ни на минуту в это не поверю. Ни на минуту. Он не настолько умен. Это совершенно невозможно.

Джонатан откинул крышку своего ларца, и у него на глазах лежащие внутри самоцветы задрожали и превратились в горку мусора — высохшие рыбьи глаза и сияющие чешуйки, некогда покрывавшие спину огромного речного окуня. По дну были разбросаны горсти деталей от часов: шестеренки, стеклышки, крошечные гайки, болтики и винтики. Среди всего этого, как в гнездышке, лежали латунные карманные часы — очень знакомые на вид латунные карманные часы. Джонатан вытащил их из ларца за брелок и покачал в воздухе.

— Зиппо был лучшим магом, чем мы думали.

— Это твои? — спросил Буфо, который все еще хранил большие часы с половинкой доллара, подаренные ему Джонатаном после сеанса магии в деревне у реки Твит.

— Они самые. — Джонатан ничего не мог понять. Он завел часы, и они затикали.

— Я сказал бы, что тебе просто повезло, — проговорил Профессор, — но я в это не верю. По сути, я вдруг начал склоняться к мысли, что все это время я недооценивал Шелзнака. Мы все его недооценивали. Даже Майлз. Но, впрочем, до сих пор он не сделал ничего, что было бы хотя бы вполовину таким же хитроумным, как это.

Они оставили ларцы открытыми и двинулись дальше. Над горами собирались тучи — судя по всему, вот-вот разразится летняя гроза, — и не успели наши друзья дойти до конца аллеи, как небо над побережьем на севере осветилось вспышками молний. Вокруг застучали редкие капли дождя, и Буфо с угрюмым и разочарованным видом пробормотал что-то насчет того, что это унизительно вымокнуть после того, как ты нашел поддельные сокровища.

Джонатан воспринимал все это не так мрачно. Он предполагал, что сокровища, все еще лежащие в подземелье под подвалом старого дома, будут продолжать оставаться сокровищами до тех пор, пока кто-нибудь не вынесет их на солнечный свет. Эта мысль, разумеется, делала многое более приемлемым. В довершение всего он получил назад свои часы, а Эскаргот опять стал членом экспедиции, отправляющейся на поиски Сквайра, а ведь, в конце концов, именно ради того, чтобы спасти Сквайра, они все и прибыли в Бэламнию. Ему почти удалось убедить себя в том, что получасовой дождь может быть приятной переменой обстановки.

Когда они вышли на Королевскую улицу, Джонатан обернулся, чтобы бросить последний взгляд на темную аллею, протянувшуюся до площади Святого Эльма. Но внезапно он застыл на месте и схватил Профессора за руку. Там, среди разбросанных и сломанных сундуков, стояли старуха и ее кошка, провожая путешественников взглядами сквозь сетку дождя. Как раз в это время черные тучи вверху словно лопнули, и хлынувшие из них потоки воды скрыли из виду далекую площадь. Загремел гром, раскатываясь и грохоча, как взрыв гулкого, неистового смеха. Потом дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и все шестеро остались стоять, мокрые до нитки, вглядываясь в длинную туманную аллею, в конце которой не было ровно ничего.

Майлза в трактире не было. Друзья ждали его, сидя на чемоданах, в течение двух часов. Дули, Гамп и Буфо играли с Эскарготом в карты — сначала в «дурака», в «пьяницу», а затем в «тысячу» — и проиграли ему несметное количество леденцов. Эскаргот постоянно одалживал им леденцы под проценты, просто чтобы поддержать игру, но к двум тридцати у них осталось очень мало реальных леденцов, лишь горстка карамелек, которые, по общему мнению, были безвкусными, как пыль. Все остальное было съедено, так что выигрыш оказался в значительной степени статистическим.

Игра как раз подходила к концу по причине отсутствия финансов, когда по лестнице, протирая глаза и зевая, спустился трактирщик. У него был затуманенный взгляд, как у человека, который спал после обеда.

— Ваш волшебник заходил сегодня утром, — сказал он. — Ужасно спешил. Забрал свои вещи и был таков.

— Вы, наверное, ошибаетесь, — убежденно возразил Профессор. — Был таков?

— Вот именно. Улетел, как грязная рубашка. Он оставил вам записку.

С этими словами трактирщик торопливо прошел в свою контору, а потом так же торопливо вернулся со сложенным листом бумаги. На нем была краткая и загадочная записка от Майлза: «Сквайр и гном на прибрежной дороге этим утром. Время — деньги. Следуйте за мной на юг. Затевается страшное злодейство. Сикорский и Шелзнак — одно и то же лицо. Рассчитывайте на свою смекалку. Берегитесь Зиппо».

— Эта последняя фраза для меня — темный лес, — заметил Эскаргот, который читал записку через плечо Профессора. — Что такое «Зиппо»?

— Кто такой Зиппо, вот в чем вопрос, — объяснил Джонатан. — Это фокусник, который украл мои часы в деревне у реки Твит.

Эскаргот спросил:

— Довольно молодой парень, не так ли? Какой-то скользкий с виду? Нервный? Пользуется механической рыбой?

— Это он, — подтвердил Джонатан. — Так, значит, ты его видел?

Эскаргот согласно кивнул, и Джонатан продолжил:

— Подозреваю, он не был таким неумехой, каким мы его считали.

— Возможно, мы это выясним наверняка. — Профессор взвалил рюкзак на плечо и поправлял на носу очки. — Давайте купим еды и пойдем. Мы опаздываем уже на несколько часов.

Эскаргот предложил выйти на прибрежную дорогу возле местечка, которое называлось Тринадцать Мостов, приблизительно в миле от города. После него дорога шла почти сотню миль, не подходя ни к одной крупной деревне или городу. Однако не успели они дойти до двери, как трактирщик внезапно сказал:

— Я бы туда не пошел.

Все остановились и посмотрели на него. Он мрачно покачал головой:

— Никто не ходит на южную часть побережья. По крайней мере пешком. С недавних пор.

— С недавних пор? — переспросил Джонатан.

— С год или около того. Со времени тех штучек гоблинов на мостах и ужаса на пляже Боффин.

Они стояли хлопая глазами и глядя на трактирщика в ожидании еще какой-нибудь информации.

— Ужаса? — переспросил Профессор. — Что это был за ужас?

Трактирщик бросил на него взгляд, который давал понять, что Профессор не настолько умен, насколько могло показаться вначале.

— Ну как же, — ответил он, — тот самый ужас. Он был всего один. Окровавленные кости. Разрубленные на куски люди. Съеденные. И вообще, откуда вы, ребята? Несколько недель все газеты не писали ни о чем другом, кроме как об ужасе на пляже Боффин. Нет уж. Я бы не пошел на юг ни по какой прибрежной дороге. По крайней мере, не сейчас.

Рюкзак Дули выпал из его руки и со стуком покатился к двери.

Профессор, однако, казался настроенным более решительно, чем когда бы то ни было.

— Тогда вы будете счастливы узнать, что на прибрежной дороге ваши услуги не понадобятся. Мы сходим на пляж Боффин и немного там осмотримся.

— Пусть они попробуют только нас тронуть! — решительно заявил Буфо.

— Слюнтяи, — поддакнул Гамп, похлопывая Дули по плечу, чтобы немного его подбодрить. — Они у нас запоют, да еще как жалобно!

На этой ободряющей ноте они один за другим покинули трактир, зашли в бакалейный магазин на углу, а затем продолжили свой путь к Тринадцати Мостам и таинственной прибрежной дороге. Однако где-то через четверть мили Эскаргот вдруг остановился и почесал голову.

— Я тут подумал, что мы поступаем необдуманно, друзья, — сказал он.

У Профессора был такой вид, словно он считал, что Эскаргот тут единственный, кто говорит не думая. После небольшой паузы он раздраженно покачал головой и двинулся дальше. Но у Джонатана было больше веры в Эскаргота.

— Как это?

— Если бы мы были на подводной лодке, мы могли бы до наступления темноты пройти двадцать пять миль вдоль побережья и курсировать взад-вперед, разыскивая следы.

— А Шелзнак мог бы убить Майлза и Сквайра в лесу в пятнадцати милях у нас за спиной, — вставил Профессор.

Эскаргот пожал плечами:

— Он может совершать это убийство и прямо сейчас. По крайней мере, некоторые из нас могли бы пройти вперед достаточно далеко, чтобы осмотреться, а потом встретиться с остальными на пляже Боффин.

И опять Джонатан поддержал Эскаргота.

— Я за это, — сказал он. — Пусть часть из нас пробирается вдоль берега на подводной лодке, а часть идет по прибрежной дороге. Тогда если одни попадут в лапы Шелзнака, другие смогут напасть на него и вызволить их, как это было прошлой зимой. Ему и в голову не придет, что мы разделимся. Впрочем, мы даже не знаем наверняка, известно ли ему, что подводная лодка находится в Бэламнии.

— Мы видели ту старуху на площади Святого Эльма, — возразил Эскаргот, опровергая по меньшей мере часть аргументов Джонатана. — Но ты прав, приятель. Шелзнак не сможет предвидеть, что мы разделимся. Он будет думать, что напугал нас до полусмерти и мы трясемся от страха, сбившись в кучу на дороге.

— Вы знаете об этом пляже Боффин? — спросил Профессор.

— Я капитан подводной лодки, — ответил Эскаргот. — У меня есть карты, навигационные таблицы. Я ловлю устриц на пляже Боффин. Там водятся жемчужницы размером с колесо телеги. Я продаю их эльфам в качестве кроватей. На обрыве над берегом там есть старый заброшенный замок, но больше почти ничего. Я не знаю ничего ни о каких ужасах. Должно быть, это случилось, пока я был в море.

— Я пойду с дедушкой! — крикнул Дули, у которого, похоже, не было ни малейшего желания путешествовать по прибрежной дороге. В глубинах океана его вряд ли ждали какие-нибудь «штучки гоблинов»…

Тут заговорил Буфо:

— Я тоже за то, чтобы отправиться на подводной лодке. Они нас опередили. Теперь нам нужно спешить.

Гамп на этот раз согласился с ним.

— Значит, договорились, — подытожил Джонатан. — Мы с Профессором и Ахавом пойдем по прибрежной дороге и будем ждать вашу четверку на пляже Боффин. Возможно, если постараемся, по пути догоним Майлза. Он может немного задержаться и подождать нас. Ему не захочется сражаться с гномом в одиночку.

Такое решение было встречено всеобщим одобрением, и друзья пожали друг другу руки. И опять Джонатан зашагал по дороге между Профессором с одной стороны и Ахавом с другой, направляясь к Тринадцати Мостам.

— Похоже, мы вновь оказались предоставленными самим себе, — заметил он.

— И думаю, это к лучшему. Не пойми меня неправильно: разумеется, мне жаль, что с нами нет Гампа и Буфо. Но когда по дороге тащится большая толпа, теряется элемент скрытности. У меня такое чувство, что скрытность нужна нам не меньше, чем спешка, Я по-прежнему не доверяю Эскарготу. Он охотится за этим шаром, вот и все. Ему нет абсолютно никакого дела до Сквайра.

— Думаю, ты его недооцениваешь, — возразил Джонатан, — хотя ты и прав насчет того, что он хочет заполучить этот шар. Полагаю, подождем — увидим.

— Увидим — это точно. Давай просто не будем делать ошибку, полагаясь на него, вот и все. Надеюсь, конечно, что я не прав.

Джонатан был уверен, что Профессор Вурцл действительно надеется, что он не прав. Иногда Профессору несколько не хватало оптимизма, но Джонатан редко видел, чтобы он проявлял несправедливость к кому бы то ни было.

Через полчаса они дошли до того места, где дорога, ведущая из города и убегающая вдоль приливных отмелей к побережью, делала длинный главный поворот. То тут, то там над травой и невысоким жестким кустарником, растущим на болотистых приливных землях, стояли поднятые на сваи рыбацкие хижины, а в сторону моря, извиваясь, шли тонкие темные каналы. Чуть дальше, на невысоком холме, расположился цыганский табор, и дым от костров, на которых варили пищу, лениво поднимался над составленными в круг фургонами, покрытыми драной парусиной. Недалеко от дороги двое смуглых цыган ловили морских птиц при помощи воздушных змеев. Джонатан испытывал искушение постоять немного и посмотреть на то, как время от времени большая чайка или цапля устремляется вниз и хватает приманку, болтающуюся на хвосте воздушного змея, сделанного в виде птицы.

Воздушные змеи были совершенно не похожи на морских птиц, которых они должны были завлекать, и Джонатану показалось, что это какое-то упущение. Но Профессор сказал, что цыгане, будучи бродягами, охотятся на сотни видов птиц и вряд ли можно ожидать, что у них будет достаточно змеев, чтобы имитировать все эти виды. Существует базовое изображение птицы, объяснил Профессор, которое почти полностью суммирует все виды, и именно с ним и охотятся цыгане.

Эта идея привела Джонатана в восхищение, особенно потому, что воздушные змеи вообще представляли собой такую замечательную смесь — что-то вроде сборной солянки из птиц, как будто кто-то соединил утку с голубем и бекасом, а потом для полного удовлетворения добавил еще пеликана и страуса. Профессор, однако, сказал, что составная птица — ничто по сравнению с составным млекопитающим, которое было совершенно изумительным на вид и размером с дом. В университете ходили слухи, продолжал Профессор, что набивщик чучел, получивший заказ на изготовление такого млекопитающего для биологической школы, завершив свое творение, сошел с ума и его пришлось увезти в телеге.

— А как насчет людей? — спросил Джонатан. — Есть ли такое составное изображение человека?

— Да, — ответил Профессор, шагая вперед и оставляя охотящихся цыган за спиной, — но там не на что особо смотреть. Оно очень похоже на манекен в витрине магазина Бизла.

— Тот, в дурацкой шляпе и у которого один глаз больше, чем другой?

— Он самый. Не из-за чего приходить в восторг, особенно если сравнивать его с птицей или млекопитающим.

Джонатан сказал, что ему хотелось бы как-нибудь посмотреть на составное млекопитающее, и они с Профессором договорились, что если когда-нибудь доберутся до Города Пяти Монолитов, то посетят вместе университет.

Примерно в это же время они увидели первый из Тринадцати Мостов. Дорога шла через заливаемые во время прилива земли к глубокой воде — либо к реке Твит, либо к океану, — понять, к чему именно, было невозможно. Мост был просто каменной аркой, перешагивающей через сорок футов воды и опускающейся на вытянутом песчаном островке. Оттуда поднимался более длинный мост, который опирался о свой собственный остров и поднимался вновь. И так продолжалось многократно, насколько было видно. Вздымающиеся и опускающиеся серые камни были больше всего похожи на спину гигантской змеи или дракона, горбами высовывающуюся из воды. Джонатан сосчитал те мосты, которые смог разглядеть, но где-то после десятого все расплывалось и растворялось в соленой дымке моря.

На мостах они никого не встретили. Внизу проплывали парусники, а на отмелях стояли на якорях несколько гребных лодок, и сидящие в них люди опускали в воду рядом с массивными каменными основаниями ловушки для крабов. В море, примерно в полумиле от них, виднелся галеон, возможно ожидающий прилива, который был еще достаточно низким, чтобы обнажать вдоль каждого из рукавов дельты довольно большой кусок илистого берега. То тут, то там люди в закатанных по колено штанах тыкали в смешанный с песком ил специальными вилками, выкапывая устриц размером с тарелку и бросая их в деревянные ящики или ведра. Но все это происходило под мостами. На мостах же не было ни души, кроме Ахава, Джонатана и Профессора, что, в свете предупреждения трактирщика, слегка беспокоило Джонатана. Профессор, однако, заметил, что если на протяжении сотни миль вдоль побережья нет ни одной крупной деревни, то вряд ли кому может понадобиться путешествовать по этой дороге. Кроме того, маловероятно, чтобы посреди недели люди вышли на пикник или просто так, прогуляться. В выходные, без сомнения, все будет по-другому. Джонатан согласился, но в основном потому, что ему хотелось согласиться, а не потому, что логика Профессора показалась ему неоспоримой.

Шестой мост представлял собой чудовищно огромный каменный пролет, который висел в воздухе без какой бы то ни было мысли о силе тяжести. Центр пролета на пятьдесят или шестьдесят футов возвышался над глубокой темной водой, текущей, должно быть, в главном русле реки Твит. Профессор указал вверх по течению, где примерно в полумиле от них длинная коса из песка и камня образовывала нечто вроде волнолома. У конца этого волнолома, перевернутый и на три четверти затонувший, покоился остов «Королевы Джамоки».

По мере того как мосты оставались позади, уходил вдаль и город Лэндсенд; к тому времени как путешественники поднялись на тринадцатый мост, сам Лэндсенд растворился в дымке и стал казаться мерцающим призрачным городом, исчезающим в лучах вечернего солнца. На вершине песчаного холма, круто спускающегося к усеянному камнями берегу, их встретил океанский бриз. На пляж по всей его длине накатывались зеленые волны, и низко стоящее солнце просвечивало сквозь их бледные гребни, превращая аквамариновую воду в прозрачный светлый изумруд. Все эти звуки океана — грохот и шелест волн, свист налетающего ветра, крики птиц — казались Джонатану чудесной, но наводящей грусть музыкой и заставляли его в тысячный раз жалеть, что он не живет у моря, чтобы иметь возможность слушать ее каждый день.

Но у них не было времени стоять и смотреть на океан, в особенности если они намеревались догнать Майлза. Где-то в четверти мили дальше их дорога пересекала другую, которая вела на восток, в сторону леса. Выбитая на каменном указателе стрелка показывала в глубь материка, а под ней виднелись слова «ГРОВЕР — 30 МИЛЬ». Другая стрелка указывала на север, в направлении Лэндсенда, а еще одна — на юг, в сторону деревни Персимон, до которой было около девяноста семи миль.

После этого дорога шла вверх-вниз по песчаным, заросшим травой холмам, по одну ее сторону разбивались морские волны, по другую тянулись луга, уходящие вдаль, к покрытым лесом горам. В этом пейзаже не было ничего особенно угрожающего или мрачного, ничего, что напомнило бы Джонатану о гоблинах или о тех ужасах, что обитали в лесах вдоль реки Твит. Здесь все было попросту пустынным.

Вскоре, однако, солнце опустилось в море, и тени холмов и попадающихся время от времени деревьев стали длиннее, а океан — темнее и холоднее. Джонатан с Профессором шагали вперед еще с час, пока наконец не стало так темно, что когда дорога привела их в очень густой и спокойный лес, они едва могли различить ее перед собой. Доносившийся издалека звук разбивающихся волн пропал, и слева от друзей сквозь листву деревьев уже виднелись проблески лунного света. Уходящая вдаль тропа была покрыта бледными серебряными пятнышками, которые то исчезали, то появлялись вновь, повинуясь движению ветвей, которые качались под порывами ветра. Вокруг стояли самые высокие и толстые деревья, которые когда-либо видел Джонатан, — узловатые, искривленные и согнутые, словно они были хорошо знакомы с непогодой. Ветки беспорядочно торчали во все стороны и переплетались над головой, образуя плетеную крышу, которая покачивалась на ветру, то пропуская на землю тысячи лучей лунного света, то покрывая ее густыми тенями.

Настолько густым и неприветливым был лес по обе стороны дороги, что путникам и в голову не пришло сбросить рюкзаки и попытаться поспать. В любом случае, согласно вновь обретенным часам Джонатана, было еще только восемь часов вечера, и они подумали, что поступят куда более благоразумно, если будут продолжать путь еще в течение двух или трех часов, пусть даже только для того, чтобы устать до такой степени, когда им положительно захочется закрыть глаза.

Так они шагали вперед в перемежающемся свете луны. В конце концов оказалось, что придерживаться тропы, даже когда она была погружена в глубокий мрак, было довольно легко. В этом можно было положиться на Ахава. Тропа временами немного виляла, но на ней не было внезапных поворотов или перекрестков, которые могли бы сбить их с толку. Несколько раз они пересекали что-то похожее на звериные тропы — узенькие заросшие тропинки, уходящие в буйные лесные заросли, — но не видели причин заниматься их исследованием.

Где-то около десяти тридцати Джонатан начал испытывать желание немного поспать. Лес если и изменился, то лишь стал еще более густым, темным, замшелым и древним. Ветки больше не раскачивались у них над головой — они были спокойными и неподвижными. Джонатан заподозрил, что тропа шла все время в глубь материка и что лес был защищен от морского бриза холмами. Почти полная луна поднялась выше и плыла по небу среди рассыпанных на нем звезд, но лишь изредка нити лунного света достигали земли.

Путники останавливались для отдыха все чаще и чаще — где-то раз в десять минут, и их привалы с каждым разом становились все дольше; они сидели, не в силах шелохнуться, и устало обсуждали преимущества ночлега в лесу. Но каждый раз им казалось, что прибрежная дорога, если у нее есть хоть немного здравого смысла, скорее всего пойдет вдоль берега и что еще через каких-нибудь полчаса или сорок пять минут они обязательно выйдут обратно на открытую, более ярко освещенную местность. Так что их отдых заканчивался тем, что они вставали и утомленно шагали вперед, не обращая внимания на окружающую их темноту и делая вид, что не слышат шуршания ночных обитателей леса, скребущихся в подлеске вдоль тропы.

Мысли Джонатана, помимо его воли, постоянно кружились вокруг троллей, медведей и подозрительных теней, которые обитали в Лесу Гоблинов под Высокой Башней. Но, разумеется, он знал, что находится не в Лесу Гоблинов. Он был в Бэламнии, а в Бэламнии могло вообще не водиться троллей, да, если уж на то пошло, и медведей тоже. Но вместо них здесь водились безголовые гребцы в лодках.

Джонатан приказал себе не думать о подобных вещах и сделал усилие, чтобы вместо них представить себе цветы, которые росли этой весной во мху эльфов вокруг городка Твомбли, и вспомнить их густые пастельные краски, напоминающие ему о пасхальных яйцах или о фиолетовых, розовых и темно-зеленых тонах, расцвечивающих далекие горы на закате. Но какими бы прекрасными ни были эти мысли, в них настойчиво вторгались горбатые тролли и отряды сморщенных гоблинов и все портили. Лес становился все более мрачным, а тени — более густыми и угрожающими.

Внезапно Джонатан наткнулся на Профессора, который непонятно по какой причине остановился посреди дороги.

— Что? — переспросил Джонатан, хотя Профессор еще не сказал ни слова.

— Ш-ш-ш! — прошептал Профессор, указывая на виднеющийся сквозь деревья мерцающий огонек. Какой-то костер горел на поляне примерно в ста ярдах от дороги. К ней вела узкая извилистая тропинка. Это был странный костер — его пламя подпрыгивало, опадало и бросало внезапные отсветы в темноту окружающих его деревьев. Казалось, оно каким-то неестественным образом движется, вспыхивая в одном месте, угасая, затем вновь взвиваясь в нескольких ярдах слева или справа либо глубже среди деревьев. Этот костер был совсем не похож на такой, какой Джонатану захотелось бы исследовать.

Но, с другой стороны, кто мог сказать, что это не Майлз, который творит какие-нибудь чары, или не сам Шелзнак, строящий козни над одним из своих странных костров, подпитываемых сухими костями? Профессор нагнулся и поднял что-то с дороги, а потом уронил, бросил на землю — так, словно нечаянно схватил дохлую лягушку. И это было недалеко от истины. На тропе лежала сухая летучая мышь. Профессор собирался пинком отшвырнуть ее в кусты, но Джонатан остановил его, подняв ее. Сквозь уши животного был пропущен завязанный петлей кусок веревки.

— Она попала сюда из магазина доктора Чена, — констатировал Джонатан, покачивая ее на расстоянии вытянутой руки. — Разве он не говорил, что Майлз заходил к нему покупать травы и летучих мышей?

— Да, говорил. — Профессор какое-то мгновение изучал ее, а затем сказал: — Нам придется поближе взглянуть на этот костер.

Джонатан отбросил мышь в сторону. Он не мог придумать, что еще с ней можно сделать. Если бы тут был Гамп, он бы превратил ее в какой-нибудь полезный предмет — поставил бы ей на голову свечку или смастерил из нее дверную ручку. Но Джонатана такие вещи не привлекали, по крайней мере, не сейчас. Так что они двое и Ахав посредине крадучись пошли по узкой тропе; Джонатан жалел, что у него нет с собой обезьяньего костюма, в который можно было бы спрятаться, и все трое были готовы повернуться и броситься наутек при треске сломанной ветки. Они были на полпути к костру, когда услышали, как кто-то очень плохо играет на ивовой флейте. В этих звуках не было мелодии, лишь идиотское посвистывание, за которым следовал низкий, кудахтающий смех. Они застыли в ожидании. Тот, кто сидел у костра, явно не был Майлзом. Пламя горело перед огромным деревом, отбрасывая на его ствол тень сгорбленной фигуры, разрывающей что-то зубами, — возможно, обгладывающей большой кусок говядины или ногу индейки. До Джонатана с Профессором смутно доносились чавканье и хруст, потом опять заиграли ивовые флейты, на этот раз сопровождаемые бессмысленным грохотом медного гонга.

В этот момент Джонатан осознал, что в лесу горят и другие костры, бессчетное множество костров, мерцающих в темноте. Они угасали, а затем вспыхивали вновь, то далеко-далеко, словно огоньки светлячков, то ужасающе близко, отбрасывая на древние деревья пляшущие тени.

Не говоря ни слова, трое путников повернулись и крадучись возвратились к дороге. У Джонатана внезапно возникло жуткое ощущение, что дороги не окажется на месте, что они будут блуждать по лесу всю ночь, ожидая восхода солнца, но что солнце осветит густые тени не больше, чем это делали нити лунного света. Ему показалось, что он слышит на тропе позади себя шорох, мягкий топот ног и шелест веток. Потом звуки флейты внезапно утихли. Джонатан понял, что пора бежать, и уже собирался предложить сделать это Профессору, как вдруг обнаружил, что выскакивает на прибрежную дорогу, а потом несется следом за своими двумя компаньонами. Благодаря этому короткому приключению у них, казалось, открылось второе дыхание, и они устремились на юг, полные решимости выбраться из леса, даже если им придется шагать до рассвета.

Примерно через полмили дорога расширилась, а деревья поредели, и путники вышли на поляну, освещенную неясным лунным светом. На ней стоял домик. При данных обстоятельствах это был очень приветливый домик, с освещенными окнами и распахнутой настежь дверью, из которой в ночь летели смех и звуки веселья — и не смех гоблинов, а гомон людей, хорошо проводящих время.

В открытых дверях стояла девушка и наблюдала за дорогой. Когда Джонатан, Ахав и Профессор изумленно остановились на краю поляны, она помахала им рукой и, казалось, была очень рада их видеть.

Джонатан сначала не был уверен, что рад видеть ее, по крайней мере, в эту минуту. Но ему пришло в голову, что она очень хорошенькая — там, на крыльце, в свете фонаря. У нее были длинные белокурые волосы и тоненькая девичья фигура. Она стояла в кружевном платье, и единственным словом, какое Джонатан мог так, с ходу, придумать для того, чтобы ее описать, было «воздушная». Она вновь помахала им и крикнула «Заходите!» приветливым голосом, который прогнал большинство подозрений Джонатана.

Из открытых окон доносился запах жареного гуся, и именно он скорее, чем что-либо иное, убедил путников заглянуть внутрь. Ахав, однако, не хотел идти. Он, рыча, улегся прямо посреди дороги и не соглашался двинуться с места. Джонатан тащил его за ошейник, увещевал, но безуспешно. Так что через какое-то мгновение он бросил это дело, решив, что попозже выйдет и заманит Ахава внутрь куском жареного гуся.

Тем, кто находился в доме, было действительно очень весело; они смеялись, пели, стучали вилками и ножами и гремели тарелками. Стоявшая на крыльце девушка отступила в сторону и взяла Джонатана за руку.

— Волшебник сказал, чтобы мы вас ждали, — улыбаясь, сообщила она. — Он заходил раньше, но затем отправился куда-то дальше. Он просил передать вам, что ничто никогда не бывает таким плохим, как кажется.

Эти слова показались Джонатану весьма ободряющими — как раз тем, на чем он всегда настаивал. Его вера в Майлза удвоилась, и он почти не обратил внимания на тот странный факт, что рука девушки была очень холодной и сухой, как пыль. Когда она оказалась в полосе лунного света, у Джонатана мимолетно мелькнула чудная мысль, что ее волосы не белокурые, как казалось в свете фонаря. На одно мгновение они стали серыми, точно старый пепел в очаге, а ее лицо, вместо того чтобы быть приятно худым, какую-то долю секунды выглядело похожим на череп. Но на крыльце, в лучах лампы, она вновь была юной и воздушной, и беспокоиться было совершенно не о чем. Что бы там ни видел Джонатан, Профессор, должно быть, этого не заметил, потому что он потирал руки и разглядывал компанию, собравшуюся в доме.

Почти дюжина людей сидела за длинным столом, заставленным самыми удивительными блюдами, среди которых был огромный жареный гусь, горы пюре, кадки с маслом и густой дымящийся соус. Там стояли пудинги, пироги, бутылки эля, банки с клюквенным джемом и тарелки с печеньем. В очаге над огнем висела корзина, доверху заполненная каштанами, которые какой-то парнишка в кожаных штанах ворошил серебряной вилкой. На всех тарелках горами лежала еда, а во главе стола были поставлены два пустых прибора и два кресла, словно специально ожидающие Джонатана и Профессора. Джонатан не видел причин ими не воспользоваться. Это было единственное, что мог сделать воспитанный человек.

Так что они оба сели за стол, и впервые за много часов Джонатан почувствовал, что может немного расслабиться. Ему казалось вполне возможным, что они смогут уговорить хозяйку позволить им провести здесь ночь, а утром опять отправятся в путь.

Сам домик, с бревенчатым потолком и огромным каменным очагом, был приветливым и теплым. Оштукатуренные стены были отделаны по кругу темными дубовыми панелями, а в керамических вазах стояли букеты цветов — сирени, диких ирисов и водосбора. Свет лампы заполнял все уголки комнаты и разливался по отполированному дощатому полу, озаряя лица счастливых участников пирушки.

Джонатан на миг задумался о том, откуда они все появились, поскольку ближайшие города были далеко отсюда, но у них должно было остаться достаточно времени для вопросов и рассказов, после того как он расправится с кусками жареного гуся, которые накладывали ему на тарелку.

Внезапно он вспомнил про Ахава, который сидел один на дороге, и, извинившись, нацепил на вилку кусок мяса, при помощи которого собирался убедить Ахава быть благоразумным псом. Но не успел он пройти и полпути до открытой двери, как порыв ветра захлопнул ее с ужасающим стуком, а у него за спиной раздался визгливый безумный хохот. Джонатан обнаружил, что запутался в паутине — паутине, которой не могло быть здесь мгновение назад. Парень в кожаных штанах пялился на него с глупой плотоядной ухмылкой, тыча своей серебряной вилкой в проволочную сетку, заполненную крысами, которые трещали и лопались на жарком огне.

Кусок жареного гуся, или чем он там был в действительности, извивался на конце вилки, которую Джонатан держал в руке, и он с криком швырнул его в клетку с крысами и рывком повернулся лицом к пирующим, сидящим у него за спиной.

Кресло старика Вурцла было опрокинуто назад вместе с ним самим, и два вампира прижимали сопротивляющегося Профессора к полу, в то время как два гоблина, идиотски кивая головами, щипали его за руки и за щеки.

На столе больше не было ни жареного гуся, ни пудинга, ни пирога. Вместо этого там стоял огромный поднос с растерзанным, окровавленным мясом мерзким, непонятного происхождения мясом, от которого Джонатана внезапно затошнило. Гоблины отрезали куски мяса длинными ножами и ухмылялись Джонатану, жестами приглашая его первым отведать угощение. Один из них, самый крупный, казался наполовину растаявшим, словно его лицо было сделано из мягкого сала. Дом был заполнен воплями и кудахтающим смехом, а также запахом пыли и старости. Сирень и ирисы исчезли, и их заменили засохшие сорняки и уродливые грибы. Ахав лаял и выл за дверью, и Джонатан какую-то секунду не мог решить, что ему делать сначала — впустить пса или помочь Профессору выбраться из этой переделки. Однако у него не было времени долго об этом раздумывать, потому что один из гоблинов, щипавших Профессора за щеку, схватил со стола нож и стал взвешивать его в руке с видом человека, обдумывающего, как лучше разрезать ростбиф.

Джонатан разбил о голову этого гоблина ближайшее кресло и тут же почувствовал, как в его руку впивается горячая вилка. Он развернулся и врезал крысиному повару прямо в челюсть. Кулак Джонатана скользнул по его лицу и словно ударился о комок глины. Кожа и кости разлетелись в стороны, изнутри брызнула струя черной жидкости, и тварь, кем бы она ни была, повалилась наземь, оттолкнув клетку с крысами глубже в огонь. Гоблины разразились визгливым смехом, и двое из них, подскочив к очагу, принялись вопить и тыкать пальцами в своего товарища, который лежал в пламени и весь дымился: его одежда загорелась и пылала каким-то неистовым огнем.

Профессор к этому времени выбрался из своего кресла, поднялся на ноги и теперь оглядывался в поисках кого-нибудь, кого можно было бы ударить. Но ни гоблины, ни вампиры и не пытались сопротивляться. Два гоблина плясали на столе, топча и пинками расшвыривая кровавые яства и молотя друг друга обглоданными костями. В это время из-под одного кресла вылезла черная кошка; она вскочила на стол, и Джонатан вдруг осознал, кем была стоявшая на крыльце девушка, когда шагнула под свет луны. Он был идиотом, что не понял этого сразу; оба они были идиотами. Только у Ахава оказалось хоть немного мозгов. Но тут Джонатан заметил, что Ахав больше не лает и не рычит под дверью и что лампы на стенах начинают меркнуть, а огонь в очаге слабеть и гаснуть. У очага, криво усмехаясь и глядя на Джонатана молочно-белыми глазами, стояла старуха с болот, из деревни Твит, с площади Святого Эльма.

Внезапно Джонатана толкнули в спину — это Профессор подтолкнул его к двери, а сам в ярости со всего размаха швырнул в старуху креслом. Кресло, ударившись о стену, разлетелось в щепки, а ведьма, все в той же позе, все так же рассеянно улыбаясь и не отрывая от них глаз, стояла теперь в нескольких футах дальше. Ни у Джонатана, ни у Профессора не было ни малейшего желания обсуждать это явление. Джонатан рванул дверь, и они, спотыкаясь, вывалились в ночь, преследуемые по пятам воплями и взрывами хохота. Дверь захлопнулась, и они вновь оказались на прибрежной дороге.

Сзади воцарилась странная тишина. Когда они повернулись и посмотрели назад, на поляне больше не было никакой хижины, лишь обломки камней от старого разрушенного фундамента и другая горка камней, которая могла некогда быть дымоходом. За спиной у них стояли деревья — огромные, толстые деревья, которые росли близко друг к другу, одной линией; утопающие в тени промежутки между ними казались темными дверями, сквозь которые виднелись точки горящих в далеком полумраке костров, мигающих и мерцающих в ночи. Ахава нигде не было.

Джонатан свистел и звал его. Теперь у них не было нужды таиться. Однако весь этот свист и крики ни к чему не привели. И Джонатан, и Профессор знали, что они найдут Ахава тогда, когда найдут Сквайра, Шелзнака и Майлза. Джонатан был почти уверен, что именно это скоро и произойдет. С ними играли в какие-то игры, в этом не могло быть сомнений. Исчезновение Ахава было еще одним из проявлений этой игры, по крайней мере, Джонатан на это надеялся. Он вглядывался в туннели между деревьями, думая, что, возможно, Ахав каким-то образом оказался там. И хотя Профессор скептически покачал головой, Джонатан все же прошел к краю поляны. Но туннели вели в кромешную тьму, и ни один луч лунного света не озарял ее. По сути, ничто, кроме мерцания далеких костров и отдаленных трелей ивовых флейт, не свидетельствовало о том, что там, в этой черноте, что-нибудь есть.

Джонатан попробовал посвистеть в пустоту между деревьями, потом начал звать пса по имени. Но не было ни ответа, ни каких-либо признаков присутствия Ахава. Но если бы он каким-то образом убежал без них, то скорее всего отправился бы дальше по прибрежной дороге. После двадцати минут тщетных поисков и посвистываний именно так поступили и Джонатан с Профессором.

Не прошло и пятнадцати минут, как они вышли из леса и зашагали по пляжу, залитому лунным светом. Здесь не было деревьев, которые задерживали ветер с моря, и воздух стал более холодным. Но и Джонатан, и Профессор были уверены, что с гораздо большим удовольствием будут мерзнуть всю ночь на открытом пространстве, чем проведут ее в лесу, бражничая с гоблинами, ведьмами и вампирами.

С океана надвигался туман, и хотя временами сквозь просветы в нем по-прежнему можно было видеть накатывающиеся на берег огромные волны и брызги пены, светящиеся под слабыми лучами луны, тем не менее суша, которая была слева от них, практически полностью исчезла из виду. Им явно пора было останавливаться на ночлег, так что друзья укрылись за несколькими большими валунами, за которыми почти не чувствовалось ветра, и вырыли себе в песке приличных размеров углубление. Джонатан какое-то время лежал, наблюдая за тем, как дальше вдоль берега появляется и вновь исчезает в тумане темная вода. Ему пришло в голову, что в данных обстоятельствах неплохо было бы развести костер. Но не успела эта мысль промелькнуть у него в сознании, как он провалился в глубокий сон. И ему приснилось, что он разжег костер, но маленький, не дающий достаточно тепла, и в него нужно без конца подкладывать дрова.

Он продолжал просыпаться с замерзшими ногами через каждые полчаса. Просыпаясь, Джонатан опять думал, как хорошо было бы с костром, и недвусмысленно приказывал себе встать и разжечь его. Потом ему начинало казаться, что он это уже сделал, но от этого костра не было никакого толка, он не собирался греть кого-либо, а только шипел, пощелкивал, дымил и тлел, в то время как Джонатан дул на него и подкидывал в него ветки. Потом ему начало сниться, что вокруг горят и другие костры, разбросанные вдалеке по пляжу, — костры, которые плясали и потрескивали, пока Джонатан не направлялся в их сторону. А когда он делал это, они мгновенно гасли, и в наступившей темноте Джонатан вздрагивал и просыпался и понимал, что так и не разжег никакого костра, даже маленького, жалкого и дымящего, и что ноги у него по-прежнему мокрые и холодные, а до наступления утра вроде бы не ближе, чем полчаса назад.

Два раза, когда он просыпался и пытался разглядеть признаки приближающегося рассвета, ему на мгновение показалось, что он видит какие-то силуэты — тени в освещенном светом луны тумане, — которые очень целеустремленно крались вдоль берега. Бриз, казалось, доносил до него какие-то стоны, похожие на вой ветра, свищущего в щелях вокруг плохо пригнанной, пропускающей сквозняки двери, или на плач духов, скользящих вдали сквозь ночной воздух и оплакивающих свою судьбу. Стоны сопровождались далеким звоном медных гонгов, и один раз, всего на миг, Джонатан совершенно отчетливо услышал низкий, щебечущий смех, словно и его тоже принес ветер. Казалось, он доносился из того самого тумана, который висел в ночи вокруг них.

Один раз, незадолго до рассвета, Джонатан наполовину проснулся и на одно мгновение открыл глаза. Над ним, на берегу по другую сторону дороги, на какое-то время зажегся свет, сияющий в тумане, словно освещенное окно в высокой башне. Но как раз в тот момент, когда Джонатан, моргнув, открыл глаза и достаточно проснулся, чтобы по-настоящему обратить на этот свет внимание и решиться разбудить спящего Профессора, туман заклубился и сгустился в ночном воздухе, а свет померк и исчез. И вновь вокруг него в сумрачной ночи появились тени — тени существ, крадущихся по песку, и смутно виднеющийся в тумане человеческий скелет, который дергающейся походкой прошел сквозь темноту, пощелкивая, словно бамбуковые ветряные колокольчики, в густом влажном тумане; потом это видение поблекло и растаяло в серой мгле.

В конце концов Джонатан почувствовал настойчивое желание разобраться, спит он или бодрствует в данный конкретный момент. Но пока он лежал так, не пытаясь по-настоящему уснуть, а просто ожидая восхода солнца, он решил, что в любом случае это не будет иметь особого значения, так что лучше закрыть глаза и ждать. Он понимал — или так казалось ему там, на пляже, — что хотя, по его мнению, он прибыл в Бэламнию в поисках Сквайра, на самом деле он просто ждал, пока Шелзнак совершит свое зло, сплетет свою паутину. Нравилось ему это или нет, он окончательно запутался в этой паутине, и его ожидание почти подошло к концу.

Затем поднялось солнце. Или, по крайней мере, ночь начала блекнуть и превращаться в день. Вместе с ней поблекли и некоторые из его страхов, и ему показалось разумным предположить, что ночью ему много чего приснилось очень странные сны, разумеется, но тем не менее это были лишь сны. Он подумал, что уже достаточно ждал и что ему пора отправляться на охоту.

Он перекатился по холодному песку, чтобы сказать об этом Профессору, но Профессора рядом не было. Вместо него, прислонившись к серому, поросшему травой камню и опустив подбородок на грудь, сидел пожелтевший, неопрятный с виду скелет, со впалых щек которого и с лопаток цвета слоновой кости местами свисали клочки облезающей, ветхой кожи.

Джонатан дернулся вперед и попытался вскочить на ноги. Он позвал Профессора, потому что именно Профессора ему больше всего хотелось увидеть, но его крик был унесен ветром. Он обнаружил, что не может вскочить на ноги. Впечатление было такое, будто он и впрямь запутался в паутине и мог вырываться сколько душе угодно, но чем больше он вырывался, тем меньше продвигался вперед.

Вдалеке, на каменистом пляже, лежало огромное количество скелетов, распластавшихся на песке, как если бы они шагали колонной по берегу и были сметены каким-то чудовищным ветром, повалены, словно костяшки домино. В мозгу Джонатана промелькнуло воспоминание о колдуне Зиппо и о туманной ночи в деревне у реки Твит. И он задумался о темном магическом занавесе, на фоне которого выступал Зиппо. Припомнив зажженные окна, которые он заметил этой ночью в тумане, окна, которые — он был в этом уверен — не привиделись ему во сне, Джонатан повернулся и посмотрел на берег по другую сторону дороги. Там, за ней, на скалистом склоне над серо-зеленым лугом, стоял древний каменный замок; замок, окутанный такой же пеленой тайны и зла, как та, что висела в воздухе, окружающем замок на Гряде Высокой Башни. И тут Джонатан понял, куда вела огромная железная дверь в глубокой пещере под замком Высокой Башни, по какой двери он колотил своей тростью, выкрикивая при этом разные шутки. Учитывая, что Шелзнаку было многое под силу, можно предположить даже, что он сам слушал эти крики, стоя по другую сторону двери, и в предвкушении успеха своих козней улыбался и покачивал головой. Высоко в башне замка зажглось сводчатое окно. В этом окне показалась фигура в капюшоне, которая смотрела в сторону океана. Джонатану казалось, что он видит пару сверкающих под капюшоном глаз и что эти глаза устремлены на него. Но у него было лишь мгновение, чтобы спросить себя, что это значит; а потом какая-то сила подняла его, как марионетку, на ноги, и он обнаружил, что шагает в длинной череде восставших из неподвижности скелетов по неровной тропе, ведущей через луг в сторону замка. Под его ногами хрустели камешки, а соленый ветер с океана обдувал его щеки. Ему припомнился один святой старец, которого он встретил как-то по дороге на ярмарку и который ходил положив в каждый башмак по камню. Из-за них он казался наполовину калекой, но он сказал Джонатану, что делает это, чтобы напомнить самому себе, что он еще жив. В то время это показалось Джонатану довольно чудаковатым, но теперь он начинал видеть в таком поведении определенный смысл. Внезапно у него возникла пугающая уверенность в том, что вещей, связывающих его с дневным светом, с лучами солнца, с реальным миром, гораздо меньше, чем он когда-либо себе представлял, что они не более чем хруст камней под его ногами, вкус соли и морской пены в дуновении ветра и крик кружащих над головой чаек, что их число ограничено и уменьшается с каждым шагом, который он делает навстречу темному порталу, открывающемуся у основания башни.

Этот портал поднимался перед ним все выше. Внутри виднелись какие-то небольшие огоньки, возможно горящие на стенах факелы. Потом Джонатан прошел следом за остальными в открытую дверь, спустился по длинной лестнице, уходящей в землю, и побрел по темному, отдающему затхлостью коридору, где он ничего не мог разглядеть и поэтому боялся, что вот-вот наткнется на клацающий впереди скелет или почувствует на плече чью-то костлявую руку. Но когда он опять вышел на бледно-желтый свет лампы, перед ним абсолютно никого не было и никто не стучал костями сзади. Там была только маленькая, пустая, населенная летучими мышами пещера да скрежет и лязг металла, производимые, как оказалось, когда Джонатан обернулся, закрывающимися железными засовами.

В общем и целом, он испытал огромное облегчение. Ему казалось вполне возможным, что воображение сыграло с ним злую шутку, что у него все-таки нет безотлагательных причин набивать свои башмаки камнями. Разыгранная только что сцена с занавесом, как он надеялся, была своеобразной шуткой Шелзнака. И еще он был рад обнаружить, что следом за ним в камеру не набилась целая толпа омерзительных скелетов. Куда они все подевались, он не имел понятия. Он даже не был уверен, что эти скелеты были вообще. С таким же успехом можно было предположить, что гном навел на него какие-то чары, заставил его видеть вещи, которых в действительности не существовало. Можно было не сомневаться, что в Бэламнии Шелзнак обладает необычной силой, превосходящей даже ту, которую он имел в Верхней Долине, расположенной вдоль реки Ориэль. Майлз, с его блюдами дымящихся трав и мечущей искры шляпой, казался по сравнению с ним довольно мелкой сошкой. Возвращение на место упавших стульев и усиление ветра при помощи заклятий были по-своему весьма впечатляющими, но вот именно сейчас, когда Джонатан стоял в одиночестве в своей холодной камере, подобные трюки казались ему очень малозначащими. Он пожал плечами и оглядел голую, вырубленную в скале пещеру, а потом подошел к двери и подергал прутья решетки в надежде, что механизм замка окажется старым и негодным. Но его ожидания не оправдались.

Поэтому Джонатан уселся на пыльный холодный пол и принялся ждать. В одном он был уверен: Шелзнак не допустит, чтобы он умер от голода. Для этого у него было слишком богатое воображение. Примерно через час сидения в слабо освещенной лампами пещере Джонатан услышал шарканье ног и увидел мерцающий свет приближающегося факела — факела, который нес не кто иной, как колдун Зиппо.

Зиппо принес ему миску — возможно, с похлебкой, — из которой торчал конец ложки и поднимался пар. Уже один этот пар показался Джонатану таким аппетитным, что он был готов съесть то, что лежало в миске, даже если это действительно была похлебка, которая, как он прочел у Дж. Смитерса, была любимой пищей узников и сирот. Правда, он не был уверен, что это действительно похлебка, — возможно, просто вареная овсяная шелуха, присыпанная пылью.

— Господин Зиппо, — сердечно сказал он, когда тот подошел к нему со своей миской, — вы кажетесь бледным, сэр.

— Зиппо, — поправил его Зиппо. — Просто Зиппо. Никакой не господин. Видите ли, это мое не настоящее имя, а всего лишь сценический псевдоним. Мое настоящее имя — Леопольд Стрефф.

— О, разумеется, — откликнулся Джонатан, думая о том, что имя Зиппо почему-то кажется ему знакомым. Он пригляделся к нему попристальнее. Мужчина, как и сказал Эскаргот, был довольно молодым, возможно чуть старше тридцати. Но у него был замученный, осунувшийся вид, словно он месяц или два плохо спал либо его мучила совесть. Его накладка исчезла. Зиппо просунул дымящуюся миску сквозь прутья, и Джонатан взял ее. В ней была какая-то каша, которая выглядела вполне съедобной. Она была чем-то присыпана, но не пылью. Джонатан решил, что это коричневый сахар, что при данных обстоятельствах было неожиданным, но отнюдь не неприятным.

— Так, значит, дела у вас идут успешно? — спросил Джонатан.

Зиппо пожал плечами и покачал головой так, как будто хотел сказать либо что дела у него идут вовсе не успешно, либо что он не может об этом говорить. Джонатан, набив рот кашей, попробовал сделать другой подход.

— Должно быть, вы даете здесь не очень много представлений? Похоже, в этих местах довольно мало публики, если не считать гоблинов, скелетов, вампиров и прочей нечисти. Не думаю, чтобы эта компания очень увлекалась магией.

У Зиппо был такой вид, словно он вот-вот расплачется.

— О, магия им очень даже нравится, — пробормотал он сквозь зубы. — Им нравится ее портить, вот. Нравится над ней издеваться. Грязная банда мерзавцев. Он заставил меня устроить для них представление. Спектакль в лесу. Они… — запнулся он. — Они… сорвали его, вот. Они потешались надо мной. Им ничего не нравится. Они просто все разрушают. Подожгли мою сцену.

— А он как ко всему этому отнесся? — спросил Джонатан. — Рассмеялся, не иначе. Я прав?

Но Зиппо не ответил. Он какое-то мгновение смотрел на Джонатана, потом покачал головой, изобразил на лице нежелание разговаривать и неуклюже зашагал по темному коридору, освещая себе путь потрескивающим факелом. Джонатан опять сел и доел свою кашу. Ему практически ничего не оставалось, кроме как ждать. Ждать и думать о Зиппо.

Около полудня волшебник вернулся и принес ему обед. Джонатан был слегка удивлен подобным гостеприимством и тем, что его обед включал в себя приятно разнообразный ассортимент продуктов: соленые огурчики, сыр, черный хлеб и относительно твердое яблоко. Потом он припомнил содержимое кухни гнома в замке Высокой Башни — эль в бутылках, маринованные овощи и все такое. То, что гном отправлял такую пищу своим узникам, возможно, объяснялось тем, что он играл с ними. Для Шелзнака все это было шуткой.

Зиппо опять задержался рядом с его камерой, но был неразговорчив, так что Джонатан предпринял еще одну попытку расшевелить его.

— Замечательное представление вы показали в деревне у реки Твит. Лучшее, что я когда-либо видел. Другие ему и в подметки не годятся. А я их повидал на своем веку, могу вам сказать. Ваше превзошло все остальные.

— Вы правда так думаете? — просветлев, спросил Зиппо.

Вообще-то Джонатан действительно думал, что его представление было довольно хорошим, так что ему не пришлось сильно уклоняться от истины. Но даже если он немного и преувеличил, абсолютная честность в данных обстоятельствах и не требовалась. Видя, как приободрился Зиппо, Джонатан поддал жару:

— Бесспорно. Я никогда не видел такого мастерского обращения с колодой карт. А та механическая рыба была просто чудом. Если хотите знать мое мнение, слишком высокий класс для тех, кто был в той таверне. Вы могли бы выступать с этой рыбой перед принцами и королями. Вот насколько хорошо это было.

— Ну что ж, это действительно было неплохо, не так ли? И не думайте, что это была его идея, — продолжал Зиппо, — потому что это не так. Она моя. Я придумал этот фокус много лет назад. Когда мне было пятнадцать, я накрыл коровий череп кованой листовой медью и выстреливал из его рта клубникой в своих приятелей. Идея насчет рыбы пришла позже. С коровьей головой все было в порядке, но она оказалась недостаточно таинственной, если вы понимаете, что я имею в виду. Она была необычной, это так, но необычной каким-то дьявольским образом. Это вовсе не соответствовало моим представлениям о магии. Ничуточки.

— Ах так, — откликнулся Джонатан, пользуясь запальчивостью Зиппо. Полагаю, с годами все меняется.

Он бросил на Зиппо взгляд, который, как он надеялся, давал понять, что зловещие, покрытые медью коровьи черепа могут теперь быть вполне в его духе.

— Это не так, — возразил Зиппо более возмущенным тоном, чем мог бы предположить Джонатан. — Это совершенно не так. Просто так сложились обстоятельства.

— Обстоятельства?

Но Зиппо не ответил. У него был такой вид, словно он сейчас замкнется в себе и опять уйдет, так что Джонатан сменил тему.

— Вы правы насчет рыбы, — сказал он. — Нет ничего более таинственного, чем рыба с золотой чешуей. Если только это не что-то, что плавает в воздухе. Пузыри и бабочки были хороши, но цветы — само совершенство. Волшебство — вот что это было.

— Вот именно, — перебил его Зиппо. — Волшебство. Чудо. Диво. Вот такие вещи по вкусу мне. Карточные фокусы — это неплохо. Полагаю, они удивляют людей, но не наполняют их восхищением, если вы понимаете, что я имею в виду. В них задействованы второстепенные виды магии, но нет волшебства.

— Совершенно верно.

Джонатану в который уже раз пришлось пересмотреть свое представление о Зиппо. Ему казалось все более и более странным, что тот действует в союзе с гномом. Он заподозрил, что сотрудничество Зиппо с Шелзнаком не было абсолютно добровольным или же проистекало из тщеславия мага, что без Шелзнака у него не было бы доступа к магическим занавесам, крылатым свинкам или гелиевым цветам.

— Знаете, кто любит такие вещи? — спросил Джонатан. — Сквайр Меркл, вот кто.

Он рассчитывал, что Зиппо как-то отреагирует на эти слова, смутно ожидая, что при упоминании имени Сквайра тот опять скроется за маской молчания и уйдет. Но все произошло совсем не так. Вместо этого Зиппо разрыдался.

Это было очень странное зрелище — Зиппо, всхлипывающий там, перед дверью; Джонатана оно застало врасплох.

— Бедный Сквайр! — вскричал Зиппо.

— Что с ним случилось? — крикнул Джонатан, бросаясь к двери словно для того, чтобы схватить мага и встряхнуть его.

— Ничего, — Зиппо потрясенно отступил на пару шагов, — пока ничего.

С этими словами он печально покачал головой и, сунув руку в карман, извлек оттуда небольшой кожаный мешочек. Развязав ремешок, стягивающий горлышко мешочка, он опрокинул его себе на ладонь, вытряхнув около дюжины игральных шариков. Радужные переливы цветного стекла играли в сиянии факела бликами света.

— Посмотрите на них, — сказал Зиппо.

Джонатан пригляделся к ним повнимательнее, предполагая, что эти шарики не такие обычные, как казались с виду. Они и впрямь были очень красивыми, с прожилками лавандового, изумрудного и оранжевого цветов, но, помимо красоты, в них не было ничего, что объяснило бы, почему Зиппо так явно ими восхищается.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он.

— А вы разве не знаете?

— Игральные шарики. Так называл их Сквайр.

— Правда? Значит, он дал вам эти шарики?

— Вот именно.

— И это первые игральные шарики, которые вы когда-либо видели?

— Ну-у, да, — ответил Зиппо, которого, по-видимому, озадачил этот вопрос.

Внезапно Джонатану пришла в голову странная мысль.

— Так, значит, в Бэламнии дети не играют в шарики?

— Где? — переспросил Зиппо, бросая на Джонатана непонимающий взгляд.

— Неважно. Почему, когда я упомянул Сквайра, вы сказали «бедный Сквайр»? Что затеял Шелзнак?

— Кто? — Зиппо засунул мешочек с шариками обратно в карман. — Мне пора возвращаться. Ему не понравится, если я буду отсутствовать слишком долго. Он не совсем мне доверяет. Мне никто не доверяет.

Зиппо шмыгнул носом, вытащил факел из ниши в стене и направился прочь по коридору.

— Помогите мне спасти Сквайра, — крикнул ему вслед Джонатан. — Спасите себя самого.

Но Зиппо уже исчез. Джонатан опять уселся на пол и принялся жевать свой обед, проклиная себя за непростительную забывчивость. Ведь Зиппо вполне может не знать, что живет в стране под названием Бэламния или что Сикорский — это на самом деле Шелзнак, живущий под вымышленным именем. Разумеется, было не менее вероятно, что Шелзнак был на самом деле Сикорским, живущим под вымышленным именем. Так или иначе, он, вероятно, умудрился здорово заморочить Зиппо мозги.

Джонатана просто поразило открытие, что в Бэламнии нет игральных шариков, хотя, по правде говоря, его не очень удивило, что Зиппо был от них в таком восторге. Джонатан всегда считал, что в шариках, которые, в конце концов, были изобретены эльфами, есть какое-то волшебство. Ему пришло в голову, что Эскаргот многое теряет. Он мог бы сделать себе состояние, продавая в Бэламнии игральные шарики, и забыть о скитаниях и поисках морских лимонов, моллюсков и рыбьих скелетов.

Постепенно Джонатана начало клонить ко сну. Этой ночью он почти не спал, да и все равно делать ему было, в общем-то, нечего, так что он улегся на самый ровный участок пола, какой смог найти, и закрыл глаза. Однако через какое-то мгновение Джонатан понял, что на полу гораздо больше неровностей, чем казалось с первого взгляда, и ему пришлось с полчаса вертеться, сворачиваться то так, то этак и устраиваться поудобнее, прежде чем он задремал.

Его сон был нарушен звуком «пс-ст», шепотом произнесенным кем-то, кто хотел его разбудить. Он сел, оттолкнувшись руками от пола, и увидел, что за прутьями решетки, оглядываясь через плечо, стоит Зиппо. Джонатан знал, что не мог проспать больше часа, — недостаточно долго для того, чтобы чувствовать себя одуревшим после сна. Так что время ужина явно еще не наступило. Кроме того, Зиппо не принес никакой еды. У него в руках не было ничего, кроме потрескивающего факела, и он выглядел как человек, который хочет поговорить, — по сути, как заговорщик.

— Зиппо! — окликнул его Джонатан. — Что слышно?

Он решил, что лучше показать, будто ему весело. Зиппо казался человеком, который легко может испугаться, перестать изображать из себя заговорщика и скрыться в темноте. По сути, он с трудом мог стоять спокойно. Он перекладывал факел из одной руки в другую и обратно, вертел головой по сторонам, оглядывался и вытягивал шею вперед, словно ожидал, что кто-то украдкой последует за ним по темному коридору.

— Пора ужинать? — спросил Джонатан.

— Что? — Этот вопрос застал Зиппо врасплох. — Нет, нет еще. Я… — Он замолчал и какое-то время стоял дрожа от страха. — Я подумал, что вам может что-нибудь понадобиться.

— Мне не помешала бы подушка. Подушка и немного лимонада. И если у вас завалялись где-нибудь романы Дж. Смитерса, принесите, пожалуйста, один из них.

— Ш-ш-ш, — прошипел Зиппо.

Джонатан умолк и какое-то мгновение прислушивался, но так ничего и не услышал.

— Сейчас не время для легкомысленных шуток, — сказал Зиппо, на всякий случай еще раз оглядываясь через плечо. — Мы здесь в ужасной опасности.

— Мы? — Голос Джонатана звучал удивленно. Но потом Джонатан с внезапной уверенностью вспомнил, где он слышал имя Зиппо. — Вы говорили, что выстреливали клубнику изо рта медной коровы?

— Что? — переспросил Зиппо, вновь застигнутый врасплох переменой темы. — Правильно. Клубнику.

— Должно быть, у вас ее было полно, а? Вашего отца зовут не Клубничным бароном?

— Откуда вы знаете про моего отца? — потрясенно спросил Зиппо.

— Это долгая история, — объяснил Джонатан. — Он был очень добр к одним моим друзьям, и он полон решимости проучить гнома. Тут я доверяюсь вам, потому что вижу, что вы образумились. У вас есть шанс покончить со всем этим безумием. Ваш отец вместе с капитаном Эустасио Бинки финансирует вооруженную экспедицию, которая переправится через реку Твит и двинется на юг вдоль побережья. Как раз сейчас они собирают свою армию, и могу вам сказать, что они не намерены проявлять снисходительность.

Глаза Зиппо округлились и казались в свете факела огромными, как дыни; в них смешивались удивление, радость и страх. Он так внимательно ловил каждое слово Джонатана, что тот пожалел о необходимости пересказывать ему слухи.

— Он упоминал обо мне? — с полным надежды лицом спросил Зиппо.

— Кто?

— Мой отец. Клубничный барон. Он говорил что-нибудь обо мне?

— Конечно говорил, — ответил Джонатан, углубляясь в эту тему. Конечно. Вспоминал о вас без устали. Рассказывал длинную историю о блудном сыне, который возвращается после лет, проведенных в беспутстве, к радостно приветствующему его отцу. На самом деле это очень трогательно — мысль о том, что кто-то в конце концов встал на путь истинный.

И опять Зиппо моментально залился слезами. Джонатан чувствовал себя ужасно. На одно безумное мгновение его охватило желание отрицать все сказанное — сознаться, что он ничего не знает о Клубничном бароне, кроме нескольких обрывочных слухов, и что, вполне возможно, когда Зиппо вернется домой, то его встретят зуботычиной. Но он быстро понял, что сейчас правда ему не поможет. Она не разрешит дилеммы Зиппо и не вызволит его, Профессора и, как он надеялся, старину Ахава из этой переделки. Позже будет время исправить нанесенный ущерб, даже если ему самому придется разыскивать Клубничного барона и рассказывать ему историю о блудном сыне.

Зиппо вытер глаза и, казалось, немного взял себя в руки, словно что-то зажгло в его душе огонь бесстрашия.

— Он захватил ваших друзей, — внезапно объявил он.

— Захватил их! — вскричал Джонатан — Каких друзей?

— Ну как, тех, что были в подводной лодке, — ответил Зиппо. — Старого дикаря, двух эльфов и парнишку с бегающими глазами. Гоблины притащили их с полчаса назад. Должно быть, это была жестокая схватка. Они бросили якорь у самого пляжа Боффин и рыскали вокруг.

— Искали меня, — заметил Джонатан. — А как насчет волшебника? Он схватил волшебника?

Джонатан решил, что раз уж он склонил Зиппо стать перебежчиком, то может с тем же успехом доверять ему.

Зиппо ничего не знал ни о каких волшебниках. Старуха прошлой ночью в лесу солгала. Майлз не оставлял им никаких посланий. Она ничего не знала о Майлзе. Возможно, боялась его. Майлз был на свободе! У Джонатана зародилась крохотная искорка надежды, но она быстро угасла, когда факел Зиппо, который еле теплился в своей нише на стене, дважды вспыхнул, словно догорающая звезда, и потух. Зиппо сильно вздрогнул, будто потухший факел был каким-то дурным предзнаменованием, будто на самом деле он не догорел и погас, а был преднамеренно потушен. Джонатан припомнил разбросанный костер и смех в тумане той ночью, неделю назад, на границе с землями коротышек, и был почти готов к тому, что маленькая масляная лампа, горящая у него за спиной, замерцает и тоже погаснет. Но этого не случилось. Когда Зиппо увидел, что ему не грозит немедленное погружение в темноту, он опять успокоился.

— Она придет слишком поздно, — сказал он, потирая лоб костяшками пальцев.

— Кто? — Джонатан с трудом следовал за ходом мыслей Зиппо. Ему казалось, что эти мысли, не успев как следует развести пары, сходят с рельсов.

— Их армия, — пояснил Зиппо. — Разве вы не сказали мне только что, что они собирают армию?

— Да, это так, — ответил Джонатан. — Почему вы говорите, что она придет слишком поздно? Слишком поздно для чего?

— Ну как, для осады.

— Что это была за осада? — Джонатана больше волновало спасение его друзей, чем спасение бэламнийцев от грозящей им осады, но ему приходилось быть терпеливым.

— Разве вы не знаете? — изумленно спросил Зиппо. — Разве вы здесь не поэтому?

— Мы здесь, чтобы спасти Сквайра. И это все. И раз уж мы об этом заговорили, мы заберем вас с собой. Вы не созданы для такой жизни. Она совершенно вам не подходит.

Зиппо какое-то мгновение молчал, обдумывая услышанное.

— Это довольно странно, — сказал он наконец. — Вы говорите, что ничего не знаете об осаде. О гоблинах, монстрах, духах, вампирах и тому подобной нечисти, которая уже некоторое время собирается в стаю, или о тени, которая накрыла за прошлый год южную часть побережья.

— Только слухи, — отозвался Джонатан. — Слухи и то, что я видел прошлой ночью на реке и в лесу.

К его удивлению, Зиппо опять вытащил свой мешочек с шариками:

— Вы знали, что это такое?

— Да. Я думал, что все это знают.

— А вы знаете, чей портрет на этой монете? — Зиппо показал ему золотую монету, отчеканенную на территории коротышек.

— Это король Сажа, — ответил Джонатан. — Отец Сквайра. Он король коротышек.

— А что такое «коротышка»?

— Что-то вроде эльфа, — объяснил Джонатан. — Гамп и Буфо, которые были на подводном аппарате, — коротышки. Разве у вас здесь таких нет?

— Нет, и шариков тоже. Откуда, вы сказали, вы приехали?

— Я не говорил. — Джонатан почти видел, как у Зиппо в мозгу вертятся шестеренки и вспыхивают лампочки.

— Мой старый хозяин, волшебник Ниммо, — я учился у него в течение года, перед тем как встретил гнома, — поведал мне однажды, что существует другой мир, — медленно проговорил Зиппо. — Но это было какой-то бессмыслицей. Он в то время как раз готовился к превращению в птицу, и я подумал, что он просто заумствует. Потом, когда два года спустя я попал сюда, я увидел, как гном приходит и уходит через железную дверь в подвале. Вы знаете об этой двери?

— Да, — отозвался Джонатан. — И вы правы насчет нее.

— Дверь исчезает, — продолжал Зиппо, — на целые месяцы. Я как-то раз попробовал последовать за ним, но не смог открыть ее. Заклинания не помогали сдвинуть ее с места. Вот почему я подумал, что вы знаете об осаде. Вы понимаете. Я начал подозревать, что вы прибыли из какого-то другого мира

— Остыньте немного! — приказал Джонатан. — Что там насчет этой проклятой осады? Вы хотите мне сказать, что это осада не Лэндсенда, деревни Твит или чего-нибудь в этом роде?

— Да. Я не очень-то знаю, что там такое затевается, но это имеет какое-то отношение к тому, откуда вы прибыли, где бы это ни было.

Джонатан какое-то мгновение стоял, обдумывая услышанное, но, с какой бы стороны на это ни посмотреть — сверху или снизу, сзади или спереди, — ему казалось очень даже вероятным, что шесть месяцев назад в замке Высокой Башни они с Профессором и Эскарготом совершили ужасную ошибку, позволив гному Шелзнаку выкупить свою жизнь и отпустив его. Они предположили, что расстроили его планы, низвели его до масштабов мелкого злодея, выбили почву у него из-под ног. Но это было не так. И рядом не лежало, как сказали бы Буфо с Гампом. Они просто нарушили ход сложной и масштабной схемы, которая опять стала действовать сразу же после того, как Шелзнак обрел свободу. Если бы это принесло хоть какую-нибудь пользу, Джонатан бы себя высек. Но, разумеется, это не могло ему помочь. Ему придется вместо этого высечь Шелзнака, и чем скорее, тем лучше.

Потом его внезапно осенило, почему Шелзнак так отчаянно пытался отобрать у Сквайра шар Ламбога. Похищение Сквайра было простой подлостью, но отобрать у него шар было просто необходимо. Если они что-нибудь быстро не предпримут, этот шар станет открытой дверью, через которую креатуры Шелзнака потоком хлынут в Верхнюю Долину, возможно проникнув сначала в темные глубины Леса Гоблинов. Посылать их через дверь в погребе и одного за другим вверх по железной лестнице было бы бесполезно — это было очевидно. Шелзнаку необходим был шар.

Зиппо стоял за дверью камеры, наблюдая за тем, как Джонатан размышляет. Он, казалось, нервничал — чем дальше, тем больше.

— Ну? — спросил он наконец.

— Это хороший вопрос, — ответил Джонатан. — Как, черт возьми, я отсюда выберусь? Вы можете найти ключ? У вас достаточно хорошо получается прятать в ладони карты и часы. Украдите ключи Шелзнака.

Зиппо показал ему длинный железный ключ:

— Я это уже сделал.

При виде этого внезапного зрелища сердце Джонатана подпрыгнуло.

— Так выпустите меня отсюда. Идемте.

— А что мы будем делать? — спросил Зиппо, ковыряясь в замке старым ключом. — У нас нет никакого плана.

— Каждый раз, когда я разрабатываю план, он летит ко всем чертям, поведал ему Джонатан. — Давайте просто уносить ноги.

Дверь, щелкнув, открылась, и Джонатан выскочил в коридор, но потом резко остановился и бросился было снимать висящую на стене лампу. Потом он решил, что ему вовсе не хочется быть маяком, так что вместо этого он вытащил из скобы факел, сорвал с него пропитанную маслом, обгорелую тряпку, и у него в руках оказался двухфутовый кусок тяжелого дерева — именно то, что нужно, чтобы отбиваться от гоблинов. Они направились вдоль темного коридора и вверх по лестнице. Зиппо шел первым.

— Прежде всего нужно освободить моих друзей, — сказал Джонатан. — В особенности того бородача с подводной лодки.

— Это будет нелегко, — отозвался Зиппо, осторожно пробираясь вперед. Они раскиданы по всему замку.

Они достигли верхней площадки лестницы. Справа виднелась дверь, через которую несколькими часами раньше прошли Джонатан и колонна скелетов. Слева располагался огромный холл, открытый и ярко освещенный, как днем. Джонатан подумал, что больше ему не придется пробираться украдкой. Похоже, ему оставалось только броситься вперед с криком. Такое впечатление, что этим всегда все кончалось. Зиппо, однако, придерживался другого мнения.

— Я пойду на разведку. Подождите здесь.

Он с небрежным видом шагнул в холл. Но не успел он пройти и десяти футов, как до него дошло, что он все еще держит в правой руке огромный железный ключ, бородка которого торчит у него между пальцев. Он с судорожным вздохом остановился, повернулся и бросил ключ Джонатану; тяжелая железка ударила его в грудь и со звоном упала на каменный пол. Джонатан нагнулся, поднял ее и сунул в карман.

Небрежный вид Зиппо полностью улетучился. Маг исподтишка оглянулся по сторонам и слегка съежился, словно, пригнувшись и сделавшись меньше ростом, мог стать менее заметным. Но обвинительных криков не последовало — в зале царило безмолвие. В нем никого не было. Зиппо замахал рукой, как ветряная мельница, и Джонатан, перехватив поудобнее свою дубину, осторожно вышел из тени и вместе с Зиппо торопливо пересек зал, направляясь к другому коридору.

Справа от них поднималась вверх длинная каменная лестница. Пробегая мимо, они услышали отрывистый лай, эхом отдавшийся вниз по лестничному колодцу. Джонатан, не задерживаясь, нырнул в темноту следующего коридора, но там резко остановился и прислушался. И вновь где-то сверху раздался лай.

— Откуда он идет? — спросил Джонатан, узнавший лай Ахава. — Там, наверху, есть камеры?

— Нет, — покачав головой, прошептал Зиппо. — Все камеры находятся в подземельях. Наверху расположена лаборатория и несколько небольших холодных комнат, в которых нет ничего, кроме привидений. Гном половину ночи бродит по ним, колдуя и насылая чары.

Джонатан какое-то мгновение стоял, обдумывая услышанное.

— Значит, лаборатория?

— Боюсь, что так.

— Тогда пойдемте взглянем на нее, — решительно сказал Джонатан и, повернувшись, направился к лестнице.

— О нет! — закричал Зиппо. — Без сомнения, у гнома там сейчас полным ходом идет какой-нибудь ужасный эксперимент. Он вивисекционист. Мы не должны заходить в лабораторию. Он нас не пощадит!

Ахав залаял опять, Джонатан ринулся вверх, перескакивая через две ступеньки, и Зиппо был вынужден последовать за ним; им пришлось преодолеть несколько витков лестницы, прежде чем они оказались на площадке. Пробегая мимо пыльного окна, Джонатан мельком увидел вдали пляж и ряды зеленых, похожих на стеклянные, волн и в этот же момент почувствовал, что сердце у него стучит как сумасшедшее, а воздух входит и выходит из его рта с достаточно громким свистом, чтобы известить каждого, кто находится в пределах слышимости, что кто-то только что взбежал вверх по ступенькам. Зиппо, должно быть, подумал о том же, потому что зажал себе рот обеими руками и дышал сквозь них, делая короткие, судорожные, свистящие вдохи.

Они постояли на площадке, чтобы немного отдышаться, но очень скоро Джонатан указал на слегка приоткрытую дверь. Из-за нее доносились рычание и лай, и Джонатан был очень рад этому обстоятельству. Шум поможет скрыть звук их дыхания и топот шагов по каменному полу.

Он прижался к стене и осторожно подкрался к двери. Когда Ахав на мгновение замолчал, Джонатан остановился. Он слышал низкий смех, слышал, как кто-то хихикает про себя. Ему казалось, что этот смех направлен на него и Зиппо, что кто-то, очевидно гном, наблюдает за тем, как они крадутся вдоль стены, и вот-вот набросит им на головы сеть или спустит на них армию гоблинов. Но никакие гоблины не появились. Ахав опять зарычал, и Джонатан подобрался к двери поближе и заглянул сквозь щель между ней и косяком в лабораторию. Он боялся, что Ахав почует его присутствие и прекратит рычать, но этого не случилось. Ахав был слишком занят, возмущаясь тем, что его запихивают в маленькую клетку, стоящую у стены.

Клетка Ахава была одной из многих. С двух сторон от него сидели опоссум и свинья, а клетку сверху занимала самая большая жаба из всех, которых когда-либо видел Джонатан, моргающая с присущим всем жабам ошеломленным видом. Снизу размещались барсуки и еноты, а также одно длинноносое тупое на вид животное, которое Джонатан не смог опознать, нечто вроде бэламнийского пекари[8]. Никто из них не обладал и половиной решительности Ахава.

В центре помещения стоял длинный деревянный стол. Над ним было подвешено какое-то приспособление — скрученные в спираль агрегаты и отводные трубки, ведущие к расположенным вдоль дальней стены стеклянным сосудам, от которых шел пар и в которых что-то булькало и взрывалось. Сквозь нечто вроде окошка в потолке внутрь проникал мрачный солнечный свет. С потолка свисало с полдюжины человеческих скелетов в разной стадии раскомплектованности, как будто у них систематически изымали кости. Позади них, у другой стены, располагались чудовищно огромные стеклянные емкости, заполненные прозрачной зеленоватой жидкостью. Внутри плавали куски человеческих тел — руки, ноги, внутренние органы, а в одном сосуде — голова с расширенными глазами, окруженная черными курчавыми волосами. Ее рот был открыт, словно она пыталась в ужасе закричать, и Джонатану показалось, что она смотрит прямо на него сквозь щель в двери, так же как она смотрела на него несколько ночей назад, когда ее сунул ему в лицо вампир, плывущий на лодке в тумане, окутывающем реку Твит.

Джонатан внезапно осознал, что уже долгое время не отрывает глаз от головы в сосуде. Зиппо дергал его за пиджак, Ахав же опять замолчал, и насмешливый хохот Шелзнака заполнил коридор вокруг них. Но за этим по-прежнему не последовало ни врывающихся гоблинов, ни вываливающихся откуда-нибудь скелетов. Вместо этого контрапунктом к хохоту Шелзнака послышался низкий грудной смешок — жизнерадостный смех, который был совершенно неожиданным в этом полном ужасов помещении. Джонатан вновь заглянул в дверь и увидел, как Шелзнак, одетый в белое и без своей обычной шляпы, ведет бедного Сквайра Меркла к столу, стоящему в центре комнаты.

У Сквайра был отсутствующий взгляд — взгляд человека, погруженного в приятные мечты. Если бы Шелзнак не вел его за руку, он, возможно, просто остановился бы и остался стоять на месте. Его совершенно явно загипнотизировали и ввели в пассивное состояние. Во всех других отношениях он, казалось, никак не пострадал. Он не потерял в весе и по-прежнему выглядел так, словно его засыпали в одежду лопатой, как пирамиду. Джонатан припомнил Гиглейский столп Квимби и то, как галантерейщик попросил принести ему дополнительный рулон ткани.

Шелзнак, прилагая огромные усилия, попытался взгромоздить Сквайра на стол, но из этого ничего не вышло. Сквайр Меркл стоял и смотрел на него с мечтательной усмешкой. Шелзнак сделал еще одну попытку, толкая Сквайра в спину и дергая за ноги, но это было все равно что пытаться сдвинуть с места пианино. В конце концов он исчез из виду, оставив Сквайра мирно стоящим у стола.

Ахав заскулил в своей клетке, будто знал, что бедного Сквайра сейчас будут мучить. У Джонатана перед глазами внезапно промелькнул образ Сквайра, плывущего без головы в лодке, которая пробирается в тумане по реке Твит. Он поудобнее перехватил свою дубинку, сделал Зиппо знак следовать за ним и уже шагнул через порог, как вдруг услышал голос Шелзнака. Он застыл, укрывшись за дверью, а потом осторожно выскользнул в коридор и возобновил свое бдение. Без сомнения, будет лучше напасть на гнома, когда он уже примется за Сквайра.

Шелзнак появился в поле его зрения, держа в руке наполовину очищенный банан, которым он манил Сквайра. Тот взял его и медленно начал жевать, присев при этом на низкий стол. Шелзнак, воспользовавшись ситуацией, толкнул его на спину, взвалил ноги Сквайра на стол, выбрал, покопавшись среди своих инструментов, длинный изогнутый скальпель и поднес его к солнечному свету, чтобы взглянуть на лезвие.

Сквайр прикончил свой банан и оставил кожуру лежать у себя на лице наподобие распластавшегося кальмара Шелзнак сбросил ее на пол и начал ощупывать пальцами горло Сквайра. Лучшего времени для того, чтобы с криком вбежать в лабораторию и пустить в ход дубинку, нельзя было и придумать.

Но Джонатан не двинулся с места. Как раз в этот момент откуда-то из-под потолка комнаты раздался странный голос — голос, заставивший Шелзнака вздрогнуть и посмотреть вверх. Он звучал во всех отношениях так, как если бы кто-то говорил через мегафон или в длинную трубу, и говорил самые удивительные вещи.

— Клу-убнич-чный пи-ирог, — завывал голос, растягивая слова, как это могло бы делать привидение, взявшееся кого-нибудь напугать. — Шоко-ла-адные ири-иски! Жа-ареный гу-усь! Сы-ыр!

Шелзнак лихорадочно оглядывался вокруг.

— Кто это? — крикнул он. — Кто там?! Зиппо, если это ты, я превращу тебя в медузу!

Зиппо застонал и схватил Джонатана за локоть. Какое-то мгновение царила тишина. Потом вновь откуда-то сверху послышались слова:

— Пу-удинг с вареньем! Персики со сли-ив-ками!

Шелзнак бросил скальпель на пол и в гневе забегал по комнате, разглядывая потолок у себя над головой. Джонатан присел на корточки и, прищурясь, посмотрел вверх, гадая, почему кто-то говорил подобные вещи и почему они привели Шелзнака в такую ярость. Он заметил источник голоса почти одновременно с Шелзнаком. Между железными перилами, поддерживающими те, которые шли вдоль расположенного наверху открытого алькова, торчал широкий конец темного конуса.

— Подозрительный! — закричал Шелзнак, потрясая кулаком. — Ты заплатишь мне за это вторжение. Ты проснешься с утиной головой на плечах! Я клянусь!

Но Майлз, который говорил через свою коническую шляпу, не обращал на Шелзнака никакого внимания.

— Первосортные бычьи ребрышки! — ворковал он. — В соку! Йоркширский пудинг! Каша на сливках и яйца с пряностями. Горячий кофе и булочки с корицей! Яблочный пирог!

При упоминании о яблочном пироге Сквайр Меркл сел на столе и огляделся вокруг. Шелзнак запрыгал около него в тщетном усилии заткнуть ему уши ватой.

— Не слушай его! — кричал гном. — Я приказываю! Фокус-покус! — Он покрутил перед лицом Сквайра карманными часами, лихорадочно пытаясь вернуть его в состояние транса.

Сквайр Меркл выхватил часы из руки гнома и сунул их в карман сшитого Квимби пиджака.

— Телячья котлета! — прокричал сверху Майлз. — Похлебка из угрей! Суп из стручков! Жареная картошка! Перевернутый ананасовый торт!

Шелзнак оставил свои попытки, подбежал к длинному, заставленному какими-то приборами столу и начал колдовать над флаконом с каким-то белым порошком. Он окунул туда голову чучела тритона, а потом, помахивая им взад-вперед, двинулся на Сквайра. Джонатан понятия не имел, что это за порошок, но он ему очень не понравился, поэтому он с грохотом распахнул дверь и ворвался в лабораторию, вопя и потрясая своей дубинкой.

— Бинг! — воскликнул Сквайр, сползая со стола и глядя вокруг одурманенным взглядом. — Сквайр сейчас будет кушать. Сквайру пообещали удивительные блюда.

Но у Джонатана не было времени обсуждать пищу. Он бросился к клетке Ахава и открыл ее. Получив наконец свободу, пес с лаем кинулся к Шелзнаку, которого он явно недолюбливал. Гном надвигался на него, тряся своим чучелом тритона и ухмыляясь. Сквайр Меркл, завидев пухленького тритона, надвинул шляпу себе на лоб и тоже заковылял в ту сторону, тяжеловесно размахивая руками.

Джонатан схватил Ахава за ошейник и оттащил его подальше от слетающей с тритона пыли, которая маленьким облачком висела перед гномом.

— Зиппо! — крикнул он. — Зиппо!

Но Зиппо нигде не было. Джонатан оставил гнома Сквайру и потащил Ахава к двери. Там он выхватил из кармана ключ, уронил его, пошарил вокруг себя на полу, нашел и сунул в рот Ахаву, от всей души надеясь, что пес его не проглотит. Ахав выплюнул ключ и посмотрел на него.

— Отнеси его Профессору! — крикнул Джонатан, сжимая морду Ахава ладонями и вкладывая ключ обратно ему в рот. — Профессору!

Ахав повернулся и стремительно выскочил из комнаты — побежал, как надеялся Джонатан, искать Профессора Вурцла. Джонатан вновь обернулся к Шелзнаку и Сквайру. Сквайр Меркл отобрал у гнома тритона и теперь держал его за хвост, помахивая им в сторону Шелзнака и не переставая смеяться. Шелзнак прилагал огромные усилия к тому, чтобы увернуться в сторону и не попасть под облако пыли. Вскоре стало ясно почему. Сквайр вдруг прекратил стряхивать пыль, широко зевнул, а потом осел на пол.

Тогда Шелзнак обратил свое внимание наверх, на балкон, откуда длинными серыми струйками спускался вниз дым от горящих трав. Майлз что-то говорил там нараспев и выглядывал через перила, указывая на гнома рукой, словно налагал на него заклятие.

Шелзнак отступил к своим флаконам, сосудам и зельям.

— Сыровар! — окликнул он Джонатана, который склонился над лежащим на полу Сквайром. Джонатан поднял на него глаза, но ему очень не понравилась усмешка, играющая на лице гнома.

— Не подходи к нему близко! — крикнул сверху Майлз. — Отойди от него прочь!

Он изо всей силы махнул рукой в сторону двери и при этом столкнул с железных перил на пол двух резиновых на вид сухих летучих мышей.

— Черт! — воскликнул он, наблюдая за тем, как они падают.

Первая, ударившись о пол, вспыхнула и осталась лежать, шипя и потрескивая. Вторая плюхнулась рядом с ней и расплылась маленькой лужицей черной жижи.

— Огонь и вода! — завопил Шелзнак, роясь в своих приборах. — Первичная теплота и влага! Я тебе покажу первичную влагу!

С этими словами он швырнул в Майлза горсть крошечных шариков, которые полыхнули огнем вокруг головы волшебника; один из них запутался у него в волосах. Майлз завопил и натянул свою шляпу, а Шелзнак расхохотался, тыча в него пальцем.

Джонатан какое-то мгновение дивился выходкам двух колдунов, но довольно быстро решил последовать совету Майлза и оставить Шелзнака в покое. И вообще у него не было ни малейшего желания подпалить себе волосы. Вместо этого он наклонился над распростертым на полу Сквайром, сунул руки ему под плечи и, напрягшись, сдвинул его примерно на три четверти дюйма, при этом чуть не надорвав себе спину. Он сделал еще рывок и еще один, жалея, что Зиппо куда-то сбежал. И как раз в этот момент в дверь влетел Зиппо; его глаза были широко раскрыты, и он размахивал — кто бы мог подумать — шаром Ламбога, крича:

— Я нашел его! Я нашел его!

— Помогите мне со Сквайром! — В данный момент Джонатана не особенно интересовал шар Ламбога. Зиппо нагнулся над Сквайром и потянул его за руку своей правой рукой, левой пытаясь поудобнее ухватить шар.

— Положите эту проклятую штуковину на пол! — заорал Джонатан.

— Не делайте этого! — крикнул сверху Майлз. Зиппо поднял глаза, чтобы посмотреть, кто там, черт возьми, ему приказывает, но, к своему ужасу, увидел плотоядно ухмыляющееся лицо гнома Шелзнака, протягивающего к нему руку. На ладони гнома были вытатуированы три загадочных знака — пентаграмма, звезда и пара глаз, один расширенный от ужаса, а другой хитро подмигивающий. Зиппо взглянул Шелзнаку в лицо, отчаянно завопил и бросил в него шар. Потом он повернулся и с визгом вылетел из комнаты.

Шар стукнул Шелзнака по лбу, заставив гнома пошатнуться. Если бы он не был так близко и если бы шар не нанес ему такой скользящий удар, схватка могла бы закончиться в этот самый момент.

Качнувшись, гном толкнул столик со своими зельями и опрокинул кувшин с белым порошком, в который он обмакивал тритона. Кувшин разбился, и над ним облачком поднялся маленький фонтанчик пыли. Рядом упала клетка, битком набитая птицами — ласточками, зябликами или кем-то в этом духе. При падении она открылась, выпустив десятка два маленьких птичек, которые выпорхнули на свободу сквозь пыльное облако, пролетели еще шесть или восемь футов, а затем одна за другой начали падать на пол. Некоторым из них удалось долететь почти до потолка, прежде чем они свалились на камни.

Джонатан, опасаясь медленно плывущего облака, уложившего Сквайра и птиц, напряг все силы, чтобы оттащить своего друга к двери. Сквайр Меркл дюйм за дюймом скользил по гладким камням, но в конце концов Джонатан не смог больше волочить его.

Шелзнак немного оправился и теперь вопил от ярости, обнаружив не только то, что его кувшин с усыпляющим порошком разлетелся на куски, но что облачко пыли переместилось к столу и наполовину накрыло лежащий рядом с ним шар.

Майлз свесился с балкона и махал руками на шар, выкрикивая какие-то заклятия. Шар начал трястись, вибрировать и сделал один оборот вокруг своей оси, дюйм за дюймом продвигаясь туда, где рядом с похрапывающим Сквайром стоял Джонатан. Шелзнак стал выкрикивать свои собственные заклятия, и шар качнулся в обратную сторону. Потом он немного покрутился, как юла, и опять пополз в сторону Джонатана.

Шелзнак пронесся через лабораторию и, сорвав с крюка на стене огромные кожаные мехи, начал работать ими, направляя струю воздуха на облачко пыли, висящее вокруг шара. Пыль заклубилась, поднялась вверх, и облачко стало понемногу редеть и наконец растаяло. Шар набрал скорость и уже по-настоящему покатился к Джонатану, который прыгнул к нему только для того, чтобы получить удар по лбу концом мехов и обнаружить себя сидящим на полу. Шелзнак подхватил шар и поспешил обратно к своим зельям.

Кровь, струившаяся по лбу Джонатана, попала ему в глаза. Он вытер ее рукавом пиджака. Кровь продолжала сочиться. Он опять вытер ее, а потом достал из кармана шелковый платок и завязал им рассеченный лоб.

Шелзнак стоял, держа в руках шар, и сдавленно хихикал. Джонатану казалось вполне вероятным, что гном им воспользуется — откроет магическую дверь и выйдет в нее, оставив их всех здесь. По сути, Джонатан был наполовину уверен, что так оно и будет. Однако у Шелзнака, по-видимому, не было такого плана. Вместо этого он принялся насылать заклинания на Майлза, который был занят тем же наверху, на балконе.

За внезапно поднявшимся в коридоре криком и суматохой последовал яростный лай на лестнице. В лабораторию вбежали Гамп и Буфо, а за ними Профессор Вурцл с Ахавом; и все были полны решимости броситься в потасовку. Однако никакой особой потасовки не было. Шелзнак яростно смешивал сухие листья и курительные порошки, выкрикивая заклинания и завывая. Майлз тем временем скидывал с балкона мерцающие блестки, и они, опускаясь, окружали гнома, который начал неудержимо чихать. Потом, на глазах изумленно взирающих на все это Джонатана и его товарищей, небольшие пучки волос, торчащие над ушами Шелзнака, упали на землю, оставив его лысым, как шар Ламбога. Шелзнак бегом пересек лабораторию и, сорвав с крючка свою шляпу, полным безумного тщеславия жестом нахлобучил ее на голову. Буфо при виде опозоренного таким образом гнома громко расхохотался, и Шелзнак в ответ швырнул в него горсть огненных шариков, один из которых поджег на Буфо рубашку. Гамп и Профессор подскочили и потушили ее.

Именно в этот момент Гамп заметил механическую рыбу Зиппо, задвинутую в дальний угол лаборатории.

— Посмотрите! — крикнул он, указывая на нее.

Джонатан не совсем понял, что он собирается сделать, но у Буфо, очевидно, не было никаких сомнений на этот счет, потому что он вместе с Гампом зашел за нее, и оба они принялись дергать за рычаги и поворачивать ручки. Механическая рыба закачалась, засвистела и начала крутиться взад-вперед на своей подставке.

Из ее рта хлынул поток гелиевых цветов — тысячи и тысячи, — и все они взлетали к потолку. Потом они один за другим стали лопаться, как нагревшаяся воздушная кукуруза, и расцветать во внезапном сполохе экзотических красок дюжинами, затем десятками, а затем сотнями, — гигантские ирисы, розы, магнолии и необычный пурпурный антуриум размером с ведро. Из машины вылетали все новые и новые бутоны. Гамп и Буфо были весьма довольны своими достижениями, но Майлз, отмахивающийся от все густеющей массы воздушных цветов, был восхищен куда меньше. Летучие цветы понемногу заполняли его балкон, и через полторы минуты после того, как заработала механическая рыба, Майлз был полностью скрыт среди них. Джонатан слышал, как он кричит там, хотя его крики почти полностью заглушались смехом Шелзнака. Однако увидеть Майлза он не мог. Он не видел даже балкон.

Сквайр Меркл тем временем проснулся и сел, тряся головой, чтоб разогнать туман перед глазами. Потом он взглянул на усыпанный цветами потолок у себя над головой — потолок, который быстро опускался к нему по мере раскрытия новых бутонов, — и удивленно и восхищенно захлопал в ладоши, после чего, ткнув пальцем вверх, обернулся к Джонатану:

— Растительность. Очень любопытная растительность. — Он поджал губы и с умным видом закивал головой.

Профессор подскочил к машине и начал сам перекидывать рычаги и нажимать на кнопки, пытаясь остановить поток бутонов. Как раз в этот момент увял первый цветок, и воздух вдруг зашевелился от маленьких, темных, съеженных червячков — бывших гелиевых бутонов. Поток свежих цветов иссяк то ли благодаря усилиям Профессора, то ли оттого, что в машине кончился их запас. Хлопнув, распустился последний бутон, а с потолка продолжали дождем сыпаться сморщенные лепестки, приводя Сквайра в бесконечное недоумение.

Шелзнак тем временем не сидел сложа руки. Перед ним на столе булькал небольшой горшочек, куда он кидал разную ерунду: горсть крошечных жаб, клочья своих волос, которые он поднял с пола, и несметное множество разнообразных птичьих клювов. Эта смесь бурлила, кипела и выплескивалась наружу, и в тот самый момент, когда Майлз выбрался наконец из-за последних висящих в воздухе цветов — резная голова на его шляпе сверкала, а одежды развевались, словно подхваченные каким-то таинственным космическим ветром, Шелзнак вскинул руки вверх и испустил ужасающий крик. Бурлящее в горшке варево выплеснулось наружу и вверх, забрызгав балкон, на котором стоял Майлз. Послышался звук трескающегося камня, и пол под ногами пятерых друзей надулся, словно подброшенный землетрясением.

Джонатан со всего размаху уселся на камни и, перекатившись, натолкнулся на Сквайра. Рыба Зиппо повалилась на Гампа, которого сбил с ног Профессор. Крики и грохот перекрывались треском лопающихся камней. Балкон Майлза, все еще окутанный облаком гелиевых цветов, дал трещину, а затем развалился на части, и Майлз с криком полетел сквозь мешанину обломков и плавающих в воздухе цветов на стоящие внизу клетки с животными.

Ахав с лаем бросился на мерзкого Шелзнака, но тот, рывком повернувшись ему навстречу, засыпал лабораторию своими крошечными воспламеняющимися шариками. Ахав взвизгнул и отскочил в сторону, а Шелзнак поднял со стола горшок с булькающим варевом и понес его к двери. Профессор вскочил на ноги и бросился к гному, но тот пригрозил ему своей мешаниной, которая все еще кипела, пузырилась и выплескивалась через край.

В этот момент Гамп, которого все-таки придавила падающая рыба, слегка застонал и попытался столкнуть ее со своих ног. Профессор Вурцл отступил туда, где стоял Джонатан, чтобы пропустить гнома, и тот, угрожая им всем отвратительным содержимым горшка, медленно отступил к выходу. Оказавшись за дверью, он повернулся, громко расхохотался и сделал несколько больших глотков кипящей смеси, после чего выплеснул все остальное на пол и бросился бежать по коридору. Сквайр Меркл покопался среди жалкого вида лягушек и птичьих клювов, бывших частью похлебки.

— Сквайр не отказался бы от такого супа, — сказал он, поднимая лягушку за заднюю ногу и вглядываясь в нее. — Полагаю, лягушачий бульон. Я прав?

Не получив от лягушки ответа, он бросил ее обратно на пол и тяжело заковылял к Гампу, чтобы стащить с него механическую рыбу.

Профессор Вурцл склонился над упавшим Майлзом.

— Он жив, — сообщил он, приложив ухо к его груди.

Джонатан понимал: что касается оказания первой помощи, Профессор справится гораздо лучше его, а Шелзнак, несмотря на все усилия Майлза, все-таки удрал с шаром — шаром, который поможет ему натравить все его мерзкое воинство на Верхнюю Долину. Поэтому Джонатан, не говоря ни слова, схватил свою дубину и ринулся в коридор. Но к этому времени, разумеется, убегающего Шелзнака и след простыл; только где-то далеко, в глубине коридора, хлопнула закрывающаяся дверь. Джонатан помчался в ту сторону.

Джонатан не стал возиться с первыми тремя дверьми, мимо которых он пробегал. Тот хлопок, который он слышал, раздался дальше. Однако после того, как коридор повернул под прямым углом, через каких-нибудь двадцать пять футов он уткнулся в последнюю дверь — дверь, которая, как выяснилось, была не заперта. Но Джонатан не стал распахивать ее и врываться внутрь. Вместо этого он сначала заглянул в замочную скважину, чтобы проверить, сможет ли он что-нибудь рассмотреть там. Однако за дверью ничего не было видно. Кругом было почти совсем темно, если не считать какого-то красноватого сияния просто светлой полоски у подножия противоположной стены, — словно под какой-то другой дверью виднелся свет. Джонатан очень медленно повернул ручку, прислушиваясь к тому, как она со скрипом трется об окружающую ее железную пластину. Звук казался ему похожим на крик попугая, но, возможно, он не был таким уж громким, скорее всего не громче, чем стук его сердца. Он услышал слабый щелчок — это язычок замка выскочил из паза, и дверь качнулась внутрь, почти как если бы ей не терпелось открыться и впустить его. Джонатан, пригнувшись и ступая медленно и мягко, как будто шел по свежевыросшей траве, прокрался в комнату. В тот самый момент, когда он повернулся и начал прикрывать за собой дверь, он почувствовал, как к его ноге прижимается что-то холодное и влажное.

Он прыгнул вперед, размахивая руками и думая о змеях, об огромных темных рыбах и о синих спрутах, ворочающихся на дне глубоких ям. Он был близок к тому, чтобы закричать вслух, но все же не сделал этого. Вместо этого Джонатан поднял дубинку, рывком обернулся — и оказался лицом к лицу со стариной Ахавом, который, похоже, последовал за ним по коридору. Ахав стоял и смотрел на него, склонив голову набок и подмигивая одним глазом, словно спрашивал себя, что за коленце Джонатан выкидывает на этот раз.

— Ш-ш-ш, — прошептал Джонатан, прикладывая палец к губам.

Но, разумеется, Ахав ничего не сказал. Джонатан был очень рад его видеть не только потому, что радовался компании, но еще и потому, что у Ахава был острый слух и он нюхом чуял опасность. Если он смог отыскать Профессора и доставить ему ключ от камер, то, вполне вероятно, сможет найти и Шелзнака. Джонатан спросил себя, почему он с самого начала не подумал позвать с собой Ахава, и решил, что будет лучше слегка притормозить и все обдумать.

Однако сейчас у него было не так уж много времени для раздумий, потому что Шелзнак, вероятно, не стоял на месте, а торопился привести в исполнение какое-нибудь злодейство. Поэтому Джонатан закрыл за собой дверь, погрузив пустую комнату во мрак, и чисто инстинктивно широко раскрыл глаза, как будто если его веки дальше отойдут назад, он должен будет лучше видеть в темноте. Через мгновение он действительно стал видеть лучше, потому что хотя слабый свет, просачивающийся в щель под дальней дверью, лишь едва освещал комнату, все же его было достаточно, чтобы Джонатан не боялся наткнуться на какое-нибудь кресло и угодить в яму.

Вторая дверь также была не заперта. Он открыл ее на какую-то долю дюйма и заглянул внутрь. За дверью была просторная, довольно хорошо освещенная комната. Свет и тени в ней не стояли на месте, но слегка подергивались, плясали и менялись местами, словно их источником служила дюжина или около того горящих свечей, выставленных на сквозняке.

Вполне возможно, что сам Шелзнак находился в комнате; Джонатан не мог сказать этого наверняка. Так что он отбросил всякую осторожность и распахнул дверь настежь. Ахав, принюхиваясь, проскользнул мимо него; шерсть на его спине поднялась дыбом. Свет действительно исходил от свечей — свечей, вставленных в три подсвечника, которые стояли на тяжелом пустом столе у одной из стен. Основанием каждого из подсвечников служила, как это ни невероятно, козья голова. У одной из них были широко раскрытые, остановившиеся глаза, как будто она увидела что-то столь ужасное, что умерла, застыв в неописуемом ужасе. Глаза второй были закрыты, но не мирным образом — ее веки были пришиты к щекам большими, грубыми стежками. У третьей глаз вообще не было — вместо них зияли черные глазницы. Джонатан ощущал их присутствие в комнате, густую, сумрачную атмосферу зла, как если бы это помещение было могилой. Он не имел понятия, почему эти свечи были зажжены в пустой во всех других отношениях комнате, и у него не было желания это выяснять. Он был уже на полпути к дальней двери, когда вдруг заметил пентаграмму — копию той, что была вытатуирована на ладони Шелзнака, нарисованную на полу какой-то темной жидкостью. Его воображение немедленно сделало вывод, что рисунок выполнен кровью, и Джонатан вдруг почувствовал слабость и тошноту. Он бросился вперед и распахнул следующую дверь, не заботясь о том, что находится за ней.

Оказалось, что за ней ничего не было. Просто еще одна темная комната комната, в которой царила такая кромешная тьма, что сначала Джонатан задумался, не вернуться ли ему за одной из свечей. Но мысль о том, чтобы вновь войти в комнату с козьими головами, была сама по себе настолько ему отвратительна, что он понял — он не сможет этого сделать. Джонатан взялся за ошейник Ахава и последовал за псом, ощупывая все вокруг, пока они не уткнулись в дальнюю стену и в нечто очень похожее на деревянные панели еще одной двери.

Ему показалось, что они с Ахавом не одни во мраке этой комнаты — что кто-то еще ждет в ней, наблюдая за ним; кто может ясно его видеть, кто может дотянуться до него и вцепиться в его руку длинными негнущимися пальцами, уставиться ему в лицо маленькими красными глазками — какая-то мерзость, которая может жить только в полной темноте. Он почувствовал, что по его затылку пробежал холодок — липкая холодная струйка, похожая на дыхание вампира, — и услышал в углу какой-то шорох, мягкое «шур-шур-шур» чего-то, что шевелилось и, возможно, волочило свое тело по гладкому каменному полу.

Джонатан уронил дубинку и схватил левой рукой ошейник Ахава. Правой он пытался нащупать дверную ручку, водя пальцами вверх-вниз по двери, толкая ее, испытывая настойчивое желание забарабанить по ней кулаками, но в то же время зная — что бы ни находилось по другую ее сторону, это что-то вряд ли окажется настолько гостеприимным, что позволит ему войти. Он осознал, что Ахав рычит, вырывается, оглядывается назад; а потом услышал нечто похожее на скрежет стали по камню или, возможно, царапанье длинных изогнутых когтей. Он повернулся в ту сторону, откуда слышался шум, к «шур-скрип», доносящемуся из дальнего угла, и увидел два проблеска света — два наблюдавших за ним сверкающих глаза. Они закрылись и открылись вновь — маленькие и близко расположенные друг к другу, как глаза свиньи, — скрежет сменился мягким хлюпающим и чавкающим звуком.

Джонатан схватил свою дубинку и забарабанил по двери. Он лучше будет беседовать на всякие приятные темы с самим Шелзнаком, чем встретится лицом к лицу с той тварью, что шуршала и чавкала, притаившись в углу. Он колотил по двери дубинкой, бился о нее всем телом, и каждый удар эхом отдавался по комнате: «бум-бум-бум», словно барабаны гоблинов в лесной глуши.

Внезапно дверь распахнулась. За ней, сгорбленная и пыльная в сумрачном свете, отсутствующе улыбаясь ему незрячими глазами, стояла старая ведьма, облаченная в свои серые кружева и древние черные одежды. Она поманила его согнутым пальцем, приглашая в комнату, точно так же как приглашала его на крыльцо своей хижины на болотах несколькими неделями раньше. А у него за спиной, теперь уже ближе, по-прежнему слышались шорох и хлюпанье — что-то тащилось к нему, мучительно медленно, но со зловещей и ненасытной решимостью. Ему необходимо было время, чтобы подумать, но в мыслях царила сумятица, порожденная ужасом, и нерешительность.

К Ахаву, однако, это не относилось. Он оскалил зубы и с рычанием бросился на старуху — это был пес, доведенный до крайности, не желающий больше выносить всю эту чушь. И тут же, в мгновение ока, старуха исчезла. Ахав промчался прямо сквозь то место в пространстве, где она только что находилась, и, проехав по полу, остановился. Комнату за спиной Джонатана наполнил кудахтающий смех, и он, подняв дубинку, стремительно обернулся, готовый расколошматить невидимую нечисть в лепешку. На камнях в центре комнаты, едва видимые в тусклом свете, падающем сквозь дверь, лежали неприглядные, гниющие останки человеческого существа, частично прикрытые лохмотьями черной ткани и кружева. Из-под них высунулась костлявая рука и заскребла по полу; длинные сломанные ногти издавали тот самый скрипящий звук, который Джонатан слышал в темноте. На него уставилось снизу вверх лицо более похожее на череп, и его рот зашевелился, пуская слюни, словно пытался заговорить, попросить его о помощи, прошептать какой-то секрет.

Джонатан не мог оторвать глаз от этого омерзительного зрелища. Существо заколыхалось и замерцало, как это бывало с драгоценностями гоблинов в сундуках с сокровищами. Он продолжал смотреть, а оно тем временем превратилось в девушку из домика в лесу; она лежала на полу свернувшись клубочком, словно во сне. Потом, через каких-нибудь полминуты, она тоже замерцала, поблекла и окончательно растаяла. Не осталось ничего, кроме отдающего эхом, звенящего, сухого смеха, повисшего в воздухе, точно пыль.

Ахав взглянул на Джонатана так, будто ожидал объяснений. Но у Джонатана их не было. Еще раз он вышел на охоту и обнаружил, что сам выступает в роли дичи. Мысль о том, чтобы гоняться за Шелзнаком, внезапно показалась ему смехотворной, и он принял решение вернуться обратно к Профессору и всем остальным. Потом они найдут Эскаргота, если его еще не освободили, вместе отыщут гнома и разберутся с ним. Эта мысль показалась ему привлекательной. Он ворвется обратно в комнату с пентаграммой и превратит козьи головы в порошок. Его переполняла решимость. Он вскинул дубинку на плечо, шагнул к двери и обнаружил, что она заперта. Джонатан дергал и пинал ее, но все было напрасно. В конце концов у него не осталось другого выхода, кроме как идти дальше.

В той комнате, где стояла ведьма, был ряд длинных окон, за которыми открывался вид на темный лес. Расставленная здесь пыльная, затянутая паутиной мебель словно ждала сотню или около того лет, пока кто-нибудь придет и заставит ее служить себе. Одна стена была затейливо украшена панелями из старого, изъеденного червями, потемневшего дерева. В дальнем конце стояло огромное кресло с набитыми спинкой и сиденьем, а рядом с ним книжный шкаф с темными, древними книгами. Одна из этих книг лежала открытой на низеньком столике рядом с газовой лампой. Джонатан пощупал основание лампы и с удивлением отдернул руку назад — таким оно было горячим. Должно быть, лампа горела в то самое время, когда они с Ахавом искали дверь в темной комнате.

Похоже, у них не было времени для колебаний. Гном вполне мог в этот момент убегать прочь, возможно отыскав какой-то мрачный секрет черной магии. Джонатан отворил дверь и обнаружил еще один проход — короткий коридор, примерно через двадцать футов заканчивающийся у окна. Слева в него выходили две обитые железными гвоздями двери. Гном, должно быть, убежал через одну из них. Защелка на первой двери легко повернулась, и Джонатан, толкнув дверь, оказался в комнате, которая с первого взгляда показалась ему абсолютно пустой. Но когда в нее просочился свет из коридора, слегка разогнавший мрак, Джонатан увидел, что хотя в комнате действительно нет мебели, в любом другом смысле она не пуста. Каменные стены, ни в одной из которых не было окон, покрывала замысловатая резьба. Их покрывали странные руны и символы: необычные искаженные лица, раскидистые дубы, из которых вылетали огромные стаи летучих мышей и которые частично скрывали тысячу ухмыляющихся гоблинов, бесчисленные неразличимые изображения, смазанные тенями.

Джонатан должен был удостовериться, что здесь нет никаких других выходов. Он собирался только быстро осмотреть комнату и идти затем обследовать вторую. Однако, как выяснилось, это было не так-то просто сделать. Казалось, резные изображения каким-то образом содержат несметное количество тайн. Глядя на них и выхватывая глазами то один, то другой из их секретов, он чувствовал себя так, будто смотрит в удивительно глубокую и очень чистую лужу, оставшуюся после прилива, лужу, которая уходила в глубь моря — это действительно было море — и скрывала среди колышущихся водорослей, шмыгающих крабов и медленно ползущих улиток великие тайны. Он чувствовал себя так, будто валится вперед, в привидевшуюся во сне пропасть, шагает по спирали в сердце этой тайны и она поглощает его.

Потом он почувствовал, как кто-то тянет его за ногу, и это был старина Ахав, которого тайны интересовали гораздо меньше, чем Джонатана, и который ничего так сильно не хотел, как убраться отсюда. Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, Джонатан увидел, что в самом центре стены, противоположной двери, вырезана пара смотрящих на него глаз — как ни странно, таких же точно глаз, как те, что были вытатуированы на ладони Шелзнака. Они казались чем-то большим, чем просто резьбой, как если бы они наблюдали за ним, изучали его. Когда один из них медленно подмигнул, а потом опять открылся, Джонатан вылетел в коридор; Ахав последовал за ним по пятам. Джонатан был уверен или по крайней мере надеялся, что он слишком долго стоял в этой жуткой комнате и что его глаза, замороченные резными изображениями, начали играть с ним шутки.

У него не было большого желания исследовать последнюю комнату. С одной стороны, он подозревал, что в ней тоже будет полно странной магии, а с другой — потому что Шелзнак, без сомнения, в нее вошел. Джонатан знал, что к этому времени должен был добраться до задней стены замка. Дальше не могло быть других комнат, других коридоров. Шелзнак наверняка был за той самой дверью, к которой он сейчас протягивал руку.

Он поднял дубинку, твердо стал на ноги и распахнул дверь. Перед ним предстала пустая комната — комната, в которой, как и в предыдущей, не было второй двери. Это была высокая комната с куполом вместо потолка и с единственным большим окном на вершине этого купола. На стекло был направлен гигантский латунный телескоп. Стену по всему периметру покрывали изображения лун, планет с кольцами и огромных клубящихся скоплений звезд. Здесь не было ничего странного или зловещего — никаких подмигивающих лиц или гниющих голов, а также никакого гнома Шелзнака. Джонатан закрыл дверь и вернулся по коридору в комнату с книгами и теплой газовой лампой. Ему показалось невозможным, чтобы ведьма просматривала книги в библиотеке Шелзнака. Он понятия не имел, как ведьмы проводят время, но почему-то был уверен, что они не занимаются чтением случайных книг. Должно быть, это гном зажег лампу. Если он не скрылся в одной из дальних комнат и не вернулся туда, откуда явился, то он либо вылез в окно, либо вылетел в какую-то дверь, которую Джонатан не видел, — потайную дверь.

Шелзнак никогда не казался Джонатану кем-то, кто станет лазить по окнам. Он не утруждал себя тем, чтобы скрывать свои действия, для этого он был слишком самодовольным.

— Где гном? — прошептал Джонатан Ахаву, сознавая, разумеется, что пес может не понять ни слова. — Найди Шелзнака!

Вместе с принюхивающимся Ахавом он пошел вдоль стены, у которой стоял книжный шкаф, исследуя покрывающие ее старые, изъеденные червями панели. Он надавливал на каждую из них и ощупывал края в поисках защелок и кнопок, стучал тут и там, предполагая, что может услышать красноречивый глухой звук. Но из этого ничего не вышло.

Ахава, казалось, гораздо больше интересовал книжный шкаф. Он стоял перед ним и потихоньку рычал, словно пес, обсуждающий сам с собой, какую книгу ему хочется почитать следующей. Джонатан присоединился к нему, поскольку знал, что хотя Ахав имел к книгам природную склонность и даже зашел так далеко, что в свои юношеские дни обгрыз у некоторых из них переплеты, он никогда еще не прочитал ни одной книги. Его интерес не мог быть интеллектуальным.

Джонатан подергал одну из стен шкафа, но она, похоже, была приделана намертво. Тогда он начал толкать, тянуть и открывать освинцованные двери. Книги внутри были расставлены очень аккуратно. По сути, шкаф был плотно набит ими, и единственный имеющийся промежуток едва мог вместить ту книжку, что лежала раскрытой на столе. Пока Джонатан разглядывал этот промежуток и размышлял, у него в голове зародилась одна мысль. Он взял книгу и вставил ее обратно в нишу. Послышался щелчок высвобождаемой защелки, слабый скрип пружины, и весь шкаф повернулся на скрытых петлях, едва не задев Джонатана по носу. Они с Ахавом проскользнули внутрь, и шкаф со щелчком встал на место.

Они оказались в небольшом, тускло освещенном коридоре шириной примерно с книжный шкаф. Он вел в темноту за теми помещениями, которые они уже осматривали. Джонатан направился следом за Ахавом, нащупывая дорогу в темном туннеле. Через тридцать или сорок шагов он подошел к лестнице, освещенной светом, который падал из чего-то похожего на вентиляционное отверстие в стене прилегающей комнаты. Следом за Ахавом он торопливо поднялся на один виток этой лестницы и оказался в другом коридоре, где не было ни одной двери, чтобы прервать его погоню за гномом.

Его шаги отдавались на каменном полу слабым эхом, но этого можно было избежать только в том случае, если бы он снял туфли и пошел дальше в носках. Почему-то эта мысль его не прельщала. Джонатан уже почти дошел до второй лестницы, когда услышал сквозь вентиляционное отверстие голоса: один низкий, требовательный, а другой — более высокий, умоляющий.

— Я видел, как ты стащил его и смылся, — заявил низкий голос. — И не отрицай это. Тебе хочется еще получить?

Высокий голос, заикаясь и задыхаясь, проговорил:

— Нет, нет! Я взял его. Я признаю, что взял его. Я хотел отдать его этому, как его там. Тому, что с псом.

— Ты лжешь! — прорычал низкий голос, и за этим последовал еще один крик боли. — Ты — один из грязных приспешников Шелзнака. Маг! Ха! Жонглер — это вернее. Цирковой клоун. Шарлатан. Развлечение для гоблинов и идиотов!

Джонатан внезапно осознал, что высокий голос принадлежит бедному Зиппо, которого мучит кто-то, кому очень хочется заполучить шар. Примерно в это же время раздался третий голос, писклявый и более далекий, чем первые два.

— Ты все еще тут, дедушка? — сказал он.

— Да, здесь, — бодро отозвался первый голос. — Мы с господином Зиппо разбираемся с делами. Ты подожди. Господин Зиппо больно уж медленно разговаривает, но я его сейчас слегка потороплю.

Торопил Зиппо Эскаргот, выторговывающий у него шар.

— Не ждите пощады от моего отца! — предупредил Зиппо. — Когда он узнает, что вы здесь, он изжарит вас на медленном огне. Он идет сюда с целой армией.

— «С армией»! Твой отец расхаживает в розовых рубашках, — нелюбезно отреагировал Эскаргот. — Ему на тебя плевать. А даже если это и так, то что из этого следует? Украсть у него ту барку с клубникой было все равно что сорвать с него шляпу. Я мог бы поручить это дело своему внуку, но не хотел, чтобы он занимался такими пустяками. Меня, однако, ничто не сдерживает.

Зиппо вскрикнул, как будто ему вывернули руку.

— У меня его нет! Он у Сикорского! Шелзнака! Как бы его там ни звали. Он забрал его у меня. Клянусь!

Какое-то мгновение стояла тишина. Потом Эскаргот взорвался:

— Черт!

Хлопнула дверь, и его шаги затихли вдали. Джонатан поморщился, думая о бедном Зиппо. Очень жаль, что Эскаргот посчитал Зиппо приспешником Шелзнака. По мнению Джонатана, этот мир вряд ли можно было назвать справедливым. Он поспешно поднялся по лестнице туда, где должны были находиться самые верхние тайники башни. Ступеньки без устали накручивали виток за витком, а потом внезапно закончились у небольшой площадки и еще одного книжного шкафа, идентичного тому, что стоял внизу, заполненного книгами, которые, по сути, вполне могли быть теми же самыми. Над рядами книг сквозь решетку еще одного вентиляционного отверстия пробивался свет, и вместе со светом на площадку доносились отдаленные крики и звуки, странно похожие на лязг стали о сталь, — возможно, удары меча по мечу. Со всем этим смешивались низкий монотонный речитатив и запах горящей камфары и лавровых листьев.

Джонатан сдвинул ряд книг вглубь и полез вверх, каждый раз, перед тем, как подняться выше, проверяя, выдержит ли очередная полка его вес. Взобравшись на третью полку, он смог заглянуть через вентиляционную решетку в помещение, находившееся по ту сторону стены.

Это была круглая комната в башне, с двумя огромными окнами, которые, как предположил Джонатан, выходили на море. Однако единственным, что он видел сквозь них, был кусочек голубого неба и край пушистого облака где-то над водной гладью. Перед окнами, глядя на раскинувшиеся внизу луга, стоял гном Шелзнак. Рядом с ним, на шатком столике, курился наполненный травами глиняный сосуд. Гном нараспев читал над ним заклятия, взмахами руки заставляя дым, выходящий из горлышка сосуда, клубиться и подниматься в воздух маленькими волнистыми облачками.

Рядом с сосудом лежал Ламбогский шар, отражая падающие сквозь окно лучи полуденного солнца. Он сверкал дюжиной цветов, то словно искрясь светом, то начиная меркнуть и темнеть, почти как если бы медленно дышал на столе, ожидая, пока Шелзнак пустит его в ход.

Из-за окон внезапно раздался раскатившийся эхом зов трубы, сопровождаемый стуком копыт, за ним последовал еще один зов трубы и крики. Почти одновременно со вторым звуком кто-то неистово забарабанил кулаками в дубовую дверь круглой комнаты. Шелзнак как будто не обратил на это никакого внимания, он лишь запел над травами немного громче и два или три раза ударил по каменному полу своим посохом, каждый раз высекая оттуда искры.

Выходящий из сосуда дым стал гуще и, медленно клубясь, поднялся к потолку, где словно уплотнился и сжался, образовывая линию плеч, а затем грубое подобие головы — головы с расширенными пустыми глазами и открытым ртом. Потом дым закачался и рассеялся, и Шелзнак посыпал сосуд какими-то порошками, вновь ударил посохом об пол и запел чуть громче. Из сосуда опять вырвались клубы дыма. На одно мгновение по комнате пронесся ветер, взъерошив через решетку волосы Джонатана, горячий, словно из пустыни. Одежды Шелзнака взметнулись вверх и заколыхались, и он прикрыл глаза свободной рукой. Дым висел над сосудом, не потревоженный ветром, закручивался в спираль и становился все гуще. Лицо появилось опять, на этот раз закрытое капюшоном; глаза на нем рдели, как угли в догорающем костре. Рот чудовища шевелился, и оно оглядывалось по сторонам, как если бы ему не терпелось освободиться от своих дымовых оков.

В этот момент что-то тяжелое, ударившись о дверь, заставило ее задрожать на петлях. Потом последовал новый тяжелый удар — кто-то бил в дубовую дверь тараном. Лицо в дыму поблекло, затем появилось вновь.

Крик за дверью — голос Профессора.

— Еще раз! — взывал он. — Здесь, возле щеколды!

Послышался еще один чудовищный удар. От стены отлетели осколки камня, дверь вздрогнула и словно чуть-чуть подалась внутрь.

Шелзнак подхватил шар со стола и в последний раз посыпал сосуд своими порошками. Затем он собрал вокруг себя свои одежды, надвинул шляпу на лоб, поднял шар вверх, подставив его лучам солнца, и начал вглядываться внутрь его.

Джонатан соскочил с книжного шкафа — чуть не раздавив Ахава, который ждал его внизу, — и принялся вытаскивать из него книги. Он не мог припомнить, стояла ли вынимаемая книга в нижнем шкафу на четвертой или на пятой полке, так что выхватывал их так быстро, как только мог, бросая их себе за спину на каменный пол.

Грохот колотящего в дверь тарана продолжался, и Джонатан слышал, как дерево постепенно раскалывается. Он не имел понятия, кого вызывал из дыма Шелзнак, но был абсолютно уверен, что Профессор и те, кто пытается проломить дверь, не захотят встречаться с этим существом. Он был также уверен, что этот демон будет единственным, с кем они встретятся, поскольку Шелзнак к этому времени уже покинет страну Бэламнию.

Он вырвал из шкафа очередную книгу и услышал щелчок и скрип запирающего механизма. Шкаф медленно повернулся на петлях, и Джонатан приготовился прыгнуть в расширяющуюся щель. У Ахава появилась такая же мысль. Час назад его уже обманом лишили ведьмы, так что он стоял напрягшись и рыча на расширяющуюся полоску света, полный решимости не дать надуть себя вновь.

Ахав ринулся в щель, Джонатан протиснулся в нее следом, ожидая, что сейчас Шелзнак огреет его посохом по голове или демон разотрет его в порошок. Шелзнак закричал. Ахав залаял. Дверь задрожала под очередным ударом и подалась внутрь еще на дюйм, а потом Джонатан прыгнул на Шелзнака, и они покатились по полу, превратившись в клубок машущих рук и ног. Ахав бегал вокруг них, то кусая гнома, то наскакивая на дымного демона. Джонатан услышал, как шар Ламбога треснул, ударившись об пол, и покатился по нему. Шелзнак толкался, сопротивлялся, лягался и в конце концов надвинул свою шляпу Джонатану на глаза.

Внезапно раздавшийся у них за спиной грохот исходил не от выломанной двери, а от деревянного столика, свалившегося на пол. Глиняный сосуд разбился, осыпав ногу Джонатана горящими листьями. В воздухе пыльным демоном закружился горячий ветер, который Джонатан почувствовал еще раньше, находясь по другую сторону решетки, и комнату заполнил густой, едкий запах, который затем так же быстро развеялся. Джонатан сорвал с себя шляпу, подскочил к Шелзнаку и, выхватив из его стиснутой руки шар, выбросил его в окно; за ним ливнем посыпались осколки выбитого стекла.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетели Профессор и Эскаргот, за которыми следовали Дули, Гамп, Буфо и Сквайр. Буфо закричал:

— Хватай его, Сквайр!

Сквайр Меркл навалился на брызгающего слюной гнома, уселся ему на грудь и плотоядно ухмыльнулся в лицо. Потом он вытащил из кармана пиджака Шелзнака чучело тритона, помахал им перед носом гнома и, пропев: «Тритон-притон-выйди-вон», нажал тритону на брюшко, выпустив в лицо гнома маленькое облачко белого порошка, Шелзнак зашелся в приступе безумной ярости.

Эскаргот встряхнул Джонатана за плечо и шепотом, словно не хотел, чтобы это слышал Профессор, спросил:

— Где он?

Джонатан кивнул на окно с осколками стекла, торчащими в покореженном пробитом переплете. Эскаргот вылетел из комнаты, волоча за собой Дули. Шелзнак мирно спал на полу, и вид у него был в точности такой, как если бы он опустил лицо в ларь с мукой.

Снаружи вновь затрубили трубы, побудив всех броситься к окну. Внизу кипела битва. Гоблины бегали взад-вперед, преследуемые, как догадался Джонатан, войсками капитана Бинки и Клубничного барона. И естественно, там, на белой лошади и в огромной треуголке с розовым пером, сидел Клубничный барон. Облаченный в свою рубашку с кружевами, он кричал, на что-то показывал и несся в гущу деревьев за небольшим отрядом гоблинов.

— Я голоден, — весомо заявил Сквайр. — Мы чего-нибудь поедим.

— Хорошая идея, — поддержал его Буфо. — Что мы будем есть?

Сквайр поднял чучело тритона и осмотрел его.

— Это не сыр? — спросил он голосом полным надежды, что Буфо с ним не согласится.

— Нет, — подтвердил Буфо. — Это не сыр. Мы найдем сыр.

Но Сквайр продолжал поворачивать тритона в руках, словно подозревал, что под другим углом, возможно при взгляде снизу, он может все-таки оказаться сыром.

Шелзнак зашевелился на полу, так что Сквайр подошел к нему и опять выжал тритона ему в лицо, после чего водрузил чучело ему на лоб.

— Это Клубничный барон, — доложил Гамп, кивая вниз, где вновь появился барон на своей лошади.

— Отец Зиппо, — сообщил Джонатан.

Профессор бросил на него изумленный взгляд.

— Не может быть, — сказал он.

— Это факт. Зиппо сам мне сказал.

У Сквайра был скептический вид.

— Этот человек — клубника?

Буфо оттащил Сквайра от окна.

— Нет, не клубника, — объяснил он. — Он владеет всей клубникой в этой части света. Многими тоннами.

— Этого достаточно? — полюбопытствовал Сквайр.

— Ну, — откликнулся Буфо, — полагаю, да. Честно говоря, я не знаю. Может, и нет. Давай найдем кухню.

Приняв это решение, Буфо, Сквайр, Гамп и, разумеется, Ахав, который был знаком со смыслом понятия «кухня», направились вниз по ступенькам. Битва под окнами начинала затихать. Половина людей стояла без дела за неимением гоблинов, за которыми можно было бы погнаться. Появившиеся Эскаргот и Дули помахали нескольким ближайшим солдатам и приняли как нельзя более непринужденный вид, словно сами только что весьма умело расправились с парой-другой гоблинов. Эскаргот принялся шарить в траве, раза два взглянув наверх, на окно, чтобы сообразить, куда вероятнее всего упал шар. Через мгновение он нагнулся, поднял его, сделал двоим друзьям у окна знак «все в порядке» и зашагал вниз по тропинке к морю.

Дули какой-то миг поколебался, что-то сказал Эскарготу и указал назад, на окно. Но Эскаргот не стал ждать — он просто поспешил дальше, и Дули, раз или два оглянувшись, прибавил ходу, чтобы не отстать от него.

— Как Майлз? — отрывисто спросил Джонатан.

— Не очень хорошо, — ответил Профессор. — Он будет жить, но какое-то время ему придется посидеть дома. Довольно значительное время. Что тут затеял Эскаргот? Ему не нужно было убегать с шаром. Никому из нас он не нужен.

— Полагаю, его больше волнует Клубничный барон. Что-то имеющее отношение к угону баржи с клубникой. Я случайно услышал, как Зиппо упомянул об этом.

— Значит, он отчаливает! — завопил Профессор. — Он отплывает без нас. Мерзавец!

Клубничный барон к этому времени спешился и расхаживал туда-сюда перед толпой пленных гоблинов, крича на них и похлопывая себя хлыстом по ладони. Казалось, он заметил удаляющуюся фигуру Эскаргота примерно в тот же самый момент, когда Профессор начал орать на него сквозь разбитое окно. Барон указал на Эскаргота, спросил о чем-то стоящего рядом человека, указал опять и, одной рукой нахлобучивая на голову шляпу, бросился за ним в погоню по каменистому лугу, выкрикивая через плечо какие-то приказы.

— Ваша лошадь! — прокричал Профессор. — Скачите за ним! — А потом повернулся к Джонатану: — Этот человек — идиот. Он никогда их не догонит.

— Похоже, что нет, — согласился Джонатан, втайне надеясь именно на это. — Давайте спустимся и проводим их.

По пути вниз они наткнулись на Гампа, Буфо и Сквайра, которые, совершенно ясно, нашли кухню.

— Взгляни на Майлза, — попросил Профессор Буфо, пробегая вместе с Джонатаном мимо. Они промчались через луг и бегом спустились к пляжу. Однако еще с полдороги увидели, что погоня закончилась. Клубничный барон и четверо его солдат стояли на вершине скалы, наблюдая за тем, как Эскаргот и Дули гребут по легкой зыби в сторону подводной лодки, стоящей в сотне ярдов от берега. Поскольку других лодок здесь не оказалось, о дальнейшей погоне не могло быть и речи.

Не прошло и нескольких минут, как двое беглецов поднялись на борт субмарины, отпустили каноэ на волю течения и исчезли в трюме. До Джонатана и Профессора, которые стояли рядом с остальными, наблюдая за тем, как в иллюминаторах зажигаются огни и из различных отверстий, расположенных вдоль борта, вытекает вода, донеслись жужжание и плеск. Подводный аппарат вздрогнул, издал звук, какой мог бы издать чайник со сломанным свистком, и погрузился в волны.

— А вы кто такие, а? — внезапно спросил Клубничный барон голосом, который ясно давал понять, что он не потерпит никаких глупостей. — Друзья этого вора?

Профессор громко расхохотался и ответил:

— Нет, мы не его друзья. Я — Артемис Вурцл, а это Джонатан Бинг. Откровенно говоря, мы знакомые капитана Бинки, и мы одолели гнома, которого вы знаете как Сикорского. Он находится вон в той башне, опрысканный снотворным зельем.

Клубничный барон отдал приказ своим четверым спутникам, и они бегом направились в башню.

— Если вы не против, сэр, — очень дипломатично начал Джонатан, — я бы хотел замолвить словечко за вашего сына.

Барон театрально тряхнул головой, отчего всколыхнулись розовые кружева на груди его рубашки.

— У меня нет сына, — заявил он. — Мой сын потерян для меня.

Джонатана, которого совершенно не впечатлила его театральность, так и подмывало сказать ему об этом. Но ради Зиппо он продолжал говорить вежливо:

— В этом-то все и дело. Если бы не Зиппо, то есть не ваш сын, нас никого из нас — не было бы в живых. Именно ваш сын освободил нас.

Клубничный барон бросил на него подозрительный взгляд:

— Он мошенник, сэр. Бандит. Охотник за славой.

— Он был молод, — возразил Джонатан. — Он просто совершил несколько ошибок. Вы не знаете этого гнома. Он держал вашего сына в рабстве. Он обладал огромной силой, мог заставить людей поступать так, как ему хотелось. В конце концов именно Леопольд победил его. Вытряхнув ему в лицо снотворный порошок. И он пытался взять в плен Эскаргота. Они боролись, сэр, но старик и его внук заперли Леопольда в одной из комнат и бежали.

— Это правда? — спросил барон.

— Зачем бы я стал обманывать в таких вещах? — парировал Джонатан, прекрасно зная, зачем он стал бы обманывать в таких вещах.

Ему казалось, что, если принимать во внимание его прошлые разговоры с Зиппо, еще один лишний обман или два могут сыграть большую роль в том, чтобы все исправить. Джонатан тоже сделал театральное лицо — лицо, до предела исполненное серьезности и симпатии.

— Слышали ли вы, сэр, — сказал он Клубничному барону, — историю про блудного сына?

— Какого сына? — нетерпеливо переспросил барон. — Плута? Мне плевать на его сына. Меня волнует мой собственный. Где он, вы говорите?

— В замке, — ответил Джонатан, и они с Профессором направились обратно к замку Шелзнака следом за Клубничным бароном. Из лесной чащи слышались звуки трубы — это воинство капитана Бинки продолжало охоту, выискивая гоблинов, преследуя вампиров.

— К наступлению ночи им бы лучше выйти из леса, — сказал Профессор Джонатану, пока они торопливо шли по лугу.

У капитана Бинки, должно быть, возникла очень похожая мысль, потому что через пару часов звуки трубы прекратились. Солдаты разбили лагерь на лугу, подчиняясь приказу Клубничного барона не входить в замок. Однако сначала они разграбили кладовку Шелзнака и приготовили грандиозный пир под бдительным присмотром Сквайра, который настоял на снятии пробы с каждого блюда, чтобы удостовериться, что оно не отравлено и не испорчено. Все блюда были в порядке.

Зиппо вскоре воссоединился со своим отцом, и в ходе вечера Джонатан проинструктировал мага насчет его предполагаемых геройств. На следующее утро они свернули лагерь и двинулись обратно по прибрежной дороге; Шелзнака везли связанным и засунутым в мешок в задней части повозки. На перекрестке капитан Бинки, Клубничный барон, Зиппо и их войско повернули в глубь материка и направились в стоящий выше по течению реки город Гроувер, где они собирались переправиться через реку на пароме. Джонатану и его компании они оставили трех пони и повозку, на которой можно было тащить Майлза. Профессор заключил, что Майлз при падении сломал ногу, а также здорово разбился. Он был способен только на то, чтобы лежать на повозке и отдыхать. Так что в тот день, после полудня, друзья устало шагали вперед. Джонатан пытался взбодриться, напоминая себе, что они успешно осуществили намеченные планы. Шелзнак был побежден, его должны были повесить в Гроувере. Сквайр Меркл был спасен и, насколько мог сказать Джонатан, ничуть не пострадал от своих приключений. Он сидел на одном из пони, пробуя на вкус две буханки хлеба, которые он, проделав в них дырки, уже надел себе на запястья. Время от времени он отщипывал от них кусочки и бросал на дорогу для стайки птиц, которые следовали за процессией в ожидании именно такого случая. Буфо и Гамп деловито и в полной тайне сочиняли конец для своего стихотворения — ведь теперь Сквайр не был более пропавшим. В общем и целом, думал Джонатан, ему бы следовало, так сказать, благодарить свою счастливую звезду. Но у него совершенно отсутствовало такое желание. Ему хотелось сесть, расслабиться и опустить голову на руки. Ему в принципе нравился Лэндсенд, но претила необходимость сидеть там и ждать, когда можно будет уехать. Больше всего на свете он хотел оказаться дома или, по крайней мере, опять в своем родном и близком мире. Но теперь, когда Эскаргот бежал, а Майлз был не в состоянии путешествовать самостоятельно, мир городка Твомбли и Верхней Долины был от него дальше, чем когда бы то ни было. К тому времени как Майлз поправится через шесть или восемь недель, которые потребуются для того, чтобы у него зажила нога, — кто может сказать, где будет находиться ближайшая дверь? Вполне возможно, что им придется проплыть тысячу миль вверх по Твиту или пересечь океан, чтобы найти ее. Джонатан спросил себя: может ли Ахав понять, в какое незавидное положение они попали? Ему казалось, что нет. Пес держался поблизости от птичьей стаи, чтобы получить свою долю от щедрот Сквайра. Но все-таки, заключил Джонатан, какой-то части Ахава недоставало прогулок в лесу с Тэлботом и погонь за жучками среди клубничных грядок.

Профессор не разделял сентиментального настроения Джонатана.

— Бросил нас на произвол судьбы, вот что он сделал!

— Ну, — возразил Джонатан, которому все же не хотелось плохо думать об Эскарготе, — он боялся за свою жизнь. У него не было выбора в создавшейся ситуации.

— Выбора! Я тебе скажу насчет выбора, — заявил Профессор, тряся пальцем перед носом у Джонатана, чтобы проиллюстрировать свое мнение по поводу выбора. — Он мог оставить нам шар, не так ли? Если бы он это сделал, нас бы уже здесь не было. Ему он был не нужен, во всяком случае, чтобы покинуть Бэламнию. Он хотел заполучить его, чтобы разгуливать взад-вперед и воровать — вот тебе вся проблема в двух словах. Жадность — вот о чем мы здесь говорим. Он нас продал, вот и все. А ведь если бы не мы, не видать бы ему этого проклятого шара. У него была бы половинка ни на что не годной карты сокровищ, и он по-прежнему был бы продавцом водорослей.

Джонатан немного повозражал, но, как это ни печально, оценка Профессора, похоже, вполне соответствовала истине. Это беспокоило его почти так же сильно, как и то, что они были не в состоянии найти способ выбраться из Бэламнии.

Но когда вся компания обогнула длинный поворот, ведущий к подножию последнего или, возможно, первого из Тринадцати Мостов, время уже близилось к ужину. Гамп и Буфо объявили, что они закончили сочинять свое стихотворение, что незавершенная симфония обрела финальную часть.

— «Бедный Сквайр найден», — внушительным голосом продекламировал Гамп. — Авторы — Буфо Моринус и Гамп Уз из нашего края, бездомные бедолаги, заброшенные на берега Бэламнии!

При этом вступлении Гампа Сквайр неистово зааплодировал, разнеся в пыль остатки буханок хлеба, все еще окружающих его запястья. Птичья компания словно обезумела и залетала взад-вперед, подхватывая огромные куски горбушки.

— А теперь почитай Эшблесса! — крикнул Сквайр, у которого явно создалось впечатление, что зачитанное Гампом заглавие и составляло само стихотворение. — Почитай Эшблесса! То, где говорится про слоеный торт! Сквайр хочет послушать стихотворение про слоеный торт!

— Это был не слоеный торт, — немного раздраженно перебил его Буфо. Оно было про буханку хлеба. Хлеб и голод. Эшблесс не пишет о слоеных тортах.

— И мы тоже, — добавил Гамп.

Но Сквайра было не так-то просто сбить с толку.

— Хлеб! — воскликнул он, припоминая. — Кто-то позарился на мой. — Он долго смотрел на свои лишенные хлеба запястья, гадая, как они дошли до такого опустошенного состояния, а потом, повернувшись в седле и кивая, спросил у Джонатана: — Не мог бы ты, мой добрый друг, одолжить мне слоеный торт?

Джонатан развел руки в стороны и пожал плечами:

— У меня его нет, Сквайр. Но следующий слоеный торт, на который я набреду, будет твоим.

Сквайр какое-то мгновение смотрел на него.

— Зачем тебе набредать на слоеный торт Сквайра? Ты его раздавишь.

Он печально покачал головой, думая про свой раздавленный торт.

— Сквайр, — сказал Буфо, — у нас нет слоеного торта. Однако сегодня вечером он у нас будет. Торт в двадцать футов высотой!

Сквайр изумленно взглянул на Буфо:

— Это невозможно. Но в городе меня ждет заказанная голова гиппопотама. Мы ее съедим.

— Прекрасно, — одобрил Буфо.

— Насчет головы гиппопотама, — медленно проговорил Гамп, обращаясь к Сквайру. — Что ты скажешь, если мы заменим ее на хорошую голову антилопы гну?

— Что я скажу? — переспросил Сквайр. — А что она сказала мне? Кого она гнет?

Буфо крикнул им обоим, чтобы они заткнулись, и принялся заново декламировать громким голосом: «Бедный Сквайр найден!» Он сразу же перешел к последним четверостишиям стихотворения, которое они с Гампом начали сочинять несколькими днями раньше и которое заканчивалось тем, что Сквайр бесцельно бродил по Бэламнии.

Это стихотворение было встречено бурными аплодисментами. Его героический настрой даже Джонатана вывел из его апатии.

— Шедевр! — возвестил Профессор.

— А разве в последней строчке не следовало лучше написать: «Как вместе с Гампом я сказал»? — спросил Гамп.

Тут, однако, Сквайр начал аплодировать, чем прервал жалобы Гампа.

— И каждое древо плод родит! — пропел он, потом замолчал и повернулся к Буфо: — Что было дальше?

Казалось, Буфо было непросто ответить.

— И вся земля торты родит! — продолжил Сквайр, заразившись поэтическим вдохновением. — И Сквайр их съест и будет сыт!

Буфо и Гамп печально посмотрели друг на друга. Но, в конце концов, Сквайр был Сквайром, и это действительно было его стихотворение. Так что двое коротышек, похоже, пришли к молчаливому согласию, что Сквайр может делать с ним практически все, что ему вздумается, и вся компания двинулась по мостам к Лэндсенду, чувствуя куда меньшую тревогу, чем милю назад.

Ловцы устриц и крабов по-прежнему были на реке, расставляли ловушки и копались на илистых отмелях. С тех пор как Джонатан с Профессором прошагали мимо них два дня назад, прошло немногим более сорока восьми часов, но Джонатану они показались неделями. Этот феномен напомнил ему, что скорее всего прежде, чем он вновь увидит свой дом, действительно пройдут недели. Возможно, месяцы. Впечатление от стихотворения постепенно начало сглаживаться. Галеон все еще стоял в море; он показался Джонатану воплощением духа движения, устремления к дому. Это привело его в очень грустное настроение, потому что он знал, что все парусники Бэламнии не принесут им ни малейшей пользы.

Они миновали середину самого длинного моста и начали спускаться по его дальней стороне. Снизу раздался крик; возможно, кричал один из ловцов устриц. Потом послышался ответный крик, и какой-то человек, стоящий неподалеку от берега, внезапно бросил в сторону вилку, которой копал устриц, помчался в сторону моря и исчез под мостом.

Сквайр подъехал к краю моста, перегнулся через парапет и помахал рукой. Все остальные последовали за ним, заинтересовавшись его жестом и криками под мостом. Их взорам предстал Теофил Эскаргот, высунувшийся в люк качающейся на волнах субмарины и машущий Сквайру в ответ.

— Вас подвезти? — крикнул он им, а затем, наслаждаясь своей шуткой, медленно захохотал: — Ха-ха-ха.

Все сломя голову бросились к подножию моста; Майлз подпрыгивал и морщился на своей повозке. Эскаргот, казалось, здорово спешил. Он немного успокоился, когда Профессор сказал ему, что Клубничный барон свернул в глубь материка по дороге на Гроувер, но все же не расслабился полностью. Он явно боялся барона больше, чем дал тогда понять в разговоре с Зиппо.

Спустить Майлза в люк было делом сложным, но не невыполнимым, и не прошло и десяти минут, как друзья отдали своих пони ошеломленным ловцам устриц, поднялись на борт подводной лодки и задраили люк.

Все произошло так быстро, что Джонатан был почти застигнут врасплох, обнаружив, что сидит на кожаной подушке у иллюминатора рядом со свернувшимся в клубочек Ахавом и что они оба фактически находятся на пути в городок Твомбли.

Море за стеклом иллюминатора молчаливо занималось своими делами. Огромная рыба, длиной почти с подводную лодку, поднялась из глубины и поплыла с ними рядом, заглядывая внутрь и дивясь на них. Водоросли, растущие на камнях внизу, колыхаясь тянулись к поверхности, которая накрывала воду, словно волнистым листом стекла.

Джонатан восхищенно наблюдал за большой красной улиткой, медленно пробирающейся по коричневому листу меньше чем в трех футах от него, вероятно, направляющейся в гости к подруге. За стеклами бурлила и пузырилась вода, а вокруг девяти усталых путников мигали огоньки. Подводная лодка рванулась вперед, стала уходить в глубину, вышла из устья реки Твит и поплыла под углом вниз, устремляясь через залитые солнцем пещеры, где росли высокие бурые водоросли и сновали стайки серебристых рыбок, к западной двери, к стране наутилусов и к сокровищам, скрытым в морских раковинах.

В конце концов, прежде чем Джонатан вновь увидел свой родной городок Твомбли, действительно прошли недели — из-за того пути, который им пришлось проделать, чтобы покинуть Бэламнию и совершить переход по морю от Чудесных островов. Подводная лодка остановилась в Городе-На-Побережье, где Майлза вверили заботам невысокого толстенького доктора с рыжей бородой, а потом поднялась по Ориэли — так высоко, как Эскаргот осмелился ее провести. Там Дули и его дед расстались с Джонатаном, Профессором Вурцлом, Ахавом и коротышками и вновь отправились по своим пиратским делам. Оставшаяся на берегу компания поехала дальше на пони гномов, и не прошло и четырех дней, как все опять оказались в Меркл-Холле, где повар Сквайра, как и обещал, приготовил им небольшой пир. Джонатану показалось, что они ели день и ночь в течение двух суток, так что в конце концов никто из них, за исключением Сквайра, не мог даже думать о еще одном куске пирога с персиками или пудинге с вареньем. За то недолгое время, что они провели не за столом, Джонатан порылся в сокровищах Сквайра, состоящих из бесчисленных игральных шариков океана шариков, переполняющего подвалы под Меркл-Холлом. Он наполнил кожаный мешочек маленькими шариками из радужного стекла, чтобы отвезти их домой в подарок Тэлботу.

Наконец они выступили в путь, взяв с собой узел с костюмами обезьяны и аллигатора, и направились домой. Они въехали на пристань Ивовый Лес чуть меньше чем через неделю и в самом начале лета поднялись вверх по Ориэли на плоту Джонатана, прижимаясь к дальнему берегу на участке реки, проходящем мимо Леса Гоблинов, и стараясь избегать всяческих приключений.

Замок Высокой Башни стоял, одинокий и непоколебимый, как скала, на гряде над болотами. Когда они проплывали мимо, удаленные от него на пару миль, Джонатану внезапно пришла безрассудная мысль — что Верхняя Долина каким-то образом еще услышит о гноме Шелзнаке, что в один прекрасный день из этой каменной башни вновь поднимется прозрачный дым заколдованных костров. Но это было глупо. Он был в этом уверен. В любом случае Профессор подтвердил, что это глупо. О чем он сам беспокоился, так это о тех существах, что все еще таились в пещерах под Башней. Возможно даже, что за те недели, что прошли с тех пор, как они вдвоем бродили по этим пещерам, Шелзнак пропустил в дверь еще несколько чудовищ. Но Джонатан, больше от общей усталости, чем из-за чего-нибудь другого, начал возражать. Он сказал, что, со своей стороны, готов отпустить чудовищ восвояси. В конце концов, они слепы и живут на дне ямы. Он не мог себе представить, чтобы синие спруты стали выбираться один за другим по маленьким железным лестницам. Что касается любых других монстров, которые могли быть выпущены в их мир, это казалось ему совершенно невероятным. Большую часть времени, проведенного им в Бэламнии, Шелзнак находился где-то вдали от замка, на пляже Боффин, и прибыл в него всего лишь примерно за день до них. А этого времени было явно недостаточно, чтобы переправить монстров из одной страны в другую.

К тому времени как они обсудили у себя на плоту этот вопрос, Замок Высокой Башни остался позади. И по мере того как он зрительно уменьшался, замок казался все менее грозным и наконец растаял вдали и исчез как из виду, так и из сердца.

Их путешествие закончилось ранним утром, когда они обогнули последний длинный изгиб берега и на веслах вошли в гавань в городке Твомбли, застав там — кто бы мог подумать — Тэлбота, который вышел проверять перемет, поставленный на форелей. Все крючки были пустыми, за исключением одного, на котором болтался старый парусиновый башмак, покрытый водорослями. Тэлбот бросил его обратно в реку, заверив Джонатана и Профессора, что раки будут использовать его в качестве домика. После этого он вновь закинул свой резиновый сыр в тенистую воду под причалом.

Профессор направился через город к своей лаборатории, а Джонатан, Ахав и Тэлбот пошли по лугу к себе домой. Тэлбот сказал, что у него не было никаких проблем с сыроварением. Ничего, мол, особенного. Сыр, в конце концов, есть сыр. Но Джонатан к этому времени был не совсем с ним согласен. По сути, у него руки чесались вновь взяться за свои сыры — испробовать парочку идей — сыры, в которых будут использоваться спаржа, апельсины и бренди; он еще не знал точно, в каких пропорциях. Однако он был уверен, что у него нет особого желания вернуться к праздной жизни, когда ему захочется — скажем, каждую вторую пятницу, — просто чтобы не утратить навыков. И то же самое было верно, в определенном смысле, с поисками приключений. Оба этих занятия показались ему в своем роде очень привлекательными, но, наблюдая за Ахавом, который трусил к грядкам с клубникой проверить, чем там занимаются его жучки, Джонатан не мог не признать, что, в противоположность сыроварению, они довольно быстро приедаются.

Туманы на реке Ориэль были самым обычным делом. Когда наступал октябрь и ночи становились прохладными и сырыми, туман поднимался над рекой, наползал на берег, медленно плыл вдоль границы луга, мимо Вдовьей мельницы, обволакивал редкие дома на окраине городка и стлался над главной улицей. Ратуша, рыночная площадь, таверна Стоувера исчезали за серой пеленой, и ночные звуки — шаги запоздалого прохожего, уханье совы, тихий скрип ветвей на легком ветру — казались неестественно громкими и зловещими.

Все мало-мальски здравомыслящие люди к этому часу уже укладывались спать — в комнатах с закрытыми окнами и плотно задернутыми шторами, где в каминах, весело помигивая, дотлевали последние красные угольки. В речном тумане чудилось нечто жуткое и странное, словно он был порождением колдовских чар, а не природным явлением. О вещах такого рода ужасно приятно читать в книгах, особенно если у вас под рукой есть кружка имбирного пива или бокал хорошего портвейна и если огонь в камине еще не потух, а часы тихо и мирно тикают на каминной полке, напоминая вам, что пора отправляться на боковую.

Но почти никто в Твомбли ни за какие коврижки не согласился бы выйти из дома в туман, — по крайней мере, после наступления темноты. Не то чтобы на улице вас подстерегали страхи страшные; как раз бояться там, в общем-то, нечего. Разве только выступят порой из тумана неясные очертания сгорбленного дерева, простершего над дорогой кривую ветку, которое словно поджидает именно вас, чтобы схватить и сорвать с вашей головы шляпу. Разве только прошелестят мимо в сыром ночном воздухе осенние листья, подобные бумажным корабликам, на которых путешествуют (если верить старинным легендам) бородатые человечки-невелички с огромными круглыми глазами и в шляпах. Разве только встретится вдруг случайный прохожий, без всякой причины болтающийся по улицам в поздний час; он появится впереди на дороге, словно призрак, и по мере приближения его силуэт будет становиться все отчетливее, но лицо останется неразличимым за туманной пеленой. И вы, прислушиваясь к гулким шагам, постепенно замирающим в темноте и пронизанном лунным сиянием тумане, зададитесь вопросом, а есть ли у него вообще лицо? Нет, лучше уж сидеть дома да читать при свете лампы, благодушно попыхивая трубкой.

Восходящее солнце рассеет туман, и к полудню от него не останется ничего, кроме росы на луговой траве и мертвых листьях, устилающих землю. В отдалении, низко над горами, повиснет гряда бледных облаков, словно стерегущих ваш покой. Все колдовские чары бесследно развеются, и вместо таинственных ночных звуков вы явственно услышите глухие удары мотыги, при помощи которой ваш сосед в клетчатой рубашке с засученными рукавами выпалывает сорняки на грядках репы и фасоли. Амос Бинг, направляясь в город, прогрохочет мимо в своей нагруженной головами сыра телеге и придержит лошадь у перекрестка, чтобы не сбить молодого Бизла, везущего на своем велосипеде полную картонку бакалейных продуктов к дому вдовы на холме. Словом, Твомбли, как и все благопристойные городки, жил дневной жизнью. А по ночам он спал.

Все это раздражало Теофила Эскаргота. Он предпочитал бодрствовать ночной порой, таинственной и чудесной, когда нельзя угадать, что или кто скрывается в ближайших зарослях или в густой тени неподалеку. У человека, спящего днем, остается мало времени на работу. Эскаргот находил удовольствие в этой мысли. И такому человеку не приходится вести пустые скучные разговоры о погоде, урожае редиса или плачевном состоянии дороги между Твомбли и Монмотом. Поэтому, в отличие от своих собратьев, он любил гулять по ночам и спать днем — каковое обстоятельство глубоко возмущало его жену.

Последнюю возмущали и другие вещи, особенно пристрастие Эскаргота к пирогам. Больше всего он любил яблочные пироги; на втором месте стояли лимонные меренги. Потом следовали пироги с тыквой, малиной, абрикосами, сладким картофелем и с любой другой начинкой, если не считать морошки, имеющей неестественный цвет и слабый привкус мыла. Такой пирог еще кое-как шел со сливочным мороженым, но без приправы никак уже не лез в горло. Эскаргот твердо держался мнения, что в отличие от всех прочих блюд пироги можно есть в любое время суток. Именно поэтому у него и вышла ссора с женой. На самом деле она стала последней в длинном ряду ссор.

Его супруга — худая женщина с локтями, похожими на острые сучки, свято верила, что пироги едят кусочками, только вечером и только после ужина, надлежащим образом поглощенного. Если ужин состоял из брюссельской капусты и вареного языка — иными словами, если он являлся и не ужином вовсе, а некоей пародией на ужин, состряпанной лишь в интересах поддержания здоровья, — тогда пирог оставался в запертой кладовой, ключ от которой висел на толстом шнурке на шее у жены, а Эскаргот вяло ковырял вилкой капусту, представляя отвратительный вкус ее, и скорбно таращился на ужасный розовый язык, который всегда имел такой вид, словно вот-вот взглянет на него и укоризненно скажет «тц-тц-тц». Будь Эскаргот предельно честен, он не смог бы поклясться, что никогда не испытывал мимолетного желания схватить упомянутый ключ и слегка затянуть шнурок на жениной шее.

Но до этого дело никогда, впрочем, не доходило. Жена, по твердому убеждению Эскаргота, пекла пироги единственно для того, чтобы дразнить его, время от времени бросая жалкие подачки с целью напомнить о чем-то, но, о чем именно, он не понимал. Чаще всего пироги предназначались для церковных собраний и богослужений на открытом воздухе, где поедались совершенно незнакомыми людьми. Такой-то и такой-то, частенько хвасталась жена, съел три куска, а Эскаргот, пропустивший собрание по причине расстройства желудка или вывиха плечевого сустава, оставался и без одного. Обычно выснялось, что такой-то и такой-то съел три последних куска. Почему, недоумевал Эскаргот, чужой человек может умять невесть сколько кусков пирога и тем самым заслужить похвалу, когда Эсгарготу позволяется съесть от силы один кусочек? От подобных мыслей у него голова шла кругом.

Однажды ночью, после почти двух лет таких издевательств, он взломал дверь кладовой и умял целый пирог с кувшином жирных сливок. Поливая пирог сливками, он словно воочию видел перед собой свою жену, которая неодобрительно смотрела на него, тщетно делая критические замечания по поводу его талии и качая головой с видом печальным, но стоическим. «Мистер Стоувер, — говорила она, — счел бы такой поступок отвратительным. Чревоугодие, вот как это называется; а мистер Стоувер неоднократно говорил своим прихожанам о грехе чревоугодия». Мистер Стоувер проводил вечерние богослужения в ратуше каждый вторник, а в случае необходимости и чаще. Эскаргот не уступал настойчивым требованиям жены посещать церковные собрания, дабы очиститься и возвыситься духом. Кроме Стоувера собрания регулярно посещал лишь один человек во всем городке — причем, несомненно, с единственной целью полакомиться сладким. Несмотря на постоянное страстное желание заполучить кусочек пирога, Эскаргот никогда не доходил до такого отчаяния, чтобы посещать богослужения ради этого.

Был час ночи, когда он отложил вилку. Он поставил пустой противень в раковину и залил водой, чтобы к нему не присохли поджарки и крошки. Эскаргот знал, что поутру ему в любом случае придется несладко, и не видел смысла вдобавок ко всему выслушивать лекцию о правилах хорошего тона, принятых на кухне. Потом, возбужденный мыслью о похищенном и съеденном пироге, он решил прогуляться по берегу реки, а возможно, и порыбачить пару часов. Жена проснется рано утром и не застанет его дома, а попытка поднять шум из-за истории с кладовой выйдет ей боком. «Я ей покажу», — думал он, запихивая в рюкзак две бутылки холодного пива и надевая куртку.

По пути Эскаргот заглянул в комнату малышки и подумал, что, будь она пятью годами старше, он бы взял ее с собой и научил рыбачить при свете фонаря. Он и так почти не общался с дочерью. Похоже, жена опасалась, что он может оказать на ребенка «влияние». Если бы Энни не спала, подумал Эскаргот, она бы помогла ему управиться с пирогом. Она сочла бы это достойным делом. Но малютка спала конечно; спала крепким сном, сбив одеяльце в сторону. Поэтому Эскаргот заботливо укрыл девочку и на цыпочках вышел из комнаты.

К пяти часам утра, перед самым рассветом, он уложил в плетеную корзину знатный улов речных кальмаров и был весьма собой доволен. Он неторопливо шел по дороге вдоль темной стены леса, тянувшейся по краю луга. Над землей висел густой холодный туман, насыщенный резким, металлическим утренним запахом, ради которого стоило бодрствовать. С ветвей развесистых дубов падали капли, время от времени шлепаясь Эскарготу на шею. Он поднял воротник и ускорил шаг, внезапно почувствовав усталость. Яичница с ветчиной и полкотелка горячего кофе здорово помогли бы ему восстановить силы. «При самом счастливом раскладе, — подумал Эскаргот, — жена вообще не просыпалась ночью, не заметила моего отсутствия. И, стало быть, не обнаружила пропажу пирога и взломанную дверь кладовой». Возможно, он еще успеет починить дверь и сможет заявить, что встал ни свет ни заря и увидел, что дверь болтается на одной петле, пирог пропал, а окно взломано. Вдобавок он спрячет полдюжины банок с консервированными фруктами под домом, чтобы представить дело таким образом, будто вор набил свой мешок съестными припасами из кладовой.

Эскаргот прибавил шагу, заслышав шорох в зарослях. «Кролик, наверное», — подумал он, оглядываясь через правое плечо. Уже на расстоянии десяти футов плотная серая пелена скрывала от взгляда все, лишь изредка из тумана выступали призрачные стволы деревьев, корявые и бледные, да нависавшие над дорогой ветви с отягощенными влагой последними листьями. Шорох раздался сначала впереди, ближе к дороге, а потом за спиной Эскаргота. Слева от него тянулся речной берег, позади простирался густой лес. Все вокруг застилала непроглядная мгла, заглушавшая ночные звуки. Эскаргот сам толком не понимал, зачем отправился рыбачить так далеко, — не иначе, он совсем опьянел от пирога и сливок. Твомбли находился в целой миле впереди и еще спал в предрассветной темноте.

Впереди замерцал огонек, который мерно покачивался вверх-вниз, словно кто-то шел навстречу с фонарем в руке. Эскагорт не испытывал особого желания встречаться с кем-либо, с фонарем тот или нет. Но оказалось, свет источал не фонарь, а ореол фантастического пламени, пылающего вокруг головы тощего морщинистого человечка ростом по пояс Эскарготу. Рядом с ним стоял второй такой же, с широкой ухмылкой на лице и с торчащими дыбом жесткими волосами. Оба они походили на обтянутые кожей скелеты, и одежда на них висела мешком. У обоих были острые зубы, но не звериные клыки, а плоские, пластинчатые зубы треугольной формы.

— Гоблины, — пробормотал Эскаргот и сразу почувствовал, что позади него еще несколько маленьких человечков вышли из леса на дорогу. Гоблин с горящими волосами вытаращил глаза, ставшие круглыми, как тарелки, и вытянул вперед костлявый палец с острым когтем.

— Дай нам, — велел он.

Эскаргот с готовностью кивнул:

— Пожалуйста.

Он решил, что они имеют в виду кальмаров. В конце концов, спорить с гоблинами не стоило, не стоило позволить зацарапать себя до смерти, спасая нескольких кальмаров, которыми река кишмя кишела. В любом случае половину удовольствия он уже получил в процессе рыбалки. Эскаргот открыл корзинку, выстланную внутри мокрой травой, вытащил двух кальмаров и бросил гоблинам. Они тупо уставились на кальмаров, упавших на пыльную дорогу.

Гоблин с горящей головой поднял на Эскаргота изумленный взгляд, а потом вдруг резко ткнул пальцем в ухо своего товарища, разом отлетевшего к стволу дуба, и прыгнул вперед. За спиной Эскаргота послышался дробный топот, и еще три гоблина с возбужденным кудахтаньем пронеслись мимо и набросились на первого гоблина, оказавшего яростное сопротивление. Одного кальмара тот успел наполовину запихнуть в рот, а другого держал в руке, и когда самый проворный из собратьев подскочил к нему, он хлестнул нападавшего наотмашь резиноподобным моллюском, который развалился на куски, не причинив никому вреда. Гоблин энергично заработал челюстями и перекусил острыми зубами второго кальмара; одна половинка моллюска, торчавшая у него изо рта, упала на землю и мгновенно исчезла под грудой тел, когда на нее с пронзительными воплями набросились все пятеро гоблинов, двое из которых умудрились загореться в драке. Эскаргот на цыпочках прошел мимо. Справиться с шайкой гоблинов при помощи кальмаров явно не представлялось возможным. На всякий случай он бросил в кучу-малу еще трех головоногих, а потом пустился наутек, следуя поворотам тропинки, внезапно выступившей из тумана, и с разбегу перепрыгнув через поваленное дерево, местоположение которого он запомнил, когда шел на рыбалку четырьмя часами ранее.

Нечленораздельные вопли постепенно стихли в отдалении, и Эскаргот перешел на шаг; он жадно глотал туманный воздух и часто оглядывался, задерживая дыхание и напряженно прислушиваясь, нет ли за ним погони. Останавливаться сейчас не стоило. Сейчас было не время отдыхать; Эскарготу предстояло пройти еще четверть мили по лесу, прежде чем он выйдет на луг, где окажется в относительной безопасности. Сразу за лугом светились городские огни, а гоблины, подобно волкам и троллям, стараются держаться от городов подальше.

Над головой Эскаргота треснула ветка. Он пошатнулся и повалился ничком на дорогу, пытаясь оторвать от себя существо, неожиданно прыгнувшее на него сверху. Оно завопило дурным голосом прямо ему в ухо, пронзительно заверещало на своем тарабарском наречии. Крохотные ручки гоблина обхватили Эскаргота за шею, лихорадочно шарили у него по груди, дергали за ремешок, на котором висел кожаный мешочек. Гнусные дьяволята хотели ограбить его! Им нужны были вовсе не кальмары. Он перекатился на спину, подмяв под себя визжащее, верещащее существо и почти высвободившись из цепкой хватки противника. Маленький человечек высунулся у него из-за плеча, скаля острые зубы, бешено вращая глазами, похожими на крутящиеся цевочные колеса. Эскаргот крепко взял его за горло и рывком выдернул из-под себя. Другой рукой он схватил гоблина за ногу, поднял высоко над головой и с размаху швырнул в реку.

Кожаный мешочек остался в целости и сохранности. Но вот корзина для рыбы пришла в полную негодность. Высокая и узкая, плетенная из ивовых прутьев, она расплющилась почти в лепешку, и из трещины в дне торчала голова кальмара со страдальчески заведенными глазами. Эскаргот откинул крышку корзины, вытащил оттуда нескольких оставшихся полураздавленных кальмаров и уже на бегу побросал на землю, когда к нему устремилась первая группа гоблинов, о чьем приближении предупреждали горящие головы, светившиеся во мгле подобно маякам. Эскаргот мчался во весь дух, бросив корзину и удочку в траве на берегу. Через пять минут он выбежал из леса и оставил гоблинов позади. С наступлением утра туман начал рассеиваться, и со стороны городка потянуло запахом дыма.

Церковные колокола пробили шесть, когда он дотащился до своего дома, рассчитывая бесшумно проскользнуть в заднюю дверь и, если посчастливится, сфальсифицировать кражу со взломом съеденного им самим пирога. Задняя дверь оказалась запертой на висячий замок. На передней двери Эскаргот обнаружил записку с предложением убраться прочь и никогда не возвращаться. Ломиться в дом и рвать глотку не имело смысла, ибо жена отправилась к Стоуверу, сведущему и в нравственности, и в законах.

В течение следующей недели Эскаргот днем спал на заброшенной Вдовьей мельнице, а по ночам рыбачил или слонялся по осенним улицам, ведя воображаемые разговоры с женой и постепенно укрепляясь в подозрении, что она никогда не предоставит ему возможности провести хоть один из подобных разговоров в действительности. Все попытки воззвать к ней через закрытые окна оставались безуспешными. Жена отсутствовала дома чаще, чем присутствовала.

Не раз в глухой час ночи, когда туманная мгла окутывала дубы и заросли болиголова, спускавшиеся с предгорий и тянувшиеся по обочинам дороги, а Эскаргот брел куда глаза глядят, засунув руки в карманы, он вдруг слышал постукивание посоха в отдалении — словно кто-то шел навстречу, нащупывая путь в тумане. Казалось, звуки прилетали с дуновением прохладного ветерка. Они всегда замирали вдали, как если бы путник — странное дело! — удалялся от Эскаргота. Никто никогда не проходил мимо него; стук посоха просто вдруг доносился из тумана, а потом постепенно стихал.

Эскаргот говорил себе, что это какой-то ночной дятел долбит дыры в коре деревьев, чтобы спрятать там желуди, но сам себе не слишком верил. Он также не раз слышал тихое хихиканье где-то в тумане. Казалось, кто-то смеялся над ним — крайне неприятное предположение, заставлявшее Эскаргота зорко следить, нет ли поблизости гоблинов, хотя едва ли маленькие человечки решились бы выйти из леса. Однако сохранять бдительность в любом случае не мешало; он уже убедился, что по ночам гоблины поднимаются по долине реки Ориэль гораздо выше, чем хотелось верить большинству жителей городка.

Эскаргота неотступно преследовали мысли о доме, хотя никогда прежде он не придавал значения таким вещам. Дом для него был просто временным пристанищем, одним из множества возможных. У человека должно быть много пристанищ, говорил он себе; тогда, если одно придет в негодность, он всегда сможет перебраться в другое. Сам он не станет слишком привязываться ни к каким стенам, чтобы в безысходной тоске слоняться по тихим ночным улицам, если вдруг родной дом сгорит или рухнет под натиском урагана, или, наконец, если вдруг его, Эскаргота, вышвырнут за дверь из-за съеденного без спроса пирога и кувшина сметаны. Вероятно, с детьми то же самое. Неплохо бы иметь про запас пару детишек. Но у него нет никого, кроме маленькой Энни, верно?

Через неделю таких ночных бдений Эскаргот обнаружил свою одежду, книги и разные безделушки сваленными в кучу на переднем крыльце своего дома — или ее дома, если точнее. Большинство вещей он там и оставил. Именно тогда он начал жалеть себя. Ибо одно дело блуждать по дорогам в туманной ночной мгле, когда вы знаете, что сразу за холмом вас ждет постель с пуховой периной, камин с прошлогодними дубовыми поленьями и любящая семья. Но совсем другое, когда за холмом нет ничего, кроме других холмов.

Возможно, он действительно поступил дурно и необдуманно отягчил свою вину, скрывшись с места преступления. Но все-таки почему, недоумевал Эскаргот, его брак дал трещину? На роль мужа, впрочем, он не особо годился, это точно. К тому времени, когда перед ним встала необходимость исполнять упомянутую роль, он уже был в значительной степени слеплен из дрянного, прокисшего теста. Он слишком любил рыбалку и считал, что человек должен трудиться лишь в случае крайней необходимости. Он всегда умудрялся жить неплохо, не обременяя себя работой, особенно последние два года. Мелкий товарообмен, своевременно произведенный, обычно позволяет сводить концы с концами — можно обменять, например, кальмаровые часы на ботинки, ботинки на медный калейдоскоп и перочинный нож с костяной ручкой, перочинный нож на шляпу, шляпу — на куртку, а калейдоскоп давать напрокат за пенни в минуту. Человек всегда может найти себе дело, верно?

Подобные мысли тяготили Эскаргота, но гораздо сильнее тяготили его жену, которая часто говорила, что «он слишком тяжеловесен для легкой работы и слишком легкомыслен для тяжелой». Защитительные доводы Эскаргота — мол, у него творческая натура и призвание скорее к философии, нежели к труду, звучали фальшиво даже для него самого. У него не было оправданий, вот в чем дело. Но почему человек должен постоянно оправдываться? Почему, скажите на милость, человек должен просить позволения съесть собственный пирог? При мысли о пироге Эскаргот вспомнил, что ночи становятся длиннее и холоднее, и снова погрузился в раскаяние. Он взял обыкновение по утрам болтаться неподалеку от старого дома, стараясь оставаться незамеченным, но в глубине души надеясь, что его заметят и он узрит некое чудо, благодаря которому все уладится.

Но на сей раз он узрел лишь Гилроя Бэстейбла, который с самым деловым видом направлялся в центр, явно довольный собой. Бэстейбл покачал головой. К этому времени уже все жители Твомбли знали о печальной участи Эскаргота, и большинство, сказал Бэстейбл, взяло сторону жены, как это ни прискорбно. Стоувер прочитал целую проповедь в связи со случившимся. Эскаргот получил хороший урок, не правда ли? А история с похищением пирогов…

— Пирога, — поправил Эскаргот.

— Прощу прощения? — дружелюбно переспросил Бэстейбл.

— В деле замешан только один пирог. И о краже вообще не идет речи, верно? В конце концов, человек съел свой собственный пирог с персиками из своего собственного ухоженного сада.

Мэр Бэстейбл бросил взгляд на забитый сорняками сад Эскаргота с чрезмерно разросшимися деревьями. Он поднял брови и пожал плечами, словно давая понять, что судит лишь на основании известных ему фактов.

— Вам не стоило убегать от нее, дружище.

— Я пошел на рыбалку, — сказал Эскаргот, от волнения забыв обо всем, что говорил себе несколько минут назад. — А она выгнала меня из дома, не удостоив даже взглядом на прощание. Два года семейного счастья псу под хвост. Все женщины сумасшедшие, вот что я думаю. Химия, чистая химия! Я…

Бэстейбл положил руку на плечо Эскарготу и покачал головой, продолжая улыбаться искусственной улыбкой.

— Мы понимаем, каково вам, — сказал он, словно это могло премного утешить. — Мы все надеемся, что вы сумеете пережить эту маленькую неприятность.

— Мы! — возопил Эскагорт, сбрасывая с плеча руку друга. — Пережить! Да пропади все пропадом! — И с этими словами он помчался прочь, решительно стиснув зубы.

Он свалит отсюда, вот что он сделает. В мире полно потрясающих мест. Он отправится на побережье, на Очарованные острова. Да зарасти этот Твомбли плесенью! Он мрачно ухмыльнулся. Последняя часть внутреннего монолога ему понравилась. Зарасти плесенью — хорошее выражение, если такое выражение вообще есть. А если нет, значит, будет, решил Эскагорт, замедляя шаг и поворачивая к таверне Стоувера.

Таверна еще пустовала. Для посетителей было слишком рано. В настенных канделябрах горели свечи, отбрасывая круги мутно-желтого света на оштукатуренные стены. Получасом раньше пол был покрыт опилками и стружками, усыпан ореховой скорлупой, колбасными шкурками и засаленными обрывками газет. Теперь он был чисто подметен, и служанка по имени Лета широким плоским совком сгребала и ссыпала в ведро мусор, предварительно собранный в кучу. Темная прядь упала ей на лоб, и девушка на мгновение остановилась, чтобы заправить ее под красную ленту, перехватывавшую волосы, заплетенные в тяжелую косу. Непокорная прядь мгновенно взбунтовалась и снова упала на лоб. Лета подняла глаза и нахмурилась при виде Эскаргота, который стоял в дверях и пялился на нее.

Он впервые увидел Лету в библиотеке профессора Вурцла. Они оба спрашивали одну книгу или, по крайней мере, книги одного автора: профессора Дж. Смитерса из деревни Бромптон. Больше всего на свете Эскаргот любил в полдневный зной лежать с книгой и трубкой под дубом, коли таковой случался поблизости, или на берегу Ориэли, за пристанями. Дома читать не получалось. Он приходил в бешенство, когда его отвлекали. А для него всегда находились дела: вынести мусор, выполоть сорняки на грядках, снять коробки с полок в чулане, десять раз передвинуть мебель в комнате, чтобы в конечном счете вернуться к тому, с чего все началось. Обычно жена обращалась к Эскарготу из соседней комнаты голосом, расстояние слышимости которого не превышало восьми футов. «Что?» — кричал он, прекрасно понимая, что должен немедленно отложить книгу (ясное дело, пустую и бесполезную) и спешить на помощь — чаще всего давить какого-нибудь безобидного жука, который занимался своим делом, искал тихий уголок, чтобы почитать роман из жизни жуков да спокойно поваляться, задрав лапки, а вместо этого находил свою погибель под подошвой башмака. Противно своей воле Эскаргот являлся соучастником бесчисленных убийств. Но он знал за собой склонность раздражаться по мелочам. Он положил останавливать себя всякий раз, когда начнет раздражаться по мелочам, особенно вслух. Мелочная раздражительность превращает людей в нестерпимых зануд.

Он смотрел, как Лета выставила мусорное ведро за заднюю дверь, взяла пухлый дерюжный мешок и принялась вытряхивать из него опилки и стружки на чистый пол, заметая их ногой под столы. Она нашла в библиотеке книгу о празднике урожая на побережье, и Эскаргот, взглянув на название на обложке, честно сказал, что всегда хотел совершить многодневное путешествие вниз по Ориэли и посетить побережье, чтобы принять участие в ежегодном празднике урожая, устраивавшемся в пору осеннего равноденствия. Лета не раз участвовала в таком замечательном событии. Она родилась в предгорьях близ побережья в канун праздника урожая и потому была так называемой жницей, хотя и не принадлежала к племени гномов. Она была ростом пять футов, всего на дюйм ниже Эскаргота.

Он взял с Леты обещание вернуть книгу поскорее, не сомневаясь, что проявленный им интерес к последней кажется притворным и что девушка считает его нахальным типом. Но ничего подобного. Ведь он был женат, причем уже два года, и хотя многие говорили, что он ленив и уважает себя не больше, чем окружающих, у него были принципы. Он не держал пальцы скрещенными, когда поклялся хранить верность жене. Однако неожиданно для себя Эскаргот стал беспокоиться, не подумает ли Лета, будто он посещает библиотеку отнюдь не из тяги к знаниям, а потом забеспокоился по поводу своего беспокойства, ибо оно ставило под сомнение принципы, которыми он гордился. Большую же пользу принесли ему все эти волнения! Он с таким же успехом мог раз и навсегда отказаться от всех своих принципов. Но Эскаргот знал, что не изменит жене даже теперь. Он все еще был женат, пусть и жил на заброшенной мельнице и питался рыбой да лесными ягодами. Как знать, может статься, все еще переменится.

Эскаргот сел за стол у стены и улыбнулся, встретившись взглядом с Летой. Девушка вынула часы из кармана кожаного фартука и взглянула на циферблат.

— Мы открываемся только через час, — сказала она.

— Конечно, — сказал Эскаргот, несколько опешив. Неужели она подумала, что он явился за кружкой эля в столь ранний час? «Неудачное начало разговора», — подумал он и мгновенно понял, что действительно хочет выпить кружку эля в столь ранний час и что не стоило начинать никаких разговоров. Он ухмыльнулся — с глупым видом, как ему показалось.

— Мне просто интересно, понравилась ли вам книга. Я проходил мимо, увидел вас в открытую дверь и решил зайти и составить вам компанию.

— О какой книге вы говорите?

— «Полнолуние перед осенним равноденствием» Дж. Смитерса. Из библиотеки профессора. Помните?

— Я помню, что всего несколько дней назад говорила вам, что книга мне очень понравилась. Когда мы встретились у ларька с дынями, возле магазина Бизла. — Лета смотрела на него странным взглядом, словно начиная подозревать, что он либо туп, либо хочет подшутить над ней.

— Ну конечно, — сказал Эскаргот. — Конечно. Я немножко… расстроен… да, пожалуй, это верное слово. — Он пустился было в объяснения, но сразу спохватился и прикусил язык. Не стоит никому надоедать. — Я дочитал только до половины. Смитерс всегда давался мне плохо. Я не понимаю, что там правда, а что нет. Несколько лет назад, когда библиотека еще не перешла в ведение профессора, старый Кеттеринг хранил сочинения Смитерса на полке с историческими трудами. А профессор говорит, что Кеттеринг был дураком и что Смитерс пишет небылицы. Но на мой взгляд, все люди болтают много вздора, в том числе и профессор Вурцл — особенно профессор Вурцл. В том числе и Дж. Смитерс, коли на то пошло.

Лета бросила последнюю горсть стружек под угловой стол, положила полупустой мешок на плечо и направилась в заднее помещение таверны. Взглянув в одно из мутных окон, выходящих на улицу, Эскаргот увидел, что туман рассеивается. Пронизанный бледными солнечными лучами, он стал молочно-белым, и стекла в окнах казались матовыми. При виде солнца Эскаргот вдруг пришел в почти умиротворенное состояние, впервые за последние две недели. Он вытащил из кармана куртки трубку и набил ее табаком, лениво размышляя, не имеет ли смысла добавить в табак пару ароматных кедровых стружек, просто интереса ради. Пожалуй, не стоит, решил он в конце концов. Скорее всего они вспыхнут как факел, и вся трубка сгорит к чертовой матери. А Лета окончательно убедится, что он не в своем уме. Девушка вернулась, на ходу засучивая рукава.

— Ну и как же отличить правду от вымысла? — спросила она, вытаскивая сразу несколько стеклянных пивных кружек из раковины, наполненной чистой водой.

Эскаргот пожал плечами, задумчиво глядя на кружки:

— Вы читали его бэламнийские книги?

— Только одну. «Каменные великаны». Она вам попадалась?

— Да, — ответил Эскаргот. — Именно о ней я и хотел спросить. Мне снятся удивительные сны. Глупые, конечно, как и все сны, но непохожие на обычные. Понимаете, я вижу лицо человека, который видит мои сны. Но это не мое лицо. Вот что странно. Взгляните на это.

Эскаргот снял куртку. У него на боку, на длинном кожаном ремешке, перекинутом через шею и пропущенном под левой рукой, висел мешочек. Он высвободил руку из-под ремешка и, не снимая мешочка с шеи, высыпал из него на ладонь агатовые шарики — кроваво-красные, величиной с кошачий глаз.

— Стеклянные шарики? — спросила Лета, недоуменно поднимая брови и явно не разделяя восторга, овладевшего Эскарготом.

— Не уверен. С месяц назад в нашем городке останавливался один бродячий торговец. Возможно, вы видели, как он ходил по улицам, торгуя китовыми глазами. Я купил один — такая здоровенная штуковина в банке. Как только я их увидел, я сразу сказал себе: вот что тебе нужно Они стоили недешево, но у моей жены куча золотых побрякушек. Она просто купается в золоте, хотя меня к нему и на выстрел не подпускает.

Эскаргот спохватился. Он говорил в настоящем времени, как будто у него есть жена. Лета вновь принялась мыть кружки.

— В любом случае, — продолжал он, глядя в окно, — с тех пор мне и начали сниться странные сны. Вряд ли китовый глаз имеет к этому отношение, поскольку через неделю я отдал его Гилрою Бэстейблу в обмен на книги Белых гор Смитерса, все двадцать пять томов. Первый том подписан, и в него вложена страница рукописи.

— Правда?

— Честное слово, — гордо сказал Эскаргот, заметив, что при упоминании о книгах Смитерса Лета несколько смягчилась.

— Хотите кружечку эля? — спросила она, поднимая кружку. — До одиннадцати ждать недолго, так что, полагаю, уже можно.

— Нет, не хочет он никакого поганого эля! — раздался раздраженный голос от двери, и Стоувер, сгорбленный и хмурый, стремительно вошел в зал и треснул кулаком по первому попавшемуся столу. Стоувер, который по воскресеньям выполнял обязанности пастора, а по субботам отправлял должность судьи, был на голову выше любого местного жителя. Но из соображений нравственности он решительно выступал против пьянства и обжорства (по крайней мере против обжорства) и потому был страшно худым, хотя и держал таверну. Под тяжестью своей головы он сгибался почти пополам, словно вечно высматривал на земле какой-то потерянный предмет, возможно пенни. Глаза же у него, в противовес всему остальному, постоянно смотрели вверх и почти скрывались под бровями, нависавшими над носом, подобно карнизу крыши. Стоувер оперся о стол и сердито уставился на Эскаргота.

— Эта милая женщина… — сказал Стоувер, собрав в морщины целый акр лба и медленно, демонстративно сдвинув брови.

Сначала Эскаргот решил, что он говорит о Лете, которая выразительно закатила глаза, поставила кружку на стойку и прошла мимо Стоувера в заднее помещение. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Стоувер испустил тяжелый вздох. «Что, собственно, этот болван вообразил о нас с Летой?» — недоуменно подумал Эскаргот.

— К великому прискорбию, — вскричал хозяин таверны, подняв палец и резко крутанув им в воздухе, — у закона нет на вас управы!

Эскаргот оглянулся через плечо, на мгновение задавшись вопросом, нет ли в таверне еще кого-нибудь, кто привел Стоувера в такое возбуждение. Но он никого не увидел. Эскаргот театрально поднял брови и указал на себя, вопросительно склонив голову к плечу.

— Смейтесь, коли вам угодно! — в бешенстве проорал Стоувер, сузив глаза и снова грохнув кулаком по столу. — Но да будет вам известно, сэр, хоть вы и подлец, что милая бедная женщина и ее драгоценное дитя без вас живут в десять раз лучше, чем жили с вами две недели назад. Вы поступили милосердно, покинув их в ту ночь. Обокрасть свою собственную жену, пока она спит! Валяться в пьяном оцепенении до рассвета, а потом притащиться домой — с намерением, несомненно, сотворить еще какое-нибудь зло! Но такого рода милосердный поступок, сэр…

Эскаргот медленно поднялся на ноги, прервав хозяина таверны на полу фразе. «Надо ему врезать», — подумал он, делая шаг вперед. Внезапно ему пришло в голову, что, вполне возможно, он знает далеко не все о событиях последних двух недель. Стоувер попятился, вытаращившись на Эскаргота с удивлением и страхом, и неловко вытащил из кармана куртки серебряную фляжку. Он отвинтил колпачок, поднес фляжку к губам и, запрокинув голову, сделал три глотка; его адамово яблоко прыгало, словно поплавок, приводимый в движение попавшейся на крючок форелью.

— Лекарство, — выдохнул Стоувер, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он отступил назад и трясущейся рукой нашарил спинку стула, словно собираясь использовать последний в качестве оружия. На лбу у него выступили капли пота.

Хлопнула дверь, и в зал снова вошла Лета. Она резко остановилась при виде нахмуренного Эскаргота, который угрожающе похлопывал по ладони увесистым мешочком с шариками, снятым с шеи.

— Одиннадцать часов, — сказала девушка, доставая карманные часы и для пущей убедительности заводя их. — Пора открываться. Уберите это, — велела она Эскарготу. — Не выставляйте себя еще большим дураком, чем уже выставили.

— Послушайте юную леди, — проквакал Стоувер, нервно дергая за верхнюю пуговицу рубашки.

— А вы заткнитесь, — отрезала Лета, бросив на него уничтожающий взгляд. Она подошла к бочке, налила пинту эля и, смахнув шапку пены деревянной линейкой, толкнула кружку по стойке в направлении Эскаргота.

— Я не обслуживаю таких типов! — вскричал Стоувер, снова впадая в ярость.

— Знаю, — сказала Лета. — Именно поэтому это сделала я. Но это последняя кружка эля, которую я налила здесь, старина; так что всех остальных посетителей будете обслуживать сами. Вчера вечером вы мне выплатили жалование. Сегодня утром вы мне ничего не должны.

— Вы не имеете права!.. — начал было Стоувер, но обнаружил, что кричит в пустоту. Эскаргот взглянул в окно и увидел, как Лета стремительно шагает по главной улице в сторону магазина Бизла и исчезает в легкой дымке тумана. — Вы должны заплатить за эль, — слабым голосом проговорил Стоувер, проскользнув за стойку бара. Он снова неловко вытащил из кармана флягу и еще раз приложился к ней.

Пристально глядя на хозяина таверны, Эскаргот осушил кружку, поставил ее на ближайший стол и бросил монетку в опивки. Он повернулся и вышел прочь — с самым хладнокровным видом, как ему показалось. Однако, едва выйдя за порог, он пустился бегом.

— Подождите! — крикнул он, завидев красную блузку Леты в полуквартале впереди.

Девушка остановилась и разглядывала витрину магазина, пока запыхавшийся Эскаргот не подбежал к ней.

— Полагаю, я могу угостить вас ленчем. — Он снял шляпу и нервно покрутил ее в руках, широко ухмыляясь. Потом он вдруг понял, что выглядит глупо, и стер улыбку с лица, приняв самый серьезный вид.

— Думаю, этот номер не пройдет.

— Разве?

— Повремените немного. — Лета еле заметно улыбнулась. — Возможно, мы с вами встретимся у профессора Вурцла.

— Возможно, и встретимся, — проговорил Эскаргот. Он смотрел, как она исчезает в тумане во второй раз за последние пять минут, и совершенно не представлял, что ему с ней делать.

Однажды в предзакатный час, через три с половиной недели после изгнания из дома, Эскаргот случайно увидел свое отражение в витрине магазина Бизла и внезапно понял, что стал похож на бродягу, что куртка у него порвана, а брюки требуют стирки. Рубашка, которую он приобрел задолго до временного умопомешательства, приведшего его к женитьбе, совсем износилась, и ткань на локтях протерлась до состояния кисеи или даже паутины.

Эскаргот направлялся в библиотеку профессора Вурцла. Он перестал притворяться, что ходит туда за книгами. На Вдовьей мельнице у него была спрятана куча сочинений Дж. Смитерса — все книги Белых гор, полученные у Гилроя Бэстейбла в обмен на китовый глаз, — и он еще не прочитал и половины. Он ходил к Вурцлу в надежде встретить там Лету, вот зачем. И пока без какого-либо успеха. «Нет, вы только посмотрите на меня», — подумал он, рассматривая свое жалкое отражение в витрине Бизла. Будь у него такой вид месяцем раньше, он не стал бы переживать. Даже не подумал бы. Он бы скорее возгордился собой — посмеялся бы над Бизлом, который в своей накрахмаленной рубашке и галстуке обходит на цыпочках лужи и смахивает со стульев пыль, прежде чем сесть. На кого, собственно, человек вроде Бизла рассчитывает произвести впечатление? На покупателей? На старых болванов, которые выражают недовольство по поводу пятен на побитых яблоках и возмущаются ценой сушеной фасоли? Еще месяц назад Эскаргот посмеялся бы над самим собой, когда бы вдруг забеспокоился по поводу своего внешнего вида. Кроме жены, ему было не на кого производить впечатление, а жена… Ну ладно, возможно, он не так преуспел в своих стараниях, как мог бы, подумал Эскаргот, глядя на свое плохо выбритое лицо, отраженное в витрине. Дверь магазина открылась, и широко ухмыляющийся Бизл высунул наружу свою круглую голову с напомаженными светлыми волосами, стоящими дыбом наподобие частокола.

— Теофил, — сказал Бизл. Он продолжал улыбаться, но заметно погрустнел, словно увидел своего друга в не лучшие для него времена или словно совершенно не обрадовался встрече с ним.

Эскаргот скрипнул зубами. Он терпеть не мог, когда его называли по имени, произнести которое правильно, похоже, не мог никто на свете. Однако он заставил себя улыбнуться Бизлу. Он ничего не добьется, если начнет набрасываться на каждого встречного. Кто знает, какие слухи ходят о его стычке со Стоувером, тем более что слухи мог распустить только сам Стоувер. Лета совершенно не походила на любительницу трепать языком, хотя ее версия случившегося была бы ближе к истине.

— Послушайте, старина, — сказал Бизл, криво усмехаясь, — я знаю, это щекотливая тема, но я наблюдал за вами из окна минуту назад, и вы выглядели… вы выглядели… неважно, если вы понимаете, о чем я. — С этими словами Бизл смерил Эскаргота взглядом, словно оценивая покрой его костюма. Эскаргот ждал, несколько озадаченный. — Я хочу сказать, знаете ли, вот что: какая работа поможет вам поправить ваше положение? Уборка помещений? Разноска продуктов? Эту витрину, я сейчас понимаю, не мешало бы помыть. Лицо у него вдруг просветлело, словно он собирался изречь нечто поистине умное. — Вполне возможно, — закончил он, округлив глаза, — ваше впечатление от увиденного в витрине в значительной степени объясняется загрязненностью стекла.

Эскаргот начал медленно кивать, словно соглашаясь с последним высказыванием Бизла, но потом потряс головой и улыбнулся в ответ. Если уж больше он ничего не может поделать, то по крайней мере сумеет превзойти Бизла по части улыбок.

— Сегодня я не ищу работу, Эвелин. — Он намеренно назвал Бизла по имени, которое звучало в восемь раз глупее его собственного. — Но я буду иметь в виду ваше предложение. Если я встречу каких-нибудь праздношатающихся деревенских пареньков, то отошлю их к вам. Это пятнышко на вашем галстуке похоже на каплю земляничного варенья, верно? Моя жена, будь она трижды благословенна, ежечасно рассказывала мне, какие пятна остаются от всякого рода варений. Сначала замочите галстук в холодной воде — так она посоветовала бы вам. А потом намыльте его мылом и трите о стиральную доску, покуда не сотрете руки по локоть.

Эскаргот приподнял шляпу и пошел прочь, предоставив Бизлу изучать запачканный галстук. Он остался доволен состоявшимся разговором. Разумеется, Бизл желал ему добра. Просто он был туповат — счастливое свойство для человека, который ставит перед собой возвышенные цели. Профессор Вурцл, по крайней мере, не станет бесить Эскаргота указаниями на его плачевное положение. Похоже, Вурцл не меньше его ценил искусство ничегонеделания. Он превратил последнее в предмет исследования. Он срывал с деревьев и кустов листья, когда гулял в лесу, и делал вид, будто целью прогулки является именно сбор листьев. Потом профессор прикреплял к ним бирки и укладывал в ящик, бормоча время от времени о своем намерении открыть музей природоведения. Должность заведующего библиотекой позволяла ему сидеть в мягком кресле и, попыхивая трубкой, читать дни напролет.

Но когда Эскаргот пришел в библиотеку, профессор не читал и не курил. «Он взял сеть и отправился ловить саламандр», — сказал его молодой ассистент. Эскаргот поинтересовался, не видал ли ассистент юную леди, которая очень любит книги Смитерса.

«В течение последней недели — нет, — ответил юноша, ухмыляясь Эскарготу с таким значительным видом, словно они оба знают какую-то забавную тайну. Ходят слухи, что она покинула городок. Старый Стоувер, говорят, уволил ее, и она вернулась на побережье. Она снимала комнату над таверной и уехала в тот же вечер, когда разругалась с хозяином». Молодой человек фамильярно подмигнул Эскарготу, а потом внимательно уставился на него, словно внезапно заметив что-то, чего еще минуту назад не замечал. Эскаргот резко расправил плечи и искоса посмотрел на паренька:

— Она говорила, что возвращается на побережье?

— Откуда мне знать? — спросил паренек, перегибаясь через стойку, чтобы взглянуть на ботинки Эскаргота. — Мне она ничего не говорила. Хотя это не значит, что не могла сказать. Раньше она мне много чего рассказывала.

— Да неужели, — вяло сказал Эскаргот, тряся головой и направляясь к выходу.

Внезапно он почувствовал, что устал таскаться по улицам в изношенном костюме, не имея никакого другого дела, кроме как вести неприятные разговоры с каждым, с кем он, на свою беду, сталкивался. В этом заключался один из минусов ничегонеделания. Будь он Бизлом, развозящим на велосипеде продукты, он мог бы кричать всякий вздор всем встречным, никого не раздражая. Он пользовался бы уважением, поскольку занимался бы делом. Трудолюбие является добродетелью, праздность почитается грехом. Это была одна из самых непостижимых тайн жизни.

В дверях Эскаргот едва не налетел на профессора Вурцла, которого все уважительно называли «профессором», хотя он закончил университет всего три года назад и никогда, насколько знал Эскаргот, не занимался преподавательской деятельностью. В прошлом Эскаргот тоже посещал университет, по крайней мере некоторое время. Университетское образование придавало… этой, как ее?.. значимости человеку, ищущему богатую невесту. Вурцл держал в обеих руках по жирной саламандре, пятнистой и лупоглазой.

— Вы только посмотрите на эти экземпляры! — радостно прокричал он Эскарготу.

— Да, очень симпатичные.

— Первые в этом сезоне, сэр. Первые в этом сезоне. Такие крупные редко встречаются, во всяком случае к востоку от гор.

— Пожалуй, — согласился Эскаргот, остановившись на мгновение, чтобы полюбоваться животными. Потом, почти шепотом, он спросил: — Вы, случайно, не встречали где-нибудь Лету, а? Темноволосую девушку, которая читает Смитерса?

— Кого? — спросил Вурцл, наморщив лоб. Потом он пристально посмотрел на одну из саламандр, словно именно она разговаривала с ним или знала ответ на вопрос Эскаргота.

— Я уже сообщил все, что нам известно! — крикнул молодой человек из глубины помещения. — Ему лишь бы людей беспокоить!

— Знаете, — сказал Вурцл, лучезарно улыбаясь, — я соорудил для них клетку, которой поистине горжусь: там разные растения в горшках, маленькие пещерки и крохотный пруд. Хотите посмотреть?

— Спасибо, — сказал Эскаргот, бочком выбираясь на улицу. — Но сейчас я спешу. Мне еще нужно проверить свои лесы до наступления темноты. Может, потом как-нибудь?

— Конечно, — сказал профессор, уже войдя в библиотеку и снова любовно всматриваясь в одну из саламандр. — В любое время. Вы всегда найдете меня здесь — или, по крайней мере, мальчика. — Его голос стих, когда за ним захлопнулась дверь.

Эскаргот поплелся по улице по направлению к реке, глядя на носки своих ботинок, взбивающих крохотные облачка пыли, и предаваясь размышлениям, но думая не о конкретных вещах, а обо всем сразу — о дочери, о жене, о витрине Бизла, о Лете и Стоувере, и о глупых жирных саламандрах, столь высоко ценимых профессором Вурцлом. Казалось совершенно очевидным, что городок Твомбли недостаточно велик, чтобы вместить все это. И если Лета действительно отправилась на побережье, то, наверное, Эскагорту самое время сделать то же самое.

Вечер обещал быть прохладным и дождливым. Темные от влаги дубы за рекой в сумерках казались почти черными, и туман уже устилал землю под ними подобием серого ватного одеяла. Эскаргот сел на поваленное дерево и уставился на полосу леса на противоположном берегу, не думая ни о чем. Толстые лесы, привязанные к веткам дерева, косо уходили в темную воду, сносимые в сторону течением. У самой поверхности воды на них налипли пучки водорослей, и время от времени плывущие по реке веточки, листья или полузатонувший кусок дерева наталкивались на одну из лес и, кружась, уплывали прочь, увлекая за собой большую часть водорослей.

Река поднималась. Казалось, она спешит к океану, с каждым днем все сильнее торопясь достичь места назначения. Эскаргот принялся размышлять о конечных целях любого путешествия. Ему пришло в голову, что с таким же успехом он сам мог бы плыть, кружась в водоворотах, по течению реки к побережью. Ему вдруг показалось, что многие годы он напрасно тратил время.

Стремление достичь места назначения — вот в чем секрет. Неважно, какого именно. Чудилось что-то пугающее в перспективе просидеть всю жизнь на одном месте, «прочно обосноваться». Возможно, в таком случае вы слишком ясно видите конец пути — все серые, безрадостные годы, тянущиеся чередой, подобно камням мощеной дороги, в конце которой, на заросшем сорняками кладбище, стоит последний камень, надгробный. «Движение, — думал Эскаргот, глядя на темные деревья прищуренными глазами, — искривляет и запутывает любой путь настолько, что в конце концов человек уже не помнит, откуда он начал, и не знает, к чему придет». Соблазняла именно перспектива вечно идти куда-то, занимаясь по пути мелкой меновой торговлей, чтобы всегда оставаться при табаке; порой, в случае крайней необходимости, мыть витрины и посвистывать в процессе работы; стягивать лишний пирог, охлаждающийся на подоконнике, и оставлять взамен ивовую флейту, или горсть стеклянных шариков, или корзинку, полную засоленной рыбы.

В то время как благоразумный селянин будет прятаться в своем доме, по ночам боязливо прислушиваясь к скрипу и шороху ветвей на ветру и пугаясь причудливых теней от спутанных виноградных лоз на темном дворе, Эскаргот будет разгуливать по дорогам и жить среди теней. Именно под его ногами прохрустит гравий среди ночи, каковой звук заставит селянина сесть в постели, задрожать от страха, склонить голову к плечу и напряженно прислушаться. Возможно, он поплывет к Океанским островам и примкнет к пиратам или пойдет вниз по реке, чтобы найти сокровища в Лесу гоблинов.

Возможно… возможно, для начала он отправится на побережье и попытается найти Лету. Сейчас это казалось вполне подходящей целью. Через неделю, когда Хэллоуин уже пройдет и населяющие ночи колдовские чары отчасти рассеются, на побережье устроят ярмарку по случаю праздника урожая. Эскаргот живо представлял себя в шумной веселой толпе: костры на улицах; люди, эльфы и факельщики вперемешку с местными гномами; редкие компании гоблинов, которые, заливаясь идиотским смехом, бегут во все лопатки по улице после того, как напугали какого-нибудь трактирщика или дернули за волосы какую-нибудь бедную старушку. И там будет Лета, которая не сразу поймет, кто стоит рядом с ней. Он похлопает ее по плечу, и она обернется, страшно удивленная. А он улыбнется и скажет что-нибудь — что-нибудь остроумное. Что именно? Над этим следовало подумать. Он хотел хорошо подготовиться к такому ответственному моменту, иначе до конца жизни будет сожалеть, что брякнул какую-нибудь глупость.

Услышав плеск в двадцати футах от берега, Эскаргот встрепенулся и схватил ближайшую лесу, решив, что речной кальмар заглотил насаженного на крючок червяка. Туман поднялся выше. Теперь за рекой виднелись лишь призрачные кроны деревьев. Находившиеся в пятидесяти ярдах от Эскаргота пристани городка Твомбли скрылись в тумане, и вечер был тихим и безветренным. Из леса доносилось приглушенное расстоянием уханье совы, похожее на голос бесплотного духа. Ни на одной лесе ничего не оказалось.

В четырех-пяти футах выше по течению показалась усеянная шипами круглоголовая рыба, светящаяся подобно фонарю, которая лениво плыла к месту, где Эскаргот сидел на бревне. Она остановилась в пяти футах от него, а потом замерцала и поплыла прочь по течению. «Рыба-туманка!» — прошептал Эскаргот, медленно понимаясь на ноги и оглядываясь по сторонам в поисках сети. Было что-то странное в тумане — тяжелом, ленивом, который, казалось, выползал из леса, вместо того чтобы подниматься от реки. Он походил на порождение колдовских чар, населяющих мир об эту пору и знаменующих приближение Хэллоуина. В обычном тумане рыба-туманка никогда не появится. Эскаргот это знал точно.

Двумя минутами раньше он не мог бы с уверенностью предположить, что рыба-туманка вообще появится. Конечно, вы знаете разные истории — истории, которые рассказывают именно такими поздними вечерами в канун Хэллоуина, когда и рождаются легенды об огромных речных кальмарах, увлекающих рыболовные суда на дно в дельте Ориэли, у самого побережья; о русалках, обитающих на мелководье неподалеку от Монмотского мыса; об утонувших моряках, которые ведут по реке призрачные корабли глубоко под водой, направляясь к неизвестному месту назначения. Существовало предание, что Ориэль является волшебным двойником другой огромной реки, находящейся в далекой волшебной стране. По ночам, когда колдовские чары тумана набирают особую силу (по крайней мере, так гласили предания), корабли, рыбы и самого разного рода глубоководные существа перебираются из одной реки в другую.

В книгах Дж. Смитерса было полно таких легенд: историй о стране, известной под названием Бэламния; подробных карт именно такой реки — реки, удивительно похожей на Ориэль, с точно так же расположенными по берегам деревнями и огромным, наводненным призраками лесом, сильно напоминающим Лес гоблинов, который тянулся вдоль реки к югу от Города у Высокой Башни. Эскаргот всегда находил любопытными сочинения Дж. Смитерса и карты, приведенные в его книгах. Профессор Вурцл утверждал, что Смитерс, живущий в деревне Бромптон на берегу Ориэли, естественным образом взял за образец знакомую реку. Все писатели, утверждал Вурцл, связаны представлениями о знакомом им мире, своими знаниями о нем. Они рабы своих представлений и наличествующих знаний. Но профессор Вурцл был слишком полон так называемого здравого смысла, чтобы удовлетворить Эскаргота подобными объяснениями. Вот и появление рыбы-туманки противоречило всякому здравому смыслу.

Эскаргот присел на корточки, схватив сеть. Мертвую тишину нарушало лишь приглушенное «тук-тук-тук», время от времени раздававшееся вдали, вероятно, то стучал дятел. Вместе с туманом на землю спустилась тьма, и они медленно сгущались, покуда вся река не скрылась от взгляда, если не считать полоски неподвижной воды у самого берега, под ногами Эскаргота. Неподалеку блеснул свет еще одной рыбы-туманки, похожей на несомый ветром блуждающий огонек; потом чуть дальше проплыла еще одна — она свернула было к берегу, но потом с приглушенным плеском исчезла под водой.

Одна за другой медленно тянулись минуты; Эскаргот напряженно вслушивался в ночное безмолвие, зорко вглядывался в темноту и думал, что даже грязный пол Вдовьей мельницы и жалкая кучка поздних ягод да засоленной рыбы, ожидающих его там, начинают казаться страшно желанными и соблазнительными. Иные ночи хорошо проводить под открытым небом, вдруг понял он, а в иные не стоит и выходить за порог. Эскаргот в последний раз подергал за лесы, а потом повернулся спиной к реке и лицом к лугу, собираясь спрятать сеть в яме под бревном.

В туманной пелене внезапно образовалась брешь, и он увидел перед собой старуху, сгорбленную под бременем лет, с глазами цвета тумана, пронизанного лунными лучами. Она опиралась на кривую палку и смотрела в пустоту невидящим взглядом. Потом она медленно повернулась и поковыляла прочь, мгновенно скрывшись за плотной серой завесой. Снова послышался стук, на сей раз ближе, и каждый следующий удар звучал чуть резче и отчетливее предыдущего — словно слепец постукивал палочкой по булыжнику мостовой, нащупывая дорогу. Легкий ветер шевельнул траву на лугу и взвихрил облачка тумана, закрутившиеся крохотным смерчем.

И тут же перед Эскарготом появилась Лета, словно возникнув из тумана, из самого ветра. Она стояла перед ним на лугу, а рядом с ней стоял гном в мятой шляпе с опущенными полями, с посохом и с широкой улыбкой на лице. В зубах он сжимал длинную трубку. От нее валил густой дым, напоенный странным ароматом водорослей, речного ила и пыльным запахом толченой сухой кости. Гном медленно подмигнул и приветственно дотронулся пальцем до шляпы.

Эскаргот потерял дар речи. С одной стороны, он видел перед собой Лету, вернувшуюся словно по волшебству; с другой стороны, над миром царила ночь, полная непостижимых тайн, — ночь слепых старух, разгуливающих по берегу реки, и гномов в мятых шляпах, подмигивающих, ухмыляющихся и курящих диковинные трубки. Несмотря на влажный воздух, во рту у него пересохло. Он с трудом прохрипел «привет» — и Лета улыбнулась, словно забавляясь тем, что застала его врасплох.

— Позвольте представить вам моего дядюшку, — промолвила она, указывая на гнома. — Мистер Эбнер Хелстром из Города у Высокой Башни. Я гостила у него в последнее время.

— Рад познакомиться, сэр, — с сомнением сказал Эскаргот, пожимая холодную руку гнома. Он похлопал себя по карману, внезапно почувствовав острую потребность выкурить трубку, набитую старым добрым табаком.

— Не желаете ли попробовать моего табака, мистер… прошу прощения?

— Эскаргот. Теофил Эскаргот, сэр, к вашим услугам. — Он ухмыльнулся Лете, жестом отклоняя кисет, протянутый гномом. — Боюсь, это слишком экзотично, на мой непритязательный вкус. По части табака у меня заурядные пристрастия. Самые заурядные.

Он успел заглянуть в раскрытый кисет гнома и мог поклясться, что среди спутанных сухих листьев увидел то ли крохотное щупальце осьминога, то ли розовый поросячий хвостик. Он не знал точно, что именно. Гном подмигнул и похлопал Эскаргота по руке. Потом маленький человечек взял его за локоть и повел наискосок через луг, направляясь к мельнице. Лета последовала за ними.

— Моя племянница говорит, что для вас наступили тяжелые времена.

— Тяжелые, но вполне терпимые, — сказал Эскаргот, задаваясь вопросом, каким боком его неприятности могут касаться этого лукаво подмигивающего дядюшки. Возможно, Лета питала к нему больший интерес, чем показывала. Да, вот в чем дело.

Внезапно Эскаргот уверился в своем предположении. Ее неожиданное исчезновение, а теперь появление… что это могло значить, если не беспокойство по поводу его печальной участи?

Он обернулся и широко улыбнулся девушке. Она улыбнулась в ответ и кивнула, словно прочитав его мысли.

— Но человек должен мириться с судьбой, — твердо сказал Эскаргот, толчком распахивая дощатую дверь мельницы.

Гном дружелюбно похлопал его по спине.

— Вот она, истинная сила духа! — Он обвел взглядом маленькое восьмиугольное помещение и покивал при виде заткнутых тряпками щелей в стенах и жалкого ложа, сооруженного из сосновой хвои. — Мириться с судьбой, — пробормотал он и печально потряс головой, словно искренне сожалея о заявлении, сделанном Эскарготом. — Собираетесь зимовать здесь, да?

Эскаргот бросил взгляд на Лету, внезапно устыдившись своего пристанища.

— Нет. Мне еще нужно уладить кое-какие дела. Человек не может сидеть сложа руки, так ведь? Раз уж вы знаете главное, остальное заключается в том, что я жду, когда разрешится вопрос с домом. Я хочу сказать — с моим домом. По крайней мере бывшим моим домом. Мне дали понять, что я его лишился. Общественное мнение на стороне моей жены, которой, с ребенком и всем прочим, нужно где-то жить. Я же с этим не спорю, верно? Я же не спрашиваю, почему бы моей дочери не отправиться со мной вниз по реке? Коли на то пошло, почему бы жене не уйти из дома, предоставив нам с Энни жить там? Ведь идея развестись принадлежала ей, верно? А вовсе не мне.

Эскаргот спохватился и умолк. Это были только его неприятности, и ничьи больше. И рядом стояла Лета, печальная, странно молчаливая. Внезапно Эскарготу пришло в голову, что ему следует пореже упоминать о жене и ребенке при ней. Все-таки зачем она разыскала его? Всяко уж не затем, чтобы выслушивать рассказы о его неурядицах. «Не предложить ли им сесть на пол», подумал он, надеясь, что еще не слишком поздно, чтобы отправиться в город. Но единственная таверна, открытая в столь поздний час, принадлежала Стоуверу, а туда соваться вряд ли стоило.

— Вы говорили с судьей? — спросил дядюшка Хелстром, уминая табак в трубке и искоса взглядывая на Эскаргота.

— Я едва не дал ему в глаз. Лета присутствовала при этом. На самом деле в Твомбли нет особой нужды в судьях, поэтому на этот пост назначают добровольцев. Сейчас обязанности судьи отправляет один тип по имени Стоувер, уже три года. Никто больше не хочет занимать эту должность. Да и какой порядочный человек захочет? Сажать своего соседа в тюремную камеру за то, что тот выпил лишку. Отнимать у человека ребенка только потому, что судья, заметьте, имеет виды на жену означенного человека и видит в ребенке условие сделки. Нет, я не говорил с судьей.

— Что ж… — Гном понимающе кивнул. — Я не особо разбираюсь в подобных делах, но знаю известные, скажем так, способы, которые могу применить в данном случае. Вы меня понимаете?

— Пожалуй, — сказал Эскаргот, стараясь не выглядеть глупо. Дядюшка Хелстром резко возвысился в его мнении. Вот человек, ясно понимающий существо дела, смотрящий в корень. Неужели он поднялся по реке от Города у Высокой Башни единственно затем, чтобы протянуть руку помощи незнакомому человеку? Эскаргот вдруг осознал, что снова улыбается Лете. Она кивнула и ободряюще подмигнула, словно желая сказать, что Эскарготу — а возможно, и им обоим — следует полагаться на этого маленького человечка.

— Итак, сэр, — сказал гном, — я поднялся по реке от Города у Высокой Башни не единственно с целью сотворить благое дело. Мне хотелось бы сказать, что именно с такой целью, ибо, будь оно так, я стал бы лучше, чем есть. А любой из нас выигрывает — в моральном отношении, разумеется, — если становится лучше, правда?

Эскаргот с готовностью согласился с ним. Внезапно смирение и мудрость дядюшки Хелстрома показались ему безграничными.

— И в то же время я вижу собственными глазами и понимаю в глубине души, сколь бы несовершенна она ни была, что хороший человек не может так жить. Не может, если поблизости его ожидают дом и собственность, по праву ему принадлежащие. Нет, сэр, не может. И не должен. Поэтому ваше дело, я хочу сказать, надо считать более важным, нежели мое.

— Дядя! — воскликнула Лета таким испуганным голосом, что Эскаргот вздрогнул. Казалось, девушка вот-вот расплачется, словно подобное великодушие обещало обернуться несчастьем для дядюшки, словно в своем беззаветном милосердии гном заботился о благополучии другого человека больше, чем о своем собственном.

— Успокойся, детка! — сказал гном, ударяя посохом по полу с выражением благородной решимости на лице. К удивлению Эскаргота, окованный медью конец посоха высек из земляного пола искры, при виде которых дядюшка Хелстром, казалось, окончательно укрепился в своем решении, каким бы оно ни было. Эскарготу, разумеется, еще предстояло выяснить, какие мотивы движут благодетелем. Он напомнил себе о своих принципах.

Но он не мог позволить дядюшке Хелстрому превзойти себя по части великодушия. По крайней мере, надлежало сделать вид, будто он сопротивляется. В конце концов, рядом находилась Лета, которая, вероятно, надеялась, что в недрах души Эскаргота таятся неразработанные месторождения, изобилующие изумрудами благородства и рубинами самопожертвования.

— С моим делом, — твердо сказал Эскаргот, — придется подождать до утра. До позднего утра. Наш Стоувер встает поздно. Поэтому, сэр, поведайте мне о своем деле. Я полностью к вашим услугам.

Гном на мгновение задумался, словно борясь с лучшими своими побуждениями, а потом кивнул:

— Моя племянница много рассказывала мне о вас, молодой человек. — Он немножко помолчал, заглянул в чашечку своей зажженной трубки и еле заметно улыбнулся, словно был рад увидеть, как просветлело лицо Эскаргота при упоминании о племяннице. — Она говорит, что у вас с ней много… как бы получше выразиться?.. скажем так, общих интересов. И что вы вели серьезные разговоры об искусстве и философии.

Эскаргот кивнул, страшно довольный, что его назвали философом. Это был поистине замечательный дядюшка. Его странная наружность объяснялась просто эксцентричностью. А в эксцентричности Эскаргот не видел ничего плохого. Ему и самому нравилось считать себя слегка эксцентричным.

— Она упомянула, любезный, о некоем мешочке с шариками. Красными агатовыми шариками. Размером чуть больше среднего; такого рода шарики дети обычно называют «пульками». Кажется, Лета сказала, что вы купили их у бродячего торговца.

— Совершенно верно, — подтвердил Эскаргот, смутно встревоженный неожиданным поворотом разговора Он невольно похлопал по мешочку, спрятанному под курткой.

— Я считаю своим долгом сказать вам, что это очень ценные шарики, молодой человек. Очень ценные шарики. Берегите их как зеницу ока.

— Спасибо, — сказал вдвойне озадаченный Эскаргот и слегка подскочил от удивления, увидев, что Лета стоит рядом с ним, вырисовываясь черным силуэтом в дверном проеме.

Туман снаружи вдруг рассеялся и теперь бледными клочьями кружился на ветру. Внезапно серебристая луна на мгновение проглянула сквозь туманную завесу, похожая на исчезающую под водой рыбу-туманку, и темные волосы Леты засияли слабым отраженным светом. В тот миг показалось, что кожа у девушки почти прозрачная, что она не живой человек, а призрак или изящная фарфоровая кукла столь тонкой работы, что фарфор напоминает матовое стекло. Туман снова сгустился, застлав мерцающую луну, и Эскаргот обнаружил, что Лета положила руку ему на плечо и сморит на него пристальным многозначительным взглядом. Он ухмыльнулся дядюшке Хелстрому и потупил глаза, с ужасом заметив, что язычки обоих ботинок у него предательски выбились из-под шнурков и что отворот на одной брючине оторвался и волочится по земле.

— Моя дядя хочет сказать… — серьезно начала Лета.

— Лета, девочка моя, — перебил ее дядюшка Хелстром голосом, полным сомнения. — Я действительно не…

— Он хочет сказать, что эти шарики очень пригодились бы ему сейчас. В настоящее время он проводит разные опыты, крайне важные опыты, и по причинам, мне не вполне понятным, именно эти шарики имеют для него огромное значение.

— Именно так, — вставил дядюшка Хелстром, принимая серьезный вид.

— На самом деле, — продолжала Лета, — меньше трех месяцев назад шарики принадлежали ему. Они были украдены у него из лаборатории, расположенной в окрестностях Города у Высокой Башни, и, по всей видимости, проданы бродячему торговцу, о котором вы мне тогда рассказали в таверне.

— Ох, ну надо же, — пробормотал Эскаргот, толком не зная, что еще сказать.

— Я отправилась вниз по реке, если хотите знать правду, чтобы предупредить дядюшку. — Тут Лета залилась слезами и закрыла лицо ладонями.

— Ну полно, полно, — сказал Эскаргот, обнимая девушку за плечи и слегка прижимая к себе. Дядюшка Хелстром вновь заглянул в чашечку своей трубки.

— Нельзя же просто явиться к человеку и начать требовать, верно? заговорил гном. — Вы честно купили шарики, и они, как я уже заметил, не имеют цены, особенно для ученого вроде меня. Где вы их храните, кстати? В банковском сейфе?

— Да нет, — начал Эскаргот, чувствуя тяжесть мешочка на груди. — Не совсем. То есть я собирался сделать нечто подобное, но, честно говоря, в связи с последними событиями и прочими делами…

— Конечно, конечно, конечно, — сказал дядюшка Хелстром. — Я все отлично понимаю. Но надеюсь, вы не потеряли их?

— О нет, нет. Они в целости и сохранности. Прошу прощения. — С этими словами Эскаргот стянул с себя куртку, передернувшись при виде своего локтя, торчащего из дыры на протертом рукаве рубашки, и снял с шеи мешочек с шариками. — Они ваши, сэр. Возьмите. Я заплатил за них гроши. И в любом случае я больше не отношу себя к числу собственников.

— Вы слишком добры, — сказал гном, жестом отклоняя шарики. — Но у вас нет причин выказывать такое великодушие.

— А у вас нет причин великодушно вызываться поговорить с мистером Стоувером завтра утром, верно?

Дядюшка Хелстром пожал плечами:

— Вот что я скажу вам, юноша. Я дам вам один совет. Меня восхищает ваше презрение к собственности — нет ничего более восхитительного, насколько мне известно. Но человеку надо питаться, так ведь? И человек не должен спать на куче сосновой хвои, верно? Поскольку, как бы вы ни уминали свое ложе, все равно с полдюжины иголок впиваются в ваше тело ночь напролет. А это что такое? — спросил он, указывая ногой на глиняный горшочек с засоленной рыбой, стоящий на камне рядом с постелью из сосновой хвои. — Ваш ужин? Похоже, некогда он был живым. Что это было, рыба? Даже гоблины не стали бы есть такое, вы согласны? Нет, сэр, человек может отказаться от собственности. К черту собственность. Но он не вправе губить свое здоровье. Он не вправе отказываться — от чего он не вправе отказываться? — от облагораживающего воздействия хорошей пищи и кружки эля. Вот здесь, сэр, здесь достаточно золотых монет, чтобы вы смогли пережить зиму. А шарики приберегите на черный день. Вот мой вам совет. Если у вас есть голова на плечах, вы сумеете разумно распорядиться ими и хорошо обеспечить себя. Я обойдусь. Скорее всего, я в любом случае не доведу свои опыты до конца. Я… Тише, дитя мое, — сказал он Лете, которая вновь расплакалась, а потом испустил невыразимо тяжелый вздох.

— Возьмите шарики! — вскричал Эскаргот. — В любом случае я из-за них только мучусь по ночам кошмарами. Что, собственно, мне делать с ними ловить на них рыбу? А эти деньги, сэр… на самом деле в них нет никакой необходимости…

— Конечно, необходимость есть. Потерпи я крушение в жизни и приди к вам за помощью, что тогда? Неужели вы дали бы мне горсть монет, а потом забрали бы? Нет, вы бы так не поступили. Деньги не имеют никакого отношения к шарикам. И не могут иметь. Стоимость шариков нельзя выразить в деньгах. Они волшебные, не побоюсь сказать. Волшебство нельзя купить за деньги, во всяком случае, волшебство такого рода. Но я возьму их, на время. Я настаиваю. Давайте не будем обсуждать это. Вы получите шарики обратно через неделю. А пока в качестве залога возьмите это. — Дядюшка Хелстром залез в карман плаща и вытащил мешочек, перевязанный тонким кожаным ремешком. — Это, мой мальчик, волшебный амулет правды. Вам нужна правда, и вы ее получите — да еще какую!

Эскаргот взял мешочек и потянул за ремешок, задавшись вопросом, как выглядит амулет правды. Он представил себе заводные челюсти, щелкающие зубами, вроде тех, которые вы покупаете в потешной лавке и подкладываете жене на подушку шутки ради.

— Не открывайте мешочек здесь! — воскликнул дядюшка Хелстром, кладя ладонь на руку Эскаргота. — Старайтесь вообще не открывать его. В нем заключается мощная магическая сила, а с магией лучше не связываться без крайней необходимости. Вы меня поняли?

Эскаргот кивнул и отдал шарики гному, а себе на шею повесил мешочек с амулетом правды.

— Вообще-то, в залоге нет необходимости, во всяком случае, когда речь идет о друзьях.

— Я бизнесмен в своем роде, — рассудительно сказал гном. — Как говорится, бизнес — это бизнес, а дружба совсем другое дело. Я прошел суровую школу жизни, мой мальчик. — Тут он потряс головой и устремил на Эскаргота взгляд, каким мог бы удостоить ученика учитель, сделавший убедительное и веское умозаключение.

— Это книги Смитерса? — спросила Лета, овладевшая собой.

— Да. Взгляните на верхний экземпляр — «Лунный человек».

— О-о-о… — сказала Лета, открыв книгу на фронтисписе. — Здесь страница рукописи. И подпись автора. Везет же вам.

— Хотите взять ее себе?

— О, я не могу.

— Конечно, можете. Просто не кладите книгу обратно. Как знать, возможно, однажды вы позволите мне проведать ее.

— В любое удобное вам время, — сказала девушка, улыбаясь и закрывая книгу.

Эскаргот чуть не упал. «Так-то лучше», — подумал он, вспомнив холодный благоразумный отпор, полученный от Леты всего несколько дней назад. Вероятно, он произвел на девушку более сильное впечатление, чем думал. Дядюшка Хелстром кивнул и снова широко улыбнулся, явно довольный обхождением Эскаргота с его любимой племянницей.

— Значит, где-то через неделю я верну вам мешочек с шариками. Я загляну к вам — ладно? — и вы сможете угостить меня кружечкой эля. А потом я угощу вас. — Засим гном вынул из плаща карманные часы и взглянул на них с нескрываемым удивлением. — Поздно, поздно, поздно, — сказал он, прищелкнув языком. — Нам пора идти, правда? Пойдем, племянница. Кстати, завтра в десять часов утра ваш Стоувер узнает обо мне. На вашем месте я бы нанес ему визит и поставил ребром вопрос о вашей собственности. Думаю, я могу поручиться, что он признает справедливость ваших доводов.

Гном и девушка вышли в ночь и, не оглядываясь, удалились, скрылись в тумане, унося с собой шарики и подписанную книгу Смитерса, а Эскаргот остался стоять на пороге, вдруг поняв, что они трое все время стояли, что в силу своего бедственного положения он даже не смог предложить другу стул. Он похлопал по карману, полному денег, а потом взял горшочек с рыбой и вышвырнул его за дверь. Ладно, завтра он увидится со Стоувером. Он снимет комнату над его таверной, вот что он сделает, и выпьет пинту-другую эля, с удовольствием глядя на перекошенную от злости физиономию Стоувера. А если он примется выражать недовольство, возможно, он даст ему разок в пятак — для профилактики.

Эскаргот улегся на кучу хвои, обернул ноги одеялом, поплотнее закутался в куртку и стал смотреть, как догорают три свечи, превращаясь в маленькие кучки воска. Наконец он начал погружаться в дремоту, думая о Лете и о последних приятных событиях. Мысли у него путались, туманились, и в сгустившемся в сознании тумане плавало лицо, смутно казавшееся знакомым, наблюдавшее за ним, смотревшее хитрым и злобным взглядом. Так и не успев пробудиться настолько, чтобы опознать лицо, рассмотреть получше, Эскаргот заснул, впервые за долгое время не мучась ночными кошмарами.

По пробуждении Эскаргот увидел ясное небо раннего утра. Ночной туман рассеялся, далекие холмы сбросили с себя туманный покров, и на востоке всходило огромное жаркое солнце. Был идеальный день для ничегонеделания, для купания в реке — то есть идеальный, если человек не знает, куда девать время, и не имеет лучшего места для купания. Но человек с полным карманом денег, человек, водящий дружбу с мистером Эбнером Хелстромом, — такой человек может провести время с большей пользой для себя.

— Пора расстаться с постелью, — вслух сказал Эскаргот, после чего принялся горсть за горстью выносить из своей комнатушки сосновую хвою и высыпать на траву за дверью. Потом он расстелил на полу одеяло, положил на него посредине все книги Смитерса, кроме одной, завязал углы узлом и, взвалив тюк на плечо, направился к реке. Похоже, с учетом всех обстоятельств, для него настало время подыскать себе жилье получше.

На реке Эскаргот вытянул из воды свои лесы, намотал одну за другой на толстую палку, надежно закрепив все крючки, и спрятал последнюю вместе с рыболовной сетью под бревном. Потом уселся на солнышке, прислонившись спиной к бревну, и раскрыл «Каменных великанов» Смитерса. Он быстро пролистал страницы, останавливаясь и разглядывая иллюстрации, и наконец нашел место, где идет сражение между лунными эльфами и каменными великанами, борющимися за власть в стране Бэламнии, и лунные эльфы, кружащие в небе на своих воздушных кораблях, в отчаянии творят свои грозные заклинания. Земля колеблется, горы с грохотом раскалываются, и великаны проваливаются в расселины и разбиваются насмерть, а капли их крови летят в реку и застывают в воде, превращаясь в маленькие шарики, похожие на охлажденное вулканическое стекло.

Эскаргот особенно любил рассказы о событиях, происходивших в незапамятные времена, в таком отдаленном прошлом, когда могло случиться все, что угодно. Тогда воздух был напоен магией до такой степени, что ветер пел, когда шевелил листья деревьев или пролетал над ивами на речном берегу. Тогда Луна находилась еще довольно близко к Земле, и человек мог забраться по длинной лестнице (типа такой, наверное, с помощью которой факельщики собирают фрукты в своих садах) достаточно высоко, чтобы дотронуться до нее. Сочинения Смитерса изобиловали подобными преданиями. С какого места вы начинали читать книгу, на самом деле значения не имело. Все они являлись частью одной великой истории, которая началась в туманном прошлом и до сих пор не закончилась; и не имело ни малейшего значения, начали ли вы читать с главы двенадцатой, где повествуется о прибытии войска полевых гномов к месту битвы при Вэнгли-Бри, или же с главы сорок второй, где рассказывается о светлых эльфах, отправившихся на своем летательном аппарате на Луну, чтобы исследовать изумрудные пещеры Зеленого Короля. Одним словом, в книгах Смитерса было полно рассказов о самых разных приключениях, и за три часа, которые оставались у Эскаргота до визита к старому Стоуверу, он успел прочитать лишь малую толику оных.

Но Эскарготу не терпелось нанести визит Стоуверу. После десяти часов он вдруг поймал себя на том, что снова и снова поглядывает на часы, всякий раз надеясь, что с последнего раза, когда он смотрел на них, прошло больше времени, чем оказалось в действительности, и придумывает, отбраковывает и снова придумывает варианты разговора, который состоится у него с хозяином таверны при встрече. Наконец он встал, снова увязал книги в одеяло, взвалил тюк на плечо и направился к городу, насвистывая сумбурный мотивчик.

Стоувер стоял на дощатом тротуаре возле таверны и белил обшитую досками стену здания, стирая щеткой брызги известкового раствора с камней фундамента. Эскаргот с минуту наблюдал за ним с противоположной стороны улицы. При виде хмурой физиономии Стоувера он почувствовал странное удовлетворение. Сия недовольная гримаса наводила на мысль, что больше всего на свете хозяин таверны не любит белить стены. Разумеется, он мог нанять сколько угодно деревенских мальчишек или девчонок, которые сделали бы побелку. Но при одной мысли о необходимости платить Стоувер багровел: все, что угодно, только не это, лучше уж белить стены самому. Эскаргот неторопливо подошел к нему, продолжая насвистывать.

— Занимаетесь побелкой, да? — весело спросил он.

Старик смерил его взглядом:

— Если у меня останется что-нибудь после того, как я закончу, я побелю и вас тоже. Но не стоит особо рассчитывать на успех, сэр, ибо для того чтобы скрыть всю грязь, покрывающую бродяжек вроде вас, потребуется, самое малое, ведро известкового раствора.

Эскаргот не был готов к оскорбительным выпадам в свой адрес. В воображаемых разговорах, которые он вел с хозяином таверны сегодня утром, именно он оскорблял Стоувера, а последний заламывал руки и вежливо извинялся. Он заставил себя улыбнуться еще шире:

— Лета все еще снимает комнату наверху?

Стоувер уставился на него и потряс головой — не в форме ответа, а с таким видом, словно Эскаргот задал такой глупый вопрос, на который и отвечать не стоило.

— На самом деле я не удивлен, — сказал Эскаргот. — Полагаю, она сыта по горло таверной Стоувера. Но мне лично здесь нравится. Я думаю, что человек вроде меня может расширить свой кругозор, изучая человека вроде вас, который, говорят, является столпом местного общества.

— Убирайтесь, — сказал Стоувер.

— Я говорю совершенно серьезно. Если Лета съехала, я сниму освободившуюся комнату.

— Я не сдаю комнаты, во всяком случае, в таверне. Однако я действительно имею возможность выхлопотать вам комнату — в Монмотской тюрьме, и совсем по дешевке. А вместе с ней вы получите чистый костюм. Оставление жены и ребенка, сэр, обходится в год тюремного заключения. Нарушение общественных приличий, разумеется, обходится в месяц или два. А если вы настроены применить физическое насилие — а я нисколько не сомневаюсь, что вы настроены, — мы сможем договориться на всех пяти годах и ударить по рукам. Так что я вам советую собрать свои манатки и убраться из города.

Разговор принял нежелательное направление. Вероятно, дядюшка Хелстром еще не беседовал со Стоувером.

— Надо полагать, мой поверенный еще не связывался с вами?

— О чем, собственно, вы говорите?

— Вы не разговаривали сегодня утром с мистером Эбнером Хелстромом, моим адвокатом?

— К черту мистера Эбнера Хелстрома. Я ни с кем не разговаривал. Слабо верится, что человек с таким именем вообще может существовать. И вам уже слишком поздно нанимать адвокатов, даже воображаемых. Это вас не спасет. Теперь вас ничто уже не спасет. Ваша жизнь пошла прахом, и вы должны винить во всем лишь свою леность. Мистер Эбнер Хелстром! Почему не мистер Эбнер Мелстром? Если вы собираетесь придумывать несусветные имена, разбойник вы этакий, то придумайте что-нибудь получше. А теперь убирайтесь прочь! Проваливайте и предоставьте мне заниматься делом.

— Сначала я куплю кружку эля, — сквозь зубы процедил Эскаргот. Было ровно одиннадцать часов. Он получит свою кружку эля от Стоувера — или свернет ему шею. Он получит свою кружку эля, а потом свернет ему шею.

Старик посмотрел на него, внезапно погрустнев.

— Боюсь, кружка эля сегодня утром стоит довольно дорого, — сказал он, тряся головой. — Мне пришлось немного повысить цены — эль вам явно не по средствам, если я могу судить о средствах подобного вам человека.

— Не можете. — Эскаргот вынул из кармана горсть золотых монет, с дюжину разом, и бросил к ногам Стоувера. Они засверкали в солнечном свете самым приятным образом. Потом вдруг, непонятно почему, они зашевелились и задрожали, словно пробуждаясь от сна. Золотое сияние померкло, и Эскаргот увидел просвечивающие сквозь монеты доски настила. В следующее мгновение монеты исчезли, и под ногами Стоувера засуетилась дюжина черных жуков; старик подпрыгнул и заплясал на месте, давя насекомых. Эскаргот оцепенел от удивления, не в силах рассмеяться напоследок издевательским смехом, который мысленно репетировал все утро. — Золото гоблинов, — пробормотал он.

— Что? — проорал Стоувер. — Убирайтесь прочь, говорю вам! Ваши деньги явно стоят не больше, чем ваша жалкая душа. Теперь убирайтесь, или, клянусь небом, я врежу вам этой щеткой и засажу вас в тюрьму!

Эскаргот попятился — но не от страха, а от непроходящего удивления. Монеты бесследно исчезли. На досках настила валялись раздавленные жуки. Кто такой этот дядюшка Хелстром? Он повернулся и медленно пошел прочь туда, откуда пришел, внезапно перенеся свой гнев с вопящего Стоувера на дядюшку-гнома. Золото гоблинов, да? Амулеты правды. Жизненно важные опыты. Он произведет кое над кем жизненно важный опыт при посредстве дубинки.

— Подождите! — крикнул Стоувер, выходя на проезжую часть улицы.

Эскаргот повернулся и посмотрел на него волком, сохраняя каменное выражение лица. Стоувер отступил на тротуар, явно готовый в любое мгновение юркнуть в таверну и запереть дверь на засов.

— Завтра, — торжествующе сказал старик, — вы можете явиться в контору мистера Смиглза на Сосновой улице. Вам выплатят треть стоимости вашего дома и вашего имущества, — разумеется, за вычетом денег на ремонт и на воспитание ребенка. Вы не заслуживаете ничего. Но женщина, брошенная вами, исполнена решимости заплатить вам, — разумеется, при условии, что вы согласитесь отказаться от общения с ребенком. Раз и навсегда.

Эскаргот испепелил Стоувера взглядом:

— Мы еще увидим, кто на что согласится.

— Вы увидите небо в клеточку! — проорал Стоувер вслед Эскарготу, который побрел обратно на луг. Все его планы рухнули, все его шарики пропали. Сначала гоблины, потом золото гоблинов. Одно с другим увязывалось, верно? Эбнер Хелстром! Стоувер был прав. Эскаргот выставил себя дураком. Он нисколько не сомневался, что половина жителей Твомбли наблюдает за ним сейчас — они пялятся в окна, прикладывают ладони к ушам, чтобы лучше слышать. А как же Лета? Неужели все было спланировано еще много недель назад, когда он впервые увидел девушку в библиотеке Вурцла? Знай Стоувер обстоятельства дела, он сказал бы, что Эскаргот расплачивается за свои грехи, за свой мечтательно блуждающий взор, за свою водянистую душу. И возможно, он был бы прав.

Эскарготу потребовалось полторы минуты, чтобы убедить себя в обратном. Какой бы ни была правда, Стоувер ее не знал. Стоувер был морщинистой жабой, мерзким клопом, гадюкой, назойливым, узколобым, сгорбленным старикашкой, который, к несчастью, действительно мог засадить Эскаргота в Монмотскую тюрьму. Навсегда отказаться от общения с дочерью! Они готовы заплатить, чтобы он от них отвязался, да? Эскаргот яростно пнул куст травы, и от резкого движения тюк с книгами развязался. Тома Дж. Смитерса разлетелись по всему лугу; шелестя страницами, с глухим стуком попадали на землю, усыпанную остатками ложа из сосновой хвои.

Эскаргот пнул куст еще раз, просто со зла. Будь это книги любого другого автора, он бы поплясал на них, попинал бы их, растерзал в клочья, а потом выбросил бы все двадцать пять томов в реку — за одно то, что они поступили с ним так вероломно. — «Почему, — подумал Эскаргот, — он не пошел сначала в лавку Бизла и не потратил деньги на костюм и пару башмаков?» Это солнечный свет превратил золото гоблинов в дрянь, из которой оно и было создано. В темном помещении лавки оно осталось бы золотом. Тогда это стало бы проблемой Бизла. Но Эскарготу слишком не терпелось насладиться корчами Стоувера, вот в чем дело. Да, искатель приключений из него получился хоть куда: обобранный гномом в мятой шляпе, введенный в заблуждение милым личиком, изгнанный из города хозяином таверны и вышвырнутый — подумать только! — из собственного дома женой, которая целых два года бесила его своими пирогами.

Эскаргот наклонился, подобрал с земли книги и снова уложил на одеяло. Когда он выпрямился, кожаный мешочек легко ударил в грудь. Он увязал книги в тюк, торопливо вошел в помещение мельницы и закрыл за собой дверь. Магия не магия — он посмотрит, что это за амулет правды. Скорее всего, вещица ничего не стоит. Конечно, она ничего не стоит. Иначе и быть не может. Вероятно, там окажется пара заводных щелкающих челюстей. Лета со своим мнимым дядюшкой наверняка сейчас помирает со смеху. Эскаргот распустил ремешок на мешочке и вытряхнул на ладонь увесистый амулет. Это был камень — округлый сероватый камень, испещренный прожилками аметиста и кварца, с вырезанным на нем глазом с полуприкрытым веком, который, казалось, вот-вот подмигнет.

С виду камень, безусловно, походил на волшебный амулет, ничего не скажешь. Однако оставалась вероятность, что это амулет гоблинов, изготовленный потехи ради. Возможно, он даже представляет опасность. Но с какой стати, подумал Эскаргот, Лете или гному желать ему зла? Похоже, они хотели единственно похитить у него шарики для неких непонятных целей. По крайней мере, прошлой ночью он не видел никаких страшных снов, только подернутое туманной дымкой лицо. Лицо гнома, вот чье. Лицо странного дядюшки Хелстрома. Ну конечно. Последняя мысль немного испугала Эскаргота. Кто же такой этот дядюшка, со своим табаком из водорослей и окованным медью посохом, выбивающим искры из земли? Надо полагать, какой-то чародей! А подписанный том Смитерса! Проклятье! Лета улизнула с подписанным томом Смитерса, оставив взамен камень, украшенный дурацкой резьбой.

Эскаргот положил амулет на подоконник маленького окна, выходящего на реку. За окном на легком ветру медленно вращались крылья мельницы, пролетая мимо одно за другим.

— Скажи мне, амулет правды, правду или ложь пишет Дж. Смитерс в своих книгах? — Амулет правды лежал на подоконнике, залитом солнцем. Эскаргот попробовал еще раз: — Каково настоящее имя Эбнера Хелстрома? — Ничего не происходило. — Какого цвета у меня рубашка? — спросил Эскаргот. — Она прямо перед тобой, амулет правды. — Камень молчал. — Я круглый дурак, — сообщил Эскаргот амулету. — Я потерял все, что имел и хотел иметь; и если ты хочешь знать правду, в половине случившегося виновато мое тщеславие. Больше чем в половине. Именно мое тщеславие.

Он взял амулет и положил его обратно в мешочек. Он остался с никчемным мертвым куском камня. Он будет носить его на шее всю жизнь, решил Эскаргот, как постоянное напоминание о горьких плодах тщеславия. Он станет великим праведником и будет странствовать по дорогам вдоль реки, худея, питаясь червями, посыпая пеплом голову. Нарисовавшаяся в воображении картина внезапно показалась Эскарготу смешной и нелепой. Казалось, даже башмаки смеялись над ним, с самым пренебрежительным видом высовывая свои языки. Старый горбатый Стоувер со своими молитвенными собраниями, жена с ее драгоценными пирогами, Вурцл с саламандрами — по всей видимости, все они, заключил Эскаргот, родились на свет, чтобы выкидывать разные коленца на потеху богам. И дядюшка Хелстром, хмуро подумал Эскаргот. Ладно, сам он больше не станет откалывать никаких штук. Он отправится вниз по реке, вот что он сделает, как только получит деньги от адвоката Смиглза. Возможно, он возьмет с собой Энни, наплюет на закон. Они могут пуститься за ним в погоню, коли пожелают, но это будет поистине жаркая погоня. А если он случайно встретится с дядюшкой Хелстромом, волшебник он или нет, то расквасит коварному гному нос.

Эскаргот повесил мешочек на шею, застегнул рубашку и отправился в лес за сосновой хвоей для нового ложа. Но на полдороге он отказался от своего намерения. Он вообще не ляжет спать сегодня ночью. Всю ночь он будет строить планы дальнейшей жизни. А завтра утром он заберет у Смиглза свои деньги, купит лошадь и съестные припасы, доедет по тянущейся вдоль реки дороге до Города у Высокой Башни и остановится там в гостинице. Если кто-нибудь там знает Эбнера Хелстрома, Эскаргот незамедлительно отправится к гному. А если нет, значит, вся эта история послужит для него хорошим уроком, верно? Эскаргот вытащил из тюка «Каменных великанов» и зашагал к реке.

Погода в тот вечер была не такой, какой обещала быть. Солнце, с утра взошедшее во всем своем великолепии, подернулось дымкой и потускнело, и снова еще до наступления темноты над рекой поднялся туман, и погруженный в вечерние сумерки мир словно замер в тревожном ожидании. Когда Эскаргот поймал себя на том, что напряженно щурится и наклоняет книгу то в одну сторону, то в другую, силясь рассмотреть строчки в тусклом свете, он сдался. Он снова чувствовал в воздухе нечто странное. Возможно, дело было в том, что стояла осень; а возможно, и в том, что приближалась ночь Хэллоуина. Луна медленно поднималась над темной стеной леса, то появляясь в разрывах туманной пелены, то вновь исчезая. А один раз, когда Эскаргот случайно посмотрел на небо, какая-то тень мелькнула на фоне бледного лунного диска, вероятно, летучая мышь. Но тень походила скорее на ведьму на помеле, нежели на летучую мышь.

Эскаргот на мгновение задался вопросом, что именно он увидел там, но сразу вернулся к мыслям о маленькой Энни. Он мог тайно проникнуть в дом и умыкнуть завернутую в одеяльце малышку. Наплевать на все висячие замки, навешенные на дверь женой. Ему ничего не стоит взять с собой в путешествие столь легкую ношу, и дочка достаточно любит его стряпню, чтобы оставаться пухленькой. Эскаргот улыбнулся при воспоминании о том, как лихо она уплетает овсяную кашу, не обращая ни малейшего внимания на попадающиеся комки. Когда она подрастет, у нее будут мозолистые ножки и глаза, зоркие, как у сокола. Она научится определять время по ветру, станет понимать эльфийские наречия и нечленораздельное верещание гоблинов. Что из нее получится, коли она вырастет в Твомбли, под бдительным присмотром великого и могучего Стоувера? Эскарготу даже думать об этом не хотелось. Он должен выкрасть девочку. Другого выбора у него нет.

Разумеется, на первых порах придется нелегко, ведь она еще такая маленькая. В конце концов, впереди у него трудные дороги, полные опасностей — и весьма нешуточных. Что он станет делать, если на полпути к Городу у Высокой Башни встретится с гномом или с той самой шайкой гоблинов, которая напала на него неделю назад? Ему придется действовать быстро, а с ребенком на руках он вряд ли сможет действовать достаточно быстро. Что же он станет делать тогда? Положит малышку под куст, словно ежа? А если она попадет в руки гоблинов, когда ее отец будет лежать, истекая кровью, на дороге? Что тогда?

У Эскаргота прямо голова пухла. Слишком много разных «если» приходило на ум. Он сидел, подперев кулаком подбородок, и смотрел на темную реку. Она все так же несла свои воды к океану, не замечая Эскаргота, нисколько не озабоченная бедами людей на своих берегах. Нет, он должен плыть по течению, вершить свой путь вместе с рекой. Возможно, ему на роду написано одиночество. Порывистый ветерок, холодный и резкий, дунул Эскарготу в затылок. Он зябко поежился и поднял ворот куртки, но холод проникал сквозь одежду, словно дело было вовсе не в ветре, а в зловещем присутствии чего-то или кого-то, стоявшего в гробовом молчании у него за спиной. Эскаргот сидел скованный страхом, почти готовый ощутить прикосновение к своему плечу, холодное дыхание на щеке. «А-а-а!» — завопил он, резко оборачиваясь и отскакивая от бревна на скользкий берег. Он заскользил к воде, уцепился за ветку и упал на одно колено в тину. Позади него ничего не было — никакой старухи с белесоватыми глазами, опирающейся на клюку. Что бы там ни излучало зловещие волны минуту назад, оно бесследно исчезло.

Эскаргот осознал, что дрожит всем телом. А когда он попытался трясущейся рукой натянуть кепку пониже, то лишь сорвал ее с головы и уронил в водоросли. А что бы произошло, мрачно подумал он, если бы здесь действительно кто-нибудь появился, тем более будь с ним маленькая Энни? Наверное, в приступе страха он бросил бы малышку в реку.

На лугу в тумане вспыхнул свет фонаря. Эскаргот поморгал, подумав поначалу, что по берегу разгуливает рыба-туманка. Но то была не рыба-туманка. Яркий, как рождественские огни, свет лился со стороны Вдовьей мельницы, хотя, насколько Эскаргот знал, никто, кроме него самого, никогда не наведывался на заброшенную мельницу. Несколько мгновений он смотрел на огонь, ожидая, не заколышется ли он, не придет ли в движение. Возможно, кто-то вышел на луг и заглянул на мельницу — в поисках Эскаргота, не иначе. Может, это дядюшка Хелстром, подумал он, прищуривая глаза. С учетом всех обстоятельств, он не испытывал особого желания встречаться с гномом туманной ночью.

Но он должен посмотреть, что там, верно? Если, скажем, это шайка разбойников или бесчинствующих гоблинов, он поднимет тревогу. Эскаргот переполз через бревно и прокрался по травянистому склону к мельнице, низко пригибаясь к земле и напряженно вглядываясь в туман. Он слышал тихий скрип бесцельно вращающихся на легком ветру решетчатых крыльев ветряка, отсоединенных от механизма зубчатой передачи, заржавевшего и развалившегося на части в прошлом году. Свет мерцал и дрожал, словно фонари были без стекол или словно свет источали и не фонари вовсе, а штук сто свечей, пламя которых трепетало на ветру, дующем в разбитое окно.

Порывистый ветерок пролетел над лугом, на мгновение разорвав туманную пелену. Эскаргот упал на живот на мокрую траву, частично скрытый склоном холма. На мгновение он увидел небо на востоке, окрашенное в пурпурный цвет зари, и россыпь бледных звезд, мерцающих и постепенно меркнущих в преддверии рассвета. Пока туман не сгустился вновь и не застил от взора мельницу, Эскаргот медленно приподнялся на руках и вытянул шею. Вполне возможно, он увидит кого-нибудь в окне. Если там окажется дядюшка Хелстром, он… Ну, он не знал толком, что он тогда сделает. Но Эскаргот увидел в окне лишь фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз и рта, растянутого в ухмылке. Перед ним со свистом проносились длинные крылья ветряка, которые словно рубили на кусочки лучи света, исходящие изо рта и из глаз тыквенной головы. Было непонятно, почему фонарь обращен в сторону луга. Разве для того только, чтобы привлечь к мельнице кого-то? Был ли то сигнальный огонь? Эскаргот решил держать ухо востро: кто знает, какие существа скрываются в ночной тьме? Он пополз вперед, вновь скрытый покровом тумана.

С мельницы донеслись приглушенные голоса. Послышались сдавленный смех, потом предостерегающее шиканье, и бормотание возобновилось, порой звуча чуть громче, порой совсем стихая. Определить, сколько всего голосов тихо переговаривались и хихикали там, не представлялось возможным, — самое малое, три. Наконец Эскаргот заключил, что голоса — низкие и хриплые — принадлежат мужчинам, но тотчас переменил свое мнение и решил, что они принадлежат женщинам, вероятно ведьмам. Один голос, впрочем, был чуть выше остальных знакомый голос, очень приятный, по правде говоря.

Эскаргот застыл на месте. Он узнал голос. Он должен заглянуть в окно. На мельнице имелось еще одно окно, на втором этаже, но добраться до него по скользкой дощатой стене не представлялось возможным за отсутствием опор для рук и ног — разве только он вскарабкается по одному из крыльев ветряка. Но он выдаст свое присутствие шумом. Они застукают его на полпути, совершенно беззащитного. Если его обнаружат внизу, на земле, он сможет по крайней мере дать деру.

Эскаргот пополз вперед, радуясь, что туман приглушает шорох травы и опавших листьев на лугу. Он прижался ухом к стене под подоконником, но не услышал ничего, кроме тихого напевного бормотания на гортанном наречии, понимать которое он не желал. Подняв глаза, Эскаргот увидел на подоконнике, рядом со светящейся тыквой, черного кота, пристально смотревшего в ночь. Он сжался в комок, не сводя взгляда с животного. Пугать его не стоило. Вероятно, не стоило и привлекать к себе его внимание. Похоже, кот наблюдал за крыльями мельницы, приводимыми в движение легким ветром, так же зачарованно, как наблюдал бы за бумажным бантиком, пляшущим на веревочке.

Затем кот стремительным прыжком преодолел четыре фута, отделявшие его от крыльев ветряка, вцепился когтями в потрескавшуюся от времени решетчатую лопасть и взмыл вместе с ней в туман… Эскаргот следил за пролетающими над головой крыльями мельницы — первое, второе, третье, четвертое, пятое; вскоре он начал считать по следующему кругу. Кот исчез, — вероятно, рыскал по верхнему складскому помещению в поисках мышей.

Эскаргот подполз к самой стене, не забывая о лопастях, вращающихся у него за спиной. Еще не хватало, чтобы одна из них размозжила ему череп. Он поднялся на ноги, держась за подоконник, и заглянул в окно. Там горело с полдюжины фонарей из тыкв, расставленных по периметру помещения. Посреди комнаты на земляном полу сидели, подогнув под себя ноги, три ведьмы, поочередно бросавшие огромный костяной кубик на украшенную резьбой доску. Леты среди них не было. Но Эскаргот не сомневался, что услышал именно ее голос среди прочих. Подле закрытой двери на куче горящего хвороста стоял железный котел. Дым костра смешивался с паром, поднимавшимся от котла, и в воздухе висело розовое облако, из которого, по мере конденсации пара, обратно в котел падали капли, похожие на кровавый дождь. У двери стояли четыре помела.

Одна из ведьм была чудовищно толстой, с мясистым лицом и заплывшими жиром глазами. Она сидела на полу — ни дать ни взять, слишком туго набитая тряпичная кукла в бесформенном балахоне — и пальцами, похожими на жирных червяков, шевелила над кувыркающимся по доске кубиком. Рядом с ней лежал кожаный мешочек — кожаный мешочек Эскаргота! На землю из него выкатилось несколько шариков.

— Эй! — от неожиданности крикнул Эскаргот, страшно удивленный и исполненный решимости вернуть свой мешочек.

Толстая ведьма широко ухмыльнулась, словно обрадовалась, что он заглянул на огонек, словно ждала его. Она взяла один из шариков, немного полюбовалась им при фонарном свете, а потом бросила в котел, который громко зашипел, задымился и выпустил к потолку облако вонючего пара; оно закружилось по маленькому помещению, распространяя тошнотворный запах крови.

Эскаргот отпрянул, случайно столкнув фонарь с подоконника в комнату. Он услышал глухой удар тыквы о земляной пол как раз в тот миг, когда одно из крыльев мельницы пронеслось у него за спиной, ободрав ему затылок и задев по уху. Следующая лопасть, подгоняемая внезапным порывом ветра, подхватила Эскаргота за куртку сзади, и торчащие прутья обломанной решетки, словно пальцы, вцепились ему в воротник и в волосы.

Не успев даже крикнуть, Эскаргот взмыл по широкой дуге вверх — вслед за котом, проделавшим тот же путь чуть ранее. Он судорожно шарил в воздухе заведенными назад руками, пытаясь ухватиться за хлипкую решетку крыла. Безусловно, эта штука должна остановиться под тяжестью его тела — либо остановиться, либо просто-напросто обломиться. Он покатится вниз по склону холма со свернутой шеей. Эскарготу удалось упереться пяткой в одну из перекладин решетки и схватиться правой рукой за планку над головой. Выскользнуть из куртки будет нетрудно, но он сильно сомневался, что захочет сделать это, — по крайней мере, пока не опустится чуть ближе к земле.

Поэтому он продолжал судорожно цепляться за крыло, которое набрало скорость на спуске и чуть замедлило движение на подъеме; из мельницы доносился кудахтающий смех. Перекладина у него под ногой хрустнула; пятка проломила перекладину, уперлась в следующую и проломила ее тоже. Куртка затрещала, и Эскаргот сполз на дюйм ниже, чувствуя мучительный приступ тошноты. Крыло вновь достигло высшей точки и стремительно полетело вниз, к лугу. Эскаргот непроизвольно вскрикнул, ожидая, что сейчас разобьется в лепешку о землю. Потом он вновь взмыл вверх с сильным порывом ветра, который, казалось, внезапно превратился в ураган. Туман завивался тонкими струйками вокруг его головы, постепенно бледнея и рассеиваясь, а он кружил все быстрее и быстрее, оборот за оборотом; луг, лес, холмы и красное зарево заката вихрем проносились у него перед глазами, сливаясь в одно расплывчатое пятно. Наконец, одуревший от головокружения Эскаргот, подвешенный к крылу мельницы за ворот куртки, нелепо вздернутой к плечам и шее, резко остановился на самом верху, прямо напротив окна на втором этаже.

Там на дощатом полу сидел кот, сжимавший в лапах съежившуюся от страха жирную мышь. Он играл с ней — то выпускал из когтей, то подхватывал зубами, — а потом вдруг вперил взор в болтавшегося за окном Эскаргота, который в ужасе таращился на кота, теперь ясно понимая, что фонарь из тыквы и в самом деле выставили на окно внизу, чтобы привлечь к мельнице кого-то: Эскаргота. Кот пошел рябью, расплылся, задрожал, увеличился в размерах, снова сократился — а потом в мгновение ока превратился в Лету, которая сидела на полу, держа в руках подписанный том Дж. Смитерса, изодранный и грязный, с оторванным переплетом, висевшим на нескольких длинных нитках. Потом она опять обернулась котом, трясущимся от беззвучного смеха, сжимающим в зубах мышь. Крылья мельницы дрогнули, пришли в движение и сделали еще один оборот; а когда Эскаргот вновь завис напротив верхнего окна, он увидел ухмыляющуюся Лету, в глазах которой отражался красный свет зари. Она опять вся пошла мелкой рябью, замерцала и превратилась в черного кота, а потом — в сгорбленную старуху с белесоватыми глазами и седыми волосами, похожими на паутину.

Куртка треснула в последний раз, и крыло ветряка изогнулось под тяжестью Эскаргота, когда он ухнул вниз, судорожно шаря руками по сторонам в отчаянной попытке уцепиться за что-нибудь, пробивая пяткой хрупкие перекладины решетки одну за другой. Он сорвался в пустоту, налетел на следующую лопасть, проскользил по ней и рухнул на землю. Потом он вскочил на ноги и во весь дух помчался через луг к дороге, навстречу милым сердцу огням городка Твомбли. Эскаргот не имел ни малейшего желания оглянуться назад и, вполне возможно, превратиться в камень под действием колдовских чар. Он бросился прямиком к дому Смиглза и безостановочно колотил кулаками в дверь, пока старый Смиглз, в ночной рубашке и колпаке, с растрепанными седыми волосами, не распахнул дверь с проклятием.

— Завтра уже настало, — выдохнул Эскаргот. — Давайте мои деньги.

К тому времени когда у него перестала кружиться голова, Эскаргот уже успел проскакать не одну милю по дороге вдоль реки на непокладистой лошади, купленной слишком поспешно и слишком дорого. Тянувшийся по правую руку лес казался мрачным и темным; земля под дубами и кустами болиголова была усыпана красно-коричневыми листьями и утыкана трухлявыми пнями. Солнце еле ползло по небу, словно изнывая от усталости и собираясь нырнуть в реку; время от времени на него наплывали медлительные облака, и тогда дневной мир погружался в полумрак.

Эскаргот был голоден. Даже засоленная рыба, которую он выбросил на луг (когда это было, неужели только позапрошлой ночью?), начинала казаться ему крайне соблазнительной. Дважды он останавливался, чтобы набрать ягод, но стояла поздняя осень, и ягоды были сморщенными или совсем мелкими, возможно, они спасали от голодной смерти, но простой голод не утоляли. Среди прелой листвы и пожухлой травы, устилавших землю под деревьями, во множестве росли грибы, и будь у Эскаргота, например, немного масла и чеснока… Но масла у него не было, как не было и ни малейшего желания жевать сырые грибы. Он хотел жареного мяса с картошкой или мясного пирога с миской соуса.

Много недель по дюжине разных причин Эскаргот собирался покинуть Твомбли. И вот теперь его выгнали из города — по крайней мере, так казалось — и в довершение ко всему выгнали голодным. Когда он наконец принялся обдумывать последние события, все случившееся показалось ему не лишенным смысла. Вполне вероятно, все напасти последнего времени насылались на него с некоей целью. Во всяком случае, его бегство из города явилось результатом всех предшествующих преследований и притеснений. Ведьмы отлично справились с делом, напугав его до полусмерти и заставив покинуть город, но куда он бежит? Вниз по реке, по следам гнома и старухи — или Леты? Или обеих? Или всех троих? У Эскаргота путались мысли.

В глубине души он не верил, что Лета — ведьма, что она и слепая старуха — один и тот же человек. Но зрелище, прошлой ночью представшее перед ним в окне мельницы, убеждало в обратном. «Вполне возможно, всеми своими сомнениями я обязан единственно моему тщеславию», — подумал Эскаргот. Он определенно предпочитал верить, что вовсе не явился жертвой розыгрыша, что редкие, но восхитительные знаки внимания Лета оказывала ему совершенно искренне.

Он взял с собой мешок с одеждой и съестными припасами, купленными на деньги, полученные за дом. Свои книги Дж. Смитерса он отдал профессору. Эскаргот случайно встретился с ним в городе рано утром. Профессор возвращался с реки, где собирал водоросли для аквариума и обнаружил кустики гомункулусовой травы в маленькой заводи в двух милях от деревни. Немного, конечно, но с полдюжины ростков пошли в семя, и сквозь тонкие полупрозрачные стенки стручков уже можно было рассмотреть расплывчатые очертания человечков-невеличек. Вурцл собрал достаточно ростков для исследования, а потом столкнулся на дороге со странным гномом в мятой шляпе с опущенными полями. Гном щедро заплатил за гомункулусовую траву и шутливо заявил, что собирается размолоть крохотных человечков в порошок и употребить в качестве табака.

Профессор Вурцл продемонстрировал Эскарготу мешочек с золотыми монетами, который и предложил за книги Смитерса. Но Эскаргот нисколько не сомневался, что монеты, извлеченные из мешочка, смогут пригодиться разве только Стоуверу, который с удовольствием еще раз проделает физическое упражнение, состоящее в топтании жуков. Поэтому он отдал книги профессору во временное пользование — все, кроме «Каменных великанов» — и погнал коня вдоль реки в сторону Города у Высокой Башни, чувствуя все еще слишком высокую концентрацию колдовских чар в воздухе, чтобы сидеть на месте сложа руки. По дороге он никого не нагнал и ближе к вечеру поехал неспешной рысью, раскачиваясь в седле и предаваясь невеселым размышлениям.

Если он поедет достаточно быстро, то поспеет на побережье к празднику урожая. Скорее всего он не найдет там ничего, что помогло бы раскрыть хоть одну из тайн, но тогда у него появится хотя бы цель путешествия. Дома у него больше нет. Это ему дали понять очень ясно. Когда он вернется в Твомбли если он вернется в Твомбли, — маленькая Энни даже не вспомнит, кто он, собственно, такой. Вопрос стоял так: либо он похитит девочку, либо оставит ее в покое. Оставить малышку в покое было благоразумнее. Вне всяких сомнений. Уводящая вдаль дорога — не лучшее место для ребенка. А что касается перспективы вырастить из Энни дитя природы, умеющее определять время по ветру, то, вполне вероятно, дети природы — всего лишь невежественные грязные существа с сухими ветками в спутанных волосах. Ребенок должен ходить в школу, играть с друзьями и слушать сказки на ночь.

Или правда в том, что Эскаргот не очень-то и хотел взять дочь с собой? Он бы точно не поспел в Город-на-Побережье к празднику урожая, будь с ним Энни. А куда приведет его дорога странствий после побережья? На Очарованные острова? В Белые горы? Он должен сделать свое дело — вот в чем правда; и Энни ему здесь не помощница. Эскарготу хотелось, чтобы правды было поменьше. Чем больше правды открывалось, тем больше сомнений возникало.

Посему мысль о цели путешествия выступила на первый план, стала более существенной, чем мысль о родном доме на холме над городом, который в последние недели уже начал превращаться, подобно золоту гоблинов, в некий смутный и чуждый образ. Единственной реальной связью Эскаргота с Твомбли теперь оставались книги Смитерса, отданные во временное пользование профессору Вурцлу. Однажды он вернется и заберет их. К тому времени он будет носить черную повязку на глазу и бороду; он явится в городок в экзотических лохмотьях и треугольной шляпе с поднятыми полями. Он навестит Энни и узнает, как она поживает.

В настоящее время, однако, Эскаргота тянуло в Город-на-Побережье. Там, по крайней мере, он сможет получить некоторое представление о том, насколько достоверны рассказы Дж. Смитерса о празднике урожая. Эскарготу слабо верилось, что там действительно сжигают ведьм. Такого рода вещи казались невероятными. Но с другой стороны, в последнее время произошло достаточное количество вполне невероятных событий.

Вскоре после четырех часов пополудни воздух посвежел, тени почернели и удлинились, а дувший с реки ветер стал достаточно холодным, чтобы у Эскаргота застучали зубы. Придорожная вывеска сообщила, что он находится еще в целых двадцати милях от Города у Высокой Башни и что в миле от реки, по пути к Маквикеру, находится трактир. «Наемные комнаты в „Раздавленной шляпе“», — гласила вывеска, под которой на медных крючках болталась грубо вырезанная из дерева широкополая шляпа с лентой, выведенной краской вокруг приплюснутой тульи. Означенный постоялый двор находился в миле от дороги. Возникла дилемма: переночевать в трактире или провести ночь на голой земле, мучась от голода и постоянно поглядывая одним глазом, нет ли поблизости гоблинов.

Эскаргот дернул поводья и пустил лошадь рысью по лесной тропе, говоря себе, что, на худой конец, он получит теплую постель и бутылку пива в возмещение всех неудобств. Подъехав на закате к трактиру, он обнаружил, что не в силах перекинуть ногу через коня, чтобы спешиться. Обе его ноги, по всей видимости, затекли за день путешествия верхом. Эскаргот серьезно кивнул стоявшему в ожидании конюху, тупорылому парню в комбинезоне, со ступнями размером с крышку от котла. У того было неприятное, хмурое выражение лица, словно он только что вспомнил о том, как однажды по ошибке выпил стакан скипидара, приняв последний за содовую воду.

Эскаргот попытался перекинуть через коня правую ногу, но безуспешно. Правая нога онемела не меньше левой. Он начал медленно наклоняться в сторону всем корпусом и наконец свалился на траву под действием силы земного притяжения.

Конюх самодовольно ухмыльнулся и кивнул, словно ожидал чего-то подобного. Лошадь двинулась вперед, устремив взгляд на поросший клевером участок лужайки. Эскаргот принял сидячее положение, чувствуя себя страшно глупо.

— На вашем месте я не стал бы подходить к ней сзади, — сказал парень, взяв лошадь под уздцы.

— А что такое? — спросил Эскаргот, сильно сомневаясь, что он вообще когда-нибудь еще сможет «подойти» к чему-либо. Он весь задеревенел, как вчерашняя рыба, и был уверен, что ему придется поглощать ужин стоя.

— Не подходите к ней сзади на близкое расстояние, иначе она может лягнуть вас.

— Лягнуть меня? Зачем ей, собственно, меня лягать?

— Они лягаются забавы ради, эти лошади. — И парень потрепал лошадь по холке, похоже, от души восхищаясь животным, которое лягается забавы ради. Она лягнет вас прямо в ухо, и вы откинете копыта.

Эскаргот отполз на несколько футов в сторону. Он чувствовал себя так, словно только что съехал на заднице с каменистого склона холма.

— Так почему бы вам не отвести ее в конюшню, приятель, чтобы она не болталась в опасной близости от меня?

— И вы ничего не сможете с нее взыскать. Лошадь нельзя последовать в судебном порядке.

— Вы хотели сказать «преследовать», — поправил Эскаргот. — Так уведите животное. Вам ведь именно за это и платят, не так ли? Или в ваши обязанности входит раздавать советы на лужайке?

Он с трудом поднялся на ноги, разбитый и раздраженный, отряхнул колени, а потом снял свои переметные сумы с седла и взвалил их на плечо. Конюх с лошадью скрылся за углом трактира.

Эскаргот направился к трактиру, высокому зданию с множеством затейливых карнизов и балкончиков. Оно стояло на заросшей сорняками лужайке, завалившись набок и одним углом съехав с осыпавшегося, осевшего фундамента. Все здание накренялось в сторону реки; окна и двери сидели в рамах косо, и в широких щелях весело свистел ветер. Почти на всех окнах висели драные занавески, и даже с лужайки было видно, что в последний раз их стирали лет двадцать-тридцать назад, — вероятно, примерно в то же время, когда в последний раз красили стены. Над передним крыльцом висела выцветшая вывеска с надписью «Раздавленная шляпа» — поразительно подходящее название для подобного заведения.

Оно представляло собой полную противоположность уютному, увитому плющом домику, который рисовало Эскарготу воображение. Если в трактире и были другие постояльцы, то они умело прятались. Во всяком случае, никто не сидел на веранде в плетеных креслах, — возможно потому, что у кресел отсутствовали сиденья, от которых местами остались лишь полусгнившие разрозненные ивовые прутья.

У колокольчика на крыльце не было язычка, но сама дверь оказалась приоткрытой, поэтому Эскаргот, предварительно прокричав в щель приветствие, взялся за ржавую дверную ручку и надавил на нее. Перекошенная дверь, плотно притертая к порогу, даже не дрогнула. Он толкнул еще раз, подергал дверную ручку, покричал, а потом с полдюжины раз пнул дверь в самом низу, где она зацепилась за порог; с каждым следующим ударом дверь чуть подавалась внутрь и наконец с грохотом распахнулась. У подножия крутой, завалившейся набок лестницы стоял мужчина, с маленьким срезанным подбородком, в белом фартуке. У него были крохотные тонкие усики, казалось купленные на дешевой распродаже, устроенной погоревшим торговцем.

— Эй, вы, — сказал мужчина с недовольной гримасой, — нечего тут хулиганить.

— Дверь заело, а колокольчик не работает. Я кричал, но похоже, никто меня не слышал.

— Я слышал, разве нет? Вот он я, стою перед вами. Здесь вам не город, приятель.

— Надеюсь, вы простите меня? — спросил Эскаргот, устыдившись, что пинал дверь.

— К чему спешка, спрашивается? Здесь не принято кланяться и расшаркиваться. Здесь вам не город. Я человек бедный.

— Вы правы. Приношу свои извинения и все такое. Никакой спешки. Ровным счетом никакой.

— Тогда ладно, — сказал мужчина в фартуке. — Вам нужна комната, так?

— И ужин, если можно.

— Ужин тоже?

— И то, и другое, — сказал Эскаргот, осматривая неопрятный интерьер трактира.

Все вокруг покрывала пыль, в том числе и мужчину в фартуке. По внимательном рассмотрении оказалось, что мужчина обсыпан мукой и держит в руке измазанную тестом ложку. Эскаргот одобрительно посмотрел на ложку.

— Замешиваете тесто, да? Наверное, печете пирог? — Он улыбнулся. Ссориться не имело смысла. В любом случае мужчина был прав. Ближайший населенный пункт находился во многих милях отсюда. Здесь был не город, где человек может сбегать в лавку Бизла и купить новый колокольчик, когда у старого отвалится проржавевший язычок. Здесь была глухомань, медвежий угол.

— Пирог?

— Ну да, из теста и всего такого. Я подумал, может быть, пирог…

— Крысы, — сказал мужчина, взглянув на ложку, а потом снова на Эскаргота. — Я замешиваю отравленное тесто, которое использую в качестве приманки. Терпеть не могу крыс. — Он внезапно содрогнулся, словно от озноба. — Они изгрызли угол веранды, изгрызли мои кресла. Они сгрызут все, в том числе нас с вами.

Эскаргот медленно кивнул и снова огляделся по сторонам:

— Ладно, забудем о пироге. Сойдет любая еда. У вас не найдется лишней бутылочки эля, а?

— Ни одной, к сожалению. Ни одной. Но есть сидр, если вы пьете сидр. Далеко держите путь?

— В данный момент в Город-на-Побережье. А сидр — это замечательно. Но я бы хотел убрать куда-нибудь свои сумки, прежде чем поужинать.

— Хотите положить какие-нибудь ценные вещи в сейф? Это самое надежное место. Почем знать, кто может остановиться в гостинице вроде моей. Пустынная дорога и все такое. Я дам вам расписку на любую вещь, вверенную моему попечению. Надежно как в банке.

— В любом случае спасибо, — сказал Эскаргот. — А здесь есть постояльцы, кроме меня? Дорога кажется пустынной.

— Ни одного. О чем я и говорю. В нынешнее время путешествовать небезопасно, верно? Гоблины и все такое. И разбойники с большой дороги. Только в прошлый вторник у Маквикера повесили троих таких ребят, но это меньше половины шайки. Кто знает, может, вы тоже из них. Вот почему я держу сейф. Я рассуждаю так: если вы кладете в сейф свои ценности, значит, вы не скроетесь с моими. Но человек, не желающий воспользоваться такой удобной вещью, запросто может оказаться вором, который с утра пораньше улизнет с моим столовым серебром. Улавливаете мысль?

— Это очень умно. — Эскаргот покивал головой. — Мне бы хотелось иметь что-нибудь, что я мог бы положить в ваш сейф. Я бы спал спокойнее, если бы знал, что мои ценности хранятся в надежном месте. Но я не из тех путешественников, для которых изготавливают сейфы. Дайте мне комнату и немного еды, и завтра на рассвете я уеду. К счастью, сегодня я в состоянии заплатить по счету.

— Хорошо, — сказал хозяин трактира, поворачиваясь и направляясь прочь по узкому коридору. — Любая незапертая комната на втором этаже.

На втором этаже царили разруха и запустение: покоробившиеся доски пола, потрескавшаяся штукатурка на стенах. Комнаты, тянувшиеся вдоль открытой галереи, находились примерно в таком же состоянии. Эскаргот вошел в одну и сразу вышел прочь, увидев огромную крысу, которая метнулась в угол и исчезла в норе, прогрызенной в плинтусе. Следующая комната как две капли воды походила на первую, только крысиных нор в стенах здесь вроде не было, поэтому Эскаргот бросил сумку на кровать и сел рядом, задавшись вопросом, а не оказывается ли любая достигнутая цель путешествия чуть менее привлекательной, чем представлялась в самом начале пути?

Он нагнулся, заглянул под кровать и облегченно вздохнул, не обнаружив крыс и там. Он подошел к треснувшему грязному окну, затянутому паутиной, и выглянул на задний двор, где его лошадь щипала траву возле полуразрушенного сарая. Сразу за сараем начинался лес, темный и тихий в сгущающихся сумерках. Сидр. Этого следовало ожидать. Человек скачет по пустынной дороге с рассвета до заката и к вечеру уже готов убить за бутылку эля — даже за бутылку паршивого эля, какой обычно продают в трактирах вроде «Раздавленной шляпы». И что находит покрытый пылью, усталый путник, умирающий от жажды? Сидр и отравленный пудинг для крыс, проживающих в соседней комнате.

Эскаргот снова плюхнулся на кровать, откинулся на спину и вытянулся во весь рост. Он достаточно устал, чтобы заснуть и тем самым избавиться от необходимости беспокоиться по поводу ужина, — неплохой вариант с учетом всех обстоятельств. Но он не собирался позволить хозяину трактира отделаться от него, так ничем и не накормив; а потому пообещал себе, что вздремнет буквально минутку, а потом спустится вниз и зальет в себя немного сидра.

Получасом позже Эскаргот, вздрогнув, пробудился в темноте и рывком сел, ударив ногой по спинке кровати и выбив заменявший ножку угловой столбик, который с громким стуком упал на пол. Ему померещился какой-то шум — словно кто-то гремел дверной ручкой, пытаясь открыть дверь. Но теперь все стихло. Вполне вероятно, он толкнул ногой спинку кровати во сне и проснулся от грохота упавшего столбика — вот и хорошо, ибо в противном случае он бы проспал до полудня. Эскаргот машинально нащупал кожаный мешочек на груди, в котором лежали деньги и амулет правды. Они пребывали в целости и сохранности, — без сомнения, в гораздо более надежном месте, нежели сейф хозяина. Расписка, ну конечно. Только с ней одной он и остался бы поутру; амулет правды и деньги исчезли бы, а у него взамен осталась бы расписка.

Эскаргот зажег масляную лампу, стоявшую у кровати, и вынул из-за пазухи амулет правды. Он с минуту пристально смотрел на него и в конце концов почувствовал себя полным дураком. Как может украшенный резьбой камень говорить правду? Как он вообще может говорить? У него нет рта. Но камень действительно походил на амулет правды — или, во всяком случае, на какой-то амулет. «Возможно, — подумал Эскаргот с внезапным воодушевлением, — он и не должен никому ничего говорить. Возможно, он отвечает лишь на вопросы определенного рода — вопросы, на которые можно ответить только „да“ или „нет“. О чем он спрашивал амулет прежде? Просил обстоятельно высказаться по поводу достоверности рассказов Дж. Смитерса. Разумеется, он ничего не ответил. Чего Эскаргот ожидал от камня, научного доклада?»

Он поставил амулет на маленький столик под лампу. Казалось, камень впитывает желтый свет, словно кирпич воду; вырезанный глаз смотрел пристально и выжидательно. Эскаргот откашлялся.

— Мне следовало взять с собой маленькую Энни? — спросил он, готовясь услышать ответ, который нисколько не хотел услышать. Но камень молча лежал в желтом свете лампы. — Лета ведьма? — Ничего не произошло. Может, на вопросы отвечает глаз? Может, он подмигнет, когда Эскаргот случайно скажет правду? Что… — начал Эскаргот, но тут дверь с грохотом распахнулась, и в комнату стремительно ворвался хозяин трактира с разделочным ножом в руке.

За ним в дверном проеме, злобно щурясь и решительно стиснув зубы, стоял тупорылый конюх в закатанных до колена штанах. Эскаргот хотел схватить амулет, чтобы спрятать в карман, но случайно столкнул камень со столика, и тот откатился к окну. Он бросился за ним и споткнулся об отвалившийся столбик кровати. Он нагнулся, поднял тяжелый обтесанный брусок и пригрозил им хозяину таверны, который предпринял попытку обойти Эскаргота сзади, чтобы тот оказался между ним и конюхом.

— Мы собираемся ограбить тебя! — прокричал хозяин таверны, обнаруживая поразительное прямодушие. — Мы грабим почти всех, кто здесь останавливается, да! А потом избиваем до полусмерти. Последнего постояльца мы отвезли в Маквикер и сказали, что он пытался ограбить нас, и его вздернули как вора. Тебя тоже повесят. Вот увидишь!

Пораженный сей речью, Эскаргот изумленно смотрел на мужчину, держа в руке брусок, словно биту.

— Я это заслужил, — неожиданно для себя согласился он. — И не только это. Я оставил свою дочь на попечение ужасной матери и сгорбленного лицемерного проповедника — и мне ничего не остается, как бежать. Вы понимаете, что это значит?

Хозяин таверны кивнул. Очевидно, он хорошо понимал, что это значит. Конюх тоже кивнул, после чего вошел в комнату и двинулся к кровати, словно собираясь перебраться через нее и наброситься на Эскаргота с другой стороны.

— Я хотел, чтобы твоя лошадь лягнула тебя там, во дворе, — сообщил он, злобно косясь на Эскаргота. — Одна такая лошадь уже лягнула меня. Причем не один раз. Чуть мозги не вышибла. Но я не почувствовал боли — больно стало только на следующий день. Я ненавижу лошадей.

— Я не питаю ненависти к лошадям, — сказал Эскаргот, — но я терпеть не могу свою жену. И не только из-за пирогов. Она целыми днями меня доставала. Сделай то, сделай это. Я не знал ни минуты покоя.

Хозяин таверны сделал выпад, резко выбросив вперед разделочный нож. Эскаргот отпрянул в сторону, и нож прошел мимо живота, лишь распоров рубашку на боку. Он широко размахнулся и треснул хозяина бруском по плечу. Конюх завопил и бросился на него, но Эскаргот ткнул парня концом бруска в грудь, и у того захватило дух от удара. Он рухнул на пол, хрипя и задыхаясь.

— Ой, больно! — крикнул хозяин таверны. Он пошатнулся и схватился за плечо, едва не оттяпав себе ухо зажатым в руке ножом. — Когда-то у меня была жена, и она убежала ночью со странствующим торговцем шляпами. Я нагнал беглецов у реки и дубасил мерзавца, дубасил, дубасил — топтал ногами его и все его паршивые шляпы, пока они не пустились наутек по дороге, вереща, словно кипящие чайники. Эти двое, я имею в виду, а не шляпы. А я вернулся, переименовал свой трактир и поклялся, что изобью еще не одного человека, покуда есть силы. Именно этим я и занимался с тех пор.

Конюх отполз назад на пару футов, опасливо поглядывая то на дубинку в руке Эскаргота, то на полное решимости лицо последнего.

— Сейчас я собью тебя с ног! — крикнул он, бросаясь Эскарготу под ноги. Воспользовавшись моментом, хозяин таверны прыгнул вперед с занесенным ножом, злобно ощерившись и сузив глаза, ставшие маленькими, как у свиньи.

Эскаргот попытался треснуть парня дубинкой по голове, но она была слишком длинной для ближнего боя и потому просто отскочила от пола, а он повалился на спину, яростно отбиваясь ногами от конюха. Левой рукой он схватился за другой конец бруска и вскинул его вверх, навстречу сверкнувшему в полумраке ножу, который вонзился в дубинку посредине. От сильного толчка она обрушилась на затылок парню, а нож вырвался из руки хозяина таверны. Эскаргот откатился в сторону, неловко ударив себя дубинкой по колену, а потом втиснул ее между собой и навалившимся сверху конюхом, который в попытке укусить его за плечо яростно терзал зубами ткань куртки.

— Я ненавижу тебя! — завопил парень, отпуская Эскаргота. — Я всех ненавижу!

Эскаргот резко отвел дубинку в сторону, с удивлением заметив, что в ней по-прежнему торчит нож. Хозяин таверны прыгнул за ножом, но схватился не за рукоятку, а за лезвие и завопил от боли. Эскаргот проворно отполз к окну, наткнувшись локтем на спасшийся бегством амулет правды.

— Я вам мозги вышибу! — крикнул он, угрожающе размахивая дубинкой.

Хозяин таверны, придерживая левой рукой порезанную правую, в ужасе отпрянул назад.

— Хватай его, Граймс! — взревел он.

— Сам хватай! — проорал конюх.

— Я давно хотел зарезать тебя в твоей постели! — провизжал хозяин таверны.

— Не думай, что я не обкрадывал тебя потихоньку с тех самых пор, как стал служить в твоем мерзком трактире! — провопил конюх в ответ.

— Я проломлю череп любому, кто встанет у меня на пути, — сказал Эскаргот, решительно направляясь к двери. Он подхватил с кровати свою переметную суму, в последний раз обернулся, чтобы пригрозить дубинкой двум мужчинам, а потом выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице, на прощанье крикнув через плечо:

— Окажите себе любезность, сбрейте свои усы!

Буквально через пару секунд он уже находился во дворе и, подгоняемый страхом и возбуждением, проворно взбирался на лошадь, прислушиваясь, нет ли за ним погони. Но он слышал лишь истерические крики двух мужчин, орущих друг на друга по-прежнему на втором этаже. Эскаргот легким галопом пустился к дороге, бросив столбик кровати на лужайке. Сверху донесся последний вопль, вслед за которым раздался грохот и протяжный вой, резко оборвавшийся.

Эскаргот ударил лошадь пятками по бокам, подстегнул поводьями и поскакал во весь опор сквозь ночную тьму, пока снова не выехал на дорогу у реки и не свернул в сторону Города у Высокой Башни. В конце концов, решил он, в такую ночь хорошо путешествовать, уж всяко лучше, чем останавливаться на ночлег в трактирах. Он дрожал так сильно, что едва сумел вытащить из кармана амулет правды.

Да, ночка выдалась странная, мягко выражаясь. Очевидно, Эскаргота разбудил хозяин таверны, который пытался потихоньку пробраться в комнату и перерезать ему глотку во сне. Приводило в недоумение то обстоятельство, что мужчина счел необходимым громогласно объявить о своих намерениях. Почему, выслушав откровения хозяина таверны, Эскаргот счел нужным завести речь о маленькой Энни? И зачем они обменялись мнениями о своих женах?

Он снова посмотрел на амулет правды, который лежал у него на ладони, тускло поблескивая глазом в лунном свете. Амулет правды, ну конечно! Он не имел ни малейшего отношения к такого рода правде, какую Эскаргот пытался у него узнать. Как раз наоборот, амулет заставил говорить правду его и двух мужчин, которые попали под воздействие волшебных чар, когда вошли в комнату. Эскаргот положил камень обратно в кожаный мешочек и ссутулился в седле, зябко кутаясь в куртку. До Города у Высокой Башни оставалось еще долгих три-четыре часа пути, и когда он доберется дотуда, уже ни в одном трактире не будут светиться окна.

Эскаргот провел ночь в лодке у берега залива Высокой Башни, а утром, помятый и раздраженный, позавтракал яичницей с жареным мясом в Городе у Высокой Башни. Никто там не слышал ни о каком Эбнере Хелстроме — ни один человек. Но гнома в мягкой шляпе с опущенными полями местные жители знали достаточно хорошо, чтобы всякий раз сворачивать в сторону, заслышав впереди постукивание посоха по дороге. Он жил, как сказали они, в каменном замке на горе Высокой Башни, но уехал примерно месяц назад, и с тех пор из труб замка ни разу не шел дым. А один старик в таверне сказал: «Если на свете есть такая штука, как удача, гном убрался отсюда навсегда».

Что же касается Леты, то никто вообще ничего о ней не слышал. С другой стороны, ведьм там было хоть пруд пруди, особенно в эту пору. Близился Хэллоуин, так ведь? Они заполоняли город по ночам, и ни один здравомыслящий человек не выходил из дома после наступления темноты.

Эскаргот ухмыльнулся. «Я бы не отказался столкнуться с одной-двумя ведьмами», — сказал он, понимая, впрочем, что отчасти это пустая похвальба. С одной стороны, он вообще не хотел ни с чем и ни с кем сталкиваться и мечтал об уютной гостиной, горящем камине и закрытых ставнями окнах. Но с другой стороны, ему не терпелось отправиться в путь и ехать под озаренным луной небом вниз по реке, к океану.

Через четыре дня он уже почти достиг цели и скакал легким галопом под моросящим дождиком между двух рукавов устья Ориэли. В слабом ветерке чувствовались запахи соли, морской пены, смолы, устричных раковин и затхлый, дымный запах осени. Дорогу запрудили пешие путники, громыхающие телеги и всадники: все спешили в Город-на-Побережье, на праздник урожая. Группы светлых эльфов, бешено работая веслами, неслись вниз по реке в длинных цилиндрических челноках, которые скользили по воде так легко и плавно, словно летели на полозьях по льду. Незадолго до заката, когда усталая лошадь преодолела длинный трудный подъем, Эскаргот увидел далеко внизу Город-на-Побережье и простирающуюся до самого горизонта серую гладь безбрежного океана.

Это был древний, обнесенный стеной город, который тянулся вдоль изогнутого берега залива подобием полумесяца. На западе стена выступала почти на сорок футов в залив в том месте, где воды Ориэли смешивались с солеными водами океана. Стена местами осыпалась, и на илистых отмелях лежали кучи камней и щебня. Несколько гномов с мастерками в руках ползали, словно жуки, по шатким подмостям, свисавшим со стены, а другие спускали им сверху ведра известкового раствора и камней, предназначенных для починки осыпавшегося волнолома.

С возвышенности, где стояла лошадь Эскаргота, открывшееся взору зрелище напоминало иллюстрацию из книги Дж. Смитерса — город, обнесенный крепостной стеной с многочисленными башенками, вдоль и поперек искрещенный улицами; волны, набегающие на открытый каменистый берег; длинные перистые облака, плывущие по вечернему небу. В заливе, качаясь на волнах, стоял на якоре корабль со свернутыми парусами. Было легко представить флотилию таких кораблей под черными флагами с эмблемой смерти, которые безлунной ночью палят из пушек по высокой городской стене, откуда им отвечают длинные орудия.

Главные улицы Города-на-Побережье расходились от центральной площади подобно спицам колеса, ныряя под арочные каменные мосты, запруженные народом, и выныривая из-под них. Клубы дыма поднимались над сотнями костров, на которых готовили пищу, и, даже находясь в миле от города, Эскаргот чувствовал запах жира и жареной колбасы и острый, пьянящий аромат темного эля в открытых бочках.

Эскаргот дернул поводья, но животное и не пришлось особо понукать. В считанные минуты они спустились с возвышенности, и город скрылся за следующим холмом, чуть пониже предыдущего. В скором времени взору Эскаргота были явлены мощные арочные ворота в стене, выложенной из обтесанного гранита. Он проехал в открытые ворота вместе с полудюжиной других путешественников — жителей Монмота и Города Пяти Монолитов — и через несколько мгновений влился в шумную толпу, текущую между рядами старых, покосившихся домиков, оглушенный криками уличных торговцев и кружащих в небе морских птиц.

Итак, он достиг места назначения. Дальше не было ничего, кроме моря, и хотя отчасти Эскаргота привлекла сюда неуловимая, переменчивая тайна океана, последний еще не стал целью его путешествия. Сначала он хотел увидеть праздник урожая, а потом посвятить месяц исследованию побережья. В самих названиях на географических картах чудилось нечто почти волшебное: Дроздовая бухта, мыс Ламантина, Изумрудный залив. Было бы жаль не увидеть все эти места своими глазами. После этого, вполне вероятно, у него останется еще достаточно золотых монет в кожаном мешочке, чтобы купить билет на шлюп, направляющийся к Океанским островам. А в тропиках, полагал Эскаргот, человек может обойтись и без денег.

Он двинулся к центральной части города, захваченный праздничным настроением ярмарки. Несмотря на прохладный вечер, почти во всех домах, стоявших вдоль улицы, окна были открыты, и люди высовывались наружу, приветственно кричали, махали руками и снова исчезали. Тротуары были тесно заставлены столами и стульями, а на ступеньках крылец вповалку спали люди. Эскарготу внезапно пришло в голову, что найти место в гостинице здесь практически невозможно. Еду и питье он уже нашел в изобилии, но было глупо надеяться, что в городе, наводненном приезжими, отыщется хоть одна свободная постель. Почему он не подумал об этом раньше? Эскарготу не особо хотелось спать на крыльце. И что делать с лошадью? Если бы он остановился в гостинице, то поставил бы животное в конюшню. Но если он просто привяжет лошадь к фонарному столбу и отойдет, то первый же прохожий сядет на нее и уедет прочь. Он продаст ее, вот что он сделает. Зачем ему лошадь? Он же достиг места назначения, верно? В конце концов, по побережью он может запросто путешествовать пешком.

Продать лошадь оказалось проще, чем Эскаргот предполагал. После того как он принял такое решение, ему потребовалось меньше пяти минут, чтобы найти покупателя — торговца гироскопами, который полторы недели добирался досюда из Стутона пешком, но не испытывал ни малейшего желания потратить еще полторы недели на обратную дорогу. К своему удивлению, Эскаргот почувствовал грусть при расставании с лошадью, но он уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться под влиянием сентиментальных чувств, и потому просто потрепал ее по холке, перебросил через плечо переметные сумки и передал поводья новому владельцу. Эскаргот обогатился на сумму, заставлявшую лишь пожалеть о деньгах, которые он сам прежде заплатил за животное, но обрел большую свободу действий, избавившись от части собственности.

— Скажите, а как вы обходитесь? — спросил он мужчину, снова снимая сумки с плеча. — Спите на тротуаре?

— Именно так я и обхожусь. И тротуар становится прежестким через несколько дней. Но мне нет выгоды тратиться на гостиницу. Я с таким же успехом мог бы остаться дома. Это ж не увеселительная прогулка.

— Конечно. Я сам не стал останавливаться в гостинице. Что вы скажете, если оставлю у вас свои пожитки? Я вернусь за ними сегодня вечером или завтра утром. За мной не пропадет.

Парень нахмурился, словно заподозрив Эскаргота в неких недобрых намерениях. Но вроде на это было не похоже. Все-таки человек отдавал ему свои сумки.

— А что в них?

— Только одежда, — сказал Эскаргот. — Посмотрите сами. Я просто не хочу болтаться по городу с ними. Я таскал с собой это барахло две недели и хочу хотя бы на вечер отделаться от него. Что вы скажете?

— Сколько?

— Серебряная полукрона.

— Лады, — сказал мужчина, протягивая руку. Эскаргот пожалел, что дал слишком много. Мужчина согласился более охотно, чем следовало. Но Эскаргот мог позволить себе такие траты. Зачем скупердяйничать? Надлежало проникнуться духом праздника. В конце концов он оставил сумки у мужчины и пошел прочь, взяв с собой лишь кожаный мешочек и экземпляр «Каменного великана». Он предпочитал всегда носить с собой какую-нибудь книгу, просто на всякий случай.

До вечера Эскаргот гулял по городу, наслаждаясь мыслью, что у него нет никакой конкретной цели и что на любом перекрестке он волен повернуть направо или налево, как душа пожелает. Пешком человек может проходить по шесть миль в день, если путешествует не спеша, здесь останавливаясь, чтобы вздремнуть часок на солнышке, там благодушествуя за кружкой эля. Верхом получится быстрее, разумеется. Но он запросто сможет проехать мимо чудесной, залитой солнцем полянки и не испытает особого желания спешиться и открыть книгу. Какая разница, будет ли он в своем путешествии по побережью неторопливо проходить по шесть миль в день или пробегать рысью по двадцать? Пока Эскаргот не видел никакой разницы. Он всерьез взялся за проблему времени, вот что он сделал. И здесь, на улицах Города-на-Побережье, где он мог ничего не делать — или, вернее, мог делать все, что захочет, — он впервые исполнился уверенности, что взял время за горло.

Конечно, в последние несколько недель Эскарготу приходилось тяжело. И если бы ему дали возможность вернуть все — дом, жену, Энни, Твомбли, рыболовную сеть и лесы, по-прежнему спрятанные под бревном на берегу реки, он бы за нее ухватился. По крайней мере, изъявил бы желание вернуть хотя бы часть перечисленного. Впрочем, новые рыболовные снасти он всегда может купить. Сразу за Городом-на-Побережье в море выдавался скалистый риф Эскаргот увидел его двумя часами раньше, когда останавливался на возвышенности над городом; и там наверняка полно разных удивительных заводей и протоков. Кто знает, какие рыбы там водятся? А что касается Энни… она уже осталась в прошлом.

Перед Эскарготом тянулась длинная широкая улица, полная пляшущих людей. Трио гномов трубило в длинные рожки, и эльф в островерхой шляпе пиликал на огромной скрипке, которая издавала ураган звуков, высоких и низких. Вся улица ходила ходуном под зажигательную мелодию, и даже высокие дома, казалось, покачивались и приплясывали в такт. Солнце спускалось все быстрее к стене волнолома, отступая под натиском вечера, и залитая оранжево-красным светом заката улица, казалось, полыхала ярким пламенем. Когда музыка стихала, с моря доносились протяжные стоны туманных горнов, далеких и одиноких, которые словно хотели напомнить участникам праздника о чем-то таком, что они изо всех сил стараются забыть. А потом ураган звуков вновь заглушал тихие вздохи туманных горнов, и улица вновь пускалась в пляс.

На дальнем перекрестке, уже частично затянутом туманной пеленой, дюжина огромных деревянных кукол прыгала во главе веселой шумной процессии. Ярко раскрашенные куклы хитро улыбались, раскланивались, кружились и высоко подпрыгивали, заглядывая в окна второго этажа и на балконы. Эскаргот вместе с танцорами отступил на тротуар, пропуская процессию, и завороженно смотрел на щелкающие деревянные челюсти, хлопающие уши и вращающиеся глаза кукол. Внутри них находились гномы и эльфы, которые бешено манипулировали деревянными конечностями и давили на надутые рыбьи пузыри, верещавшие пронзительными нечеловеческими голосами бесконечные тирады, совершенно дикие и невнятные, но казавшиеся исполненными некоего глубокого и зловещего смысла сейчас, когда бледный туман раннего вечера медленно обволакивал город. Эскаргот пошел вслед за процессией, хлопая в ладоши, притопывая и ухая, и почти сразу оказался посреди танцующей толпы, в которой четыре музыканта продолжали трубить в рожки и пиликать на скрипке как сумасшедшие. Все вокруг плясали, и через полминуты Эскаргот обнаружил, что пляшет вместе со всеми, меняя партнерш одну за другой, подхваченный вихрем музыки, ослепленный яркими огнями, оглушенный треском шутих.

Они направлялись к дворцу на главной площади; процессия увеличивалась с каждой минутой и тянулась почти до самого берега. Из домов выходили люди со снопами пшеничных колосьев, перевязанными красными лентами. По параллельной улице с грохотом двигался огромный рог изобилия, то показываясь на перекрестках, то исчезая за домами. В его обращенном кверху зеве размещалась причудливая композиция из тыкв, кабачков и огородных пугал, сплетенных из кукурузных листьев, — все они крепились между ножками перевернутых сломанных стульев и столов, беспорядочно нагроможденных вокруг гигантских напольных часов, торчавших из этой груды хлама. Угасающее солнце отражалось на треснувшем стекле циферблата, и Эскарготу казалось, будто стрелки часов бешено вращаются, словно отсчитывая годы за минуты.

Шумная процессия вошла под арочный мост, сложенный из обтесанного камня, и на пять минут рог изобилия исчез из вида. Когда же он снова показался, в пляшущей за ним толпе Эскаргот увидел Лету. Он не мог обознаться.

Он начал протискиваться к тротуару, подскакивая на цыпочках и вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше. Огромных размеров женщина в украшенной перьями шляпе схватила его за руки и закружилась с ним в танце. Эскаргот вырвался, наткнулся на трио пляшущих дудочников и чуть не упал. «Эй, поосторожней!» — крикнул один из них, запрыгав на одной ноге и схватившись за носок ботинка. Выскочив на крохотный свободный пятачок тротуара, Эскаргот прокричал извинения в пустоту, а потом бросился в узкий мощенный булыжником переулок и принялся проталкиваться сквозь плотную, судорожно шевелящуюся толпу людей, ритмично дувших в бумажные флейты.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Через пять минут Эскарготу останется положиться лишь на факельный свет, и тогда поиски Леты в толпе станут делом чрезвычайно трудным.

Впереди по извилистой дороге медленно полз в гору рог изобилия, по обеим сторонам которого шли десятки людей в больших двусторонних масках, изображавших румяные младенческие лица; они все кружились, словно волчки, попеременно являя взору то зловещую ухмылку, то плаксивую гримасу, и среди них спотыкаясь шагала Лета, которая растерянно озиралась по сторонам, словно заблудившись. Эскаргот закричал и помахал ей рукой. Но она не обернулась. Она не могла услышать его в таком шуме. Девушка свернула вправо и на мгновение исчезла за покачивающимся рогом изобилия, а потом снова появилась, чтобы тотчас устремиться в темный переулок — бегом, словно спасаясь от преследования. Эскаргот бросился за ней. Она не могла убегать от него. Ведь она даже не знала, что он здесь.

Свернув в темный переулок, Эскаргот пошел медленнее. Он слышал шаги впереди, шарканье ног по булыжной мостовой. Но солнце уже село, и все вокруг затянуло пеленой морского тумана. В спешке и в желании увидеть ее Эскаргот забыл, что Лета не совсем та, кем кажется. И тут он вспомнил, как она явилась ему на мельнице в виде огромного черного кота, а на рассвете обернулась сгорбленной слепой старухой. А изорванный том Смитерса — это он тоже вспомнил. «Нашим жизненным путям, — рассудил Эскаргот в неожиданном приступе смелости, — похоже, суждено пересечься. Так пусть уж они пересекутся сейчас, пока я преследователь, а не преследуемый».

Переулок, изгибаясь, спускался со склона холма, мимо бесконечных заросших кустарником задних двориков, и вечер быстро превращался в ночь. Туман сгущался. Эскаргот замедлил шаг, потом остановился и прислушался. Вместо твердых быстрых шагов Леты теперь впереди раздавалось приглушенное мерное шарканье, словно кто-то медленно и устало брел по переулку — на сей раз ему навстречу. Эскаргот попятился, с трудом подавляя желание развернуться и броситься наутек. «Я доведу дело до конца, подумал он. — Будь что будет, но я сражусь с этими дьяволами, чтобы получить возможность спокойно жить своей жизнью. Нельзя допустить, чтобы они выпрыгивали из-за каждого угла на моем пути».

Туман перед ним завихрился и рассеялся, словно от дуновения неощутимого ветерка, и из него выступила сгорбленная ведьма, которая неумолимо приближалась к Эскарготу, медленно шаркая ногами, тяжело опираясь на клюку и крутя головой из стороны в сторону; казалось, она знает, что кто-то стоит поблизости и наблюдает за ней. Эскаргот прижался спиной к забору и затаил дыхание.

В тумане послышался дробный топот, словно толпа людей бежала по переулку, направляясь к ним. Эскаргот отступил в тень навеса над задней дверью дома и нашарил левой рукой дверную ручку. Дверь оказалась незапертой. В случае чего он потихоньку проскользнет в дом и запрется изнутри. Безусловно, хозяева вышвырнут его за порог, приняв за пьяного гуляку, но лучше уж это, чем… чем что? Он не имел ни малейшего желания выяснять это.

Старуха прошаркала мимо, явно спеша, часто постукивая палкой по булыжной мостовой. Длинная бахрома ее шали вяло трепыхалась подобием мокрой паутины, костлявое лицо ведьмы подергивалось от нетерпения. Крики и топот стали громче, в тумане замерцали факельные огни. Потом из тумана выбежал дядюшка Хелстром, за которым гналась целая орава людей, размахивающих факелами, вилами и веревками, свернутыми в кольца. В зубах гном сжимал зажженную трубку, набитую, несомненно, хрупкими косточками человечков-невеличек.

Дядюшка Хелстром спасается от погони! События принимали интересный поворот. Но затем стало ясно, что гнома никто не преследует. Наоборот, он сам возглавлял погоню за старухой. Люди окружили ведьму, злобно рыча, крича и толкаясь. Она успела испустить возмущенный хриплый вопль, но они тотчас набросились на нее, повалили на землю и связали, а потом подняли и положили на плечи двум мужчинам, которые, по приказу гнома, двинулись впереди оравы вверх по переулку, к шумной оживленной улице. Старухина клюка со стуком упала на мостовую и разлетелась на щепки, растоптанная сотней ног. Эскаргот пошел следом за толпой, преисполненный удивления и недоумения.

Рог изобилия вывезли на широкую площадь. Над ней возвышался дворец, серые каменные стены которого терялись в висящем над землей тумане. Повсюду прыгали и мерцали тысячи факельных огней, и улицы, расходившиеся от площади, словно спицы от ступицы колеса, были запружены толпами, медленно продвигавшимися вперед и приплясывавшими на ходу в такт музыке, на удивление ритмичной и мелодичной для плода совместного творчества сотен разрозненных музыкантов. Энергично работая локтями, Эскаргот выбирался из переулка вслед за оравой, перед которой расступалась толпа. Вне всяких сомнений, они направлялись к центру площади, и Эскаргот начал понимать зачем. Ему это совсем не понравилось.

Из тени, сгустившейся под стенами дворца, выступили четыре деревянные куклы, чуть раньше возглавлявшие праздничное шествие. Одна из них явно изображала гнома с трясущейся козлиной бороденкой и заткнутым за пояс топором. Другая представляла собой эльфа — тощего, широко ухмыляющегося, в остроконечном матерчатом колпаке. Третья имела обличье веселого долговязого факельщика с корзинкой фруктов за спиной, а четвертая — мужчины в кожаных ботинках, куртке лавочника и в очках. Позади них прыгал гоблин с пылающими волосами из початков кукурузы, который низко кланялся собравшимся на площади, открывая и закрывая глаза.

Первые четыре куклы взяли длинные факелы, горевшие на стене дворца, и расхлябанной походкой направились к рогу изобилия, оказавшемуся при ближайшем рассмотрении конструкцией почти прямолинейных очертаний — все соединенные встык под разными углами бруски закручивались подобием причудливой винтовой лестницы, ведущей к зеву, набитому странным осенним хламом. Факелы опрокинулись, проливая горящее масло на сухое хрупкое дерево. Кукла-гоблин запустила руку в груду предметов, сильно тряхнула большой деревянный стул, сооруженный из толстых веток, — и десятки тыкв посыпались на мостовую, раскалываясь и рассыпая по площади леденцы и мелкие монетки. Толпа радостно завопила, заволновалась. На боковой стенке рога изобилия отворился люк, и оттуда бесконечным потоком хлынули тыквы, набитые леденцами и монетками, и эльфийские ракеты, которые ослепительно вспыхивали при ударе о землю, выбрасывая в ночь снопы разноцветных искр.

В считанные мгновения пламя охватило всю огромную конструкцию рога изобилия. Деревянный гоблин выпрямился и обвел площадь странно мерцающими стеклянными глазами. Похоже, он увидел слепую ведьму, — связанную, безмолвную, вознесенную над толпой, словно жертвенное животное. Он наклонился, выхватил старуху из рук радостно вопящих людей и усадил на огромный стул, будто тряпичную куклу. Она повернула голову и уставилась пустыми глазами на огонь. Эскаргот протиснулся между свистящими и улюлюкающими мужчинами и оказался прямо перед погребальным костром. Языки пламени ползли вверх, и скоро подол пыльного балахона ведьмы начал дымиться и тлеть. На лице старухи плясали жуткие багровые отблески, и на один кошмарный миг Эскарготу показалось, что мутно-белая пелена слепоты спала с ее глаз и она посмотрела на него зрячим взором, полным безысходного отчаяния и тоски.

Эскаргот вздрогнул и попятился. Смитерс не лгал. Не лгал ни единым словом. Все было здесь: огромные неуклюжие куклы; факельные огни; странное колдовское пение рожков и флейт в тумане; полыхающие снопы пшеницы; озаренные светом огня лица тысяч людей, наблюдающих за происходящим со смешанным чувством удивления и страха. Смитерс видел все это — все, кроме одного последнего, непостижимого и ужасного момента: очертания ведьмы в мареве раскаленного воздуха вдруг задрожали, расплылись на мгновение, а потом снова стали отчетливыми, и Эскаргот увидел в кольце огня Лету, связанную и беспомощную, которая смотрела на него умоляющим взглядом.

Эскаргот прыгнул вперед. Он не успел ни о чем подумать — просто прыгнул вперед, схватился за окованное железом колесо телеги и полез наверх, к полыхающему костру. Мощная волна жара накатила на него, и он на миг потерял равновесие. Кто-то вцепился ему в ногу; он оглянулся и ударил мужчину пяткой в лицо, а потом вырвался и подлез под рог изобилия, уже объятый пламенем снизу. Эскаргот рванулся вперед и, нашарив ногой опору, подтянулся и забросил один локоть на край конструкции, всего в десяти дюймах от передних ножек стула. Прямо над ним болталась нога — нога Леты. Он дотянулся до нее и поймал за щиколотку, бессвязно крича что-то в бушующее пламя, а потом рывком подтянулся повыше, пытаясь ухватиться за ногу девушки покрепче, но тут кто-то набросился на него сзади. Обернувшись, Эскаргот увидел прямо перед собой сморщенное очкастое лицо куклы-лавочника, изнутри которой послышался бесплотный голос, провопивший: «Отпусти! Отпусти сейчас же!»

Кто-то сидел внутри куклы и орал на него. Эскаргот вцепился в лодыжку девушки мертвой хваткой. Если они стащат его отсюда, то стащат вместе с Летой. Они разобьются о мостовую, но лучше уж разбиться, чем позволить Лете сгореть заживо. «Тащи!» — крикнул он кукле в лицо, а потом вдруг почувствовал, что летит вниз, сжимая в руке лишь тлеющий башмак.

Эскаргот рухнул в толпу орущих, размахивающих руками людей и несколько мгновений лежал неподвижно, придавленный к земле торсом куклы. Он слышал, как гном изрыгает проклятия и колотит кулаками в стены своей временной тюрьмы. Над головой Эскаргота полыхал рог изобилия. В ослепительном свете он не мог рассмотреть, кто сидит на стуле, но когда обугленные передние ножки последнего сползли в горящую груду хлама, ему показалось, что на стуле вообще нет ничего, кроме полупрозрачного накачанного воздухом пузыря, охваченного огнем. Потом веревки, связывавшие ведьму, упали на сиденье — и стул оказался совершенно пуст.

Внезапно Эскаргот получил возможность двигаться. Он вскочил на ноги, надеясь остаться незамеченным в общей свалке, но увидел прямо над собой наклоненное лицо куклы-гоблина с обгоревшими лохмотьями вместо волос. Кукла потянулась к его горлу руками, сделанными, похоже, из скрепленных проволокой человеческих костей, и на долю секунды, которая ему потребовалась, чтобы оправиться от нового потрясения и дать деру, Эскаргот увидел в разинутом рту гоблина ухмыляющуюся физиономию дядюшки Хелстрома.

Он закричал. Стоявший рядом мужчина схватил его за руку. Эскаргот ударил мужчину по лицу с яростью, порожденной внезапным ужасом, а потом прошмыгнул между широко расставленными ногами куклы и пустился наутек. Он слышал за спиной крики и топот преследователей, когда помчался прочь под покровом благословенного тумана, расталкивая людей, неожиданно выступавших из туманной мглы. Он понятия не имел, куда бежит, зная только, что не собирается останавливаться, пока не добежит дотуда.

За площадью начиналась широкая улица, по которой двигались поредевшие толпы людей, в большинстве своем спешивших ко дворцу посмотреть на праздничный костер. Бегущий человек, понял Эскаргот, привлекает к себе внимание. Лучше не выделяться, лучше перейти на шаг и снова стать частью толпы, а не преследуемым, спасающимся бегством у всех на виду. В любом случае он страшно запыхался. Он мог вернуться на площадь окружным путем и снова раствориться в толпе — никто там понятия не имел, кто он такой; во всяком случае, никто, кроме гнома. Но было уже поздно, и у него пропала охота развлекаться дальше, посему в конце концов он решил разыскать торговца гироскопами, забрать свои сумки и отправиться на поиски крыльца, на котором можно будет провести остаток ночи.

По дороге Эскаргот дважды слышал за спиной торопливые шаги преследователей. В первый раз он метнулся в темный переулок, а пятью минутами позже спрятался за телегой. В обоих случаях по улице стремительно прошагал отряд гномов в форме. Во главе первого, возбужденно тараторя, вприпрыжку трусил мужчина, которого Эскаргот ударил. В середине второго в величественном молчании выступал дядюшка Хелстром, решительно постукивая посохом по мостовой.

По всей видимости, дела Эскаргота обстояли хуже, чем казалось на первый взгляд. Преступление, которое он совершил, вмешавшись в обряд жертвоприношения, определенно считалось более тяжким, чем можно было подумать; либо же гном действительно пользовался влиянием, чем и похвалялся две недели назад на лугу. «Мерзкие крысы», — думал Эскаргот, тайком пробираясь к речным воротам. Он рассчитывал ненадолго задержаться в Городе-на-Побережье и вот, спустя неполных десять часов с момента прибытия сюда, уже вынужден спасаться бегством. Какой же он дурак, что продал лошадь! Но он и думать не думал, что захочет быстро покинуть город. Он мечтал о приятном пешем путешествии по побережью, а не о паническом бегстве от местных стражников.

Эскаргот плохо ориентировался — знал только, что идущая вдоль берега дорога ведет к речным воротам. Поэтому пока он шел глухими улочками и переулками, спускавшимися к океану или заливу, он двигался в более или менее верном направлении. Темнота и туман в кои-то веки стали его союзниками; и, подумав об этом, Эскаргот испытал известное облегчение при мысли, что слепая старуха больше не появится перед ним во мгле, что она сгорела дотла в погребальном костре.

Насколько он понимал, проблема состояла в том, что он безоговорочно поверил в возможность обрести свободу в движении к некоей цели — в возможность разорвать все связи с другими людьми, отправившись в странствие. Но здесь он определенно заблуждался. Эскарготу удалось оставить далеко позади Твомбли — по крайней мере большую часть оного, — но он всего лишь еще глубже завяз в темных делишках дядюшки Хелстрома.

Он мог бы надеяться на лучшее единственно в том случае, если бы сразу двинулся в противоположном направлении. Если бы он отправился из Твомбли вверх по реке, дядюшка Хелстром скоро превратился бы в смутное воспоминание и Эскарготу не пришлось бы убегать от погони по ночным улицам, словно преступнику. Значит, он уберется отсюда сейчас же: будет идти по прибрежной дороге ночами, а днем спать, пока неделю спустя не окажется во многих милях от Города-на-Побережье. Все казалось яснее ясного — все, кроме одной вещи: затравленного выражения, которое он увидел в глазах Леты, когда она бросилась в окутанный туманом переулок, убегая — от чего, от кого? Представлялось совершенно очевидным, что она превратилась в слепую старуху, но почему дядюшка Хелстром возглавил погоню за ней? Эта таинственная история вызывала слишком много вопросов, чтобы Эскаргот вполне успокоился.

Но он же не следователь, верно? У него нет ни малейшего желания разгадывать эту тайну. Дать тягу отсюда — вот самое разумное. Если он поглубже сунет нос в дела странного дядюшки Хелстрома, то, вполне вероятно, сам останется с носом. Лета ли, не Лета — ему самое время двинуться дальше. Да, он хотел бы вернуть свои шарики, тем более что они, похоже, действительно представляют большую ценность, как и утверждал лживый дядюшка Хелстром. Но они не стоят двух месяцев заключения в тюрьме гномов. И вполне возможно, все они давно расплавились в кипящем котле, превратившись в некий кровяной суп.

Засунув руки в карманы, Эскаргот прогулочным шагом вышел из кривого узкого переулка на Хай-стрит всего в квартале от прибрежной дороги. Он два часа бродил по лабиринтам городских улиц. Настала пора забрать вещи и сматываться; до рассвета осталось слишком мало, чтобы ложиться спать. Туман рассеялся, и с залива потянул легкий ветер; над морем взошла луна и сияла теперь среди россыпей звезд, словно опал меж алмазов. Повсюду спали люди на скамейках и лужайках, на телегах и ступеньках крылец. На тротуарах по-прежнему во множестве лежали товары торговцев, но теперь накрытые скатертями, газетами и одеялами, призванными укрыть вещи от влаги и любопытного взгляда запоздалого прохожего. Изредка навстречу Эскарготу попадались люди, в основном подвыпившие, и он всякий раз отступал в густую тень, уступая дорогу, и ждал, когда шаги стихнут в отдалении, прежде чем снова выйти на середину улицы.

Впереди возвышалась северная стена с речными воротами. Перед ними на стуле ссутулившись сидел спящий стражник; шляпа свалилась у него с головы, секира стояла рядом, прислоненная к дощатому полотнищу ворот. Вокруг царила тишина. Эскаргот увидел торговца гироскопами, который лежал возле дорожного сундука со своими приборами, служившего защитой от морского ветра и лунного света. Рядом с ним лежали сумки Эскаргота. Будет несложно взять их и уйти.

Эскаргот на цыпочках пошел мимо спящего торговца, подхватил с земли сумки, а потом повернулся и полез за пазуху за мешочком с деньгами. И тут прямо перед собой он увидел злобно оскаленное лицо торговца гироскопами. В руке мужчина сжимал дубинку.

— Мои вещи… — начал Эскаргот, кивая на перекинутые через плечо сумки.

— Вот он! — крикнул какой-то человек, на четвереньках выползая из-под телеги, стоящей у самого тротуара. Эскаргот круто развернулся и увидел мужчину с синяком на скуле — мужчину, которого он ударил. На телеге сидели три гнома в форме, сбрасывая с плеч брезент, под которым они прятались в ожидании Эскаргота.

Эскаргот запрыгнул на сундук и с размаху ударил торговца. Переметные сумки захлестнулись вокруг мужчины, дубинка запуталась в ремнях, и он рванулся вперед в попытке столкнуть Эскаргота на землю. Гномы соскочили с телеги, громко крича, чтобы разбудить спящих, и побежали в обход, отрезая ему путь к бегству. Эскаргот дернул сумки — сначала в надежде вырвать дубинку из руки мужчины, а потом в надежде просто высвободить свои пожитки.

Он потерял равновесие и стал падать назад. Торговец гироскопами яростно зарычал, крутя в воздухе запутавшейся в ремнях дубинкой, словно венчиком для сбивания яиц.

«К черту сумки», — подумал Эскаргот, приземляясь на корточки. Один из гномов подскочил к нему, замахиваясь секирой.

— Не рыпайся! — гаркнул он.

Второй гном подскочил к нему с другой стороны, самодовольно ухмыляясь. Торговец гироскопами в последний раз взмахнул дубинкой, стряхивая с нее переметные сумки, и отступил назад, оставляя Эскаргота в распоряжении стражников. Но Эскаргот уже устал от стражников — связаться с ними значило еще глубже завязнуть в непонятных интригах и распрощаться с новой для него жизнью путешественника. Стоявший справа гном бросил секиру на землю и вытащил из кармана мундира наручники. Эскаргот схватился за козырек круглой форменной фуражки, рывком натянул ее на глаза гному и проскочил мимо него. Он услышал, как секира второго гнома со свистом рассекла воздух у него за спиной, и чуть не налетел на третьего стражника, который спешил на помощь товарищам.

Эскаргот запрыгнул на веранду ближайшего дома, схватил длинный деревянный ящик с кустиками герани и швырнул его сразу во всех трех гномов, успевших подняться на несколько ступенек. Двое кубарем скатились вниз, но третий прижался к перилам, а затем снова бросился вперед. Однако на сей раз Эскарготу повезло: он рывком открыл дверь, заскочил в дом, захлопнул дверь, прищемив руку преследователя, и снова приоткрыл ее на секунду, которая потребовалась стражнику, чтобы выдернуть руку из щели. Эскаргот поспешно задвинул засов, круто развернулся и увидел перед собой невысокого морщинистого мужчину в ночной рубашке.

Сейчас было не время пускаться в объяснения.

— Прошу прощения! — выпалил Эскаргот, проскакивая мимо мужчины и бросаясь бегом по длинному коридору с низким потолком.

— Да-да, конечно! — крикнул мужчина ему вслед почти извиняющимся голосом.

Коридор вел в кухню, а дверь кухни выходила в обнесенный стеной задний двор. Вылетая за дверь, Эскаргот услышал позади топот ног в коридоре. Огромными прыжками он пересек подстриженную лужайку, вскочил на деревянный стол и вскарабкался на стену, готовый спрыгнуть вниз, что бы там ни находилось по ту сторону. Но по ту сторону стены он увидел каменистый берег — в сорока футах под ногами. Трое стражников уже с криками неслись через лужайку к столу. Гном в ночной рубашке стоял в дверях, с изумлением наблюдая за происходящим. Эскаргот живо опустился на колени, потянулся вниз и затащил стол на стену, едва его не выронив, а потом с размаху швырнул на берег и пустился прочь, не задержавшись, чтобы посмотреть, как стол приземляется на камни. Он мчался огромными прыжками по торцу стены, глядя на каменные плиты, мелькающие под ногами, и задние дворики, проносящиеся слева.

Стена была достаточно широкой, и Эскаргот с таким же успехом мог бы бежать по дороге. Но все равно он старался не смотреть направо, за край стены. Он оторвется от преследователей, а потом… что потом? Покинет город? Да они еще неделю будут усиленно охранять все городские ворота. Теперь, когда он ударил стражников цветочным ящиком и ворвался в чужой дом, он стал вдвое опасней как преступник. Бросив взгляд через плечо, Эскаргот мельком увидел трех бегущих за ним гномов, но они отставали. Через минуту они прекратят погоню и отправятся поднимать по тревоге своих товарищей. До прибрежных ворот оставалось шагать по стене еще добрых две мили. Он успеет добраться туда прежде, чем известие о его побеге дойдет до стражников, охраняющих ворота; на этот счет волноваться нечего. Но что ждет его там? Возможно, дядюшка Хелстром. В ста ярдах впереди, у самого края стены, висела какая-то конструкция. Это оказались подвесные подмости каменщиков, которые накануне залатывали стену с наружной стороны.

Эскаргот оглянулся — никто его не преследовал. Берег внизу был темным и пустынным, и в отдалении, на озаренных лунным светом волнах, по-прежнему покачивался галеон. Длинная гребная шлюпка — похоже, спущенная с корабля скользила по воде у самой полосы прибрежных бурунов, но она определенно не имела никакого отношения к Эскарготу. Путь был свободен. Он шагнул на подмости, обвязался одной из страховочных веревок, которую пропустил под мышками и завязал беседочным узлом, а потом откинул собачку храповика и начал травить трос. Подмости рывками спускались к песчаному берегу, преодолевая по футу за раз. Эскаргот посматривал на берег, находившийся в тридцати футах внизу… потом в двадцати… потом в пятнадцати. Подмости дернулись, спустились еще на фут и остановились; канат в руках Эскаргота ослаб. Он стащил через голову петлю страховочной веревки, подполз под предохранительную сетку, натянутую по периметру подмостей и прикрепленную к доскам металлическими зажимами, и спрыгнул вниз, с хрустом подвернув ногу при приземлении на мягкий песок.

Эскаргот встал и прохромал несколько шагов, не решаясь толком ступить на вывихнутую ногу, но обнаружил, что боль с каждым шагом утихает. Он двинулся в западном направлении, намереваясь перебраться через нагромождения валунов близ городских ворот и дать тягу по прибрежной дороге. Гребная шлюпка уже преодолела полосу прибоя, и с полдюжины мужчин вытаскивали ее на песок. Когда все шестеро усталой походкой зашагали по берегу, один из них помахал Эскарготу рукой. Эскаргот помахал в ответ. Он не хотел показаться невежливым или обнаружить подозрительную поспешность, коли на то пошло. Хотя, видит небо, человек, спускающийся с городской стены среди ночи, наверняка кажется достаточно подозрительным.

Мужчины производили приятное впечатление, во всяком случае все они широко улыбались. Один из них, бородач в капитанской фуражке, слегка припадал на одну ногу. Он помахал Эскарготу трубкой.

— У вас не найдется щепотки табака, приятель? — спросил он, оказавшись в десяти футах от Эскаргота. — Я уронил свой кисет в воду, когда мы шли через полосу прибоя, а у парней ничего нет. Я буду безмерно рад, если у вас найдется табаку на одну трубку.

Эскаргот остановился. Конечно, у него найдется щепотка табака. Человек не должен оставаться без курева среди ночи. Он оглянулся на городскую стену, почти ожидая увидеть толпу гномов, бегущих по ней. Но там никого не было. Они будут ждать его у ворот. Пройдет еще не один час, прежде чем они сообразят, что он воспользовался подвесными подмостями. К тому времени Эскаргот уже смоется отсюда, а капитан покурит.

— Конечно, — сказал он улыбающемуся капитану, доставая кисет из кармана куртки. Эскаргот тоже улыбнулся, протянул кисет и получил страшной силы удар по затылку. Он успел увидеть, как серо-коричневый песок стремительно летит навстречу, а потом все померкло у него перед глазами.

Он очнулся в корабельном трюме. Там было хоть глаз выколи: ни день, ни ночь — просто кромешный мрак. Корабль качнулся на волне: сначала взлетел носом вверх, так что Эскаргот едва не проскользил по полу до самой кормы, а потом нырнул вниз, так что Эскаргот, который попытался встать, держась за ушибленную голову, раскалывающуюся от боли, упал на четвереньки, едва не кувыркнувшись на кучу дерюжных мешков.

Его похитили для пополнения судовой команды, вот и все. На галеоне не хватало людей, и они стали на якорь в заливе у Города-на-Побережье, рассчитывая найти там толпы пьяных гуляк, которых можно увезти на корабль. И они не ошиблись в своих расчетах — разве что Эскаргот оказался трезвым. Все случилось именно так, как могло бы случиться в книге Дж. Смитерса. Ему следовало предвидеть такой поворот событий. Но как? Один человек предлагает другому человеку щепотку табака и получает «по чайнику». Не самая предсказуемая вещь на свете, верно? Но по крайней мере теперь он спасся от стражников и вырвался из лап дядюшки Хелстрома.

Качка не доставляла Эскарготу никакого удовольствия. С каждым взлетом и падением корабля у него все обрывалось внутри. А запахи трюма — застойной трюмной воды, плесени и гнили — заставляли Эскаргота лишь острее чувствовать плачевность своего положения. Он с трудом подавлял рвотные позывы. В том, что его сейчас вырвет, сомневаться не приходилось. Он шатаясь двинулся вперед, налетел на какой-то столб и ухватился за него, когда корабль стремительно нырнул вниз, накренившись на правый борт.

Свежий воздух, вот что ему сейчас нужно, — свежий воздух и прохладный ветер. Он очухается, если только подставит лицо морскому ветру. Он вполне сможет передвигаться, если будет широко расставлять ноги и раскачиваться из стороны в сторону, словно шагая по двум берегам узкого ручья. Внезапно желудок у него словно сорвался с якоря и заколыхался, заболтался внутри в свое удовольствие — и тут корабль снова резко накренился на правый борт. Эскаргота отбросило от столба, он пробежал в темноте несколько шагов, наклонившись всем корпусом вперед, и врезался в кучу джутовых мешков, туго набитых и зашитых. Он заполз на них и лег там, свернувшись калачиком.

Не собирается ли, часом, гнусная шайка похитителей уморить его голодом? Эскаргот очень на это надеялся. В свете недавно поглощенных сосисок с пивом голодная смерть вдруг показалась ему восхитительной и желанной. Зачем, ну зачем он съел в городе сосиски с пивом? Они наверняка были отравленными. Эскаргот на мгновение откинулся на спину, но тут же снова сложился пополам, схватившись за живот. Лишь несколько часов спустя его разбудили.

— Съешь-ка галету, — раздался в темноте голос, и кто-то положил руку Эскарготу на плечо.

— Черт побери, — с трудом прохрипел он и сбросил руку с плеча.

— Лучше положить в трюм что-нибудь. Балласт, так сказать. Сухой груз, обеспечивающий устойчивость и равновесие.

Эскаргот промычал что-то невнятное. Голова у него болела не так сильно, как раньше, но он чувствовал шишку на затылке, прижатом к джутовому мешку.

— А лампа? — с надеждой спросил он. У него было такое ощущение, будто веки у него намертво привинчены к глазным яблокам. Кромешная тьма начинала действовать на нервы, и Эскарготу вдруг показалось, что он успешнее поведет переговоры с похитителями, если будет видеть их лица.

— Нет-нет. Никакой лампы. Эти галеты лучше есть в темноте. Шесть недель назад, когда мы вышли из Хейли, они еще могли выиграть при удачном освещении, но не сейчас. Наш капитан не гурман.

— Мне что-то не хочется галет, — признался Эскаргот. Собравшись с силами, он сел и сразу же снова откинулся на мешки одним плавным движением.

— Лучше съешь, прежде чем подняться на палубу. И пошевеливайся. За нами уже три часа гонятся подводные пираты. Через час они нас настигнут.

— Передайте им мои наилучшие пожелания, — сказал Эскаргот, снова хватаясь за живот. — Я встану на ноги завтра. Оставьте дверь открытой, чтобы я смог найти ее. И не ждите меня с обедом. Пусть капитан съест мою галету.

— Послушай, приятель, на борту «Бегущего по волнам» не место бездельникам. Дана команда «все наверх», ясно? Так что, если ты не хочешь галету, я ничего не имею против. Но мне приказано доставить тебя на палубу, и я доставлю. Ты пойдешь на своих двоих или мне тащить тебя на закорках?

В темноте Эскаргот не видел, достаточно ли крупен его благодетель, чтобы исполнить угрозу, но мужчина говорил суровым тоном человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. Желудок Эскаргота в тот момент говорил примерно таким же тоном. Не в состоянии ни оказать сопротивление, ни последовать за мужчиной, Эскаргот мог только стонать и перекатываться с боку на бок.

— Эй, послушай! — крикнул моряк, потянув его за руки. — Если ты испачкаешь мешки с чаем, капитан даст тебе прикурить. Вид открытого моря приведет тебя в чувство, вот что. Посидишь на корме, посмотришь часок на горизонт — и оклемаешься. Пойдем, живо. Вот так. — И с этими ободрительными словами он рывком стащил Эскаргота с ложа из чайных листьев и повел к двери, поддерживая под руку.

Эскаргот обнаружил, что море успокоилось. Его уже не бросало из стороны в сторону с каждой набегающей волной. Теперь пол просто медленно, плавно покачивался под ногами, и Эскарготу казалось, будто он идет то вниз по отлогому склону холма, то вверх, не зная точно, когда достигнет вершины, и на миг замирая с занесенной в пустоту ногой, прежде чем сделать очередной шаг. Он шел достаточно ровной походкой, но его желудок, похоже, еще не получил сообщения о произошедших переменах и прыгал вверх-вниз как угорелый, проводя половину времени в горле Эскаргота.

Солнечный свет на мгновение ослепил его. С северо-запада дул резкий ветер, разгоняя облака и туман и морща морскую гладь. Галеон шел по ветру вдоль скалистого мыса, являвшегося оконечностью длинного гористого острова. Холодный ветер обжигал Эскарготу шею и ухо; он натянул кепку пониже, поднял воротник куртки и обвел взглядом палубу, заваленную бочонками, свернутыми в бухты канатами и разным барахлом. Седой моряк в одной тельняшке латал грязный парус, лежавший перед ним грудой, а двое других методично складывали пушечные ядра в деревянные лотки, стоявшие у полудюжины колесных пушек, прикрепленных к палубе.

— Там, по правому борту, остров Тойон, — сказал моряк с галетой. Он оказался невысоким худым мужчиной с грубыми чертами лица, загоревшим до черноты за долгие годы плаваний. Он был в кепке и в одной тельняшке, без бушлата, как и латавший парус матрос. — Мы идем на острова с грузом чая и шелка, а оттуда повезем ром, корицу и мускатный орех.

Из «вороньего гнезда» донеслось два коротких пронзительных свиста, и сразу же на сходном трапе слева от Эскаргота послышался частый топот. Освеженный ветром и прохладной водяной пылью, он уже достаточно пришел в себя, чтобы с легким любопытством пронаблюдать, как на палубу выскакивает капитан с налитым кровью лицом, а следом за ним двое мужчин в разномастной форме, по всей видимости офицеров. Один из двоих сильно пошатывался, причем явно не по причине качки.

— Щепотку табака? — поинтересовался Эскаргот, когда капитан проносился мимо.

— Захлопни пасть! — раздалось в ответ.

Эскаргот проводил взглядом троих мужчин, устремившихся к корме, и задался вопросом, на какого рода работу его собираются поставить. Управлять шкотами, возможно, или рассучивать канаты свайкой. Все свои знания о кораблях и мореплавании он почерпнул из книг Дж. Смитерса. На самом деле постепенно становилось ясно, что практически все свои знания о мире, лежащем за пределами Твомбли, он почерпнул из книг Дж. Смитерса или других авторов, которые выдумывали свои истории, — иными словами, писали по большей части неправду, как утверждал профессор Вурцл.

— Ты это брось, — сказал Эскарготу новый знакомый, махнув рукой в сторону кормы.

— Прошу прощения?

— Я говорю, не задирай капитана. Его опасно задирать, даже когда за ним не гонятся пираты. А когда гонятся, он просто вышвыривает тебя за борт. Наверное, он бы так и поступил, если бы не мчался сломя голову.

Эскаргот перегнулся через фальшборт и посмотрел назад. Позади простиралась пустынная гладь океана.

— Пираты? — спросил он.

— Подводные пираты, как я сказал. Два свиста означают, что их заметили. Они вышли не на увеселительную прогулку. Готов поспорить на все свои деньги, они всплывут на поверхность и нападут на нас, когда мы минуем мыс и пойдем вдоль подветренного берега острова. Капитан рванет к мелководью и будет отстреливаться из десятифунтовых пушек.

— Молодец, — сказал Эскаргот.

— Покойник, — ответил моряк, сплевывая в сторону. — Они нас и близко не подпустят к мелководью. Нам придется отдать корабль, или они его протаранят, и мы все окажемся в воде среди акул. На другом берегу острова есть маленький порт. Туда довольно часто заходят корабли. На твоем месте я бы дернул туда.

— В самом деле? — удивленно спросил Эскаргот. — А когда?

— Подожди, пока мы не начнем огибать остров, а потом спрыгивай с правого борта и быстро плыви к скалам. Там в горах есть ущелье, которое ведет к тому самому городку. Это не лучший вариант, но через месяц ты так или иначе выберешься с острова.

Эскаргот внимательно рассматривал мужчину, который стоял, широко расставив ноги, и курил трубку, задумчиво глядя на остров. Казалось невероятным, что человек, сначала помогший похитить его, теперь дает советы насчет побега. Возможно, моряк просто был честным человеком, поступавшим по совести, но на встречу с таким человеком обычно не рассчитываешь после того, как тебя уволокли с берега чуть ли не вперед ногами.

— Я не понял, — сказал Эскаргот.

— На месте пиратов я бы потопил нашу посудину. Зачем пирату восемь тонн чая в мешках? Шелк еще может им пригодиться — для продажи, например. Но чай никому и даром не нужен, во всяком случае подводным пиратам. Они не смогут взять его на борт. Бьюсь об заклад, что они нас остановят и потребуют отдать груз, а потом обнаружат, что мы везем чай, и потопят нас.

— Только из-за чая? — спросил Эскаргот.

— Пираты — люди кровожадные. Особенно эти. Протаранили галеон гномов в Пиратском заливе единственно потому, что те везли только перец. Что еще можно сделать с перцем? Корабль пошел ко дну, со всей командой. До берега было слишком далеко, чтобы доплыть. Большинство утонуло, остальных сожрали акулы.

— Акулы! — воскликнул Эскаргот, бросая взгляд на воду. Внезапно план моряка показался ему не особенно разумным.

— Что лучше: проплыть среди акул четверть мили или две мили? Как я сказал, я бы на месте пиратов остановил нас, когда мы начнем огибать остров. Потом взял бы нас на абордаж и обнаружил, что на борту нет ровным счетом ничего ценного. А потом спросил бы, нет ли на корабле людей, желающих стать пиратами. Половина команды шагнет вперед, поскольку они попали сюда так же, как ты: получив по башке свайкой. Но пиратам столько людей не нужно, верно? Им нужно с полдюжины человек, — может быть, на место погибших. Остальные отправятся за борт или ко дну. Пиратам без разницы, куда именно. Потом они отойдут на полмили и помчатся на галеон на полной скорости, бац! — и пробоина в правом борту. Потом они проделают этот номер еще раз; они разобьют наш корабль на куски просто забавы ради, и не забывай про чай. Их капитан никому не дает пощады. Только не он. Капитан Перри, вот кто он такой. Смотри, вон там коса. Ближе к земле, чем сейчас, мы уже не окажемся если, конечно, не считать морского дна.

— Давайте вместе, — сказал Эскаргот, который внезапно заметил, что все люди на корабле словно обезумели. Матросы лихорадочно распускали паруса, капитан выкрикивал команды с полуюта. Корабль лег на другой галс, направляясь к спокойным водам у подветренного берега острова. Три пушки матросы уже отвязали и перекатили от правого борта к левому. Моряк многозначительно кивнул в сторону берега:

— Я неважно плаваю, — сказал он. — И собираюсь получить жалование за три месяца и тройную долю от выручки. Я всегда любил заведомо проигрышные ситуации. Прыгай, дело верное, почти никакого риска — если не считать акул; но салаге вроде тебя гораздо лучше оказаться среди акул, чем остаться в обществе нашего капитана.

Эскаргот оглянулся на корму и увидел плечи и голову капитана, который отрывисто выкрикивал команды то матросам в «вороньем гнезде», то штурвальному, то дюжине мужчин, забивавших ядра и порох в пушки. Мимо проплывал каменистый берег острова, покрытый тенью от высоких скал. Вода казалась страшно холодной. Но моряк был прав: милей дальше от берега не станет ни теплее, ни мельче.

— Прыгай, приятель.

Эскаргот колебался.

— Прыгай сейчас. Там, возле косы, сильное течение, которое унесет тебя в море, если промешкаешь. Прыгай и жми к берегу. Капитан слишком занят пиратами, чтобы заметить твой побег. Прыгай же!

И Эскаргот прыгнул. Опершись руками о фальшборт, он перемахнул через него, полетел ногами вниз в море и, в столбе вскипевших пузырей, погрузился в зеленые глубины. Полы его куртки задрались к груди, штанины — к коленям. Эскаргот яростно замолотил руками и ногами — и пробкой выскочил на солнечный свет, судорожно глотая воздух.

— Нет, вы только посмотрите! — прогремел голос наверху.

Эскаргот обернулся и увидел прямо над собой громаду галеона и перегнувшегося через борт моряка, совету которого он последовал. К нему подбежал еще один мужчина, потом еще один. Последний держал в руках ружье с раструбным стволом и забивал в него заряд с совершенно недвусмысленным и решительным видом, заставившим Эскаргота снова нырнуть.

Одежда и ботинки сильно сковывали движения, но также вроде немного согревали в холодной воде. Эскарготу казалось, будто голова у него зажата между двумя глыбами льда. Он снова вынырнул на поверхность и услышал грохот выстрела, а потом проклятие. Теперь он оказался за кормой и на сей раз увидел капитана, грозившего ему кулаком, и своего благодетеля, который бежал к капитану, на ходу вырывая ружье у третьего моряка, лихорадочно забивавшего в ствол следующий заряд в надежде выстрелить еще раз. Первый моряк вскинул ружье к плечу, спустил курок, и в десяти футах слева от Эскаргота взметнулся фонтан брызг; а когда Эскаргот снова нырнул, решив не всплывать на поверхность, покуда не окажется вне пределов досягаемости огня, он услышал напоследок нечленораздельный вопль капитана. Но проклинал ли тот неумелых стрелков или приказывал выстрелить еще раз, Эскаргот так и не узнал, ибо, когда он снова вынырнул, «Бегущий по волнам» стремительно удалялся, а берег острова находился на расстоянии, внезапно показавшемся Эскарготу весьма значительным.

Он довольно часто плавал по Ориэли и потому знал, что значит плыть против течения, и знал также, что по озеру, например, или по недвижной воде болот за Стутонской топью он бы запросто проплыл милю за полчаса и еще нашел бы силы вернуться обратно. Главное тут — выбрать правильный ритм движений и дыхания, вот и все. Но в открытом море, когда холодные волны бьют тебе в лицо, когда намокшая куртка и тяжелые башмаки тянут вниз, а ты неотступно думаешь о кровожадных тварях, которые могут лениво кружить в глубине под тобой, преодолеть и половину такого расстояния — дело отнюдь не простое. Только для того чтобы видеть остров, Эскарготу приходилось плыть, держа голову высоко над водой, и половину усилий он тратил единственно на то, чтобы удержаться на поверхности. Расстояние до заветного берега, видного лишь благодаря возвышавшимся над ним скалам, казалось, даже увеличивалось. Если повезет, он закончит свой заплыв западнее, среди рифов у самой оконечности мыса. Видны ли рифы только потому, что прилив еще не начался, вопрос, конечно, интересный, но Эскаргот задумался над ним лишь на мгновение. Размышлять о своей участи не имело смысла — смысл имело только энергично работать руками и ногами.

Пронизывающий холод пробрался под одежду, и с каждым гребком, с каждым толчком ногами ледяной поток воды прокатывался по телу. На минуту Эскаргот перестал бороться с волнами. Галеон находился в миле за косой и менял галс, собираясь обогнуть остров. Заветный берег еле виднелся на востоке; и когда Эскаргот забил по воде руками и заработал ногами, пытаясь удержаться на поверхности, течение подхватило его и понесло вслед за «Бегущим по волнам», словно небо судило ему снова нагнать корабль. Затем он опять устремился к острову. Для него не имело значения, где он закончит заплыв, только бы почувствовать твердую землю под ногами. Эскаргот огляделся вокруг, дивясь игре света и тени на волнующейся поверхности океана, думая об акулах, китах и угрях и не желая думать о них. Но они продолжали плавать кругами перед умственным взором Эскаргота, словно подгоняя его.

В считанные минуты остров остался позади. Течение, о котором предупреждал моряк, уносило Эскаргота в открытое море, где он станет кормом для рыб. Полчаса назад он мучился морской болезнью на борту галеона, державшего курс на Очарованные острова; теперь от морской болезни не осталось и следа — желудок вел себя превосходно, — но Эскаргот плыл по течению в открытом море, направляясь неизвестно куда. Даже ложе из дерюжных мешков с чаем показалось бы сейчас очень даже удобным и уютным. Эскаргот осознал, что у него стучат зубы и кончики пальцев онемели. Он едва шевелился, словно кровь у него в жилах загустела от холода.

Справа одно за другим проплывали небольшие скопления торчащих из воды скал, которые становились все меньше по мере удаления от острова. Перед ним возвышалась последняя скала, облепленная водорослями и угловатая. Эскаргот поплыл к ней, делая мощные глубокие гребки, держа голову над водой, и круто забрал вправо, когда вдруг начал смещаться в сторону от рифа. Нет, похоже, до скалы ему не дотянуть.

Внезапно Эскаргот обнаружил, что плывет прямо к островку, увлекаемый течением. Черные тени проскользили под ним — угловатые тени, похожие на черные тела подстерегающих жертву акул; нет, лучше не думать о них. Он снова перестал шевелиться, отдался воле течения. Возможно, оно вынесет его на риф где-нибудь с подветренной стороны. Да нет, конечно же, акулы утащат его под воду и сожрут.

Эскаргот резко, одним толчком принял вертикальное положение, когда ударился пяткой обо что-то острое. «Акула!» — завопил он, на какой-то ужасный миг решив, что пробил его последний час. Он в панике заколотил ногами, неуклюже разворачиваясь кругом, нашаривая в кармане свой жалкий перочинный нож и клятвенно обещая себе, что купит настоящий нож, если только выживет. С лезвием длиной в восемь дюймов. Даже в фут. Он купит нож и меч и всегда будет носить с собой длинный кожаный мешочек, набитый свинцовыми шариками. Вне всяких сомнений, он живет в мире, где такие вещи просто необходимы человеку. Вода бурлила вокруг него. Огромная волна вздулась на поверхности моря и швырнула Эскаргота в сторону рифа, но вскоре снова оттащила назад, не успев довершить благое дело. Никакой акулы не появилось, только еще несколько теней проскользило в глубине.

Длинный стебель бурой водоросли обвился вокруг ног Эскаргота, и он отчаянно дрыгал ногами в попытке освободиться, покуда его не подняла следующая волна, зеленая и прозрачная, насквозь пронизанная солнечными лучами. Эскаргота потащило по скалам, едва скрытым водой, и он судорожно шарил руками по заросшим морской травой камням, пытаясь уцепиться за что-нибудь и вырывая пучки скользких водорослей, пока следующая волна не повлекла его назад, снова на глубину. Он налетел на узкий гребень подводной скалы, вцепился в толстый стебель бурой водоросли и крепко держался за него, пока очередная волна не вынесла его на другой скалистый гребень, где он оказался по колено в воде.

Эскаргот поднялся на онемевшие ноги и сразу же упал, покатившись обратно в море, цепляясь за острые выступы рифа и раздирая в кровь руки. Вода отступила, и он остался лежать на крохотном пятачке обнажившейся скалы, глядя на медленно вздувающуюся новую волну, которая нахлынула на него и сначала отнесла назад, а потом швырнула вперед, к следующему скалистому гребню, где он снова попытался уцепиться за что-нибудь. Он с трудом поднялся на трясущиеся ноги, намереваясь перебраться на другой выступ, находящийся выше.

Когда следующая волна нахлынула на скалы, Эскаргот стоял уже всего лишь по щиколотку в воде, широко расставив ноги, крепко ухватившись за пучки водорослей, и лишь чуть подался назад, когда море отступило. Он перебирался со скалы на скалу, направляясь к последнему возвышавшемуся над водой рифу. Там он отдохнет. Он обсохнет на солнышке. Он проведет там ночь, а завтра, когда начнется отлив, двинется к острову. Это, конечно, не Вдовья мельница, но с точки зрения гостеприимства риф во всех отношениях несравненно лучше «Раздавленной шляпы».

Эскаргот в последний раз рванулся вперед вместе с волной, уцепился за выступ скалы и повис на нем, когда волна откатилась назад, а потом подтянулся и начал карабкаться вверх. Следующая волна разбилась о скалу уже под ним, а он лез все выше и выше, пока, наконец, не рухнул на покрытой сухими водорослями вершине рифа, дрожа всем телом и подставив лицо солнцу. Грохот пушечного выстрела заставил Эскаргота резко, одним толчком сесть.

На какой-то миг Эскаргот подумал, что стреляют по нему, что капитан увидел, как он спасся, и решил смести беглеца с рифа огнем десятифунтовых пушек. Но нет. «Бегущий по волнам» стоял у подветренного берега острова, легко покачиваясь на приливных волнах. Установленные по правому борту пушки изрыгали пламя и дым. Казалось, они стреляют в пустоту. Со своей скалы Эскаргот видел бьющие из-под воды маленькие фонтанчики, медленно двигавшиеся в направлении острова, но никакого пиратского корабля видно не было — он видел лишь яркие солнечные блики, дрожащие на подернутой рябью морской глади, да россыпи камней на отмелях.

Потом он заметил что-то — но что именно? Темную тень на поверхности моря. Эскаргот встал и приложил ладонь козырьком к глазам, дрожа на прохладном ветру. Существо в воде напоминало кита, лениво плывущего по мелководью. Но зачем капитану палить по киту, когда где-то поблизости болтаются кровожадные пираты?

Корабль повернул на другой галс и пошел по слабому ветру вдоль берега, направляясь, по всей видимости, к деревне, расположенной на другом конце острова. Похоже, странная тень последовала за ним, выплыв из бирюзовых вод отмелей в темно-зеленые воды открытого моря. Гремел залп за залпом, пушечные ядра вздымали фонтаны брызг вокруг китообразного существа и не раз попадали в цель с оглушительным звоном, прокатывавшимся эхом над морем, но отскакивали вверх и падали в воду, не причиняя ему никакого вреда.

Эскаргот увидел глаз существа, когда оно поплыло с отмели на глубину. Немигающий глаз сиял, словно фонарь, а над и под ним тянулся ряд фосфоресцирующих кружочков, похожих на светящиеся иллюминаторы. «Бегущий по волнам» перестал стрелять и ужасно медленно шел по ветру. Моряк с галетами определенно ошибся: галеон обогнул мыс и двигался вдоль берега острова. До наступления темноты они достигнут безопасного порта и будут пить ром из фляжек. По всей видимости, Эскаргот приобрел привычку следовать плохим советам. Он задался вопросом, повезло ему или наоборот. Он последовал совету человека, который вместе со своими товарищами напал на него на берегу, и попал в то самое течение, в которое, по заверению упомянутого человека, не должен был попасть. Но потом его вынесло на скалы в тот самый момент, когда он распрощался с жизнью и приготовился утонуть, и он увидел, как корабль, на котором он совсем недавно сидел в тепле и сухости с галетой в руке, уплывает в цивилизованный мир. А где находится он сам? Сидит на поросшей водорослями скале, размышляя об ужине из сырых морских улиток и мидий. Эскаргот оторвал улитку от скалы и заглянул в раковину, спрашивая себя, сколько же таких крохотных существ надо расколоть и съесть, чтобы насытиться. Ладно, по крайней мере, к ним не нужно соли.

Послышался приглушенный расстоянием грохот выстрела и всплеск воды, на сей раз довольно далеко от берега. «Бегущий по волнам» поймал в паруса ветер и шел полным ходом, безостановочно стреляя. Между залпами Эскаргот слышал свист впередсмотрящего в «вороньем гнезде» и крики капитана на полуюте. Солнце уже спустилось к самому морю и зажгло на воде длинную оранжево-красную дорожку, которая упиралась прямо в подножие скалы, где сидел Эскаргот. Но этот огонь не согревал. Внезапно небо на востоке потемнело, словно там опустился занавес, и оттуда потянуло холодом.

Эскарготу оставалось только переждать ночь. Конечно, он не замерзнет здесь, на рифе. Вода поднялась уже настолько, что затопила половину скал, которые еще полчаса назад были сухими и высились над морем. Попытайся Эскаргот добраться до берега сейчас, ему опять пришлось бы плыть против течения, а это заведомо бесполезная затея. Ближе к утру начнется отлив. Тогда-то он и попробует доплыть до острова, если луна будет благоприятствовать.

Эскаргот всмотрелся в берег, от которого его отделяло сто ярдов волнующегося моря, а потом резко повернулся в сторону галеона, услышав оглушительный треск, гораздо более громкий, чем пушечный выстрел. «Бегущий по волнам» сильно накренился, словно в трюме у него не было балласта, и бизань-мачта со спутанными снастями повалилась на палубу. Похоже, на глазах Эскаргота галеон шел ко дну, лениво вращаясь вокруг своей оси: бушприт медленно развернулся к острову, потом на мгновение нацелился прямо на Эскаргота, а потом стал подниматься вверх, в то время как корма корабля скрылась под водой. Моряки толпились на носу, висели на леерах, спрыгивали в море. С полдюжины человек суетились возле рухнувшей бизань-мачты. Они перерубали топорами канаты, удерживавшие мачту на палубе, и наконец она с плеском упала в воду и, развернувшись, поплыла по течению прочь от тонущего галеона. Человек десять-двенадцать попрыгали следом и уцепились за мачту, несомую волнами.

Эскаргот слышал пронзительные крики, вопли и проклятия, разносившиеся над морем, и наблюдал за происходящим, оцепенев от ужаса. Вероятно, галеон наскочил на риф. Теперь остался виден один лишь нос корабля, который быстро погружался в воду, опускался в море, словно заходящее солнце. Вот он скрылся под водой, и бушприт коротко отсалютовал небу, прежде чем галеон камнем пошел ко дну. У Эскаргота было такое ощущение, будто он смотрит какой-то спектакль, сидя на своей скале. Казалось, разыгравшаяся трагедия не имеет к нему никакого отношения, и только воспоминание о моряке с галетами заставляло его почувствовать связь с затонувшим кораблем. В конечном счете Эскарготу все-таки повезло. Он очень надеялся, что его благодетель находился в числе моряков, уцепившихся за мачту, но даже в сгущавшихся сумерках он видел, что мачту — жалкий кусок дерева, влекомый течением, — уносит в темный пустынный океан, прочь от острова.

Холодные приливные волны закручивались вокруг рифа. Стебли бурых водорослей и морской травы, еще десять минут назад облеплявшие обнаженную поверхность скалы, теперь колыхались в воде. Внезапно Эскарготу пришло в голову, что морские улитки, переползавшие через скалу, чего-то ждут; они не просто выбрались из моря на выходные. А то, чего они ждали, вскипало и вспенивалось всего в футе под ногами у Эскаргота с каждой следующей набегавшей волной. Между ним и берегом острова теперь не осталось ни одной торчащей из воды скалы. Возможно, одну или две просто скрывали от взгляда сгустившиеся сумерки, но Эскарготу так не казалось. Напротив, ему казалось, что полоса везения — такая короткая! — внезапно закончилась.

Высокая темная волна, невесть откуда появившаяся, перекатилась через скалу, наполнив башмаки Эскаргота водой. Потом набежала следующая, которая на сей раз только накрыла плоский скалистый выступ пониже и разбилась о риф, не перехлестнув через него. Эскаргот упал на колени и вцепился в толстые стебли водорослей, оптимистически думая, что, в конце концов, бояться нечего. Он сможет удержаться здесь, говорил он себе. Рано или поздно прилив закончится и начнется отлив. Он поднял голову, стряхивая брызги с лица, и уставился на стремительно набегающий на него вал. Он коротко вздохнул и опрокинулся навзничь на скалу от удара волны, которая подхватила его и швырнула в открытое море. Эскаргот снова барахтался в открытом море, судорожно глотая воздух, бешено молотя по воде руками и ногами, когда об скалу разбилась очередная мощная волна и фонтан кипящей белой пены взмыл ввысь на фоне черного неба и океана. Эскаргот бросился навстречу волне в надежде, что она отнесет его в сторону острова, к следующему рифу, где у него будет больше шансов добраться до берега. Но волна вдруг утратила свою яростную мощь, едва накатив на него, и он опять оказался в плену течения, уносившего его прочь от острова. Он пытался плыть, но только без толку выбивался из сил. И если уж ему было суждено утонуть, он утонул бы с куда более легким сердцем, когда бы предварительно не уморился до смерти в тщетных попытках спастись.

Смертельно усталый, Эскаргот плыл по течению, вяло отталкиваясь от воды ногами и слабо, порывисто взмахивая руками. Он сбросил с себя куртку, штаны и ботинки, когда они начали увлекать его ко дну. За пазухой у него находился кожаный мешочек с амулетом правды и несколькими монетами да карты, вырванные из «Каменного великана». Расстаться со Смитерсом было трудно, но через несколько часов книга все равно расползлась бы от воды, а она, как и любая книга, существовала не в единственном экземпляре.

Эскаргот все чаще переворачивался на спину и отдыхал, глядя на узкий месяц, холодный и одинокий, плывущий, подобно колеблемой волнами гондоле, среди далеких звезд. Он видел вдали неясные очертания длинного острова, а когда поднимался на гребень накатывающей волны, мог рассмотреть в отдалении россыпь огней, — несомненно, деревню, которой придется обойтись без него.

Все его усилия приносили мало пользы. Эскарготу становилось все труднее держаться на поверхности, и он все чаще погружался под воду, заваливаясь то на правый, то на левый бок, и через минуту-другую выныривал, беспомощно барахтаясь, отплевываясь и задыхаясь. Сколько вообще может человек плыть в океане? До утра? Через час начнет светать. Но что изменится с наступлением утра?

Вода вокруг Эскаргота вдруг посветлела, словно луна спустилась пониже, желая рассмотреть, что там за штуковина такая плывет по волнам. Внезапно он увидел под собой свои ноги, часто переступающие в воде, а ниже — тени двух рыб размером с тарелку, мгновенно скрывшиеся в глубине. Свет шел не от луны — он шел снизу. На поверхности воды вскипела поднявшаяся струйка крохотных пузырьков, и источник света по мере приближения начал принимать очертания двух кругов: круглых глаз глубоководного существа, столь жестоко пресекшего пушечную пальбу, открытую с «Бегущего по волнам».

Существо всплывало прямо под ним не стремительно, а лениво, — огромная тень в зеленых морских глубинах. Эскарготу ничего не оставалось, кроме как ждать, когда оно перевернется брюхом вверх, раздвинет массивные челюсти, готовясь проглотить добычу, и коротко забьется в воде, прежде чем продолжить свое безмолвное странствие по морям. Да уж, счастье поистине изменчиво.

Существо остановилось, зависло под Эскарготом в прозрачной воде — в двадцати, возможно, в десяти футах от него. Штук двадцать треугольных спинных плавников поднялись вдоль его хребта, и широкие грудные плавники медленно развернулись под сверкающими глазами. Существо подплыло ближе, не сводя с него немигающего взгляда. Эскаргот весь напрягся. Охваченный ужасом, он не мог отвести глаза в сторону, ибо хотел знать, в какой именно момент настанет его погибель.

Он пристально смотрел на огромную рыбу. Часть головы между сверкающими глазами казалась прозрачной. Эскаргот видел, что находится внутри. Там что-то шевелилось. «Силы небесные, — подумал он, — там плавает человек!» Жуткое существо сожрало моряков с «Бегущего по волнам» и теперь занялось поисками уцелевших. Это морское чудовище, нечто среднее между змеей и китом, и оно глотает людей целиком.

Да он живой, внезапно понял Эскаргот. Человек внутри, казалось, смотрел на него, хотя сильная рябь на поверхности моря не позволяла Эскарготу разглядеть все толком. Он опустил голову под воду и открыл глаза, но так он видел еще хуже, вернее, не видел вообще ничего, кроме расплывчатых пятен света и огромной размытой тени. Тогда он приставил к бровям сложенные чашечкой ладони, выдул под них пузырь воздуха и сквозь него увидел нахмуренное лицо темноволосого мужчины, управлявшего существом, которое оказалось вовсе не морским чудовищем, а подводной лодкой.

Мгновение спустя она всплыла на поверхность и закачалась на озаренных лунным светом волнах. Посредине металлического корпуса субмарины откинулась крышка люка, и из него высунулась голова — не штурвального, а какого-то коротышки с бакенбардами, в полосатой вязаной шапочке. Он извлек из недр лодки деревянное кольцо и бросил Эскарготу, едва не попав тому по голове. Эскаргот ухватился за кольцо и привязанную к нему веревку, и его потащили к субмарине, которая, по всей видимости, и пустила ко дну «Бегущий по волнам». Моряк с галетами был прав: он назвал преследователей «подводными пиратами» довольно точно.

Если они не пощадили галеон и команду корабля, то чего мог ждать Эскаргот, кроме смерти от их вероломных рук? Но лучше уж погибнуть от рук пиратов, чем утонуть. С помощью коротышки он с трудом вскарабкался по борту лодки наверх и еще нашел в себе силы добраться до открытого люка и сползти в него по пояс. У Эскаргота было такое ощущение, будто он превратился в медузу, причем в страшно холодную медузу. Руки и ноги не слушались его. Мужчина с бакенбардами раздраженно выругался, оторвал пальцы Эскаргота от края люка и столкнул его вниз. Он скатился по трапу, цепляясь за железные ступеньки, рухнул на палубу и остался лежать там, словно мокрая старая газета. Мужчина с бакенбардами ушел прочь по тускло освещенному проходу, оставив Эскаргота одного. Через минуту, когда он начал согреваться и почувствовал покалывание в ногах, превратившихся в подобие наэлектризованных губок, он перевернулся на спину и с трудом сел, привалившись спиной к стене.

Узкий проход освещали тысячи крохотных звездочек — кристаллов огненного кварца, который добывают гномы в Изумрудных скалах на границе Белых гор. Эскаргот читал об этом в книгах Смитерса. А в Монмотском университете Геологический зал освещала люстра, собранная из многочисленных гирлянд таких кристаллов. Огненный кварц горел (по крайней мере, по утверждению Смитерса) почти пятьсот лет, после того как оказывался в воздушной или водной среде, но он был чрезвычайно редким минералом, имевшим хождение среди светлых эльфов, а в руки людей попадал лишь от случая к случаю. Под кристаллами огненного кварца на всю длину коридора по стене тянулся медный фриз, отделанный нефритом и сплошь покрытый эльфийскими рунами, рассказывающими невесть какие истории. Возможно, подумал Эскаргот, это инструкции насчет того, например, как открывать люк или что делать, если в иллюминатор заползет осьминог. Подводную лодку, вне всяких сомнений, построили эльфы. Все здесь дышало магией. Даже механизмы, приводившие субмарину в движение, наверняка являлись порождением колдовских чар.

Эскаргот услышал глубоко в недрах махины тихий гул, казалось, приглушенный расстоянием и приносимый ветром из далекой дали. Он встал и попробовал ступить на ноги, словно утыканные тысячью крохотных иголочек, и потом потащился к двери, за которой исчез мужчина с бакенбардами. Было бы совсем неплохо, решил Эскаргот, встретиться с капитаном и сообщить об унесенных в открытое море на мачте людях, которых еще вполне можно спасти. Это дело выгодное. Капитан сможет продать спасенных в рабство на Очарованных островах.

На круглой медной двери не было ни задвижки, ни ручки. Эскаргот потолкался в нее, но безрезультатно. Затем он постучал и покричал, но стучать в такую массивную дверь было все равно что стучать в скалу, поэтому он махнул рукой и снова сел на пол. Но дверь почти сразу открылась, и из нее высунулась голова — на сей раз не коротышки с бакенбардами, а мужчины с худым лицом, черными заплетенными в косичку волосами и длинным шрамом на щеке.

— В чем дело? — прищурившись, осведомился он.

— Я хочу поговорить с капитаном, — решительно сказал Эскаргот, кивая человеку с самым деловым видом.

Голова исчезла, и дверь закрылась. С минуту Эскаргот сидел неподвижно, а потом снова заколотил в дверь кулаком. Она снова приоткрылась, и в щели показалось то же самое лицо.

— Что еще?

— Мне бы поговорить с капитаном… — начал Эскаргот, но мужчина перебил его.

— Ты не можешь поговорить с капитаном, — сказал он. — Никто не говорит с капитаном. Капитан говорит с тобой. Он говорит, ты слушаешь.

— Там с десяток человек с галеона плавает в море на бизань-мачте. Когда садилось солнце, их относило течением на восток, как и меня. Их не могло унести намного дальше, чем меня; поэтому они, вероятно, находятся где-то поблизости. Мы…

— Мы идем своим курсом, и больше ничего. Мы направляемся на острова. Твои люди на мачте уже все погибли.

— Погибли?

— Все до одного. Всех сожрали акулы. От них остались лишь кровавые лохмотья, которые теперь подбирает мелкая рыбешка.

Эскаргот сидел, широко раскрыв глаза.

— Убийцы, — хрипло проговорил он.

— Пожалуйся капитану, — бросил мужчина и начал закрывать дверь.

— И пожалуюсь, клянусь небом! — вскричал Эскаргот, вскакивая на ноги. Пустите меня к нему!

— Капитана нельзя беспокоить. Разве я не сказал? Ты что, приятель, глухой, что ли? Или тупой? На твоем месте я бы заткнулся. Я бы заткнулся и молчал в тряпочку.

Засим дверь закрылась и больше уже не открывалась, невзирая ни на какие вопли и угрозы. Эскаргота разбудили через несколько часов и провели на корму, где отворилась другая дверь, ведущая в просторную каюту. На спинке кресла, обтянутого тисненой кожей, висел костюм, а на столе стояла тарелка, полная еды. Одежда пришлась Эскарготу впору, еда оказалась вкусной. Поначалу он испугался, что она отравлена, — но какой нормальный пират станет спасать тонущего, чтобы потом отравить его?

По всей видимости, он находился в каюте капитана. Вдоль стен тянулись полки с книгами, с тысячами книг, поставленных в ряд, сложенных стопками и подпертых огромными драгоценными камнями или закупоренными бутылками, в которых плавали крохотные морские животные. Здесь были полки с книгами по навигации, по геологии, по географии и по химии. Огромные пыльные атласы лежали грудой на полу, а на полке с произведениями художественной литературы Эскаргот приметил и несколько книг Дж. Смитерса. С арочной балки черного дерева, пересекавшей потолок, свисали в ряд лампы, каждая из которых представляла собой крупный обломок огненного кварца, подвешенный на медной цепи. Деревянный пол, судя по всему набранный из дуба и красного дерева, был инкрустирован слоновой костью, нефритом, серебром и изумрудами. Большая часть изображенной на полу картины скрывалась под шкафчиками и креслами, но, похоже, она представляла морское дно, населенное сонмами диковинных рыб, и бледного, обвитого водорослями морского бога, опирающегося на трезубец и бросающего четыре золотые монеты на выступ подводной скалы.

Пока Эскаргот внимательно разглядывал пол, до его слуха донеслись звуки, похожие на звучание органа. Поначалу оно сливалось с гулом машин, но когда он наклонил голову к плечу и прислушался, стало совершенно ясно, что это звуки совершенно иного рода. И они определенно доносились из соседнего помещения.

Эскаргот обнаружил, что дверь в означенное помещение снабжена ручкой, которая легко поворачивается. Дверь открылась, и он увидел еще одну каюту, примерно такого же размера, как первая. По одной продольной стене каюты тянулся ряд больших иллюминаторов, выходивших в темный и безмолвный океан, а у другой стоял орган, за которым сидел эльф с театрально откинутыми назад черными волосами, в картинном экстазе лупивший по клавишам и исторгавший из инструмента протяжные стоны.

Эскаргот почтительно озирался по сторонам, разглядывая океанскую страну чудес, представленную многочисленными образцами в бутылках, которые стояли рядами на полках, тянувшихся вдоль второй продольной стены помещения. Здесь были кальмары в банках и остовы высушенных чертовых рыб. На одной полке выстроилась коллекция глазных яблок, уменьшавшихся в размерах от одного к другому: первое, похоже вырванное у морского бегемота, имело диаметр, примерно равный диаметру шляпы с широкими полями, а последнее было совсем крохотным, практически невидимым. Здесь были медузы и хитоны, осьминоги и морские ежи — ползучие обитатели прибрежных отмелей и фосфоресцирующие чудовища, населяющие глубоководные гроты.

Органная музыка внезапно оборвалась. Эльф сидел неподвижно, словно прислушиваясь к эху последних нот, все еще звучавшему у него в уме. Эскаргот осторожно кашлянул. Эльф очень медленно повернулся на стуле, прищурив глаза и недовольно скривив губы. Он обеими руками откинул назад волосы жестом усталого отчаяния, а затем плавно повел перед собою сначала одной, потом другой рукой.

— С кем имею честь? — осведомился он у Эскаргота официальным тоном, но высоким пронзительным голосом, совершенно не вязавшимся с его черными волосами и театральными манерами.

— Теофил Эскаргот. А вы капитан…

— Перри. Не кто иной, как капитан Перри со «Знамения», мой добрый друг, волею небес обретший в подводной лодке спасение от мира человеческих страданий и нравственного разложения, дабы вести единоличную борьбу против вероломства и коварства наземного мира.

Глаза капитана Перри имели странное выражение, словно он вдруг увидел некое диковинное и ужасное существо, ползущее по стене прямо за головой Эскаргота. Эскаргот улыбнулся, не зная, оглянуться ли ему или подождать, пока у капитана Перри пройдет приступ. Он все же быстро осмотрелся по сторонам, но не увидел ничего такого, что могло бы объяснить чудное выражение, застывшее в блуждающем взоре капитана. Когда он снова посмотрел хозяину в лицо, на нем не отражалось уже ничего, помимо тихой веселости. Эльф подмигнул Эскарготу и кивнул в сторону коллекции глазных яблок.

— Это мои дети, — сказал он, сопровождая свои слова округлым, плавным жестом.

— Да, конечно, — согласился Эскаргот, потихоньку пятясь к двери.

— Любой с легкостью предположит, что самый крупный образец, глаз огромного океанского нарвала, нравится мне больше всех и является жемчужиной моей коллекции. — Он поднял брови, словно позволяя Эскарготу ответить.

— Конечно, — сказал Эскаргот, — конечно. Огромный нарвал. Глаз у него что надо, правда? Больше не бывает.

— Но это идиотское предположение! — вскричал эльф, яростно сверкнув глазами. — Вот, сэр, вот моя гордость! — Тут он с опасным проворством запрыгнул на кресло и схватил с полки самую последнюю банку. — Вот, говорю я вам, цель моих странствий по морям! — Он протянул банку Эскарготу, предлагая рассмотреть содержимое. Казалось, в ней ничего не было, кроме щепотки песчинок на дне.

— Что скажете? — спросил эльф почти шепотом.

Эскаргот прочистил горло и склонился над банкой, прищурив глаза. Эльф ждал. «Вот второй профессор Вурцл, — подумал Эскаргот, — помешавшийся на саламандрах и водорослях».

— Превосходный образец, — сказал он, кивая с умным видом. — Такие редко встречаются.

— Фу-ты ну-ты! — раздраженно воскликнул эльф, тыча банку в нос Эскарготу. — Вы ведь вообще ничего не видите, верно? Признайтесь!

— Ну, теперь, когда вы сказали о этом… — пробормотал Эскаргот, смущенно разглядывая банку.

— Ха! А все потому, мой глупый сухопутный друг, что ваши полуслепые глаза вообще ничего не видят в этой банке. Ровным счетом ничего! Но я вижу. Для меня она подобна безбрежному океану, необъятным небесам, населенным одними рыбами, рыбами, рыбами! Существо, найденное мною в морских глубинах, само было почти невидимым. Желейная рыба, за которой я охотился полгода. И если бы не мое острое зрение, я бы не нашел ее. И искал бы до сих пор. Но я вырезал у нее глаз, так ведь? Теперь, если я скажу, что превыше всего я ценю мелочи, вы поймете, что именно я имею в виду, верно?

Эскаргот кивнул с самым глубокомысленным видом.

— Ха! — воскликнул эльф, словно давая понять, что кивок Эскаргота ровным счетом ничего не значит. Он поставил банку обратно на полку и слез с кресла.

— Капитан, — сказал Эскаргот, — с вашего позволения я бы хотел обсудить с вами один важный вопрос. Несколько человек с «Бегущего по волнам» галеона, потопленного вами вчера вечером недалеко от острова, — остались живы и уплыли в открытое море на сломанной мачте. Возможно, они все еще живы. Ваш матрос с косичкой говорит, что их сожрали акулы, но мне кажется, он не может знать это наверное. Я не понимаю, с какой целью вы протаранили корабль, но, безусловно, вам нет никакой выгоды бросать несчастных в открытом море, чтобы они в конце концов утонули, соскользнув с мачты. Мы должны немедленно отыскать их, сэр.

— Вот именно, акулы! — вскричал капитан Перри, ударив себя кулаком по ладони. — Нет практически никакой разницы, мой несведущий друг, между обычной, обитающей в океане акулой и двуногим существом, которое ходит по суше, одержимое желанием убивать своих соплеменников. Нет, сэр, они животные одной породы, на мачте или не на мачте. Глоточек бренди?

— Благодарю вас, — Эскаргот взял предложенный эльфом бокал. — Я хотел сказать…

— Вы хотели сказать, что ничего не понимаете, сэр. Ровным счетом ничего. Я поклялся больше не иметь дела с людьми, и мне абсолютно все равно, сидят они верхом на несомой волнами мачте или рассматривают сквозь очки прилавки в галантерейном магазине. И вы, мой дорогой утопленник, должны приготовиться к той же участи. Вы меня понимаете?

— Нет, — сказал Эскаргот. — Вы спасете тех людей?

— Каких людей? — спросил капитан Перри, недоуменно воззрившись на Эскаргота.

— Ну как же, людей с затонувшего у острова галеона! Команду «Бегущего по волнам»!

— Такое название кораблю — что корове седло, вы не находите? Я уже много, много лет не видел коровы, да и любых других сухопутных животных. Капитан Перри вздохнул и потряс головой, словно стараясь вспомнить.

— Послушайте меня! — закричал Эскаргот во внезапном приступе ярости. Вы спасете тех людей?

— С затонувшего у острова галеона, вы говорите?

— Да, с затонувшего у поганого острова галеона! Унесенных в море на бизань-мачте!

— Это невозможно, сэр. Упомянутый остров находится в сорока лигах к западу, в океане, безбрежном, как небесный простор. Мы же направляемся к островам еще меньших размеров. К островам, крохотным, как глаз желейной рыбы. А любой человек, отправляющийся в плавание на бизань-мачте, просто дурак и заслуживает того, что получает, а получает он, насколько я могу судить, глубокую подводную могилу.

Эскаргот уставился на эльфа. Тот явно был не в своем уме. За долгие годы плаваний он совсем потерял рассудок. Окончательно и бесповоротно. Эскаргот понял, что, потакая капитану, он добьется большего, чем злясь и неистовствуя.

— Почему вы спасли меня?

Капитан Перри улыбнулся:

— Кто-то может подумать, что человек, положивший бороться со всем и вся обитающим на суше и решившийся навсегда уйти в море, есть человек безнравственный, не знающий сострадания и жалости. Но так думают только глупцы. Только глупцы, и точка. Вы — живое тому подтверждение. Беспомощный, вы плыли по волнам в открытом море, корм для рыб. А я сжалился над вами, верно? Я накормил вас. И превкусной едой. Как по-вашему, что за мясо вы ели? Свиную ножку? Телятину?

— Либо то, либо другое, — сказал Эскаргот.

— Ха! Ни то, ни другое. Акулье брюхо, вымоченное в морской воде, и сушеные водоросли, собранные с подножия прибрежных скал. Большие искусники, эти подводные повара. А бульон, которого вы выпили целую чашку, сварен из манящего краба, изящнейшего существа, когда-либо пробегавшего по морскому дну. А хлеб! Два дня назад он еще плавал в тени большого южного шельфа, покуда я не поймал его сетью и не извлек в процессе специальной обработки из его скелета природные волокна, которые, будучи размолотыми в порошок, превратились в муку тончайшего помола, способную привести в бурный восторг даже самого дотошного из пекарей-гномов. А вы знаете, кто испек тот хлеб? Я — ибо я, как и любой другой человек, готов омыть ноги незнакомцу под настроение. Смирение — вот существо моей природы. Смирение и сострадание, мой добрый друг. Вам знакомо чувство сострадания?

Эскаргот кивнул. Он смотрел на иллюминаторы, в один из которых таращилась большущая длинная рыба. Вода стала светлее. По всей видимости, наступило утро, и океан пробуждался. Длинные стебли бурых водорослей проплыли мимо, и стайка серебристых рыбешек на мгновение зависла за иллюминаторами, сверкая в свете пронизывающих воду солнечных лучей, а потом развернулась и стремительно скользнула в сторону кормы.

Неожиданно для себя Эскаргот вдруг подумал, что хорошо бы было, если бы это он извлекал из органа мощные и глубокие звуки и его подводная лодка бороздила моря, погружаясь в черные глубины и всплывая сквозь густые заросли бурых водорослей к сверкающей поверхности. Он посмотрел на капитана Перри, который расшагивал взад-вперед по каюте, ломая руки и по-прежнему думая о своем чувстве сострадания. Похоже, было самое время вновь поднять вопрос об уцелевших моряках с «Бегущего по волнам», но Эскаргот боялся снова вывести капитана из равновесия. И если они действительно находились в сорока лигах от острова, у него уже не оставалось никакой надежды уговорить капитана повернуть обратно.

Эскаргот похлопал себя по груди. За пазухой у него лежал амулет правды в кожаном мешочке. До сих — пор он не приносил ему никакой пользы. Возможно, настало время использовать амулет по назначению. Эскаргот вынул камень и зажал его в руке.

Капитан Перри вздрогнул, словно на него вдруг налетел сильный порыв ветра. Эскаргот стиснул зубы и ждал. Эльф покачнулся, схватился за голову и страдальчески застонал, будто человек, терзаемый дьяволами. Он повернулся к банке с огромным глазом нарвала и сразу же попятился, съежившись от страха под его жутким взглядом.

— Я конченый человек! — внезапно выкрикнул капитан. — Убийца! Нет такого преступления, которого я не совершил бы. А все жадность. Гнусная жадность. Вот, посмотрите!

Капитан Перри рывком откинул крышку сундука, стоявшего у стены. Он был битком набит золотыми монетами и драгоценностями. Среди них лежали огромные раковины, наполненные жемчугом и самоцветами.

— Посмотрите на это! — вскричал капитан. Он запустил обе руки в сундук, зачерпнул полные пригоршни монет, рубинов, изумрудов и высыпал обратно, медленно разжав пальцы. Глаза эльфа блестели от удовольствия и ужаса, словно его душу раздирали противоречивые чувства.

Эскаргот хотел воззвать к совести капитана, пробудить в нем раскаяние, но знал, что если он откроет рот, то немедленно заговорит о сокровищах честно признается, что сам хотел бы владеть ими. Поэтому он прикусил язык и промолчал.

Капитан внезапно остановился и захлопнул крышку сундука. Он поднялся на ноги и судорожно глотнул воздух, словно дьявол вдруг схватил его за горло.

— Эти несчастные на мачте, — проговорил он, принимаясь рвать на себе волосы и дико озираясь по сторонам. — Я всплыл на поверхность прямо под ними. Я разнес их жалкую бизань-мачту в щепки, вот что я сделал. Они так кричали! Это было ужасно, ужасно. — Он повалился в кресло, которое недавно использовал в качестве лестницы. — Мой помощник говорил правду. Несчастных сожрали акулы, всех до одного. И я, мой добрый друг, обрек себя на муки своим поступком. На страшные муки, каких не изведал ни один из них. Вы ведь думаете, что я эльф, верно?

Эскаргот кивнул.

— Некогда я тоже так думал. Но теперь мне кажется, что я такой же человек, как и вы, только усохший за годы греховной жизни. Никто на свете не знает об этом. Питаясь рыбой и водорослями, я поддерживаю свои физические силы, но душа моя зачерствела, ссохлась, подобно вяленому кальмару. Я ужасный мерзавец.

Эскаргот кивнул. Настала пора действовать. Под воздействием амулета правды негодяй смягчился.

— У вас еще осталась надежда, — сказал Эскаргот, сам удивившись своим словам, а потом вдвойне удивившись бесспорной правде оных. — Покиньте это судно. Освободитесь от рабской зависимости от него. Именно эта адская машина, которой мне самому очень хотелось бы владеть, стала причиной всех ваших бед.

— Что такое? — спросил капитан Перри, устремив на него пронзительный взгляд.

— Остров, полагаю, — сказал Эскаргот, указывая на иллюминаторы и переводя разговор на другую тему.

Капитан Перри тоже посмотрел на иллюминаторы. За ними проплывала отвесная скалистая стена, на которой рос целый сад розовых и голубых горгоний и морской травы.

— Вы правы. Это остров. Суша, вот что это такое. Я уже много лет мечтаю ощутить твердую землю под ногами. Все остальное только поза. Я выкидываю разные дурацкие номера, чтобы показаться значительнее, чем я есть на самом деле. Придать себе важности. Вы когда-нибудь так делали?

— Конечно, — сказал Эскаргот. — Полагаю, вам следует сойти на берег здесь. На этом острове. Вам и остальным членам вашего экипажа. Сколько человек требуется, чтобы управлять этим судном?

— Один, — ответил капитан, заливаясь слезами. — Вы полагаете, я могу сойти на берег? Но что подумают обо мне остальные? Вся моя философия покажется им сплошным песком, сплошной пылью.

— Есть слабая надежда, что они проникнутся к вам уважением, — сказал Эскаргот, тщательно подбирая слова. Слабая надежда действительно оставалась в любом случае, очень слабая. — Так, значит, человек может один управлять такой лодкой?

— Запросто. Она плывет практически сама. Субмарину построили светлые эльфы. Даже малое дитя может управлять ею. — Капитан снова схватился за лоб, наклонился вперед и рывком открыл дверцу шкафчика. Он вытащил оттуда пробковый жилет и натянул его на себя через голову. — Я поплыву к острову!

— Возьмите с собой своих людей, капитан! — крикнул Эскаргот и поспешно захлопнул рот после этих слов.

— Они заслуживают лучшего предводителя, чем я, сэр. Они вероотступники и пираты, оба, но именно я повел их по стезе порока и нравственного вырождения. Больше они никуда не пойдут за мной.

— Но они должны. Они тоже жертвы этой подводной лодки. Оставшись здесь, они по-прежнему будут вести порочный образ жизни. На суше же, по крайней мере, им придется приняться за честный промысел. Они станут лесорубами, стеклодувами и трубочистами. Все будут завидовать им, испачканным сажей и покрытым грязью.

— А я? — страдальчески возопил Перри. — А как же я? Мне никогда не отмыться от грязи, верно?

— Я говорю о грязи другого рода, мой друг. Я говорю о честной трудовой грязи, при виде которой на лице старого викария появляется улыбка.

— Церковь! Я пойду в церковь, построю раку. Мои люди станут моими прихожанами. Мне взять с собой органчик?

— Вы можете вытащить его через люк.

— Вы правы, конечно. Но сокровища! Я отдам их в дар. Сиротскому приюту. Вот так. Международному обществу мореходства. Компенсация, вот что это такое, — не что иное, как компенсация. Человек может выкупить обратно, по крайней мере, частицу своей души.

— Я не уверен… — начал Эскаргот, но капитан Перри, увлеченный своей идеей, уже поволок сундук к двери.

— Я такой же жадный, как он, — подумал Эскаргот вслух.

— Конечно жадный. Сокровища тебя погубят.

— Но они мне нужны позарез.

— На островах есть дом престарелых миссионеров, которому они нужны еще больше. Я отвезу их туда. Вот так. — Капитан принялся вытаскивать сундук за дверь, но вдруг с недоуменным видом застыл на месте, словно цапля.

Эскаргот бросился к двери, размахивая амулетом правды, и вытолкал сундук в коридор. На худом лице капитана Перри вновь появилось выражение решимости. Его глаза загорелись преданностью идее. Эскаргот решил не отходить от него ни на шаг, покуда он не покинет лодку. Если это будет стоить ему сундука с сокровищами, что с того? Он всегда утверждал, что у него есть принципы, и теперь получил возможность доказать это на деле.

Волоча за собой сундук, капитан добрался до штурманской рубки в носу лодки. Гном в полосатой шапочке сидел у иллюминатора, проводя судно мимо острова.

— Всплыть на поверхность! — крикнул капитан и многозначительно кивнул Эскарготу, словно желая обратить его внимание на свою твердую решимость.

— Слушаюсь, сэр, — откликнулся штурман, наваливаясь на короткий рычаг, торчащий из панели управления. Лодка пошла под углом вверх, навстречу солнечному свету, и вскоре с оглушительным плеском выскочила из воды, высоко задрав нос, а потом со вздохом осела.

— Солнце! — завопил капитан Перри с таким восторгом, словно увидел солнце в первый раз за год. Яркий свет лился в рубку сквозь омытые водой иллюминаторы. — Довольно, клянусь небом, довольно жизни такой! — вскричал он и с этими свидетельствующими о раскаянии словами схватил штурмана за шиворот и попытался поднять с места. — Следуй за мной, дружище!

— Не уверен, что мне хочется, — раздалось в ответ. Потом гном встал и бросил взгляд на сундук с сокровищами.

— Ты не имеешь права разговаривать со своим капитаном в таком тоне, грозно сказал Перри. — Я тебя протащу под килем.

— Да, сэр, — добродушно согласился гном. — А куда отправляется сундук?

— На берег, дружище. И ты тоже. Где Спинкс?

— На корме, — последовал ответ.

— Сходи за ним. Мы высаживаемся на берег. Немедленно.

— Да, да. Слушаюсь, сэр. С сундуком, сэр?

— Вот именно. А теперь ступай за Спинксом. Живо!

Моряк пошел по коридору, во все горло крича Спинкса.

— Не стоит открывать им все сейчас, верно? — спросил капитан, ухмыляясь Эскарготу. — Я уже чувствую великое облегчение. А мои люди, я уверен, со временем все поймут.

— Безусловно, — подтвердил Эскаргот.

Двое мужчин вернулись почти сразу. Экипаж подводной лодки состоял из трех человек, вместе с капитаном.

— Я хочу взять себе часть сокровищ, — с порога заявил Спинкс.

— Прикуси язык! — крикнул Перри. — Я собираюсь дать тебе нечто большее, чем все золото мира. А теперь быстро на выход. Пошевеливайтесь, парни.

Эскаргот поднялся за ними по трапу, держась сразу за Спинксом с косичкой. Солнце над океаном сияло ярко, как в середине лета; по правому борту лежал плоский лесистый остров с широким ручьем, пересекающим песчаный берег, и одиноким дымящимся вулканом посреди леса. Отойдя к корме, капитан пошарил ногой по палубе, и, к великому удивлению Эскаргота, в ней открылся маленький люк, в котором находилась гребная шлюпка. «Спускайте шлюпку, парни», — приказал капитан, вернувшись к своему сундуку. Через минуту шлюпка покачивалась на еле заметных волнах. Первым в нее сошел Спинкс, потом гном. За ними последовал капитан Перри, велев Эскарготу сначала подать вниз сундук, а потом спускаться самому.

— Я остаюсь, — вырвалось у Эскаргота, прежде чем он успел прикусить язык.

— Что? — Капитан Перри недоуменно посмотрел на него. — Вы спасли нас, приятель. Так спаситесь и сами. Последуйте за мной навстречу спасению. Эти люди последовали. — И он кивнул на двух своих товарищей.

— Да ничего подобного, — сказал Спинке со зловещей ухмылкой. — Мы собираемся отвези тебя на берег, проломить тебе башку, а потом поделить сокровища.

— Лично я собираюсь убить вас обоих, — крикнул гном.

— Животные! — проревел капитан, вцепляясь в Спинкса, который попытался забраться обратно на палубу субмарины.

Эскаргот бросил взгляд сначала на остров, потом на сундук с сокровищами. Он поставил ногу на лицо Спинксу и спихнул пирата в море, а потом ухватился за кожаные ручки, расположенные по бокам сундука, поднял его и швырнул в шлюпку. Сундук пробил днище, словно камень рисовую бумагу, и скрылся в глубине. Медленно разворачиваясь, шлюпка отплыла от субмарины, быстро наполнилась водой и почти сразу затонула.

— Вы легко доплывете до берега! — крикнул Эскаргот барахтающейся в воде троице.

— Мы заслуживаем этого! — проорал Перри. Но когда субмарину стало относить от острова и расстояние между ними увеличилось, болезненно-возбужденное выражение исчезло с лица капитана. Он вдруг уставился на Спинкса с таким видом, словно только что снял темные очки, искажавшие истинную картину мира. «Какого дьявола?» — завопил он, устремляя грозный взгляд на Эскаргота, который уже по пояс спустился в люк. Захлопывая тяжелую крышку люка, Эскаргот услышал впечатляющие проклятия по своему адресу и мельком увидел капитана Перри, бывшего владельца субмарины «Знамение», который, барахтаясь в море, с истерическими воплями рвал на себе волосы, словно желая разорвать себя на куски.

В штурманской рубке на полу валялась дюжина карт, географических и навигационных. Управлять субмариной оказалось совсем несложно. Как и говорил капитан Перри, вести лодку мог любой человек, если он имел хоть малейшее представление, куда держит путь. Считывать показания компаса было довольно просто. Здесь север, здесь юг; вон там северо-запад. Но что с того? Эскарготу не приходилось задумываться, в какую сторону направить свои стопы, когда он стоял на перекрестке в Городе-на-Побережье и смотрел на торговца, подцеплявшего вилкой сосиски. Там, куда ни поверни, ты повсюду найдешь еду и питье; и человек может уйти сколь угодно далеко от города, ибо всегда отыщет клочок земли, пригодный для ночлега. Но открытое море — это совсем другое дело.

Потянув на себя рычаг, Эскаргот резко уходил на глубину. Когда он отпускал рычаг, субмарина сама выравнивалась. Второй рычаг служил для поворачивания руля, а с помощью третьего регулировалась скорость судна. Все оказалось проще простого, если не считать одного: человеку приходилось постоянно следить за тем, чтобы не врезаться в подводную скалу или не застрять в вязком лесу бурых водорослей. Он не имел возможности по ходу дела изучить карты, вздремнуть или приготовить обед.

Успешно высадив капитана Перри и его команду на необитаемом острове, ликующий Эскаргот целый час просто плавал взад-вперед, то поднимаясь на поверхность, то погружаясь на глубину, распугивая косяки рыб и постигая азы нового ремесла. Когда же наконец остановился и осмотрелся по сторонам, то оказалось, что он по-прежнему находится неподалеку от острова, в нескольких милях от наветренного берега. Ветер, похоже, крепчал; по небу летели редкие облака, и на море метались маленькие волны.

Амулет правды Эскаргот снова спрятал за пазуху. Наконец-то он понял, почему дядюшка Хелстром так легко расстался с камнем. Никакому негодяю он и даром не нужен, покуда негодяй не станет настолько порочным, что перестанет бояться услышать правду о себе. Не приходилось удивляться и тому, что гном не позволил Эскарготу вынуть амулет из мешочка той ночью на лугу. Кто знает, что бы он тогда рассказал о своих коварных намерениях. Хотя камень довольно успешно повлиял на капитана Перри, в целом он не представлял большой ценности. Уж чего человек не хочет постоянно слышать, так это правду о себе. Впрочем, на суше с помощью амулета можно хорошо заработать. А в случае крайней нужды владелец камня может начать карьеру ясновидящего и пользоваться известным успехом, обрабатывая карнавальную толпу или прихожан на церковном собрании.

Когда Эскаргот положил амулет обратно в мешочек и убрал мешочек за пазуху, ему показалось, будто хор возбужденных голосов, звучавших у него в уме, внезапно умолк, ибо до этого он постоянно слышал гул далекой толпы возмущенных ораторов, которые увещевали, предостерегали, напоминали и разражались страстными речами, грозя пальцами и укоризненно качая головами. Поначалу Эскаргот задался вопросом, не является ли его поступок, состоящий в… как бы поточнее выразиться?.. в «позаимствовании» лодки, ничуть не менее отвратительным, чем грабежи, совершенные капитаном Перри. И хотя он было возгордился собой, когда бросил сокровища в море, один из голосов прошептал, что, вероятно, он с самого начала собирался в один прекрасный день вернуться и забрать сундук. Но Эскаргот заставил голоса замолчать, убрав их, так сказать, в кожаный мешочек, а потом в течение часа радостно носился взад-вперед над морским дном, покуда возбуждение не улеглось и он не задумался всерьез о том, куда держит путь и что собирается приготовить на ужин.

Посему он всплыл на поверхность неподалеку от того места, где часом раньше погрузился в воду. Повсюду в каюте валялись смятые карты, географические и навигационные. Эскаргот даже развернул одну из карт Дж. Смитерса — цветистую и излишне затейливую по сравнению с более полезными для мореплавателя картами, находившимися на борту «Знамения». Эскарготу казалось, что каждый дюйм океана в пределах тысячи миль от реки Ориэль нанесен на карту и что человеку потребуется целая жизнь, чтобы развернуть и изучить все до единой карты достаточно тщательно, чтобы прийти к неким умозаключениям. Все же он принялся отыскивать среди сотен островов один конкретный и наконец нашел: остров Тойон. Эскарготу здорово повезло, что моряк с галетами счел нужным упомянуть название острова, и еще больше повезло, что он слушал моряка в ту минуту.

Он обнаружил, что может разложить карты на полу, одну к другой, и собрать огромную карту северной части океана. Вот Город-на-Побережье, вот острова Семи Пиратов, сгрудившиеся неподалеку от речной дельты, а вот остров Тойон — точка на карте милях в пятидесяти от них, расположенная достаточно далеко, чтобы скрыться за горизонтом и затеряться в безбрежном море. Что там говорил капитан Перри? Или это говорил Спинкс? Что они отплыли на сорок миль от Тойона. Но в каком направлении? Если на запад, значит, остров с вулканом по левому борту является одним из Пиратских островов. Но в таком случае отсюда наверняка были бы видны другие острова этого архипелага, а вокруг, куда ни глянь, простиралась пустынная гладь океана.

Эскаргот привязал к пальцу кусок веревки — длиной сорок миль в масштабе карты — и, поставив палец на остров Тойон, описал воображаемую окружность над разложенными на полу картами. В пределы круга попали четыре острова. Два из них входили в состав архипелагов. Остров, на котором теперь обитал капитан Перри со своими людьми, лежал в океане одиноко. Четвертый остров находился примерно в двадцати милях от него, и на нем были обозначены точками три деревни. Длина острова капитана Перри не превышала пяти миль, и если на нем имелись какие-нибудь деревни, то они затерялись в лесу, в отдалении от берега. Он был отмечен крохотной точечкой на карте, почти такой же крохотной, как глаз желейной рыбы из коллекции капитана. Он назывался остров Лазара.

Обшарив каюту капитана, Эскаргот нашел перо и чернила и переименовал его в остров «Спасения капитана Перри». Он подумал, что название острову наверняка дал какой-то отважный первооткрыватель, вероятно носивший имя Лазар, который уже давно умер и потому не станет возражать, если Эскаргот, отныне сам ставший отважным первооткрывателем, исправит название.

Но пока он сидел и изучал карты, ему вдруг пришло в голову, что все это кажется чем-то очень знакомым, будит воспоминания о чем-то ранее слышанном или читанном. Эскаргот просмотрел карты Смитерса. Вот он, остров Лазаруса. Вполне возможно, это и есть остров Лазара. Он находился в той же пустынной части огромного океана. Эскаргот сложил карту Смитерса пополам, прошел по узкому проходу к трапу и высунулся из люка, чтобы рассмотреть все хорошенько.

Дым от вулкана лениво поднимался по вертикали высоко в небо и, подхваченный ветром, уплывал на юг, растворяясь в облаках. Изображение на карте Смитерса давало довольно точное представление об острове — если отвлечься от всех закрученных спиралью подписей и указаний типа «здесь находится то-то и то-то». Вот отвесные скалы, тянущиеся вдоль западного берега. Вот нагромождения валунов на противоположном конце острова. А вот конус вулкана, завалившийся набок и осыпавшийся, словно в результате сильного землетрясения, которое смело половину горы в море.

Это наверняка один и тот же остров. Почему бы и нет? Смитерс имел доступ к тем же картам, что валялись на полу штурманской рубки субмарины. Он самым естественным образом мог составить свою собственную карту на основании карт, имевшихся в его распоряжении. Неподалеку от оконечности острова, изображенного на карте Смитерса, в самой глубине океанской впадины находились «ворота» в Бэламнию. Как на дне океана могут находиться ворота оставалось тайной. Конечно, именно здесь кончалась правда и начинался вымысел. Но, с другой стороны, почему? В книгах Смитерса описывалось множество странных фактов, имевших по крайней мере косвенное отношение к реальному миру, — так почему бы не допустить, что это один из них?

И в любом случае, на что еще Эскарготу было тратить время? Даже со своими картами, даже точно зная, что он находится к югу отсюда и к северу оттуда, он не отдавал никакого предпочтения одному порту перед всеми остальными. Разумеется, ему следовало держаться подальше от Города-на-Побережье, покуда там не утихнет шум. Не имело ни малейшего смысла с широкой улыбкой возвращаться туда после удачного побега. Если побег можно было назвать удачным в полном смысле слова. Эскарготу пришлось пережить пару неприятных моментов, но в конечном счете он получил в свое владение подводную лодку, а равно кучу книг и органчик, на котором не умел играть.

Эскаргот крупным шагом прошел в каюту капитана и принялся отыскивать сочинения Смитерса на полках, беспорядочно заставленных разными томами. По всей видимости, капитан Перри ни в грош не ставил порядок. Эскаргот свалил в кучу на буфет штук сорок томов, прежде чем нашел наконец «Каменного великана», погребенного под толстой кулинарной книгой с рецептами чародеев с Очарованных островов. Книгу явно никто не читал; казалось, Перри без разбора скупал сочинения Смитерса и сразу распихивал их по разным полкам, где еще оставалось место.

Эскаргот унес том Смитерса в штурманскую рубку вместе с тарелкой холодной рыбы и двумя бутылками эля. Его хронометр утонул в море вместе со штанами, и, несмотря на все старания, он не нашел на лодке ничего похожего на часы. С другой стороны, имело ли смысл следить за ходом времени? В морских глубинах разница между днем и ночью практически ничего не значила, и в данный момент Эскаргота возбуждала и побуждала к действию мысль, что он сам управляет своим подводным судном и что есть вероятность, пусть самая малая, что где-то под водой, неподалеку от оконечности острова, находятся ворота в Бэламнию, волшебную страну, описанную Смитерсом.

В считанные минуты субмарина погрузилась под сверкающие на солнце волны и взяла курс на запад. Эскаргот вел лодку медленно, одним глазом поглядывая на карты Смитерса. Последние изобиловали изображениями подводных гротов, озаренных волшебным светом затонувших городов и несметных сокровищ, но не содержали практически никаких указаний, нужно ли мореплавателю спуститься в эту впадину, или перемахнуть через то нагромождение подводных скал, или ему надлежит проплыть шестьдесят ярдов на юг, чтобы обогнуть скалистый выступ, мешающий видимости.

Так прошло несколько часов. Скоро Эскаргот решил, что надо следовать определенным курсом, чтобы не ходить кругами над одним участком морского дна. Он повернул прямо на восток и плыл по прямой, считая до восьмисот; потом повернул на север и плыл, считая до двухсот; затем он повернул на запад, затем снова на север и так далее, на каждом повороте спрашивая себя, не пропустил ли он нужное место, поскольку считал до двухсот, а не до ста семидесяти пяти или ста двенадцати. Спустя несколько часов Эскаргот понял, что изобрел навигационный метод, который является вовсе не методом, а лишь способом убедить себя, что он действует очень логично и разумно, как и подобает капитану субмарины.

По всей видимости, наступил вечер. Эскаргот снова проголодался. Что он будет делать, если ничего не найдет — никаких волшебных ворот, отмеченных на карте Смитерса? Он не мог всплыть на поверхность и стать на якорь поблизости от острова, на который высадил капитана Перри и его команду. Они доплывут до лодки ночью и перережут Эскарготу глотку. Во второй раз амулет правды ему не поможет. А если он просто ляжет в дрейф, что тогда? Субмарина не походила на судно, которое согласится мирно качаться на волнах на одном месте, во всяком случае, в ветреную погоду. Скорее она походила на глубоководную рыбу, которая спит на ходу.

Все вокруг окрасилось в тусклые тона, даже у самой поверхности воды, ясное свидетельство того, что солнце село или скрылось за плотными облаками. Тьма неумолимо сгущалась, и вскоре за окном не осталось видно ничего, кроме круга света от фонаря, сделанного из огненного кварца. Дальнейшие поиски стали бессмысленными; в контрасте с ярким светом огненного кварца темнота вокруг казалась еще более непроглядной. Из черных глубин выплыла большая рыба, изумленно уставилась на фонарь и мгновенно исчезла. Угловатые скалы неожиданно выступали из мрака, словно желая захватить Эскаргота врасплох, и он тряс головой, борясь с сонливостью и снова и снова напоминая себе о необходимости смотреть в оба, если он не хочет закончить свое путешествие раз и навсегда.

Он давно перестал считать. Двести растянулись до четырехсот, потому что он раз сорок сбивался со счета и начинал снова с первого попавшегося числа. Досчитать до восьмисот вообще не представлялось возможным. Вскоре Эскаргот понял, что снова бесцельно ходит кругами. Потом — когда он думал, что находится в миле или больше от острова, — он совершенно случайно всплыл и увидел совсем рядом скалистый берег. Он вернулся к тому месту, откуда начал. Было слишком поздно, чтобы опять уходить в открытое море. Оставалось попытать счастья с капитаном Перри.

Эскаргот двинулся вдоль изгибающегося дугой берега, рассчитывая зайти в бухту. Он видел одну, когда днем обходил остров с подветренной стороны. Капитан Перри и его люди выплыли на наветренный берег и, вполне возможно, уже поубивали друг друга из злобы и глупости. Конечно же, устало думал Эскаргот, они не потащились через весь остров на противоположный берег. Там он будет в относительной безопасности. Наверняка люк запирается изнутри, а они не смогут причинить ему вред, если не сумеют проникнуть в лодку.

Каменистое дно внезапно сменилось песчаным, постепенно поднимающимся вверх. Эскаргот вел субмарину к берегу, держась над волнистым песчаным дном и распугивая многочисленных камбал и скатов. Вода стала чуть светлее, вероятно, от лунных лучей. Но странное дело, казалось, пронизанный светом участок воды находился в отдалении от острова, где дно резко уходило вниз. А впереди, на прибрежных отмелях, она оставалась такой же темной — если только Эскаргот не сбился с пути и не развернулся на сто восемьдесят градусов. Ему ничего не оставалось, как всплыть на поверхность и осмотреться по сторонам.

Он находился в ярдах пятидесяти от берега — в бухте шириной с четверть мили, с севера отгороженной от океана темной стеной скал. Луны не было видно, лишь серебрились края огромных, наползающих друг на друга, несомых ветром облаков. Деревья на берегу раскачивались из стороны в сторону, и через бухту стремительно бежали маленькие волны. В целом ночь была достаточно темной для черных дел, и, конечно же, луна светила недостаточно ярко, чтобы объяснить появление светлого пятна, дрожавшего на поверхности воды в ста ярдах позади субмарины.

Присмотревшись повнимательнее, Эскаргот понял, что свет льется из глубины моря, а не с неба. Казалось, будто в каком-то подводном гроте горит огромная люстра. Внезапно Эскаргот вспомнил фонари из тыкв, светившие в тумане на лугу. Впрочем, вряд ли там, на морском дне, собрались ведьмы. Здесь было нечто другое. Нечто обещанное Смитерсом. Конечно, Эскаргот не видел этого раньше. При свете солнца сияние под водой было незаметным, по крайней мере для человека, не имеющего понятия, где его искать. Эскаргот проходил совсем рядом с этим местом, когда только-только отправился на поиски, а потом без толку кружил по морю, с полдюжины раз проплыв мимо.

Высунув голову из люка, Эскаргот завороженно смотрел на сияющее пятно на воде. Дул ледяной ветер. Деревья на опушке леса метались в темноте, со свистом рассекая воздух ветвями и жалобно стеная. В разрыве облаков на миг появилась луна, словно желая предупредить об опасности, а потом вновь скрылась, и ночь стала еще темнее. На берегу раздался громкий треск и тяжелый удар рухнувшего на песок дерева. В такую ночь стоять на якоре на поверхности было рискованно — и с каждой минутой становилось все рискованнее.

Эскаргот закрыл люк и стремительно прошагал в штурманскую рубку. Он собрал с пола карты, скатал в трубку и убрал. Если он решил стать капитаном, для начала стоило навести порядок. Через десять минут субмарина уже спускалась в бездну все ниже и ниже, направляясь к источнику света, который становился все ярче с каждой пройденной морской саженью, покуда, наконец, глубины не озарились ровным сиянием, словно мелкая заводь, пронизанная лучами утреннего солнца.

Все было в точности, как описывал Смитерс. Поначалу Эскаргот не видел ничего, кроме прозрачной воды, пузырей и изредка проплывающих мимо рыб. Потом вдали показались расплывчатые тени уступчатых скал; они постепенно стали отчетливыми, затем исчезли, а потом вдруг снова появились, словно впадина, в которую погрузилась субмарина, сужалась. Вскоре Эскаргот медленно плыл по ущелью, где жизнь обитателей подводного мира протекала при неугасимо ярком свете. Странной формы рыбы, похожие на тарелки, надутые воздушные шары и длинные палки, висели над розовыми и лиловыми кустами кораллов и горгоний.

Скалистая стена была изрезана гротами, пещерами и длинными расселинами, в которые Эскаргот запросто мог завести лодку. Он вполне допускал, что любая из них может вести к подводной стране, населенной русалками или говорящими рыбами, живущими во дворцах. Когда-нибудь он исследует все эти пещеры и гроты. Он просмотрит всего Смитерса в поисках упоминаний о таких местах. Но сейчас он продолжит путь. Что бы он ни искал, это не могло находиться далеко, ибо ущелье неуклонно сужалось и свет стал просто ослепительным. Скалистая стена по правому борту внезапно отступила, и Эскаргот увидел подобие протяженного плато, на котором лежали руины древнего города: обломки колонн и опрокинутые статуи, все обвитое водорослями и облепленное полипами. Сотни наутилусов ползали среди развалин, словно в поисках чего-то потерянного одним из них, и длинные цилиндрические тени акул время от времени лениво проплывали над ними и исчезали во мраке. Впереди, где ущелье снова сужалось, блестела россыпь огней, похожих на звезды, достаточно яркие, чтобы светить среди бела дня, несмотря на солнце. Огненный кварц — вот что это было такое.

Глубоководная впадина изобиловала огненным кварцем; поначалу Эскаргот видел лишь крохотные кристаллы, мелкие вкрапления, сверкавшие на темной поверхности скалы. Но когда субмарина погрузилась глубже, ущелье озарилось еще ярче, и кристаллы огненного кварца выступали из скалистой стены целыми гроздьями, источая сверкающие радужные потоки света, словно драгоценный минерал растворялся в самой морской воде.

Эскаргот сбавил скорость, а потом и вовсе выключил двигатель, позволив субмарине медленно плыть по течению. Если бы человек мог отломить хотя бы дюжину таких кристаллов, он бы обменял их на… на что? Да на что угодно. Ему больше не пришлось бы выменивать на всякую всячину башмаки, куртки, стеклянные шарики и пироги. Он мог бы купить все, что пожелает. Он мог бы вернуться в город Твомбли и купить Стоувера, Смиглза и любого другого, кого захочет, а потом бросить их всех в реку. Наверняка существует какой-то способ набрать кристаллов. В конце концов, осьминог и китовый глаз из коллекции капитана Перри явно добыты в морских глубинах. Как же капитан делал это? Конечно, было несколько безрассудно проводить подобные эксперименты на такой глубине. Но, с другой стороны, Эскаргот никуда особо не спешил. Он просто путешествовал — и вот теперь обнаружил ясное свидетельство того, что плавание на подводной лодке может оказаться делом гораздо более выгодным, чем он имел основания надеяться.

Эскаргот проплыл футов пятьдесят вдоль усеянной кристаллами стены ущелья — огненные камни, явленные в таком изобилии, уже даже начали казаться чем-то вполне обычным — и потом увидел колышущиеся на ней отдельные стебли широколистных бурых водорослей, прикрепленных к камням не короткими усиками, которыми водоросли цепляются за гладкие, обточенные волнами скалы, а подобием веревки, или проволоки, или волокнистой нити. Казалось, они крепко привязаны к скале и многочисленные пузырьки воздуха на листьях увлекают их наверх. Стебли водорослей извивались, словно угри, и вроде как ползли по стене.

Эскаргот подплыл поближе, чтобы рассмотреть все получше. Было странно видеть бурые водоросли на такой глубине. Да и сами пузырьки, казалось, перемещались по листьям. Вернее, внутри них что-то шевелилось. Они явно были не пустыми. Эскаргот прищурился и присмотрелся; ему почудился далекий тихий звон, похожий на звон стеклянных колокольчиков, колеблемых легким ветром. Один из стеблей лениво проплыл к окну субмарины, словно в свою очередь заинтересовавшись Эскарготом. Он мягко шлепнул по стеклу, и прилипший к одному из листьев пузырек, казалось, запрыгал по направлению к Эскарготу очень медленно, растягиваясь при каждом прыжке, сплющиваясь при приземлении, а потом снова принимая первоначальную форму. Наконец он приблизился вплотную к стеклу, и Эскаргот обнаружил, что смотрит в крохотное личико человечка-невелички.

Ручки маленького человечка торчали из пузырька, словно последний являлся подобием комбинезона с обрезанными по колено штанинами; и в одной руке тот держал миниатюрную кирку. Он имел вполне человеческий облик: крохотный, как полевая мышь, но с узким удлиненным лицом, судя по всему унаследованным от каких-то рыбообразных предков. И он был одет. Эскаргот всегда задавался вопросом, носят ли человечки-невелички одежду. На самом деле не было никаких оснований считать иначе. Одежду носили все. Однако от этого вдвойне ужасным казалось то обстоятельство, что кошмарный дядюшка Хелстром курил размолотые в порошок косточки этих бедняг. Он с таким же успехом мог курить истолченные кости эльфов. Эскаргот слышал — вернее, читал у Смитерса, — что человечки-невелички живут в море и поднимаются вверх по реке, чтобы размножаться, а потом спускаются обратно на корабликах из листьев и кусочков коры. Но он понятия не имел, что они добывают огненный кварц.

К Эскарготу медленно приближалась еще дюжина стеблей, которые не плыли по течению сами по себе, а каким-то образом приводились в движение человечками-невеличками. К стеклу подползли еще несколько пузырей, и еще несколько малюток заглянули внутрь. Они производили впечатление не слишком довольных жизнью. Все до одного смотрели хмуро. Но кто мог винить их? Они влачили жалкое существование, верно ведь? Эскаргот весело помахал рукой. В конце концов, это всего лишь маленькие человечки. Такое существо можно носить в кармане и разговаривать с ним в часы досуга.

Он снова услышал тонкий звон — «динь-динь-динь», звучавший с расстановкой и очень близко. Потом к нему примешался другой звенящий звук, потом еще один. Человечки стучали по стеклу, — вероятно, в знак приветствия. Эскаргот снова помахал рукой, а потом резко выпрямился в кресле, с ужасом увидев, как крохотный звездообразный осколок стекла вылетел из-под кирки человечка, который первым прибыл исследовать субмарину. К нему присоединились еще трое и принялись яростно колотить кирками по выбоине. Эскаргот рванул на себя рычаг управления и круто пошел вниз. Человечки-невелички сорвались со своих листьев и закружились в образовавшемся водовороте. Один из них, у которого лопнул пузырь, на несколько ужасных мгновений прилип к окну, расплющив о стекло лицо, обрамленное развевающимися волосами, и дико вытаращив глаза, а потом резко взмыл вверх и исчез.

Субмарина налетела на выступ скалы с оглушительным лязгом, заставившим Эскаргота содрогнуться всем телом. Он затаил дыхание, испугавшись, что стекло в окне сейчас лопнет, что лодка получила пробоину, вот-вот в рубку хлынет вода и он, несчастная жертва мстительных человечков-невеличек, утонет. С какой стати, собственно говоря, недоумевал Эскаргот, они напали на него? Свирепая шайка болотных козявок. Неужели они подумали, что он явился за их огненным кварцем? Как будто у них этого кварца не более чем достаточно. Вероятно, они приняли его за капитана Перри, который крепко насолил им своими злодействами.

Потом Эскаргот осознал, что сжимает в зубах трубку. Возможно, дело было в этом. Они решили, что он хочет выкурить трубку, набитую их костями. Один вид трубки мог запросто привести крохотных человечков в бешенство. Вероятно, гном растолок столь многих из них вперемешку со своими сушеными водорослями, что все племя жило теперь в страхе оказаться заменителем курительного табака. Похоже, украсть у них кварц будет непросто, не говоря уже о том, чтобы выйти из субмарины на глубине тысячи морских сажень.

У Эскаргота не было времени обдумать этот вопрос основательно. Впереди что-то замаячило, какая-то огромная, арочных очертаний тень, — по всей видимости, стена, означающая, что дальше пути нет и что Смитерс ошибался. Но нет, это оказалась не стена. Просто здесь кончалась широкая кварцевая жила, а дальше начиналась тьма — такая кромешная и непроглядная, что свет драгоценных камней рассеивался в ней, как легкое облачко пара в небе.

На деле черная тень оказалась не стеной, а широким проемом; за ним Эскаргот рассмотрел густо заросший кораллами риф и стайку рыб, которые сразу метнулись прочь, очевидно испугавшись выплывшей из света субмарины. Во тьме, окутывавшей ворота Смитерса (ибо это наверняка были они), чудилось нечто странное, словно она являлась порождением колдовских чар, зловещих колдовских чар, и казалось, если Эскаргот войдет в нее, он просто-напросто исчезнет.

Но за последние несколько дней Эскаргот уже зашел слишком далеко, чтобы сомневаться. Он пошел вперед на полной скорости. Ворота растворились в воде, растаяли без следа. Никакой тени не пронеслось над лодкой. Ни на мгновение она не погрузилась во мрак. Эскаргот развернул субмарину и снова увидел поток света, льющийся из темного аркообразного проема, который вздымался над морским дном подобно занавесу, висящему на крючках. Он прошел через это, чем бы оно ни было. Казалось, он не сделал ничего особенного, и все же вода вокруг субмарины теперь освещалась солнцем, а не светом огненного кварца. Но такого не могло быть. Судя по всему, сейчас была самая середина ночи и подводная лодка находилась на огромной глубине.

Эскаргот вдруг понял, что нашел именно то, что надеялся найти. Он находился в Бэламнии или по крайней мере на дне одного из омывающих Бэламнию морей. Иначе быть не могло. Он явно оказался в некоем чудесном и таинственном краю, а на морском дне вряд ли было так много волшебных стран, чтобы он случайно попал в ту, о существовании которой даже не догадывался.

Морская черепаха размером со стену дома лениво проплыла мимо, не обратив на Эскаргота внимания, и он последовал за ней, с тревогой думая о том, что среди имеющихся на судне карт нет ни одной карты Бэламнийского океана. Здесь они не представляли для него никакой ценности. Скорее всего, он безнадежно заблудится и будет бесконечно кружить по морям, не в силах отыскать призрачные ворота, ведущие в знакомый мир, и довольствоваться сознанием, что Смитерс опять оказался прав, а Вурцл, несмотря на свои обширные знания о саламандрах, ничего не смыслит в книгах.

Морская черепаха явно направлялась к поверхности, которой и достигла через несколько минут, вместе с Эскарготом, следовавшим за ней по пятам. Субмарина выплыла носом вверх из воды и грузно осела, покачиваясь на волнах свинцового моря. Эскаргот бросил якорь и высунулся из люка, задержавшись на минуту, чтобы глотнуть прохладного соленого воздуха и набить трубку. Он поджег табак, сделал одну-две затяжки и осмотрелся по сторонам. Перед ним простиралась безбрежная гладь океана. Он медленно повернулся, внезапно почувствовав, что ему надоело быть капитаном подводной лодки, и увидел вдали, у самого горизонта, темную полоску берега. Если это был остров, то большой и плоский, ибо его оконечности скрывались в серой мгле. Это наверняка была Бэламния. Эскаргот захлопнул крышку люка, бросился в штурманскую рубку и мгновенно взял курс на остров. К вечеру он обязательно достигнет порта и снова получит возможность выбирать друзей, а не общаться по воле случая с сумасшедшими и убийцами.

Перед Эскарготом раскинулся большой город. Подобно Городу-на-Побережье, он тянулся вдоль береговой линии, изгибавшейся дугой в месте впадения в море реки. Но та была в несколько раз шире Ориэли, и в дельте, изобилующей песчаными косами, находилось скопление островов, соединенных широкими мостами, которые вздымались над водой один за другим, подобно спине плывущей по волнам морской змеи. За последним островом и мостом начинался лес, тенистый и темный в лучах предзакатного солнца; он подступал почти вплотную к каменистому берегу и уходил вдаль насколько хватало глаз. За пределами города простиралось дикое и необитаемое побережье; вдали по небу плыли длинные пряди низких серо-фиолетовых облаков, при виде которых у человека возникало ощущение, будто он видит перед собой картину с изображением девственной природы древнего мира и что в любую минуту на пустынном берегу может появиться великан, идущий огромными шагами.

Эскаргот дрейфовал милях в двух от берега, глядя в подзорную трубу. В дельте реки дюжина рыболовных суденышек прочесывала сетями море. Несколько прогулочных парусных шлюпок стайкой шли с попутным ветром к городу. Разумеется, не стоило присоединяться к ним на подводной лодке. Как и разъяренные человечки-невелички, люди в шлюпках могли принять Эскаргота за некое воплощение зла и наброситься на субмарину, но уже не с миниатюрными кирками. Вполне возможно даже, что капитан Перри со своими людьми заходил в бэламнийские территориальные воды, совершал здесь пиратские набеги, а потом скрывался в морских глубинах. Коли так, бэламнийцы едва ли примут Эскаргота с распростертыми объятиями. Он должен извлечь урок из фиаско, которое потерпел в Городе-на-Побережье, решил он. Лучше не привлекать к себе внимания.

Рыболовные суденышки либо держались вместе в середине дельты, либо выходили в открытое море в северном направлении. Ни одно из них не плавало вдоль поросшего лесом берега. Поэтому Эскаргот направился к последним нескольким одиноким мостам и всплыл на поверхность в спокойной воде под широким каменным пролетом. Была пора отлива. В заиленном песке на широких отмелях темнели скопления устриц и обнажившиеся гребни камней. На освещенной солнцем глади воды лежала тень мостовой башни, остроконечная крыша которой частично обвалилась, а боковая башенка разрушилась и осыпалась, словно много лет назад город отражал нападение врага, штурмовавшего мост. Эскаргот смутно помнил описание такого моста у Смитерса, которого он читал еще в детстве. Но воспоминания были такими же обветшалыми и заброшенными, как и башня наверху, и лишь заставили его еще раз задаться вопросом о соотношении правды и вымысла в книгах. Вне всяких сомнений, Смитерс бывал в Бэламнии. Другого объяснения Эскаргот не находил. И если у него есть голова на плечах, он посвятит несколько недель тому, чтобы перечитать всего Смитерса от корки до корки, ибо, похоже, он обречен сталкиваться с тайнами, о которых Смитерс предупреждал в той или иной забытой главе.

Похоже, под мостом он находился в относительной безопасности. Поблизости не было видно ни души, каковое обстоятельство несколько обеспокоило Эскаргота. Почему местные рыбаки держались поодаль от южного берега, оставалось загадкой, над которой стоило поразмыслить. Эскарготу казалось, что чем скорее он узнает что-нибудь об обнаруженном им мире, тем меньше неприятностей с ним приключится. Он доплывет до берега и войдет в город, стараясь сделать вид, будто пришел не со стороны юга (ибо возбуждать подозрения явно не стоило), и, на худой конец, изыщет возможность купить или взять взаймы гребную шлюпку взамен разбитой сундуком с сокровищами капитана Перри.

Войти в город оказалось просто. В отличие от Города-на-Побережье, в Городе-на-Заливе не было ворот, охранявшихся стражниками. Вероятно, он был слишком велик, чтобы обнести его стеной. Вдоль берега тянулась дамба, сложенная из неотесанных камней, но она служила защитой только от приливных вод. От дамбы и редких рыбачьих хижин, стоящих на сваях в зарослях тростника, у самой воды, город отделяли широкие луга и песчаные наносы, изрезанные каналами и живыми изгородями из ивняка. На берегу лежали серые лодки, гниющие и обвитые проросшими сквозь днища стеблями трубчатых цветов; там и сям на покосившихся крыльцах сидели рыбаки, чинившие свои сети, но никто не обнаружил ни малейшего удивления, когда Эскаргот неспешно прошагал мимо, попыхивая трубкой.

За разбросанными рыбачьими хижинами находилось скопление дощатых лачуг и палаток, сооруженных из старых залатанных парусов. Под чугунными котелками горели костры, и два десятка оборванных ребятишек с криками носились между хибарами, гоняя деревянный шар кривыми палками. Было совсем не холодно. На самом деле легкий ветер, дувший Эскарготу в спину, веял теплом и приносил с собой запах тины и крепкий умиротворяющий запах теплого вечернего океана.

Дальше начинался вполне приличный город, переплетение улиц и переулков, сбегавших вниз к реке и заливу. Дома здесь были двух-трехэтажные, многие с коваными железными балкончиками, выходившими на улицы, густо заросшие бугенвилеями и трубчатыми цветами, которые росли, казалось, на каждом свободном клочке земли. Улицы были вымощены, но вымощены лет сто назад, и булыжники потрескались и раскрошились. Щебень, сметенный или смытый с мостовой, забивал сточные канавы, и из заиленных куч каменной крошки местами пробивались вьющиеся стебли: казалось, будто в один прекрасный день весь город — улицы, дома и все вокруг — зарастет цветущими ползучими растениями. Эта мысль понравилась Эскарготу.

Он вошел в первое попавшееся здание, похожее на место общественного пользования; оно располагалось рядом с уже закрытой на ночь лавкой, где, судя по вывеске, продавались лекарственные травы, приворотные зелья, микстуры и хирургические инструменты. В витрине были выставлены пыльные бутыли со свернутыми в кольца змеями, а перед ними лежала груда сушеных тритонов, похоже нанизанных на одну нить. Экспозицию довершали рыбьи скелеты, красиво размещенные среди сухих стеблей и листьев бурых водорослей, и усохшее, сморщенное тельце человечка-невелички, на котором еще сохранились крохотные лохмотья рубашки и штанов. Оно находилось в закупоренной стеклянной бутылке, высокая цена которой заставляла предположить, что в Бэламнии человечки-невелички являлись такой же редкостью, как в долине реки Ориэль, и использовались для равно гнусных целей.

При виде выставленных в витрине товаров Эскаргот решил, что вполне сможет зарабатывать на хлеб, торгуя разной морской живностью, за исключением человечков-невеличек. Пока он торчал под мостом в ожидании заката, он нашел водолазный скафандр капитана Перри — просторный резиновый комбинезон без единого шва и огромный, сделанный из застекленной морской раковины шлем, навинчивавшийся на медное кольцо на вороте комбинезона. Сзади к резиновому скафандру крепилась цилиндрообразная штуковина, которая вырабатывала воздух при нажатии рычага.

Устройство данного аппарата осталось для Эскаргота загадкой, но не большей загадкой, чем таинственная сила, приводившая в движение саму субмарину. Он решил всецело довериться находившимся на борту судна механизмам, когда высадил капитана Перри на необитаемый остров, и мог с равным доверием отнестись к водолазным скафандрам. Досконально исследовать чудесные творения эльфов не имело смысла. Если верить Смитерсу, они часто возникали из горстки кристаллического эльфийского серебра, из щепотки изумрудной пыли и непонятного заклинания, невнятно произнесенного одним из множества эльфов, которые сновали взад-вперед с безумными глазами, забыв о ленче, о своих шляпах и о том, что именно они созидают сегодня утром. В большинстве своем эльфы были легкомысленными созданиями, находившими столько же удовольствия в разного рода проказах, сколько и в делах серьезных, а если верить Смитерсу, изобретенные ими механизмы, часто функционировавшие успешно, равно часто терпели эффектные, умопомрачительные аварии. По счастью, капитан Перри и его люди уже не раз пользовались водолазными скафандрами и дожили до дня, когда расстались с накопленными сокровищами или, по крайней мере, увидели, как те тонут в море.

Эскаргот успел съесть половину тушеного цыпленка, когда в таверне появился худой бородатый мужчина в балахоне. Он вошел через дверь, находившуюся в стене между таверной и лавкой, где торговали лекарственными травами. Его балахон был подпоясан пеньковой веревкой, на которой висела связка птичьих черепов, побрякивавших на каждом шагу. Борода у него была остроконечная, тщательно подстриженная и расчесанная, но едва ли стоившая всех усилий, положенных на уход за ней. Нос мужчины напоминал клюв одной из висевших у него на поясе птиц, а темные глаза глубоко ввалились, по всей видимости, утомленные напряженным чтением древних книг при тусклом свете лампы. Похоже, он очень хотел казаться человеком умудренным и загадочным, словно бы посвященным в некую тайну, о которой до простых смертных доходят лишь темные слухи. Но впечатление портили напомаженные седые волосы, зачесанные назад и уложенные высокой волной, как будто откинутые со лба сильным зимним ветром и смерзшиеся. Мужчина нервно провел рукой по волосам, без всякой необходимости их приглаживая. «Уж лучше бы он растрепал их», подумал Эскаргот.

Мужчина заказал кружку эля голосом чересчур громким и слишком воодушевленным и отпил из нее большой глоток, выразительно причмокнув губами, словно только так человек вроде него мог по-настоящему оценить вкус эля. Потом он поднес кружку к лампе и прищурил глаза, разглядывая ее на свет. Он сделал еще один глоток, снова причмокнул и с пафосом продекламировал с полдюжины стихотворных строчек, — несомненно, собственного сочинения.

Эскаргот заметил, что постоянные посетители таверны, сидевшие за разными столами, переглянулись с таким видом, словно уже неоднократно наблюдали подобное зрелище и нисколько не удивились. Сам Эскаргот не особо покупался на страстное воодушевление, ибо оно вызывало у него подозрения, как и любое чересчур пылкое чувство. Разговаривать с таким человеком будет трудно. Эскаргот допил свой эль, быстро обглодал последние цыплячьи косточки и подошел к мужчине в балахоне, который громогласно разглагольствовал перед маленьким усталым человеком, казалось готовым лишиться чувств от напряжения.

— По кружке эля двум моим друзьям, — сказал Эскаргот хозяину таверны. И одну мне, благодарю вас.

Мужчина в балахоне отступил на шаг назад и подозрительно прищурился, но тут же бросился за кружкой, со стуком поставленной на стойку. Второй мужчина подхватил свою кружку, дотронулся до шляпы, приветствуя Эскаргота, и улизнул в дальний темный угол зала, где заприметил свободный стол.

— Не имею чести знать вас, мистер…

— Эскаргот. Теофил Эскаргот из Твомбли.

— А где это? — спросил мужчина и снова прищурился, словно заподозрив Эскаргота во лжи.

— Очень далеко, — поспешно сказал Эскаргот. Ну вот, он уже забылся. В этом мире никакого города Твомбли не существует. Ему нужно будет хорошенько изучить карту Бэламнии, чтобы найти место, откуда он родом. Использовать названия, приведенные на картах Смитерса, рискованно: они несколько отличаются от существующих ныне, как название острова Лазаруса.

Мужчина выжидательно смотрел на Эскаргота.

— С вас два и шесть, — неожиданно сказал хозяин таверны, вытирая стойку грязной тряпкой.

— Да, конечно, — сказал Эскаргот, вынимая из мешочка несколько монет. Он отдал золотой соверен хозяину таверны и вновь повернулся к торговцу травами.

— Что это такое? — раздался у него над ухом голос хозяина таверны, звучавший чуть громче, чем минуту назад. — Нам этот хлам не нужен.

Эскаргот посмотрел на него и широко улыбнулся:

— Какой хлам?

Мужчина бросил на стойку монету, которая повращалась и остановилась.

— Чистое золото, — сказал Эскаргот.

— Да неужели? Что за золото? И что за жирный малый выбит на монете? Это какая-то шутка?

— Король Рандольф Монмотский, — ответил Эскаргот, мгновенно поняв, что этими словами создал себе больше проблем, чем сумеет решить.

— Вы когда-нибудь о таком слыхали? — спросил хозяин таверны у мужчины в балахоне.

— Не уверен, — сказал тот, кашлянув в кулак. — То есть не припоминаю. Позвольте взглянуть.

Хозяин таверны протянул соверен через стойку и выжидательно уставился на торговца травами, который принялся разглядывать монету. Мужчина попробовал ее на зуб, слегка поморщившись, а потом отдал обратно.

— Весьма подозрительная монета, — сказал он наконец и пожал плечами, словно сожалея о том, что вынужден прийти к такому заключению.

— Два и шесть, — повторил хозяин таверны. — Сейчас же.

— Ничего другого у меня нет, — честно сказал Эскаргот. — В монете нет ничего подозрительного. Она вычеканена из чистого золота, и на нее можно купить дюжину тушеных цыплят и еще получить сдачу.

— Мне не нужны иностранные монеты, приятель. И я не желаю иметь дела с иностранцами. Король Как-там-его! Мне нужны два и шесть — или я подмету пол твоей головой.

— Ну, ну, Бакеридж, мой добрый друг. Нам не стоит так волноваться, верно? — Мужчина в балахоне положил ладонь на руку хозяина, которую тот мгновенно отдернул. — Возможно, монета и вызывает подозрения, но в честности этого человека сомневаться не приходится. Позвольте мне заплатить вам два и шесть. Из своего собственного кармана. Вот, Бакеридж, два и шесть — и еще пенни вам на чай, мой друг. Нет, позвольте мне заплатить вам еще за две кружки эля. Такие траты едва ли мне по карману, но я могу затянуть пояс потуже до конца недели. На ужин я буду обходиться черствым хлебом и сухими корочками сыра.

Хозяин таверны с отвращением посмотрел на мужчину, потом с отвращением посмотрел на Эскаргота, потом взял деньги и вновь принялся возить по стойке тряпкой.

— Очень ограниченные люди, эти трактирщики, — сказал торговец травами Эскарготу, когда они нашли свободный стол. — К чужестранцам здесь относятся с подозрением. На юге, вы знаете, беспорядки. А в верховьях реки бесконечные мятежи и разруха. Потопленные корабли, разбойники с большой дороги — и все в таком роде. Видит небо, в Городе-на-Заливе полно чужестранцев, но они по большей части моряки и прибывают из стран, обозначенных на карте. А вашего города на карте нет, верно?

— Конечно, он есть на карте, — сказал Эскаргот. — Но он не из крупных. Очень маленький. Несколько домишек да один универсальный магазин. За горой живет кузнец, который чеканит монеты. Мне не пришло в голову, что здесь с ними могут возникнуть какие-то проблемы, но теперь я вижу, что ошибался. Однако они золотые, как я сказал.

— Конечно золотые. На самом деле в них нет ничего подозрительного. Просто я счел нужным вмешаться. По правде говоря, Бакеридж чуть что хватается за дубинку, поэтому я хотел избавить вас от продолжительных дискуссий и пререканий, которые только разозлили бы его. Заплати человеку два и шесть, сказал я себе, даже если такие траты тебе не по карману, и твой новый знакомый со странной монетой станет счастливее. Я всегда считал, что счастьем другого человека должно дорожить не меньше, чем своим собственным.

Негодяй, подумал Эскаргот, пристально глядя на торговца травами. Амулет правды, достань он камень из мешочка, заставил бы мужчину тотчас запеть по-иному. Но, похоже, в этом не было необходимости. Вероятно, сейчас требовалось завязать разговор и подыгрывать собеседнику. Прежде он покупался на красивые речи. Больше такого не повторится.

— Так, значит, вы владеете лавкой по соседству, где торгуют травами и настойками? — спросил он.

— Да, уже много лет. И я обслуживаю людей самого разного рода. Увы, это не самое прибыльное дело, ибо зачастую оно связано с вещами духовного свойства, с вещами, которые невозможно купить или продать за деньги.

— А рыбы и водоросли, выставленные в витрине, приобретены где-то поблизости? Полагаю, здесь, у самого океана, их достать просто.

— О, гораздо сложнее, чем вы думаете. Далеко не все разновидности рыб пользуются спросом. Глубоководные, конечно, приносят наибольшую прибыль, но они редкость. А лилейные водоросли в витрине! Во всем городе не найдется и нескольких пригоршней таких. Сведущий человек заплатит за них кругленькую сумму.

Эскаргот почесал лоб, поднял брови и спросил:

— А что если я скажу, что могу преподнести вам двадцать пригоршней таких водорослей?

— Я отвечу, что у вас пылкое воображение. Лилейные водоросли растут на глубине шестидесяти морских сажен. Те, что выставлены в витрине, были собраны на приливной полосе берега длиной в двадцать восемь миль.

— Я могу раздобыть такие к послезавтрему.

Торговец травами снова подозрительно прищурился, а потом пожал плечами.

— Я вам верю, — сказал он. — У вас честное лицо, такие нечасто встречаешь. Ну так приносите водоросли, и мы с вами провернем выгодное дельце. В гостинице «Ванс», что на Королевской улице, живет один человек, который купит сколько угодно водорослей, если они достаточно свежие. Но он часто переезжает с места на место; нам нужно доставить ему товар к воскресенью, самое позднее.

Эскаргот моргнул.

— Я находился в пути недели полторы, — сказал он. — Дни летели незаметно. Ну, вы понимаете. Боюсь, я потерял счет времени.

— Сегодня пятница, — сказал мужчина.

— Ну конечно! — воскликнул Эскаргот и хлопнул себя по лбу, словно удивляясь собственной глупости.

— А на какие деньги вы собираетесь жить до тех пор?

— Не знаю, — сказал Эскаргот. — У меня не было случая подумать об этом.

Мужчина начал рыться за пазухой, а потом перестал, словно, сколько ни старайся, он все равно не мог найти там ничего такого, что стоило бы оттуда вынуть. Он печально потряс головой:

— Мне бы очень хотелось помочь вам еще чем-нибудь, мой друг, но, как я уже сказал, торговля травами далеко не так прибыльна, как может показаться. У меня нет практически ничего. — Тут он снова порылся за пазухой и вытащил кошелек. Эскаргот почти приготовился увидеть моль, вылетающую из раскрытого кошелька. Но в нем лежали три монеты. — Я могу отдать вам все свои деньги, продолжал мужчина, — чтобы вы ни в чем не нуждались до следующей нашей встречи. Если вы доверите мне ваши монеты, я постараюсь, чтобы сделка принесла вам максимальную выгоду. Видит небо, вас обдерут как липку, коли представится такая возможность. Но я собаку съел на делах подобного рода. Я видел много иностранных монет, говорю вам, и у меня есть кое-какие связи, если вы меня понимаете.

— Конечно, — сказал Эскаргот. Несколько мгновений он с подозрением смотрел на мужчину, опасаясь, что золотые монеты, коли он расстанется с ними, постигнет участь агатовых шариков. Но в конце концов, здесь они не представляли особой ценности. На них даже нельзя было купить тушеного цыпленка. И из-за них его едва не побили, верно? А мужчину в балахоне, в отличие от дядюшки Хелстрома, он всегда сможет найти. В конце концов, здесь находится его лавка. Если торговец травами надует Эскаргота, Эскаргот по крайней мере сможет вывести его на чистую воду. Он вынул из-за пазухи кожаный мешочек и отдал мужчине всю свою наличность, помимо трех соверенов, оставленных на тот случай, если в ближайшем будущем он вдруг снова окажется в Городе-на-Побережье или в Твомбли.

— Я сделаю все возможное, — пообещал мужчина, ссыпая горсть золотых монет в кошелек и пряча последний за пазуху. Он широко улыбнулся Эскарготу, глядя на него с доверием и сочувствием.

— Еще две кружки, — сказал Эскаргот хозяину таверны, который протирал тряпкой соседний стол, и протянул одну из трех монет. Трактирщик подозрительно прищурился, а потом схватил монету с ладони Эскаргота, явно довольный.

— Вот и молодец! — воодушевленно воскликнул мужчина в балахоне, радуясь возможности выпить кружку эля независимо от того, кто и чем за нее заплатит.

Эскаргот поначалу задался вопросом, не попросит ли трактирщик больше денег. Он понятия не имел, сколько кружек можно купить на такую монету, и с облегчением вздохнул, когда вместе с элем получил сдачу. Хозяин таверны со стуком поставил кружки и бросил на стол четыре монеты — большие медные монеты с вычеканенным на них подобием обезьяны. В результате сделки Эскаргот получил еще одну кружку эля, но практически ничего не узнал о монетах, ибо понятия не имел, какова покупательная способность медяков.

Часом позже он устало плелся назад по прибрежной дороге, таща с собой хлеб, сыр и огромный кусок ветчины и потратив половину своих денег. Послезавтра он станет сравнительно состоятельным человеком, если этот малый из гостиницы «Ванс», что на Королевской улице, готов заплатить кругленькую сумму за несколько пригоршней лилейных водорослей. Эскаргот проплывал сквозь заросли таких водорослей в миле от берега; вполне возможно, он снова найдет их — или другие заросли — и нагрузит лодку под завязку.

Под третьим по счету мостом он увидел несколько шлюпок и челнов, вытащенных далеко на берег. Эскаргот внимательно рассмотрел их с моста. Луна светила достаточно ярко, чтобы он удостоверился, что никто не сторожит маленькую флотилию, — если, конечно, сторожа не прятались в густой тени под широким пролетом. Но это казалось маловероятным, и посему Эскаргот спустился по каменной лестнице, ведущей под мост.

— Есть тут кто? — бодро спросил он достаточно громким голосом, чтобы разбудить любого спящего человека. Никто не откликнулся. Дюжина крабов бросилась врассыпную, вспугнутая звуками его голоса. Вода плескалась о каменные мостовые быки, и при бледном свете звезд Эскаргот разглядел следы лунных улиток — переплетающиеся бороздки на песчаном берегу. Он нашел рыбачью лодку с веслами, засунутыми под скамейки. Она явно не имела никакой ценности и нуждалась в чистке и осмолке. Задняя банка у нее треснула, а уключины заржавели. Тем легче поэтому было бы ее позаимствовать. Он оставит что-нибудь взамен — одно из морских животных из коллекции капитана Перри или пару башмаков последнего. Но, честно говоря, башмаки такого маленького размера едва ли пригодились бы кому-нибудь. Ладно, Эскаргот что-нибудь придумает.

Конечно, вполне возможно, состояние лодки свидетельствовало о том, что она принадлежала человеку бедному, не имевшему средств на покупку новой шлюпки и даже на ремонт своего утлого челна. Заимствовать лодку у такого человека не годилось, независимо от того, что именно Эскаргот собирался оставить взамен. Он осмотрелся по сторонам и сразу же нашел шлюпку, удовлетворявшую всем требованиям, — свежевыкрашенную, с резным украшением на носу в виде свиной головы. Она стоила гораздо дороже первой, но в целом позаимствовать такую лодку было удобнее, ибо владелец оной явно не испытывал недостатка в средствах.

Эскаргот отвязал лодку и, бросив канат на нос, столкнул ее в воду, а потом запрыгнул в нее и выгреб из-под моста, покачиваясь на маленьких темных волнах, которые бежали к берегу, чтобы со вздохом откатиться обратно. Привезти обратно плату до утра представлялось делом затруднительным, но Эскарготу не следовало забывать о своих принципах. Он найдет что-нибудь равноценное, даже более ценное. Возможно, глаз желейной рыбы из коллекции капитана Перри — и китовый глаз в придачу. Владелец лодки получит в свою собственность глаза самой большой и самой маленькой рыб в море. Он сможет оставить опасный рыбачий промысел, чтобы разъезжать по прибрежным городам, показывая реликвии за деньги. В общем и целом, он станет счастливым человеком, когда обнаружит пропажу своей лодки.

Через день Эскаргот опять греб вдоль берега, направляясь на север, к городу. На дне лодки стояла большая корзина с лилейными водорослями, прикрытыми мокрыми тряпками. Если человеку нужны свежие водоросли, он получит именно свежие водоросли, и по вполне приемлемой цене. Путешествие на морское дно оказалось делом более простым, чем Эскаргот предполагал.

Надеть резиновый скафандр со шлемом из раковины и аэратором оказалось проще простого, и единственный неприятный момент Эскаргот пережил, когда открыл затворы и стал наполнять маленькую шлюзовую камеру водой. Свинцовые подошвы башмаков словно намертво прилипли к полу, и ему оставалось только стоять на месте, глядя на темный океан, бурливший у колен. А что если шлем протечет? А что если изоляция на вороте негерметична? Он пожалел о том, что в спешке не додумался сначала надеть скафандр и — с целью проверки пригодности его — улечься в лохань, наполненную водой. Но для подобных мыслей было слишком поздно: внезапно почувствовав легкость во всем теле, Эскаргот шагнул в круглый люк и приземлился на морское дно, взбив фонтанчик песка.

Поначалу потоки воздуха под шлемом и давление холодной воды на резиновый скафандр назойливо напоминали Эскарготу о том, что от гибели в морской пучине его отделяет всего ничего. Но скафандр не протекал, и воздух — пусть сырой и слегка отдающий металлом — казался ничем не хуже любого другого воздуха. Эскаргот находился на глубине восьмидесяти футов, перед обширными зарослями лилейных водорослей, доходивших ему до плеч и мерно колыхавшихся в слабом подводном течении. Все краски вокруг, приглушенные под толщей воды, имели синий и фиолетовый оттенки, а на расстоянии, футах в ста от Эскаргота, просто сливались в сплошное тускло-зеленое поле.

Он мог набрать не одну бочку лилейных водорослей, но почти сразу решил, что это ни к чему. В конце концов, вот средства к существованию, которые здесь, на морском дне, ждут, чтобы их собрали и уложили в корзину. Если человеку в гостинице позарез нужны водоросли — ладно, Эскаргот окажет ему такую услугу, потратив на все про все полдня. Если вдруг выяснится, что это водоросли не той разновидности, которая требуется, ему не придется сокрушаться о том, что он собрал кучу бесполезной морской растительности единственно для того, чтобы выбросить ее за борт, когда она начнет тухнуть.

Возбуждение, неизменно овладевающее человеком, недавно вступившим на путь обогащения, подгоняло Эскаргота, идущего на веслах вдоль берега на север, к Городу-на-Заливе. Он немного опасался, что человек, у которого он выменял лодку, случайно заметит его и попытается оспорить сделку. Вероятно, лучше всего будет разыскать бывшего владельца лодки и заплатить ему из денег, вырученных на последнем коммерческом предприятии. Разумеется, он оставит ему и глаз желейной рыбы. Называйте это процентом. Он может себе позволить быть щедрым.

Дела у него явно шли на поправку. Перед ним стояла корзина водорослей, которая в конце концов с таким же успехом могла бы быть корзиной денег. А торговец травами — неважно, как его там зовут, — тоже задолжал Эскарготу кучу золотых монет. Кто знает, какую прибыль сулит ему предстоящая сделка? Само собой, лилейные водоросли не единственный вид морской растительности, пользующийся повышенным спросом. Эскаргот немного поразмышлял над этим, вызывая в своем воображении все неисчислимые богатства, которые лежат на дне океана в ожидании, когда человек вроде него спустится в морские глубины и заберет их.

Потом он вдруг вспомнил о Лете, горящей на погребальном костре в Городе-на-Побережье, и настроение у него немного испортилось. Он знал — и знал уже целую неделю, — что потерпел фиаско в Городе-на-Побережье. Оставшиеся без ответа вопросы, неразгаданные тайны не давали Эскарготу покоя, словно он жил в доме с недостроенной стеной, и даже если сидел в кресле лицом к трем достроенным стенам, все равно время от времени, когда чуть поворачивал голову, видел краешком глаза неоштукатуренные стойки и балки незаконченной стены.

Дурацкая история с дядюшкой Хелстромом тревожила Эскаргота, и он понимал, что о ней лучше забыть. Но лучше ли? Почему-то он не мог забыть лицо Леты, которое с течением дней не стиралось в памяти, а, наоборот, становилось все отчетливее. Когда Эскаргот думал об этом, у него возникало ощущение, что он не оправдал чьих-то ожиданий и потерпел какую-то неудачу, хотя сам не понимал, в чем именно та заключалась; что в стремлении спасти свою шкуру он почти или совсем не задумался о том, что значила вся эта история. Однако она что-то да значила. Эскарготу просто не представилось возможности выяснить.

Он подплыл к берегу поблизости от скопления убогих лачуг, оставил лодку на песке среди полудюжины других и направился в город. В лавке лекарственных трав было темно. В витрине пылился все тот же хлам, и Эскарготу показалось, что лавка вообще никогда не освещается, что в нее никогда не заходят никакие посетители, кроме мышей и жуков. Он постучал в дверь, потом постучал еще. Он подергал дверную ручку, но она не поворачивалась.

Эскаргот вошел в соседнюю пивную, таща корзину с водорослями. Хозяин таверны сгорбившись сидел за стойкой, положив подбородок на руки. Он не возликовал при виде посетителя.

— Скажите, — обратился Эскаргот к мужчине, поставив корзину на стол, когда открывается лавка лекарственных трав?

— По соседству?

— Да, по соседству.

— Через две недели.

— Простите?

— Через две недели. Он уехал из города по делам. Отправился вверх по реке за какими-то водорослями. Он должен вернуться через пару недель, но не советую вам ждать. В прошлый раз он опоздал на месяц. Ему без разницы. У него все равно торговля не идет.

У Эскаргота оборвалось сердце. Такого не могло быть.

— А когда он уехал, вчера?

— Нет. — Хозяин таверны помотал головой и сплюнул через плечо на пол. Эскаргот растерянно моргнул. — Уже давно, почти неделю назад.

— А высокий мужчина в балахоне? С такой прической? — спросил Эскаргот, откидывая волосы назад в попытке изобразить прическу человека, которому он отдал свои деньги. — С птичьими черепами на поясе?

— Ах этот. Он не владелец лавки. Он гол как сокол. Это кузен вашего человека. Я не знаю, где он, и знать не желаю. От него одни неприятности, если хотите знать правду.

— Он сказал, что лавкой владеет он, — настойчиво сказал Эскаргот, уже понимая, что опять остался в дураках.

— Ничего удивительного. Он считает, что владеет всем, и действительно завладевает всем, что ухитряется прибрать к рукам.

— Я отдал ему кучу золотых монет… ну, вы помните… и он обещал обменять их на местные деньги. Если он живет поблизости, я бы хотел знать где.

— Вы отдали ему свои деньги, вы говорите?

— Почти все.

— Значит, вы получили дорогостоящий урок, — сказал хозяин таверны, смахивая крошки со стойки и ухмыляясь. — Все ваши деньги уже пропиты можете поверить мне на слово — и потрачены в одном из заведений на Папоротниковом холме.

— Папоротниковый холм? — переспросил Эскаргот. — А где это?

— Я бы не стал соваться на Папоротниковый холм. — Мужчина потряс головой. — Никто там не проводит больше одной ночи, а зная вашего Креслоу, могу вас заверить: он спустил все ваши деньги именно за одну ночь. Вы зря теряете время, говорю вам. Вы ведь нездешний?

— Совершенно верно, — признал Эскаргот.

— В таком случае вы сразу же столкнулись не с тем человеком. Вот и все дела. На вашем месте я бы не стал здесь задерживаться. В порту можно найти работу, если вам нужна работа. Радуйтесь, что вы расстались с деньгами не под угрозой ножа. А то здесь это самое обычное дело. — Засим мужчина умолк и принялся протирать пивные кружки, внимательно разглядывая каждую на свет, прежде чем поставить вверх дном на полку позади.

— Тогда скажите, как пройти на Королевскую улицу? — спросил Эскаргот.

— Это через три улицы отсюда, приятель. — Хозяин таверны устало потряс головой, словно давно смирившись с глупостью чужестранцев вроде Эскаргота, не желающих следовать разумным советам. Эскаргот поплелся обратно к лодке, горестно размышляя над последним своим провалом. Удача вновь отвернулась от него, спору не было. Человек с Королевской улицы, вероятно, являлся вымыслом, призванным придать видимость достоверности всей лжи в целом. Но с другой стороны, может, и нет. А если нет, тогда зачем Эскарготу посредник? Он может продать водоросли непосредственно покупателю и забрать всю прибыль себе. Тогда утрата денег не будет иметь для него большого значения, верно?

К тому времени, когда Эскаргот принял решение, он находился на самой окраине нищего квартала, застроенного жалкими лачугами. Да, он вернется в город и отыщет гостиницу «Ванс». Он не знает, как зовут того человека, но сможет ходить от двери к двери, прикидываясь торговцем. Возможно, ему следует вернуться на субмарину и изменить внешность или переодеться, чтобы побольше походить на торговца. Он принесет с собой какой-нибудь подарок для хозяина гостиницы, вот что он сделает. Вполне возможно, таким образом он избежит позорного изгнания из гостиницы.

Эскаргот услышал плеск волн о берег и поднял глаза, внезапно осознав, что последнюю милю он постоянно смотрел себе под ноги, на носки своих башмаков. Среди лодок стояли трое мужчин, похоже, наблюдая за ним. Один держал ладонь на резной свинье, украшавшей нос лодки, но он явно не отдыхал в такой позе, а заявлял о своих правах на собственность. «Проклятье!» пробормотал Эскаргот, с трудом заставляя себя идти по-прежнему твердым шагом по направлению к мужчинам. Он нагло соврет — вот что он сделает, заявит, что купил лодку у одного человека в городе. Как там зовут мужчину в балахоне? Креслоу, вот как.

Он взглянул на мужчин, находившихся теперь в сорока футах от него, и широко улыбнулся. Они не улыбнулись в ответ. Один, Эскаргот видел, поигрывал дубинкой, другой держал руку за пазухой. Предполагаемый владелец лодки не имел при себе оружия, но он был размером с повозку — и не с тележку, а с целую карету. Рот у него был сильно скошен набок, словно он пытался прожевать целый стебель сельдерея и тот застрял у него за щекой.

Вне всяких сомнений, это были не полицейские. Эскаргот остановился и сделал вид, будто рассматривает подошву своего башмака. Все дело представлялось чудовищно ясным. Верзила являлся владельцем лодки, и он определенно не удовольствовался глазом желейной рыбы. Вряд ли он поверит, что Эскаргот намеревался разыскать его и поделиться с ним несуществующей выручкой от продажи корзины водорослей. Они собирались избить Эскаргота до полусмерти — вот что они собирались сделать, Креслоу или не Креслоу. Какое им дело до Креслоу? Да ровным счетом никакого.

Эскаргот поставил ногу на тропинку, круто развернулся и пустился наутек; частый топот за спиной придал ему резвости. В считанные минуты он оставил позади застроенное лачугами предместье и помчался к улочкам, тянувшимся вдоль границы города. Он бросил взгляд через плечо. Мужчины с криками и воплями гнались за ним, тяжело топая и размахивая руками. Позади них собиралась толпа местных жителей, которые с дружным ревом бежали по пятам за преследователями. Слыша за спиной крики «Убийца!» и «Вор!», Эскаргот метнулся в первый попавшийся переулок, молясь о том, чтобы он не закончился тупиком.

Переулок резко повернул и пошел в гору; Эскаргот по-прежнему слышал шум погони, но теперь от глаз преследователей его скрывал деревянный забор. Он бежал во всю мочь, хрипло и прерывисто дыша, и крики постепенно стихали позади. Эскаргот прижимал корзину к груди и думал, не стоит ли ее бросить. Похоже, жадность его погубит. Но он не решался расстаться с водорослями. Он уже потерял слишком много, чтобы совершать опрометчивые поступки. В худшем случае он всегда сможет швырнуть корзину в толпу, которая, как гоблины на реке Ориэль, скорее всего набросится на добычу, предоставив продолжать погоню тем трем бугаям.

Эскаргот увидел впереди остов телеги с одним колесом, днище которой косо лежало на осях, накренившись в сторону улицы. Надеясь, что толпа еще достаточно далеко, он в три прыжка достиг телеги, швырнул корзину через забор, находившийся за ней, взлетел по наклонному днищу и последовал за корзиной, приземлившись в густые заросли папоротника. Потом он подхватил корзину, рванул через лужайку и заполз под виноградные лозы в углу сада, где затаился, тяжело отдуваясь и зажимая рукой рот, уверенный, что преследователи услышат оглушительный грохот сердца и шумное дыхание, доносящиеся из-за забора. Шум бегущей толпы, в котором явственно различался особенно тяжелый топот возглавлявших погоню верзил, нахлынул волной, а потом начал стихать в отдалении. Если Эскарготу повезло, переулок тянется по дуге еще не одну милю. Он выполз из своего укрытия и направился к улице, приготовившись снова дать деру, если хозяин дома его заметит. Он слишком устал, чтобы сочинять небылицы.

Гостиница «Ванс» возвышалась над всеми остальными домами на Королевской улице. Это было четырехэтажное здание, выкрашенное в белый цвет, с многочисленными карнизами, колоннами, консолями и огромными окнами, оплетенными цветущим плющом. Мужчина в тесном красном костюме распахнул дверь перед женщиной, которая, несмотря на теплый вечер, куталась в меховое манто и муж которой вышел следом с выражением вечной снисходительности на лице. Швейцар в красной ливрее закрыл дверь перед носом у Эскаргота, смерив последнего взглядом, выражавшим уверенность, что Эскаргот заблудился.

— Прошу прощения, — сказал Эскаргот, внезапно осознав, что после погони костюм его в некотором беспорядке. К тому же он обливался потом, обессиленный преследованием, и на штанине у него зеленели пятна от папоротника, по которому он недавно ползал. — Это гостиница «Ванс»?

Мужчина изумленно смотрел на него.

— Я хочу сказать, мне нужна комната. На ночь. Не слишком роскошная, вы понимаете. Однако с хорошим видом.

Мужчина поджал губы и покачал головой — но с таким видом, словно он вовсе не отказывал Эскарготу, а просто не имел настроения отвечать на шутки, пусть сколь угодно добродушные. К дверям подошел джентльмен в пенсне, вышедший из двухколесного экипажа с собакой размером с пони.

— Посторонитесь, сэр! — театральным шепотом сказал швейцар. Джентльмен прошел мимо, брезгливо отряхнув рукав, которым задел корзинку Эскаргота. Похоже, водоросли вылезли из-под тряпок и свесились через край. На жаре они начали попахивать. Эскаргот запихал их обратно и прикрыл тряпками, криво улыбаясь швейцару и покачивая головой.

— Очень питательно, — сказал он. — Водоросли. — Потом, увидев, что все опять пошло наперекосяк, он повернулся и зашагал прочь.

Он стоял в тени дома на противоположной стороне улицы целый час, прежде чем швейцар покинул свой пост, а потом бросился к гостинице, пока первого назойливого стража не сменил следующий. За дверями находился огромный вестибюль с высоким потолком, изобилующий растениями в горшках, затейливой лепниной и толстыми пастельных тонов коврами, беспорядочно разбросанными по каменному полу. Корзина уже благоухала вовсю, словно Эскаргот вез за собой на тележке целый тинистый пруд. Люди оборачивались и бросали на него сердитые взгляды, когда он, держась подальше от длинной стойки, шагал через вестибюль к лестнице.

Безнадежность предприятия не вызывала сомнений. Во-первых, вероятно, в гостинице «Ванс» не было ни одного постояльца, который интересовался бы лилейными водорослями. Скорее всего, Креслоу солгал. И даже если и был, что тогда? Здесь было не менее двухсот номеров. Здание гостиницы тянулось на полквартала. Что, собственно говоря, спрашивал себя Эскаргот, он делает здесь, если не тратит время попусту? Он мог бы выйти завтра в море и набрать кучу редких морских ракушек, чтобы продать во вполне приличные сувенирные лавки на берегу залива. Но вместо этого он гоняется за неким призраком, порожденным фантазией человека, который его обманул.

С трудом передвигая ноги, Эскаргот поднялся на второй этаж. Он же не может просто постучать в дверь, верно? Его мгновенно выдворят из гостиницы. Он может удивленным голосом сказать, что ошибся дверью, если человек, который ему откроет, не будет похож на человека, интересующегося водорослями. Но как должен выглядеть такой человек? Как профессор Вурцл, в поношенной измятой одежде? Впереди показалась площадка третьего этажа. Эскаргот решительно прошагал через нее и начал подниматься на четвертый, желая оказаться по возможности дальше от вестибюля.

Он вышел на последнюю лестничную площадку. Направо и налево от нее тянулся длинный коридор, а прямо перед Эскарготом находилась открытая стеклянная дверь, в которую задувал теплый ветерок. За ней, облокотясь на перила балкона, спиной к Эскарготу стоял гном в длинном пальто. Над шляпой с мягкими опущенными полями поднимались клубы дыма. Эскаргот направился к нему, замедлив шаг. Легкий ветер донес до него аромат табачного дыма, напоминающий отчасти запах водорослей в корзине, а отчасти запах размолотых костей человечков-невеличек. Гном повернулся и прищурился, склонив голову к плечу. Потом он вынул трубку изо рта и посуровел. Эскаргот в изумлении вытаращился на него, уронив на пол корзину с водорослями. Перед ним стоял не кто иной, как Эбнер Хелстром, — в твидовых брюках, в кружевной гофрированной рубашке и в галстуке с булавкой, головку которой украшал крохотный человеческий череп — то ли искусно вырезанный из слоновой кости, то ли настоящий.

Эскаргот потерял дар речи. Ничто на свете не могло подготовить его к такой встрече — даже Смитерс. И даже если бы он мог говорить, что бы он сказал? Потребовал бы назад свои шарики? Осведомился бы о здоровье племянницы Эбнера Хелстрома? Похоже, гном тоже не горел желанием завязать разговор и равно удивленно таращился на Эскаргота, попыхивая трубкой столь яростно, что клубы дыма окутали его голову.

— Вот он! — раздался голос с лестничной площадки, и к ним торопливо направились двое: знакомый швейцар в красной ливрее, который явно намеревался вышвырнуть Эскаргота на улицу, и еще один мужчина в таком же костюме.

— Он вас беспокоит, сэр? — спросил швейцар дядюшку Хелстрома.

— Именно это он и делает, — сказал гном. — Он притащил какую-то мерзость в корзине, какую-то тухлятину. Она ужасно воняет.

— Возьми корзину, — велел швейцар своему товарищу.

— Ни в коем случае! — воскликнул дядюшка Хелстром, проворно подхватывая корзину с пола. — Я сам возьму… как улику, хорошо? Похоже на водоросли. Вполне возможно, они отравленные. Я натуралист, знаете ли. Я отдам это в лабораторию на исследование. Мой адвокат свяжется с вашей гостиницей в течение недели. А вы тем временем проводите джентльмена к выходу.

Гном заглянул под тряпки, потом поднял глаза и подмигнул Эскарготу, которого швейцары подталкивали к лестнице, а затем довели до самой двери и выставили за порог. Он зашагал по Королевской улице на юг, к заливу; лодку у него отобрали, водоросли украли, и все надежды рассыпались прахом. Но, пройдя полквартала, Эскаргот забыл о неприятном происшествии в гостинице, а вместе с ним о своих деньгах и водорослях. Существовали гораздо более важные и странные вопросы, над которыми стоило поломать голову.

Например, Эбнер Хелстром. Благодарение небу, он сам удивился при виде Эскаргота. Конечно, это было хорошо. Ибо, если бы он не удивился, что тогда? Что если бы он ожидал прибытия Эскаргота? Что тогда Эскарготу осталось бы делать? Жить на морском дне? Ему пришлось бы вернуться в Твомбли и наняться к Бизлу мойщиком витрин. Однако гном выказал неподдельное изумление. Он сумел-таки под конец подмигнуть Эскарготу, но ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя.

Конечно, все это значило, что гном не ожидал такого гостя и что Эскаргот натолкнулся на некое фантастическое стечение обстоятельств. В целом это было к лучшему. На протяжении многих недель Эскаргот находился (или так казалось) во власти дядюшки Хелстрома, вынудившего его бежать из Твомбли и гонявшегося за ним по Городу-на-Побережье. А теперь сам Эскаргот вдруг появился перед гномом невесть откуда. Наверное, Хелстром здорово растерялся, когда обернулся и увидел Эскаргота, направляющегося к нему. Проклятье! Если бы он только имел в ту минуту решительный вид! Если бы только сам не обнаружил явного удивления при виде гнома! Если бы сумел подмигнуть первым, черт возьми! Но он не сумел.

Безусловно, на этом дело не кончалось. События продолжали развиваться. Представлялось очевидным, что дядюшка Хелстром прибыл в Бэламнию не просто на выходные и что история с агатовыми шариками и ведьмой в переулке является частью некоей грандиозной, таинственной истории. Куда делась Лета? Она сидела на погребальном костре и вдруг в мгновение ока исчезла. И здесь находится дядюшка Хелстром, верно? Да, события продолжали развиваться, и Эскаргот, поставив крест на торговле водорослями, чувствовал потребность следить за ними. Больше ему ничего не оставалось делать. Он пересек Королевскую улицу, завидев открытое кафе напротив, сел за столик в тени и потратил последние деньги Креслоу на кружку эля.

Получасом позже на противоположной стороне улицы появился Эбнер Хелстром, который шел быстрым шагом, словно направляясь куда-то по делу. Чувствуя себя сыщиком, Эскаргот осушил кружку, встал, прищурившись осмотрелся по сторонам и последовал за гномом по своей стороне улицы, стараясь держаться в тенях, которые с приближением вечера стали длинными и густыми.

Похоже, гнома нисколько не волновало, следят за ним или нет. Да и с какой стати было ему волноваться? Он наверняка счел неожиданное появление Эскаргота всего лишь случайностью. Но, случайная или нет, эта встреча испугала его. «Вероятно, — подумал Эскаргот, — человек вроде Хелстрома настолько поглощен своими кознями и интригами, что естественным образом подозревает всех остальных в таких же коварных происках. Кто относится к людям с большим недоверием, чем человек с нечистой совестью?»

Уже наступил вечер, когда Эбнер Хелстром достиг залива. Легкий ветер разогнал облака, и в чистом небе сияли тысячи звезд, тесня друг друга в борьбе за свободное пространство. Там и сям на темной недвижной глади воды виднелись расплывчатые очертания стоящих на якоре катеров, и в каютах нескольких из них весело горели огни, словно владельцы суденышек остались на ночь на борту. На востоке, далеко от берега, из темноты выступала длинная арка первого из тринадцати мостов, испещренная пятнами света от фонарей, установленных на мосту.

На берегу залива теснились полуразвалившиеся домишки, здания складов, консервных заводиков и старые, украшенные башенками особняки, которые знавали лучшие времена, а теперь перешли в распоряжение крыс, бездомных котов и постояльцев, попавших в бедственное положение. Многие дома стояли на сваях, и под ними тихо плескались волны. В залив выдавались полуразрушенные пирсы, порой державшиеся всего лишь на дюжине-другой низко осевших свай, местами связанных обросшими мхом и ракушками брусьями, которые крепились к столбам ржавыми болтами. В вечернем воздухе слышался запах рыбы, дегтя и сухих водорослей — в целом недурной запах, но он привносил в царящую вокруг поскрипывающую и потрескивающую темноту некий затхлый дух, отчего при лунном свете это место казалось гораздо более зловещим, чем при свете дня.

Эскаргот шагал, ссутулившись и засунув руки в карманы, несколько подавленный мрачной атмосферой местности. Он видел гнома в полуквартале впереди и один раз отпрянул в тень полуразрушенного крыльца, когда преследуемый на миг остановился и внезапно обернулся, словно заслышав эхо шагов позади. Однако Хелстром двинулся дальше, перешел на ту сторону улицы, по которой шел Эскаргот, остановился перед покосившимся, потемневшим от времени домом и снова осмотрелся вокруг. Эскаргот наблюдал за гномом из своего укрытия, исполненный решимости последовать за ним в дом, но жалея, что у него нет с собой свечи, а также дубинки, которой он постоянно обещал себе обзавестись.

Он подошел к дому и заглянул в щель между косяком и дверью, оставленной приоткрытой. На самом деле она и не закрывалась плотно, поскольку с течением лет все здание завалилось набок и фундамент глубоко осел во влажную песчаную почву. На переднем фасаде дома не осталось практически ни одного неразбитого окна, а некогда изящный резной фриз между этажами под многолетним воздействием дождей и сырого соленого воздуха растрескался и местами обвалился, являя взору дранку и ржавые гвозди. Разумеется, никто, кроме бродяг и преступников, не стал бы здесь жить.

Эскаргот прислушался, придвинув ухо к щели. Изнутри доносился невнятный говор, — вероятно, какие-то люди беседовали приглушенными голосами в ближайшей комнате или, равно вероятно, они разговаривали нормальными голосами где-то дальше, на втором этаже или на кухне в глубине дома. Дверь открылась практически без скрипа, и Эскаргот на цыпочках вошел. В грязные окна струился бледный лунный свет, отчасти, впрочем, рассеивавший темноту. Бормотание продолжалось, потом послышалось шарканье ног.

Полуразрушенная лестница вела на второй этаж, погруженный во мрак, и Эскаргот поначалу подумал, не подняться ли ему наверх, но потом отказался от этого намерения. Ввиду царившей здесь темноты и общей мрачной атмосферы дома представлялось более разумным забраться в маленькую нишу под лестницей и затаиться там, прислушиваясь. Не имело никакого смысла влипать в какую-нибудь ужасную историю, подобную истории с ведьмами на Вдовьей мельнице. Осторожность, вот что здесь требовалось. Тем временем он все хорошенько обдумает, а чуть что — бросится к двери.

Но сидеть под лестницей, согнувшись в три погибели, тоже не имело смысла. Пару минут Эскаргот прислушивался к стуку своего сердца и напряженно вглядывался в темноту, спрашивая себя, не шевелятся ли там какие-то тени, а потом выполз из своего укрытия, но тут же нырнул обратно, стукнувшись головой о низкий потолок, ибо услышал тяжелые шаги на лестнице. Он затаил дыхание и вжался в стену. Если они пройдут мимо него, направляясь к задней двери, выходящей к заливу, то наверняка обернутся и увидят его, но он будет готов к этому. Он рванет к передней двери. В такую ночь никто не сможет догнать Эскаргота.

Это был Эбнер Хелстром, на сей раз со своим посохом. Эскаргот видел отвороты на брюках, металлический наконечник посоха и остроносые ботинки гнома, который остановился в прихожей, поджидая кого-то, кто спускался следом за ним. Эскаргот понял, кого именно, еще прежде, чем услышал голос. Он приготовился увидеть Лету, хотя ее появление здесь, в Бэламнии, после странных событий в Городе-на-Побережье казалось необъяснимым. Но да, именно она проследовала по коридору за своим дядюшкой. Похоже, оба очень торопились, — наверное, к счастью для Эскаргота, ибо ведьма, насколько он мог судить по предыдущим встречам, всегда чувствовала его присутствие. Вероятно, в спешке ее сверхъестественные способности несколько притупились. Но к чему такая спешка? Эскаргот ухмыльнулся. Они вдруг оказались перед необходимостью спасаться от преследования, верно? Несмотря на свои развязные подмигивания, гном боялся, что Эскаргот является более могущественным мстителем, чем кажется. Наверняка он задается вопросом, каким образом Эскаргот оказался в Бэламнии. Но, коли на то пошло, каким образом здесь оказался гном?

Эскаргот снова выполз из своего укрытия и пошел по темному коридору в глубину дома. Эти двое уже вышли через заднюю дверь. Он прибавил шагу. Терять их сейчас не стоило. Задняя дверь представляла собой жалкую развалюху, растрескавшуюся и покосившуюся. Эскаргот распахнул ее и едва не ступил в пустоту. В пятнадцати футах внизу темнел вязкий, илистый берег залива. Вдоль стены дома тянулась лестница, подпертая сваями, но лестничная площадка, находившаяся сразу за порогом, много лет назад обрушилась и упала в грязную жижу, так что дверь открывалась в пустоту. Эскаргот резко захлопнул дверь, чтобы не свалиться, продолжая движение по инерции, а потом снова открыл, на сей раз осторожно, высунулся наружу и увидел, что, если распахнуть дверь настежь, он сможет дошагнуть до уцелевших — хотя бы отчасти — досок лестничной площадки и, схватившись за перила, добраться до лестницы.

Лета и гном исчезли. Внизу Эскаргот не видел ничего, кроме грязной жижи, прибитого к берегу мусора и теней от покосившихся свай. Потом футах в пятидесяти от дома в лунном свете блеснуло что-то похожее на полированный медный наконечник посоха, и Эскаргот услышал тихое проклятие и чавканье ног по грязи. Они улепетывали, словно вспугнутые крабы, пробираясь под доками и стоящими на сваях зданиями. Эскаргот последовал за ними, стараясь ступать не по грязи, а по камням или, на худой конец, по следам, оставленным гномом и девушкой. Он снова потерял их. Он остановился и прислушался, но ничего не услышал. Внезапно ему пришло в голову, что его опять провели. Что если они с самого начала знали, что он идет за ними? Что если они заманивают его на темный пустынный берег, чтобы там проломить ему череп? Но он должен продолжить преследование, верно? Он будет проклинать себя утром, когда взойдет солнце, если отступит сейчас.

Через пятьдесят футов дома и пирсы внезапно закончились на краю длинной, изогнутой дугой песчаной отмели, тянувшейся до самой дамбы. В пределах двух миль на залитом лунным светом берегу никого не было видно. Никто не шел по отмели или по верху стены. Эскаргот потерял их. Они юркнули в подвал одного из заброшенных консервных заводиков, мимо которых проходили. Но какого именно? Эскаргот повернулся и торопливо зашагал обратно, всматриваясь в землю под ногами. Он видел лишь одну цепочку следов — своих собственных. Он оказался недостаточно внимателен. Хорошим же сыщиком он выказал себя: мчался вперед, ничего вокруг не замечая, в то время как эти двое просто свернули в сторону, предоставив преследователю пробежать мимо.

Наконец он обнаружил еще две цепочки следов, но они сворачивали к морю, а не к дороге. Эскаргот пошел по ним и скоро увидел путаницу следов и длинную борозду в грязи, явно оставленную гребной шлюпкой, которую волокли по берегу. Эти двое направлялись к спрятанной лодке. Он прислушался, приложив ладонь к уху. Откуда-то с запада, приглушенное расстоянием и тьмой, доносилось бренчание пианино и крики гуляк, веселившихся в портовых тавернах. А с близкого расстояния, с освещенного звездами залива, долетал плеск весел и приглушенные голоса — Лета и гном уплывали в глубину дельты.

Эскаргот повернулся и помчался к тому месту, где начиналась дамба. Взобравшись на нее, он всмотрелся в темноту и увидел покачивающуюся на воде тень и лунный свет, мерцающий на крохотных волнах, расходившихся от лодки, которая направлялась не к огням города, а к устью реки Твит, словно гном и Лета убегали отсюда раз и навсегда. Эскаргот провожал лодку взглядом, пока она не исчезла во мраке ночи; теперь он слышал только бренчание далекого пианино и плеск приливных волн о сваи, который напомнил ему, что время позднее, а до субмарины еще плестись и плестись.

Он последует за ними утром, вот что он сделает. Если они действительно поплыли вверх по реке, он легко их нагонит, останавливаясь в расположенных по берегам реки деревнях и расспрашивая местных жителей. Люди наверняка запомнят гнома, да и Лету тоже. Эскаргот уж точно не мог забыть девушку, хотя последняя встреча с ней определенно показала, что забыть надо.

Если окажется, что они не стали подниматься вверх по реке, он сможет повернуть обратно и возвратиться в Город-на-Заливе. Судя по всему, они не знали, что он шел за ними по пятам. Ничто не мешало Эскарготу снова наведаться в заброшенный дом. Он вернется туда завтра утром и все хорошенько осмотрит. Безусловно, он обнаружит там нечто важное. Однако для него самого оставалось тайной, что именно он надеется там найти. Казалось, тайна теперь составляла единственный смысл жизни Эскаргота, являлась конечной целью пути, и теперь она притягивала его с той же непреодолимой силой, с какой несколько недель назад притягивали Город-на-Побережье и праздник урожая. Эскарготу думалось, что он должен разгадать эту тайну, прежде чем ставить перед собой новые цели.

На рассвете Эскаргот уже вел субмарину вдоль берега плоского островка в дельте реки. У самой воды стояли в ряд хижины на сваях, и два десятка рыбаков бродили по отмелям, забрасывая сети в море в час отлива. До изрезанного причалами и пирсами берега, где Лета и гном могли пришвартовать свою шлюпку, оставалось добрых две мили. Искать шлюпку в царящей у пристаней суматохе не имело смысла. Эскарготу ничего не оставалось, как плыть вперед, предположив, что они направились вверх по реке и не имеют ни малейшего намерения вернуться. В перископ он видел длинный ряд полуразрушенных заводских зданий и старых домов, где он двумя часами раньше потерял Эбнера Хелстрома с его племянницей. С расстояния четверти мили дома казались величественными и роскошными, ибо разбитые окна, растрескавшиеся двери и облупившаяся краска на стенах не различались. Дальше побережье имело совсем другой вид. У пристаней стояли рыболовные суда, и сотни моряков и портовых рабочих сновали взад-вперед, подобно муравьям, нагружая корабли бочками и тюками, выкрикивая команды и ни на мгновение не прекращая работы.

Через десять минут порт остался позади, и на смену выстроившимся вдоль берега домам и лавкам постепенно пришли верфи со скелетообразными корпусами старых кораблей, стоявшими на деревянных подмостях. За верфями начиналось низменное болотистое побережье, населенное пеликанами и чайками, где изредка встречались обветшалые лачуги. Сразу за прибрежной полосой вздымалась гряда лесистых холмов, у подножий которых теснились маленькие домишки. Потом не осталось ничего, кроме широких пустошей да деревьев, и дельта сузилась наподобие воронки, превратившись в собственно реку, впрочем широкую, как озеро. Речное дно посредине прорезала широкая ложбина, делившая поток на две части, и при свете фонарей из огненного кварца она показалась Эскарготу страшно глубокой. Он пошел вперед на полной скорости, время от времени поглядывая в перископ, на случай если вдруг на берегу покажется деревня. Однако никаких деревень не было, лишь изредка он видел одиноко стоящие над рекой фермерские дома, по обеим сторонам от которых находились пастбища, и короткие пристани, выступающие в воду.

Останавливаться не имело смысла. Гном и Лета могли оказаться в любом из домов, и хотя у пристаней стояли лодки, Эскаргот не знал, какую именно следует искать. Почему-то ему казалось, что если эти двое действительно сошли на берег, то наверняка у какого-нибудь особенно мрачного и неприветливого дома, а славные мирные домики с лениво дымящими трубами и пастбищами, где кормится довольный скот, этой парочке не подходят.

Солнце уже клонилось к закату, когда Эскаргот увидел первую деревню. Она располагалась на южном берегу, и он проплыл мимо, прежде чем заметил ее в перископ. Крохотная деревушка, приютившаяся под сенью густого леса, состояла всего из десятка-другого домов, выстроившихся на берегу, по-видимому, вдоль единственной улицы. Эскаргот развернул субмарину по широкой дуге, выискивая место, где бросить якорь. Близились сумерки, и в дувшем со стороны моря ветре слышался сырой запах, но не дождя, а тумана терпкий запах холодного туманного воздуха. Вдали, ближе к океану, небо потемнело и нахмурилось, и оттуда плыла гряда низких клубящихся облаков, заволакивая реку и ее берега. Эскаргот не знал, радоваться ему или печалиться. Достаточно густой туман скроет его передвижения, но он скроет и их передвижения тоже, а при прочих равных условиях они, похоже, чувствовали себя в тумане спокойнее, нежели Эскаргот.

Но в конце концов, он ничего не мог поделать: не мог он рассеять туман по своему желанию. Посему Эскаргот подошел поближе к берегу и бросил якорь в двухстах ярдах от него, на глубине сорока футов. Поскольку гребную шлюпку у него изъяли, Эскарготу ничего не оставалось, как добираться до берега вплавь, и перспектива вылезти мокрым на берег в туманной мгле наступающей ночи нисколько его не радовала. Но и ждать до утра он не хотел. Тратить время попусту не имело смысла. Он либо идет по следу Леты и гнома, либо не идет, сказал себе Эскаргот без всяких экивоков. И если идет, тогда лучше действовать решительно. Он уже собрался нырнуть в холодную воду, но в последнюю минуту передумал.

Скафандр капитана Перри! Он может надеть один из водолазных скафандров, добраться до берега, а потом снять его и спрятать в кустах. А если он вдруг столкнется с опасностью, если деревня окажется угрюмой и зловещей, какой казалась с реки, он сможет быстренько натянуть скафандр и войти в реку, оставив опасность браниться и потрясать кулаками на берегу. Через десять минут Эскаргот уже шел по речному дну, ступая свинцовыми башмаками по илистому песку.

Вода в реке оказалась не такой прозрачной, как в океане. Она оставалась мутной даже при свете кристаллов огненного кварца, усыпавших пояс скафандра. Уже в десяти футах от Эскаргота сгущался мрак, хотя солнце еще не зашло. На дне росли темные пучки водорослей, сносимых в сторону течением, а между ними виднелись скопления полузасыпанных песком речных моллюсков, среди которых ползали раки и креветки. Огромная каменная плита — то ли бледно-зеленый мрамор, то ли поросший мхом гранит, — почти полностью занесенная песком, заблестела в свете огненного кварца. Эскаргот направился к ней, глядя, как бросаются врассыпную раки, вспугнутые светом. Под первой плитой, в глубокой впадине на дне, лежали грудой другие — напоминанием о некоей древней каменоломне.

Казалось, эти громадные, неподъемные плиты некогда являлись основанием монументального моста, который тянулся через реку и был построен скорее всего великанами. Безусловно, их вытесали не люди, а если даже и люди, никакое количество лошадей и механизмов не могло бы сдвинуть такие глыбы с места. Края плит осыпались и раскрошились, очевидно вследствие многовековых эрозийных процессов, и на камнях были вырезаны огромные прямоугольных очертаний рунические письмена, столь густо заросшие речным мхом, что они казались выпуклыми на бледно-зеленом фоне, словно нарисованными густой краской. Эскаргот ткнул в мох пальцем, и палец погрузился в него по третью фалангу. Мелкие рыбешки сновали взад-вперед под сваленными в груду плитами, между которыми зияли такие широкие и глубокие черные провалы, что Эскаргот сам мог бы залезть в любой из них, когда бы имел такое желание. Но он такого желания не имел. Что-то в этих камнях — возможно, их древний возраст, их многовековое пребывание в неподвижности на дне огромной, глубокой и темной реки — заставило Эскаргота поспешить к берегу. Будь он профессором Вурцлом, интересующимся всякого рода редкостями во благо науки и истории, он бы задержался здесь и исследовал все основательнее. Но он уже и так потерял много времени, а потому широким шагом направился прямо к прибрежной отмели и вылез из воды ярдах в пятидесяти от первого дома на окраине деревни.

Туман уже окутал кроны деревьев, казалось, повис на ветвях, и земля под ногами стала сырой и вязкой. Возможно, подумал Эскаргот, стоило бы просто войти в деревню в водолазном скафандре и шлеме из морской раковины единственно для того, чтобы ошарашить местных жителей. Но, может статься, кто-то из них просто измолотит его дубинкой до полусмерти, приняв за некое чудовище, и только потом начнет задавать вопросы.

Посему Эскаргот снял скафандр, завернул в него шлем, аэратор и пояс и спрятал все под кучей валежника в том месте, где осыпавшийся берег отлого спускался к реке. Потом он осмотрелся по сторонам, внезапно испугавшись, что кто-то следит за ним, но не увидел ничего, кроме стелившегося над землей тумана, темноты и смутных очертаний деревьев. Сама деревня скрывалась в туманной мгле.

Он вышел на дорогу, тянувшуюся вдоль берега. На самом деле это была не дорога в полном смысле слова, а узкая тропа, по которой если и могла проехать телега, то только очень маленькая. Однако Эскаргот не видел на ней никаких следов от колес, как не видел и человеческих следов, хотя земля здесь была достаточно рыхлой. Местами тропа заросла кустарником и ползучими растениями, словно собираясь в скором времени и вовсе исчезнуть, и у Эскаргота вдруг возникло странное ощущение, что не стоило бы и ему идти по этой тропе, по которой не ходил никто, кроме, наверное, гоблинов.

Наконец из тумана выступила бревенчатая стена первого дома, и ставня на втором этаже захлопнулась с грохотом, от которого у Эскаргота все оборвалось внутри. Потом она снова распахнулась, а потом опять захлопнулась с не менее громким стуком. То ветер швырял ее взад-вперед — бац, бац, бац! — и казалось, нет никого в доме, кто закрыл бы ставню. Плющ обволакивал почти всю стену и заползал на крышу, где обвивался вокруг кирпичной трубы и норовил прорасти сквозь кровельную дранку. Поначалу Эскарготу показалось, что дом погружен во мрак, но при ближайшем рассмотрении он увидел неверный огонек тонкой восковой свечи на каминной полке, слабо освещавший человека, который сидел у камина с книгой, подперев кулаком подбородок.

Эскаргот остановился перед домом и задумался. Деревня ему решительно не нравилась. Было в ней что-то зловещее: казалось, в небе над подобного рода местом должно носиться слишком много летучих мышей, а под сенью голых дубов тут должны совершаться странные обряды, замешанные на крови и золоте. Но именно такое место показалось бы привлекательным ведьме и гному. Здесь царила такая же атмосфера, какая царила на лугу той ночью, когда ведьмы собрались на Вдовьей мельнице. Темные колдовские чары — да, они самые прилетали с ветром, опускались на землю с туманом и заползали по стенам домов, чтобы срывать с крыш дранку и хлопать ставнями.

Эскаргот поднялся на крыльцо и громко постучал в дверь. Сейчас было не время робеть и сомневаться. Если он совершает ошибку, он вполне может совершить смелую ошибку. В окно он ясно видел, как человек резко вскинул голову, словно кто-то дернул его за волосы. Даже при слабом свете свечи на лице мужчины явственно различалось выражение ужаса, словно он давно ждал, что однажды, в такую вот туманную ночь, раздастся стук в дверь, и теперь наконец стук раздался. Мужчина взял свечу с каминной полки и загасил пальцами язычок пламени, вставая с кресла. Комната погрузилась во мрак. Эскаргот услышал торопливые шаги по дощатому полу и отступил с крыльца в заросли сорняков, уверенный, что дверь сейчас распахнется настежь и он окажется лицом к лицу с сумасшедшим. Но вместо этого он услышал лязг задвигаемой щеколды, потом еще одной, а потом грохот засова. Затем тихо проскрипели доски пола, и драная занавеска на окне чуть отодвинулась в сторону.

— Кто там? — спросил хозяин дома и умолк.

— Путник, — честно ответил Эскаргот, но, по всей видимости, такой ответ показался мужчине страшно забавным, ибо из дома незамедлительно донесся взрыв гулкого хохота, и занавеска снова задвинулась. Шаги стихли в отдалении. Воцарилась гробовая тишина. Эскаргот опять забарабанил в дверь, но уже понимая, что это бесполезно. Очевидно, путники здесь появлялись редко — во всяком случае, после наступления темноты, в туманные вечера. Он вернулся обратно на дорогу и зашагал в глубину деревни, время от времени оглядываясь через плечо и настороженно всматриваясь в тени, сгустившиеся между деревьями. С ветвей падали капли воды, и где-то неподалеку размеренно ухала сова необычайно загробным и скорбным голосом.

Почти все дома были погружены во мрак, многие казались заброшенными, и только в одном окна горели достаточно ярко, чтобы придать зданию гостеприимный вид, — в трактире, при виде которого Эскаргот обрадовался, хотя, вполне вероятно, обстановка там была мрачной и тягостной, ибо этот трактир, похоже, являлся родным братом «Раздавленной шляпы», только более ветхим. Эскаргот позвонил в колокольчик, слегка удивившись, что язычок оного оказался на месте.

На сей раз дверь распахнулась, и на пороге встал мужчина с таким выражением лица, словно он весь вечер с нетерпением ждал появления Эскаргота. Он осклабился, словно обезьяна, но ровно через три секунды улыбка погасла, он прищурился, а потом отступил назад и захлопнул дверь стремительным, отточенным за многие годы практики движением. Однако Эскаргот успел придержать дверь ногой, прежде чем она закрылась полностью.

— Убери свою ногу с моего порога! — проорал мужчина, наваливаясь на дверь.

— И не подумаю! — крикнул Эскаргот, наваливаясь на нее с другой стороны.

Несколько мгновений они стояли по разные стороны двери, безуспешно тужась. Но, похоже, мужчина увидел, что нога Эскаргота прочно стоит на пороге и что никакими усилиями ее не сдвинуть с места. Возможно, он оставит попытки закрыть дверь и пойдет за каким-нибудь тяжелым предметом, чтобы треснуть Эскарготу по ноге, но к тому времени Эскаргот проскользнет внутрь.

— Какого черта ты ломишься к человеку в дом в такой час? — осведомился мужчина, не отпуская дверь, но выглядывая в щель, чтобы рассмотреть, с каким таким бандитом он имеет дело.

— Разве это не трактир? — спросил Эскаргот.

— Ну да. Трактир.

— И сейчас не больше семи часов вечера, верно? Мне нужна комната, вот зачем я ломлюсь. Я только что выяснял отношения с шайкой гоблинов на дороге и почти победил. Двоих убил, а остальных загнал в реку. Мерзкие маленькие твари. Думаю, хотели ограбить меня.

— Гоблины! — У мужчины отвисла челюсть.

— Они самые, — солгал Эскаргот, рассчитывая, что человеку, недавно одержавшему верх над шайкой гоблинов, хозяин трактира окажет более радушный прием.

— А вы видели на дороге кого-нибудь?

— Ни души. Похоже, путешественники предпочитают обходить эти места стороной, и я их не виню. Человек подвергается нападению гоблинов, а когда добирается до единственной деревушки, расположенной между Городом-на-Заливе и черт знает чем еще, ему отказывают в ночлеге.

— Так, значит, вы прибыли из Города-на-Заливе, не из Гровера?

— О чем я вам и говорю. Из него самого, хотя путешествую я не удовольствия ради. В деревне выше по реке умирает моя старая тетушка, и я собираюсь унаследовать пивоварню, если только доберусь дотуда, чтобы заявить о своих правах на нее. Но если так будет продолжаться, я сам умру на полдороге, зацарапанный гоблинами насмерть.

Мужчина перестал наваливаться на дверь с прежней силой и снова выглянул в щель.

— У меня тоже когда-то была старая тетушка, — сообщил он.

Эскаргот потряс головой:

— Да поможет небо старым тетушкам. — Он снова потряс головой. — Да что там говорить.

— Тогда заходите. Много предложить вам не могу, но здесь довольно сухо, и я стараюсь бороться с крысами и клопами. Терпеть не могу клопов. Слишком много лапок. А крысы еще хуже, хотя дело здесь не в количестве лапок. Ну, вы меня понимаете.

— Еще бы, — сказал Эскаргот, входя и падая в кресло. — Я сам терпеть не могу крыс. Вечно все грызут. Однажды сгрызли у меня роман Смитерса, очень редкую книгу.

— Смитерса! — воскликнул мужчина, разом просияв. — Так, значит, вы читаете Смитерса!

— Я бы сказал, что читаю. — Потом Эскаргот вдруг вспомнил, где он находится, и усомнился, что слухи о Смитерсе могли распространиться так далеко. — Я имею в виду Дж. Смитерса.

— Ну конечно, конечно. Из деревни Алтуна.

— Из деревни Бромптон. Мой Смитерс живет в деревне Бромптон.

— Неужели? — с сомнением спросил мужчина. — А мой живет в Алтуне, что выше по реке. Он написал кучу замечательных книг. Мои любимые — про Пиратские острова в волшебной стране на морском дне. Или, по крайней мере, туда добираешься по дну моря, если такое возможно, а такое, полагаю, невозможно, коли человек не рыба.

Эскаргот кивнул:

— У вас ведь найдется кружка пива, а?

— Разумеется. Я сам варю пиво. Когда-то его привозили из Гровера, но пивоварня там сгорела, да и дорога уже не та, что была прежде, — и так мало-помалу все разладилось. Я жду одного человека из Гровера. Полномочного представителя. Кое-кто из нас намерен разобраться со всем этим.

— С чем именно? — спросил Эскаргот, оглядываясь по сторонам.

— Да со всем: с гоблинами, с плохой дорогой, со всеми делами в реке. Правда, мы толком не знаем, что мы можем сделать, но с чего-то же нужно начинать, а в Гровере есть общество, готовое взять все на себя. Я послал туда запрос, но, боюсь, в деревне осталось лишь два-три человека, которые поддержат мою инициативу. Большинство смирилось с положением дел, если вы меня понимаете. Наш мэр в прошлом месяце впал в полное помешательство и попытался повеситься на собственных подтяжках. Теперь у нас даже нет мэра. Нам нужно организоваться.

— Да, организоваться! Вот что поистине необходимо! Вы ведь не забыли про пиво, правда? И кусок холодного мяса, коли таковой у вас найдется. На худой конец, кусочек сыра. Или пирог. У вас здесь уважают пироги?

— Вообще-то да, — сказал мужчина. — Но дело миссис Клири — это женщина, которая пекла пироги и продавала их через лавку Паркера, — пришло в полный упадок, когда старая леди… Вы слышите?

Эскаргот навострил ухо и различил приглушенный расстоянием грохот повозки — казалось, едущей очень быстро — и ржание лошади. Оба мужчины разом бросились к двери, и хозяин трактира распахнул ее и выскочил за порог, но сразу же отступил назад, схватил фонарь и выкрутил фитиль до упора, чтобы фонарный свет получше рассеивал туманную мглу. К востоку и западу дорогу окутывал густой туман, и только призрачный свет единственного окна на втором этаже соседнего дома напоминал о том, что здесь находится деревня.

Грохот колес, казалось, с усилием прорывался сквозь туманную пелену, становясь все громче и неистовей, и за конским ржанием и топотом копыт различались пронзительные вопли возницы. Из тумана внезапно вынырнула старая телега, влекомая обезумевшей лошадью с дико вытаращенными глазами и вывалившимся языком. Эскаргот и хозяин трактира отскочили в сторону, чтобы лошадь не втоптала их обоих в грязь, и телега стремительно пронеслась мимо; возница, сгорбившись, сидел на облучке, широко расставив ноги, запутавшиеся в ворохе ремешков и вожжей, и мертвой хваткой вцепившись в ограждение повозки; а верхом на нем сидел гоблин, дравший его за волосы. Позади сидели еще шесть гоблинов, которые ухали, визжали, пихали друг друга и вырывали пучки собственных жидких волос, словно подражая шутовским телодвижениям своего собрата. В воздухе мгновенно распространился запах сырой рыбы и тошнотворный запах грязных гоблинов, и один из маленьких человечков, оскалив острые зубы, бросил в Эскаргота и хозяина трактира горсть обглоданных рыбьих скелетов, когда телега проносилась мимо.

Потом телегу, уже снова наполовину скрывшуюся в тумане, развернуло, занесло в сторону, и она ударилась о столбы коновязи перед дощатой конюшней. Одно колесо разбилось вдребезги, и спицы брызнули веером в темноту. Телега накренилась и перевернулась под истошное верещание посыпавшихся из нее гоблинов. Внезапно обретшая свободу лошадь рванулась к реке, и через минуту громыхание упряжи, волочащейся за ней по земле, и стук копыт стихли в отдалении. Колеса перевернутой телеги продолжали бешено вертеться, словно дервиши в экстазе, а гоблины повскакали на ноги и понеслись к туманному лесу, подобные гонимым ветром осенним листьям, заливаясь безумным хохотом, словно они сделали именно то, что намеревались сделать.

Эскаргот подбежал к вознице, который откатился к стене конюшни и лежал там бесформенной грудой, похожий на изуродованную тряпичную куклу с неестественно вывернутыми конечностями. Он лежал на спине, глядя вытаращенными, остекленевшими глазами в пустоту и разинув рот, словно в последнем беззвучном вопле. Эскаргот потряс мужчину за плечо. Хозяин трактира приложил ухо к его груди.

— Он мертв, — медленно проговорил он.

— Мертв? — переспросил Эскаргот, отказываясь верить в очевидное.

Хозяин трактира кивнул, в ужасе уставившись на Эскаргота, а потом медленно огляделся по сторонам, словно опасаясь, что гоблины затаились где-то поблизости, — возможно, выжидают удобного момента, чтобы запрыгнуть им на спину и вцепиться в горло холодными скользкими ручками.

— Умер от страха, — пробормотал Эскаргот, закрывая мертвецу дико вытаращенные глаза. — Мы не можем оставить несчастного здесь, в тумане. Они наверняка утащат тело в лес. Мы не можем допустить такого.

— Мы отнесем его в трактир. Утром я поеду в Гровер, если проклятый туман рассеется. Даже не знаю, что меня ждет там. Это закупорщик, вот кто это такой. Бедняга. Напрасно он тронулся в путь на ночь глядя. Там, в Гровере, они слабо представляют себе, насколько скверно здесь обстоят дела. Берите его за ноги. Он легкий, этот парень. Они из него все кишки вытянули.

Засим они перетащили тело через дорогу и занесли в открытую дверь трактира. Эскарготу показалось, что туман заполз в дверь, пока они находились на улице, и что комнату наполняет холодный мглистый воздух. Он пожалел, что хозяин не додумался закрыть дверь. Они положили тело на низкий стол в кладовой и накрыли простыней, принесенной из чулана, где хранилось постельное белье.

— Пиво, — сказал хозяин трактира и вдруг содрогнулся, словно у него мороз пробежал по спине. — Наверное, бутылка бренди сейчас придется кстати.

— Очень даже кстати, — сказал Эскаргот, тяжело опускаясь в кресло. Хозяин достал стаканы и уже через минуту двое мужчин в молчании потягивали бренди, посматривая в окно, за которым клубился туман, и почти ожидая, что какой-нибудь новый ужас — злобно ухмыляющийся гоблин или расхлябанный скелет в плаще с капюшоном — внезапно покажется из зарослей сорняков и заглянет в окно.

— Так вы говорите, на южном берегу реки дела не всегда обстояли так? наконец спросил Эскаргот.

— О, далеко не всегда. В прошлом наша деревня была тихим, мирным местечком. Конечно, здесь всегда водились гоблины, и люди предпочитали не заходить глубоко в лес за холмами. Тролли и лешие обитали в округе еще до того, как первые из нас поселились здесь, но они редко выходили из леса. Да, время от времени пропадали коровы, и люди находили в колодце рыбьи кости и тому подобное, но ничего похожего на то, что творится сейчас, не было. К тому же все это распространяется вверх по реке, к Гроверу, словно тьма, наползающая со стороны побережья.

Эскаргот кивнул и уставился в свой стакан с бренди. Особенности здешних мест не особо интересовали его, разве что праздное любопытство заставляло задаваться вопросом, почему рыбаки выходили в море только к северу от дельты и почему по южной дороге, пролегавшей через мосты, никто не ходил и не ездил. Но в конце концов, на самом деле все это его не касалось.

— А вы, часом, не видели здесь гнома с девушкой, а? Девушка очень красивая, с черными волосами. Он мог назваться Хелстромом. Хитрый малый; возможно колдун.

Хозяин трактира несколько мгновений пристально смотрел на Эскаргота, словно пытаясь что-то понять, как будто вопрос показался ему очень странным.

— Разумеется, я видел вашего гнома — и не один раз.

— А девушку? — спросил Эскаргот. — Вы видели девушку?

— Никакой девушки я не видел. Вы уверены, что это была девушка?

— Вполне. Они поднимались вверх по реке, — возможно на гребной шлюпке.

— На самом деле на телеге. Они проезжали через деревню сегодня днем. Гном правил лошадью.

— Один?

— Нет, не один. В телеге сидела старуха, по уши закутанная в грязную шаль. Насколько я понял, слепая. Они остановились, чтобы напоить лошадь, и сразу поехали дальше. Похоже, они спешили.

— Та самая старуха! — воскликнул Эскаргот, несколько озадаченный.

— Какая-то старуха во всяком случае. Я не знаю, была ли это та самая старуха. Однако на вашем месте я не стал бы связываться с этим гномом. Говорят, он с южного побережья.

— Да? А что он здесь делает в таком случае? Хозяин таверны пожал плечами. Казалось, он не испытывал желания разговаривать на эту тему, неким образом связанную с туманом, с гоблинами, с мертвым мужчиной на дороге. Он резко встал, прошагал через комнату и начал тереть кулаком свежепобеленную оштукатуренную стену.

— Взгляните сюда! Вот он опять появился. Я белю стену, белю, а он снова вылезает — иногда уже на следующий день.

— А что это? — спросил Эскаргот, прищуриваясь в попытке получше разглядеть темное рябое пятно на стене, имеющее форму кольца.

— Какой-то грибок, полагаю. Я рассматривал его в лупу. Крохотные черные цветочки, прорастают прямо сквозь побелку. Бороться с ними бесполезно. Через неделю штукатурка размягчится, и ее можно будет проткнуть пальцем. Вся стена придет в полную негодность. Это напрямую связано со всеми делами, которые здесь творятся, я так полагаю. И еще жуки, что точат доски пола. И жабы. Они здесь водятся в неимоверном количестве. Мой пес проглотил одну и подох прямо тут, на полу, бедняга. А жаба продолжала квакать у него в желудке. Я похоронил пса за сараем и могу поклясться, что поздно ночью я все еще слышал кваканье мерзкой твари.

Эскаргот налил себе еще капельку бренди, не находя слов.

— Я скажу вам еще кое-что. В реке завелись странные существа, появившиеся невесть откуда. Существа, которых никто не видел с тех самых пор, как здесь жили одни эльфы, лешие и гоблины. Существа, которые вымерли тысячу лет назад. Ласлоу, что живет дальше по дороге, на прошлой неделе поймал сетью одну такую тварь — зубастую и покрытую чешуйками размером с вашу ладонь. Она разодрала сеть в клочья и едва не оттяпала ему руку. Время идет вспять, вот что я думаю. Краска больше не держится на стенах. Оконные стекла трескаются без всякой видимой причины. Кровельные гвозди ржавеют за одну ночь, и к утру полкрыши обрушивается на лужайку, и полчища жуков точат стропила. И еще этот грибок — гниение, гниение, гниение повсюду; и гоблины на дороге. Вы сами видели. Потом еще привидения — завывают на разные голоса в ветреные ночи, стонут, вставая из могил. Все могилы вдоль дороги разрыты и все пустые. Грабители, скажете вы? Да ничего подобного. В могилах не было ничего, кроме скелетов — скелетов, которые оставили следы на влажной земле, когда уходили в лес. Бедная миссис Клири, пирожница. Как и наш человек, умерший сегодня на дороге… Одному небу известно, что она видела, но я надеюсь, мне никогда не доведется увидеть ничего подобного.

Что это значит? Похоже, стрелки часов крутятся в обратном направлении, вот на что похоже. Все приходит в упадок, люди покидают насиженные места. К тому же выше по реке наблюдались подземные толчки: что-то шевелится в недрах земли, что-то, что спало там многие века, если вам интересно знать. А этот ваш гном! Он следует за гномом по пятам, незримый дух вырождения и упадка. Держитесь от него подальше.

Последние слова показались Эскарготу хорошим советом, но он знал, что не последует ему. Теперь он чувствовал необходимость доказать что-то — он сам не мог объяснить или определить, что именно; это имело отношение к Лете, к агатовым шарикам и к тому обстоятельству, что он оставался в дураках гораздо чаще, чем ему хотелось бы признать. Но это имело отношение и к чему-то большему: к маленькой Энни, к Стоуверу, к бегству из Твомбли. Вот в чем дело. Он уже бежал не от чего-то. Он бежал к чему-то. И если теперь он повернет обратно, если поддастся страху, он никогда больше не сможет уважать себя. Кроме того, какая часть истории, поведанной хозяином трактира, являлась преувеличением? Половина, по крайней мере. Был поздний вечер, на дворе стояла туманная, населенная призраками ночь, и совсем недавно у них на глазах с дикими воплями умер человек. Естественно, все представлялось в пугающем, мрачном свете, верно? Эскаргот имел все основания полагать, что его гном жил близ Города у Высокой Башни, а не на побережье к югу от Города-на-Заливе. Если он проезжал через деревню сегодня днем, завтра Эскаргот его нагонит. И эта история скоро закончится, на радость или на беду.

— Я страшно устал, — сказал Эскаргот, внезапно осознав, что в бутылке почти ничего не осталось и что солнце, которое взойдет поутру, возвестит о начале долгого, трудного и, вполне возможно, полного опасностей дня. Хозяин трактира отвел его на второй этаж, в комнату, отдаленно напоминающую номер в «Раздавленной шляпе».

Чувствовалось, что комнату стараются содержать в чистоте и порядке, и постель, хотя и рыхлая, как губка, казалась вполне удобной. Через десять минут хозяин принес тарелку холодного мяса с пикулями, и Эскаргот поужинал в одиночестве, глядя в окно, застланное плотной пеленой тумана, и на стебли плюща, которые заползли на карниз и обвивались вокруг ржавых петель, словно норовя выдавить стекло и сбросить вниз, на лужайку. На стене расплывчатым пятном лежала тень, которая, казалось, становилась все темнее, чем дольше он смотрел на нее, и в ночной тишине он слышал шорох короедов, грызущих чердачные балки, и отдаленные тихие стоны, подобные завыванию ветра в ветвях деревьев или тяжким вздохам призраков, бродящих над туманной рекой. Пробудившись через несколько часов, он услышал кваканье жаб и смех гоблинов, принесенные издалека ветром, и снова погрузился в долгий сон, в котором увидел свой мешочек с агатовыми шариками, и лужицу то ли темной воды, то ли крови, и себя самого, бегущего во весь дух прочь от горы, которая шевелилась, содрогалась и вылезала из земли, глядя на него древними, бездонными глазами, всего несколько мгновений назад бывшими пустыми темными пещерами.

Он покинул трактир на рассвете. Хозяин, который сам спешно упаковывал вещи, с великой радостью взял одну из оставшихся золотых монет Эскаргота, несмотря на чужеземное происхождение оной, и сказал Эскарготу, что почти все лодки, стоящие у пристани, брошены владельцами много недель и даже месяцев назад. А Эскаргот не жаждал еще раз прогуляться по речному дну в своем скафандре после того, как хозяин трактира рассказал ему про черную зубастую рыбу.

К тому времени, когда солнце полностью рассеяло туманную мглу, Эскаргот уже плыл вверх по реке, оставив позади Гровер, очевидно не замеченный им в тумане. Гном со своей спутницей опережал его и, похоже, очень спешил. Они наверняка проехали через Гровер вчера вечером и продолжили свой путь ночью, нисколько не страшась призраков, гоблинов и темных туманных лесов.

На северном берегу, видневшемся в подернутой дымкой дали за широкой рекой, ничто и отдаленно не напоминало зловещую атмосферу, царившую в густых лесах южного берега. Среди пастбищ и полей там стояли фермерские домики, кое-где над водой темнели купы деревьев и местами вдоль низкого берега тянулись деревушки, далеко отстоящие друг от друга. Дважды Эскаргот видел большие колесные пароходы, которые проплывали на значительном расстоянии от него, направляясь к противоположному берегу. Ему пришло в голову, что было бы забавно подняться на поверхность и поплыть к одному такому пароходу на полной скорости. А потом, когда он уже начнет гудеть и трубить и на палубе возникнет паника, таинственно исчезнуть в глубине, проплыть под ним и вынырнуть на поверхность с другой стороны, ко всеобщему ужасу и удивлению. Но у Эскаргота не было времени на забавы; к тому же ему показалось, что подобная выходка была бы весьма в духе капитана Перри. Потому он оставил праздные мысли и продолжил путь, приникнув к перископу и время от времени поглядывая под воду при перемене скорости.

Вода в реке была мутной и илистой, лишь изредка встречались небольшие прозрачные заводи, где за отсутствием сильного течения вся муть осела на дно. В одной из таких заводей Эскаргот мельком увидел что-то похожее на громадный гончарный круг или мельничный жернов, расколотый пополам и выступающий из мрака. На дне реки царила жуткая мистическая атмосфера, чувствовавшаяся даже сквозь стены субмарины, ощущалось присутствие неких темных колдовских чар, которые разгоняла лишь эльфийская магия, составлявшая самое существо подводной лодки, да свет огненного кварца, лившийся из иллюминаторов и фонарей на носу.

На поверхности воды было не так холодно и не так страшно, как на глубине. Казалось, лодка все время норовила сместиться к середине реки и дальше, словно ее притягивал северный берег — или, возможно, отталкивал южный. Но Эскаргот не хотел потерять из виду дорогу. Когда он увидит следующую деревню, он остановится там и расспросит о гноме. Если дядюшку Хелстрома никто там не видел, он подождет, и пусть гном неожиданно натолкнется на него, сидящего в таверне или просто стоящего на обочине дороги. Эскаргот нагонит на него страха. Вот тогда он подмигнет так подмигнет. Будь что будет. Он чувствовал себя всадником на боевом коне, несущемся во весь опор к окутанному мраком полю сражения, и ему ничего не оставалось, как вцепиться в поводья и пригнуть голову.

Ближе к вечеру Эскаргот увидел в небе корабль. Погода портилась. Серые кучевые облака, грозившие пролиться дождем, вырастали над океаном позади и медленно плыли в сторону солнца. Похоже, давление упало, словно воздух затаился в ожидании чего-то, и из-за леса на южном берегу доносился приглушенный расстоянием грохот грома, похожий на барабанный бой. В небе над горизонтом сверкали молнии, и Эскарготу казалось, что он чувствует, как дрожит и колеблется земля, словно желтые трезубцы молний заряжали далекие холмы электричеством.

Он стоял, высунув голову из люка, и курил третью за день трубку. Со стороны моря к Эскарготу летели, обгоняя друг друга, шквалы, несущие дождь; через минуту придется закрыть люк и погрузиться под воду, спасаясь от ненастья. Небо нависало столь низко над землей, что, казалось, разглаживало сморщенную ветром реку; оно потемнело до черноты, и облака грозно клубились, стремительно наступали, готовые разразиться ливнем.

Из-за туч, скользя по косому лучу заходящего солнца, на мгновение выглянувшего в разрыв темной облачной пелены, выплыл корабль — трехмачтовый галеон с надутыми парусами, который качался на воздушных потоках, поднимая и опуская бушприт. Казалось, он несется по солнечному лучу, как бревно по желобу; крохотные облачка тумана вихрились у носа корабля, словно морская пена. Ветер донес издалека еле слышный крик, похожий на крик впередсмотрящего в «вороньем гнезде». Тучи снова сомкнулись, поток солнечного света погас, и галеон исчез за деревьями вдали, где река поворачивала.

Эскаргот усердно пыхал трубкой, пока дым из нее не повалил, как из печной трубы. Эльфы, думалось ему, являлись своего рода благословением. Было приятно, когда они находились поблизости, это точно. Среди них редко встречались злые и безнравственные существа, и они путешествовали чудесным образом — на воздушных кораблях, небесных галеонах и планерах — и часто возили с собой волшебные сокровища, просто забавы ради. С другой стороны, эльфы появлялись редко, лишь когда назревали какие-то странные события, когда надвигалась какая-то беда. Эскаргот смутно подозревал — а на самом деле нисколько не сомневался, — что беда, привлекшая сюда эльфов, имеет отношение к нему. Хотя он совершенно не представлял, каким образом она может иметь к нему отношение.

Наверняка он знал только, что дождь начался нешуточный. Лило как из ведра, налетал порывистый ветер, и облака сгустились в сплошную темно-серую массу, висевшую над землей так низко, что казалось, стоит только руку протянуть, и она погрузится в густой мрак. Эскаргот уже собрался спуститься вниз и закрыть люк, когда увидел на прибрежной дороге телегу, влекомую лошадью, которая шла легким галопом.

Он поспешил к перископу и стал поворачивать его туда-сюда. Дорога скрывалась за деревьями на опушке леса, за которыми он наконец различил телегу, мчавшуюся сквозь дождь. С реки, сквозь плотную пелену дождя, Эскаргот не мог рассмотреть, кто правит лошадью. Вполне вероятно, это ехал какой-то местный фермер, но, равно вероятно, это был гном с Летой. Опыт подсказывал, что по южному берегу реки немногие осмелятся путешествовать, особенно в туман и дождь, и представлялось несомненным, что парочка, за которой он гнался, находилась где-то близко, безусловно достаточно близко, чтобы с уверенностью предположить, что это именно они. Эскарготу нужно было взглянуть поближе.

Он повел субмарину вперед, однако выше по реке дорога уходила еще дальше от берега и скрывалась за густыми зарослями и высокими осыпающимися скалами, по которым стекали потоки дождевой воды. Один раз повозка появилась в поле зрения, но почти сразу исчезла в густой тени леса. Эскаргот прибавил скорости и вырвался вперед. Он запросто может обогнать телегу на пару миль, спустить на воду шлюпку и выйти на берег, чтобы подождать их на дороге — в плаще и в низко надвинутой на глаза шляпе, затеняющей лицо. Он возьмет с собой пару пистолетов капитана Перри и пальнет в воздух у них над головами, чтобы показать, какое опасное осиное гнездо они разворошили.

Эскаргот сочинял речь, пока спускал на воду шлюпку и залезал в нее, упиваясь мыслью о предстоящей встрече — в основном потому, что свидетельницей происходящего станет Лета. Если в телеге сидит слепая старуха, конечно, никакого особого восторга он не испытает. Но если там окажется Лета, он переживет звездный миг своей жизни. Ее глаза широко распахнутся. Вот он появится перед ними, словно разбойник с большой дороги, в своем плаще и с пистолетами, — понятное дело, разбойник-сорвиголова. Он внезапно выступит из зарослей и перекинет плащ через плечо, скрестив на груди пистолеты. «Стойте!» — грозно крикнет он, или не «стойте», а какое-нибудь другое слово — наверняка можно придумать что-нибудь получше. «Ни с места» или «стоп, машина». В конце концов, он капитан дальнего плавания. Но «стоп, машина» испортит впечатление. Эскаргот это понимал. Широко взмахивая веслами, он греб к берегу, надеясь, что дождь в скором времени прекратится и тогда сцена разыграется во всем своем великолепии. Если он появится перед ними, промокший до нитки, впечатление будет совсем не то.

Эскарготу пришлось немного спуститься вниз по течению в поисках отлогого участка берега, где он вытащил лодку из воды, а потом вскарабкался по грязному откосу и вышел на дорогу, прислушиваясь, не раздастся ли в отдалении грохот телеги. Буквально через минуту он послышался. У обочины стоял огромный корявый дуб, простиравший кривые ветви над дорогой. Эскаргот мог в считанные секунды забраться на него и с обезьяньей ловкостью спрыгнуть на телегу, с грохотом проезжающую внизу, и выхватить пистолеты, и расхохотаться с таким видом, словно он с самого начала играл со своими жертвами. Он довольно ухмыльнулся, вообразив такую картину. Но времени на то, чтобы свалиться на них с неба, уже не оставалось. Ствол дерева наверняка был скользким от дождя, и он запросто мог подвернуть лодыжку, а повозка уже показалась из-за поворота, влекомая забрызганной грязью лошадью, идущей вскачь.

Эскаргот выступил из-за дерева, выкрикнул проклятие, поднял пистолет и выстрелил в воздух, произведя ослепительную вспышку и оглушительный взрыв самородной серы, от которого у него на мгновение заложило уши. Лошадь взвилась на дыбы, метнулась в сторону и прижалась вплотную к скалистой стене, тянувшейся по другую сторону дороги. Телегу занесло, возница выпучил глаза и разинул рот от страха и удивления — отчасти при виде размахивающего пистолетом Эскаргота, отчасти при мысли, что сейчас повозка скатится по крутому, заросшему кустами берегу в реку. Это был не гном.

Это был до смерти напуганный мужчина с длинными бакенбардами и глиняной трубкой во рту. Когда телега резко остановилась, врезавшись одним колесом в ствол дуба, мужчина, лязгнув зубами, перекусил черенок трубки, и она упала ему на колени, словно камешек. Он лихорадочно схватил ее, пытаясь стряхнуть тлеющий табак со своих штанин, но при этом не спуская глаз с Эскаргота.

— У меня ничего нет! — выкрикнул он, трясясь всем телом и забыв про горящий табак на штанинах. Зубы у него стучали, словно стеклянные шарики в мешочке.

Эскаргот пришел в ужас. Он опустил пистолет. Человек перегрыз свою трубку, горестно сказал себе он, и все из-за какой-то ерунды.

— Послушайте… — начал он, но мужчина завопил дурным голосом и вскочил с места.

Удивившись, Эскаргот невольно поднял пистолет, желая знаком показать мужчине, что он может сесть. Но мужчина по непонятной причине припрыгивал и приплясывал на месте. Это горящий табак, догадался Эскаргот. Мужчина вовсе не спятил от страха, Внезапно Эскаргот увидел пистолет в своей руке и засунул его за пояс под куртку, а потом неловко проделал то же самое со вторым пистолетом. Наконец мужчина нашел тлеющий табак на своих штанинах и стряхнул его на землю, после чего сел, дрожа всем телом.

— Ты Лихой Джек, да? — спросил он, широко раскрыв глаза и наклонив голову к плечу.

Эскаргот вдруг почувствовал желание ответить утвердительно. Безусловно, в данный момент ему хотелось бы быть именно Лихим Джеком. Но подобное заявление привело бы к осложнениям, и потому он помотал головой.

— Я сожалею о случившемся, — слабым голосом проговорил он, жалко улыбаясь. — Я обознался.

Мужчина уставился на него и перестал трястись и стучать зубами.

— Так ты не Лихой Джек?

— Нет, я Эскаргот, капитан дальнего плавания. Я принял вас за гнома. То есть…

— За гнома? — перебил его мужчина. — Ты что, слепой, что ли? Да я на три фута выше любого гнома, какого встречал. Врезать бы тебе как следует. Посмотри на мою трубку! — Он вынул изо рта обломок перекушенного черенка примерно в дюйм длиной.

— Ужасно жаль, — согласился Эскаргот. Снова начался дождь, уже не такой сильный, но непрерывный и затяжной. — Вот… — Он порылся за пазухой и вынул одну из двух оставшихся монет. Он разорялся наполовину в буквальном смысле слова, отдавая монету мужчине, но этого требовали обстоятельства. К тому же Эскаргот чувствовал необходимость проучить себя: теперь он будет знать, как наряжаться разбойником, потрясать пистолетами и выскакивать из-за деревьев, пугая ни в чем не повинных людей. — Вот, возьмите, — сказал он, протягивая монету.

Мужчина взял и склонил голову к плечу, озадаченный еще сильнее прежнего.

— Ты даешь мне деньги?

— Это самое малое, что я могу сделать. Купите себе трубку и щепотку табака. И кружку эля, чтобы согреться. Простите мне мою дурацкую выходку. Это совсем не то, о чем вы подумали.

— Что это такое? — внезапно спросил мужчина, разглядывая монету. — Это не деньги. Шутить изволишь, да? Какого черта ты меня так напугал? — Он презрительно швырнул монету в заросли и подался вперед, явно собираясь спуститься с телеги. — Мне все это надоело, честное слово, — крикнул он, распаляясь гневом. Лошадь отступила на пару шагов назад, словно освобождая место для хозяина. Эскаргот попятился к дубу, с горечью думая о пропаже половины своего состояния.

Мужчина качнулся взад-вперед, перекатываясь с носка на пятку, поплевал на руки и потер ладони с видом человека, намеревающегося приступить к поистине важному делу — к делу, которое прямо касалось носа Эскаргота. Дождь теперь хлестал Эскарготу в лицо. Мутная серая пелена застилала лес. Мужчина вдруг качнулся на пятках и с силой выбросил вперед кулак, пролетевший, впрочем, в футе от цели; разъяренный неудачей, мужчина прыгнул к Эскарготу и нанес следующий удар в пустоту, потеряв при этом равновесие и едва не упав. Страшно сконфуженный, Эскаргот отступил на шаг.

— Я хочу сказать… — начал он, пытаясь взять мужчину за руку.

— Бандит! — выкрикнул мужчина; он устало замахнулся на Эскаргота и замер в такой позе, тяжело дыша. Эскаргот чувствовал себя просто ужасно: бедняга, пытается вернуть утраченное чувство собственного достоинства — и без всякого успеха.

— В этом нет необходимости, дружище. Честное слово. Это ошибка.

— Разумеется. Твоя ошибка. Да я тебе все ребра пересчитаю! — И с этими словами мужчина прыгнул вперед и ткнул Эскаргота кулаком в грудь, оттолкнув на пару шагов назад, а потом вновь принялся наступать на него с видом человека, твердо решившего реабилитироваться в собственных глазах. Он вдруг резко остановился, метнулся в кусты и вернулся с палкой. — Сейчас я тебе покажу! — проорал он, размахивая палкой и придавая своему лицу зловещее выражение. — Ограбить меня хотел! Разбил мою трубку! Теперь мы посмотрим, кто кому что разобьет!

Эскаргот резко повернулся, собираясь броситься к реке. Дело принимало дурной оборот. Мужчина определенно разозлился и не успокоится, пока не добьется своего. Палка просвистела мимо уха Эскаргота.

— Эй! — крикнул он, соскальзывая по крутому склону берега на три фута и хватаясь за куст. Он повернулся, уклонился от мощного бокового удара с дальней дистанции и выхватил из-за пояса пистолет. Казалось, мужчина не обратил на него ни малейшего внимания. Подобрав с земли палку, он медленно наступал на Эскаргота, шевеля губами — словно разговаривая сам с собой. Эскаргот взвел курок и выстрелил в воздух, сморгнув капли дождя с ресниц. Выстрел грохнул, словно пушечный залп, и из дула пистолета с шипением вырвался сноп искр; охваченный ужасом, мужчина выронил палку и бросился к дороге, по которой уносилась прочь его лошадь с пустой телегой, заливаясь неистовым ржанием и поднимая фонтаны воды и грязи; топот лошади и вопли ее хозяина слышались в тумане еще пару минут после того, как оба скрылись из вида.

Тяжело дыша, Эскаргот стоял на крутом склоне, спускающемся к реке. Кто знает, какую историю мужчина расскажет в окрестных деревнях. Эскарготу придется отказаться от плаща и шляпы, это точно. Он выбрался обратно на дорогу и засунул пистолет за пояс, внезапно обнаружив, что не в силах справиться с дрожью в руках. Дождевая вода стекала с полей шляпы непрерывным потоком, и насквозь промокший плащ свисал с плеч, словно Эскаргот добирался от субмарины к берегу вплавь полностью одетый.

В двадцати футах у обочины дороги стояли два дуба, еще более могучие, чем тот, за которым он прятался десять минут назад. В одном зияло огромное дупло. Эскаргот забрался в него, спасаясь от непогоды, и, скрючившись, уселся там, задумчиво глядя на косые струи дождя. Его собственная трубка, благодарение небу, осталась целой, и табак не промок. Через минуту он попыхивал трубкой, наблюдая за дождем сквозь пелену дыма.

Он действительно нагнал страху на мужчину, вот так неожиданно выступив из тумана. Эскаргот потер ладонью подбородок. Он не брился с того дня, как покинул Город-на-Побережье, и зарос весьма внушительной щетиной, придававшей ему вид человека, который запросто может бродить в одиночестве по пустынным лесным дорогам с парой дымящихся пистолетов. Страшно жаль, конечно, что это оказался не гном с Летой. Эскарготу пришло в голову, что в случае неудачи на поприще мореплавания он вполне может попробовать себя в роли разбойника с большой дороги, хотя, конечно, тогда ему придется грабить людей.

Вероятно, этому можно научиться. Или он может грабить только тех, кто заслуживает этого, — богатых помещиков, например, или политиков, или юристов. Но как он будет узнавать, кто есть кто? Допрашивать их сначала? Отпускать, если они честные труженики? Если подумать, его запросто может застрелить какой-нибудь плотник, писатель или фермер, прежде чем он с любезным поклоном отпустит свою жертву. Они же не будут знать, что он не собирался их грабить. Сначала Эскарготу нужно создать себе репутацию, возможно, издать листовки с сообщением об отчаянном, но благородном разбойнике, с приложенным к ним портретом похожего на него мужчины с грубыми чертами недоброго лица, затененного полями шляпы. Но он, разумеется, не сумеет нарисовать ничего, кроме рожицы типа «точка, точка, запятая» или человечка с головой в форме пирога.

Эскаргот ухмыльнулся, глядя неподвижным взглядом сквозь пелену дождя в пустоту, чувствуя себя вполне уютно в своем убежище и не видя причины, почему бы не выкурить еще одну трубку. Сейчас гном запросто мог находиться как впереди, так и позади него. На самом деле вся эта погоня начинала казаться нелепой. С момента прибытия в Город-на-Побережье у Эскаргота еще не было минуты, чтобы подумать о себе. Он вдруг осознал, что страшно голоден. Разбойничий промысел отнимает у человека много сил. Лихой Джек наверняка задает немало работы хозяевам местных трактиров.

Эскаргот сфокусировал взгляд на склоне холма по другую сторону дороги. Он заметил там что-то — какое-то шевеление в кустах, какое-то пятно, которого там не должно было быть. Неужели недавний знакомый возвращается окружным путем, чтобы прикончить его? Эскаргот ждал, напряженно всматриваясь в густые заросли кустов и ручей, выбегавший из расселины в склоне холма. Похоже, вдоль ручья тянулась тропинка, исчезавшая в глубине леса, тропинка, ничем не примечательная, если не считать того, что сейчас, когда Эскаргот смотрел на нее сквозь пелену дождя и трубочного дыма, она казалась овеянной своего рода колдовскими чарами. В изумрудного цвета листве, колеблемой легким ветром, изредка возникали разрывы, в которых на мгновение вспыхивало пятно ярко-красного света и тут же угасало.

Эскаргот курил вторую трубку. Что-то там манило его, притягивало. Некая тайна — нечто такое, что он положил разгадать много недель назад и что, в отличие от всех остальных событий, случившихся с ним, ничуть не навязывалось. Он просто случайно натолкнулся на это и имел полную свободу действий. Он вполне мог оставить загадку неразгаданной, повернуться и пойти в другую сторону, как человек, который настолько пресыщен приключениями, что уже может позволить себе такое.

Посему Эскаргот надвинул на глаза шляпу и вылез из дупла под моросящий дождь. Там действительно оказалась тропа, — похоже, звериная тропа, по которой лишь изредка ходили олени, медведи и еноты, спускавшиеся вечерами к реке на водопой. Тени деревьев сомкнулись вокруг него; листья и трава пахли плесенью и сыростью и почти беззвучно вздыхали у него под ногами. Нужно было обладать чрезвычайно острым слухом, чтобы заметить присутствие Эскаргота. Капли дождя с глухим стуком падали на широкие листья кустов и на поля его шляпы. Склон холма стал круче, а потом разверзся, являя взору узкий каньон с речушкой, вдоль берега которой тянулась извилистая тропинка. Эскаргот осмотрелся по сторонам в надежде увидеть проблеск красного света и на мгновение увидел его далеко впереди, гораздо глубже в лесу, чем казалось из убежища в дупле дуба.

Он побрел вперед, попыхивая трубкой, шагая медленно и осторожно — как человек, не имеющий намерения попасть в беду. Эскаргот оглянулся и с удивлением обнаружил, что дорога скрылась из виду, исчезла за поворотом каньона, и что он углубился далеко в лес, оставив реку и свою шлюпку в другом мире. Он почувствовал мимолетное желание спуститься по тропе обратно, залезть в лодку и уплыть прочь. Но желание прошло, улетучилось в колдовской атмосфере тенистого леса и предвечерней тишины. Эскаргот воображал себя лесным жителем — с бревенчатой хижиной у речки глубоко в чаще и с магией всех четырех сезонов в крови. Он живет в домике, меняющем вид в зависимости от погоды, — с окнами, сверкающими в пронизывающих листву лучах солнца летними вечерами и затянутыми темной сеткой дождя в осенние ненастные дни. Из каменной трубы валит дым, растворяясь в низком, пасмурном небе. Звери знают и не боятся Эскаргота. Порой мимо проходят тролли и воруют камни из ограды себе на ужин. Но они не докучают Эскарготу, обращают на него не больше внимания, чем на утреннюю росу или густеющий цвет осенних листьев. Романы Смитерса не производят на него впечатления. Он сам является персонажем романа Смитерса.

Эскаргот снова увидел проблеск красного света, теперь совсем рядом, так могла бы блестеть стеклянная елочная игрушка или драгоценные камни на солнце. Он наклонился и заглянул под низко нависшие над землей ветви. В углублении в стене каньона, полускрытый кустами, стоял ржавый железный котел с тяжелой проволочной ручкой, изогнутой в форме треугольника. В котле лежали алмазы размером с речную гальку, насыпанные такой высокой горой, что казалось, больше уже ни один не удержится на верху ее; даже в густой тени склона камни источали водянисто-красное сияние.

Эскаргот замер, напряженно вслушиваясь в тишину. Он моргнул, почти ожидая, что котел со своим содержимым бесследно исчезнет. Но котел стоял на месте — и, казалось, стоял здесь очень давно, словно много лет назад кто-то пытался втащить его вверх по тропинке, но бросил на полдороге, найдя задачу невыполнимой, и уже не вернулся за ним, и никто так никогда и не наткнулся на него в глухом диком лесу — никто, кроме Эскаргота, являвшегося, в конце концов, именно таким человеком, который запросто может бродить по пустынным диким лесам.

Он подлез под скалистый выступ, взял один камень и взвесил в руке. Потом схватился за ручку котла и потянул, но ржавая проволока с треском переломилась, и котел едва не упал набок. Рядом с такой кучей необработанных алмазов сокровища капитана Перри казались жалкими побрякушками, дешевыми украшениями для платья. Эскаргот поднес алмаз к глазу и, прищурившись, посмотрел сквозь него на небо. Он все равно что смотрел в почти бездонное озеро розовой воды, по ту сторону которого сияли далекие горные пейзажи сказочной страны.

Эскаргот снял шляпу и доверху наполнил ее. Потом он поставил шляпу на землю и битком набил карманы. Казалось, в котле не убавилось. Эскаргот решил забрать все алмазы до единого. Спрятанные здесь, в глухом лесу, они никому не приносили пользы, а Эскарготу этих алмазов хватит на финансирование любого количества грандиозных путешествий по реке. На самом деле хватило бы и одного, но Эскаргот и помыслить не мог о том, чтобы оставить хоть один драгоценный камень валяться на мокрой траве. Он отнесет шляпу к шлюпке, вытряхнет из нее все и вернется обратно с ведрами. Он взглянул на котел. Из груды алмазов торчал зазубренный угол огромного кристалла — величиной с кулак Эскаргота, а возможно, и с голову. Рядом с ним прочие алмазы казались песчинками. Эскаргот схватил его обеими руками и вытащил из кучи.

По мерцающей поверхности алмаза проплывали отражения облаков; струя красного света завихрялась, закручивалась внутри и медленно вытекала по спирали, обволакивая камень, который, казалось, все вытягивался, все удлинялся, пока Эскаргот не обнаружил вдруг, что держит в руках не огромный алмаз, а большущую леденцовую палочку, похожую на столб со спиральной бело-красной окраской, служащий вывеской парикмахера. Шляпа тоже была наполнена торчащими в разные стороны леденцовыми палочками — мятными, лимонными, апельсиновыми и вишневыми — с неровно обломанными концами, словно отколотыми от длинных тонких цилиндров. Такими же был набит и котел. Эскаргот подступил к нему, не веря своим глазам. Он ничего не имел против леденцов — тоже волшебных в своем роде, — но в качестве средств финансирования путешествий они не представляли никакой ценности. Эскаргот смахнул несколько леденцов с верха кучи и запустил руку поглубже в котел, где нащупал что-то мягкое и холодное, как рыба, сию минуту вытащенная из реки.

Он с криком отпрянул назад, но таинственное существо успело вцепиться ему в руку. То ли когти, то ли маленькие острые зубы вонзились Эскарготу в мясистую часть ладони, и он выругал себя за то, что с самого начала не понял, в чем дело. Он выдернул руку из котла, и из груды брызнувших в разные стороны леденцов вынырнул гоблин в лохмотьях, который дико вращал глазами, щелкал зубами и крепко цеплялся за руку Эскаргота, словно ребенок, боящийся переходить один через дорогу.

Гоблин ощерил острые зубки и пронзительно заверещал, затараторил невнятной скороговоркой, точно кумушки на заднем дворе. Он полез по руке Эскаргота вверх, проворно перебирая когтистыми лапками, поднимаясь из своего котла, словно змея из корзины, с явным намерением вцепиться Эскарготу в горло. Эскаргот ударил гоблина огромной леденцовой папочкой сначала по уху, потом по макушке. Леденец разлетелся на мелкие кусочки, посыпавшиеся в грязь, и тут дождь хлынул с новой силой, и порывистый ветер принялся швырять холодные струи под скалистый навес.

Маленькая рука схватила Эскаргота за лодыжку, другая высунулась из-за плеча и вцепилась в горло. Внезапно вокруг появилось великое множество маленьких человечков — они вылезали из кустов, сыпались с крутого склона, вылезали из расселины в стене каньона, шевелились в густой листве. Резким инстинктивным движением Эскаргот оторвал гоблина от своего горла и с размаху швырнул мерзкое существо в двух его собратьев, которые с угрожающим кудахтаньем наступали на него, размахивая длинными металлическими вилками. Он попятился к ручью, вытаскивая за собой под дождь еще трех человечков, а потом оступился, упал навзничь, придавив одного гоблина, и покатился по тропинке, увлекая за собой двух других, по-обезьяньи цепко державшихся за него. Он вскочил, яростно отбиваясь от них руками и ногами, и увидел, что путь вниз преграждают два десятка мерзких тварей, половина которых размахивала факелами, трещавшими и шипевшими под проливным дождем.

Выше по каньону толпилось еще десятка два маленьких человечков, и из расселины в скалистой стене с воем и блеянием вылезали все новые и новые гоблины, облаченные в разношерстные диковинные наряды, очевидно украденные в окрестных деревнях и на близлежащих фермах. На многих были мятые изодранные шляпы, украшенные рыбьими скелетами, нелепо торчавшими в разные стороны. В считанные минуты полчища гоблинов запрудили тропу впереди и позади Эскаргота. Он вдруг вспомнил про пистолеты за поясом. Но они не заряжены, а будь даже и заряжены, что толку? У гоблинов не хватит мозгов, чтобы испугаться пистолетов, а если он выстрелит навскидку, то скорее приведет их в восторг, чем обратит в бегство. Эскаргот не знал, что делать. Он прекратил борьбу, и существа перестали напрыгивать на него, хотя, похоже, были готовы возобновить наступление при первом же удобном случае.

Гоблины затащили Эскаргота в расселину и повели в глубину горы. Шум дождя постепенно сменился тишиной, которую нарушало лишь шарканье многочисленных ног. Далеко внизу, в недрах скалы, слышался глухой гул бурного потока, несущегося по подземным пещерам, словно кровь по венам. Кромешную тьму рассеивал лишь свет дюжины мерцающих факелов, и тени гоблинов плясали на каменных стенах. Сначала Эскаргот пытался запомнить все повороты и изгибы туннеля и сосчитать все отходящие от него коридоры, но дело закончилось тем же, чем закончилась попытка, предпринятая им в первый день плавания на субмарине: скоро он сбился со счета и совершенно перестал ориентироваться.

Наконец туннель вывел в огромную пещеру с высоким потолком. Летучие мыши зигзагами носились в свете костра, дым от которого клубами поднимался вверх и вылетал в черные трещины. По стенам горели факелы, и повсюду вокруг плясали тени, отблески пламени и гоблины. Самый высокий из них был не более трех футов ростом, и все они были тощие, неряшливые и грязные, с сальными волосами, росшими редкими пучками и определенно нуждавшимися в стрижке.

Прямо посредине костра стоял огромный железный треножник, на котором висел котел, похожий на котел с алмазами-леденцами, только во много раз больше — в нем можно было сварить и лошадь. Или человека. Эскаргот огляделся по сторонам. В пещере находилось не меньше сотни гоблинов, и никто из них не занимался сколько-либо осмысленной деятельностью, кроме одного, который деловито ощупывал ноги Эскаргота, словно проверяя, достаточно ли они мясистые. Все прочие безостановочно верещали, тараторили, плевались, толкались и бросались друг в друга рыбьими костями в непреходящем лихорадочном возбуждении. Почти каждые несколько секунд кто-нибудь из них поджигал себе волосы, балуясь с факелом или прыгая прямо в костер, и начинал с пронзительным визгом метаться взад-вперед, рассыпая вокруг снопы искр и яростно забивая пламя на своей голове.

В углу пещеры стоял трон, сооруженный из веток и сухих человеческих костей. На нем, сгорбившись, сидел огромный гоблин — более толстый, чем все остальные, и не настолько увлеченный поджиганием своих волос. Он скалил зубы в ухмылке, вращая глазами. Он радостно взвизгнул и встал, когда гоблины подтащили Эскаргота к трону, и при этом восторженно хлопнул в ладоши, словно ребенок, которому пообещали что-то замечательное — возможно, что-то вкусненькое — на десерт. Эскарготу это совсем не понравилось.

Он в десятый раз обдумал возможность вырваться отсюда — раскидать в стороны маленьких человечков и проложить себе путь к бегству. Но они наверняка набросятся на него всем скопом и повалят на землю. Эскарготу оставалось только ждать и держать ухо востро. Если они попытаются бросить его в котел… По рассказам он знал, чем питаются гоблины — главным образом рыбой и разным речным мусором; но время от времени они лакомятся заблудившимися путниками, а заодно и их лошадьми, съедая тех вместе со шкурой, головой и копытами. Огромный гоблин снова опустился на место, ковыряясь в зубах тонкой щепкой и причмокивая губами, словно в предвкушении вкусного обеда. Он лениво наклонился в сторону, протянул руку за свой ужасный трон, а потом выпрямился и отправил в рот горсть стеблей, которые свешивались у него с подбородка, когда он начал с чавканьем жевать.

Эскаргот уставился на него, не веря своим глазам, а гоблин тем временем запихал в рот еще одну горсть стеблей. Он жевал водоросли — лилейные водоросли, полувысохшие и полусгнившие, лежавшие кучкой в знакомой корзине за троном. Эскаргот потерпел поражение, причем сокрушительное поражение. Очевидно, на самом старте дядюшка Хелстром мог позволить себе гораздо большее, чем простое подмигивание. Все происходящее сводило на нет сцену с разбойником с большой дороги и заставляло предположить, внезапно и с уверенностью, что Эскаргот влип в куда более серьезные неприятности, чем ожидал. С какой стороны ни посмотри, представлялось несомненным, что сию минуту все его бедствия закончатся — практически в тот самый момент, когда он думал, что они только начинаются. Похоже, котел предназначался для него.

Мимо прошаркали три гоблина, сгибавшиеся под тяжестью ведер, которые висели на жердях, лежавших у них на плечах. Они взобрались на шаткий дощатый помост, установленный подле костра, и вылили содержимое ведер — похоже, воду — в котел, а потом спустились и ушли за следующей порцией.

Одни гоблины бросали в котел рыб, от которых по пути отрывали зубами куски, а другие несли к нему охапки водорослей, пещерных улиток и дохлых летучих мышей. Жирный гоблин беспрестанно хихикал, причмокивал, кивал головой и, прожевав очередную пригоршню водорослей, жадно сосал леденцовую палочку (к великому удивлению Эскаргота), пуская длинные сладкие слюни на кожаную куртку, наспех сшитую из плохо выдубленных шкурок летучих мышей.

— Ваша светлость… — начал Эскаргот, рассудив, что известная доля дипломатичности в данной ситуации никак не помешает.

Гоблин хрюкнул и посмотрел на него безумным взглядом, напоминающим взгляд капитана Перри. Он провел тыльной стороной ладони по рту, облизался, а потом, очевидно забывшись, с торжествующим видом закусил нижнюю губу, но сразу же взвыл от боли и разжал зубы, уставившись на Эскаргота таким тяжелым взглядом, словно винил его в некоем вероломстве. Эскаргот предпринял еще одну попытку, на сей раз низко поклонившись и промолвив:

— Я прибыл издалека, о король гоблинов, и…

Неожиданно король встал и плюнул — но не в Эскаргота, а в одного из гоблинов, который стоял рядом с пленником и, по-видимому, уснул стоя. Однако плевок не возымел никакого действия, и потому жирный гоблин, подавшись вперед, ущипнул своего подданного за нос и вырвал у него огромный клок волос, после чего спящий с воплем пробудился и тяпнул Эскаргота за руку.

— Эй! — изумленно воскликнул Эскаргот. Маленький тощий человечек не сумел прокусить плащ, куртку и рубашку, но само намерение настолько возмутило Эскаргота, что он схватил своего обидчика и швырнул в группу гоблинов-водоносов; они пороняли ведра, и потоки воды с летучими мышами и улитками хлынули по каменному полу пещеры. Толпа взревела и пришла в волнение. «Теперь мне конец», — в ужасе пробормотал Эскаргот и принял боевую стойку, приготовившись дорого отдать свою жизнь. Но гоблины выли и злобно верещали, лупя друг друга пустыми ведрами, царапаясь и кусаясь. Даже жирный король, который вновь принялся уплетать водоросли и грызть леденцовую палочку, подозрительно прищурив скошенные к носу глаза, похоже, не особо рассердился на Эскаргота, дурно обошедшегося с одним из его подданных.

Поддавшись внезапному порыву, Эскаргот порылся за пазухой и вытащил амулет правды. Волшебный камень превратил капитана Перри в совершенно другого человека, а Эскарготу казалось, что капитан Перри мало чем отличался от гоблина. Не будет никакого вреда, рассудил Эскаргот, если он попробует воздействовать амулетом на короля гоблинов.

Король медленно встал с трона и уставился на амулет правды с таким видом, словно собирался обратиться к толпе своих подданных с речью на особо важную тему — печальную тему, — и постучал себя по лбу грязным кулаком. Казалось, он слегка пошатывался от горя, вспоминая о своих былых вероломствах и прошлых печалях, а потом спустился с помоста и внезапно разразился страстной речью на своем тарабарском наречии. Он расхаживал взад-вперед перед Эскарготом, который сжимал амулет правды в руке, стараясь его никому особо не показывать. Потом жирный гоблин вдруг залился слезами, хлынувшими как из водопроводного крана, с протяжным воем яростно погрозил кулаками высокому, затянутому дымом потолку и затопал ногами, словно разрываясь между желанием стереть свой дворец с лица земли и желанием по-прежнему жить в нем.

Гоблины вновь принялись наполнять водой котел и переругиваться между собой, словно такого рода театральные представления являлись самым обычным делом. Горестные причитания и вопли нисколько не тронули мерзких существ, которых, казалось, иное поведение повелителя только возмутило бы. Через несколько минут король выдохся. Он потряс головой, с тяжелым вздохом снова сел на трон, нахлобучил на удивление чистую шляпу и запихал в рот огромную пригоршню водорослей. Сильного раскаяния он явно не испытал, возможно, потому, что не помнил ни одного события, случившегося более двух недель назад. В любом случае Эскаргот не понял ни слова из прочувствованной речи жирного гоблина. Амулет правды здесь не принесет никакой пользы — разве что пригодится, чтобы треснуть по башке короля, когда дело дойдет до этого.

Внимание Эскаргота внезапно привлекла шляпа. Он видел ее раньше складной цилиндр, украшенный пером. Голубым пером. Он видел такую шляпу на голове мужчины в телеге, мужчины, который обозвал его бандитом и погнался за ним с палкой. Вокруг трона валялись сальные, недавно обглоданные кости, очень много костей, а за троном, в темном углу, неподвижно лежало какое-то тело, полускрытое тенью. Со своего места Эскаргот не видел, человек ли это или человеческие останки, поскольку в углу было слишком темно, — вполне возможно, там валялась просто груда хлама, например старых тряпок. Если он приглядится, если глаза у него привыкнут к темноте, он сможет сказать точно. Но Эскаргот не стал приглядываться. Внезапно его затошнило, а при виде тупого выражения, застывшего на лице косоглазого жирного гоблина, затошнило еще сильнее. Будь что будет, решил он, но мерзкие существа здорово получат, когда набросятся на него. Вполне вероятно, бедный возница телеги, со своими дурацкими бакенбардами и перегрызенной трубкой, дал Эскарготу отсрочку, пусть небольшую, утолив голод короля. Леденцовая палочка была десертом. Что или, вернее, кто станет следующим блюдом, представлялось до чудовищного очевидным.

Внезапно король раздраженно хрюкнул и взмахом руки велел увести Эскаргота прочь, словно потеряв к нему всякий интерес; несколько гоблинов, по-прежнему толпившихся вокруг пленника, поспешно отвели его в угол пещеры, где и оставили, несвязанного, сидеть и наблюдать за приготовлениями к пиру. Эскаргот постоянно возвращался мыслями к непонятному предмету, валявшемуся в темном углу, к корзине с водорослями — своей корзине! — стоявшей за троном и к самодовольному гному, который к настоящему времени благополучно скрылся. Он украдкой огляделся по сторонам, встал и неспешным шагом направился к выходу из пещеры. Толпа гоблинов немедленно бросилась к нему; все они скрежетали зубами с таким видом, словно собирались съесть его прямо здесь и сейчас, без масла и соли. Эскаргот снова сел, и они отступили — с долей разочарования, как ему показалось. Время от времени какой-нибудь один гоблин или сразу несколько вдруг подскакивали к нему, просто забавы ради, вероятно опасаясь еще одного поползновения к бегству.

Эскаргот подождал, когда интерес к нему угаснет, а потом принялся потихоньку затравливать порохом и заряжать пистолеты. В лучшем случае он уложит двоих, хотя, если учесть отсутствие у него навыков в обращении с огнестрельным оружием, вряд ли он сумеет попасть в цель, находящуюся на расстоянии свыше десяти футов. Тогда, разумеется, гоблины навалятся на него всем скопом и уже едва ли оставят в покое. Эскарготу удалось незаметно насыпать порох в дула пистолетов, но он потерял первую пулю, которая выпала у него из руки и откатилась в сторону. Ползать по полу в поисках пули значило бы только привлечь к себе внимание. Однако мысль о засыпанном в стволы порохе обнадеживала. Эскаргот не знал о порохе ничего, кроме того, что он является замечательной мощности взрывчатым веществом. Человек с мешочком пороха определенно может повергнуть в некоторое смятение шайку тупоумных гоблинов.

Он закончил заряжать пистолеты, засунул один из них за пояс, а ствол второго погрузил в узкий прожилок загустевшей глины, тянувшийся вдоль стены пещеры, и вертел взад-вперед пистолетом, надавливая на него, покуда ствол не забился глиной до отказа. Потом Эскаргот встал. Гоблинов десять мгновенно обернулись, готовые броситься на него, на сей раз без всякого азарта. Он добродушно кивнул им и весело помахал рукой королю, который к настоящему времени почти полностью сполз с трона, оставив на нем лишь голову и плечи. Лицо жирного гоблина хранило угрюмое выражение, словно он размышлял о некоем вероломстве, некогда совершенном по отношению к нему, или о том, что окровавленный окорок, принесенный ему на ужин, слишком жесткий и требует дополнительного часа варки.

Эскаргот медленно достал мешочек пороха из кармана куртки и раскрыл его. Потом он испустил дикий вопль и рванулся к костру, раскидывая гоблинов налево и направо. Резко размахнувшись, он высыпал порох в огонь спиралевидной струйкой и метнулся к королевскому трону, дабы оказаться вне радиуса действия взрыва. Он услышал громкое шипение, увидел сноп искр и вспышку голубого пламени — но и только.

Гоблины замерли на месте и уставились сначала на костер, а потом на Эскаргота, даже своими скудными умишками понимая, что все эти дикие телодвижения что-то да значат. Но когда засим ничего не последовало, они стали подступать к нему, теперь с некоторой опаской. Король гоблинов возбужденно замахал леденцовой палочкой и принялся подпрыгивать на троне. Эскаргот вскочил на ноги и выдернул пистолет из-за пояса, судорожно соображая, тот или нет пистолет он выхватывает, а потом выстрелил, почти не целясь, в полупустую корзину с водорослями, которая стремительно отлетела назад, разбрасывая содержимое по полу.

Король посмотрел на нее с легким удивлением, — похоже, зачарованный грохотом, произведенным незнакомым предметом, и чудесными его последствиями. Настороженно глядя на Эскаргота, он спустился с помоста и вдруг резким движением вырвал у него из руки пистолет, наставил на него и крикнул: «Бум!» — а потом склонил голову к плечу, озадаченный отсутствием последствий. Гоблины опасливо толпились вокруг, возбужденно переговариваясь между собой, а король тем временем обнаружил подвижные части механизма и принялся экспериментировать с ними. Он взвел курок, потом спустил со взвода, заглянул в дуло и потряс пистолетом над ухом. Потом он снова взвел курок и нажал на спусковой крючок — раздался щелчок ударника, но больше ничего, если не считать дружного восторженного вопля, испущенного гоблинами, которые заухали, завыли и принялись толкаться и царапаться. Эскаргот вытащил из-за пояса второй пистолет и с широкой улыбкой протянул жирному гоблину. Король схватил его, мгновенно взвел курок и резко нажал на спусковой крючок.

Оглушительный взрыв сотряс стены пещеры, повергнув гоблинов в паническое бегство и опрокинув навзничь Эскаргота, захваченного врасплох. Он рассчитывал находиться чуть дальше к моменту выстрела. Эскаргот откатился к костру, выронив оставшийся незаряженный пистолет, а потом вскочил на ноги и помчался прочь, не обернувшись посмотреть, что случилось с жирным королем, прямо к выходу из пещеры, забитому толпой обезумевших, смятенных гоблинов, которые бросились за ним, когда при виде них он круто развернулся и побежал в противоположную сторону, глубже в подземные пещеры.

Эскаргот на бегу сбросил плащ, когда несся по освещенным факелами туннелям, время от времени поскальзываясь на каменистых спусках, падая и снова вскакивая на ноги, с каждым тяжелым шагом оставляя своих преследователей все дальше и дальше позади. Что он будет делать, если натолкнется на другую толпу гоблинов, Эскаргот не знал. Наконец факелы кончились, и он побежал в кромешной тьме. После очередного падения он решил сбавить скорость и пошел медленным шагом, держась одной рукой за стену, а другую выставив вперед — внезапно осознав, что туннель наполнен шумом подземной реки.

Позади слышались приглушенные голоса, но очень далеко; и один раз Эскаргот услышал раскатившийся эхом кудахчущий смех, потом пронзительный визг, а потом снова смех. Затем воцарилась тишина, которую нарушал лишь шум стремительного потока. Воздух вдруг стал туманным и холодным, и он медленно пробирался ощупью вперед, уверенный, что с минуты на минуту сорвется с обрыва или наткнется на глухую стену в конце туннеля и обнаружит, что безнадежно заблудился. Над ним, он знал, стоял дождливый день, и ветви деревьев раскачивались в тумане на ветру, и облака плыли в знакомом небе.

Внезапно шум подземной реки стал таким громким, словно она находилась совсем близко. Эскаргот наклонился и пошарил правой рукой по земле, а затем осторожно двинулся вперед в полуприседе, решительно не желая неожиданно шагнуть прямо в бурный поток и оказаться в плену стремительного течения. На следующем шаге он наступил левой ногой на круглый камень и вдруг неудержимо заскользил вниз, вниз, вниз, судорожно скребя пальцами по каменистому склону. В дожде осыпавшегося щебня Эскаргот с воплем плюхнулся в темную реку, замолотил руками и ногами в отчаянной попытке всплыть на поверхность и наконец вынырнул, кашляя и отфыркиваясь, но его мгновенно опять накрыло с головой, перевернуло, закружило в водовороте, словно тряпичную куклу, и снова вышвырнуло на поверхность.

Наконец Эскаргот кое-как выровнялся и понесся по бурной реке, дрожа от холода и задыхаясь, разбив колено о полузатопленную скалу, по которой его протащило стремительным течением. Впереди показалось полукруглое пятно света, в считанные минуты превратившееся в выход из подземного туннеля. Эскаргота вынесло на солнечный свет, струившийся сквозь заросли дубов, черной ольхи и болиголова, и прибило к скоплению бревен и сучьев у берега, где он уцепился за какое-то бревно и пытался отдышаться и очухаться, пока не осознал, что страшно замерз и замерзает все сильнее с каждым мгновением.

Когда он добрался до речной дороги, находившейся четвертью милей ниже по ручью, он трясся от холода в мокрой насквозь одежде и к тому же ужасно натер ногу камешком, попавшим в ботинок. Наконец Эскаргот сел на поваленное дерево, стянул с себя башмаки, выжал носки и обнаружил, что натер ногу вовсе не камешком, а стеклянным шариком — стеклянным шариком чуть неправильной формы и ярко-красного цвета. Предположение, что это один из его шариков, один из множества, выманенных у него гномом, не лезло ни в какие ворота. Конечно, это был просто похожий шарик, который случайно попал в башмак, пока Эскаргот кувыркался в стремительном потоке.

Его шлюпка находилась выше по реке. По всей вероятности. Но насколько выше, он понятия не имел. Возможно, гоблины уже катались в ней взад-вперед вдоль берега, молотя друг друга веслами до потери сознания. Приколоченный к дереву неподалеку щит извещал, что Эскаргот находится в черте селения под названием Дикая Лощина, а ниже перечислялись вещи, которые ему запрещалось делать, — в частности, вести торговлю с гоблинами, слоняться без дела и ходить по клумбам. Но сама деревня, в скором времени показавшаяся за поворотом дороги, уже очень давно не могла похвастаться никакими клумбами, а что касается праздного времяпрепровождения, то здесь человеку не оставалось ничего иного, как слоняться без дела, поскольку Дикая Лощина производила впечатление совершенно заброшенной деревни. Если кто и жил здесь ныне, то наверняка одни гоблины, и, судя по валявшимся на улицах рыбьим костям и речному мусору, дело именно так и обстояло, хотя Эскаргот не видел вокруг ни души. Стояла почти полная тишина, и на сухих деревьях не было ни белок, ни птиц, не говоря уже о листьях. Где-то впереди громко хлопала ставня, и легкий ветер поднимал пыль и кружил ее, кружил над дорогой без всякой цели, словно резвящийся гоблин.

Эскаргот нашел подходящую палку на берегу реки и несколько раз резко взмахнул ею, проверяя, удобно ли она лежит в руке. Оставшись довольным, он отправился исследовать деревню. Все вокруг густо заросло сорняками и разваливалось на куски. Из гнилых досок на стенах домов росли поганки, а когда Эскаргот остановился и огляделся по сторонам, дивясь страшному запустению, кирпичная дымоходная труба старого покосившегося дома вдруг рухнула с крыши на землю в облаке известковой пыли и древесной трухи. Поначалу Эскаргот решил, что кто-то нарочно повалил трубу, но нет, она рассыпалась сама собой, и казалось, кучка кирпичей на запущенном дворе в считанные дни сплошь зарастет сорняками. Окна домов были заколочены досками, словно люди некогда спешно покинули деревню, надеясь вернуться сюда в лучшие времена. Но до лучших времен явно оставалось ждать еще очень и очень долго.

На самом краю деревни стоял полуразвалившийся трехэтажный дом, на крыше которого вертелся на ветру ржавый флюгер. Неумолчный скорбный скрип флюгера в предвечерней тишине только усугублял атмосферу запустения и разрухи. На главной улице находился трактир, вернее, два трактира, расположенных прямо друг напротив друга. Но оба они уже давным-давно не видели постояльцев — по крайней мере, постояльцев, платящих за постой; и у порога одного трактира лежал дочиста обглоданный скелет лошади, словно свалившейся с ног от усталости и заснувшей прямо на пороге. Она производила гнетущее и нездоровое впечатление, эта лошадь, и Эскаргот внезапно решил, что в конце концов пора убираться отсюда, чтобы успеть найти шлюпку до наступления темноты. Затем он повернулся и увидел Лету, стоявшую в десяти футах от него, с лентой в волосах.

Девушка смотрела на него, словно не веря своим глазам. Она не стала улыбаться жуткой улыбкой, заливаться кудахчущим смехом или превращаться в кота. Она просто казалась страшно удивленной.

— Вы? — промолвила она и умолкла. Эскаргот тяжело сглотнул. Он не ожидал ничего подобного. Разумеется, он надеялся на такую встречу — отчасти потому, что преследовал девушку из любви, и отчасти потому, что хотел хоть раз сказать ей несколько слов, не вися при этом на крыле ветряной мельницы.

— Совершенно верно, — ответил он, внутренне весь подбираясь и внезапно задаваясь вопросом, как он, надо полагать, выглядит: небритый, в мокрой мятой одежде, с растрепанными волосами. Эскаргот поборол искушение выпалить с ходу, что он стал капитаном подводной лодки, что он путешествовал, нашел сокровища и потерял их, — одним словом, что он стал в своем роде героем Смитерса, и все в течение одного месяца.

Но Эскарготу пришлось бы здорово потрудиться, чтобы произвести впечатление на ведьму, правда ведь? На ведьму, постаравшуюся отдать его на растерзание шайке гоблинов, которые уже давно обглодали бы его косточки, если бы он не сумел улизнуть.

— Где моя книга Смитерса? — вместо этого спросил Эскаргот, чувствуя себя глупо.

— Помоги нам, небо, — сказала девушка, тряся головой. — И вы тоже сошли с ума.

— Тоже? Я называю это не сумасшествием. Я не знаю, двадцать пять вам лет или сто двадцать пять, и меня это больше не интересует. Но я желаю получить назад то, что по праву принадлежит мне, — мои стеклянные шарики и мою книгу. Я бы мог потребовать обратно и корзину водорослей, но я прострелил в ней дыру, так что пусть она остается у гоблинов, мне наплевать.

— О чем, собственно, вы говорите? — спросила Лета, дрожа всем телом, словно от холода. Потом она разрыдалась и рыдала десять секунд кряду, после чего завернула кран и перестала лить слезы.

Эскаргот настороженно смотрел на девушку и изредка озирался по сторонам в ожидании, что вот-вот дядюшка-гном выступит откуда-нибудь из-за угла, набивая свою трубку костями человечков-невеличек. Он на мгновение задумался, а потом сказал:

— Я не понимаю ровным счетом ничего, кроме того, что для меня вся эта история закончилась или скоро закончится.

— Мне бы хотелось сказать то же самое, — промолвила Лета, смахивая слезу с глаза. — Во всяком случае, последнее. А что вы имеете в виду?

— Ничего, — сказал Эскаргот, доставая из-за пазухи амулет правды. Сейчас было не время строить догадки. Если его опять собираются обмануть лживыми россказнями, снова поставить в затруднительное положение, кто-то получит палкой по башке. Он подкинул камень в воздух и поймал.

— Узнаете эту вещицу, а?

— Нет, — сказала она и бросила взгляд в сторону реки, на заходящее солнце. Облака рассеялись, и лишь несколько перистых облачков еще ползли по небу. На лице Леты вдруг отразился страх, словно она не хотела, чтобы солнце зашло.

— Вы видели это раньше, осмелюсь предположить.

— Я никогда раньше не видела ничего подобного. И вообще, кто вы такой, что бродите здесь по улицам с палкой в руке? Мне жилось очень даже неплохо в Твомбли до тех пор, покуда я не встретила вас, со всеми вашими колдунами и ведьмами.

— Моими колдунами и ведьмами? Да уж, только вам и вести такие речи после истории в таверне Стоувера, когда вы приняли мою сторону и все такое. Что это было, если не самое гнусное лицемерие?

— Лицемерие! — вскричала она, вновь разражаясь слезами. Свет солнца почти полностью погас, тени растворились во мраке. Небо казалось безлунным и темным, и смутные тени летучих мышей чертили зигзаги над крышами домов и над деревьями. Лета стояла неподвижно, словно напряженно прислушиваясь, и потом, на глазах Эскаргота, медленно растаяла в воздухе, обратившись в бесплотный призрак, и он услышал тихий протяжный стон, а потом, где-то очень далеко, рассыпчатый сухой смех и постукивание посоха по дороге.

Эскаргот побежал еще прежде, чем подумал о том, что надо бежать. Но на бегу он сумел немного собраться с мыслями и осознать, что он держал в руке амулет правды, когда Лета говорила. Она говорила правду. «Возможно, подумал он, — амулет не действует на ведьм. Но почему, собственно, не действует? И почему гном столь явно испугался, когда Эскаргот хотел вытащить камень из мешочка в ту ночь на лугу? Возможно, амулет отчасти терял свою силу на открытом воздухе. Но он же подействовал — разве нет? — на капитана Перри и его людей в тот день, когда они проводили взглядом свои сокровища, идущие ко дну». Эскаргот перешел на шаг. Что-то ну никак не укладывалось у него в голове. Почему-то он ни на мгновение не мог поверить, что Лета порочна по природе своей. Она преследовала какую-то цель, вернее, кто-то преследовал какую-то цель вместе с ней. Но памятная сцена в таверне Стоувера и последующий разговор на улице — они явно не были подстроены. Зачем ей было вступать в перепалку со Стоувером, если она ведьма? Если она могла столь умело скрывать свою ведьминскую сущность на протяжении долгого времени, то почему вдруг потом выдала себя с головой? Нет, здесь концы с концами никак не сходились. Эскаргот остановился, еще пару раз рассек воздух своей палкой, а потом повернулся и посмотрел на деревню.

В полумиле от него горели огни Дикой Лощины. Из труб клубами валил дым, словно в домах готовили ужин, и ветер доносил бренчание пианино, похоже, доносившееся из открытых дверей трактира. Эскаргот стоял на дороге целую минуту, с бешено колотящимся сердцем, а потом решительно двинулся обратно к деревне.

Глухое безмолвие дня сменилось неестественно громким шумом вечера. Вроде бы над деревней разносились самые обычные и привычные звуки — но только вот хлопанье ставен, приветственные возгласы, скрип тележных колес и несмазанных дверных петель, бренчание расстроенного пианино в трактире и шорох ветвей на ветру звучали несколько странно. Все звуки слышались на удивление ясно и отчетливо, и Эскаргот сразу мог точно определить природу каждого. Вот ржание невидимой лошади, вот хруст гравия под ногами незримого прохожего. Он невольно вспомнил далекие дни, когда Бизл ставил спектакль в ратуше и он, Эскаргот, в угоду жене взялся сопровождать сие театральное действо шумовыми эффектами — сначала ударять по листу кровельного железа, изображая раскат грома, потом выстукивать на доске барабанную дробь дождевых капель. Эти разрозненные звуки не походили на шум настоящей грозы, но являлись своего рода попыткой одурачить публику, готовую поверить в реальность происходящего на сцене. Шумы, сейчас раздававшиеся вокруг, странным образом напоминали звуковое сопровождение спектакля, словно были вовсе не настоящими звуками, а порождениями колдовских чар, возникавшими поочередно, одно за другим, и не сливавшимися в один нестройный многоголосый гул, как бывает в действительности.

Эскаргот бочком пробирался по улице, то и дело опасливо оглядываясь назад и настороженно всматриваясь вперед. В одном окне он увидел семью, собравшуюся за накрытым столом, и из освещенного окна так явственно потянуло запахом жареного мяса и так отчетливо послышался счастливый смех, словно в нем не было стекла. В другом окне Эскаргот увидел гостиную с горящим камином и бессчетными полками книг за стеклянными дверцами книжного шкафа. Он видел затылок мужчины, удобно расположившегося с толстым томом в руках в мягком кресле, рядом с которым стояла на столике полупустая кружка пива. Из другого домика — белоснежного, со сдвоенными окнами — доносились веселые крики го меньшей мере дюжины кутил. Эскаргот видел, как они оживленно ходят взад-вперед по столовой зале, наливая в бокалы горячий пунш из деревянной чаши.

Из всех окон лился серебристый свет, подобный лунному и непохожий на мягкое желтое сияние газовых ламп и свечей, хотя Эскаргот внезапно осознал, что его воспоминания об уютных, хорошо освещенных домах потускнели, побледнели, словно он должен был совершить долгое путешествие по коридорам памяти, чтобы вызвать в воображении хотя бы мимолетный образ такого дома. Собственный дом виделся Эскарготу словно в тумане, сгустившемся в накрытом тенью уголке сознания, и он никак не мог навести на картину резкость, сколько ни щурился.

Однако он постарался. Там была кухня, где возле квадратного окна в эркере стоял стол, сколоченный из промасленных сосновых досок, и диванчик, обитый… чем же?.. колеей?.. или твидом? Кожей. Надо просто вспомнить, как выглядит обивка. Эскаргот крепко зажмурил глаза и напрягся. Он вдруг почувствовал крайнюю необходимость вспомнить. Темная кожа грубой выделки. Он самолично обил диванчик куском кожи, вырезанным из коровьей шкуры, которую купил у одного дубильщика в Монмоте. Он оставил на нем тавро — круг с изображением луны, — хотя кожа вокруг него растянулась и истончилась. Да, точно. Теперь он видел кухонный диванчик, маячивший в самой глубине памяти, подобный единственному предмету обстановки в совершенно пустом доме. В нем чудилось что-то странное, в этом диванчике у окна. Внезапно Эскаргот увидел его совершенно отчетливо, словно снял очки с запотевшими стеклами. Кожаная обивка, покрытая плесенью и пятнами, была сшита из маленьких лоскутков — из шкурок летучих мышей с головами, как куртка короля гоблинов.

Эскаргот потряс головой и бессильно привалился спиной к стволу дерева. Он поморгал, прогоняя видение. Неожиданно в воображении у него нарисовался король гоблинов, восседающий на диванчике и обгладывающий кость. Потом ужасное лицо, возникшее перед его мысленным взором, растаяло в ночной темноте. Эскаргот вдруг понял, что не помнит толком, стояла ли кухонная плита напротив кладовой и хранились ли буханки хлеба в выдвижном ящике буфета или в хлебнице. Похоже, и там, и там. Он смутно помнил запах выдвижного ящика, на дне которого всегда валялись крошки, и аромат свежих буханок, купленных утром у пекаря. Но он не помнил, как все это выглядит, а равно не помнил, как выглядит собрание сочинений Смитерса, выстроенное в ряд на книжной полке, или коллекция трубок из сорока шести экземпляров. Наверное, теперь их курит Стоувер.

Он подумал о маленькой Энни, но ее лицо расплывалось в тумане, как и все остальное, и на какой-то миг Эскарготу показалось, что он задохнется от напряжения в отчаянной попытке воскресить в памяти образ дочери. На мгновение он увидел малышку — она улыбалась, играла уголком своего одеяльца и смотрела на него ясным взором, не видящим в нем никаких слабостей и недостатков. Потом она исчезла, словно унесенная незримой рукой, и Эскаргот остался стоять на залитой призрачным светом улице, снова прислушиваясь к разрозненным ночным звукам, за которыми он различал пронзительный писк летучих мышей, такой слабый и далекий, что почти уже нереальный; приглушенный расстоянием звон, похожий на удары медных гонгов в руках веселящихся гоблинов; и размеренные вздохи ветра высоко в небе, очень уж похожие на ровное дыхание спящей земли.

Эскаргот снова потряс головой в попытке рассеять туман в ней и резко повернулся, испугавшись вдруг, что некое существо притаилось в темноте, выжидая удобного момента, чтобы прыгнуть на него. Но он не увидел ничего, кроме уходящей вдаль улицы, которая, казалось, тянулась на большее количество кварталов, чем он уже прошел. Из труб домов бешено валил дым, поднимаясь в звездное небо клубами, похожими на пляшущих призраков. Окна позади светились тускло, словно там только-только начали зажигать светильники, но на глазах у Эскаргота они становились все ярче и ярче, покуда не загорелись неестественным, ослепительным огнем, словно зеркала, отражающие солнечные лучи. Поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, Эскаргот обнаружил, что огни у него за спиной неизменно тускнеют, а вместе с ними слабеют и все звуки. Вот бренчание пианино растворилось в тишине, обратившись в глухое позвякивание, очень похожее на стук капель о дно кастрюли, стоящей в раковине; а вот веселый смех гуляк в доме, мимо которого он прошел минуту назад, возобновился с новой силой, словно кто-то там предложил вернуться к распитию пунша после особенно длинного и скучного анекдота.

Эскаргот вышел на дорогу, сильно сомневаясь в здравости своего рассудка. Он был уверен, что прошел не более одного-двух кварталов, но огни фермерского дома, стоявшего на самом краю деревни, теперь казались далекими, как луна. Он повернулся и еще раз пристально посмотрел в конец длинной улицы. Пианино снова громко забренчало, но у Эскаргота возникло такое ощущение, будто сейчас он находится ничуть не ближе к таверне, чем находился пятнадцатью минутами раньше, когда впервые услышал эти звуки, стоя на дороге у реки.

В лавке, возле которой он оказался, Эскарготу почудилось что-то знакомое. Она была закрыта на ночь, и он ничего не смог рассмотреть за пыльными темными окнами, сколько ни щурился. Но дощатый тротуар, на котором он стоял… он ходил по нему и прежде. Эскаргот стер рукавом пыль, толстым слоем лежавшую на стекле, и прочитал следующие слова: «Мануфактура и товары повседневного спроса Бизла». Он растерянно поморгал, впав в совершенное замешательство. Через шесть домов отсюда находилась таверна Стоувера. А дальше возвышалось здание ратуши, горящее огнями, словно рождественский пирог. Эскаргот слышал глупый раскатистый хохот мэра Бэстейбла и стук пивных кружек о деревянные столы. В воздухе ощущались запахи пива, шоколада и тушеной баранины, приправленной шалфеем. А над всем этим — проникая в самое существо Эскаргота, словно вода, впитывающаяся в песок высохшего речного русла, — витал божественный аромат пирогов, охлаждавшихся на подоконниках. Запах корицы, мускатного ореха, имбиря, печеных яблок и масляных сдобных корочек внезапно нахлынул волной, которая покатилась вниз по отлогому склону невысокого холма над рекой. На вершине холма стоял домик, приветливо подмигивающий горящими окнами; там ярко горел камин и звенел детский смех, далеко разносящийся в прохладном вечернем воздухе.

Эскаргот направился к нему. Он знал, что этого делать не стоит, что в этой ночи есть вещи, которые он не в силах объяснить и которые невозможно объяснить, не вызвав к жизни достаточно сильные колдовские чары, чтобы осветить целое карнавальное шествие. Но Эскарготу было все равно. Все его странствия закончились. В любом случае он пустился на поиски приключений только потому, что больше ему ничего не оставалось делать. Это его дом стоял на холме, и он собирался все выяснить, невзирая на любые колдовские чары. Он слишком долго странствовал по странным морским дорогам, чтобы отступать сейчас, когда конец приключений так близок. Внутренний голос шептал Эскарготу, что эта ночь исполнена тайны и что, если он постарается, если сумеет увидеть вещи в правильном свете — наденет, так сказать, правильные очки, — он сможет навсегда остаться в этой заколдованной деревне и послать гнома и всех его гоблинов к черту.

На вершине холма дул пронизывающий ветер, и от этого уютные комнаты за окнами домика казались еще уютнее. Эскаргот увидел свою жену, возившуюся на кухне. Она что-то насвистывала, — когда они познакомились, она постоянно насвистывала, но за два года супружеской жизни отучилась от такой привычки. И она выглядела привлекательнее, чем он помнил, — с волосами, уложенными в узел на затылке, и размазанным пятном муки на щеке.

Эскаргот поплотнее закутался в куртку, но ветер продувал ее насквозь. За деревьями темнела река, безмолвная и неподвижная. Он на мгновение задался вопросом, Ориэль это или Твит, но забыл обо всем, когда увидел выставленный на подоконник яблочный пирог, от которого поднимался напоенный ароматом корицы пар, как от кипящего чайника. Эскаргот на цыпочках подошел к окну. Внезапно он почувствовал страшный голод — не только потому, что не ел уже много часов, но и потому, что никогда не пробовал подобного пирога. Именно о таком пироге он всегда мечтал — начиненном крупными дольками яблок, густо политом коричневым сахарным сиропом, приправленным специями.

Он огляделся по сторонам. На соседнем холме стоял дом Бэстейбла, и на миг Эскарготу показалось, будто он увидел в окне голову с нелепо торчащими в разные стороны, закрученными спиральками волосами — голову мэра, который смотрел на него из-за отодвинутой занавески. Но когда Эскаргот моргнул, лицо в окне исчезло. Он повернулся, протягивая руку к пирогу, и увидел перед собой улыбающееся лицо жены, которая, казалось, несказанно обрадовалась при виде его, словно он был охотником, возвратившимся с охоты в холмах, а она любящей женой, испекшей для него пирог. Эскаргот ухмыльнулся. Он должен за многое попросить прощения.

— Привет, Клара, — сказал он, снимая кепку.

— Привет, Тео. Ты вернулся?

— Да. Как Энни? Здорова, надеюсь?

Задняя дверь распахнулась, громко скрипнув сломанной петлей, которую Эскаргот клятвенно пообещал починить еще за месяц до дня своего отъезда из городка — когда же это было? — много месяцев назад. Куда же он направлялся тогда? Он не помнил ни одной цели своих путешествий, помнил только, что у него не оставалось выбора. Но вот он вернулся домой, и теперь только это имело значение — верно? Наконец-то он дома, и на подоконнике охлаждается яблочный пирог. Будет еще кофе. Он сам сварит кофе и подаст его Кларе в темно-синей кружке, которую она купила… когда? Эскаргот не мог вспомнить. Очень, очень давно, конечно же.

От плиты на кухне пыхало нестерпимым жаром. Эскаргот проскользнул за стол и сел на обитый кожей диванчик, краем глаза заметив за окном какое-то движение. Движение не сопровождалось никаким шумом, если не считать еле слышного эха приглушенного хохотка; но Эскарготу показалось, будто кто-то пристально смотрит на него из ночной тьмы. Он выглянул в окно, но не увидел ничего, кроме густого мрака, в котором он с трудом различил россыпь бледных звезд на небе. Он приставил к лицу ладони, загораживаясь от падающего сзади света, и прищурился, напряженно вглядываясь в темноту. На мгновение Эскарготу померещилась в отдалении бледная фигура, удаляющаяся к деревне и исчезающая в ночи. Он услышал постукивание посоха по дороге и похолодел от ужаса. Сердце у него подскочило к самому горлу, и несколько секунд он задыхался, не в силах произнести ни звука. Но потом за окном не осталось ничего, кроме непроглядной тьмы, и аромат пирога согревал, как пушистый шерстяной плед в холодную ночь или как бутылка эля перед сном. Эскаргот улыбнулся жене и внезапно обнаружил, что маленькая Энни вскарабкалась на диванчик и стоит рядом, глядя на него глазами одновременно укоризненными и счастливыми. Он хотел сказать малышке что-то, но никак не мог вспомнить, что же такое страшно важное он должен сказать; к тому же в горле у него стоял ком, и он в любом случае не мог вымолвить ни слова, поэтому Эскаргот просто пожал плечами и потряс головой.

Внезапно в воздухе распространился запах водорослей. Газовые лампы потускнели и снова ярко вспыхнули. Далекое пианино вдруг забренчало так громко, словно на нем играли в соседней комнате. На мгновение Эскарготу показалось, что он сидит на вершине холма в зловонной луже грязи и что горящий фонарь из тыквы, зловеще ухмыляясь, висит перед ним в воздухе на том самом месте, где секундой раньше находилось лицо его жены. Потом он опять оказался на кухне, на диванчике у окна.

Эскаргот с несказанным удивлением обнаружил, что одна штанина у него насквозь промокла и что на диванчике рядом с ним лежит кучка спутанных водорослей. Энни исчезла. «Что за чертовщина такая?» — подумал он, украдкой смахивая водоросли под стол. Он поднял глаза, надеясь, что Клара не заметила, как он сбрасывает мусор на пол, но на том месте, где за мгновение до этого стояла жена, отрезая ему четверть пирога, теперь стояла Лета, которая улыбалась и лукаво смотрела на него, словно поймав на какой-то милой детской шалости. Волоски у него на шее встали дыбом, он вжался в спинку диванчика, а потом трясущейся рукой полез за пазуху, собираясь достать амулет правды, но почти сразу отказался от этого намерения. Амулет правды здесь не поможет. Он безнадежно запутался в паутине лжи и обмана. Внезапно Эскаргот почувствовал под рукой какую-то выпуклость, и диванчик под ним вдруг стал бугристым и неудобным. Убрав руку и посмотрев на сиденье, он увидел высохшую голову летучей мыши с пустыми глазами и оскаленными мелкими зубками между сморщенными губами.

Эскаргот вдруг осознал, что в окно дует холодный ветер и что одежда на нем еще не высохла после путешествия по подземной реке. Почти все стекла в окне теперь растрескались или вовсе отсутствовали, а немногочисленные целые стекла были покрыты таким толстым слоем пыли, что казались матовыми. Сосновый кухонный стол превратился в корявое сооружение из сухих сломанных веток, связанных коричневыми стеблями и неровными узкими ремнями из шкуры какого-то животного. Лета зловеще ухмыльнулась и протянула Эскарготу треснутую тарелку с куском пирога, с которого осыпались почерневшие косточки и хрящи. Эскаргот резко вскочил на ноги и с грохотом оттолкнул стол, пытаясь сбить с ног слепую старуху, внезапно появившуюся перед ним.

Дом превратился в развалину, покрытую пылью, затянутую паутиной, усыпанную обломками мебели и рыбьими костями. В воздухе снова распространился запах водорослей и жженой кости.

Над землей поднимался туман, когда Эскаргот пулей вылетел через заднюю дверь, висевшую на одной петле, но оказался не на холме напротив дома мэра Бэстейбла, а опять на главной улице, в самом конце которой теперь виднелся трехэтажный дом, стоявший на краю деревни. Он видел флюгер на высокой щипцовой крыше, который все крутился, крутился, крутился на ветру. Окна домов ярко вспыхнули, а потом погасли, и вместе с ними, словно повинуясь законам контрапункта, бренчание пианино, смех, голоса и все ночные звуки вдруг на мгновение ударили в уши, а потом стихли под воздействием колдовских чар, волнами набегающих на мир в своем непостижимом ритме.

На дороге перед Эскарготом стояла привязанная к изгороди лошадь, запряженная в телегу. Рядом с лошадью стоял дядюшка Хелстром, весело попыхивающий трубкой и с неподдельным изумлением смотревший на Эскаргота, который выпрыгнул из темноты с таким безумным видом, словно за ним гонятся привидения. Гном широко раскрыл глаза и выхватил изо рта трубку.

— Живо! — крикнул он. — В телегу!

Он молниеносно отвязал лошадь от изгороди и размашистым жестом указал на телегу запыхавшемуся Эскарготу, который с разбега запрыгнул в нее, тряхнул поводьями, хлестнул лошадь кнутом и в панике помчался по дороге вверх по реке. Он будет гнать лошадь до самого Города-на-Заливе — даже до Города-на-Побережье, если она умеет плавать. Он сидел на толстой доске, явно не сшитой из шкурок летучих мышей, и лошадь, запряженная в телегу, казалась настоящей лошадью из плоти и крови, которой, как и Эскарготу, не терпелось поскорее убраться прочь из населенной призраками деревни.

Телега неслась по дороге, раскачиваясь из стороны в сторону, грохоча по камням, скрипя, подпрыгивая и грозя рассыпаться на куски при каждом резком толчке. Эскаргот, который трясся на козлах, понял вдруг, что он вовсе не правит лошадью. Обезумев от ужаса, она скакала во весь опор куда глаза глядят, увлекая за собой телегу с Эскарготом. Он натянул поводья, пытаясь немного придержать животное, но обнаружил в своих руках лишь два обрывка гнилого кожаного ремня. Фыркая и громко всхрапывая, лошадь мчалась под низко нависающими над землей ветвями дубов. Эскаргот сполз с сиденья и скорчился на досках настила; ветви хлестали его по голове и спине.

Внезапно он почувствовал странный тяжелый запах, похожий на запах разбитой бутылки с тресковым маслом. Одновременно он услышал взрыв идиотического хохота и, к великому своему удивлению, обнаружил вместо ветвей, пролетающих низко над телегой, маленькие ноги, которые пинали и топтали его. Эскаргот приподнялся, с трудом удерживая равновесие на подпрыгивающей, раскачивающейся из стороны в сторону повозке. У него над головой визжало и неистовствовало с полдюжины гоблинов. Двое сидели на козлах, самозабвенно, с безумным восторгом молотя Эскаргота ногами. Еще двое сидели верхом на лошади, вцепившись когтистыми ручками в гриву. В самой телеге бесновалось еще полдюжины гоблинов, которые пронзительно верещали, возбужденно лопотали и заливались радостным кудахчущим смехом.

Повозка с грохотом поднималась на холм. Когда Эскаргот привстал, держась одной рукой за подножку, а другой спихивая обоих гоблинов с сиденья, он мельком увидел далеко внизу, слева, широкую черную ленту реки. Справа круто уходил вниз склон холма, густо поросший кустарником и высокой травой, которые слились в сплошную темную массу, когда телега достигла вершины и со страшной скоростью понеслась под гору. Пытаясь замедлить свой стремительный, неуправляемый бег, лошадь споткнулась, и телега внезапно врезалась в нее сзади.

Гоблины, сидевшие верхом на лошади, с визгом слетели на землю. Эскаргот, который стоял на широко расставленных ногах, вцепившись в подножку, последовал за ними и кубарем покатился вниз по склону, с треском ломая кусты. Опомнившись, он обнаружил, что лежит у ствола огромного дерева, оглушенный и исцарапанный. Полы куртки у него задрались чуть не до головы, а правая штанина превратилась в лохмотья, словно искромсанная тупыми ножницами.

Эскаргот осторожно повел плечами, проверяя, целы ли кости, и услышал треск веток и вой гоблинов, раздававшиеся в темноте ниже по склону, а потом бешеный топот копыт, скоро стихший в отдалении.

Затем до него донесся короткий взрыв идиотического хохота. Эскаргот с трудом встал, держась за ствол дерева, и поочередно пошевелил руками и ногами. Похоже, он был сплошь покрыт царапинами и синяками, и по икре у него ручьем струилась кровь, стекая в башмак и впитываясь в носок, но ничто, насколько он понял, не мешало ему дохромать до реки и отыскать шлюпку. Очевидно, гоблины намеревались взять Эскаргота в плен или убить, либо и то и другое. Сейчас мерзкие существа нашли повод для веселья после своего головокружительного полета с вершины холма, но они по-прежнему оставались опасными противниками и могли крадучись вернуться назад, чтобы отыскать свою жертву.

Шлюпку он нашел в целости и сохранности там, где ее оставил, и через минуту уже греб прочь от берега, разворачиваясь и выплывая в спокойные воды безмолвной реки. На всем пути Эскарготом владел безотчетный страх, что субмарина исчезла, похищенная коварным гномом. Но нет, она стояла на прежнем месте, целая и невредимая. Она оставалась единственной козырной картой Эскаргота. Дядюшка Хелстром, несмотря на все свои хитрость и проницательность, не мог знать, что Эскаргот владеет подводной лодкой. Ибо в противном случае сейчас субмариной управляли бы гоблины или, скорее всего, сам гном. Как именно он собирается использовать эту козырную карту, Эскаргот еще не знал, но твердо решил разыграть ее с толком.

Однако, когда он повел субмарину по тихой реке и наконец получил возможность перевести дух, ему вдруг пришло в голову, что сейчас он легко может развернуться и просто-напросто уплыть прочь. Он может раз и навсегда отделаться от гнома — прямо сейчас, если пожелает. Он покинул Твомбли, чтобы обрести свободу и пуститься на поиски приключений, так ведь? Что ж, теперь самое лучшее время приступить к осуществлению задуманного. У него есть субмарина, и он может направиться куда душе угодно. В кои-то веки он сам себе хозяин.

Но после напряженных размышлений над этим вопросом, уже отходя ко сну, Эскаргот понял, что бежать отсюда не годится. Гном назойливо лез в дела, вмешиваться в которые не имел никакого права, и причинял серьезные неприятности ни в чем не повинным. Лета, преподнесшая Эскарготу пирог из гнилых костей в доме на холме, была не той Летой, которую он встретил чуть раньше на улице. Теперь он ясно видел это. Разница представлялась такой же очевидной, как разница между стекляшкой и бриллиантом, между мертвой маской Хэллоуина и живым улыбающимся лицом, между птицей и летучей мышью.

Когда взошло солнце следующего дня, Эскаргот уже медленно плыл вверх по реке без всякой цели, оставив далеко позади Дикую Лощину. Он задавался вопросом, предоставил ли ему гном свою собственную телегу, на которой ехал с племянницей, или же другую телегу, возможно принадлежавшую бедняге, которого Эскаргот пытался ограбить. Если это была повозка гнома, значит, он и ведьма достигли места назначения — или почти достигли. Однако когда на самом рассвете Эскаргот, стоявший на мертвом якоре на безопасном расстоянии от берега, пристально посмотрел в бинокль, Дикая Лощина казалась совершенно безлюдной. Поблизости не было никаких дорог, уходящих в сторону от реки, по крайней мере, он таковых не видел. За каким дьяволом, подумал Эскаргот, они так гнали вверх по реке? Не для того же, чтобы прибыть в заброшенную деревню. Они наверняка проследовали дальше, решил он и тоже двинулся вверх по реке, по возможности не спуская глаз с прибрежной дороги, изредка погружаясь под воду и трепеща от страха и любопытства при мысли о том, что он может найти там.

Один раз он увидел в ложбине на дне, ярдах в ста от берега, россыпь мелких камешков, очень похожих на странные кроваво-красные шарики, затененные колеблющимися водорослями. Поначалу у Эскаргота возникло желание живо облачиться в резиновый скафандр и собрать камешки сетью. Но в холодном безмолвии темной реки чудилось нечто такое, что заставило его отказаться от этого намерения. В конце концов, решил он, сейчас не время отвлекаться на подобного рода пустяки. Даже если это действительно шарики, допустим наделенные некоей магической силой, — что с того? Нужна ли ему магия? Да не нужна вовсе. Не нужна и задаром. Сейчас, когда он наконец-то избавился от гнома со всеми его хитрыми происками и коварными интригами, Эскаргот меньше всего хотел иметь дело с магией любого рода. Прошлой ночью он насытился магией так, что ему с лихвой хватит на два века вперед.

Но, по всей видимости, никаких других дел у Эскаргота не предвиделось. Утро наступило и прошло, потом полдень проделал то же самое. Эскаргот не замечал нигде ни единого признака, свидетельствующего о том, что он гонится не за бесплотными тенями, и к трем часам пополудни начал задаваться вопросом, сколько еще вверх по реке он проплывет, прежде чем решит, что с него довольно, и повернет обратно. Он покидал Город-на-Заливе с намерением останавливаться время от времени у какой-нибудь прибрежной деревни и расспрашивать местных жителей, ошибочно полагая, что встретит множество деревень по пути. Но, как выяснилось, любая остановка у берега не сулила ничего, кроме опасности, ничего, кроме встреч с гоблинами, кипящими котлами да испуганными неразговорчивыми людьми, лихорадочно спешащими куда-то. За Дикой Лощиной, в своем движении вверх по реке, Эскаргот не видел вообще никаких деревень — только густые леса, тянувшиеся на многие мили, и речное дно, и тихие заводи, которые представляли бы для него известную ценность, будь он праздным любителем достопримечательностей, но при существующих обстоятельствах не стоили и пенни. Еще два дня, решил Эскаргот, попыхивая своей послеполуденной трубкой, а потом он повернет и медленно поплывет вниз по реке, приглядываясь к берегу повнимательнее. Если там не окажется ничего достойного внимания, он со спокойной совестью отправится домой, где бы оный ни находился.

Получасом позже давление упало. Предвечерний воздух сгустился, будто перед грозой, но небо оставалось ясным и безоблачным. Ветер стих, и на реку, на берег снизошел покой, словно некая незримая рука наложила на мир прозрачное стекло. Ласточки и насекомые, чертившие стремительные зигзаги в воздухе над рекой, вдруг разом исчезли, и вода стала недвижной, как вода в стакане, стоящем на столе.

Все это казалось очень странным, и если бы сейчас небо потемнело, почернело, Эскаргот вспомнил бы о смерче, который он видел в детстве, когда жил на равнине близ Города Пяти Монолитов. Но небо оставалось ясным. А потом, сначала почти незаметно, линия берега пошла волной, словно змея или край ковра, который встряхивают, держа с одной стороны. Холмы длинно содрогнулись, и деревья на берегу очень медленно, словно удивляясь сами себе, повалились и с плеском упали в воду. Потом все вокруг снова замерло, застыло в неподвижности. На мир спустилась мертвая тишина, хотя до сей минуты Эскаргот даже не осознавал, что слышит какие-то звуки. Но в наступившей тишине он вспомнил, что подземный толчок сопровождался отдаленным глухим рокотом, представлявшим собой нечто среднее между грохотом камнепада и громким стуком человеческого сердца. Он попыхивал трубкой и смотрел на облачка пыли, вздымавшиеся над вывороченными корнями упавших деревьев.

Эскаргот похлопал по карману штанов, ища спички, которые он засунул туда вместе с шариком. Спички оказались на месте, но шарик, к великому его удивлению, исчез. Эскаргот имел обыкновение шарить правой рукой в кармане, когда курил трубку. Он доставал оттуда спички и разные трубочные причиндалы. Такая уж у него выработалась привычка; и вероятно, как уже бывало прежде, он случайно выронил шарик, когда вытаскивал руку из кармана. Однажды он потерял таким образом золотую побрякушку, чем навлек на себя страшный гнев жены.

Эскаргот заметил, что наружная сторона кармана у него липкая, словно он оставил там плитку шоколада без обертки и она растаяла. Он вытащил коробок спичек, покрытый темно-желтым клейким веществом, источающим запах меди, довольно-таки противный. Что такое попало к нему в карман, Эскаргот не знал, — возможно, какое-то насекомое, которое он умудрился раздавить, прислонясь к крышке люка.

Над неподвижной рекой царило безмолвие, и Эскарготу снова показалось, что воздух сгустился и застыл. Он пошатнулся и схватился за открытую крышку люка. На сей раз ковер не просто встряхнули. На сей раз из него выбили пыль. Земля содрогнулась и глухо застонала. Холмы вздыбились, подбросив к небу пыльные смерчевые облака, в которых кружились камни, ветки, сухие листья и вырванные с корнем деревья. В склоне горы внезапно образовалась пещера, похожая на огромный зевающий рот. В довершение иллюзии длинная скалистая гряда, тянувшаяся от горы, вдруг выгнулась вверх, словно рука великана, который проснулся и потягивается. На сей раз Эскаргот услышал шум — треск, протяжный стон и глухое «тук-тук-тук», медленное и размеренное, похожее на стук огромной резиновой киянки по полому стволу дерева.

Эскаргот резко захлопнул и запер люк буквально за секунду до того, как ударила волна. Он видел, как она поднялась у берега и покатилась на середину реки, стремительно увеличиваясь. Она возникла на пустом месте и в два счета достигла Эскаргота. Она опрокинула субмарину набок, и огромная зеленая масса воды перекатилась через нос лодки. От мощного толчка Эскаргот упал навзничь возле сходного трапа, со страхом ожидая следующей волны. Когда же засим наступило затишье, он опрометью бросился в штурманскую рубку и отжал рычаг управления, резко погружаясь на глубину. Через несколько секунд он уже плыл под водой, опускаясь все ниже и ниже — на двадцать футов, потом на тридцать, потом на сорок.

Речное дно ожило и пришло в движение. Вырванные с корнем водоросли кружились во внезапно образовавшихся водоворотах, огромная темная расселина прорезала заиленный песок, и в неуклонно расширяющийся провал уносились тучи речного мусора, испуганных рыб и водяных растений. Сама субмарина, казалось, дрогнула, словно двигатели вдруг дали сбой, и Эскаргот почувствовал, что лодка медленно ползет, увлекаемая мощным и все усиливающимся течением к зияющей расселине, по которой, казалось, вся река стекала в недра земли, точно вода по дренажной канаве. Эскарготу ничего не оставалось, как стиснуть зубы и ждать. Конечно же, рано или поздно течение ослабнет и он легко сможет выплыть из провала. Во-первых, один раз он уже погружался в подобный провал на своем пути в Бэламнию, и все обошлось, верно? Но все равно Эскаргот невольно представлял себе, как черная расселина в речном дне поглощает его, а потом стены ущелья смыкаются и раздавливают субмарину, как скорлупку.

Потом течение замедлилось и остановилось, и субмарина с минуту медленно кружилась в водовороте, словно река раздумывала, не перестать ли ей тратить время попусту и не вернуться ли к своим непосредственным делам и обязанностям. Когда лодка повернулась вокруг своей оси, Эскаргот увидел прямо перед собой исполинских размеров рыбу — огромное темное чудовище с плавниками, выброшенное подземным толчком из глубокой ложбины, тянувшейся посредине речного дна, теперь покрытого трещинами. Она пристально смотрела на него в иллюминатор, освещенная фонарями из огненного кварца. Громадная рыба казалась одетой не в чешую, а в броню и походила не на живое существо, а на изобретение какого-то душевнобольного кузнеца. Она таращилась на Эскаргота, словно раздумывая, проглотить ли ей лодку или поискать добычу посущественнее. Эскаргот повел субмарину вперед на полной скорости, глядя в иллюминатор на чудовище, которое лениво развернулось, последовало за ним, а потом отстало. Во мраке, сгущавшемся за кормой, шевелились какие-то тени не просто обломки и речной мусор, поднятые со дна подземным толчком и кружащиеся в водоворотах, но огромные рыбы и угри, похожие на осьминогов существа, ползавшие по песчаному дну, и ящерицы с плавниками и крючковатыми зубами, сверкавшими в свете огненного кварца. Похожие на фонари глаза пристально смотрели на Эскаргота из темноты. Одна тень проплывала за иллюминаторами, казалось, целую вечность, словно она была длинной, как сама река. Все существа, населявшие глубоководные гроты и бездонные речные пещеры, ожили, встревоженные подземным толчком, пробудились от многовекового холодного сна, словно землетрясение явилось своего рода призывом, неким подобием двери, открывшейся в первобытный мир, и древние существа, тысячелетия спавшие там, зашевелились, заморгали и начали подниматься из сумрачных глубин навстречу солнечному свету.

Всплыв на поверхность, Эскаргот несказанно обрадовался солнцу как старому другу или удобной шляпе. Речные чудовища не попытались напасть на него, хотя если бы попытались, ему осталось бы полагаться только на помощь неба. Все они, казалось, еще толком не проснулись и с удивлением озирались по сторонам, не понимая, как они вообще здесь оказались. Медленно двигаясь вверх по реке, Эскаргот в сотый раз задался вопросом, что, собственно говоря, происходит. Страхи хозяина трактира; странные действия гоблинов, словно преследующих какую-то цель своими дурачествами и завываниями; колдовские чары, витающие над Дикой Лощиной; существа, пробудившиеся ото сна в реке; эльфийский галеон, — представлялось совершенно несомненным, что грядут какие-то события.

Эскаргот принялся жевать длинный тонкий кусок вяленой говядины и откупорил бутылку эля. Запасы продовольствия у него подходили к концу, и он сильно сомневался, что сумеет пополнить оные в прибрежных деревнях. Об охоте в лесах не могло идти и речи. Если запасы эля и воды иссякнут, решил Эскаргот, он будет пить речную воду, предварительно прокипятив и профильтровав ее. И он всегда сможет наловить рыбы, на худой конец. Но почему-то перспектива питаться существами, выловленными из реки, казалась мрачной — слишком уж темной, неестественно-темной была здесь вода, слишком уж замутненной неоседающей пылью магии.

Над деревьями полумилей выше по реке поднялся толстый столб дыма. «Беда!» — подумал Эскаргот и прибавил скорости, улыбаясь при мысли, что он по своей воле мчится навстречу беде. Солнце светило ярко, и до сумерек оставалось еще добрых три часа — достаточно времени, чтобы выяснить, в чем там дело. Вполне возможно, там горел фермерский дом, подожженный гоблинами. Равно возможно, там находились гном и Лета. Нужно задать им хорошую взбучку, вот что. Последняя мысль страшно понравилась Эскарготу сейчас, когда высоко в небе стояло солнце и до наступления вечера еще оставался не один час. Он вдруг страшно оживился, вероятно отчасти потому, что бутылка эля оказалась необычайно хорошей, а отчасти потому, что здесь, на реке, он чувствовал себя в большей безопасности, чем накануне вечером, когда брел в темноте по пустынной улице заколдованной деревни.

Субмарина прошла по широкой дуге вдоль изогнутого наносного берега, стараясь держаться в стороне от отмелей. Эскаргот вдруг осознал, что мысль о погружении на глубину приводит его в дрожь, и по вполне понятной причине, сказал он себе, продолжая держаться по возможности ближе к берегу, но приготовившись при необходимости быстро отплыть на середину реки.

В широкой бухте в ста ярдах впереди стоял на якоре эльфийский галеон тот самый, спустившийся с неба; а за деревьями, еле видный сквозь листву, горел (как Эскаргот и предполагал) фермерский дом — большое просторное здание с крутыми, крытыми шифером крышами и примерно дюжиной дымовых труб, поднимавшихся выше растущих вокруг дубов. Языки пламени и клубы дыма вырывались из окна чердака под щипцовой крышей, и Эскаргот, высунувшийся из люка субмарины, слышал вопли, крики и громкие стенания гоблинов.

Из-за деревьев показалась Лета, которая неслась во весь дух к горящему дому, словно она твердо решила принять самое непосредственное участие в происходящем. За девушкой, придерживая остроконечные шляпы, бежали два эльфа, явно пытавшиеся ее догнать.

Эскаргот не понимал, бежит ли она от эльфов или к горящему дому, или и то и другое вместе, но при виде несущейся стремглав девушки он бросился к своей шлюпке. Внутренний голос подсказывал Эскарготу, что по дороге бежит именно Лета, а не ведьма. Возможно, в последние дни он так часто сталкивался с черной магией, что теперь наконец-то обрел способность чувствовать ее присутствие — или, по крайней мере, отсутствие.

Когда Эскаргот выпрыгнул на песчаный берег в близлежащей бухточке, не видной с галеона, и вытащил из воды шлюпку, он нигде не увидел ни Леты, ни эльфов. В воздухе разносились исступленные крики, звуки яростной борьбы и клубы дыма. Три гоблина, мотая головами и бешено вращая глазами, выскочили на него из зарослей кустов с таким видом, словно только его и искали все время и успели прийти в неистовство в томительном ожидании встречи. Эскаргот уже был сыт по горло гоблинами и их опасными проказами. Он не испытывал никакой приязни к маленьким человечкам. Он выхватил весло из-под скамеек и ударил первого гоблина лопастью по виску. Однако весло было слишком длинным, чтобы размахнуться в полную силу, и гоблин мгновенно вскочил на ноги и вместе со своими товарищами вприпрыжку побежал за Эскарготом, который мчался по берегу, держа весло в одной руке, как копье.

Он резко остановился, поднял с земли булыжник размером с буханку хлеба и изо всех сил швырнул в голову ближайшему гоблину, потом прыгнул к следующему и ткнул его ручкой весла в грудь, отбросив в заросли сорняков. Первый гоблин лежал, где упал, все еще слабо шевеля губами; камень валялся рядом с ним. Третий гоблин заколебался, глядя на своих поверженных товарищей, а потом попытался поднять камень костлявыми ручонками, дрожа от напряжения и свирепо скаля острые зубы, словно с намерением нагнать страха на Эскаргота. Однако камень оказался слишком тяжелым, и маленький человечек уронил его себе на босую ногу, взвыв от боли и ярости, а потом резко повернулся и ткнул когтистым пальцем в ухо своему собрату, по-прежнему сидевшему в сорняках. Последний пронзительно завизжал, схватил оскорбивший его действием палец и дважды злобно укусил, поплатившись за это клоком волос, моментально вырванных у него из головы. Затем эти двое сцепились не на шутку, а Эскаргот повернулся и трусцой пустился по берегу, задаваясь вопросом, как в мире, во всех прочих отношениях разумном, могут существовать такие несуразные создания, как гоблины. Между тем маленькие человечки перестали кусаться и царапаться, вскочили на ноги и погнались за Эскарготом, яростно ухая.

Да уж, Эскарготу было где разгуляться со своим веслом, ибо он увидел несметные полчища гоблинов. Разодетые в свои дурацкие яркие наряды эльфы — в количестве примерно двух дюжин — уступали противнику в численности раз в десять, если не больше, и только благодаря своему здравому уму сражались на равных с невменяемыми гоблинами, которые с такой же яростью пытались оторвать уши собратьям, как и противникам. Шпаги сверкали в руках прыгающих эльфов, которые, впрочем, размахивали своим оружием больше для устрашения и лишь изредка протыкали одного или другого гоблина, умудрявшегося серьезно поранить кого-нибудь из них. Эскаргот внезапно понял, что эльфы стараются пробиться к горящему дому, а гоблины не намерены допустить этого.

Он увидел, как Лета схватила одного гоблина за штаны и швырнула вверх тормашками с холма в реку, а потом подскочила к другому и тоже сбросила со склона. Она толкнула ногой третьего в том же направлении, и хотя гоблины бесновались, плевались и угрожающе плясали вокруг девушки, они явно не хотели причинить ей вред. С полдюжины эльфов бросилось к Лете, расталкивая гоблинов по пути, но она ударила первого ладонью по лицу, и он упал навзничь и тоже съехал со склона к реке. Толпа эльфов сражалась с бессчетными полчищами гоблинов, а Лета, похоже, держала оборону против первых и вторых. Все они беспорядочно сновали вокруг девушки, словно имели на нее какие-то виды, но не осмеливались причинить ей вред.

Тем временем дом на холме горел. На третьем этаже и чердаке бушевал огонь, и языки пламени с ревом вырывались из разбитых окон и лизали карнизы крыши. У окна второго этажа, отодвинув кружевную занавеску, висевшую подобием паутины, стояла старуха ведьма, которая, казалось, наблюдала за столпотворением внизу. При виде нее Эскаргот выронил весло. Старуха явно смотрела, слепая она или нет; но она не просто наблюдала за побоищем, она пристально смотрела на Лету.

Эскаргот поднял весло, взялся за него обеими руками и, держа перед собой на уровне пояса так, словно это жердь ограды, через которую он собирается перепрыгнуть, помчался вверх по склону холма, раскидывая гоблинов налево-направо широкими взмахами весла. Он не хотел нападать на эльфов. Независимо от причин и целей сражения на холме, эльфы явно выступали на стороне Эскаргота, то есть против гнома. Казалось, они удивились при его появлении — да иначе и быть не могло, — и удивились вдвойне, когда он схватил Лету за руку, пинком отшвырнул в сторону гоблина, висевшего у нее на ноге, и помчался вниз по склону холма к реке. Цель у него была простая. Он дотащит девушку до шлюпки, быстро отплывет от берега и направится прямо к субмарине. Они развернутся и пойдут на полной скорости к Городу-на-Заливе. Они оставят позади всех — эльфов, гоблинов, гнома и ведьму — и выяснят отношения. Они смогут обмениваться колкостями и упреками хоть до конца света.

Позади раздался оглушительный треск, и Эскаргот невольно оглянулся. Половина крыши обрушилась, горящие обломки посыпались на землю, обшитая досками стена мгновенно занялась огнем — и у них на глазах весь дом, от подвала до чердака, заполыхал ярким пламенем. Дверь резко распахнулась, и гном с ведьмой выкатился оттуда, словно шарик жевательной резинки из автомата, задыхаясь, спотыкаясь, судорожно хватая воздух руками и падая; потом они вскочили на ноги и рванули к лесу. Эльфы, которые немного отбежали вниз по склону, спасаясь от посыпавшихся сверху горящих обломков крыши, развернулись и побежали обратно, по пятам за улепетывающим гномом, преследуемые гоблинами. «Тем лучше для них», — подумал Эскаргот, улыбнувшись Лете и удостоившись ответной улыбки; а потом, не говоря ни слова, они снова бросились к реке, думая только о том, чтобы убраться отсюда поскорее.

Пока они бежали к берегу, над рекой поднялся туман — густой и серый, похожий на дух самой реки; и внезапно подул прохладный ветерок, слегка взвихряя плотную массу туманного воздуха. Лета резко остановилась, вырвала руку из руки Эскаргота и круто повернулась, словно собираясь броситься прочь от реки.

— Скорее! — задыхаясь, воскликнула она в неподдельном испуге, но тут клубящееся облако, похожее на маленького воздушного дьявола, порожденного заколдованной рекой, вдруг всплыло по склону холма в резком порыве ветра и накрыло обоих.

— Лета! — крикнул Эскаргот, хватая девушку за руку. Но пальцы его сомкнулись в пустоте, и ответный крик девушки слабым эхом разнесся в воздухе, приглушенный туманом. Она исчезла. Испарилась. Точно так же, как исчезла вчера вечером на закате. «Закат», — пробормотал Эскаргот. Туман. Закат и туман. Все это напрямую связано с солнечным светом, верно? Охваченный отчаянием, он ссутулился и побрел к шлюпке в сгущающихся сумерках. Больше он не увидит Лету, во всяком случае, сегодня. Эскаргот в этом не сомневался. Он совершенно точно знал, что после захода солнца не найдет нигде и следа девушки, даже если прочешет всю Бэламнию граблями, просто потому, что сейчас ее здесь нет.

Когда она впервые появилась с дядюшкой Хелстромом, на дворе стояла ночь. Тогда это была ведьма, а не Лета. Опять-таки, на Вдовьей мельнице Лета исчезла с первыми лучами солнца. Она превратилась в старуху. То же самое произошло в Городе-на-Побережье, разве нет? Он гнался за ней по улицам города, пока не стемнело, а с наступлением темноты она исчезла, испарилась, и на месте Леты опять появилась старуха. Заброшенный дом в Городе-на-Заливе — он снова нашел ее там ночью, но это была не Лета, а снова старуха. Все представлялось совершенно очевидным. В данном случае дело обстояло в точности так же, как с гоблинским золотом: колдовские чары рассеивались при свете дня. Ночная тьма и туман скрывали истинную сущность вещей, но солнечный свет выявлял ее. Почему-то, с какой-то уму непостижимой, чудовищной целью, ночь овладевала Летой и влекла девушку вверх по реке, обратив в ведьму. Как знать, возможно, призрак Леты витал над ним в ту самую минуту, взывая к нему голосом, слышным лишь призракам. Эскаргот тяжело опустился на среднюю скамейку шлюпки и засунул весло обратно под банки.

Вытащенная высоко на берег лодка стояла на месте, целая и невредимая. Внезапно Эскарготу подумалось, что больше ему некуда спешить. Он снова не видел перед собой никакой цели. Решимость разгадать тайну в нем окрепла благодаря прикосновению руки Леты и улыбке, озарившей лицо девушки. Но все это только останавливало его. Куда ему направиться? Куда, собственно говоря, делись эльфы? Возможно, они схватили гнома. И сейчас ведут негодяя, с петлей на шее, со связанными руками. Вместе они заставят Хелстрома освободить Лету. Эскаргот был готов отдать руку на отсечение, что эта мысль ему понравилась.

Он услышал позади голоса, звучавшие все громче с каждым мгновением. Это возвращались эльфы. Туман сгустился. Он поднялся над рекой и теперь окутывал лес и очень медленно полз вверх по реке, словно следуя за телегой, едущей по прибрежной дороге. Еще прежде, чем эльфы появились в пределах видимости, Эскаргот понял, что они не ведут на поводу гнома. Так оно и оказалось.

Эльфы — теперь в количестве примерно дюжины — плелись по направлению к Эскарготу, явно изнемогая от усталости. Впереди шел один, в жилете и кричащей рубашке с оборками. На нем были сапоги с отворотами и острыми носками, которые заворачивались вверх подобием поросячьих хвостиков, и он волочил по земле обнаженный меч, словно размышляя о некоем сокрушительном поражении и не находя в себе сил отвлечься на другие мысли. В отличие от своих товарищей он был в треугольной шляпе, низко надвинутой на лоб и затеняющей лицо. Бирюзовое павлинье перо, некогда пышное и великолепное, а ныне переломленное посредине и изорванное, свисало со шляпы. На каждом тяжелом и неуклюжем шаге оно задевало своим кончиком лицо эльфа, и он то и дело хлопал себя по щеке, словно пытаясь придавить назойливое насекомое. Остальные имели не многим более жизнерадостный вид.

Все они были в пиратском платье. Когда бы сейчас стояла глухая ночь, могло бы показаться, что они возвращаются домой с утомительного маскарада, где выпили слишком много пунша и слишком много танцевали, а теперь выбились из сил и глубоко раскаиваются в своей невоздержанности. Они приободрились по крайней мере, на мгновение — при виде Эскаргота, сидевшего в вытащенной на берег шлюпке. Эльф в треуголке разом ощетинился и угрожающе взмахнул мечом, словно раздумывая, проткнуть ли его на месте или вздернуть на ближайшем дереве, дабы не осквернять свой клинок.

— Вам придется ответить нам на пару вопросов, сэр, — сказал эльф, явно стараясь говорить грубым и хриплым голосом.

— Теофил Эскаргот, — сказал Эскаргот, вставая со скамейки, — к вашим услугам.

— Выйдите из лодки, сэр.

— С превеликим удовольствием, — сказал Эскаргот, делая общий поклон эльфам и вылезая из шлюпки. В нескольких ярдах от них раздался душераздирающий стон, и гоблин, недавно остановивший своей головой камень Эскаргота, с трудом поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Он осторожно потер макушку, а потом, увидев эльфов и Эскаргота, с дурным воем бросился прямо в реку и поплыл прочь, подхваченный течением; его голова покачивалась на волнах, похожая на искусно разрисованную дыню.

Капитан эльфов несколько раз моргнул и проводил взглядом гоблина, скоро скрывшегося за изгибом берега бухты.

— Кто вы такой, сэр, и с какой целью вы похитили женщину? — Он осмотрелся по сторонам, похоже, внезапно осознав, что Леты с Эскарготом нет. — Обыщите все вокруг! — крикнул он и взмахнул мечом так широко, что поотрубал бы головы своим товарищам, стой они чуть ближе. Эльфы бросились врассыпную и принялись обшаривать кусты и заглядывать за стволы деревьев. Один забрался на дуб и, не сумев слезть обратно, истошно воззвал к капитану о помощи.

— Ты видишь что-нибудь? — спросил капитан, подступая к дереву.

— Нет, — раздалось в ответ.

— Ну так и сиди на своем чертовом дереве! — прогремел капитан, отходя прочь. Эльф судорожно вцепился в ветку и с ужасом уставился вниз.

— Послушайте, капитан, — сказал эльф в гетрах и сатиновой рубашке. — Вы не можете бросить бедного Богги на дереве.

— Кто сказал, что не могу? — грозно осведомился капитан, осуществляя свою власть.

— Бедный Богги! — воскликнул другой эльф, словно в ответ. Сам Богги жалобно застонал и крепко обнял ствол дуба, похоже, до смерти боясь свалиться на землю. Шляпа соскользнула у него с головы, и он дернулся за ней, едва не потеряв при этом равновесие. Он с трудом удержался на ветке, завопив от страха, и незамедлительно расплакался навзрыд.

Капитан устало потряс головой, словно сетуя на то, что ему приходится иметь дело с такой командой. Потом он повернулся к Эскарготу и, подмигнув, попросил позволения ненадолго позаимствовать у него куртку.

— Разумеется, — с готовностью сказал Эскаргот, снимая ее.

Взявшись за рукава и полы, четверо эльфов растянули куртку, встали под деревом и крикнули горемычному Богги прыгать. Они его поймают, заверили они. Он не ушибется. Нисколько.

Богги прыгнул и шумно хлопнулся на куртку, увлекая в заросли сорняков всех четверых своих товарищей, которые хором завопили, задергали руками и ногами и заставили Эскаргота задаться вопросом, так ли уж велика, в конце концов, разница между гоблинами и эльфами. Но все-таки они построили субмарину, они создали амулет правды и множество других чудесных приборов и машин, в том числе галеон, на котором спустились с неба. Хотя, каким образом они сумели сделать все это, оставалось одной из величайших загадок на свете.

Когда наконец Богги отряхнули и успокоили, а капитан стоически выдержал суровые взгляды своих товарищей, словно подозревавших, что он с самого начала коварно замышлял подвергнуть бедного Богги таким мукам, Эскаргот получил обратно свою куртку и снова стал центром внимания.

— Где девушка? — без обиняков спросил капитан.

— Не имею ни малейшего представления, — совершенно честно ответил Эскаргот.

— Пятнадцать минут назад она была с вами.

— Да. Но она исчезла. С реки поднялся туман, и она пропала. Бесследно. Раз — и нету. Мгновение назад она разговаривала со мной, а в следующий миг испарилась, растаяла без следа вместе со своим голосом. Я думал, может, вы скажете мне, куда она делась. Вряд ли об этой истории вам известно меньше, чем мне, потому что я вообще ничего не знаю.

Капитан недоверчиво прищурился. Вот перед ним стоял Эскаргот, который болтался в одиночестве во многих милях от ближайшей обитаемой деревни и находился в неких непонятных отношениях с девушкой. Казалось очень сомнительным, что он ничего не знает.

— Тогда кто вы такой? Вы не из местных.

— Как раз из местных, — сказал Эскаргот. — В деревне на северном берегу, выше по реке, умирает моя старая тетушка — и, вполне вероятно, уже умерла, видит небо. Она оставила мне в наследство пивоварню. Пиво «Хейл». Возможно, вы о таком слышали. Лучше пива не найти, во всяком случае, в здешних местах. Я направлялся туда, но увидел горящий дом и свернул к берегу, чтобы оказать помощь.

Капитан прищурившись посмотрел на шлюпку, а потом снова подмигнул Эскарготу:

— И откуда вы держите путь?

— Из Гровера, — с улыбкой ответил Эскаргот.

— Вы шли на веслах вверх по реке от самого Гровера? Почему вы не отправились на остров Хансена и не сели там на пароход? Таким образом вы сэкономили бы недели три.

— Пароход вышел из строя. Остров Хансена затопило во время недавних дождей, и пароход не будет ходить до вторника.

— Ха! — торжествующе воскликнул капитан. — Остров Хансена! К черту остров Хансена! Такого острова не существует! Я поймал вас, приятель. Теперь вам лучше во всем чистосердечно признаться. Давайте выкладывайте. — И он обвел взглядом своих товарищей, широко ухмыляясь и одобрительно кивая, восхищенный собственным умом. Однако впечатление малость подпортили бормотание и сопение Богги, и капитан одарил юного эльфа тяжелым взглядом.

Эскаргот на минуту задумался. На самом деле притворяться и лгать не имело смысла. Они уже поймали его на лжи и скорее всего поймают еще раз, если он состряпает очередную историю. Он скажет правду, вот что он сделает, почти всю правду — и в конечном счете у него появятся два десятка союзников, которых немногим раньше не было.

— Я капитан дальнего плавания, — сказал Эскаргот, обводя глазами эльфов. — Я держу путь из Города-на-Заливе. Гном похитил мою собственность, нанес мне личное оскорбление и совершил гнусное злодейство по отношению к девушке по имени Лета, которую, могу добавить, я поклялся спасти. — Засим он снова поклонился капитану, полагая, что в целом произнес весьма изящную речь, именно таким выспренним слогом, который наверняка понравится капитану.

— Так, значит, теперь из Города-на-Заливе, а не из Гровера, да? Значит, капитан дальнего плавания? — Эльф похлопал ладонью по носу шлюпки и ухмыльнулся своим товарищам, из которых один или два воскликнули «Капитан дальнего плавания!» и «Город-на-Заливе!» с таким видом, словно они тоже сомневались в честности Эскаргота, но, судя по вялости реакции, они, скорее, хотели поддержать капитана, нежели смутить Эскаргота. Капитан упивался собой. — И где же ваш корабль? — внезапно спросил он, явно собираясь уличить Эскаргота в очередной лжи.

— На реке, — последовал ответ.

— Хо! На реке! — вскричал Богги, окончательно оправившийся от потрясения. Капитан хмуро посмотрел на него.

Эскаргот поманил за собой капитана и двинулся вдоль изгибающегося полумесяцем берега бухточки к плоскому каменистому мысу, откуда была видна стоящая на якоре субмарина. Эскаргот молча указал на нее.

— Лодка что надо, — сказал капитан, одобрительно кивая. — Я ее знаю. Она принадлежала одному ренегату, отпетому мерзавцу.

— Капитану Перри, да?

— Совершенно верно. Он страдал манией величия. Среди нас редко встречаются дурные люди, но он был чистой воды исключением. Как вам досталась эта субмарина?

— Перри потопил торговое судно, на котором я находился. Обрек на гибель множество людей, но меня взял на борт. Наверное, хотел получить выкуп…

— Возможно, хотел завладеть пивоварней вашей тетушки, — перебил его капитан.

— Возможно, — согласился Эскаргот, на мгновение смешавшись и задавшись вопросом, изобличен ли он уже во лжи относительно тетушкиной пивоварни или еще нет. Вот в чем беда с ложью: в ней постоянно запутываешься. — Одним словом, я одержал верх над Перри и его людьми и высадил их на необитаемый остров, вот что я сделал. И теперь на подводной лодке плаваю я — в поисках гнома и девушки, с которой он дурно обращается.

— Ура-а-а! — завопил Богги, очевидно убедившись в правдивости слов Эскаргота. Но его одинокий крик растаял в предвечерней тишине, а капитан задумчиво потер подбородок.

— А с кем я имею честь говорить? — спросил Эскаргот, пытаясь взять инициативу в свои руки.

— Капитан Эплбай и команда корабля «Заря Норы», — весьма любезно ответил капитан, словно несколько устыдившись, что забыл представиться. Он двинулся обратно к вытащенной на берег шлюпке. — Боюсь, так не пойдет.

— Вы о чем?

— О вашем вмешательстве в наши дела. Такого я не могу допустить. И не допущу. Вы помешали моим людям спасти девушку, но вас можно извинить. Вы не знали, что ввязываетесь в историю, которая выше вашего понимания. Но теперь я вас предупредил, и вам следует отойти в сторону. Отправляйтесь домой. Это мой вам совет. Даже более того. Это мой приказ. Я имею право, знаете ли, отдавать приказы не только членам моей команды, но и гражданским лицам.

Эскаргот стоял, растерянно вытаращившись на эльфа. Терять самообладание никак не годилось. Несмотря на всю свою назойливость, эльфийский капитан скорее забавлял, чем раздражал.

— А как насчет моей собственности?

— Я вам все возмещу. Сейчас же. И с лихвой. Я человек щедрый. Я облечен правом быть щедрым. Какого рода собственность похитил у вас гном? Деньги?

— Шарики.

— Шарики? — Капитан Эплбай недоуменно уставился на него. — Вы поднялись вверх по реке… Погодите минутку… Проделки капитана Перри! Откуда вы прибыли? Из Города-на-Побережье? С Очарованных островов? Вы прошли через подводные ворота и проделали весь этот путь ради мешочка с шариками? Да быть такого не может! Не шутите со мной, приятель, сейчас мне не до шуток. Ваша история про мешочек с шариками может отправляться к чертям собачьим вслед за историей про пьяную тетушку. Во что мне обойдется удовольствие увидеть, как вы уплываете вниз по реке и исчезаете вдали?

— В мешочек очень странных шариков. Красных, цвета крови. И не вполне правильной формы. Даже самый последний дилетант изготовил бы шарики получше. Они волшебные, вот что я думаю, и…

Но тут Эскаргот осекся, ибо у капитана Эплбая вдруг отвалилась челюсть, словно у него разом порвались все челюстные мышцы.

— Вы сказали… красные? Размером с голубиное яйцо? Как вам достались эти шарики?

— Я купил их у бродячего торговца. Несколько месяцев назад. И я абсолютно уверен, что они посылали мне в высшей степени удивительные сны.

— Ну еще бы, — пробормотал капитан, снова поглаживая подбородок. — Так вы говорите, они теперь у гнома?

— Вот именно.

— Тогда все понятно. — Капитан повернулся к стоявшему рядом эльфу — по всей видимости, офицеру, возможно, первому помощнику, — который пристально смотрел на Эскаргота во все время разговора.

— Подземные толчки, — сказал тот.

— Конечно, — послышалось в ответ.

— Мы потеряли больше времени, чем думали.

— Совершенно верно.

— Но он сплоховал и поджег дом.

Эскаргот переводил взгляд с одного на другого, жадно ловя каждое слово.

— Сегодняшнее землетрясение. Насколько я понял, это было не самое обычное землетрясение для здешних мест.

Капитан посмотрел на Эскаргота, неожиданно ухмыльнувшись.

— О, самое обычное, — торопливо проговорил он. — Как по-твоему, Кольер?

Кольер подтвердил, что нечасто в своей жизни он видел землетрясения настолько заурядные и ничем не выдающиеся.

— А вот и нет, очень даже необычное, — выкрикнул Богги, который стоял позади капитана и потому не видел, как последний скривил губы и быстро подмигнул Кольеру. — Я видел, как гора превратилась в голову великана, который открыл рот и зевнул, точно пробуждаясь ото сна, и…

— А не захлопнуть ли вам пасть, мистер Богги… — начал капитан.

Но Эскаргот, вспомнив гору, которую видел он, возбужденно закричал:

— Я тоже видел! Ну в точности рот! И могу поклясться, там были глаза, закрытые, но с подрагивающими веками: казалось, они вот-вот откроются и огромный каменный великан встанет и уставится на вас.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся капитан Эплбай, толкая локтем Кольера, который тоже натужно расхохотался. — Отличная шутка, сэр. Просто великолепная. Но нас ждут важные дела, а вы, как я уже сказал, случайно вмешались в историю, в которую вам не следует вмешиваться. Если вы потеряли один мешочек с шариками, вы получите другой. На сей раз с эльфийскими шариками, а не с мусором гоблинов.

— Гоблинов! — воскликнул Эскаргот, удивившись новому повороту событий.

— Ну, в общем, да. Видите ли, это были вовсе не шарики, а капли крови застывшие капли крови… или замерзшие, если вам угодно.

Эскаргот непонимающе уставился на капитана, хотя и не особо удивился. На землю спускались сумерки. Позади него катила свои воды темная тихая река, и внезапно ему страшно захотелось убраться отсюда подальше. Он не испытывал острого желания плыть в темноте по реке, и с каждым мгновением эта перспектива нравилась ему все меньше. Капитан Эплбай определенно не собирался брать Эскаргота с собой. Эльфы выполняли некую миссию, посланные сюда неведомо какой властью, и Эскаргот был всего лишь посторонним человеком, совавшимся не в свои дела и до сих пор причинявшим одни неприятности. Ложь, вдруг решил он, здесь поможет; и чем более простая и наглая ложь, тем лучше. Он тяжело вздохнул, словно человек, уставший от загадок, которые он не в силах разгадать.

— Боюсь, все это слишком сложно для меня.

— А о чем я вас предупреждал, не так ли, друзья мои?

— Да! Да! — выкрикнули несколько эльфов, переглядываясь и кивая друг другу.

— Все не настолько сложно, — сказал Богги и энергично потряс головой с таким видом, словно он, буде ему позволят, может объяснить тайну, к полному удовлетворению Эскаргота.

— Нет, сэр, — сказал Эскаргот, подталкивая шлюпку на два фута к воде и засучивая штанины. — Я не в силах понять это. Капли крови, вы говорите, а не шарики. И я гнался за гнусным гномом по двум мирам, чтобы завладеть — чем? Даже подумать противно.

— Вот именно, — сказал Эплбай. — Вот именно. Бегите отсюда, вот мой вам совет. И как я говорил, я собираюсь предоставить вам полный мешочек эльфийских шариков, по сравнению с которыми ваш гоблинский хлам покажется вам жалкой безделицей. Вы когда-нибудь видели шарики Мацлака?

— Нет, — честно ответил Эскаргот.

— Что ж, вам следует их увидеть. Если вы истинный ценитель шариков вроде меня — а мне кажется, вы именно такой.

— Соблазнительное предложение, очень соблазнительное. — Эскаргот пару раз дернул себя за нос, словно затрудняясь с выбором и советуясь с означенной частью лица. — Вы меня убедили, — наконец сказал он, кивая, прищуриваясь и взглядывая на реку с таким видом, словно ему не терпится поскорее пустится в обратный путь. Богги, не смотревший на своего капитана, фыркнул, громко захихикал и умолк, только когда стоящий рядом эльф ткнул его локтем в бок. — Однако, чтобы удовлетворить мое праздное любопытство, продолжал Эскаргот, — расскажите мне об этих делах с кровью шариков.

— С кровью великанов, — поправил Эплбай, пожимая плечами. — А не с кровью шариков. — Он вздохнул и на минуту задумался, вероятно прикидывая, как бы рассказать покороче длинную историю. — В давние времена здесь жили великаны, которым эта широкая река казалась простым ручьем…

— Каменные великаны? — спросил Эскаргот.

— Ну да. Если вы все знаете, зачем спрашиваете?

— Я читал Дж. Смитерса, и только. Я всегда задавался вопросом, сколько правды и сколько вымысла содержится в его сочинениях.

— О, если вас интересует правда, Смитерс наш человек. Да-да. Он наш очень хороший друг, Смитерс; и все, что он пишет в своих книгах, он действительно пишет, и не слушайте никого, кто скажет вам другое.

Эскаргот на мгновение задумался над заверениями Эплбая, не в силах полностью постичь смысл оных, но капитан продолжал, не дожидаясь:

— Эти великаны, они все умерли в глубокой древности, за много, много веков до времени, сохранившегося в памяти ныне живущих эльфов, — десять раз по много, много веков. Видите ли, там происходила борьба за власть — слишком грандиозная, чтобы останавливаться на ней сейчас, — и великаны вступили в сражение с могущественным противником, превосходившим их силой, и были низвержены под землю, где и покоятся с тех пор. А правду сказать, они не умерли, но просто окаменели, если вы меня понимаете. Если вы углубитесь подальше в эти горы, то найдете там пещеры гораздо более похожие на рты, чем пещеры, которые вы привыкли видеть, и услышите звуки, напоминающие стук каменного сердца.

— А сегодняшнее землетрясение?

Капитан Эплбай пожал плечами и усмехнулся:

— Вы хороший человек и разбираетесь в шариках…

— И вы в любом случае уже все поняли, — возбужденно закричал Богги, ухмыляясь в затылок капитану. — В горе открылся самый настоящий рот. А гном начал вытаскивать его оттуда.

— Вытаскивать оттуда рот? — недоуменно переспросил Эскаргот.

Капитан Эплбай с улыбкой повернулся к Богги и часто поморгал глазами, словно ему в глаз залетела мошка.

— А ну-ка посадите его на дерево, парни! — неожиданно крикнул он, попытавшись вдруг схватить бедного Богги, который мгновенно разразился слезами и заявил, что не переживет, если его снова посадят на дерево, каковое заявление, конечно же, прозвучало странно, поскольку до сих пор еще никто не сажал Богги на дерево.

Капитан Эплбай сказал, что прощает его в последний раз, а потом в самых определенных выражениях сказал, что запихает в рот Богги рубашку Богги, коли Богги не закроет рот и не угомонится.

Он опять повернулся к Эскарготу и снова пожал плечами, словно желая сказать, что не отвечает за болтовню таких легкомысленных эльфов, как Богги. Потом он продолжил:

— В общем, одним словом, красные шарики — это кровь великанов, пролитая в великом сражении, кровь, капли которой упали в реку Твит, в горные озера и ручьи и застыли там, как… как… Напомните, как называется тот минерал, мистер Кольер?

— Обсидиан, сэр. Слезы троллей.

— Точно. Молодец, Кольер. Слезы троллей. Вы слышали о таком камне, сэр?

— Разумеется, — сказал Эскаргот. — Расплавленные скальные породы, которые извергаются из вулканов и застывают в воде.

— Вот именно. Эти каменные великаны, видите ли, являются порождениями земли — глины, камня, горного хрусталя — в гораздой большей степени, чем мы с вами. По жилам у них течет расплавленный камень. Агат — плоть великанов. Отполируйте кусок агата, и вы совершенно отчетливо увидите в нем голубые вены и красные артерии, коричневые волокна мышц, белые хрящи и… ну вы понимаете.

Эскаргот кивнул, найдя такую мысль слегка пугающей, но в целом вполне разумной.

— Наш гном, боюсь, хочет с помощью так называемых шариков и колдовских чар разбудить спящих великанов, и вчера вечером он почти достиг своей цели. Но он опередил события и поджег дом. Невыдержанный малый. Он знал, что мы гонимся за ним. Мы нагнали на него страху. Но он повторит попытку завтра днем, насколько я понимаю, а я все прекрасно понимаю. И уверяю вас, на сей раз он не станет поджигать свой дом.

Эскаргот на мгновение задумался над словами Эплбая, а потом сказал:

— Несколько месяцев назад, на лугу близ городка Твомбли, я видел трех ведьм, которые расплавляли шарики в котле. Возможно, на самом деле у гнома нет никаких шариков. Возможно, он не так опасен, как вы думаете.

— Ведьмы доводили шарики до кондиции. Они у гнома, точно; и если мы найдем способ вернуть их, мы пробьем дыру в его лодке. Возможно, потопить мы его не потопим, но сильно осложним ему жизнь.

— А девушка? — спросил Эскаргот, кивая с удовлетворенным видом. — Что насчет девушки?

— Вообще-то, я надеялся, что вы прольете свет на историю с девушкой.

— Я?

— Только не говорите мне, сэр, что сегодня днем вы увидели девушку впервые и внезапно прониклись к ней столь сильным чувством, что полезли в драку с моими людьми, не боясь за свою шкуру. Вы ужасно рисковали, друг мой, ужасно рисковали.

Эскаргот пожал плечами:

— Любой джентльмен на моем месте поступил бы так же.

— Ну еще бы, — фыркнул Богги, подражая голосу капитана и явно намекая на то, что джентльмен вроде Эскаргота вполне может руководствоваться еще кое-какими интересами помимо рыцарских побуждений.

Теперь настала очередь Эскаргота посмотреть на Богги уничтожающим взглядом, и он подумал, не предложить ли эльфам снова посадить Богги на дерево, но сдержался. Разговор и так был достаточно нелепым.

— Что вам о ней известно? — спросил капитан Эплбай. — Ну же, приятель. Я выложил вам все начистоту. Теперь ваша очередь. Говорю вам, дело обстоит серьезнее, чем вы полагаете. Гораздо серьезнее. Жизнь девушки висит на волоске. По крайней мере, мне так кажется. Если вы хотите спасти ее, говорите.

— Девушку зовут Лета, фамилии не знаю. Насколько я понимаю, ведьма слепая старуха — держит ее в плену и похищает ее тело всякий раз, когда солнце гаснет. Ночью или в тумане. Я видел это своими глазами. И это снова произошло несколько минут назад, на холме, когда от реки поднялся туман.

— Туман. — Эплбай кивнул. — Это не простой туман. Видите ли, наш гном некромант из Темного леса. Он из тех, кого Смитерс называет туманными гномами — обитателями царства тумана, если выразиться более возвышенным слогом, каким обычно и выражается Смитерс.

— Наверное, об этом рассказывается в какой-нибудь книге Смитерса, которую я не читал.

— Мой добрый друг, — сказал капитан, — вам еще предстоит прочитать великое множество книг Смитерса. Великое множество книг, им еще не написанных. Он не торопится, наш Смитерс.

— А кто он такой, Смитерс?

— Просто один человек, живущий в деревне. Вряд ли вы с ним знакомы.

— В какой именно деревне?

— Не удивлюсь, если в любой. Но это все мелочи, друг мой, а мелочи могут подождать. Вернемся к девушке — откуда она родом?

— Из Города-на-Побережье, — быстро сказал Эскаргот, ни на миг не задумываясь. Он столь часто перебирал в уме немногочисленные известные ему факты из жизни Леты, что знал все назубок, как свое имя.

— Когда она родилась?

— Не знаю. На вид ей лет восемнадцать-девятнадцать.

— Это не поможет. Мне нужна точная дата.

— В канун праздника урожая. Она так называемая жница.

У капитана Эплбая снова отвалилась челюсть, еще сильнее, чем в первый раз, когда он услышал про шарики.

— Я так и знал, — тихо проговорил он. — А мы здесь попусту время тратим. Бегом на корабль! — внезапно вскричал он, заставив Эскаргота вздрогнуть.

— А что, собственно, они собираются с ней сделать? — спросил он, испуганный неожиданной серьезностью капитана.

Эплбай мрачно потряс головой:

— Ровным счетом ничего, если вы не станете задерживать нас пустыми разговорами. Как я сказал, гном намеревается поднять великанов с постели, и он разбудит неведомо каких существ, спящих в глубоких водах реки Твит. У этой реки нет дна в привычном для нас с вами смысле слова. Она берет свои истоки в древности. Существа из глины и камня снова придут к власти. Мы спасем девушку, не бойтесь, но знайте, мы спасем девушку не ради девушки, то есть не только ради нее самой, но ради… ну… в общем, сейчас я ничего больше не могу сказать вам. Я рассказал достаточно. Ждите нас в Городе-иа-Заливе, сэр, в трактире «Синяя голова», что на улице Фонарных Фитилей. Если мы не появимся к концу недели, тогда вам придется беспокоиться уже не о шариках, девушках и прочих вещах, а единственно о собственной шкуре. Прощайте! — И с этими словами Эплбай повернулся и крупным шагом двинулся прочь, а за ним последовал Кольер и остальные эльфы, в том числе Богги, шутовски приплясывавший на жутковато длинной тени капитана, которая в лучах заходящего солнца тянулась через весь берег и ложилась на темную гладь реки.

Оставшись в одиночестве, Эскаргот снова залез в свою шлюпку и сел на скамейку. «Не ради девушки», — пробормотал он себе под нос. Это ему совсем не понравилось. Сам он, казалось, был готов сделать все, что угодно, как раз ради девушки. И ради удовольствия дернуть гнома за нос. Теперь наконец Эскаргот понял, что значит «не знать, куда направить свои стопы», как выразился бы Смитерс, но это нисколько не приблизило его к пониманию, что же ему теперь делать.

В небе позади него внезапно раздался скрип и стук; обернувшись, Эскаргот увидел галеон капитана Эплбая, снявшийся с якоря в соседней бухте и всплывающий ввысь в воздушных потоках. Когда корабль с надутыми ветром парусами взмыл над деревьями, развернулся по широкой дуге и направился на запад, Эскаргот мельком увидел на юте капитана Эплбая и Кольера. Шляпу капитана украшало новое перо, на сей раз красное, и теперь на нем было серое пальто, защищавшее от холодного вечернего ветра. Через минуту галеон, уплывающий навстречу восходящей луне и исчезающий вдали, казался всего лишь искусно сделанной детской игрушкой.

Эскаргот снова увидел галеон, стоящий на якоре, двадцатью милями выше по реке. Крутые лесистые склоны южного берега наконец сменились пологими холмами и широкими лугами с разбросанными там и сям купами дубов и яворов. Много веков назад сотрясенная неведомой силой земля здесь растрескалась, расселась, и длинные каменные ущелья тянулись через луга и по склонам холмов. Судя по всему, люди никогда не искали пристанища в этих местах, несмотря на видимую привлекательность зеленых, залитых солнцем лугов и холмов. И царившая здесь атмосфера, сгущавшаяся над самой землей, говорила, даже кричала о том, что темные земные недра вокруг напоены колдовскими чарами и что в дождь колдовской туман поднимается над ручьями, бегущими по равнине и впадающими в реку Твит.

Эльфов, да и вообще никого, нигде поблизости Эскаргот не увидел, хотя в отдалении от берега, на высокой груде поросших кустарником камней, стоял грузный сутулый косматый тролль. Внезапно Эскаргота охватило безотчетное чувство одиночества и печали. Он слышал бумажный шелест стрекозиных крыльев и редкие всплески рыб в реке. Вдали, невидимые за плывущими по небу облаками, пролетели дикие гуси, и их слабые, приглушенные расстоянием крики напомнили ему о чем-то — о какой-то утрате, возможно, или о какой-то несбыточной надежде, которая, однако, всегда будет дразнить, манить и скрываться где-то совсем рядом, за поросшим клевером холмом или за широкой грядой облаков, висящей над самым горизонтом. Эскаргот почесал затылок и подивился такому своему настроению, вслушиваясь в тишину.

Вдали, у противоположного берега, в утреннее небо лениво поднимался дым пароходной трубы и раздавались тонкие гудки сирены. Мысль о людях на корабле, которые играют в карты, завтракают и опираются на поручни, задумчиво глядя на воду, усугубила чувство одиночества, словно все они жили в бесконечно далеком мире, уже недосягаемом для него, — в мире, где он тоже жил когда-то, но откуда был изгнан, главным образом по причине своей лености и глупости. В таком меланхолическом настроении Эскаргот бесцельно плыл вдоль берега, куря трубку и предаваясь воспоминаниям, пробужденным в нем столько же утренней тишиной, сколько всем остальным.

Через двадцать минут такого времяпрепровождения он осознал, что страшно голоден и что все съестные припасы у него вышли. Он держал в руке стакан, наполовину наполненный прокисшим пивом из последней бутылки. Откупорив ее, Эскаргот решил, что это все же лучше, чем ничего, хотя и не имел обыкновения пить на завтрак пиво — особенно плохое. Но у него закончилось даже вяленое мясо, и больше не осталось ничего, кроме полудюжины яблок; но от яблок его уже тошнило, к тому же они размякли до такой степени, что он содрогался при мысли о том, чтобы съесть хоть одно. Накануне вечером Эскаргот настолько увлекся откровениями капитана Эплбая, что забыл попросить у эльфов съестных припасов, которыми они, несомненно, снабдили бы его. Однажды он пробовал эльфийский шоколад, имевший сильный привкус кофе и бренди. И несколько лет назад он пил эльфийский эль на ярмарке в Монмоте. Он хорошо помнил терпкий и одновременно сладкий вкус напитка, отдававшего чистой ледяной водой горных ручьев. Само собой, он пробовал также эльфийские пироги, которые, возможно, не шли в сравнение с кондитерскими изделиями, выпекаемыми полевыми гномами, но ради которых все же стоило пройти пешком несколько сот миль, пожертвовав многим.

Эскаргот решил наловить рыбы. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он смотал свои лесы и спрятал под бревном на берегу Ориэли. Интересно, подумал Эскаргот, лежат ли они на прежнем месте и будут ли лежать там, когда он наконец вернется домой, и не проржавеют ли крючки насквозь. Он поймает рыбу и съест ее, вот что он сделает, а потом совершит все свои геройские подвиги. Если верить капитану Эплбаю — а казалось, ему можно верить, — сегодня после полудня произойдут невиданные события. В таком случае Эскарготу придется держать ухо востро, а для этого нужно быть сытым. Если он выловит из реки какое-нибудь доисторическое чудовище, он выбросит его обратно в реку, вот и все. Ничто не заставит его съесть кошмарного монстра.

Почему-то Эскарготу показалось, что со шлюпки рыбачить интереснее, чем из люка субмарины, и потому, зажав между коленей стакан с пивом, он осторожно догреб до узкого мелкого затона и бросил там якорь. Почти сразу леса мелко задрожала, словно штук двадцать мелких рыбешек одновременно обгрызали наживку. Он пару раз дернул за лесу, чтобы распугать мелочь и привлечь внимание более крупной рыбы. А потом подождал, когда крючок с наживкой опустится на дно, и стал набивать трубку.

Облака одно за другим наплывали на солнце, и река то тускнела, то сверкала ослепительным бриллиантовым блеском. В наползающих тенях река казалась темной и глубокой, и Эскаргот проникал взором до самого дна, где колыхались стебли водорослей. Он различал смутные, расплывчатые очертания камней, лежащих под ним, которые бесследно исчезали в лучах солнца, но потом опять появлялись, темные и таинственные, словно порожденные тенью облака. И когда Эскаргот всматривался в воду, выглядывая свою наживку, лежавшую где-то на дне, он заметил длинную серебристую рыбу, плывущую вдоль берега. Все в порядке, они здесь водятся. Одной такой рыбы хватит ему на неделю. Он может засолить ее и хранить в кладовой. Эскаргот прищурился в попытке разглядеть исчезнувшую в глубине рыбу и дернул за лесу, проверяя, видит ли он крючок с наживкой.

Он всматривался в россыпь камней на речном дне, почти погрузив лицо в воду. Солнце на миг выглянуло из-за облаков, а потом снова спряталось, облегчив Эскарготу задачу. Камни — или нечто похожее на камни — были длинными и изогнутыми и лежали в некоем порядке, едва ли случайном. Они во всех отношениях походили на ребра грудной клетки, а над ними, завалившись набок, лежал громадный, облепленный водорослями булыжник такой странной формы, которая сразу заставила Эскаргота с уверенностью предположить, что это и не булыжник вовсе. Он выплеснул теплое пиво за борт, сполоснул стакан в реке и, опустив дном в воду, наклонился над ним и, прищурившись, посмотрел сквозь стеклянное дно.

Теперь тень мешала Эскарготу, и то, что покоилось внизу, казалось всего лишь причудливо рассыпавшимся скоплением камней. Медленно разворачиваясь на якоре по слабому течению, он подождал, когда солнце снова выглянет из-за облаков. Тогда он увидел прямо под собой грудную клетку и череп великана череп, наполовину скрытый водорослями. На нижней челюсти сохранилось с полдюжины каменных зубов. Остолбеневший от удивления, Эскаргот вдруг заметил свою провисшую лесу, которая слабо поблескивала в пронизанной солнцем воде и исчезала в водорослях, в изобилии росших вокруг черепа. Он вздрогнул и едва не свалился с колеблющейся скамейки, когда изо рта огромной головы вдруг стремительно выскользнула серебристая рыба, нырнула в гущу водорослей, а потом юркнула обратно в свое диковинное убежище.

Удилище резко дернулось и выскочило из петли под ногой Эскаргота. Он уронил стакан в реку, рванулся за удилищем и на лету поймал его, едва не свалившись в реку. Однако шлюпка, сильно накренившаяся от резкого толчка, зачерпнула бортом изрядное количество воды, и в следующую минуту Эскаргот лихорадочно тянул, дергал и топтался по лодыжку в воде, безуспешно стараясь намотать на катушку хоть дюйм лесы.

Наконец он засунул удилище под скамейки, схватил лесу обеими руками, дважды обмотал вокруг ладоней и, подавшись всем корпусом назад, дернул изо всех сил, исполненный решимости либо вытащить рыбу, либо порвать лесу. Когда она внезапно ослабла, Эскаргот подумал, что добился своего: порвал лесу. Однако в следующее мгновение она снова туго натянулась и заходила из стороны в сторону, словно рыба покинула свое убежище и устремилась на глубину. Теперь леса ни за что не цеплялась. Эскаргот тянул и крутил катушку, медленно подтаскивая к шлюпке огромную рыбу, которая изредка судорожно дергалась, пытаясь уйти на глубину. Он подвел ладонь под жабры, перетащил огромную рыбу через борт и бросил в воду, заливавшую дно лодки на шесть дюймов. Рыба забилась там, задыхаясь в мелкой воде. Она была длиной фута три, но ничем не напоминала глубоководных монстров.

Эскаргот поднял якорь и погреб обратно к субмарине. На поимку рыбы у него ушло около часа, но он почему-то дико проголодался, словно к утреннему чувству голода добавилось еще три-четыре часа голодных мук. Он перевалил рыбину через край люка, и она тяжело упала на пол у трапа; потом он убрал на место шлюпку и сам спустился вниз.

Двумя минутами позже Эскаргот сидел на камбузе и, насвистывая, точил нож о камень. Он никогда не любил чистить и потрошить рыбу и в прошлом зачастую предоставлял это дело жене. Будучи очень, и даже слишком, экономной хозяйкой, она оказывала содействие, поскольку знала, что если делом займется Эскаргот, он скорее всего не закончит до позднего вечера и искромсает рыбу в клочья. Он всегда испытывал легкое смущение, думая об этом. Но он любил рыбачить — рыбачить и есть рыбу. Потрошение рыбы и ловля рыбы казались Эскарготу занятиями, не имеющими ничего общего. Поэтому обычно он просто возвращался домой с уловом, показывал пойманную рыбу Кларе и обещал заняться ею где-нибудь через час. Но потом возникала необходимость почитать Смитерса или поиграть с Энни, и чаще всего Эскаргот обнаруживал, что час давно прошел и что Клара, храня мрачное молчание, позаботилась о рыбе.

«Не найдешь ли ты минутку, — спрашивала она с деланной вежливостью, чтобы отнести требуху котам?» Но когда он с готовностью соглашался, испытывая страшную неловкость оттого, что в очередной раз пренебрег своими обязанностями, она хватала требуху и сама относила ее котам — спокойно и демонстративно, словно желая показать, что Эскарготу нельзя поручить даже такое ничтожное дело и что она, несмотря на всю занятость и перегруженность хозяйственными хлопотами, сделает все сама и позаботится, чтобы все было сделано должным образом.

Вероятно, именно поэтому сейчас процесс потрошения и разделки рыбы доставил Эскарготу изрядное удовольствие. Он тщательно вымыл сплошь изрубленную ножом разделочную доску и постарался не загадить камбуз рыбьими потрохами. Котов на борту субмарины не имелось — каковое упущение он восполнит, как только выпутается из нынешних неприятностей, — и потому ему ничего не оставалось, как выбросить кости, голову и требуху в реку. Будь у него лук, соль и перец, он бы сварил из всего этого бульон и состряпал тушеную рыбу, но в данный момент не располагал необходимыми ингредиентами для приготовления такого блюда.

Эскаргот, прищурившись, посмотрел на кучку требухи, лежащую на разделочной доске, и поворошил ее ножом. Что в этой гадости находили коты, он плохо понимал. Рыбьими внутренностями пристало питаться гоблинам, а не котам, которые во всех прочих отношениях являлись весьма разумными существами — порой вздорными, но все же разумными. Профессор Вурцл, безусловно, не выбросил бы рыбьи потроха в реку, да и котам не отдал бы, коли на то пошло. Он бы сначала исследовал их, тщательно изучил, составил бы подробную опись рыбьих внутренних органов в своей записной книжке и так далее, пока не постиг бы в полной мере все тайны, в них сокрытые. К тому времени требуху не стали бы есть и гоблины.

Что, собственно, здесь изучать, спрашивал себя Эскаргот, ковыряясь ножом в куче маленьких трубочек, мешочков, пузырей и противного вязкого месива. Человек вроде него, решивший зарабатывать на хлеб торговлей океанскими тайнами, должен иметь хотя бы поверхностное представление о существах, которыми намерен торговать, и, конечно же, ему следует преодолеть брезгливость. Эскаргот подозрительно присмотрелся к требухе, заметив внутри одного из рыбьих органов, случайно проткнутого ножом, красные шарики, подозрительно похожие на шарики, украденные у него дядюшкой Хелстромом. Он распорол штуковину и обнаружил внутри пару дюжин шариков, которые размером, цветом и формой настолько походили на агатовые, что он на миг усомнился в правдивости рассказов Эплбая о застывшей крови великанов. Неужели он купил у бродячего торговца мешочек умело законсервированной рыбьей икры?

Конечно, это казалось маловероятным. И зачем было капитану Эплбаю лгать? На дне реки действительно лежал великан, верно? К тому же Эскаргот видел разевающийся рот в горе — и Богги тоже видел. Это лишь совпадение, вот что, причем не особо значительное. Вероятно, в огромном мире найдется дюжина вещей, похожих на агатовые шарики, в том числе и настоящие шарики. Эскаргот сгреб с доски потроха, внезапно решив, что узнал о рыбьих внутренностях достаточно, чтобы пройти через самые суровые испытания, сопряженные с торговлей морепродуктами, и направился к люку с намерением выбросить все в реку. Однако на полпути он по непонятной причине передумал и прошел в библиотеку. Он снял с полки банку с глазом неизвестной рыбы, самой маленькой в мире после желейной, и высыпал туда икринки. Глаз плавал в банке в свое удовольствие черт знает сколько времени; Эскаргот может какое-то время подержать там икринки, просто на всякий случай.

Получасом позже, одетый в темные штаны, рубашку и куртку, Эскаргот крался через густую дубовую рощу, которая длинной полосой поднималась от реки по склону холма и тянулась вдоль широкого луга. Он не знал, есть ли кто на лугу или нет, но кто-то да должен был находиться поблизости — во всяком случае, эльфы, поскольку они явно покинули «Зарю Норы». Эскаргота слегка тревожила мысль о тролле, которого он видел утром. Дважды он натыкался на россыпи камней — судя по всему, агатовых, — изгрызенных, обглоданных и отброшенных в сторону. Он подобрал один такой обломок, желая получше рассмотреть длинные следы зубов на нем, но камень дурно пах, и Эскаргот отшвырнул его в тень и поспешил дальше.

Он не хотел, чтобы его увидел кто-нибудь, кроме Леты. Он считал, что если гном никак не может осуществить свои замыслы без девушки, тогда лучший способ расстроить его планы — это похитить ее. Эскаргот решил наплевать на шарики — пускай они остаются у гнома. И желание дернуть дядюшку Хелстрома за нос постепенно остыло, уступив место горячему желанию отделаться от гнома раз и навсегда.

Последние облака рассеялись. Подгоняемые осенним ветром, холодным и свежим, они уплыли прочь, спеша заняться более важными делами. Эскаргот с удовольствием надел бы свитер под куртку, ибо ветер, хотя и несколько стихавший среди густых деревьев, все же задувал за воротник и в рукава, заставляя его с особо острым сожалением и страхом вспоминать дом в Дикой Лощине, в котором мужчина сидел у камина, читая книгу и потягивая эль.

С дубов осыпались листья и кружились на ветру, то опускаясь почти до самой земли, то вновь взмывая ввысь и проносясь мимо Эскаргота, в то время как ветер непрерывно трепал полы куртки, словно спутав ее с листом. Перешагнув через кучу валежника, он присел на корточки, обхватив себя руками, и напряженно всмотрелся вперед в попытке увидеть, где кончается лес и начинается луг.

Внезапно ему показалось, что вокруг него бушует своего рода буря. Тысячи листьев проносились мимо, чертя в воздухе немыслимые зигзаги, падая и взлетая, зависая на месте и кувыркаясь на лету, словно всем им, как и Эскарготу, не терпелось поскорее добраться до луга. Один лист выплыл у него из-за головы и, приблизившись к носу, вдруг затрепетал и метнулся прочь. Эскаргот вздрогнул и невольно вскрикнул, прикрывая голову руками и падая ничком в траву. На листе он увидел человечка-невеличку в черной шляпе и лохмотьях, с длинной бородой и горящими глазами пророка, который прокричал несколько неразборчивых слов, когда ветер подхватил лист и унес прочь.

Эскаргот с облегчением увидел, что человечки-невелички сидят не на всех листьях, а примерно на каждом десятом. И все же сотни, возможно тысячи, крохотных существ кружили в воздухе, сидя на листьях по одному, а иногда по двое. Он услышал пение в шуме ветра — высокие тонкие звуки, похожие на посвистывание спящей собаки, которая на самом деле и не спит вовсе. Эскаргот сидел на корточках под деревом, глядя на проплывающую мимо флотилию. Он не имел желания связываться с человечками-невеличками, которым могло взбрести в голову наброситься на него со своими кирками. И конечно же, он не хотел причинить вред ни одному из крохотных созданий. Он подождет, через минуту они уже скроются из виду, сказал он себе, начав вытаскивать из кармана трубку и кисет, но потом передумал и положил все обратно. Листопад пошел на убыль, и Эскаргот увидел, как последний вихрь листьев исчезает за деревьями. Листья продолжали кружиться в воздухе, но теперь они плавно опускались на землю, как положено благоразумным листьям, и на них никто не сидел.

На лес снизошла тишина, нарушаемая лишь отдаленным жужжанием пчел. Эскаргот продолжил путь, направившись следом за человечками-невеличками. Через десять минут он стоял на краю луга, густо поросшего клевером и лилиями и усыпанного красно-коричневыми дубовыми листьями, и смотрел вдаль. Через луг бежал ручей, который переплескивался через крутые каменные берега и сворачивал к лесу далеко позади Эскаргота. За лугом, теряясь в туманной выси, вздымались горы, очертания которых сгладились под воздействием времени и дождей, — горы, казалось, испещренные пещерами. Было легко представить, что одна гора является поднятым коленом упавшего великана, а другая запрокинутым черепом, наполовину погруженным в землю и смотрящим черными пещерами-глазницами в сторону леса.

Эскаргот стоял там, не зная толком, что делать. У него было такое ощущение, что некое приключение вот-вот свалится ему на голову и надо только терпеливо ждать, приготовившись к встрече с ним. Он снова слышал — или воображал, будто слышит, — глубоко под землей стук огромного сердца и ровное дыхание спящего великана, сотен спящих великанов, дышащих в такт в своем каменном сне, навеянном колдовскими чарами. Конечно, вполне возможно, то был просто ветер, шелестящий листьями дубов.

Несколько долгих минут Эскаргот стоял так в напряженном ожидании и наконец был вознагражден за терпение видом полудюжины эльфов, которые внезапно появились на лугу в двухстах ярдах от него, словно выйдя из речки. Он улыбнулся, услышав плачущий голос, скорее всего принадлежавший Богги, а потом другой голос, страшно раздраженный, который приказал последнему заткнуться.

Эльфы взобрались на скалистую возвышенность, и одного из них — жалобно причитающего Богги — подняли и посадили на сухое корявое дерево, простиравшее две голые ветви над журчащим потоком. Богги закричал, сорвал с головы шляпу и принялся бешено размахивать ею, стоя на ветке и свистя, а потом с воплем свалился с дерева в ручей. Эльфы побежали вдоль ручья, время от времени бросаясь в воду в попытке спасти товарища, но всякий раз выскакивая обратно и опять пускаясь по берегу, словно Богги уносило течением.

Эскаргот выступил из тени деревьев с намерением поспешить на помощь. Но на самом деле он не мог сделать для Богги ничего такого, чего не могли бы сделать эльфы, и едва ли бедолага мог утонуть в таком ручье, посему Эскаргот остановился, быстро осмотрелся по сторонам, а потом опять отступил в тень.

В ту же минуту произошли два события. Еще несколько эльфов взобрались на скалистую возвышенность и с предостерегающими криками бросились к своим товарищам, которые к тому времени уже выловили Богги из ручья и вытаскивали на траву. Почти сразу над широким лугом разнесся пронзительный вопль, и неожиданно стало ясно, что вторая группа эльфов вовсе не спешит на помощь к Богги, а мчится к лесу, направляясь к тому месту, где поток скрывался в тенистых зарослях плюща, ползучих растений и кустарника.

Эскаргот снова вышел из тени, заслоняя глаза рукой от солнца и надеясь, что эльфы, всецело поглощенные одной или другой трагедией, его не заметят. Его взору предстал не кто иной, как жуткий сгорбленный тролль, который несся вдоль ручья своего рода двуногим галопом, волоча по земле по-обезьяньи длинные, покрытые чешуей руки, служившие ему опорой и рулем. Череп тролля резко сужался кверху, образуя не рог в полном смысле этого слова, но подобие маленькой остроконечной шляпы, и он постоянно хлопал себя по лицу и по телу, словно отбиваясь от назойливых пчел. На нем было некое подобие одежды, измятой, пыльной, грязной и изодранной в клочья. Сквозь многочисленные прорехи виднелась чешуйчатая зеленая кожа — тусклая, как неотшлифованный нефрит, но местами ярко блестевшая, словно омытая водой или, возможно, кровью. В шести шагах впереди тролля бежала Лета.

Чудовище выбросило вперед когтистую лапу, пытаясь схватить девушку, но промахнулось на несколько футов. Потом оно споткнулось, упало, покатилось по земле и с трудом поднялось на ноги, казалось оглушенное падением. На бегу Эскаргот осмотрелся по сторонам в поисках какого-нибудь оружия. Он не увидел ничего, кроме камней. Он с яростным воплем швырнул булыжник в мерзкое существо, но его крик заглушили воинственные кличи эльфов, которые теперь угрожающе размахивали своими мечами и пистолетами, и хриплый рев самого тролля.

Тролль снова упал, встал на четвереньки, уткнулся лицом в траву и испустил последний трубный стон, после чего распластался на земле. Лета продолжала бежать, не оборачиваясь. Эльфы пронеслись мимо нее — похоже, уверенные, что она вскоре остановится, — и принялись плясать вокруг тролля, грозно потрясая оружием. Но существо лежало неподвижно, очевидно испустив дух. Лета замедлила бег, оглянулась через плечо и остановилась в нерешительности. Однако, завидев вторую группу эльфов, бегущую к ней через луг, она быстро перешла вброд поток, выпрыгнула на противоположный берег и бросилась прямиком к лесу.

В считанные минуты она скрылась в тени деревьев. Богги и его товарищи перешли на шаг и заколебались, вероятно задаваясь вопросом, нет ли в лесу еще троллей. Они направились к капитану Эплбаю и остальным, которые все еще стояли над убитым существом. Капитан Эплбай поднял глаза, явно удивившись при виде подошедшей компании. «Где она?» — рявкнул он, срывая с себя шляпу, и растрепанный, насквозь промокший Богги пустился в объяснения, показывая рукой на лес. Эскаргот незаметно отступил за деревья и принялся углубляться в чащу, перепрыгивая через камни и продираясь сквозь густой кустарник. В таких труднопроходимых зарослях эльфам за ним не угнаться. «Наверное, подумал он, — проще всего начать звать девушку. Она проворна и умна и может легко ускользнуть не только от эльфов, но и от него». Почему она так упорно избегала маленьких человечков, оставалось загадкой, но дело определенно обстояло именно так. Это было Эскарготу на руку, поскольку таким образом он становился единственным союзником Леты.

Однако криком он привлечет внимание эльфов. Они поймут, что он вовсе не отправился в Город-на-Заливе и не ждет их терпеливо на Фитильной улице, в дурацкой гостинице, рекомендованной капитаном Эплбаем. И кто знает, какие существа прячутся в лесу? Сам гном может быть поблизости или ведьма. Нет, сейчас кричать не годилось.

Эскаргот остановился и склонил голову к плечу, напряженно прислушиваясь. Сначала все было тихо, потом издалека донеслись голоса эльфов, а потом снова наступила тишина. Он поспешил дальше, перелез через поваленное дерево и вышел на тропинку, вьющуюся между дубами. Позади него раздался свист, а потом голос капитана Эплбая. «Что?» — сначала произнес тот театральным шепотом, а потом прошипел: «Идиот!» — и раздраженно пробормотал что-то неразборчивое. Затем Богги провопил: «Нет, я не могу! Мне не спрыгнуть с такой высоты!» — а капитан Эплбай, потерявший всякое терпение с бедным Богги, разразился градом эльфийских проклятий.

Мысль о дереве пришлась Эскарготу по душе; он подтянулся на нижней ветви дуба и принялся карабкаться вверх. В возрасте двенадцати лет он запросто сидел на верхних ветвях огромной ольхи, которая росла позади его дома близ Монмота, но теперь подрастерял былую сноровку. Он лез очень осторожно, крепко держась за ствол и теперь прекрасно понимая страхи Богги. Эскаргот оказался над лесом и стал всматриваться вниз сквозь редкую листву дубов. На лугу, на прежнем месте, лежал тролль. Возле него стояли два эльфа, держа мечи наготове на случаи, если существо попытается встать. Богги, капитана Эплбая и прочих скрывали от глаз деревья.

Однако впереди, в пятидесяти ярдах от Эскаргота, по тропинке бесшумно скользила тень, направляясь к реке. Это была Лета. Наверняка. Внезапно она бросилась бегом через широкую полосу солнечного света, спеша снова скрыться в тени. Куда она бежала, Эскаргот не имел понятия. Возможно, просто бежала, и все. Она наверняка совершенно не понимала, почему оказалась в таком плачевном положении, почему ее тащат вверх по странной реке, текущей в еще более странной стране.

Эскаргот быстро спустился с дерева и понесся во весь дух по тропинке. Конечно, она услышит топот ног за спиной и постарается убежать от него, не зная, кто за ней гонится. Но к тому времени он уже почти настигнет девушку и будет находиться достаточно далеко от эльфов, чтобы рискнуть окликнуть ее. Неожиданно Лета появилась перед ним. Она стояла посреди тропинки и держала в руке отломанную от дуба ветку, вполне возможно думая, что за ней гонится тролль. Эскаргот резко остановился, ухмыляясь, задыхаясь, указывая на ветку и давая понять выразительной мимикой, что не хотел бы получить по голове этой штуковиной. Лета медленно опустила палку, не веря своим глазам.

— Бежим! — прохрипел он, кивая в сторону реки. — Они следуют за нами по пятам. У меня на реке лодка. Там вы будете в безопасности.

— В безопасности! — Она рассмеялась, словно услышав шутку, но все же побежала вперед по тропинке, не выпуская палку из руки, и они не останавливались, покуда не выскочили из леса к реке и не вытащили лодку из устья ручья. Потом они отплыли от берега и направились к субмарине; Эскаргот наблюдал за опушкой леса, ожидая появления эльфов. Конечно, теперь маленькие человечки не представляли для них ни малейшей опасности, ибо они с Летой успеют сесть на субмарину и погрузиться на глубину задолго до того, как эльфы соберутся на галеоне и пустятся в серьезную погоню. Одним словом, они действительно находились в безопасности, и, внезапно осознав это, Эскаргот громко расхохотался.

— Не поделитесь шуткой? — с улыбкой спросила Лета.

— Я просто подумал, что у нас все получилось. Теперь нам ничто не угрожает.

Девушка пристально посмотрела на него, а потом огляделась по сторонам:

— Вы хотите добраться до другого берега?

— Вовсе нет, — сказал Эскаргот и широко ухмыльнулся, когда Лета заметила субмарину, покачивавшуюся на волнах, подобно бегемоту. У нее округлились глаза. Эскаргот ухмыльнулся еще шире, а потом с трудом расслабил лицевые мышцы, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. Однако он едва сдерживал свои чувства. Много недель назад он представлял, как отыщет Лету в Городе-на-Побережье, незаметно подойдет к ней сзади и похлопает по плечу. Конечно, подобная сцена доставила бы ему удовольствие, но оно не шло ни в какое сравнение с наслаждением, которое он испытывал сейчас. Жалкий и несчастный Эскаргот, снискавший благосклонность Леты в Твомбли, не только непостижимым образом добрался до далекой экзотической страны, но и появился, подобно призраку, в темном дубовом лесу и спас девушку: перехитрил две дюжины эльфов, вырвал ее из лап гнома и увез на удивительную субмарину. Все это доставляло ему глубочайшее удовлетворение.

Лета казалась худой и измученной, хотя со впалыми щеками и выступающими скулами, приобретенными за месяцы суматошной кочевой жизни, она казалась еще красивее. Впрочем, такая красота немножко пугала. Лета холодно и подозрительно смотрела на него. Он опять улыбнулся, но не дождался ответной улыбки. Шлюпка ударилась о корпус субмарины так неожиданно, что он чуть не свалился в воду. Однако Эскаргот не обратил на это внимания и так неловко разворачивал и привязывал шлюпку к субмарине, что их едва не снесло течением вниз по реке, прежде чем он закончил.

Лета больше ни разу не улыбнулась. Она сидела в глубоком раздумье, и Эскаргот на миг испугался, что она откажется подняться на борт субмарины. Коли так, он пропал. Он же не мог приказывать девушке, верно? Но с какой стати ей отказываться? Он победил гоблинов, перехитрил эльфов, истрепал нервы очень опасному гному — и все ради нее. Ну, положим, не совсем так. Отчасти он сделал это ради себя — но ведь сделал же, и она оценит это, конечно. Эскаргот начал говорить, но слова, казалось, столкнулись и застряли у него в горле, и он хрипло заквакал, как больная ангиной лягушка.

Однако Лета поднялась за ним по лестнице, посмотрела, как он убирает на место шлюпку, а потом спустилась по сходному трапу, изумленно разглядывая кристаллы огненного кварца и резной фриз под потолком. Она заглянула в штурманскую рубку и восхищенно ахнула при виде пронизанной солнцем воды за окнами и стаи речных кальмаров, которым как раз случилось в дикой спешке проплывать мимо. Лета повернулась к Эскарготу, указывая на них пальцем. «Спасибо вам, кальмары», — подумал он и обвел кругом рукой, словно спрашивая: «Ну, как вам это нравится?» Но на самом деле он ничего не сказал, поскольку Лета опять нахмурилась и посмотрела на него искоса, — наверное, так капитан Эплбай порой смотрел на юного Богги, когда подозревал маленького эльфа в намерении набедокурить.

— Я опущусь поглубже, если вы не возражаете, — сказал Эскаргот, тяжело садясь в кресло штурмана. — Я бы предпочел, чтобы эльфы не знали, что я здесь. Чем меньше людей знает о моем присутствии, тем лучше. — Он остался доволен собой: слова прозвучали достаточно таинственно. И он не хвастался, но говорил правду.

— Конечно, — сказала Лета, подходя поближе к окну. — И все же что вы затеваете?

— Затеваю! — вскричал пораженный Эскаргот. — Я ничего не затеваю. Правда. Я единственно хочу… хочу… — Тут он запнулся, не в силах в двух словах объяснить, что именно он хочет. Он покраснел, но Лета не смотрела на него, так что это не имело особого значения. — Вы знаете, гном украл мои шарики.

— Шарики? — Она недоуменно посмотрела на него.

— Вот именно. Вы помните мои шарики. В кожаном мешочке. Я показывал их вам в таверне Стоувера. Выяснилось, что они волшебные и что гном собирается использовать их для… — Тут Эскарготу в голову пришла ужасная мысль. Возможно — просто возможно, — это вовсе не Лета. Или все-таки Лета? Она находилась на солнце — верно ведь? — и не могла превратиться в ведьму под воздействием солнечных лучей. Но теория о тумане, темноте и солнечном свете на самом деле являлась всего лишь предположением. Что если он попался в какую-то ловушку? Что если это не Лета, а старуха? В тот памятный вечер на лугу он не сумел отличить одну от другой. Эскаргот порылся в кармане куртки и вытащил амулет правды — небрежно, словно он вынимает карманные часы или трубку. Он не хотел прятать камень, но и не хотел привлекать к нему внимания. Он широко улыбнулся девушке и снова заговорил.

— Что это такое? — внезапно перебила она его.

— Амулет правды, — неожиданно для себя сказал Эскаргот, не успев прикусить язык.

— Амулет правды? А зачем?

— Я боюсь, что вы можете оказаться ведьмой.

— А почему вы боитесь этого? — спросила она, едва заметно усмехаясь.

— Она пугает меня до беспамятства, вот почему. Я здесь принимаю позу героя, изображаю доблестного капитана субмарины, но на самом деле я все время невероятным усилием воли заставлял себя идти вперед, уговаривал себя продолжать путь вверх по реке.

— Зачем? Чтобы вернуть шарики?

— Н-нет… — проговорил Эскаргот, изо всех сил стараясь придержать язык. — Я надеялся, что вы… то есть я вас… Я хочу сказать…

— Что? — Теперь она улыбалась. — Вы не можете убрать амулет правды?

— Конечно, с превеликим удовольствием! — вскричал Эскаргот, заталкивая камень обратно в мешочек. Он осознал, что обливается потом и совершенно не представляет, как продолжать разговор. Он подождал, когда заговорит Лета.

— Однажды я видела такой. Гномы в Городе-на-Побережье продавали амулеты правды, очень дешево. Они не пользовались спросом. Они умные, но опасные. Фокус в том, что вы только задаете вопросы, когда вынимаете камень. Вы никогда не высказываетесь утвердительно — если, конечно, у вас нет какой-то особой причины принуждать самого себя говорить правду. Они оскорбляют человеческое достоинство, вы не находите?

— Как это? Я совершенно не хотел вас обидеть. Просто с этим гномом нужно держать ухо востро. А старая леди? Мне кажется, что она еще хуже гнома.

Лета слегка содрогнулась, словно вспомнив о чем-то неприятном. Внезапно она пришла в раздражение и сурово посмотрела на Эскаргота:

— Вы проделали путь вверх по реке за мной?

Эскаргот болезненно сморщился, но кивнул, чувствуя себя как мальчишка, которого застукали крадущимся к засеянному арбузами полю с большим ножом в руке.

— Я вам признательна, — сказала Лета. — Правда. Вы поступили по-рыцарски. Но боюсь, вы на многое рассчитывали, — я права?

Он пожал плечами.

— Что вы собирались сделать? Отвезти меня в безопасный порт, поцеловать мне руку и попрощаться со мной?

— Что-то в этом роде, — промямлил он, — полагаю.

Девушка улыбнулась:

— Я уже пробовала. Два дня назад на рассвете я украла лодку близ городка под названием Гровер, переплыла на другой берег и села на пароход, идущей вниз по реке. Через четыре часа поднялся туман. Он поднимался от воды и гнал меня с палубы на палубу. Я даже попыталась залезть по таким металлическим скобам на одну из дымовых труб, чтобы остаться на солнце. Но все было бесполезно. На следующее утро я очнулась на окраине заброшенной деревни, где и встретила вас. А это значит, если я не ошибаюсь, вот что: мы будем плыть с вами, пока не зайдет солнце или не поднимется туман, а потом я снова исчезну. Боюсь, эту загадку необходимо разгадать, хотя я понятия не имею как.

Эскаргот смотрел на девушку. Ему очень хотелось сказать, что он знает, как разгадать загадку; но он не сказал, не мог сказать. Он выведал у капитана Эплбая далеко не всю информацию. Что гном намеревался сделать с Летой? Что эльфы собирались сделать с Летой? Не просто же затолкать в трюм и запереть там? Эскаргот понимающе покивал головой и прищурился, хотя ясно понимал лишь одно: своими киваниями и прищуриваниями он не обманет девушку.

Он втайне надеялся, что Лета страшно обрадуется, увидев его. Но он сознавал, что эта надежда зиждется главным образом на его фантазиях и домыслах — на происшествии в таверне Стоувера и нескольких словах, которыми потом они обменялись на улице. Эскаргот в двадцатый раз пожалел, что не обдумал все давным-давно. Всю жизнь он постоянно влипал в неприятности потому, что не имел обыкновения продумывать свои действия и последствия оных. Десять минут глубокого сосредоточенного раздумья уберегли бы его от несчастливого брака, от истории с пирогом и сливками, и он наверняка нашел бы способ сохранить свой дом и свои шарики, обманом у него отнятые, и… что ж, все это осталось в прошлом, верно? Конечно же, сейчас у него полно новых неприятностей. Эскаргот не понимал значения полуулыбки, игравшей на губах девушки. Она не очень походила на улыбку человека, раздраженного самонадеянностью другого человека.

— Как вам удалось убить тролля? — спросил Эскаргот, меняя тему разговора.

— Я не убивала. Он просто упал замертво. Там в лесу были маленькие человечки…

— Эльфы?

— Нет. Думаю, это были человечки-невелички. Во всяком случае, они летали на листьях.

— Человечки-невелички спасли вас от тролля? — Эскаргот страшно удивился. Вот новая, совершенно неожиданная загадка.

— Вряд ли они убили тролля, чтобы спасти меня. Они уже убивали его, когда я вышла на поляну. Тролль казался погребенным под кучей листьев, но на самом деле вокруг него кружили сотни, тысячи листьев, на которых сидели человечки-невелички, вонзавшие в него крохотные копья. Трудно предположить, что копье человечка-невелички может причинить серьезный вред существу вроде тролля; вероятно, острия копий были смазаны каким-то ядом. Тролль увидел меня, я пустилась бежать, он погнался за мной и упал замертво, не пробежав и пятидесяти ярдов по лугу. И я видела еще одну странную вещь, когда опять бросилась в лес. Там были гоблины — не знаю, сколько именно, — и человечки-невелички преследовали их тоже. Один гоблин, уже мертвый, лежал в ручье, а другой умирал неподалеку.

— Маленькие злобные создания, — пробормотал озадаченный Эскаргот.

— Гоблины?

— Эти тоже. Но я имел в виду человечков-невеличек. Ваше счастье, что они не набросились на вас.

— Они запросто могли. Однако гоблины отвлекли их на себя; по-видимому, они следовали за мной — они неотступно следовали за мной по пятам с самого начала нашего путешествия вверх по реке. Знаете, они все приспешники гнома, эти гоблины.

— Но не человечки-невелички. И это хорошо, правда?

— Пожалуй. У вас есть что-нибудь поесть?

— Рыба! — просияв, воскликнул Эскаргот.

Он был очень рад хоть раз сделать что-нибудь для Леты, пусть даже всего-навсего поджарить ей кусок рыбы. Они вместе направились на камбуз через библиотеку и каюту капитана. Эскаргот страшно гордился волшебными свойствами своего судна, хотя и понимал, что гордиться глупо, поскольку он не имел никакого отношения к строительству и оснастке субмарины. Поэтому он воздерживался от любых высказываний, могущих прозвучать хвастливо, но все же заметил, что, вполне вероятно, он является владельцем одного из крупнейших в двух мирах собраний сочинений Смитерса, если считать и книги, оставленные у профессора Вурцла.

Они ели рыбу, но Лета оставалась молчаливой и печальной, — несомненно, она думала о том, что в любой момент может подняться туман или что всего через несколько коротких часов наступит вечер. Эскаргот не стал подробно рассказывать о своем разговоре с капитаном Эплбаем. Он знал достаточно много о тайнах, могущих встревожить девушку, но не достаточно, чтобы объяснить все происходящее. Однако Лета рассказала ему кое-что, чего он не знал, и это заставило Эскаргота задуматься о том, что коротать день за разговором о рыбьих костях не очень умно, даже если он не в состоянии придумать более приятный способ скоротать время. Нельзя сказать, чтобы он особо интересовался рыбьими костями.

Лета действительно убегала от эльфов. Рано утром они схватили ее, затащили на галеон и заперли в трюме. Капитан Эплбай клятвенно заверил девушку, что они позаботятся о ее безопасности, что никто не причинит ей вреда, что через час они поднимутся в воздух и увезут ее далеко от гнома, который, утверждали они, собирается ее убить. Гному необходимо принести в жертву кровь — и обязательно кровь жницы. Гном является некромантом, сказал капитан Эплбай, колдуном из Темного леса, и он твердо решил начать или, вернее, закончить борьбу, исход которой отчасти решился много тысячелетий назад. Он уничтожит эльфов, коли сумеет. Он низвергнет луну с неба, и страна погрузится во тьму. Как ни странно, для осуществления замысла гному требовались особые шарики, с виду похожие на обычные. Он раздобыл их благодаря глупости одного человека по имени Эскаргот. Он заполучил и жницу тоже. Наконец он прибыл на равнину, где происходило последнее великое сражение. Сегодняшний вечер может стать последним для всех них.

Капитан Эплбай по-отечески подмигивал Лете. Конечно же, она все понимает. Она умная девушка — если учесть, что она не из племени эльфов, — и не откажется провести часок-другой в трюме, правда же?

Как оказалось, капитан Эплбай ошибался. Лета спросила, куда они направляются, и он ухмыльнулся и снова подмигнул, словно эти подмигивания объясняли все на свете и улаживали все недоразумения. У Леты не оставалось выбора, и она спустилась в трюм. Меньше чем через час туда явился маленький эльф с тарелкой еды и шепотом сообщил, что капитан — ужасный и злой эльф, который на самом деле собирается увезти ее очень далеко, на Луну. Навсегда. Юный эльф, по имени Богги, пожалел девушку, и она привязала его к стулу, якобы одолев в схватке, и убежала, но буквально через несколько минут на галеоне раздались крики «держи! лови!», и она свернула в лес. Эльфы побежали в обход по лугу и наверняка схватили бы ее, если бы не появление тролля. Потом она натолкнулась на Эскаргота, вернее, он на нее натолкнулся — и вот теперь они ели рыбу и тешили себя обманчивой надеждой, что могут сделать что-то.

Эскаргот потряс головой.

— Лучше бы вы отправились на Луну, — вздохнул он. — Капитан Эплбай прав. Другого выбора нет. Богги нельзя доверять. Он хотел насолить капитану, а не спасти вас.

Лета пожала плечами:

— Это ничего не меняет, верно? Я не собираюсь лететь на Луну с оравой глупых эльфов.

Эскаргот на минуту задумался.

— Пожалуй, мне самому стоит нанести визит эльфам, — сказал он. — Я попробую поторговаться с ними от вашего лица. Я еще не знаю, о чем попрошу, но, насколько им известно, я авантюрист. Если вы не хотите жить на Луне, наверняка есть другой способ выпутаться из этой истории. Возможно, разговор с капитаном Эплбаем прояснит что-нибудь.

— А что делать мне?

— Ждать здесь.

— Хорошо, я подожду, — после минутного молчания сказала Лета. — Но я немного устала от всех этих сделок, которые заключаются без моего участия, и от решений, которые принимаются людьми, не считающими нужным посоветоваться со мной. И ждать я тоже устала. У меня хватает ума понимать, что ничего лучшего я предложить не могу, но, если за время вашего отсутствия мне что-нибудь придет в голову, по возвращении вы меня здесь не найдете.

Эскаргот поколебался.

— Вы правы, — сказал он. — Я… я надеюсь, вы не поняли меня неправильно. Капитан Эплбай сказал мне, что исполнен решимости спасти вас от гнома, но сделает это не ради вас. А я делаю это ради вас. Просто мне казалось, что я говорил вам это.

— Значит, вы глупец. — Лета встала из-за стола и подошла к иллюминатору. Косые солнечные лучи пронизывали зеленую воду, и в отдалении проплыла рыба, занятая своими делами и нисколько не обеспокоенная делами эльфов и великанов. Когда Эскаргот направился к выходу, девушка обернулась и с улыбкой добавила: — Впрочем, на мой взгляд, вы очень милый глупец.

Эскаргот расплылся в улыбке и с целеустремленным видом зашагал к сходному трапу, мысленно уже сойдясь в схватке с капитаном Эплбаем и дядюшкой Хелстромом и теперь предполагая потянуть за нос обоих, прежде чем вся эта история закончится.

Эскаргот шел по отмелям, закатав штанины и держа в руках башмаки. Свой резиновый скафандр и шлем он спрятал четвертью мили ниже по реке, в густых кустах, и пошел к берегу окружным путем, чтобы сбить со следа эльфов. Теплое солнце сияло в полуденном небе, словно наконец решив осветить мир и прогнать тени. Эскаргот почти убедил себя, что это некий добрый знак, что оно рассеет темные колдовские облака, висевшие последние несколько недель надо всей историей с дядюшкой Хелстромом. Он ухмыльнулся при мысли, что прощальные слова Леты произвели на него столь сильное впечатление, и начал весело и фальшиво насвистывать, как делал всегда, когда полагал, что Теофилу Эскарготу самое время дать знать о своем присутствии.

Он больше не будет наблюдать за происходящим из-за кулис, он выйдет прямо на сцену и во всеуслышание объявит о своем присутствии. Он впервые почувствовал настоящий интерес к пьесе и больше не плыл по течению против воли. Капитан Эплбай был прав, несомненно. Эта история была выше его понимания. Ну и что с того? Капитан Эплбай тоже далеко не все понимал, верно? А гном, безусловно, преследовал некие своекорыстные интересы. Что ж, Эскаргот сам станет действующим лицом пьесы, и вовсе не второстепенным. «Теперь начнется настоящее представление», — подумал он, бросая камешек в тихую реку, и решительно зашагал вдоль берега к бухте, высматривая «Зарю Норы» за густыми деревьями.

Эльфы наверняка охвачены паникой. Они понятия не имеют, куда делась Лета. Возможно, сейчас она находится в руках гнома. Они с ужасом ожидают подземных толчков, пробуждения великанов и еще неведомо каких катаклизмов. Эскаргот неторопливо подойдет к ним и учтиво поклонится. Он неторопливо раскурит трубку и с минуту попыхает ею с видом человека, который во всем разобрался и хочет сформулировать свои выводы особо тщательно, чтобы не быть неправильно понятым не по летам развитой, но все же слегка легкомысленной аудиторией. Он немного постоял на месте, скрестив руки на груди, шевеля в песке пальцами ног, пытаясь придумать какие-нибудь поистине замечательные слова, которые произведут сильное впечатление на капитана Эплбая. Хорошо бы ввернуть какую-нибудь цитату, исполненную глубокого смысла. Возможно, стих из Эшблесса.

Эскаргот вдруг обнаружил, что смотрит на галеон сквозь переплетенные веревки рыболовной сети.

Он закричал и попытался вскинуть руки вверх, но они оказались плотно прижатыми к бокам, и внезапно его окружила толпа очень серьезно настроенных эльфов, среди которых находились Кольер и Богги. Эскаргот — с высовывающимся в ячейку сети носом, удерживаемый за руки и за ноги дюжиной эльфов, судя по всему опасавшихся встретить отчаянное сопротивление, — почувствовал себя глупо. Он, прищурившись, посмотрел сквозь сеть на Кольера и сказал:

— Я как раз шел повидаться с вами, ребята.

— Вы достигли своей цели, — сурово ответствовал Кольер.

— Тогда эта сеть…

— Вести себя смирно! — крикнул эльф, наклоняя голову к плечу.

— Разумеется. С чего мне буянить? Мне надо поговорить с капитаном Эплбаем.

— Свяжите его! — вдохновенно возопил Богги. — Он плохой. Он не послушался нас.

— Мистер Боглер, — промолвил Кольер, грозно взглянув на Богги.

— Но он же не послушался, верно? Мы велели ему вернуться в Город-на-Заливе. Капитан велел. Гостиница на Фитильной улице. Он должен был ждать нас там. И вот вам пожалуйста, он тут. Я говорил вам, что он подозрительный тип, но меня никто не слушал. И вот вам пожалуйста, он вернулся за девушкой. Это он треснул меня по голове и освободил ее. Так я думаю.

— Замолчите, мистер Боглер! — рявкнул Кольер, состроив страшную гримасу маленькому эльфу, который мгновенно умолк, но продолжал выразительно кивать головой, вскидывать брови и испепелять взглядом Эскаргота, покуда Кольер не отвернулся. Тогда Богги скосил глаза к носу и высунул язык.

— Отведите его на корабль! — приказал Кольер, мгновенно разворачиваясь и решительным шагом направляясь вдоль берега.

Эскаргот пошел за ним, путаясь в сети и радуясь, что Лета, по крайней мере, не видит его в таком одеянии. Смеха ради он заполз рукой в карман, с трудом вытащил оттуда курительные принадлежности и принялся набивать трубку, которую, если постараться, мог протолкнуть сквозь сеть на уровне рта. Богги мгновенно завопил, что Эскаргот хочет «прожечь дыру и убежать», но Кольер явно не увидел в действиях пленника ничего страшного, ибо в очередной раз велел Богги заткнуться, и эльфы провели Эскаргота, сеть и трубку и все прочее на корабль и проводили в каюту с низким потолком, где капитан Эплбай сидел, уставившись неподвижным взглядом в стену, очевидно погруженный в глубокие раздумья.

Эскаргот сел и с трудом выпутал руку из сети. Он вынул трубку изо рта и учтиво поздоровался с капитаном. Капитан Эплбай медленно перевел на него взгляд и кивнул. Он дважды моргнул, очень медленно, и спросил:

— Почему на вас сеть?

— Это моих рук дело, сэр, — подал голос Кольер.

— Так снимите ее с него. Я не стану разговаривать с человеком, опутанным сетью. Независимо от того, кто он такой.

Кольер помог Эскарготу высвободиться из сети, а потом с поклоном удалился, забрав с собой сеть и слабо улыбаясь.

— Где девушка? — спросил капитан.

Эскаргот округлил глаза и пожал плечами.

— Один из моих людей видел вас на лугу сегодня утром, когда девушка ускользнула от нас. Это было ваших рук дело. Не отрицайте, приятель.

Вместо ответа Эскаргот снова пожал плечами, задаваясь вопросом, как бы повел себя в такой ситуации персонаж Дж. Смитерса. Здесь требовалось достоинство, разумеется, а равно острый ум. Предстоял словесный поединок, Эскаргот видел это. Он улыбнулся капитану:

— Не стану отрицать, что я причастен к побегу девушки.

— «Причастен»! Вы предали нас всех, сэр, вот что вы сделали. Продали с потрохами и шляпами. Вполне вероятно, вы причастны и к смерти девушки, да-да. Сейчас она уже поднялась бы высоко в небо, если бы не ваше вмешательство. Она всегда жила бы в комфорте, в роскоши — в месте, где гном не имеет власти. Она находилась бы в полной безопасности. Где она сейчас?

Эскаргот покачал головой:

— Наверняка есть другой способ спасти девушку. Она не хочет лететь на Луну. Она так сказала. И…

— На Луну! Да кто вам наплел такое? Если Богги, клянусь небом, я привяжу его к салингу, и он будет болтаться там, покуда не наплачет нам реку, по которой мы сможем доплыть до самого дома.

— Ничего подобного. У меня есть свои источники, как я говорил. Вы когда-нибудь видели такую вещицу? — Тут Эскаргот вынул из мешочка амулет правды, подбросил его в воздух и поймал таким образом, чтобы вырезанный на камне глаз смотрел прямо на капитана Эплбая.

— Конечно видел! Их уже много лет продают на карнавалах. Вы размахиваете этой штуковиной потому, что подозреваете меня во лжи, или потому, что в восторге от детской игрушки? Если вы хотите знать правду, я вам скажу правду. Скоро, очень скоро гном своими магическими заклинаниями пробудит великанов от многовекового сна, а для этого он убьет девушку! Вы это понимаете? Начнется страшное побоище, которое вы не в силах представить, и вы навсегда лишитесь ваших шариков, вашего амулета правды и вашей девушки. Они вытащат ваш подводный аппарат из реки и расчешут им свои бороды! Капитан Эплбай умолк и испепелил взглядом Эскаргота, который не понимал, шумит ли эльф потому, что действительно зол, или просто пытается произвести впечатление. Эскаргот начал говорить, но капитан тут же прервал его и снова спросил: — Где девушка?

— На субмарине, — ответил Эскаргот, не успев прикусить язык. — То есть…

— То есть она на субмарине. — Капитан Эплбай ухмыльнулся. — Уберите амулет, мистер Эскаргот. А еще лучше — выбросьте его в реку. Никому не нужно слишком много правды.

Криво улыбаясь, Эскаргот убрал камень. Он не станет выбрасывать амулет в реку, но в следующий раз хорошенько подумает, прежде чем вынуть его из мешочка. И он должен держать ухо востро, иначе капитан Эплбай в два счета обведет его вокруг пальца.

— Конечно на субмарине. Именно это я и собирался сообщить вам. Как ей спастись? Вот в чем проблема, верно?

— На субмарине, вы говорите? Под водой? Коли так, возможно, ей ничто не грозит. Колдовские чары плохо распространяются на глубине. Возможно, ведьма даже не сумеет найти девушку.

— А… Ну да, она именно на субмарине. Я подумал, знаете ли, что лучше спрятать девушку подальше до разговора с вами. Она находится на глубине тридцати футов, где ей не грозят гоблины и не грозят, как вы сказали, колдовские чары. Возможно, мы с вами сможем прийти к соглашению. Я повторяю, она не желает лететь на Луну. Я сам убью гнома, чтобы удержать ее здесь.

— Хм! — буркнул Эплбай, всем своим видом показывая, что сильно сомневается в способности Эскаргота справиться с таким делом. — Я не понимаю, о каких сделках может идти речь. Одним словом, если гном захватит девушку, случится беда, и тогда никакие разговоры уже ничего не изменят. На глубине тридцати футов, вы говорите?

Эскаргот настороженно взглянул на Эплбая:

— По меньшей мере.

— Да перестаньте. Тридцать футов или больше? Если девушка находится недостаточно глубоко, вполне возможно, она уже сидит на берегу в ожидании гнома и ведьмы.

— Тогда тридцать шесть.

— Мистер Кольер! — крикнул капитан, грохнув кулаком по столу. Дверь открылась, и Кольер просунул голову в каюту. — Выведите корабль из бухты на пятьдесят ярдов и бросьте якорь. Пусть все заберутся на мачты. Первый, кто увидит субмарину, получит тройное жалование. Кроме Боглера. Он получит двойное — и может плакать сколько душе угодно, если обидится. Лодка находится на глубине шести морских сажен, при таком ярком солнечном свете ее будет довольно легко найти.

— Подождите минутку! — крикнул Эскаргот, вскакивая на ноги.

— Не ждите ни минуты! Если этот человек будет мешать, заприте его в трюме. В любом случае заприте его в трюме. И приставьте к нему Богги. Не пускайте его на снасти, иначе хлопот не оберешься. И скажите Богги, что если этот парень сбежит, Богги лучше сбежать вместе с ним.

— Есть, капитан, — сказал Кольер, закрывая дверь.

Через минуту с палубы донеслись громкие крики и топот, а потом дверь снова открылась, и в каюту протолкались шестеро вооруженных пистолетами эльфов, которые провели Эскаргота сначала на залитую солнцем палубу, а потом по сходному трапу в трюм. Наконец он оказался в тесном помещении, освещенном тремя тонкими солнечными лучами, проникавшими сквозь три крохотных иллюминатора, расположенных по правому борту. В каюте находился стул и маленький столик, на котором лежала книга, похоже, оставленная здесь для увеселения пленников. Она называлась «Пособие по цветоводству для домоседов» и изобиловала неряшливыми иллюстрациями, выполненными художником, по всей видимости страдавшим косоглазием. Эскаргот небрежно пролистал книжку и положил обратно, задаваясь вопросом, подняты ли уже паруса и выходит ли галеон из бухты. Он придвинул лицо к иллюминатору и выглянул наружу. Они еще даже не тронулись с места. Вероятно, капитан Эплбай решил, что особо торопиться незачем, раз Эскаргот сидит в трюме, а Лета все равно будет ждать возвращения Эскаргота. Чем больше он думал об этом, тем меньше ему нравилось быть пленником эльфов. Он забарабанил кулаком в дверь, и почти сразу голос Богги спросил из-за двери:

— В чем дело?

— Выпусти меня отсюда! — проорал Эскаргот.

— Все пленники говорят одно и то же, — сказал Богги.

— Ради всего святого, Богги. Ты же отпустил Лету. Почему ты не хочешь отпустить меня?

— Она красивее вас.

Эскаргот бросился обратно к иллюминатору, но вид на крохотный кусочек реки и берега не говорил ровным счетом ни о чем. На палубе снова раздался топот и крики, но из своей тюрьмы Эскаргот не разобрал слов. Он принялся мерить шагами тесную каюту — три шага вперед, три шага назад, — однако не добился ничего, только пришел в сильнейшее раздражение. Ему казалось, он просто взорвется, если не выйдет отсюда. Если он начнет кричать и вопить, он лишь выставит себя дураком. Если он станет терпеливо ждать, он позволит эльфам похитить Лету с субмарины и навсегда увезти неизвестно куда. Эскаргот ударил себя кулаком по ладони. Богги или не Богги, он выберется отсюда.

Он подставил спинку стула под дверной замок, так что передние ножки стула повисли в воздухе под углом. Потом взобрался на стол, задев головой потолок, и прыгнул на передний край сиденья наклоненного назад стула. Выбитый из двери замок отлетел в угол каюты, когда стул с грохотом встал на все четыре ножки. Дверь распахнулась, и Эскаргот кубарем выкатился в коридор и вскочил на ноги. Богги лежал скорчившись на полу, прикрывая руками голову.

— Богги! — крикнул Эскаргот, испугавшись, что он ушиб маленького эльфа.

Богги поднял на него глаза, ухмыльнулся и сказал:

— Я не шутил, она действительно красивее вас.

Эскаргот открыл было рот, но потом понял бесполезность любых слов и прыжками помчался прочь по коридору. Скорее всего, эльфы наверху услышали грохот и уж точно услышали Богги, который, как только Эскаргот сорвался с места, принялся вопить, выть и визжать таким дурным голосом, что половина команды должна была стремглав броситься в трюм.

Так оно и оказалось. Взлетев по трапу, Эскаргот столкнулся с тремя эльфами; впереди бежал Кольер, который гораздо больше удивился при виде несущегося навстречу Эскаргота, чем Эскаргот удивился при виде эльфов. Он раскидал маленьких человечков в разные стороны и, выпалив на бегу «прошу прощения!», перемахнул через борт и упал спиной на воду. Прежде чем на галеоне раздались крики «держи! лови!», он рванул к берегу и добрался до него меньше чем за три минуты. Он слышал истошные вопли Богги, когда несся прыжками по прибрежной дороге, и яростные вопли капитана Эплбая. Эскарготу самому хотелось радостно завопить. Он отлично выступил, а самое главное, эльфы понятия не имели, как он собирается вернуться на субмарину. Скорее всего, они не станут пускаться в погоню, решив, что побег пленника ничего не меняет и что они по-прежнему могут найти субмарину и как-нибудь вытащить ее из воды.

Через десять минут Эскаргот тяжело шагал по речному дну в своем резиновом скафандре. Он улыбался при виде рыб, изредка проплывавших мимо, томясь желанием поделиться с ними своими чувствами и почти жалея, что никакое глубоководное чудовище не нападает на него, чтобы он мог дать ему по носу. Но никаких чудовищ так и не появилось. Эскаргот проскользнул в субмарину, сорвал с себя шлем и скафандр и, бросив все на мокром полу, промчался по коридору, распахнул дверь библиотеки и крикнул «они ищут нас!» испуганной Лете, которая читала книгу Смитерса.

Через несколько минут он сидел в штурманской рубке и вел субмарину вверх по реке, направляясь к «Заре Норы». Он немного потреплет эльфам нервы смеха ради. Они наверняка уже вышли из бухты. Лета наблюдала за ним, не произнося ни слова. Галеон стоял на якоре, над самым краем глубокой ложбины в речном дне. Вне всяких сомнений, они тоже видели субмарину. Эскаргот пошел на полной скорости вперед, отклоняясь вправо и опускаясь в ложбину на двадцать футов, потом на тридцать, потом сорок, — теперь они точно не видели подводную лодку. Он живо представлял себе гримасы капитана Эплбая. Как он орет на Богги сейчас! Эскаргот ухмыльнулся и пошел под углом вверх. Темная тень «Зари Норы» внезапно появилась над ним. Субмарина проплыла под самым кораблем, едва не задев днище, и выскочила на поверхность с другой стороны, на миг зависнув над рекой с высоко поднятым носом, с которого потоками стекала вода, а потом с громким плеском осев. Затем медленно и демонстративно, словно совершая воскресную прогулку, Эскаргот повел лодку вверх по реке, оставив эльфов изумленно таращить глаза.

Он повернулся и улыбнулся Лете, но обнаружил, что девушки в рубке нет. Она вернулась в библиотеку читать свою книгу. Эскаргот мгновенно почувствовал себя глупо. Он выпендривался, вот что он делал. А Лета была не из тех девушек, которым интересен выпендреж. И все же, если представить, как капитан Эплбай стоит на палубе с подзорной трубой и собирается сказать что-то важное Кольеру и вдруг под ним из воды вот так вот выскакивает субмарина… Эскаргот широко ухмыльнулся, потом стер ухмылку с лица и направился в библиотеку.

Лета пребывала в довольно хорошем настроении, как оказалось. Эскаргот ожидал, что она выскажется по поводу его выходки, но она промолчала, отчего он почувствовал себя еще более глупо.

— Что ж, — сказал он, с притворным вниманием рассматривая книги на полках, — мы опять ускользнули от них.

— Ну да, — просто сказала она, продолжая читать. — А что случилось?

— Они заперли меня в трюме, когда узнали, что вы находитесь на субмарине. Думаю, они собирались снова захватить вас и отправиться на Луну.

— Значит, Богги говорил правду.

— Богги говорил правду. Там вам не пришлось бы опасаться гнома. Но вы никогда не смогли бы вернуться обратно. Я сказал Эплбаю, что мы найдем другой способ выйти из положения, но он не пожелал меня слушать. Расстроить планы гнома проще и легче всего, похитив вас. Но в любом случае я понял одну вещь. Эплбай говорит, что вам ничего не грозит, покуда вы находитесь на субмарине. Ведьма не может достать вас здесь, как достала на пароходе. Ее магическая сила не проникает сквозь толщу воды.

— Так, значит, мне придется жить под водой?

— Ну… — Эскаргот немного помолчал, набивая трубку табаком. — Нет. Только очень недолго. Гном, если верить Эплбаю, собирается приступить к решительным действиям очень скоро — сегодня днем или, возможно, вечером. Таким образом, мы сорвем его планы, если проведем некоторое время под водой.

— Мы?

— По правде говоря, я собираюсь снова подняться наверх и осмотреться. Возможно, мне придет в голову какое-нибудь решение. У меня такое странное ощущение, что Эплбай чего-то не договаривает. Дело тут не просто во взаимной вражде гнома и эльфов. Похоже, вся страна окутана колдовскими чарами, и я намерен все выяснить сегодня вечером.

— Я не уверена, что мне нравится перспектива сидеть и ждать здесь, покуда вы все выясняете.

Эскаргот пожал плечами:

— Как только вы ступите на берег, поднимется туман, и вы исчезнете. На этом все закончится, не так ли?

Теперь настала очередь Леты пожать плечами. Эскаргот был прав. Ей ничего не оставалось, как позволить ему совершить геройский поступок. Он испытывал глубокое удовлетворение. Много недель он мечтал получить именно такой шанс. И теперь, когда Лета находилась на борту субмарины, его субмарины, Эскаргот мог добраться до берега в своем резиновом скафандре и сосредоточить внимание на гноме, не беспокоясь о безопасности девушки. Он мог скрываться в тенях и следить за гномом с верхушек деревьев. Какое-нибудь решение непременно придет ему в голову, какой-нибудь способ незаметно повлиять на ход событий и сорвать планы напыщенного дядюшки Хелстрома.

Эскаргот подошел к полке, где стояла банка с рыбьими икринками, открыл банку, вытащил оттуда красные шарики, разложил их в ряд между страницами открытой книги и дул на них, пока они не высохли. Они были упругими, но не мягкими, а скорее кожистыми. Если он аккуратно завернет икринки в платок, то сможет носить их в кармане, не опасаясь раздавить.

— Что ж, пожалуй, мне пора, — сказал Эскаргот. — Почему бы вам не отвести лодку обратно к бухте? Капитан Эплбай не сможет догнать нас, даже если заметит — а он вряд ли заметит. Он не ожидает увидеть нас сейчас поблизости от галеона. Потом вы погрузитесь на глубину и будете оставаться там до… до скольких?.. скажем, до пяти часов; а потом подниметесь и заберете меня. Только обязательно держитесь на глубине свыше тридцати футов, особенно ближе к вечеру.

— Есть, капитан, — сказала Лета, неуклюже отдавая честь. — Все в штурманскую рубку!

Эскаргот улыбнулся девушке в ответ, вполне собой довольный, и уже начал грезить наяву, как он разрушит дьявольские замыслы гнома, а потом войдет в реку в своем шлеме из раковины и, проходя под галеоном, постучит кулаком по днищу, к великому изумлению эльфов, которые выстроятся у борта и будут таращиться в воду.

— Там остался большой кусок рыбы, но больше ничего нет. Когда все закончится, мы сможем доплыть до другого берега и организовать ленч. Я приглашал вас на ленч — помните? — на следующий день после вашего ухода от Стоувера. Вы сказали, что хотите подождать немного. Но теперь все переменилось. С тех пор прошла целая жизнь.

— По крайней мере, — со вздохом сказала Лета, — от ленча я бы не отказалась.

— Отлично. Значит, ленч. Я назначаю вам свидание, верно? Я вернусь через несколько часов.

Через полчаса Эскаргот снова шагал по речному дну в свинцовых ботинках, увязая в песке.

На сей раз он пошел вдоль опушки, не углубляясь в лес. Где бы гном ни творил свои магические заклинания, он делал это явно не в дубовом лесу. Кроме того, после происшествия с троллем Эскаргот не жаждал случайно столкнуться с человечками-невеличками. Казалось, все свидетельствовало о том, что волею непостижимой судьбы он и человечки-невелички сражаются на одной стороне против гнома и его приспешников. Но это была только догадка. Они же не преминули наброситься на него со своими кирками в океанских глубинах, верно? Лучше подождать, пока они не обнаружат свои истинные намерения так или иначе.

Стоял необычно погожий для поздней осени день. Дул свежий ветерок, но он с таким трудом прокладывал себе путь в горячих потоках ослепительного солнечного света, что совсем выбивался из сил к тому времени, когда добирался до вас. В воздухе чувствовался легкий запах дыма, словно в нескольких милях отсюда во фруктовых садах жгли срезанные ветки. Однако никаких фруктовых садов поблизости явно не было — разве только сады гоблинов, которые скорее сожгли бы сами деревья, а срезанные ветки оставили бы валяться на земле. Заодно они спалили бы свои волосы, чтобы не ходить к парикмахеру.

Эскаргот шагал в тени деревьев, зорко наблюдая за речной дорогой, не появятся ли там эльфы, и за лесом, не появятся ли там гоблины с троллями, и задаваясь вопросом о происхождении дыма, приносимого легким ветром. Если это дым не от костров в садах, то откуда он?

Сухие листья, недавно опавшие с деревьев и легшие поверх влажных гниющих листьев, глухо похрустывали под ногами, и Эскаргот почти ожидал увидеть на каждом пролетающем мимо листе нахмуренного человечка-невеличку, скользящего по воздушным потокам. Он почти жалел, что недостаточно мал, чтобы летать на листьях. Он сделал бы себе лодку из куска коры и плавал бы день напролет в луже дождевой воды.

Наконец Эскаргот достиг края леса, оставил позади последние редкие деревья и вышел на широкую равнину. Он увидел ручей, в котором вчера барахтался бедный Богги. Сейчас эльфов на лугу не было. Они оставили поиски Леты, поскольку поняли, что она находится вне досягаемости. Интересно, подумал Эскаргот, чем они сейчас занимаются? Вероятно, держат совет. Капитан Эплбай, несомненно, рвет и мечет, Кольер его урезонивает, а Богги показывает язык за спиной капитана и портит все впечатление. Все живые существа занимаются своим делом, подумал он. Человечки-невелички добывают огненный кварц в морских глубинах; эльфы строят чудесные аппараты, которые похищают люди вроде капитана Перри; гоблины бесчинствуют в своих стараниях навредить и напакостить всем, в том числе и самим себе; гномы добывают рубины и изумруды, пекут хлеб и держатся весьма самоуверенно; а люди — чем занимаются они? — чаще всего ставят себя в глупое положение, но с самым важным видом. Эскарготу показалось, что в тот миг он вдруг увидел вещи в истинном свете, словно весь мир, со всеми своими странными выкрутасами, во всем многообразии своих красок, предстал его взору на одной большой цветной иллюстрации из книги Дж. Смитерса.

Эскаргот потряс головой и осознал, что стоит в тени деревьев и грезит наяву. И в грезах такого рода таилась опасность. Он узнал знакомые симптомы: чувство самодовольства и ясность в мыслях. Подобное состояние самоуспокоенности неизменно предшествовало каким-нибудь неприятностям и унижениям: скажем, гоблины вдруг вылезали из какой-нибудь норы и хватали Эскаргота за лодыжку, или он получал палкой по голове, или к нему в рот залетала муха, когда он произносил высокопарную речь.

Внезапно он услышал низкий мелодичный гул, очень тихий и далекий, словно приносимый легким ветром от реки или похожий на пение самой реки, бегущей по камням, усыпающим русло. Эскаргот склонил голову к плечу и прислушался. Гул немного напоминал пение церковного хора и заставлял вспомнить рассказ Смитерса о колдовских ветрах, извлекающих стройные созвучия из прибрежных ив и зарослей рогоза. Может, это начала действовать магия гнома? Может, некие доселе спавшие силы пришли в движение? Но это казалось маловероятным. В звуках чудилось нечто гармоничное и умиротворяющее; они совсем не походили на какофонию, терзавшую слух Эскаргота памятным вечером в Дикой Лощине.

Казалось, звуки плыли по ветру откуда-то из леса. Эскаргот крадучись пошел в направлении источника оных, прячась за редкими кустами и деревьями. В эту минуту он ставил осторожность выше всех сокровищ мира. Пение таинственного хора становилось все громче и громче и наконец полностью перекрыло протяжные вздохи ветра и скрип и шорох ветвей.

Прямо перед собой он заметил какое-то движение в листве и на цыпочках двинулся вперед, прищурившись и внезапно поняв, кто там поет, — это были человечки-невелички, полчища человечков-невеличек, которые бесчисленными рядами сидели на своих опертых на черенки листьях, словно на портшезах.

Эскаргот распластался на животе, напряженно всматриваясь сквозь густые кусты. Один взлохмаченный человечек-невеличка, похоже, управлял хором. Это был гимн, вне всяких сомнений. Последние ноты растаяли в воздухе, уступив место полдневной тишине и одиноким крикам козодоя. Затем человечки-невелички принялись покашливать и ерзать на своих листьях, а некоторые, как увидел Эскаргот, оттягивали воротнички рубашек, словно прихожане, утомленные длинным воскресным богослужением. Маленький человечек, стоявший перед ними, взмахнул крохотной книгой и разразился пафосной речью.

Эскарготу пришлось повернуть голову и приложить к уху ладонь, чтобы расслышать хоть что-нибудь, но перлы красноречия в большинстве своем не достигали его слуха, уносимые в сторону ветром.

Выступающий был в черном монашеском одеянии, подол которого бился и трепался на ветру. Его лицо было обрамлено внушительной бородой, черной и жесткой, почти такой же длины, как волосы, которые расходились в стороны от головы, словно лучи черного солнца. В целом он имел вид человека, прячущего в пакете бомбу с зажженным фитилем. Почему-то Эскаргот вспомнил Стоувера — и дело здесь было не во внешнем сходстве, а в напыщенной благочестивости, с которой человечек рубил рукой воздух перед толпой слушателей, ударял по книге и продолжал свою речь. Из него вышел бы первоклассный пират, решил Эскаргот, будь он в восемьдесят раз выше и толще, держи он стакан рома в руке и сиди у него на плече попугай.

Прислушиваться к речи человечка не имело смысла: Эскаргот все равно не мог разобрать ни слова. Они собрались здесь по какой-то очень важной причине. Это было войско, вне всяких сомнений, и человечек в черном балахоне разжигал огонь в сердцах воинов. Он помахал своей книгой, грозно тряся бородой, и в толпе раздались редкие возгласы согласия. Наконец он умолк, повернулся и, казалось, посмотрел прямо в глаза Эскарготу. Он нахмурился. В округлых очертаниях его лица и скошенного подбородка чудилось нечто рыбье, и Эскаргот невольно вспомнил описание гомункулусовой травы и старую историю о том, как в далеком прошлом человечки-невелички бросались в бой, сидя верхом на форелях.

Поначалу Эскаргот решил вскочить и броситься наутек. Конечно, перспектива подвергнуться нападению полчищ человечков-невеличек представлялась мрачной, и у него была возможность дать деру, прежде чем они усядутся на свои листья и пустятся в погоню. Но пока он напряженно размышлял обо всем этом, стало ясно, что проповедник в черном балахоне не увидел его, ибо он положил книгу на камень и повернулся к своим слушателям. Эскаргот прищурился в попытке разглядеть крохотные буквы на обложке книги. Название последней состояло из двух слов, под которыми значилось имя автора. Эскаргот моргнул и едва не вскрикнул от удивления — «Каменные великаны» Дж. Смитерса. Человечки-невелички тоже читали Дж. Смитерса. А кто не читал его? Неужели у гоблинов тоже были книги Смитерса, изорванные, засаленные и пропахшие рыбой, спрятанные под камнями в лесу?

Эскаргот отвлекся от своих раздумий, когда человечки-невелички, закончив свое собрание на открытом воздухе, начали вереницей покидать лужайку. Одни волокли за собой свои листья, другие их бросили. Эскаргот долго смотрел, как они удаляются один за другим, и, проводив взглядом последнего, сам двинулся прочь, стараясь ступать по возможности неслышно, но, по всей видимости, производя такой шум, который показался бы любому из человечков-невеличек тяжелой поступью медведя, продирающегося сквозь кустарник. Наконец он устало потащился обратно к лугу, глубоко озадаченный увиденным, но в глубине души радуясь и задаваясь вопросом, не сможет ли он по окончании истории с дядюшкой Хелстромом выменять на что-нибудь у человечков-невеличек миниатюрный экземпляр Смитерса. Подобное приобретение будет сравнимо с глазом желейной рыбы и положит начало его собственной коллекции редкостей. Возможно, где-то в горах хранится древний том «Каменных великанов» размером с дом. Выйдя на опушку леса, Эскаргот ясно увидел дым. Он поднимался в небо кудрявыми завитками над скоплением каменистых холмов на востоке, в точности похожий на дым огромной трубки. Теперь он не наводил на мысль о кострах во фруктовых садах. В нем слышался запах водорослей, тины и резкий сухой запах жженой кости, который ни с чем не спутаешь и который показался бы оскорбительным любому человечку-невеличке. Эскаргот медленно, внимательно осмотрелся по сторонам, а потом бегом бросился к ближайшему укрытию, находившемуся в ста ярдах от леса. Он должен найти источник дыма. Тогда он прямо здесь и сейчас проучит гнома. Безусловно, дядюшка Хелстром не обрадуется, получив камнем по башке, как не обрадовался бы никто другой.

Когда Эскаргот начал углубляться в невысокие горы, воздух заметно посвежел. Солнце клонилось к горизонту, и его лучи стали бледными и тусклыми, словно они не желали иметь никаких дел с пустынной каменистой местностью и отдавали предпочтение широкому лугу. В горах тоже чудилось нечто странное. Вполне возможно, это была игра воображения или игра света и тени, но скалы, расселины и округлые холмы очень напоминали части расчлененных тел великанов, разбросанные по равнине и оставленные здесь окаменевать и медленно оседать. Там тянулся горный кряж, похожий на ногу, наполовину ушедшую в землю. А тут возвышалась огромная холмообразная скала, которая вполне могла быть лысиной, отполированной дождями и ветром за много веков.

У Эскаргота было такое ощущение, будто он пробирается через кладбище, и он старался не наступать на камни, которые в его воображении превращались в древних великанов — если эти превращения происходили в воображении. В лучах заходящего солнца скалы отбрасывали густые длинные тени, и Эскаргот, крадучись, шел в относительной темноте, каждую минуту останавливаясь и напряженно прислушиваясь: он боялся, что гном или, скорее всего, ведьма почуют его приближение, заметят его собственную тень, ползущую по заколдованной земле.

Запах дыма теперь почти не слышался в воздухе. Ветер поменял направление и дул в сторону реки. Но Эскаргот по-прежнему видел дым, который поднимался над холмами и рассеивался на ветру, подобно пару. И он слышал теперь где-то впереди напевное бормотание, одинокий голос, звучавший то громче, то тише, а порой смолкавший. Эскаргот обернулся и с удивлением обнаружил, что находится на высоте нескольких сот футов над рекой. Он увидел «Зарю Норы», стоящую на якоре, и темную полосу леса на зелени лугов. Тело тролля лежало на прежнем месте, и над ним медленно кружили в небе с полдюжины крупных птиц.

Перед Эскарготом возвышалась похожая на замок скала, которая заваливалась набок, словно некогда решила упасть, а потом передумала. Она была расколота почти пополам, и сквозь трещину виднелось яркое голубое небо и далекие горы. У подножия скалы сгущался мрак, и Эскаргот протиснулся в расщелину и прислушался к напевному бормотанию, доносившемуся явно из-за скалы. Он тихо двинулся вперед, стараясь не наступать на камни и плотно прижимаясь спиной к темной каменной стене, круто уходившей ввысь. Достигнув конца расселины, он остановился и, затаив дыхание, осторожно выглянул наружу.

Внизу стоял гном — Эбнер Хелстром, или как там его звали, производивший некие манипуляции над костром, горевшим на большом блюде. Рядом с ним лежала куча костей. Эскаргот увидел свою корзину, по-прежнему наполненную водорослями, но, похоже, не лилейными, а свежими водорослями из реки. Гном бубнил заклинания, размахивая посохом над костром, от которого по спирали поднимался дым, а потом наклонился, вытащил из корзины горсть мокрых грязных водорослей и опустил один болтающийся стебель в пламя.

Свою лошадь с телегой гном оставил на привязи на крохотной лужайке у подножия скалы, и лошадь уныло щипала там траву, время от времени поднимая голову и пугливо озираясь по сторонам, словно чувствуя надвигающуюся бурю. Похоже, запах дыма нравился животному еще меньше, чем Эскарготу, ибо всякий раз, когда гном опускал водоросли в пламя и над костром взлетало плотное темное облачко, оно вздрагивало, словно увидев парящего в воздухе призрака.

Футах в десяти от Эскаргота лежали сваленные в кучу кожаные сумки, несомненно набитые волшебными травами, зельями и, возможно, парой запасных брюк. Однако добраться до них, не обнаружив своего присутствия, возможным не представлялось. Если бы Эскаргот имел при себе один из пистолетов капитана Перри, он попытался бы пристрелить гнома на месте. Но оба пистолета перешли во владение гоблинов, и даже если бы у него были пистолеты, цель находилась не настолько близко и он стрелял не настолько метко, чтобы такая попытка увенчалась успехом. С камнем у него получится лучше, хотя камень, в отличие от пули, только приведет гнома в бешенство. Он может неожиданно наброситься на Хелстрома и попробовать размозжить ему череп действительно большим камнем, но по некотором размышлении Эскаргот решил, что подобный план обречен на провал. Гном увернется от удара, а потом превратит Эскаргота в жабу или еще какое-нибудь мерзкое существо, и ему придется прыгать обратно к субмарине и униженно извиняться перед Летой за то, что он снова все испортил. Он будет наблюдать и ждать, вот что он сделает. В прошлом необдуманные поступки никогда не приносили ему особой пользы.

Посему Эскаргот продолжал сидеть на корточках в тени, наблюдая за лошадью, которая беспокойно перебирала ногами и тихо ржала. Клубы дыма, поднимающиеся к небу и гонимые ветром, принимали странные и малоприятные очертания; время от времени один из них вдруг взвихрялся, сгущался и превращался в туманного призрака с распростертыми руками и с разодранным в беззвучном вопле ртом. Лошадь тоже видела призраков. Эскарготу ничего не мерещилось. Но если Эскаргот мог хотя бы отчасти объяснить сей ужасный феномен, то лошадь не могла — и несчастное животное билось на привязи, придавленной тяжелым валуном.

Дядюшка Хелстром поворошил угли, а потом аккуратно положил в костер кисть скелета. Эскаргот в ужасе смотрел, как костяная рука дернулась, подпрыгнула и скрючила пальцы, словно желая растереть угли в порошок. Над костром поднялось огромное темное облако, которое клубилось, корчилось и походило на сотканный из дыма череп с оскаленными зубами, который через несколько мгновений ветер разорвал в клочья.

Лошадь заржала. Эскаргот прицелился и бросил в нее камень размером с лимон, попав в круп. Лошадь завизжала, дернулась и галопом понеслась к широкому лугу, вырвав привязь из-под валуна.

Гном бросил в огонь следующую горсть водорослей, закричал и пустился в погоню, свистя, вопя и глухо постукивая по земле посохом. Еще прежде, чем оба они скрылись за скалами, Эскаргот прыгнул к сумкам гнома. Затаптывать костер и разбрасывать водоросли скорее всего не имело смысла. Гном просто разожжет огонь снова. Но возможно, в сумках есть что-нибудь такое…

Эскаргот рывком открыл первую, но не нашел там ничего, кроме очередной порции костей. В другой лежали сушеные травы и полусгнившая голова сазана. В третьей, помимо пары старых книг и расплющенной в блин шляпы, находилась деревянная шкатулка с закрывающейся на крючок крышкой. В ней лежали его шарики — то есть шарики Эскаргота. Он быстро переложил шарики в карман и высыпал в шкатулку ровно такое же количество икринок, а потом запихнул шкатулку обратно в сумку, рывком закрыл ее и метнулся прочь, скрывшись в расселине буквально за секунду до того, как из-за скалы показался запыхавшийся гном, очевидно так и не догнавший свою лошадь.

Гном несколько раз ударил по земле посохом, громко бормоча заклинания, а потом наклонился и дул на угли, покуда костяная рука, теперь сжавшаяся в кулак, не засияла красным светом. Эскаргот потихоньку отступал назад, шаг за шагом. Сердце выпрыгивало у него из груди, и внезапно он почувствовал желание с воплем выскочить из расселины, дико расхохотаться, осыпать гнома издевками. Но он понимал, что такое желание порождено своего рода истерикой, и потому заставил себя сохранять спокойствие и осторожность, покуда не вышел на луг, где круто развернулся и опрометью бросился, с развевающимися полами куртки, к далекому дубовому лесу.

Эскаргота не волновало, кто может увидеть его сейчас — гном, эльфы, человечки-невелички; это не имело никакого значения. У него были шарики, и у него была Лета, а у гнома не было ничего, кроме дурацкого дыма. Теперь у дядюшки Хелстрома не было даже лошади. Ему не только не удастся осуществить свои дьявольские замыслы, но вдобавок ко всему придется возвращаться домой пешком. Эскаргот подавил смех, продолжая бежать на прежней скорости. Он оглянулся через плечо. По всей видимости, гном ничего не увидел и не услышал, ибо сотканные из дыма призраки по-прежнему поднимались над скалами один за другим, когда гном подкармливал свой огонь водорослями, еще не зная, что Эскаргот нанес ему сокрушительный удар.

Похищение шариков было лучше, чем удар камнем по голове, — гораздо лучше. Перед ним меркли все подмигивания и корзина с водорослями в пещере гоблинов. Возможно, в более благоприятной ситуации Эскарготу следовало бы просто-напросто украсть все три сумки и затоптать огонь. Тогда он заполучил бы в свое владение кости, травы и все прочее. Но это был бы не очень умный ход, не очень тонкий. Тонкие ходы — вот что превращало все это дело в искусство. Гном понимал это и потому вызывал у Эскаргота уважение. Вот почему было так приятно перехитрить Хелстрома. Однако капитан Эплбай этого не понимал; похитить девушку и убежать — вот метод Эплбая.

А теперь он разберется с ведьмой, вот что он сделает; хотя Эскаргот еще не знал, каким образом он с ней разберется. Он снова понадеется на удачу, и что-нибудь да получится. Потом, когда он покончит с ними раз и навсегда, он переплывет через реку, найдет на другом берегу какое-нибудь кафе и закажет с дюжину пирогов — целых пирогов, скажет он изумленному официанту и с удовольствием посмотрит, как мужчина вытаращит глаза. Потом он съест все до единого пироги ложкой; он даже не станет нарезать их на кусочки. Он начнет с середины и будет двигаться к краю, время от времени наполняя выеденную в пироге дыру густыми сливками. А корочку он оставит. Эскаргот довольно ухмыльнулся, представив, какое выражение появится на лице Леты при виде возвращенных шариков. «Это было проще простого, — пробормотал он себе под нос, легко тряся головой. — Я просто напугал его лошадь, а потом стянул его вещи». Он подмигнул и кивнул. Это заставит Лету отвлечься от книги.

Неожиданно для себя Эскаргот вышел из тенистого леса на открытое пространство. На всем пути через лес он едва ли сознавал, где находится. Он опять грезил наяву. Эскаргот огляделся по сторонам, остановился на мгновение и прислушался. Потом прислушался повнимательнее и вроде бы услышал приглушенные расстоянием крики и вопли где-то на дороге, выше по реке. Он крупным шагом двинулся в том направлении, напрягая слух, а потом пустился бегом, различив кудахчущий смех гоблинов, почти сразу потонувший в грохоте пушечного выстрела.

«Заря Норы» стояла ярдах в ста от берега. Жерла корабельных пушек все еще дымились, а когда Эскаргот прыжками стал спускаться с откоса к песчаному берегу, из дул обоих орудий снова одновременно вырвались языки пламени и снопы искр, и раздался гулкий металлический звон, звон пушечного ядра, отскочившего от корпуса субмарины — его субмарины! Лодка лежала на отмели, похожая на умирающего кита, а вокруг ее кормы обвивалось огромное речное существо — черное, чешуйчатое и древнее. У него были щупальца, как у кальмара, и оно ворочало субмарину с боку на бок, словно пытаясь вытряхнуть из нее что-то. Чудовище судорожно корчилось, поднимая над водой резиноподобную голову, слишком тяжелую, чтобы держать ее прямо.

У него был крючковатый клюв вроде попугайского, которым оно било по корпусу субмарины, словно желая расколоть ее пополам, и оно с хрипом и бульканьем выпускало через дыхала воздух.

Пушки на борту эльфийского корабля дали еще один залп, и одно из ядер упало в реку, подняв фонтан брызг, а другое попало в спину крапчатому существу и исчезло, словно камень в пудинге. Чудовище дернулось в сторону, выбросив мощную волну на берег бухты, и, казалось, на мгновение ослабило хватку.

Крышка люка резко откинулась, и из него выбралась Лета, которая тут же покатилась по круто наклоненной палубе. Она на мгновение зацепилась за один из спинных плавников субмарины, а потом соскользнула с медного корпуса и упала в мелкую воду, вне досягаемости речного чудовища. Похоже, оно не обратило внимания на девушку, но еще раз яростно дернуло субмарину, подняв корму высоко в воздух. Потоки воды схлынули с гребного винта, плавников и бортов лодки, и оранжево-коричневый металлический корпус, местами зеленеющий ярью-медянкой и блестящий серебряными кольцами иллюминаторов, ярко сверкнул на мгновение в солнечных лучах, а потом упал обратно в реку и исчез. Субмарина, медленно разворачиваясь, поплыла по течению, и Эскаргот бросился вслед за ней по берегу, испугавшись, что сейчас окончательно потеряет свою лодку, что она уплывет на середину реки, наполнится водой и упокоится, мертвая и безмолвная, на дне глубокой речной ложбины. Но вместо этого она с хрустом врезалась в отмель, проползла по инерции к самому берегу и легла там, завалившись набок.

Лета стояла на берегу одна. От «Зари Норы» отошел баркас, полный эльфов, которые яростно гребли к берегу, желая разобраться с девушкой, прежде чем она снова ускользнет от них, и избежать встречи с чудовищем, столь ловко совладавшим с субмариной. Однако, опередив всех, из прибрежной рощицы выскочила свора гоблинов и бросилась к Лете.

Эскаргот закричал, забыв о своей субмарине. Один из эльфов встал во весь рост на носу баркаса и указал рукой на девушку, призывая своих товарищей налечь на весла. Лета резко развернулась и одновременным взмахом обеих рук отшвырнула в стороны двух гоблинов, но потом все остальные набросились на нее, вереща, гогоча и копошась, словно крысы в подвале, и она упала навзничь, погребенная под кучей маленьких человечков, которые судорожно дергались, и скатывались к воде, и истошно орали, и вцеплялись друг в друга, словно сумасшедшие.

Эскаргот принялся хватать гоблинов и швырять в реку, еще не успев толком ни о чем подумать. Похоже, ничего другого не оставалось. Бить мерзких тварей по головам было бесполезно: они только гоготали еще громче. На дороге показалась еще одна толпа гоблинов, которые устремились к ним, скрежеща острыми зубами; жидкие взлохмаченные волосы маленьких человечков развевались на ветру.

Внезапно с реки донесся оглушительный плеск, словно в воде билась дюжина огромных змей. Окутанное облаками брызг и розового пара, окрашенного кровью, речное чудовище хватало плывущих гоблинов и подбрасывало вверх, одних швыряя на глубину, а других ударяя плашмя о вспененную воду.

Эльфы в баркасе гребли еще лихорадочнее, но теперь вниз по реке, прочь от чудовища, яростно молотящего щупальцами. «Заря Норы» подняла якорь и плыла по течению, разворачивая паруса. Капитан Эплбай благоразумно старался держаться подальше от места кровавой бойни. Чудовище отправило одного гоблина в ужасную пасть, разверстую под крючковатым клювом, и проглотило. За ним последовал следующий, похожий на тряпичную куклу. Толпа гоблинов, которая во весь дух мчалась к Эскарготу и Лете, замедлила бег и остановилась. С минуту они стояли, тараторя приглушенными голосами и изумленно хлопая глазами, а потом разом сорвались с места и бросились к лугу. Эскаргот швырнул двух последних их собратьев в том же направлении и открыл рот, собираясь прокричать на всякий случай грозное предостережение вслед отступающей толпе.

Но тут он увидел старуху, которая неподвижно стояла под мшистыми, нависающими над землей ветвями сухого корявого дуба, слегка склонив голову к плечу, — словно прислушиваясь к шуму ветра.

Крик замер на губах Эскаргота. Он сразу понял, почему получасом раньше ведьмы не было с ее хозяином. Гном послал старуху за Летой. Речное чудовище выполняло приказ ведьмы: притащило к берегу лодку, в которой находилась девушка. Никакого хитроумного расчета здесь не потребовалось: существо просто взяло субмарину, словно солонку, и вытряхнуло из нее Лету.

Эскаргот схватил девушку за руку и потащил к субмарине. Внезапно он осознал, что солнце скрылось за горизонтом и серые туманные сумерки неумолимо наползают на берег. Он стиснул руку Леты, словно надеясь, что она не исчезнет без следа, не растворится в воздухе, если держать ее крепко; и он коротко взглянул ей в лицо, на котором, казалось, были написаны ужас и смирение.

Потом Эскаргот вдруг понял, что сжимает в руке лишь горсть тумана, так костяная рука, брошенная гномом в огонь, сжимала в скрюченных пальцах горсть пылевидного пепла. Лета снова исчезла, и Эскарготу показалось, будто он услышал слабое эхо ее крика, принесенное издалека ветром, но слов он не разобрал.

Он в ярости повернулся, забыв о субмарине и речном чудовище, и помчался к одинокому дубу, перепрыгнув через прибитое к берегу бревно и продравшись сквозь заросли ивняка, а потом резко остановился, вытаращил глаза и задохнулся от удивления, ибо неожиданно увидел, что теперь под деревом стоит вовсе не старуха, прислушивающаяся к шуму ветра, а Лета. Тень от дерева, расплывчатая в вечерних сумерках, лежала перед ней на земле, в точности похожая на огромного черного кота с выгнутой спиной и напряженно выпрямленными передними лапами. Потом, как только Эскаргот оправился от потрясения и снова бросился вперед, Лета или, вернее, ведьма исчезла, а под деревом действительно остался сидеть черный кот. К тому времени, когда Эскаргот взбежал на холм, слыша топот и крики эльфов позади, кот скрылся, растворился в опустившихся на луг сумерках.

— Что ж, — сказал капитан Эплбай, медленно затягиваясь трубкой и глядя прищуренными глазами на Эскаргота, — вы порядком испортили все дело.

Эскаргот разозлился, хотя и сознавал справедливость упрека. Но, с другой стороны, чего бы он добился, если бы остался в субмарине, если бы не бросил Лету одну и не отправился за шариками? Его присутствие нисколько не смутило бы речное чудовище, и, уж конечно, он не сумел бы вернуть солнце на небо и задержать наступление вечера в случае необходимости. Он ничего не мог сделать. Это было ясно. Эскаргот уже говорил себе это дюжину раз, и сейчас он пропустил мимо ушей слова капитана Эплбая и снова повторил себе то же самое, проиграв в уме все возможные сценарии развития событий и придя к выводу, что ни один из них не закончился бы иначе.

Его снова перехитрили, вот и все дела. Он переиграл гнома на лугу, но тот имел на руках карты, которые он не показывал, козыри про запас. Теперь близился вечер, и они сидели без всякой пользы в капитанской каюте, время от времени по очереди вставая и выглядывая в один из иллюминаторов. Над первой грядой каменистых холмов снова поднимался дым. Эплбай послал за помощью, но они могли надеяться лишь на прибытие еще одного-двух эльфийских галеонов, и все. Да и это только в лучшем случае.

— Что они могут сделать без шариков? — спросил Эскаргот.

— Они могут убить девушку. Для этого им не потребуются шарики.

— Но зачем им убивать девушку, если у них нет шариков? Вы говорили, что им нужно и то и другое.

— Вероятно, им нужно и то и другое, чтобы разбить нас наголову, одним ударом. Но перевернуть долину вверх дном они смогут и без шариков. Лучше бы мы удержали у себя девушку, а им оставили шарики, которые в любом случае представляют собой всего лишь застывшую кровь, как я говорил. А крови девушки им хватит на осуществление любых дьявольских замыслов.

Эскаргот моргнул:

— Ваши люди еще не готовы?

У них над головами раздавался частый топот ног по палубе, и слышались громкие отрывистые команды. Кольер заглянул в каюту, начал что-то говорить, а потом сорвался с места и убежал, так ничего и не сказав. Стоял темный ясный вечер; через час над Городом-на-Заливе взойдет полная луна. Эскаргот решил не ждать капитана Эплбая. С эльфами или без эльфов, он отправляется на помощь к Лете.

— Мои люди готовы, — сказал Эплбай. — Я еще не решил, что нам делать. Спокойствие и выдержка — вот мой девиз, и вам стоит принять его на вооружение, приятель. Искусство ведения войны похоже на искусство игры в шахматы. Выпейте еще бутылочку эля.

— Нет, спасибо. — Эскаргот запихал в рот холодные остатки мясного пирога и допил последний глоток эля из кружки. Спокойствие и выдержка, все правильно. Он достаточно долго просидел сложа руки. Сегодня он проиграл схватку, спору нет. Но ведь другую схватку он выиграл, верно? А капитан Эплбай до сих пор не предпринял никаких решительных действий, разве только послал пушечное ядро в голову кальмару. Время выжидать и строить планы прошло. — Я ухожу. — Эскаргот встал и положил руку на ручку двери.

Капитан Эплбай кивнул с явно довольным видом. В глубине души Эскаргот опасался, что капитан снова попытается посадить его под замок. Он мог вполне справедливо посчитать, что Эскаргот слишком часто преследует цели, идущие вразрез с интересами эльфов, и решить, что Эскарготу лучше оставаться в стороне от драки. Но, очевидно, дело обстояло не так.

— Тогда удачи вам, — сказал эльф.

— Спасибо. Понимаете, я просто не могу больше ждать.

— Разумеется, не можете. Я бы тоже не смог. И вполне вероятно, будет лучше, если мы нападем на негодяя с разных сторон, немного запутаем ситуацию. Вам не нужен спутник? Пожалуй, я могу пожертвовать Богги.

— Нет, но все равно спасибо.

— Я так и думал, — вздохнул капитан Эплбай. — Тогда всего доброго.

— До свидания. — Эскаргот вышел, оставив капитана Эплбая курить трубку в одиночестве. Он задавался вопросом, какие планы обдумывает эльф. Безусловно, он что-то замышлял, но угадать, что именно, не представлялось возможным. Капитан был встревожен. Он оставил свои картинные жесты и театральные позы, устрашенный призраком рокового конца, восставшим с наступлением ночи. Таким он больше нравился Эскарготу.

Взошедшая луна сверкала, словно жемчужина на свету, и Эскарготу, шедшему по тропинке через темный лес, она казалась небесным фонарем, повешенным на крючок в высоте с единственной целью освещать ему путь. Луна скрылась за кронами деревьев, потом снова появилась в серебряном ореоле, а затем опять исчезла, и Эскарготу пришлось пробираться ощупью через груды валежника и выступающие из земли камни. Потом внезапно луна вновь показалась в небе и повисла среди колышущихся верхних ветвей огромных деревьев, заливая тропинку холодным сиянием.

Пятна бледного света, дрожащие на крапчатых стволах дубов и пестрой, выжженной солнцем траве, походили на трепещущих, тяжко вздыхающих крохотных призраков, попавших в незримые сети в безмолвной глубине освещенного луной леса. Эскаргот задался вопросом, нет ли поблизости человечков-невеличек, которые наблюдают за ним с деревьев черными задумчивыми глазами, расчесывая пальцами свои бороды.

Но вскоре он вышел из леса на широкий луг, и густая тьма рассеялась. Луна улыбалась, словно циферблат настенных часов в комнате маленькой Энни, и лунный лик снова показался Эскарготу приветливым лицом друга. Он снова вспомнил, как сидел на берегу реки много недель назад и обдумывал возможность отправиться на поиски приключений вместе с Энни. Все его мечты о том, как она выучит эльфийские языки и научится разбирать тарабарское наречие гоблинов, были глупыми и наивными. Теперь он это понимал.

Казалось, практически ничего не шло по плану. Вы можете обозреть огромное пространство с тысячи высоких холмов, можете долго смотреть в мощные телескопы с эльфийскими стеклами, покуда не придете к выводу, что разглядели все до последней мелочи, и, конечно же, можете нарисовать пером план будущего, а потом посыпать песком и высушить чернила. Но вскоре окажется, что холмов не одна, а две тысячи и половина скрывается за грядой других возвышенностей, а дальше находится еще десять тысяч холмов и что всех телескопов в мире, приложенных один к другому и сфокусированных самой твердой рукой, недостаточно, чтобы разглядеть все холмы на свете. А потом из-за гор выползет гряда туч, еще минуту назад невидимая, и внезапный ливень размоет ваши жалкие чернильные планы, превратив их в невнятные голубые разводы на бумаге.

Но тогда вы нарисуете новый план, верно? Так думал Эскаргот, торопливо шагая через луг. Вы составите новый план из фрагментов старых и убедите себя, что на сей раз никакой дождь не уничтожит его. Вы вполне можете сделать это — или же останетесь сидеть дома. Вы никогда не согласитесь признать, что все ваши надежды и мечты на деле оказались просто гоблинским золотом, которое превращается в жуков и мусор при свете полдневного солнца.

Однажды он вернется в Твомбли; ветер странствий принесет его домой. Но сейчас ветер странствий дул в другом направлении, и Эскарготу оставалось лишь установить паруса наивыгоднейшим образом и плыть к берегу по воле судьбы.

Теперь перед ним вздымалась гряда скалистых гор, зазубренная и темная на фоне серых холмистых лугов. Из-за гор лился свет — но не бледное сияние луны, а желтый неверный свет костра. Внезапно Эскаргот почувствовал себя одиноким и беззащитным в бескрайних владениях ночи, и ему показалось, будто с полсотни гоблинов наблюдает за ним из укрытий среди скал. Безусловно, гном готов к возможным неприятностям. И он получит неприятности.

Никто не пристал к Эскарготу на лугу. Никаких гоблинов не появилось; никакие тролли не бросились за ним в погоню. Никакие листья с человечками-невеличками не закружились вокруг него. Через несколько минут он стоял в густой тени валунов, разбросанных у подножия холмов. Теперь он слышал напевное бормотание гнома гораздо отчетливее, чем днем, словно голос разносился дальше в пустынном ночном воздухе. Эскарготу показалось также, что вдали и повсюду вокруг раздается странный натужный треск, похожий на жалобный скрип несмазанных петель медленно закрываемой двери. Он вдруг понял, что ночь наполнена звуками, по большей части таинственными. Но то были не разрозненные беспорядочные звуки, какие разносились над Дикой Лощиной; казалось, звуки издавала сама пробудившаяся земля, сами холмы, пришедшие в движение.

Какую бы цель ни преследовал гном, он приближался к ней, исполненный решимости добиться своего. Узкая полоска лунного света сияла в расселине между высокими склонившимися скалами. Эскаргот двинулся вперед, настороженно озираясь по сторонам, и вскоре выглянул из расселины на отлого поднимавшийся луг, находившийся по другую сторону скал. Он увидел Эбнера Хелстрома, производившего загадочные манипуляции со своими костями и водорослями. За ним на лугу расположилось биваком бессчетное множество гоблинов, сгрудившихся вокруг костров, которые горели ярко, как добела раскаленное железо в кузнечном горне, но почти не отбрасывали света. Гоблины, стоявшие у самого огня, казались белыми в ослепительном сиянии, но уже в нескольких футах от костров сгущался непроглядный мрак, и потому невозможно было сказать, сколько всего гоблинов собралось здесь. Среди них возвышались огромные сгорбленные фигуры троллей, неподвижно сидевших в темноте. Над лугом носились тысячи летучих мышей, которые с противоестественной энергией метались взад-вперед над кострами и чертили стремительные зигзаги в воздухе, возбужденные, казалось, не меньше самих гоблинов. Маленькие человечки приплясывали, подпрыгивали, толкались, щипались и гоготали; судя по всему, гном нарочно разместил их поодаль от своего магического костра, чтобы они не испортили ему все дело своими идиотскими дурачествами.

Зачем он собрал здесь гоблинов, было трудно сказать, но напрашивалось разумное предположение, что они являются войском гнома, ожидающим прибытия эльфов. Капитан Эплбай встретится с намного превосходящими силами противника, даже если к нему присоединится целая флотилия эльфийских галеонов. Гном с великой радостью заставит эльфов просто понапрасну потратить время в бессмысленной битве с гоблинами и троллями, чтобы получить возможность беспрепятственно закончить свое черное дело.

Эскаргот покачнулся и упал ничком, когда земля у него под ногами внезапно вздыбилась, содрогнулась, а потом вновь замерла. Дядюшка Хелстром запрыгал у костра и резко расхохотался, страшно довольный собой. Он ударил по земле посохом, высекая искры из камней, и под землей вновь прокатился глухой гул. Многоголосый ликующий вопль разнесся над полчищами гоблинов, которые наверняка не имели никакого понятия о намерениях своего хозяина, но от души радовались замечательным беспорядкам, творившимся в ночи.

Эскаргот выполз на животе из расселины и притаился в густой тени. Тогда он увидел ведьму, которая сгорбившись сидела между валунами внизу, слева от него. Казалось, она спала или находилась в трансе, а над головой у нее плавало маленькое облачко тумана, которое разрывалось на клочки в порывах ночного ветерка, но сразу же вновь сгущалось, чтобы опять разорваться. Эскаргот на мгновение задался вопросом, не является ли облачко Летой или, вернее, призраком, оставшимся от Леты в данный момент. Он отвлекся от своих раздумий, когда вдруг кубарем покатился по камням вниз — словно незримые руки выдернули из-под него ковер, на котором он лежал, — и, наконец, врезался в отвесную стену скалы, теперь наклонившейся набок еще сильнее, чем минуту назад. Подземный гул стал громче, и глухой стук сердца, который он впервые услышал несколько дней назад, показался похожим на тяжелые, размеренные удары бревна по натянутой коже полой земли.

Он услышал звуки движения позади — но не шум суетливой возни гоблинов, а треск медленно вздымающейся земли. Скалистый хребет, несколько часов назад напомнивший Эскарготу огромную каменную ногу, пошевелился, накренился и внезапно резко поднялся вверх, осыпая камни и землю. Теперь ни о какой игре воображения не могло идти и речи. Это был пробуждающийся великан и ничто иное, и едва Эскаргот осознал это и прыгнул прочь от нависающей над ним скалы, огромный округлый валун, который он недавно принял за лысый череп великана, вдруг пошевелился, повернулся, дернулся в сторону, и Эскаргот увидел черный, похожий на глубокую пещеру, глаз, уставившийся на луну.

Внезапно у него пропало всякое желание скрываться среди скал. Он на четвереньках пополз вниз, стараясь держаться поодаль от ведьмы и позади дядюшки Хелстрома, бросился в высокую траву, скатился по небольшому спуску, а потом проворно поднялся на отлогую возвышенность и осторожно выглянул из-за нее. Он ожидал, что вот-вот земля у него под ногами поднимется и он окажется стоящим на плече великана, или что гоблины заметят его снизу и устремятся к нему с радостным гоготом.

Гном порылся в сумках и рывком вытащил из одной деревянную шкатулку. Эскаргот улыбнулся. Он понятия не имел, что сейчас произойдет, но все равно улыбнулся. Холмы, заслонявшие южный горизонт, внезапно пришли в движение, и там, где минуту назад простиралась долина, теперь зияла глубокая пропасть, а потом стены пропасти содрогнулись, и возвышавшаяся за ней гора превратилась в сгорбленную спину медленно ползущего великана. Гоблины и тролли в безумном восторге прыгали внизу, и в воздухе разнесся звон огромных медных гонгов и пронзительные голоса тысячи флейт. Казалось, что заклинания гнома оживили самое ночь и все вокруг и что даже редкие деревья, растущие вокруг лужайки, с минуты на минуту медленно закружатся в танце.

Эскаргот прищурился на свет костра и присмотрелся. Он видел, что гном держит в руке горсть шариков, вернее, рыбьих икринок. Ведьма с трудом поднялась на ноги и стояла, словно в ожидании. Языки пламени взметнулись вверх, потом угасли, потом снова взметнулись вверх, и в ярком свете Эскаргот вдруг увидел, что гном держит в руке не с полдюжины шариков, а пригоршню крохотных извивающихся существ. Рыбы! Эскаргот тихо вскрикнул. Гном потряс рукой, словно обнаружив на ней паука, отпрыгнул назад и с гримасой омерзения швырнул мальков в костер. Не произошло ровным счетом ничего. Гоблины продолжали гоготать, приплясывать и дуть в свои флейты, но холмы и скалы, казалось, начали оседать. Наполовину поднявшиеся великаны медленно повалились обратно на землю, поднимая клубы пыли, и громовый стук каменных сердец зазвучал приглушенно, словно из-за закрытой двери.

Дядюшка Хелстром в совершенной ярости метался вокруг своего костра, топая ногами и судорожно роясь в кучах сухих костей. Эскаргот слышал, как он сыплет проклятиями и ругательствами, укладывая кости на тлеющие угли, швыряя сверху клубок водорослей и размахивая шляпой в попытке раздуть огонь. Гном ударил по земле посохом и прокричал заклинание — и каменные сердца вновь застучали в ночи, и горы опять сотряслись и зашевелились.

Свист флейт и звон гонгов прекратились, сменившись ревом троллей и диким верещанием гоблинов. Несметные полчища, казалось, хлынули к холмам, но поначалу Эскаргот не понял, зачем и почему. Потом из-за скалистого выступа стремительно выплыли три эльфийских галеона с залитыми лунным светом разрисованными парусами, а за ними следовали еще три. Первая троица, выстроившаяся в ряд, уже дала бортовой залп по войску на равнине из орудий, извергших языки пламени и снопы искр, и устремилась навстречу полчищам гоблинов и троллей; эльфийские лучники, висевшие на снастях, посылали в противника тучи стрел, и вдоль бортов сверкали частые вспышки пистолетных выстрелов.

Эскаргот невольно испустил торжествующий вопль, а потом спохватился и упал в траву. Когда он поднял голову, гном по-прежнему производил свои манипуляции у костра, теперь лихорадочно, но ведьма, похоже, переместилась. Теперь она стояла на несколько футов ближе к Эскарготу и смотрела прямо на него. Он не отвел взгляда. В некоей малой части своего существа он знал: старуха была Летой. Они двое — он и ведьма — должны свести счеты. Возможно, она тоже это понимала. Едва Эскаргот успел подумать об этом, как из-за каменистого холма выплыла луна и озарила своим светом ведьму. На мгновение ему почудилось, что там стоит Лета, но лишь на мгновение; и при виде девушки Эскаргот осознал, что только сейчас он прикидывал, не сумеет ли он, если будет двигаться очень быстро, преодолеть несколько ярдов, разделявших их, сбить старуху с ног, повалить на землю и столкнуть в костер гнома.

Но мимолетное видение Леты, пусть и обманчивое, заставило его отказаться от такого намерения.

Ведьма вдруг покачнулась, словно некий призрак толкнул ее в спину, и взмахнула обеими руками, судорожно шевеля скрюченными пальцами, будто борясь с незримым противником или лихорадочно колдуя. Эскаргот видел подобие клубящегося облачка над головой и за спиной старухи, бледного на фоне темной скалы и почти матового в лунном свете. Внезапно ему показалось, что луна во много раз увеличилась против обычного. Теперь она занимала четверть неба то ли заклинания гнома возымели действие, то ли эльфы сотворили такое.

Камень размером с грейпфрут упал в траву рядом с головой Эскаргота, и он вскрикнул от неожиданности, тут же подавив крик из страха выдать свое присутствие. Но, конечно же, ведьма уже знала, что он здесь, а то, что знала она, знал и дядюшка Хелстром — по крайней мере, так казалось. Настало время действовать. Если он всерьез собирался выступить на середину сцены, то сейчас прозвенел звонок к поднятию занавеса. Эскаргот вскочил на ноги, шаря по поясу в поисках пистолета, и бросился к относительно безопасному месту под прикрытием скал, где ведьма по-прежнему боролась с незримыми призраками.

Внезапно луг озарился светом, ярким, как свет дня. Казалось, луна превратилась в само небо. Она занимала все небесное пространство от темной стены дубового леса до холмов на юге. Четко вырисовываясь на фоне луны, в направлении луга проплыли еще три галеона с надутыми парусами, рассекая бушпритами воздух. Лихо протрубили трубы, и по телу Эскаргота пробежала дрожь возбуждения. Вот зрелище, достойное внимания. Теперь эльфы непременно уделают гнома. Они проплывут у него над головой и зальют костер с костями водой из шланга. Они сбросят на голову дядюшки Хелстрома пианино и расплющат его в лепешку. Гоблины пустятся в бегство; ведьма растает и превратится в лужицу сиропа.

Но в тот момент, когда один из галеонов, «Заря Норы», похоже, собирался сделать именно это, в скалах позади гнома пробудился великан, поднялся на ноги и встряхнулся. Он возвышался над лугом, серый в лунном свете, кривя изрезанное расселинами лицо и вращая головой на скрипящей каменной шее. Гном расшвыривал вокруг себя горсти искр. Он выхватывал из костра пригоршни раскаленных углей и разбрасывал в разные стороны. «Заря Норы» устремилась к нему, гонимая ветром, который, казалось, дул прямо с луны. Эльфы, лучники и стрелки, выстроились вдоль бортов в ожидании команды капитана Эплбая, чтобы наверняка поразить цель.

Гном не обратил на них никакого внимания. Он ударил посохом о землю и швырнул горсть раскаленных углей теперь в сторону луны; и в тот миг, когда Эплбай прокричал команду, когда лучники натянули тетивы, а гном приготовился к гибели, каменный великан протянул огромную руку и схватил «Зарю Норы». Он с удивлением уставился на галеон, словно гигантских размеров ребенок, завороженный заводной игрушкой. Эльфы, по-прежнему находившиеся на палубе, оцепенели от ужаса; вне всяких сомнений, они слышали дикий хохот гнома внизу.

Эскаргот закрыл глаза, думая о Богги, Кольере и капитане, а когда открыл их минутой позже, корабль исчез, скрылся за остроконечной скалой. Великан поставил «Зарю Норы» на луг и теперь стоял, разглядывая свои руки с таким недоуменным видом, словно уже очень давно не видел их. Потом он открыл рот и издал хриплый звук, похожий на скрежет камней, трущихся друг о друга. Он посмотрел на луну и вдруг с ненавистью нахмурился, словно вспомнив старую обиду. Великан выбросил вперед руку, пытаясь ударить луну, и с руки у него градом посыпались камни, повергшие в дикую панику гоблинов.

Дядюшка Хелстром плясал перед костром. Среди отдаленных холмов неясно вырисовались силуэты еще нескольких восставших ото сна великанов, скрипящих каменными сочленениями и протяжно стонущих. Эльфийские корабли разлетелись от них в разные стороны, желая избежать участи «Зари Норы», команда которой показалась из-за скал и устремилась на луг, чтобы вступить в битву с гоблинами. С полдюжины членов команды, в том числе капитан Эплбай, бросились к гному с поднятыми мечами, но великан одним взмахом руки опрокинул всех навзничь, словно кегли, а потом предпринял попытку раздавить одного за другим каменным пальцем. Однако эльфы были проворнее его; они во весь дух помчались к лугу вслед за своими товарищами, которые теперь палили из пистолетов, размахивали мечами и кричали, окруженные со всех сторон полчищами гоблинов.

Галеоны носились над лугом, держась по возможности ближе к земле, и стреляли по гоблинам и троллям. Потом, прямо на глазах у Эскаргота, два воздушных корабля столкнулись; один получил огромную пробоину, сильно накренился, и эльфы посыпались с него прямо на головы гоблинам, троллям и своим собратьям, сошедшимся в схватке. Поврежденный корабль тяжело упал следом за ними и раскололся пополам, ударившись о землю. Другой галеон медленно полетел к лесу и реке, вероятно, чтобы приводниться в бухте.

Огромный столб искр и пламени взлетел к небу там, где дядюшка Хелстром колдовал у ног великана. Сам гном сидел на корточках за огромной каменной ногой, облепленной землей и корнями, и выглядывал из-за нее. Поначалу ничего не изменилось, только луна вдруг разом уменьшилась в размерах и потускнела. Старуха прекратила свою борьбу с незримым призраком и поковыляла к гному. Эскаргот бросился за ней.

Он не слышал ничего, кроме грохота орудий, тяжелого треска содрогающихся холмов и истошных криков на равнине, но тут вдруг, перекрывая дикий шум, какой-то голос, казалось, прокричал ему прямо в ухо: «Ложись!» и он упал, услышав глухой стук деревянной дубинки, ударившейся о камень у него над головой. Эскаргот откатился в сторону и вскочил на ноги, одновременно выхватывая из-за пояса пистолет. Прямо перед ним стоял, приготовившись к прыжку, грузный, огромного роста тролль, с открытым ртом и стекающей по подбородку слюной. А за троллем стоял капитан Эплбай, абордажная сабля которого сверкала в лунном свете. Сабля со звоном отскочила от толстой ржавой цепи, обмотанной вокруг головы и плеч тролля, дрогнула в руке Эплбая и упала в траву, а капитан схватился за кисть, болезненно морщась.

Эскаргот выстрелил прямо в морду троллю и сумел привести существо в замешательство, отстрелив ему ухо, но не сумел причинить противнику серьезного вреда, промахнувшись мимо цели на страшно длинный дюйм. Тролль яростно взревел и замахнулся дубинкой. Эскаргот уклонился от удара. Времени перезаряжать пистолет не было. Но предостережение прокричал не капитан Эплбай. Эскаргот слышал женский голос — голос Леты. Он в этом не сомневался. Однако Леты нигде поблизости не было. Тролль, пошатываясь, двинулся вперед, но тут Эплбай поднял свою абордажную саблю и нанес еще один удар. Эскаргот вытащил из ножен собственный меч и принялся размахивать им перед собой, словно прорубая путь сквозь заросли; хотя ни одному из них не удалось серьезно ранить тролля, казалось, он впал в смятение, когда подвергся нападению с двух сторон, и повернулся сначала к Эплбаю, а потом к Эскарготу, безуспешно отбиваясь от обоих.

— Ведьма! — прокричал капитан, пронзая наконец тролля саблей. — Убейте ведьму! Отрубите ей голову! Толкните ее в костер!

Эскаргот бросился было выполнять приказ, но мгновенно понял, что не сможет сделать этого. Пока он не знал точно, что представляет собой ведьма, какая часть ее существа является Летой, а какая дьяволицей, он не мог толкнуть ее ни в какой костер, не мог отрубить ей голову — ни ради своего собственного спасения, ни ради спасения мира. Когда Эскаргот подумал об этом и повернулся, капитан Эплбай уже бежал к полю боя, крича через плечо что-то насчет долга.

Впрочем, Эскаргот ничего не имел против того, чтобы насадить на меч дядюшку Хелстрома, а потому он круто развернулся и помчался прямо к гному. Каменный великан нагнулся над ним, наклонив голову к плечу, и попытался поймать ладонями. Эскаргот свернул в сторону и побежал прочь от него, внезапно решив наведаться к дядюшке чуть позже и впервые увидев две поразительные вещи. С холмов на юге, сухо треща костями, спускались на луг бессчетные неровные ряды скелетов, сквозь грудные клетки которых светила луна. Сотни, возможно тысячи мертвецов восстали из разверстых могил, расположенных вдоль реки. Они блестели в серебристом свете луны, словно старая слоновая кость, и даже с расстояния полумили Эскаргот слышал сквозь шум сражения дробный стук, подобный стуку костяшек домино, ссыпаемых в кучу на деревянный стол.

В тот же миг он заметил движение над головой. Внезапно показалось, что низкие небеса полны движущихся звезд — великого множества звезд, которые летели над темным дубовым лесом в направлении луга, вращаясь на ветру, словно сам Млечный Путь рассыпался на мельчайшие частицы и теперь падал на землю. С каждой секундой они сияли все ярче, и наконец Эскаргот увидел, что это вовсе не звезды, а крохотные фонарики, под которыми парили маленькие черные существа на озаренных луной крыльях.

Летучие мыши гнома, по-прежнему чертившие стремительные зигзаги над лугом и осаждавшие эльфов на галеонах, тучей понеслись навстречу крошечным огонькам, а сам дядюшка Хелстром яростно завизжал, огляделся по сторонам и заорал на ведьму, которая теперь забилась в темную щель между камнями.

В тот момент, когда гном отвлекся от своего магического костра, луна вдруг резко опустилась к земле и снова ярко озарила луг. Гоблины, тролли и даже неповоротливые великаны на миг замерли на месте в самом разгаре сражения, устрашенные очнувшейся луной. Три огромных каменных великана, которые тяжелой медленной поступью шагали за скелетами, встряхнулись, словно пробуждаясь от долгого полуденного сна, и, казалось, начали распадаться на части от резкого движения. Там у одного отлетели пальцы, здесь у другого отвалились каменные уши; огромная голова рассыпалась на мелкие осколки, которые градом обрушились на луг, давя и обращая в бегство беснующихся гоблинов. Один великан грузно уселся прямо на тролля, а потом бессильно откинулся на спину, и земля задрожала от тяжелого удара. Похоже, они мало-помалу разваливались на куски в неожиданно вспыхнувшем лунном свете.

Гном пронзительно завопил, одной рукой подтаскивая к себе ведьму, а другой подкидывая топливо в свой костер. Внезапно все небо заполонили человечки-невелички, у каждого из которых было ожерелье из огненного кварца на шее и копье в руке. Тролли взвыли и обратились в бегство, гоблины повалились ничком на землю. Крохотные человечки сидели верхом на совах, которые бросались на летучих мышей и разрывали их когтями.

Эльфы испустили ликующий крик, и воздушные корабли, опасаясь поразить пушечными и пистолетными выстрелами не только врагов, но и друзей, устремились к холмам, навстречу наступающим великанам. И когда они поплыли по ветру, с бортов галеонов упали длинные веревочные лестницы, и по ним начали торопливо спускаться эльфы, которые спрыгивали в траву, вскакивали на ноги и бросались в бой.

Воздушные корабли двигались навстречу великанам, которые теперь тяжелой неуклюжей поступью шагали к лугу с грозным ревом, поняв наконец, что от них требуется. Три галеона снова выстроились в ряд и устремились на первого великана, косматого монстра с земляной кожей, густо поросшей деревьями и травой. Галеоны дали залп, в общей сложности из двенадцати пушек, а потом развернулись и полетели обратно к лугу; чудовище пошатнулось и начало с треском распадаться на части. Его левая рука рассыпалась на мелкие осколки, а нижняя половина туловища обвалилась, обратившись в щебень и землю, и великан с минуту стоял на месте, покачиваясь в немом изумлении, пока не рухнул всей страшной тяжестью головы и грудной клетки на траву, подняв облако пыли.

Восемь его собратьев и другие великаны, двигавшиеся среди отдаленных холмов, казалось, не обратили никакого внимания на гибель первого, и галеоны вновь устремились к ним; один дал залп из своих двенадцатифунтовых пушек и разбил вдребезги огромную ногу, другой, проносясь мимо в воздушных потоках, выпалил из своих носовых и кормовых орудий по великанам, и они, окутанные клубами дыма и серы, зашатались и беспорядочно замахали руками в замешательстве.

Один галеон, с нарисованным на надутом парусе круглым пухлощеким лицом человека в очках, вернулся слишком быстро, и разъяренный великан, минуту назад лишившийся половины гранитного лица, с силой ударил по кораблю, переломив бизань-мачту, словно леденцовую палочку. Корабль сотрясся от страшного удара и сильно накренился, а великан нанес еще один удар, снеся с палубы грот-мачту и пробив огромную дыру в правом фальшборте. Галеон плавно опустился на траву, подобный сухому листу, слетевшему с дерева в безветренный день, и эльфы бросились с него в разные стороны, словно испуганные жуки; великан наступил каменной ногой на корабль, растоптав корму в щепки, а потом сам рухнул на землю, и остатки его лица разбились вдребезги рядом с раздавленным галеоном.

Грохот орудий и оглушительный треск рассыпающихся на части великанов наполняли ночь. Гоблины неистовствовали рядом с троллями, одержимые желанием рвать эльфов в клочья острыми зубами. Многие гоблины подожгли себе волосы в свалке и теперь дико прыгали без особой пользы, вероятно в простоте своей рассчитывая одним своим видом нагнать страха на эльфов. Но мысль о том, за что они сражаются, придавала эльфам смелости, непонятной гоблинам или троллям; и на место каждого эльфа, поверженного дубинкой тролля или задохнувшегося от дыма в схватке с гоблинами, вставали два новых, которые с криком бросались с бой, окруженные человечками-невеличками, и обращали в паническое бегство воющих гоблинов.

Сражение переместилось вверх по склону холма, на котором дядюшка Хелстром поддерживал свой огонь. Гном настороженно наблюдал за битвой, горстями расшвыривая по сторонам раскаленные угли, сверкающие дуги искр и огней подобием стены отгораживали его от войск, бьющихся неподалеку. Эскаргот бросился к гному. Каменный великан, который сидел позади дядюшки Хелстрома, словно джинн, ожидающий приказа, посмотрел на Эскаргота и медленно поднял руку с явным намерением прихлопнуть его как муху. Внезапно луна ярко озарила; залила опаловым сиянием огромную поросшую травой руку, и она отломилась у кисти и распалась сначала на мелкие камешки, потом на песчинки, а потом обратилась в тонкую пыль, посыпавшуюся на землю. Затем луна осветила поднятое удивленное лицо великана, и он упал на спину, словно внезапно лишившись чувств, и земля сотряслась от тяжелого удара.

Эскаргот, метнувшийся было в сторону от грозного великана, прыгнул к гному, который швырнул ему в лицо горсть раскаленных углей, прочертивших в воздухе яркую дугу. Эскаргот, казалось, натолкнулся на незримую стену, возведенную колдовскими чарами, а гном злорадно ухмыльнулся из-за нее и снова зачерпнул горстью угли из костра. Следующий ярко полыхнувший фонтан искр сбил Эскаргота с ног, и он покатился по траве к ведьме, которая опять судорожно хватала руками воздух. Вокруг нее клубилось плотное облако, теперь более материальное, словно туман превращался в лед. Эскаргот вскочил на ноги, глубоко потрясенный. Ведьма говорила голосом Леты. На один невероятный миг она превратилась в Лету, но в Лету с кошачьей головой, потом в Лету вообще без лица, а потом снова в ведьму, которая поспешно поковыляла к гному, словно страшно торопясь завершить вечернюю работу.

Эскаргот закричал и услышал ответный крик — но испущенный не гномом и не ведьмой, а самой Летой. Она стояла за старухой, у отвесной наклонившейся скалы на холме. Тело девушки просвечивало насквозь, словно она была некоей хитроумной проекцией, порожденной колдовскими чарами. Гном оттолкнул ведьму в сторону и попытался схватить Лету, но его рука прошла сквозь руку девушки. Омытая ярким светом вспыхнувшей луны и внезапно обретшая плоть, она яростно набросилась на гнома, по инерции пролетевшего мимо нее, и наотмашь ударила его по уху, едва не сбив с ног. Пошатываясь, он устремился к своему посоху, пинками раскидывая свои сложенные в кучу сумки. Опередив гнома, Эскаргот прыгнул вперед, схватил посох и с размаха швырнул его в толпу воющих гоблинов внизу. Блестящий в лунном свете посох, казалось, косил маленьких человечков, словно коса пшеницу.

Эскаргот, приготовившийся встретить яростное нападение гнома, с удивлением увидел, что его враг несется по лугу вслед за своим посохом. Очевидно, он плевать хотел на Эскаргота, но думал лишь о том, чтобы сохранить по возможности большее количество своих магических причиндалов. Эскаргот схватил одну из сумок, перевернул вверх дном и вытряс из нее в костер комок сухой гомункулусовой травы.

В воздухе мгновенно распространился запах тины и водорослей, и огромный клуб вонючего дыма поднялся в небо. Гном неловко прыгал посреди толпы гоблинов, колотя посохом всех и всякого, кто к нему приближался, и одним ударом сокрушил двух скелетов, разом превратившихся в груду костей. Внезапно перед ним появился капитан Эплбай с поднятой над головой абордажной саблей и с выражением холодной решимости на лице. Но гном ударил посохом по земле, извергнув проклятие, и эльф упал навзничь, не подавая признаков жизни. Над поверженным капитаном стоял Богги, который устало отбивался от скелетов, чьи кости разлетались во все стороны, в то время как другие скелеты продолжали наступать, обеими руками подхватывая с земли брошенные мечи и неуклюже размахивая ими.

Эбнер Хелстром вдруг застыл на месте, настороженно прищурился и огляделся по сторонам, словно пытаясь понять, что это за запах такой распространился в воздухе, а потом испустил пронзительный вопль и бросился обратно к своему костру, держа посох обеими руками. Человечки-невелички внезапно пришли в совершенное бешенство. Они перестали колоть своими крохотными копьями гоблинов и троллей и устремились к костру, разъяренные запахом дыма.

Перед глазами Эскаргота замелькали стремительно слетающие к земле совы и грозно нахмуренные крохотные лица человечков-невеличек, горящих жаждой мести. «Теперь станет ясно, друзья или враги мне невелички», — подумал он, пригибаясь и бросаясь к скалам. К великому его ужасу, Лета не обратила внимания на сверкающие копья крохотных человечков и на громоподобные огненные взрывы, производимые гномом. Она бросилась прямо к костру, который яростно полыхал и ревел после сбоя в магическом процессе. Перед ней вприпрыжку ковыляла сгорбленная ведьма.

Девушка схватила старуху за плечо, резко развернула к себе и посмотрела прямо в бессмысленное лицо незрячего существа, изо рта которого стекала слюна на истлевшее паутинное кружево на груди, — лицо мертвеца. Лета испуганно вскрикнула, а потом прыгнула вперед и обеими вытянутыми руками толкнула ведьму в костер.

Над костром взметнулись огромные языки пламени, и поднялся клуб черного дыма, а потом огонь погас так же внезапно, как полыхнул несколько мгновений назад. Ведьма исчезла, словно растаяла в воздухе. Огни гоблинов на лугу на миг ярко вспыхнули, затрепетали, замигали, а затем разом погасли, словно задутые свечи. Луна взмыла обратно в небо и мгновение спустя засияла в вышине благостно и безмятежно, словно и не видела ничего необычного этой ночью. Гоблины, тролли и стучащие костями скелеты обратились в бегство и устремились к холмам, преследуемые человечками-невеличками. Эльфы побросали свое оружие на землю и хором испустили торжествующий вопль: они одержали бесспорную победу и опасность, угрожавшая долине и всему миру, миновала.

Гном с пронзительными криками отбивался от тучи осаждавших его сов. Сотни птиц кружили у него над головой, и сидевшие на них верхом крохотные наездники, выбрав удобный момент, стремительно спускались вниз и кололи копьями гнома, который мчался через луг к холмам на юге, где последние из великанов рухнули на землю и погрузились в вечный холодный сон. Гном бежал, волоча за собой по траве посох и придерживая свободной рукой мятую шляпу, а человечки-невелички следовали за ним по пятам.

Внезапно столб дыма оторвался от огромной груды щебня, земли и вывороченных с корнем деревьев, которая еще недавно была великаном, и стал кругами носиться по лугу, словно в поисках чего-то. Дядюшка Хелстром побежал к нему. Казалось, дымный смерч обнаружил, что искал, и устремился навстречу гному, кружа сухие листья и поднимая ветер, свистевший в ветвях деревьев.

В тот момент, когда гном достиг его и разразился диким самодовольным хохотом, прямо перед ним появилась сова, камнем упавшая с высоты, и человечек-невеличка вонзил копье гному в лицо. Смех резко перешел в душераздирающий вопль; сова с наездником оказалась во власти смерча и закружилась, словно бумажный волчок, а гном, казалось, рассыпался в пыль, которую ветер подхватил и понес на юг, и слабые странные звуки, похожие на протяжные стоны и истерический смех, еще несколько мгновений слышались в неожиданно воцарившейся тишине.

— Можете оставить их себе с моего благословения, — сказал Эскаргот капитану Эплбаю, который сидел с забинтованной головой на песчаном берегу реки.

Эльф держал в руке шкатулку с красными шариками, с каплями застывшей крови великанов, похищенную у гнома. Они не понадобятся Эскарготу. Однако амулет правды он сохранит. Такую вещь можно продать в случае нужды. Пару раз амулет сослужил ему хорошую службу, и он только-только навострился использовать камень в своих интересах. Эскаргот опустил глаза на свою руку, в которой лежал шарик, минуту назад подаренный ему капитаном Эплбаем. Он был сделан из прозрачного, почти невидимого стекла, и внутри него дрожала и переливалась просвечивающая радуга.

— Потрясите его, — сказал эльф.

Эскаргот зажал шарик в ладони и встряхнул. Ему показалось, что шарик распался на части, а когда он заглянул в ладонь, то увидел не один, а целых шесть шариков, ничем не похожих друг на друга. Он изумленно посмотрел на эльфа.

— Действует по принципу калейдоскопа. Мы называем его принципом круглого зеркала. Только в отличие от узоров в калейдоскопе шарики не рассыпаются, однажды появившись. Потрясите еще раз.

Эскаргот потряс, и в руке у него оказалась целая пригоршня шариков. Он положил их в мешочек с амулетом правды и начал благодарить Эплбая, но его прервал тоненький голосок, раздавшийся у него прямо над ухом:

— А для чего они? Это пули?

— Нет-нет, — сказал Эскаргот, поворачиваясь к крохотному человечку, сидевшему возле его головы на груде плавника. Это был человечек-невеличка, оратор из дубового леса. Он подозрительно смотрел на шарики.

— Они вообще ни для чего, — объяснил Эскаргот. — Вы просто владеете ими, и все.

Человечек-невеличка моргнул с недоуменным видом:

— И вы говорите, что книгой вы тоже хотите просто владеть, да?

— Да. Именно так. — Эскаргот набрался смелости и попросил у человечка-невелички крохотный экземпляр Смитерса, а потом рассмотрел книгу в лупу и с удивлением обнаружил, что она того же издания, как его книга, и тоже подписана автором. Конечно, это казалось непостижимой загадкой, которую ни человечек-невеличка, ни капитан Эплбай не сумели объяснить Эскарготу, человечек-невеличка не знал ответа или не понял вопроса, а эльф полагал, что есть тайны, недоступные уму простых смертных, по крайней мере, он так сказал. Эскаргот не стал приставать к нему с вопросами — главным образом потому, что теперь капитан снова при каждой удобной возможности вставал в театральную позу, а сознание своей посвященности в непостижимые тайны давало ему такую возможность.

Эскаргот никак не мог придумать, что предложить человечку-невеличке в обмен на книгу. Пусть человечки-невелички и не понимали, какой смысл просто владеть шариками без всякой выгоды, но в меновой торговле они знали толк. Однако в порыве вдохновения Лета сделала несколько самолетиков из почтовой бумаги капитана Эплбая, и человечки-невелички почти все утро носились над лугом в воздушных потоках на скорости, которую не могли развить на простых листьях.

Субмарина снова стояла на якоре. На медном корпусе у нее осталась вмятина от пушечного ядра, а на корме — круглые следы присосок диаметром с ведро, по всей видимости, слишком глубокие, чтобы затереть их пемзой. Лета навела порядок в каютах: расставила по полкам книги, собрала опрокинутые банки и бутылки, подтерла лужи на полу, положила на место карты, выпавшие из ниш в стенах.

Последний эльфийский галеон еще стоял в бухте. Через полчаса и он снимется с якоря, взмоет в небо и скроется в облаках. Эскаргот мог разглядеть макушку Богги, почти незаметную среди бочонков, нагроможденных на полуюте, где юный эльф прятался почти все утро, отлынивая от работы. Человечки-невелички последние полчаса снаряжали свои маленькие флотилии кораблей из щепок сплавного леса и отшвартовались от берега, направляясь вниз по реке Твит к Городу-на-Заливе и океану. Солнце сияло в небе, похожее на апельсин на бледно-голубой тарелке, и вокруг царила тишина, нарушаемая лишь стрекотом стрекоз над спокойной зеленой гладью бухты. Даже несмотря на прохладный западный ветер, казалось, что сейчас стоит теплый летний день разве только из-за реки доносился слабый, легкий запах дыма от костров в садах, где сжигали срезанные ветки, да время от времени со стороны дубового леса прилетали и плавно опускались на землю красно-оранжево-коричневые листья, раскрашенные осенней кистью.

Впервые за долгое время Эскаргот почувствовал себя свободным от всех уз, в которых большую часть своей жизни умудрялся запутываться. Наконец он мог встать и сладко потянуться, не боясь удариться локтем обо что-нибудь. Он улыбнулся капитану Эплбаю, думая о том, что эльф ужасно славный малый. Потом он улыбнулся человечку-невеличке, который тащил свой бумажный самолетик по песку к маленькому плотику из переплетенных веток. На плотике стоял крохотный бумажный домик, прикрепленный к палубе портновскими булавками. Человечек только беззаботно пожал плечами в ответ на предупреждение Леты, что домик вряд ли выстоит до конца путешествия в Город-на-Заливе. В любом случае на протяжении нескольких миль пути он будет предметом зависти всех человечков-невеличек. Эскаргот проводил взглядом плот, который, вращаясь, поплыл прочь по течению, и прощально помахал рукой, но человечек-невеличка не помахал в ответ. Очевидно, сентиментальность была им чужда.

Однако Эскаргота одолевали сентиментальные чувства. Он снова улыбнулся капитану Эплбаю, который ерзал на месте и явно чувствовал себя не в своей тарелке, словно ему прискучило торчать на берегу и не терпелось поскорее взмыть в небо на воздушном галеоне.

— Вам случалось бывать в долине Ориэли? — спросил Эскаргот.

— О да. Больше того, мы ежегодно отправляемся туда по весне. Устраиваем собрание в Белых горах.

— А город Твомбли? Вы когда-нибудь там останавливались?

— Вообще-то, мы, эльфы, стараемся не вмешиваться в жизнь людей, хотя, конечно, можем при необходимости. А что?

— Да так, — сказал Эскаргот. — Сам не знаю. У меня там дочь, а я направляюсь в иные края. Я просто подумал, что если вы будете в тех местах, то сможете передать ей что-нибудь от меня. Но я даже не стану спрашивать, затруднит ли вас такая просьба.

— Нисколько не затруднит.

— Тогда передайте ей вот это. — Эскаргот вынул из мешочка шарик и протянул капитану, который серьезно кивнул, словно хорошо понимая, почему Эскарготу настолько важно передать волшебный шарик маленькой Энни, что он просит о такой услуге. — Лучше, чтобы ее мать ничего не знала. Она не поймет. Для нее шарик лишь кусок стекла, а шарик из моих рук она посчитает богомерзким куском стекла. Но Энни все поймет. Боюсь, у нее никогда не появится таких вещей, если я не подарю их ей.

Капитан Эплбай снова кивнул. Он тоже понимал это. Он положил шарик в карман и заверил Эскаргота, что эльфы умеют ладить с детьми. По духу своему, сказал он, дети гораздо ближе эльфам, чем мужчины и женщины, которые по мере взросления чаще всего начинают заблуждаться и видят мир словно сквозь пелену тумана, хотя уверены, что видят все очень ясно.

Тут из люка субмарины высунулась Лета, которая вытирала полотенцем руки с видом человека, закончившего работу.

— Уже полдвенадцатого, — сказала она Эскарготу и бросила в него полотенце. — Ты уже отдохнул?

Эскаргот широко ухмыльнулся:

— Я только сейчас говорил капитану, что перед отплытием неплохо бы еще протереть стекла иллюминаторов. Правда, капитан?

Капитан Эплбай кашлянул в кулак, а потом кивнул, выразительно округлив глаза. Лета тоже кивнула. Она нисколько не поверила Эскарготу.

— Рыбу я больше есть не буду, — твердо заявила девушка.

— Ленч! — вскричал Эскаргот, воодушевленный идеей. — Я совсем забыл про ленч! Ты говоришь, полдвенадцатого? Лодка в полном порядке: все рангоуты отлакированы и паруса отданы?

— Так точно, так точно, — ответила она, отдавая честь двумя пальцами.

Пятнадцатью минутами позже они плыли через реку, глядя на северный берег, где над скоплением домов вздымалась церковная колокольня. Там от пристани отходил пароход, и они слышали приглушенные расстоянием крики провожающих и видели клубы белого дыма, валившего из пароходных труб.

Потом Лета схватила Эскаргота за руку; позади них всплывал в голубое безоблачное небо эльфийский галеон, на борту которого находились Богги, Кольер и капитан Эплбай и который устремлялся в поднебесье, к самой луне наверное. Он несся по ветру, поднимаясь все выше и уменьшаясь в размерах, и минуту спустя уже ничем не отличался от птицы, свободно парящей в небе в теплых лучах яркого полдневного солнца.