Облако тёплого воздуха держалось на поляне ещё долго после того, как ушёл Карса Орлонг. На мягкой, рыхлой земле всё ещё виднелись отпечатки коленей и мокасин теблора, а угасающие лучи солнца по-прежнему очерчивали жесткие лики богов, когда остальную поляну уже окутал сумрак.

Из земли поднялись семь фигур: тёмно-коричневая кожа сморщилась на иссохших мускулах и тяжёлых костях, по охряно-рыжим волосам стекала застоявшаяся, чёрная вода. У некоторых не хватало конечностей, иные стояли на сломанных, разбитых или иначе покалеченных ногах. У одной отсутствовала нижняя челюсть, у другой бровь и скула были вмяты в череп так, что пропала глазница. В каждой из семи фигур что-то было сломано. Несовершенно. Обладало изъяном.

Где-то за скальной стеной скрывалась заваленная пещера, которая уже много веков служила им гробницей, однако заключение в ней оказалось не таким уж долгим. Никто не ждал их воскрешения. Они были слишком разбиты, чтобы оставаться с родичами, поэтому их по обычаю народа просто оставили здесь. Карой за поражение была заброшенность, вечность, проведённая в неподвижности. Будь поражение почётным, их обладающие разумом останки положили бы под открытым небом так, чтобы перед ними простирался внешний мир и они могли найти покой в созерцании бега столетий. Но в поражении этих семерых не было ничего почётного. Потому их уделом стал вечный мрак гробницы. Горечи от этого они не испытывали.

Тёмный дар явился позже, пришёл из-за пределов их темницы, а с ним — шанс. Нужно было лишь нарушить клятву и принести присягу другому. А в награду — возрождение и свобода.

Сородичи отметили место их захоронения резными лицами, которые вперялись во внешний мир пустыми, слепыми глазами. Сородичи же произнесли их имена, чтобы завершить обряд связывания, — имена, которые по сей день клубились здесь силой, достаточной, чтобы извратить мысли шаманов народа, нашедшего убежище в этих горах и на древнем плато Лейдерон.

Сумрак сгущался, а семеро стояли на поляне — безмолвно и неподвижно. Шестеро ждали, пока заговорит седьмой, но он не спешил. Свобода была для него бурным, животным наслаждением, пусть она и ограничивалась этой поляной. Скоро, очень скоро они вырвутся из последних цепей — взгляда, ограниченного глазницами в каменной стене. Служение новому господину обещало множество странствий, целый неизведанный мир и множество жизней, которые следует прервать.

Уруал, чьё имя означало Мшистый Костяк, известный теблорам как Уругал, наконец заговорил:

— Он подойдёт.

Син’б’алль — Болотный Лишайник, или ’Сибалль Ненайденная, — даже не пыталась скрыть сомнение в голосе.

— Ты слишком полагаешься на этих падших теблоров. Теблоры! Они не ведают ничего, даже своего истинного имени.

— Радуйся, что не ведают, — заметил Бер’ок, голос его хрипом вырывался из разбитой гортани. Сломанная шея и свёрнутая набок голова заставили его повернуться всем телом, чтобы посмотреть на скальную стену. — И всё равно, у тебя есть собственные дети, Син’б’алль. Дети, что хранят истину. Для остальных — забытую историю, которую лучше не вспоминать. В наших интересах. Их невежество — наше лучшее оружие.

— Мёртвый Ясень говорит правду, — согласился Уруал. — Мы бы не смогли так извратить их веру, помни они о своём наследии.

Син’б’алль презрительно пожала плечами.

— Предыдущий, Пальк… тоже «подходил». По твоему мнению, Уруал. Достойный предводитель для моих детей, как казалось. Но он не подошёл.

— Наша вина, не его, — прорычал Харан’алль. — Мы были нетерпеливы, слишком уверены в своём могуществе. Нарушение Обета отняло у нас много сил…

— Но что новый хозяин дал нам взамен, Летний Рог? — возмутился Тэк Ист. — Лишь самую малость.

— А чего ты ждал? — тихо спросил Уруал. — Он ещё не оправился от своих злоключений, как и мы — от наших.

Зазвучал шелковистый голос Эмрот:

— Так ты, Мшистый Костяк, веришь, что этот внук Палька прорежет нам путь к свободе?

— Да.

— А если и он нас разочарует?

— Начнём сначала. С ребёнка Байрота во чреве Дэйлисс.

Эмрот зашипела:

— И ждать ещё век! Будь они прокляты, эти теблоры-долгожители!

— Век — ничто…

— Ничто и всё, Мшистый Костяк! И ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Уруал разглядывал женщину, когда-то получившую столь подходящее ей имя Клыкастая Кость, вспоминал о тех наклонностях, что пробуждались в ней в форме одиночницы, о её голоде, что привёл их к поражению давным-давно.

— Вновь пришёл год моего имени, — проговорил он. — Из всех нас — кто увёл целый клан теблоров дальше по нашему пути, чем я? Ты, Клыкастая Кость? Болотный Лишайник? Длинное Копьё?

Все молчали.

Затем Мёртвый Ясень издал звук, похожий на тихий смех.

— Мы все молчим, как Алый Мох. Дорога откроется. Так обещал наш новый господин. Он обретает силу. Избранник Уруала уже ведёт за собой два десятка убитых душ. Теблорских душ. Вспомните, что Пальк ушёл в поход один. У Карсы — два могучих спутника. Если он умрёт, останутся Байрот или Дэлум.

— Байрот слишком умён, — проворчала Эмрот. — Весь в Палькова сына, своего дядю. Хуже того, устремления его — лишь для него самого. Притворяется, будто следует за Карсой, а сам держит руку у него за спиной.

— А я — у него спиной, — проговорил Уруал. — Скоро ночь. Нужно возвращаться в гробницу. — Древний воин повернулся. — Клыкастая Кость, следи за ребёнком во чреве Дэйлисс.

— Она уже пьёт молоко из моей груди, — отозвалась Эмрот.

— Девочка?

— Лишь по плоти. То, что я создаю внутри, не будет ни девочкой, ни ребёнком.

— Хорошо.

Семь фигур ушли обратно в землю, когда первые звёзды мигнули на небе. Мигнули и уставились вниз на поляну, где не было никаких богов. Никогда не было никаких богов.

Деревня раскинулась на каменистом берегу реки Ладери. Ледяной горный поток рассекал поросшую хвойным лесом долину и мчался дальше, к далёкому морю. Стены домов на каменном фундаменте сложили из грубо обтёсанных кедровых брёвен, покатые камышовые крыши давно покрылись мхом. Вдоль берега стояли тонкие рамы, на которых сушилась рыба. В ближайшем лесу некоторые участки расчистили и превратили в выпасы для лошадей.

За деревьями сверкнули приглушённые туманом огни, когда Карса подошёл к дому отца, минуя табун в дюжину голов, стоявший — беззвучно и неподвижно — на ближайшей поляне. Опасность грозила животным лишь от набежчиков, ведь это были породистые боевые кони, и горные волки уже давно не пытались охотиться на столь грозных противников. Иногда из горной берлоги спускался красногривый медведь, но обычно это происходило в время нереста лосося, и зверям не было нужды нужды бросать вызов деревенским коням, собакам и бесстрашным воинам.

В краале Синиг чистил Погрома, своего лучшего боевого коня. Карса почувствовал исходивший от скакуна жар, хотя тот казался лишь чёрным пятном во тьме.

— Красноглаз всё ещё ходит неосёдланный, — проворчал Карса. — Ты что, совсем ничего не сделаешь для родного сына?

Отец продолжил чистить Погрома.

— Я тебе уже говорил: Красноглаз слишком молод для такого странствия…

— Но он — мой, и поэтому я на нём поеду.

— Нет. Ему недостаёт независимости, и он ещё не скакал вместе с конями Байрота и Дэлума. Так ты только всадишь ему шип в узду.

— Так что же мне — пешком идти?

— Я дам тебе Погрома, сын. Я взнуздал его и выгонял рысью. Иди и собирайся быстро, пока он не слишком остыл.

Карса промолчал. Он был потрясён до глубины души. Молодой теблор развернулся и зашагал к дому. Отец повесил его заплечный мешок на столбе у входа, чтобы не пропитался влагой. Меч из кровь-дерева вместе с перевязью висел рядом, тщательно пропитанный маслом, на его широком клинке был заново нарисован боевой герб уридов. Карса снял меч и приладил перевязь на плечи так, чтобы обтянутая кожей двуручная рукоять торчала за левым плечом. Мешок поедет на плечах Погрома, привязанный к ремням, на которых держатся стремена, так, чтобы бо́льшая часть веса приходилась на колени Карсы.

Теблоры ездили без сёдел; воин скакал на голой спине коня, с высоко подтянутыми стременами, чтобы основной вес оказался сразу за плечами животного. Среди трофеев, добытых у нижнеземельцев, были и сёдла, которые, если пристроить их на спину маленькой нижнеземельской лошадки, давали явное смещение веса к крупу. Но истинному боевому коню негоже нагружать задние ноги, ведь он должен быстро и сильно лягаться. И воину следует защищать шею и голову своего скакуна — мечом, а если придётся, предплечьями в наручах.

Карса вернулся в крааль, где ждали Погром и отец.

— Байрот и Дэлум ждут тебя у брода, — сказал Синиг.

— А Дэйлисс?

Карса не смог разглядеть выражения лица отца, когда тот ровно ответил:

— Когда ты отправился к Ликам в Скале, Дэйлисс дала своё благословение Байроту.

— Она благословила Байрота?

— Да.

— Похоже, я её недооценил, — проговорил Карса, хотя горло его сжала непривычная судорога.

— Это легко, она ведь женщина.

— А ты, отец? Благословишь меня?

Синиг передал Карсе повод и отвернулся.

— Пальк тебя уже благословил. Удовлетворись этим.

— Пальк — не мой отец!

В темноте Синиг помолчал, подумал, затем сказал:

— Верно. Не он.

— Так ты благословишь меня?

— Что ты предлагаешь мне благословить, сын? Семерых Богов, которые на деле обманщики? Славу, на деле пустую? Думаешь, я буду рад тому, что ты устроишь бойню среди детей? Возрадуюсь трофеям, которые привяжешь к поясу? Мой отец, Пальк, до блеска полирует свою молодость, ибо таковы его годы. Каким было его благословение, Карса? Он пожелал, чтобы ты превзошёл его подвиги? Сомневаюсь. Подумай над его словами хорошенько, и, сдаётся мне, ты поймёшь, что ему они несут больше чести, чем тебе.

— «Пальк, Первопроходец Пути, по которому ты пойдёшь, благословляет тебя в дорогу». Такими были его слова.

Синиг опять помолчал, а когда заговорил, сын почувствовал в его голосе мрачную усмешку, которой не мог увидеть во мраке.

— О чём я и говорил.

— Мама бы меня благословила, — сорвался Карса.

— Как и следует матери. Но с тяжёлым сердцем. Иди, сын. Спутники ждут тебя.

С рычанием Карса взлетел на спину коню. Погром качнул головой, почуяв непривычного седока, затем фыркнул.

В темноте послышались слова Синига:

— Он не любит возить гнев. Успокойся, сын.

— От боевого коня, который боится гнева, нет никакого проку. Придётся Погрому усвоить, кто теперь на нём скачет. — Затем Карса чуть отодвинул ногу и лёгким ударом повода заставил коня развернуться на месте. А затем одним движением руки пустил его вперёд по тропе.

Вдоль дороги к деревне возвышались четыре кровавых столба: каждый — в память о принесённых в жертву братьях и сестре Карсы. В отличие от других, Синиг не стал украшать столбы; только вырезал знаками имена своих трёх сыновей и одной дочери, отданных Ликам в Скале, а затем окропил древесину родовой кровью, которую смыл первый же дождь. Вместо кос, что обычно обвивали столб высотой в человеческий рост и скрывались под украшенным перьями убором, старое дерево обнимали лозы, а плоскую верхушку пятнал птичий помёт.

Карса считал, что память его родных требует большего, и решил хранить их имена на губах, когда ринется в атаку, чтобы убивать врагов, когда звук этих имён разорвёт воздух. Когда настанет час, голос Карсы станет их голосом, вопль Карсы — их воплем. Слишком долго они страдали от пренебрежения родного отца.

Тропа расширилась, пообок появились старые пни и низкий можжевельник. Впереди мелькали проблески очагов, в дыму проглядывали очертания низких, конических домов. У одного из очагов ждали два всадника. Рядом — третья, пешая фигура куталась в меха. Дэйлисс. Благословила Байрота Гилда, а теперь пришла проводить.

Карса подъехал к ним медленной, размашистой рысью. Он — предводитель, и это всем должно быть ясно. В конце концов, это его ждали Байрот и Дэлум, это он из них троих ходил к Ликам в Скале. Дэйлисс благословила подчинённого. Может, Карса себя слишком высокомерно вёл? Но таково бремя властителей. Она должна была это понять. Глупость какая-то.

Карса остановил коня перед ними, не говоря ни слова.

Байрот был крупным мужчиной, хотя и не таким высоким, как Карса или даже Дэлум. Было в нём что-то от медведя, молодой теблор сам это понимал и даже по-своему гордился. Сейчас он повёл плечами, словно разминал их перед дорогой, и ухмыльнулся.

— Смело начинаешь, брат, — пророкотал он. — Украл коня у собственного отца.

— Я не украл его, Байрот. Синиг дал мне разом Погрома и своё благословение.

— Видно, это ночь чудес. А Уругал тоже вышел из камня, чтобы поцеловать твоё чело, Карса Орлонг?

При этих словах Дэйлисс прыснула.

Если бы он и вправду вышел на смертную землю, то застал бы в святилище лишь одного из нас. На колкость Байрота Карса ничего не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Дэйлисс.

— Ты благословила Байрота?

Та презрительно пожала плечами.

— Скорблю, — проговорил Карса, — что тебе не хватило отваги.

Девушка перехватила его взгляд, и в её глазах внезапно сверкнула ярость.

С улыбкой Карса вновь обратился к Байроту и Дэлуму:

— «Звёзды идут по небу. Поскачем же!»

Однако Байрот не обратил внимания на ритуальные слова и вместо того, чтобы провозгласить традиционный ответ, проворчал:

— Дурно ты решил — срываться на ней из-за уязвлённой гордости. Когда мы вернёмся, Дэйлисс станет мне женой. Если бьёшь её, бьёшь меня.

Карса замер.

— Байрот, — глухо и ровно проговорил он, — я бью того, кого пожелаю. Недостаток отваги расходится, точно мор: может, её благословение легло на тебя проклятьем? Я — предводитель. Лучше брось мне вызов сейчас, пока мы не уехали из дома.

Плечи Байрота напряглись, когда он медленно наклонился вперёд.

— Мою руку, — прохрипел он, — сдерживает не недостаток отваги, Карса Орлонг…

— Рад это слышать. «Звёзды идут по небу. Поскачем же!»

Байрот нахмурился, когда Карса перебил его, хотел добавить что-то ещё, затем передумал. Он бросил взгляд на Дэйлисс и кивнул, словно беззвучно подтвердил какое-то тайное знание, а затем нараспев ответил:

— «Звёзды идут по небу. Веди нас, предводитель, к славе!»

Дэлум, молча и безо всякого выражения наблюдавший за происходящим, эхом повторил:

— Веди нас, предводитель, к славе.

Вслед за Карсой оба воина проехали через всю деревню. Старейшины племени не одобрили этого похода, так что никто не вышел с ними проститься. Но Карса знал: все слышат, знал: однажды все они пожалеют, что узнали в эту ночь лишь глухой и тяжёлый стук копыт. И всё же ему очень хотелось, чтобы их вышел проводить ещё хоть кто-нибудь, кроме Дэйлисс. Однако даже Пальк не явился.

Но я чувствую, за нами следят. Видно, Семеро. Уругал, взошедший на высоту звёзд, верхом на колесе потоков, взирает на нас. Услышь меня, Уругал! Я, Карса Орлонг, убью для тебя тысячу детей! Тысячу душ возложу к твоим стопам!

Где-то рядом заскулила в тревожном сне собака — но так и не проснулась.

— Веди нас, предводитель.

— Поскачем так быстро, как только позволит местность, — объявил Карса, перекладывая трёхногую собаку себе на бёдра. — Когда покинем эту долину, двинемся на север, затем вновь свернём на восток. К завтрашнему вечеру подъедем к Костяному перевалу, который выведет нас на Серебряное озеро.

— А если по дороге нам встретятся нижеземцы?

— Тогда, Байрот Гилд, начнём собирать трофеи. Но никому нельзя позволить уйти, чтобы обитателей фермы застать врасплох, иначе дети разбегутся.

Объехав деревню, они двинулись по одной из троп в лес. Под деревьями зарослей стало меньше, так что всадники смогли ехать небыстрым карьером. Вскоре тропа начала взбираться по склону долины. К закату уриды достигли гребня. Натянув поводья, воины остановили коней, от разгорячённых тел которых валил пар.

Они оказались на самом краю нагорья. К северу и востоку к небесам тянулись горные пики, которые всё ещё купались в золотых лучах заходящего солнца; вершины венчали снежные шапки, белые реки тянулись вниз по склонам. Прямо перед теблорами, под отвесным обрывом высотой в три сотни шагов раскинулась огромная, поросшая лесом котловина.

— Не вижу огней, — заметил Дэлум, осматривая окутанную тенями долину.

— Теперь мы должны двигаться по краю на север, — сказал Карса. — Здесь нет троп, ведущих вниз.

— Коням нужен отдых, — сказал Дэлум. — Но здесь нас слишком хорошо видно, предводитель.

— Поведём их в поводу, — решил Карса и спешился. Как только он поставил трёхногую собаку на землю, к ней подошёл Клык. Карса подобрал повод Погрома. Звериная тропа тянулась вдоль обрыва ещё около тридцати шагов, а затем отходила в сторону — достаточно, чтобы скрыть их от глаз наблюдателя.

Воины продолжали идти до тех пор, пока звёздное колесо не провернулось на пятую часть круга, а затем обнаружили рядом с тропой слепую расщелину, в которой и разбили лагерь. Дэлум принялся готовить, пока Байрот обтирал коней.

Взяв с собой Клыка и его самку, Карса отправился разведывать дорогу впереди. До сих пор им попадались лишь следы архаров и горных коз. Нагорье медленно теряло высоту, и урид знал, что где-то впереди течёт река, которая несёт свои воды с северных склонов к водопаду, вырезавшему углубление в крутом склоне нагорья.

Обе собаки вдруг отпрянули, прижались к ногам Карсы, пятясь от ещё одной слепой расщелины слева. Положив руку на загривок Клыку, урид заметил, что пёс дрожит. Карса обнажил меч. Он принюхался, но ничего подозрительного не почуял, из темноты тупика не было слышно ни звука, а Карса был уже так близко, что наверняка услыхал бы дыхание, если бы кто-то прятался во мраке.

Предводитель уридов шагнул вперёд.

На скальном полу возвышался огромный плоский камень, занимавший почти всё пространство — до крутых стен оставалось едва ли с локоть. Резьбы на грубой плите не было, но сама она будто излучала сероватое свечение. Карса подошёл ближе, медленно присел рядом с неподвижной рукой, которая высовывалась из-под ближнего края плиты. Ладонь была тонкой, но целой, кожа — синевато-зелёная, неровные ногти обломаны, пальцы измазаны белёсой пылью.

Всюду, куда только могла дотянуться эта рука, скалу крест-накрест покрывали борозды — глубиной в палец.

Карса сразу понял, что рука не принадлежит ни теблору, ни нижеземцу, размерами она была где-то между, кости проявленные, а пальцы — слишком длинные и с лишними суставами.

Что-то выдало присутствие Карсы — наверное, дыхание, когда он наклонился поближе, — и рука вдруг судорожно дёрнулась, а затем замерла на камне, широко растопырив пальцы. Теперь Карса разглядел недвусмысленные признаки того, что дикие животные бросались на эту руку — горные волки и создания даже более опасные. Её кусали, грызли, жевали, но, похоже, костей так и не сломали. Ладонь вновь неподвижно замерла, прижавшись к полу.

Услышав шаги за спиной, Карса поднялся и обернулся. Дэлум и Байрот шли по тропе с оружием наготове. Карса шагнул им навстречу. Байрот проворчал:

— Собаки твои вернулись и скулили.

— Что ты нашёл, предводитель? — шёпотом спросил Дэлум.

— Демона, — ответил тот. — Демона, которого навеки заточили под этим камнем. Но демон ещё жив.

— Форкассала.

— Пусть так. В наших сказаниях, видно, много правды.

Байрот протиснулся мимо Карсы и подошёл к плите. Присел и долго разглядывал в сумраке руку, затем выпрямился и вернулся к товарищам.

— Форкассал. Горный демон. Тот, Кто Искал Мира.

— Во времена Войн Духов, когда наши старые боги были ещё молоды, — проговорил Дэлум. — Карса Орлонг, что ты помнишь из этого сказания? Легенда полузабытая, одни обрывки сохранились. Даже сами старейшины признавали, что бо́льшая часть её истёрлась давным-давно, ещё до пробуждения Семерых.

— Обрывки, — подтвердил Карса. — Войны Духов — два, может, три нашествия, которые по сути не касались теблоров. Чужеземные боги и демоны. От их сражений сотрясались горы, и в конце осталась лишь одна сила…

— В том сказании, — перебил Дэлум, — только и упоминается Икарий. Карса Орлонг, может быть, эти «т’лан имассы», о которых писал старейшина из пещеры, тоже пришли во время Войн Духов, они победили и ушли, чтобы больше не возвращаться. Быть может, именно Войны Духов искалечили наш народ.

Байрот не сводил глаз с плиты. Теперь он заговорил:

— Демона нужно освободить.

Карса и Дэлум одновременно повернулись к нему, онемев от такого внезапного заявления.

— Не возражайте, пока я не закончу, — продолжил Байрот. — Говорят, форкассал явился на Войны Духов, дабы установить мир между соперниками. Таков один из обрывков сказания. За деяния демона уничтожили. Таков иной обрывок. Икарий также стремился прекратить войну, но прибыл слишком поздно, а победители знали, что не смогут одолеть его, поэтому даже и не пытались. Таков третий. Дэлум Торд, знаки в пещере ведь тоже говорят об Икарии, верно?

— Верно, Байрот Гилд. Икарий дал теблорам Законы, которые позволили нам выжить.

— Но если бы «т’лан имассы» сумели, они и его накрыли бы камнем, — проговорил Байрот и замолчал.

Карса резко развернулся и подошёл к плите. Свечение вокруг неё в некоторых местах судорожно моргало: древнейшие чары на камне постепенно слабели. Старейшины теблоров практиковали колдовство, но очень редко. После пробуждения Ликов в Скале магия приходила лишь как откровение — во сне или трансе. Старинные сказания говорили о жестоких проявлениях открытого чародейства, о зловещих клинках, закалённых в проклятьях, но Карса всегда считал, что это лишь хитроумные выдумки, призванные поярче раскрасить легенду. Он нахмурился.

— В этой магии я ничего не смыслю, — заявил Карса.

Подошли Байрот и Дэлум.

Рука по-прежнему лежала на камне неподвижно.

— Интересно, слышит ли демон наш разговор? — пробормотал Дэлум.

Байрот хмыкнул:

— Даже если слышит, как он нас поймёт? Нижеземцы говорят на другом наречии. У демонов, наверное, тоже свой язык.

— Но он пришёл, чтобы установить мир…

— Не может он нас услышать, — уверенно заявил Карса. — Разве что почувствует присутствие кого-то… или чего-то.

Пожав плечами, Байрот присел рядом с плитой. Вытянул руку, замер на миг, а затем всё же приложил ладонь к камню.

— Ни холодный, ни горячий. Эти чары не против нас.

— Значит, они должны не охранять, но лишь удерживать, — предположил Дэлум.

— Втроём, наверное, сможем его поднять.

Карса внимательно посмотрел на дородного воина:

— Что́ ты хочешь пробудить здесь, Байрот Гилд?

Тот поднял глаза, нахмурился. Затем брови его поднялись, и Байрот улыбнулся:

— Миротворца?

— От мира нет никакого проку.

— Среди теблоров должен воцариться мир, иначе они никогда не объединятся.

Карса вскинул голову, обдумывая слова Байрота.

— Демон этот, может, обезумел, — пробормотал Дэлум. — Сколько же он пролежал под этим камнем?

— Нас трое, — сказал Байрот.

— Но этот демон явился из времён, когда мы были побеждены, и если эти «т’лан имассы» придавили демона камнем, то лишь потому, что не могли убить. Байрот Гилд, мы трое — ничто для такого создания.

— Зато он будет нам благодарен.

— Лихорадка безумия не знает дружбы.

Оба воина посмотрели на Карсу.

— Мы не можем постичь мысли демона, — проговорил тот. — Но одно видим ясно: как он пытается защищаться. Эта рука отбилась от многих диких зверей. В этом я вижу знак решимости и целеустремлённости.

— Терпение бессмертного, — кивнул Байрот. — Я вижу то же, что и ты, Карса Орлонг.

Карса обратился к Дэлуму:

— Дэлум Торд, остались ли у тебя ещё сомнения?

— Остались, предводитель, но я добавлю свою силу к вашей, ибо вижу в твоих глазах, что решение принято. Да будет так.

Без лишних слов трое уридов подошли с разных сторон к каменной плите. Присели, опустили руки и взялись за края.

— На четвёртом выдохе, — скомандовал Карса.

С глухим скрежетом камень поднялся, посыпалась пыль. Воины разом отбросили плиту — та ударилась о скальную стену и раскололась.

Внизу стала видна фигура. Огромный вес камня должен был вывихнуть кости и раздавить мышцы, но этого оказалось недостаточно, чтобы одолеть демона: за тысячи лет он выскреб грубое, неровное углубление длиной в половину своего узкого, неестественно вытянутого тела. Зажатая под телом рука вырыла сначала пространство для себя, затем медленно процарапала борозды для бедра и плеча. Нечто подобное демон сделал и обеими босыми ступнями. Паутина и каменная пыль покрывали фигуру, точно серый саван, и наружу вырвался застойный воздух, наполненный тяжёлым запахом, принадлежавшим как будто насекомому.

Трое воинов стояли и смотрели на распростёртого демона.

Создание ещё не шевельнулось, но они уже видели, насколько оно странное. Вытянутые конечности, лишние суставы, кожа — туго натянутая и бледная, словно лунный свет. Грубым плетением раскинулись по каменному полу длинные иссиня-чёрные волосы. Обнажённая демоническая фигура оказалась женской.

Конечности свело судорогой.

Байрот шагнул ближе и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

— Ты свободен, демон. Мы — теблоры, из племени Урид. Если пожелаешь, мы тебе поможем. Скажи, что тебе нужно.

Руки и ноги теперь просто дрожали. Медленно демоница подняла голову. Рука, проведшая вечность во тьме, выскользнула из-под её тела, ощупала плоский каменный пол. Кончики пальцев коснулись прядей волос, и волосы рассыпались в прах. Рука вытянулась так же, как и другая. Мускулы на запястьях, плечах и шее напряглись, и демоница поднялась — неуклюже, рывками. Волосы осыпались прахом, показалась чистая и гладкая белёсая кожа.

Байрот хотел поддержать её, но Карса выбросил вперёд руку и остановил его:

— Нет, Байрот Гилд, она уже довольно познала чужого веса. Не думаю, что она стерпит чужое касание в ближайшее время, а быть может, и никогда больше.

Из-под полуопущенных век Байрот смерил долгим взглядом Карсу, затем вздохнул и сказал:

— Я слышу мудрость в твоих словах. Вновь и вновь ты удивляешь меня — нет-нет, я не хотел тебя оскорбить! Я почти восхищаюсь — уж прими эти мои жёсткие слова.

Карса пожал плечами, вновь перевёл глаза на демоницу:

— Теперь нам остаётся только ждать. Ведомы ли демону жажда? Голод? Поколения сменились с тех пор, как этих губ касалась вода, желудок забыл о своём предназначении, лёгкие не знали полного вдоха с того мига, как опустился камень. Повезло, что сейчас ночь, ибо солнце могло бы огнём обжечь её глаза…

Он замолк, потому что демоница, стоя на четвереньках, подняла голову, и воины впервые увидели её лицо.

Кожа — идеальная, точно полированный мрамор, без единого изъяна, широкий лоб над огромными полуночными глазами, которые казались сухими и плоскими, точно оникс под слоем пыли. Высокие, широкие скулы, большой рот — высохший и покрытый коркой мелких кристаллов.

— В ней не осталось воды, — проговорил Дэлум. — Совсем.

Он попятился, затем направился обратно в лагерь.

Женщина медленно села на корточки, затем попыталась встать.

Даже смотреть на это было трудно, но оба воина сдержались, напряглись, чтобы подхватить демоницу, если та упадёт.

Женщина, похоже, это заметила, и уголок рта чуть-чуть приподнялся.

Это ничтожное движение преобразило её лицо, и Карса вдруг почувствовал, будто кто-то ударил его молотом в грудь. Она насмехается на собственным жалким состоянием. И это — первая её эмоция после освобождения. Стыд — и силы, чтобы посмеяться над ним. Услышь меня, Уругал Плетёный, я заставлю тех, кто придавил её камнем, заплатить за своё деяние, если сами они или их потомки ещё живы. Эти «т’лан имассы» — ныне они обрели во мне врага. Я, Карса Орлонг, в том клянусь.

Дэлум вернулся с мехом воды, шаги его замедлились, когда воин увидел, что демоница стоит на ногах.

Худое, измождённое тело, казалось, состояло из одних лишь острых углов. Груди высокие, широко расставленные, между ними явственно выпирала грудная кость. Рёбер, похоже, было слишком много. Ростом она была с теблорского ребёнка.

Демоница увидела мех с водой в руках у Дэлума, но даже не потянулась к нему. Вместо этого повернулась и посмотрела туда, где пролежала столько времени.

Карса видел, как вздымалась и опускалась её грудь от дыхания, но в остальном женщина была совершенно неподвижна.

Байрот заговорил:

— Ты — форкассал?

Демоница взглянула на него и вновь криво улыбнулась.

— Мы — теблоры, — продолжил Байрот.

На этих словах улыбка стала чуть шире, и Карса почувствовал в ней узнавание, хотя и смешанное с весельем.

— Она тебя понимает, — объявил Карса.

Дэлум приблизился к ней с мехом. Женщина покосилась на него и покачала головой. Воин остановился.

Карса заметил, что запылённость в её глазах ослабла, а губы стали заметно полнее.

— Она оправляется, — заметил предводитель теблоров.

— Ей нужна была только свобода, — проговорил Байрот.

— Точно как высохший на солнце лишайник становится мягким ночью, — добавил Карса. — Её жажду утоляет сам воздух…

Внезапно женщина обернулась к нему, тело её напряглось.

— Если я словом оскорбил тебя…

Не успел Карса вымолвить ещё слово, как демоница бросилась на него. Пять ударов в корпус, один за другим, и воин оказался на спине, а каменный пол жалил его, будто предводитель уридов упал точно в гнездо огненных муравьёв. Воздуха в лёгких не осталось. По телу разлилась невыносимая боль. Карса не мог пошевелиться.

Он услышал боевой клич Дэлума… и как тот прервался придушенным всхлипом, а затем стук, с которым другое тело упало на землю.

Где-то в стороне закричал Байрот:

— Форкассал! Стой! Не трогай его…

Карса сморгнул слёзы с глаз и увидел над собой её лицо. Оно качнулось ближе, глаза мерцали теперь, точно тёмные озёра, губы полные, почти пурпурные в звёздном свете.

Хриплым голосом женщина прошептала ему на языке теблоров:

— Они ведь не оставят тебя, так? Мои прежние враги. Похоже, мало было изломать им все кости. — Вдруг взгляд её слегка смягчился. — Твой народ заслуживает лучшего. — Лицо отодвинулось. — Видно, придётся подождать. Подождать и посмотреть, что вырастет из тебя, воин, прежде чем я решу, даровать ли тебе мой вечный мир.

Голос Байрота прозвучал с расстояния в дюжину шагов:

— Форкассал!

Демоница выпрямилась и развернулась с неимоверной лёгкостью:

— Глубоко же вы пали, раз так исказили название моего народа, не говоря уж о своём собственном. Я — форкрул ассейл, юный воин, а не демон. Меня зовут Тишь, Миротворица, и предупреждаю — желание умиротворить тебя очень сильно во мне, поэтому убери руку от оружия.

— Мы же освободили тебя! — закричал Байрот. — Но ты напала на Карсу и Дэлума!

Демоница рассмеялась:

— А Икарий и проклятые т’лан имассы не порадуются тому, что вы свели на нет их труды. С другой стороны, Икарий, вероятнее всего, не помнит о том, что совершил, а т’лан имассы далеко. Что ж, второго шанса я им не дам. Но я знаю, что такое благодарность, воин, и поэтому скажу вот что: тот, кого ты назвал Карсой, — избран. Если бы я поведала тебе хоть малость из того, что чувствую о его исходном предназначении, ты пожелал бы убить его. Но я скажу тебе, что в том нет смысла, ибо те, кто взялся его использовать, просто изберут другого. Нет. Следи за этим своим другом. Береги его. Наступит время, когда он обретёт силу изменить мирозданье. И когда это время настанет, я буду там. Ибо я несу мир. Когда настанет этот миг, не береги его больше. Отступи — так же, как отступил сегодня.

Вздох Карсы всхлипом вырвался из лёгких. Затем пришла волна тошноты, теблор перевернулся на бок, и его стошнило на усыпанный песком каменный пол. Кашляя и задыхаясь, он всё же расслышал, что форкрул ассейл — женщина по имени Тишь — пошла прочь.

В следующий миг Байрот опустился на колени рядом с Карсой.

— Дэлум тяжело ранен, предводитель, — сказал он. — Жидкость течёт из трещины у него в голове. Карса Орлонг, я сожалею, что мы освободили это… это создание. Дэлум сомневался. Но он…

Карса вновь закашлялся, сплюнул, затем, вопреки волнам боли, которые раскатились по избитой груди, поднялся на ноги.

— Ты не мог знать наперёд, Байрот Гилд, — пробормотал он, вытирая слёзы с глаз.

— Предводитель, я не обнажил меч. Не попытался защитить тебя, как Дэлум Торд…

— И остался из нас единственным в полном здравии, — пробурчал Карса. Пошатываясь, он двинулся туда, где поперёк тропы лежал Дэлум. На такое значительное расстояние его отбросил, похоже, один-единственный удар. На лбу у Дэлума остались четыре глубокие впадины, кожа разорвалась, из трещины в кости сочилась желтоватая густая жидкость. Ударила кончиками пальцев. Глаза Дэлума были широко распахнуты, но взгляд оставался непонимающим. Лицо его во многих местах обмякло, словно не осталось внутри мысли или чувства, чтобы придать ему какое-либо выражение.

Подошёл Байрот:

— Видишь, жидкость чистая. Это кровь мыслей. Дэлум Торд не оправится полностью от такой раны.

— Да, — пробормотал Карса, — не оправится. Никто не исцеляется, если теряет кровь мыслей.

— Это моя вина.

— Нет. Дэлум совершил ошибку, Байрот Гилд. Мёртв ли я? Форкассал решила меня не убивать. Дэлум должен был поступить так же, как ты, — отступить.

Барот поморщился:

— Она говорила с тобой, Карса Орлонг. Я слышал её шёпот. Что она сказала?

— Немного я понял, кроме того, что мир, который она несёт, — это смерть.

— Наши легенды со временем исказили смысл.

— Верно, Байрот Гилд. Давай перевяжем раны Дэлума. Кровь мыслей скопится в повязке, высохнет и закупорит дыры. Быть может, тогда не так много вытечет, и Дэлум хотя бы частично вернётся к нам.

Оба воина зашагали обратно к лагерю. Там они обнаружили, что собаки сбились вместе и дрожат. Поляну пересекали следы Тиши. Они вели на юг.

Как ни странно, именно необходимость постоянно поддерживать иллюзию безумия больше всего помогла Карсе сохранить разум. Тянулись дни, недели, а он всё лежал на спине, прикованный к днищу телеги, — такой пытки теблор даже вообразить себе не мог. По всему телу ползали паразиты, язвили кожу укусами, которые затем непрестанно зудели. Карса знал о крупных зверях дальних лесов, которых сводили с ума чёрные мухи и мошкара, но лишь теперь понял, как такое могло произойти.

Каждый вечер его окатывали из вёдер ледяной водой, а потом возница, дряхлый, вонючий натиец, присаживался на корточки рядом с головой теблора и кормил каким-то густым, зернистым варевом из закопченного железного котелка. Старик брал большую деревянную ложку и заливал обжигающую злаковую кашу с жилистым мясом в рот Карсе — волдыри покрыли губы, язык и внутреннюю поверхность щёк теблора, и кормили его слишком часто, чтобы язвы успели исцелиться.

Кормления превратились в мучение. В конце концов Торвальду Ному удалось уговорить возницу доверить ему это задание, и даруджиец начал следить, чтобы варево достаточно остыло, прежде чем заливать его в рот Карсе. За несколько дней волдыри сошли.

Теблор пытался удерживать мускулы в тонусе: каждый вечер после заката он долго напрягал и вновь расслаблял все мышцы. Однако суставы нещадно болели от вынужденной неподвижности, и с этим теблор ничего не мог поделать.

Временами, когда воля его слабела, мысли Карсы возвращались к демонице, которую освободили уриды. Эта женщина, форкассал, провела невообразимо долгое время под огромным камнем. Сумела даже добиться некоторой свободы движения, сохраняла определённое чувство продвижения, когда прорывала, выцарапывала в камне борозды. И всё равно Карса не мог понять, как демоница ухитрилась противостоять безумию и смерти, к которой неизбежно вело сумасшествие.

От подобных мыслей теблор чувствовал себя пристыженным, дух его слабел от того, как слабело тело в цепях, как впивались в воспалённую кожу доски, как воняла его изгаженная одежда, как длилась простая, невыносимая пытка от укусов вшей и блох.

Торвальд привык разговаривать с ним так, как говорят с ребёнком или домашним животным. Успокаивающие слова, ласковый тон, и проклятье болтовни даруджийца превратилось для Карсы в спасительную соломинку, за которую можно было ухватиться и держаться — тем сильнее, чем ближе подступало отчаяние.

Слова питали дух, спасали его от голодной смерти. Слова отсчитывали циклы дней и ночей, учили Карсу языку малазанцев, описывали места, которые проходил отряд. После Кульверновой Переправы солдаты миновали более крупный город, Нинсанский Ров. Там целая толпа детей забралась в фургон, люди тыкали в него палками, пока не явился Осколок и не разогнал зевак. Здесь отряд переправился через ещё одну реку и направился к Малибриджу, городу примерно тех же размеров, что и Нинсанский Ров, а затем, семнадцать дней спустя, Карса уже смотрел на проплывающую над ним каменную арку ворот большого города — Таниса. Повозка тряслась на вымощенной брусчаткой улице, на которой стояли трёх- и даже четырёхэтажные дома. И со всех сторон — людской гомон, здесь было больше нижеземцев, чем Карса вообще мог себе представить.

Портовый город расположился на многоярусных гребнях, которые поднимались со дня моря Мэлин. Вода здесь была солоноватой — похожую можно было найти в нескольких ручьях на приграничных землях ратидов. Однако море Мэлин вовсе не походило на застойное, маленькое озерцо: оно было огромным, ибо добираться по нему до города Мэлинтеаса пришлось целых четыре дня и три ночи.

Когда Карсу грузили на корабль, его наконец впервые подняли вертикально — вместе с лишённым колёс днищем повозки. Так родилась новая пытка, ибо полный вес теблора пришёлся на цепи. Суставы взвыли от боли, им вторили вопли Карсы — теблор непрерывно кричал, пока кто-то не влил ему в горло огненную, обжигающую жидкость — столько, что наполнился весь желудок, — и сознание не покинуло теблора.

Очнувшись, он обнаружил, что днище по-прежнему стоит вертикально, потому что его привязали к высокому стволу, который Торвальд назвал грот-мачтой. Даруджийца приковали рядом, поскольку он вызвался ухаживать за Карсой.

Корабельный целитель втёр какие-то мази в распухшие суставы Карсы, так что боль отступила. Но тут новая мука вспыхнула в голове, позади глазниц.

— Череп трещит? — прошептал Торвальд Ном. — Вот это называется «похмелье», друг мой. В тебя влили целый мех рома — везучий сукин сын. Ты, конечно, половину вернул обратно, но ром уже заметно подпортился внутри, так что я смог сдержаться и не стал вылизывать палубу, сохранил хоть какое-то чувство собственного достоинства. А теперь нам нужно устроить себе здесь тень, иначе скоро оба начнём бредить и голосить. Поверь, ты уже наголосился за двоих. Бредил, к счастью, по-своему — по-теблорски, а этого языка на судне никто, наверное, и не понимает. Да-да, мы временно расстались с капитаном Добряком и его солдатами. Они погрузились на другой корабль. Кстати, кто такая Дэйлисс? О, нет, не говори. Ты такой список ужасов огласил, которые задумал для этой Дэйлисс, что лучше мне не знать. Как бы там ни было, ты попривыкнешь к качке к тому времени, когда мы дойдём до Мэлинтеаса, и это тебя хоть чуть-чуть подготовит к ужасам Менингалльского океана. Надеюсь, во всяком случае… Есть хочешь?

Команда, состоявшая по преимуществу из малазанцев, старалась держаться подальше от Карсы. Остальных заключённых заперли в трюме, но днище телеги оказалось слишком широким для грузового люка, а капитан Добряк твёрдо настаивал на том, что ни при каких обстоятельствах нельзя отвязывать Карсу, несмотря на то, что теблор, очевидно, выжил из ума. Это не подозрительность, шёпотом пояснил Торвальд, а просто легендарная осторожность Добряка, неимоверная даже для солдата. Обман как раз, похоже, удался: Карсу так ударили, что он превратился в безобидного вола, ни тени сознания в мутных глазах, а жутковатая ухмылка выдавала полное непонимание. Великан, бывший некогда воином, стал теперь хуже, чем ребёнок, которого мог утешить лишь закованный в кандалы разбойник, Торвальд Ном, и его бесконечная болтовня.

— Рано или поздно им придётся тебя отвязать от днища телеги, — шептал даруджиец во тьме, пока корабль катился по волнам к Мэлинтеасу. — Хотя, может, и не раньше, чем нас доставят в рудники. Ты только держись, Карса Орлонг: если, конечно, ты до сих пор притворяешься, потому что за последние дни ты и меня почти переубедил. Ты ведь ещё не рехнулся, правда?

Карса тихонько утвердительно хмыкнул, хотя с недавних пор и сам уже не был в том уверен. Иногда целые дни выпадали из памяти, оставались белыми пятнами — и это было куда страшнее, чем все прежние злоключения. Держаться? Урид уже не был уверен, что сможет.

Мэлинтеас казался на вид не одним, а тремя городами одновременно. Корабль вошёл в гавань около полудня, и Карса смог прекрасно его рассмотреть со своего места под грот-мачтой. На трёх холмах возвышались три отдельные каменные крепости: центральная — чуть дальше от берега, чем остальные две. Каждая цитадель могла похвастаться собственным, оригинальным архитектурным стилем. Укрепления левой казались приземистыми, крепкими и прозаичными, стены были сложены из золотистого, почти оранжевого известняка, который выглядел в ярких солнечных лучах грязным, покрытым пятнами. Центральная крепость, чуть размытая за пеленой дыма, который поднимался над лабиринтом узких улочек, расположенных в ложбине между холмами, казалась старой, почти ветхой, зато стены её — а также купола и башни — покрасили выцветшей некогда алой краской. На самом краю утёса справа темнела третья цитадель, под нею ярилось среди скал море, а сам утёс выветрился так, словно переболел оспой. Было видно, что в прошлом наклонные стены крепости бомбардировали снарядами с кораблей: от солидных вмятин расходились трещины, а одна из квадратных башен подалась и теперь опасно накренилась наружу.

Однако за стенами развевались флаги.

Вокруг всех крепостей, на склонах и в широких, плоских ложбинах между холмов, теснились дома, выстроенные в соответствующем своей цитадели архитектурном стиле. Границы отмечали широкие улицы, которые, извиваясь, уводили прочь от берега. На них здания разных стилей мрачно смотрели друг на друга через дорогу.

Видно, тут поселились одновременно три разных племени, заключил Карса, когда тюремный корабль пробился в гавань среди множества рыбацких лодок и торговых суден.

Звякнули цепи — Торвальд Ном поднялся на ноги, яростно поскрёб свою спутанную бороду. Сверкающими глазами он смотрел на город.

— Мэлинтеас, — вздохнул даруджиец. — Натии, генабарийцы и корхивы — бок о бок. И что же мешает им вцепиться друг другу в глотку? Лишь малазанский начальник и три роты из Ашокского полка. Видишь вон там полуразрушенную крепость, Карса? Осталась с войны между натиями и корхивами. Весь натийский флот вошёл в эту бухту, и они так увлеклись истреблением друг друга, что даже не заметили подхода малазанских войск. Дуджек Однорукий, три легиона из Второй армии, «Мостожоги» и два Высших мага. Вот и всё, что было у Дуджека, но к вечеру весь натийский флот лежал на илистом дне бухты, королевская семья генабарийцев, которая заперлась в своём алом замке, оказалась перебита, а корхивская цитадель капитулировала.

Корабль шёл вдоль широкого каменного пирса, со всех сторон бегали матросы. Торвальд улыбался.

— Можно было бы подумать, что всё чудесно и прекрасно. Суровое принуждение к миру и всё такое. Вот только Кулаку этого города придётся расстаться с двумя из трёх своих рот. Разумеется, им пришлют замену — вот только когда? И откуда? И сколько? Видишь, любезный мой теблор, что происходит, когда твоё племя становится слишком большим? Внезапно даже самые простые вещи исполнить становится трудно, почти невозможно. Путаница и неразбериха заволакивает всё, точно туман, и все двигаются в нём на ощупь.

Чуть позади, слева от Карсы кто-то фыркнул. Затем рядом показался кривоногий, лысый моряк, он смотрел на приближающийся причал и криво усмехался. Он сказал по-натийски:

— Главарь разбойников читает лекцию о политике, наверняка используя свой богатый личный опыт — нужно ведь было как-то разбираться с дюжиной лихих парней. Зачем ты вообще что-то объясняешь этому безмозглому остолопу? Ну да, конечно, он ведь внимательная и непритязательная публика…

— Не без того, — согласился Торвальд. — Это вы — первый помощник? Я хотел поинтересоваться, сэр, как долго мы будем стоять в Мэлинтеасе…

— Поинтересоваться он хотел, а? Ну, изволь, я тебе сейчас распишу события на ближайшие день-два. Первое. Никто из заключённых с корабля не сойдёт. Второе. Мы тут возьмём на борт два взвода из второй роты. Третье. Мы идём в Генабарис. Там я вас сдам с рук на руки, и дело с концом.

— Мне показалось, вы несколько расстроены, сэр, — заметил Торвальд. — Вас беспокоит безопасность корабля в славном Мэлинтеасе?

Моряк медленно повернул голову. Некоторое время разглядывал даруджийца, затем хмыкнул:

— Это ты, выходит, то ли Коготь, то ли нет. Ну, если ты из них, то вот что допиши в свой треклятый доклад: в Мэлинтеасе обосновалась Багровая гвардия, они тут подбивают корхивов к мятежу. В тенях стало небезопасно, и дело дошло до того, что даже патрули уже никуда не ходят, если их меньше двух взводов. А сейчас две трети солдат отошлют на родину. И положение в Мэлинтеасе скоро сильно изменится.

— Императрица наверняка не будет сбрасывать со счетов мнение своих верных офицеров, — ответил Торвальд.

Первый помощник прищурился:

— Уж лучше бы так.

Затем он зашагал прочь и принялся орать на группу матросов, которым вдруг оказалось нечего делать.

Торвальд подёргал себя за бороду, покосился на Карсу и подмигнул:

— Багровая гвардия. Вот это тревожные вести. Для малазанцев, разумеется.

Дни исчезали один за другим. Карса вновь осознал себя, когда днище повозки вдруг резко подскочило под ним. Цепи натянулись, врезались в руки и ноги от перемены веса, суставы вспыхнули огнём. Его спускали при помощи канатов и скрипучих блоков. Вокруг тянулись верёвки, снизу доносились крики. Сверху над мачтами и снастями парили чайки. На вантах чернели фигуры, во все глаза смотрели на теблора.

Шкивы заскулили, и фигуры стали уменьшаться. Со всех сторон к нему потянулись руки, ухватились за края днища, выровняли. Ближний к ногам конец опустился ниже, так что голова теблора поднялась.

Он увидел перед собой палубу и бак громадного судна, на которых теснились лебёдки, грузчики, матросы и солдаты. Повсюду были сложены припасы, тюки быстро бросали в трюм через тёмные провалы грузовых люков.

Нижний край днища царапнул по палубе. Крики, заполошная активность, и теблор почувствовал, как днище опять чуть поднимается, покачивается и вновь опускается, только на этот раз Карса услышал и почувствовал, как доски ударились о грот-мачту. Сквозь цепи пропустили канаты, чтобы удержать всю конструкцию на месте. Затем рабочие отступили, разглядывая Карсу.

Тот улыбнулся.

Сбоку прозвучал голос Торвальда:

— Да, улыбочка страшноватая, но он не опасен, уверяю вас. Беспокоиться не о чем, если, конечно, вы не суеверны…

Послышался громкий хруст, и тело Торвальда Нома распласталось перед Карсой. Кровь хлестала из разбитого носа даруджийца. Он глупо моргал, но даже не пытался подняться. Над Торвальдом навис крупный человек. Не слишком высокий, но широкий в плечах, с синеватой кожей. Он с гневом уставился на главаря разбойников, затем оглядел безмолвное кольцо матросов вокруг.

— Это называется «нож воткнуть и провернуть», — прорычал незнакомец по-малазански. — И он всех вас поймал на крючок! — Затем он обернулся и вновь присмотрелся к Торвальду Ному. — Ещё раз такое устроишь, заключённый, и я прослежу, чтоб тебе язык отрезали и прибили к мачте. А если вы с великаном начнёте чудить, прикую тебя к доске с другой стороны и обоих выброшу за борт. Кивни, если понял.

Вытирая кровь с лица, Торвальд Ном яростно закивал. Тогда синекожий перевёл жёсткий взгляд на Карсу.

— Улыбочку сотри с рожи, а то её нож поцелует, — сказал человек. — Чтобы есть, губы тебе не нужны, а остальным рудокопам вообще наплевать.

Безмятежная улыбка Карсы не дрогнула. Лицо незнакомца потемнело:

— Ты меня слышал…

Торвальд нерешительно поднял руку:

— Капитан! Сэр! Он вас не понимает — он умом тронулся.

— Босун!

— Сэр!

— Заткни этого ублюдка.

— Есть, капитан.

Нижнюю часть лица Карсы быстро обвязали просоленной тряпкой, так что стало тяжело дышать.

— Да не задушите же его, кретины!

— Есть, сэр.

Узлы ослабили, тряпку спустили пониже носа. Капитан развернулся на каблуках:

— А вы все что тут забыли, клянусь Маэлем?!

Рабочие разбежались, капитан тоже ушёл, тяжело печатая шаг, и Торвальд медленно поднялся на ноги.

— Прости, Карса, — пробормотал он разбитыми губами. — Я как-нибудь устрою, чтоб с тебя её сняли, обещаю. Увы, придётся повозиться. И когда снимут, друг мой, умоляю, не улыбайся больше…

Рассвет настал прежде, чем беглецы достигли конца балки. Они уже видели над головой голубое небо, но продолжали идти в холодной тени. Выход располагался у каменистой осыпи, там, где сезонный поток подмыл берег настолько, что тот обвалился.

Взобравшись по склону, спутники оказались на выжженной солнцем равнине, всюду виднелись старые утёсы, засыпанные песком русла рек, кактусы и колючий кустарник. Солнце пылало ослепительно ярко, так что воздух со всех сторон мерцал. Вокруг никого не было, как, впрочем, и признаков того, что здесь живут люди, а не только дикие звери.

Нижеземец повёл Карсу на юго-запад окольными путями, используя всякое возможное укрытие, избегая высоких уступов и холмов, где их фигуры стали бы заметны на фоне неба. Оба молчали, берегли дыхание, а день изнурительной жары всё тянулся.

Уже вечерело, когда нижеземец вдруг остановился и обернулся. Он прошипел проклятье на своём родном наречии, затем коротко бросил:

— Всадники.

Карса тоже повернулся, но сзади на безлюдной равнине никого не увидел.

— Я их ступнями чувствую, — пробормотал человек. — Значит, Мебра переметнулся. Что ж, однажды я отплачу за это предательство.

Теперь уже и Карса почувствовал сквозь мозоли на босых ногах дрожь от конских копыт.

— Если ты подозревал этого Мебру, почему не убил?

— Если бы я убивал всех, кого подозреваю, мало бы осталось у меня спутников. Мне нужны были доказательства — и вот они.

— Если только он не сказал кому-то ещё.

— Тогда он либо предатель, либо глупец — и то и другое ведёт к смерти. Идём, нужно заставить малазанцев попотеть.

Они зашагали дальше. Нижеземец безошибочно выбирал маршрут так, чтобы не оставлять следов. Однако, несмотря на это, топот копыт неуклонно приближался.

— С ними маг, — пробормотал нижеземец, пока спутники бежали по очередному выступу скальной породы.

— Если, — сказал Карса, — до наступления ночи сумеем сохранить расстояние между нами, я стану охотником, а они — дичью.

— Их не меньше двух десятков. Лучше использовать тьму, чтобы от них оторваться. Видишь горы на юго-западе? Нам нужно туда. Если доберёмся до тайных перевалов, будем в безопасности.

— Мы не сможем бежать быстрее коней, — прорычал Карса. — Когда придёт тьма, я дальше не побегу.

— Тогда нападёшь один, ибо это — верная смерть.

— Один. Хорошо. Не хочу, чтобы нижеземец вертелся под ногами.

Все пришли рано. Привалившись к стене и скрестив руки, Гэмет стоял у двери, через которую должна была войти адъюнкт. Перед ним, под низким потолком длинной залы совета, собрались трое командиров, вызванных на первый тур сегодняшнего вечернего совещания. Следующие несколько колоколов вместе с назначенными на них мероприятиями обещали быть интересными. Тем не менее бывший капитан охраны Дома Паранов чувствовал некоторую тревогу.

В прошлом он был простым солдатом и ни разу не посещал военных советов. Высокое звание Кулака не радовало Гэмета, так как он понимал, что отмечен отнюдь не благодаря выдающимся способностям или заслугам. Тавор знала его, привыкла командовать им и поручать задачи организации и ведения дел… но лишь дел благородного семейства. Похоже, она намеревалась использовать Гэмета тем же манером, на сей раз в масштабах всей Четырнадцатой армии. Что делало его администратором, а не Кулаком. И ни для кого здесь, в зале, этот факт не прошёл незамеченным.

Гэмет не привык к постоянному чувству стыда. И признавал, что бравада, которую он частенько выказывал, была не более чем инстинктивной реакцией на собственное чувство несоответствия. Правда, сейчас он не чувствовал себя способным на хоть какое-то проявление стеснительности, не говоря уж о браваде.

Адмирал Нок стоял в полудюжине шагов от него и был занят тихой беседой с горделивым командиром «Красных клинков», Тином Баральтой. Блистиг, развалившись, сидел у дальнего конца стола с картами, в наибольшем отдалении от места, которое займёт адъюнкт, как только начнётся совещание.

Взгляд Гэмета вновь и вновь возвращался к адмиралу. Не считая Дуджека Однорукого, Нок был единственным командиром, оставшимся со времён Императора. Единственный адмирал, который не пошёл ко дну. Со смертью двух братьев-напанцев, Урко и Краста, Нок заполучил под своё командование весь имперский флот. Императрица направила его и сто семь кораблей в Семь Городов, когда слухи о бунте уже нельзя было игнорировать. Если бы Первый Кулак в Арэне фактически не запер этот флот в гавани, Колтейновой «Собачьей цепи» можно было бы избежать. И уж точно бунт был бы уже подавлен. А теперь попытка повторного завоевания обещала стать затяжной и кровавой. Какие бы чувства ни испытывал адмирал по поводу прошедших и приближающихся событий, он никак не выказывал их и сохранял холодное, беспристрастное выражение лица.

Тину Баральте хватало собственных горестей. «Красные клинки» Пормкваль обвинил в измене — несмотря на то, что одна из их рот сражалась под командованием Колтейна — сражалась и была уничтожена. После того как Первый Кулак покинул город, первым распоряжением Блистига стал приказ об их освобождении. И «Красные клинки» достались адъюнкту вместе с солдатами, выжившими в «Собачьей цепи», и Арэнской стражей. Вопрос, что делать с ними — что делать с ними всеми, — оставался пока без ответа.

Гэмету хотелось развеять их тревоги, но правда состояла в том, что Тавор ни с кем особо не делилась своими мыслями. Кулак понятия не имел, что произойдёт этим вечером.

Дверь открылась.

Как всегда, одежда Тавор была добротной, но простой и практически бесцветной. Под стать её глазам, прядям седины в рыжеватых, коротко подстриженных волосах, её малоподвижному, неказистому лицу. Она была высока и немного широка в бёдрах. Груди были немного великоваты для её фигуры. Отатараловый меч — единственный знак её имперского звания — висел в ножнах на поясе. Под мышкой адъюнкт зажала полдюжины свитков.

— Можете сидеть или стоять, как вам угодно, — были её первые слова, когда она шагнула к резному креслу Первого Кулака.

Гэмет увидел, что Нок и Тин Баральта идут к стульям у стола, и последовал их примеру.

Держа спину прямо, адъюнкт села. Свитки она положила на стол.

— Тема этого совещания — реорганизация Четырнадцатой армии. Адмирал Нок, останьтесь с нами, пожалуйста. — Она потянулась за первым свитком и распустила его завязки. — Три легиона. Восьмой, Девятый и Десятый. Кулак Гэмет возьмет на себя командование Восьмым, Кулак Блистиг — Девятым, а Кулак Тин Баральта — Десятым. Выбор офицеров для соответствующих должностей — по вашему усмотрению. Советую отнестись к этому выбору предельно ответственно. Адмирал Нок, освободите командира Алардис от её обязанностей на флагмане — Арэнская стража переходит под её начало. — Без всякой паузы она потянулась за вторым свитком. — Что до выживших в «Собачьей цепи» и вольноопределяющихся элементов, находящихся в нашем распоряжении, их подразделения распускаются. Они будут реорганизованы и перераспределены по трём легионам. — Адъюнкт наконец подняла взгляд. Если она и заметила потрясение, которое Гэмет видел на лицах остальных — и разделял с ними, — то хорошо это скрывала. — Через три дня я устрою смотр ваших войск. Это всё.

В гробовой тишине четверо мужчин встали.

Адъюнкт указала на два отложенных свитка.

— Кулак Блистиг, возьмите это, пожалуйста. Вы с Тином Баральтой, возможно, захотите обсудить детали вашего нового назначения в одном из малых залов. Кулак Гэмет, вы можете присоединиться к ним позже, пока же останьтесь здесь. Адмирал Нок, позже сегодня вечером я хотела бы побеседовать с вами лично. Пожалуйста, побеспокойтесь, чтобы у меня была такая возможность.

Рослый немолодой моряк откашлялся, прочищая горло.

— Я буду в столовой, адъюнкт.

— Отлично.

Гэмет смотрел, как трое мужчин выходят.

Как только дверь закрылась, адъюнкт поднялась с кресла. Подошла к древнему гобелену, растянутому на одной из стен во всю длину.

— Изысканные узоры, не находишь, Гэмет? Местная культура просто помешана на хитросплетениях. Ладно, — Тавор повернулась к нему. — Всё прошло на удивление легко. Похоже, у нас есть немного времени, прежде чем придут остальные гости.

— Думаю, они были слишком потрясены, чтобы что-то ответить, адъюнкт. Имперский стиль командования обычно предполагает обсуждения, дискуссии, компромиссы…

Единственным ответом Гэмету была её беглая полуулыбка. Затем внимание адъюнкта вернулось к гобелену.

— Как ты думаешь, каких офицеров выберет Тин Баральта?

— «Красных клинков», адъюнкт. Как малазанские рекруты воспримут…

— А Блистиг?

— Только один выглядит достойным своего звания. Он состоит в Арэнской страже, а значит, теперь недоступен для Блистига, — ответил Гэмет. — Капитан Кенеб…

— Малазанец?

— Да, хоть и живёт здесь, в Семи Городах. Он, адъюнкт, потерял своё подразделение из-за ренегата, Корболо Дома. Это Кенеб предупредил Блистига о Маллике Рэле…

— Вот как. А кроме капитана Кенеба?..

Гэмет покачал головой.

— Сейчас я испытываю то же, что и Блистиг.

— Правда?

— Ну, я не сказал, что именно я испытываю, адъюнкт.

— Сожаление? — Тавор вновь развернулась к нему.

— Вроде того, — произнёс Гэмет немного погодя.

— Знаешь, что больше всего беспокоит Блистига, Кулак?

— Воспоминания о бойне…

— Может, он так и говорит — и надеется, что ты ему поверишь, но не стоит этого делать. Блистиг не подчинился приказу Первого Кулака. И вот он стоит передо мной, своим новым командиром, и думает, что я ему не доверяю. Отсюда он заключает, что будет лучше для всех заинтересованных сторон, если я отправлю его в Унту, к Императрице. — Умолкнув, она вновь отвернулась.

Мысли Гэмета неслись вскачь, но в конце концов он пришёл к выводу, что то, сколь глубоко копает Тавор, выходит за рамки его понимания.

— Что мне ему сказать?

— Полагаешь, я хочу, чтобы ты передал ему что-то от меня? Ладно. Он может взять себе капитана Кенеба.

Боковая дверь отворилась, Гэмет обернулся и увидел трёх виканцев. Двоих детей и третьего, ненамного их старше. Несмотря на то что Кулак до сих пор не встречался с ними, он сразу понял, кто это.

Бездна и Нихил. Ведьма и колдун. А парень с ними — это Темул, старший из юных воинов, которых Колтейн отправил в город вместе с историком.

Похоже, лишь Темул был рад оказаться в присутствии адъюнкта. Нихил и Бездна выглядели неряшливо, их босые ноги покрывал слой серой грязи. Чёрные длинные волосы Бездны висели сальными космами. Нихилову тунику покрывали дыры и грубые швы. Военное снаряжение Темула, напротив, было в безукоризненном состоянии, как и тёмно-красная раскраска на лице — знак скорби. Когда мальчик вытянулся по стойке смирно перед адъюнктом, его тёмные глаза сверкнули, словно острые камни.

Но внимание адъюнкта было приковано к Нихилу и Бездне.

— В Четырнадцатой армии недостаток магов, — сказала она. — Поэтому он будет восполнен вами.

— Нет, адъюнкт, — ответила Бездна.

— Вопрос не обсуждается…

Заговорил Нихил:

— Мы хотим вернуться домой, — сказал он. — На Виканские равнины.

Адъюнкт смотрела на них некоторое время. Затем, не отводя глаз, сказала:

— Темул, Колтейн назначил тебя ответственным за виканскую молодежь из трёх племён, участвовавших в «Собачьей цепи». Сколько вас было?

— Тридцать, — ответил юноша.

— И как много виканцев было среди раненых, доставленных морем в Арэн?

— Одиннадцать выживших.

— Значит, всего сорок один. Были ли колдуны в вашем отряде?

— Нет, адъюнкт.

— Когда Колтейн отправил тебя вместе с историком Дукером, приписал ли он тогда колдунов к твоему отряду?

Темул на миг перевёл взгляд на Нихила и Бездну, затем кивнул:

— Да.

— Был ли твой отряд официально распущен, Темул?

— Нет.

— Иными словами, последний приказ, отданный тебе Колтейном, остаётся в силе. — Она снова обратилась к Нихилу и Бездне. — Ваше прошение отклонено. Мне нужны вы оба, как и виканские копейщики капитана Темула.

— Нам нечего дать вам, — ответила Бездна.

— Духи колдовства молчат в нас, — добавил Нихил.

Прежде чем заговорить вновь, Тавор на миг прикрыла глаза.

— Вам придётся найти способ вновь пробудить их. Я ожидаю, что в день битвы с Ша’ик и Вихрем вы используете своё колдовство для защиты легионов. Капитан Темул, есть ли воины старше тебя в отряде?

— Да, адъюнкт. Четверо воинов из «Дурных псов», приплывших на корабле с ранеными.

— Довольны ли они своим командиром?

Юноша выпрямился.

— Они довольны, — ответил Темул. Пальцы его правой руки сомкнулись на рукояти одного из длинных ножей.

Гэмет вздрогнул и отвёл взгляд.

— Вы трое свободны, — сказала адъюнкт спустя мгновение.

Поколебавшись, Темул заговорил:

— Адъюнкт, мой отряд желает сражаться. Объединят ли нас с легионами?

Тавор склонила голову.

— Капитан Темул, сколько вёсен ты видел?

— Четырнадцать.

Адъюнкт покачала головой.

— В настоящее время, капитан, наши кавалерийские части ограничиваются ротой сетийских волонтёров, общим числом в пять сотен. Говоря военным языком, они в лучшем случае лёгкая кавалерия, в худшем — разведчики и бойцы разъездов. Ни один из них не участвовал в битвах, и все они не старше тебя. Под твоим командованием состоит сорок виканцев, и все, кроме четверых, моложе тебя. На время похода на север, капитан Темул, твой отряд будет включён в мой эскорт. В качестве телохранителей. Самые умелые из сетийцев будут гонцами и разведчиками. Пойми, у меня недостаточно сил для создания кавалерийских частей. Четырнадцатая армия преимущественно состоит из пехоты.

— Тактика Колтейна…

— Это уже не война Колтейна, — отрезала Тавор.

Темул вздрогнул, словно от удара. Он одеревенело кивнул, затем развернулся на каблуках и покинул зал. Спустя мгновение Нихил и Бездна последовали за ним.

Гэмет прерывисто вздохнул:

— А парень хотел принести своим виканцам добрые вести.

— Чтобы заткнуть ворчанье четырёх «Дурных псов», — сказала адъюнкт. В её голосе всё ещё звучало раздражение. — Вот уж подходящее название. Скажи мне, Кулак, как, по-твоему, протекает разговор Блистига и Тина Баральты в данную минуту?

Старый солдат крякнул.

— Я полагаю, бурно, адъюнкт. Тин Баральта, скорее всего, надеялся сохранить «Красные клинки» отдельным полком. Сомневаюсь, что ему так уж хочется командовать четырьмя тысячами малазанских новобранцев.

— Что насчёт адмирала, который ждёт в столовой?

— Понятия не имею, адъюнкт. Его молчаливость вошла в поговорку.

— Как думаешь, почему он попросту не сместил Пормкваля и не отобрал у него должность Первого Кулака? Почему допустил, чтобы Колтейн и его Седьмая армия, а вслед за ней и армия Первого Кулака были уничтожены?

Гэмет только покачал головой.

Тавор изучающее смотрела на него в течение полудюжины ударов сердца. Затем медленно подошла к столу со свитками, взяла один и развязала.

— У императрицы до сих пор не было причин сомневаться в верности адмирала Нока.

— Как и Дуджека Однорукого, — пробормотал себе под нос Гэмет.

Она услышала и подняла взгляд. Затем на её лице возникла и тотчас пропала натянутая улыбка.

— Верно. Нас ожидает ещё одна встреча. — Зажав свиток под мышкой, она шагнула к небольшой боковой двери. — Идём.

Стены низкой комнаты за дверью укрывали гобелены. Когда они вошли, звук шагов потонул в толстом ковре на полу. Центр комнаты занимал скромный круглый стол. Единственным источником света была вычурная лампа на нём. Вторая дверь, низкая и широкая, располагалась напротив первой. Кроме стола, никакой другой мебели здесь не было.

Пока Гэмет закрывал за собой дверь, адъюнкт бросила свиток на истёртую столешницу. Повернувшись, Кулак перехватил взгляд Тавор. Желудок у него тревожно сжался от внезапного чувства неуверенности, ранимости в её глазах. Никогда раньше Гэмету не приходилось видеть эту дочь Дома Паранов в таком состоянии.

— Адъюнкт?

Тавор отвернулась. Было видно, что она пришла в себя.

— В этой комнате, — тихо проговорила Тавор, — Императрица не присутствует.

Гэмет перевёл дух и кивнул.

Меньшая дверь открылась, и Кулак, повернувшись, увидел высокого, почти женоподобного мужчину, одетого в серое. С безмятежной улыбкой на лице тот шагнул в комнату. За ним последовала женщина в доспехах — офицер «Красных клинков». Татуировки в пардусском стиле покрывали её тёмную кожу. Над высокими скулами — широко расставленные чёрные глаза. Узкий, орлиный нос. Она была явно не рада происходящему и сразу же вперила в адъюнкта взгляд, исполненный нарочитого высокомерия.

— Закройте за собой дверь, капитан, — велела Тавор воительнице «Красных клинков».

Мужчина в сером посмотрел на Гэмета, и его насмешливая улыбка поблекла.

— Кулак Гэмет, — произнёс он, — вы, я полагаю, были бы счастливы остаться в Унте, этом суетливом сердце Империи, и продолжать торговаться с лошадниками от имени Дома Паранов. А вместо этого вы здесь, и снова солдатом…

Гэмет нахмурился и проговорил:

— Боюсь, я с вами незнаком…

— Можете звать меня Жемчугом, — ответил мужчина, произнеся имя с некоторым колебанием, как если бы раскрывал суть некой грандиозной шутки, понятной ему одному. — А моя очаровательная спутница — это капитан Лостара Йил, ранее воительница «Красных клинков», ныне же — к счастью — откомандированная под мою опеку. — Он развернулся к адъюнкту и отвесил затейливый поклон. — К вашим услугам.

Гэмет увидел, как выражение лица Тавор стало несколько напряжённым.

— Это мы ещё увидим.

Жемчуг медленно выпрямился. Насмешка пропала с его лица.

— Адъюнкт, вы тайно — очень тайно — организовали эту встречу. У этой сцены нет зрителей. Хоть я и Коготь, мы с вами оба знаем, что я недавно навлёк на себя недовольство своего главы Шика — и Императрицы, — результатом чего явилось моё поспешное путешествие через Имперский Путь. Конечно, это временная ситуация, но, тем не менее, вследствие её я сейчас в несколько неопределённом статусе.

— И значит, можно заключить, — осторожно произнесла адъюнкт, — что ты, вследствие этого, доступен для более… приватных поручений.

Гэмет бросил на неё быстрый взгляд. Нижние боги, о чём она?

— Можно, — ответил Жемчуг, пожав плечами.

Повисла тишина, которую, в конце концов, нарушила Лостара Йил.

— Я с трудом понимаю смысл этой беседы, — процедила она. — Как верноподданная Империи…

— Ничего из того, о чём пойдёт речь дальше, не запятнает вашу честь, капитан, — ответила адъюнкт, твердо глядя на Жемчуга. Больше она не добавила ни слова.

Наконец, Коготь слегка улыбнулся.

— О, теперь вы пробудили во мне любопытство. Я, знаете ли, нахожу особое удовольствие в этом состоянии. Вы опасаетесь, что я попытаюсь выкупить себе возвращение благосклонности Ласиин ценой задания, которое вы поставите передо мною и капитаном Йил. Задания, которое, говоря прямо, поручено не от имени Императрицы и, уж конечно, не ради интересов Империи. Экстраординарное отклонение от обычной роли имперского адъюнкта. Воистину беспрецедентное.

Гэмет шагнул вперёд:

— Адъюнкт…

Вскинув руку, она прервала его:

— Жемчуг, задание, которое я поручу вам с капитаном Йил, может весьма способствовать в конечном счёте благу Империи…

— Ну что ж, — улыбнулся Коготь, — Для того и нужно воображение, не правда ли? В пятнах крови можно процарапать узор, как бы давно она ни засохла. Должен признать, я и сам весьма недурно умею подбирать разумные оправдания своим действиям. Милости прошу, продолжайте…

— Погодите! — воскликнула Лостара Йил с видимым раздражением — Когда я служу адъюнкту, я должна служить Империи. Адъюнкт — воля Императрицы. Прочие соображения ей не дозволены…

— Это правда, — произнесла Тавор. Она снова повернулась к Жемчугу: — Как поживают Персты, Коготь?

Глаза Жемчуга широко распахнулись. Пошатнувшись, он отступил на шаг.

— Их больше не существует, — прошептал он.

Адъюнкт нахмурилась:

— Удручающе. Мы все находимся сейчас в шатком положении. Если ты ждёшь от меня честности, почему бы мне не ожидать от тебя того же?

— Они остались, — проворчал Жемчуг с гримасой отвращения. — Как личинки слепней под шкурой Империи. Когда мы пытаемся их извлечь, они просто зарываются глубже.

— Тем не менее они выполняют определённую… роль, — сказала Тавор. — К несчастью, не столь тщательно, как я надеялась.

— Персты нашли себе поддержку среди аристократии? — спросил Жемчуг. На его высоком лбу явственно проступил блестящий пот.

— Это удивляет тебя? — адъюнкт почти безразлично пожала плечами.

Гэмет почти видел, как мысли Когтя несутся вскачь. Они неслись и неслись; выражение лица Жемчуга становилось всё более изумлённым и… напуганным.

— Назовите его, — сказал он.

— Бодэн.

— Он был ликвидирован в Квоне…

— Отец. Не сын.

Жемчуг внезапно начал ходить взад-вперёд по комнате.

— И этот сын, насколько он похож на своего ублюдочного родителя? Бодэн-старший завалил трупами Когтей переулки по всему городу. Охота на него заняла целых четыре ночи…

— У меня есть основания полагать, — сказала Тавор, — что он был достоин имени своего отца.

Жемчуг обернулся к ней.

— Но сейчас уже нет?

— Не могу сказать. Полагаю, однако, его задание завершилось крахом.

— Фелисин.

Имя соскользнуло с губ Гэмета непроизвольно, тяжелое, как якорь.

Он увидел, как дрогнуло лицо Тавор перед тем, как она отвернулась от всех троих и уставилась на один из гобеленов.

Жемчуг, похоже, глубоко погрузился в свои мысли.

— Когда вы потеряли с ним связь, адъюнкт? И где?

— В ночь Мятежа, — ответила она, всё ещё стоя к ним спиной. — В шахтёрском лагере под названием Черепок. Но… контроль был утерян за несколько недель до того. — Она указала на свиток на столе. — Детали, возможные контакты — здесь. Сожги свиток, как только прочтёшь его, и рассей пепел над бухтой. — Она резко развернулась к ним. — Жемчуг, капитан Лостара Йил. Найдите Фелисин. Найдите мою сестру.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда Апсалар вернулась. Поспав несколько часов, Резчик встал, чтобы похоронить Реллока над линией прилива. Он проверял корпус лодки в последний раз, когда рядом с его тенью возникла ещё одна.

— У тебя были гости, — сказала Апсалар.

Он покосился на неё снизу вверх, вглядываясь в тёмные, бездонные глаза.

— Ага.

— Теперь ты можешь ответить на мой вопрос?

Резчик нахмурился, потом со вздохом кивнул:

— Могу. Мы должны осмотреть остров.

— Остров? Он далеко?

— Не особо, но с каждой минутой — всё дальше.

— А. Конечно.

Конечно.

Над головой, в утреннем воздухе над морем кричали чайки. За мелководьем они превращались в белые пятнышки и уносились по ветру куда-то на юго-запад.

Резчик упёрся плечом в нос лодки и столкнул её на воду. Потом взобрался на борт. Апсалар присоединилась к нему и села у руля.

Что теперь? На этот вопрос ему ответил бог.

Дневная жара была в Рараку всего лишь иллюзией. С наступлением темноты переливчатое, жаркое дыхание солнечного тепла быстро оставило мёртвые кости пустыни. Подул холодный ветер, и в песках, подобно вылупившемуся из трупа червю, закопошилась ползучая, жужжащая жизнь. Ризаны носились в бешеной, дикой погоне за тучами накидочников и песчаных блох над городом шатров, раскинувшимся посреди руин. В отдалении, словно преследуемые призраками, выли пустынные волки.

Геборик жил в скромном шатре, установленном в кольце камней, что когда-то служили фундаментом житницы. Его обиталище удобно располагалось вдали от центра поселения, окружённого юртами одного из пустынных племён Матока. Пол покрывало старое тряпьё. Рядом со сложенным из кирпичей столом стояла жаровня, пригодная если не для обогрева, то хотя бы для готовки. Поблизости находился бочонок с питьевой водой, разбавленной янтарным вином. Полдюжины мерцающих масляных ламп заливали шатёр жёлтым светом.

Геборик сидел один, наслаждаясь разлившимся в остывшем воздухе острым ароматом чая из хен’бары. Звуки племенной жизни, доносившиеся снаружи, создавали уютный фон, — достаточно близкие и достаточно хаотичные, чтобы его мысли оставались рассеянными и случайными. Только позже, когда сон одолеет всех вокруг, придёт неумолимая тревога, головокружительные видения нефритового лика, чья громада не поддаётся пониманию. Мощь чужого и, одновременно, этого мира, как будто порождённая природной силой, всегда неизменная. Однако она всё-таки изменилась, обрела форму про́клятого существа. Гиганта, похороненного в отатарале, удерживаемого неподвижно в вечном заточении.

Гиганта, который теперь касался этого мира призраками двух человеческих рук — рук, сперва принадлежавших богу, но затем оставленных.

Но Фэнер ли оставил меня или это я оставил Фэнера? Кто из нас, интересно, более… беззащитен?

Этот лагерь, эта война — эта пустыня — будто сговорились облегчить ему позор бегства. Но Геборик знал: однажды настанет день, когда он вернётся в ужасающие пустоши своего прошлого, на остров, где ждёт каменный гигант. Вернётся. Но ради чего?

Он всегда верил, что Фэнер забрал его отсечённые руки на хранение, в ожидании сурового возмездия, бывшего законом Клыкастого бога. Судьба, которую Геборик принял настолько, насколько смог. Но похоже, не существовало конца предательствам против бога, в которые оказался вовлечён один-единственный его жрец. Фэнера вырвали из его собственного владения и оставили в ловушке этого мира. Отрубленные руки Геборика нашли нового господина, господина, владевшего такой колоссальной силой, что она могла противостоять самому отатаралу. Однако он не принадлежал сему миру. Нефритовый гигант, как теперь думал Геборик, был незваным гостем, посланным сюда из чуждого мира с некой скрытой целью.

И вместо достижения этой цели он оказался у кого-то в плену.

Геборик отхлебнул чаю, молясь, чтобы наркотик оказался достаточно крепким и обеспечил ему мертвецкий сон. Но тот утратил свою силу, или, скорее, это Геборик приобрёл иммунитет к его действию.

Каменный лик звал.

Каменный лик пытался заговорить.

Кто-то поскрёбся за пологом, затем откинул его.

Вошла Фелисин.

— А, ещё не спишь. Хорошо, так даже будет легче. Моя мать хочет тебя видеть.

— Сейчас?

— Да. Во внешнем мире произошли события. Будут обсуждаться последствия. Матери нужна твоя мудрость.

Геборик бросил горестный взгляд на глиняную чашку исходящего паром чая в своей невидимой руке. В остывшем состоянии тот был немногим лучше разбавленного вина.

— Мне неинтересны события во внешнем мире. Если она ожидает от меня мудрых слов, то будет разочарована.

— Вот и я говорю то же, — сказала Фелисин Младшая, весело сверкая глазами. — Но Ша’ик настаивает.

Она помогла ему накинуть плащ и вывела наружу, поддерживая своей лёгкой, как накидочник, рукой за спину.

Ночной холод горчил и пах пылью. Они молча петляли по закоулкам меж юрт.

Миновали помост, с которого Ша’ик Возрождённая впервые обратилась к толпе, затем столбы разрушенных ворот, ведущих к огромному, многокомнатному шатру, что служил Избранной дворцом. Стража здесь отсутствовала, ибо в холодном воздухе ощущалось давящее присутствие богини.

В первой комнате за пологом шатра было не особо тепло, но с каждой оставленной позади завесой становилось теплее. Дворец был лабиринтом изолированных комнат, в большинстве отсутствовала мебель, что делало их весьма похожими друг на друга. Убийца, который, каким-то образом избежав внимания богини, проник бы сюда, очень скоро заблудился бы. Путь, ведущий в покои Ша’ик, следовал своим томительным, извилистым маршрутом. Её палаты, вопреки ожиданиям, находились не в центре, не в сердце дворца.

Из-за своего слабого зрения и бесконечных поворотов с изгибами Геборик быстро запутался; он ни за что не смог бы определить точное местоположение нужной им комнаты. Это напомнило ему о бегстве с рудников, трудное путешествие к восточному берегу острова — их вёл Бодэн, Бодэн, чьё чувство направления оказалось непогрешимым, почти сверхъестественным. Без него Геборик и Фелисин погибли бы.

Перст, не иначе. Ах, Тавор, ты не ошиблась, доверившись ему. Это Фелисин не желала идти тебе навстречу. Ты могла бы предусмотреть это. Что ж, сестрица, ты, должно быть, предусмотрела многое…

Но не это.

Они вступили в квадратное помещение с низким потолком, которое Избранная — Фелисин Старшая, дитя Дома Паранов — называла своей тронной залой. И вправду, здесь было возвышение, некогда служившее цоколем очага, на котором стояло кресло с подбоем и высокой спинкой из выбеленного солнцем дерева. На собраниях вроде этого Ша’ик неизменно садилась на сей импровизированный трон; не покидала она его и в присутствии своих советников, даже для того, чтобы внимательно рассмотреть пожелтевшие карты, которые командиры обычно расстилали на покрытом шкурами полу. Кроме Фелисин Младшей, Избранная была самой невысокой из всех, находившихся здесь.

Геборику было интересно, страдала ли Ша’ик Старшая такой же неуверенностью. Он сомневался в этом.

Комната была переполнена; из командиров войска и приближённых Ша’ик отсутствовали только Леоман и Тоблакай. Здесь не было других стульев, хотя вдоль подножия трёх из четырёх стен залы лежали подушки, и именно на них расселись командиры. Вместе с Фелисин Геборик направился к отдалённой стенке слева от Ша’ик и занял место невдалеке от помоста. Девушка присела рядом.

Некое постоянно действующее волшебство освещало зал, свет каким-то образом прогревал также и воздух. Каждый занимал отведённое ему место, отметил Геборик. Хотя они были не более чем размытыми пятнами для его глаз, он хорошо знал их всех. У стены напротив трона сидел напанский полукровка, Корболо Дом, наголо выбритый, с сетью шрамов на синеватой коже. Справа от него — Высший маг Камист Релой, худой как скелет, с седыми, коротко остриженными волосами и курчавой серой бородой, подымающейся до высоких скул, над которыми горели глубоко запавшие глаза. Слева от Корболо сидела Хэнарас, ведьма из какого-то пустынного племени, что по неизвестным причинам изгнало её. Колдовство позволяло ей сохранять юный вид, тяжёлая томность её глаз была вызвана разбавленным тральбом, ядом, добываемым из местных змей, который она пила, стремясь привить себе иммунитет на случай покушения. Рядом с ней находилась Файелль, тучная, постоянно встревоженная женщина, — о ней Геборик знал мало.

Вдоль стены напротив бывшего жреца сидели Л’орик, Бидитал и Фебрил; бесформенную тушу последнего скрывала просторная шёлковая телаба с широким капюшоном, похожим на раздутую шею пустынной змеи, маленькие чёрные глаза мага сверкали из-под его тени. Под этими глазами поблескивала пара золотых клыков, насаженных на верхние клыки мага. Поговаривали, что они содержат эмулор, яд, выпариваемый из обычного кактуса, дарующий не смерть, но постоянное помешательство.

Последний из присутствующих командиров сидел слева от Фелисин. Маток. Любимец племён пустыни, высокий чернокожий воин, обладающий врождённым благородством, но такого сорта, что оно, похоже, бесило всех, за исключением разве что Леомана, явно равнодушного к раздражающей личности военного вождя. На самом же деле причин для недовольства было мало, так как Маток всегда вёл себя учтиво, даже дружелюбно, и не скупился на улыбку — возможно, не скупился чересчур, как человек, пренебрегающий всеми, кого не стоит воспринимать серьёзно. За исключением только Избранной, конечно же.

Когда Геборик сел, Ша’ик тихо произнесла:

— С нами ли ты в этот вечер, Призрачные Руки?

— Вполне, — ответил он.

— Лучше тебе быть с нами, старик. Произошли… пугающие события. Отдалённые катастрофы потрясли Малазанскую империю… — в её голосе звучало скрытое напряжение.

— Как давно? — спросил Геборик.

Ша’ик нахмурилась от странного вопроса, но Геборик не стал уточнять.

— Меньше недели назад. Пути встряхнуло, словно землетрясением. Сторонники восстания, что остались в войске Дуджека Однорукого, сообщают нам подробности. — Она указала на Л’орика. — Я не желаю проговорить всю ночь. Разъясни нам эти события, Л’орик, для пользы Корболо Дома, Геборика и остальных, кто ничего не знает о случившемся.

Тот поклонился:

— С удовольствием, Избранная. Те из вас, кто использует Пути, несомненно, почувствовали отдачу от грубых изменений в пантеоне. Но что, строго говоря, произошло? Первый ответ на это прост — узурпация. Фэнер, Вепрь Лета, был во всех смыслах свергнут как верховный бог войны, — Л’орик оказался достаточно милосерден, чтобы не взглянуть на Геборика. — Его место занял бывший Первый герой, Трич. Тигр Лета…

Свергнут. Виноват в этом я, и только я.

Глаза Ша’ик, устремлённые на Геборика, блеснули. Покров тайн, протянутый между ними обоими, треснул, хотя и незаметно для прочих.

Л’орик собрался продолжить, но Корболо Дом перебил Высшего мага:

— Какое это имеет для нас значение? Война не нуждается в богах, только в смертных соперниках, паре врагов и любых причинах, которые они выдумали для того, чтобы оправдать взаимное истребление. — Он сделал паузу, улыбнувшись Л’орику, затем пожал плечами. — И мне этого вполне достаточно.

Эти слова заставили Ша’ик отвести взгляд от Геборика. Подняв брови, она обратилась к напанцу:

— И каковы же, например, твои причины, Корболо Дом?

— Мне нравится убивать людей. Это единственное дело, в котором я хорош.

— Ты говоришь о людях вообще? — спросил его Геборик. — Или подразумеваешь врагов Апокалипсиса?

— Понимай как хочешь, Призрачные Руки.

Возникло всеобщее замешательство, затем Л’орик прочистил горло и сказал:

— Узурпация, Корболо Дом, это всего лишь одна подробность, о которой присутствующие маги, возможно, уже знают. Я хотел бы ненавязчиво подвести нас к менее известным событиям в далёком Генабакисе. Итак, продолжим. Пантеон потрясло ещё раз — когда Звериный Престол внезапно, неожиданно заняли Тогг и Фандерея, пара Старших волков, над которыми, казалось, тяготело проклятие — никогда не найти друг друга после того, как Падение Увечного Бога их разлучило. Настоящие последствия этого пробуждения древней Обители Зверей до сих пор не ясны. Всё, что я могу лично посоветовать одиночникам и д’иверсам в наших рядах, — берегитесь новых хозяев Престола Зверей. Они со временем могут явится к вам, чтобы заставить преклонить пред ними колени. — Он улыбнулся. — Увы всем тем бедным глупцам, что последовали Тропой Ладоней. Высшая награда находилась в совсем, совсем другом месте…

— Мы стали жертвой мошенничества, — пробормотала Файелль. — Устроенного не иначе как прислужниками Престола Тени. И за которое однажды последует расплата.

Бидитал на её слова лишь улыбнулся, но ничего не сказал.

Л’орик пожал плечами с явным безразличием:

— Даже если так, Файелль, мой рассказ далеко не завершён. Позвольте мне, если на то будет ваша воля, пропустить обыденные — хотя и по-своему важные — события. Весьма тревожный союз был заключён в Генабакисе для противостояния угрозе под названием Паннионский Домин. Войско Однорукого пришло к соглашению с Каладаном Брудом и Аномандром Рейком. Экипированные за счёт правящих Даруджистаном богачей, воссоединившиеся армии отправились на войну с Домином. Честно говоря, нам это событие в ближайшей перспективе принесло облегчение, хотя следует признать, что в долговременной такой альянс был потенциально катастрофичен для дела восстания здесь, в Семи Городах. Мир в Генабакисе в конце концов освобождал Дуджека и его войско, оставляя нам вероятность кошмара в виде наступления Тавор с юга вместе с наступлением Дуджека и его десятитысячной армии, высадившейся в Эрлитане, с севера.

— Неприятная картина, — проворчал Корболо Дом. — Тавор в одиночку не причинит нам особых хлопот. Но Первый Кулак и его десять тысяч… это другое дело. Правда, большинство его солдат из Семи Городов, но я не сделаю ставку на то, что они сменят сторону. Они преданы Дуджеку душой и телом…

— За исключением нескольких шпионов, — сказала Ша’ик. Её голос прозвучал до странности буднично.

— Ни один из которых не свяжется с нами, — сказал Л’орик, — так как события развернулись… иначе.

— Погодите, пожалуйста, — вмешалась юная Фелисин. — Я думала, Однорукого с его Войском императрица объявила вне закона.

— Что позволило ему заключить союз с Брудом и Рейком, — объяснил Л’орик. — Удобная и временная уловка, девочка.

— Мы не хотим Дуджека на наших берегах, — сказал Корболо Дом. — «Мостожогов». Скворца, Быстрого Бена, Калама, чёрных морантов с их проклятой взрывчаткой…

— Позволь мне утихомирить твоё колотящееся сердце, командир, — проговорил Л’орик. — Мы не увидим Дуджека. Ни вскоре, ни когда-нибудь. Паннионская война стала… катастрофой. Из десяти тысяч было потеряно почти семь. Чёрные моранты также разбиты. О, в конце концов они победили, но цена была огромной. «Мостожоги»… перебиты. Скворец… мёртв.

Геборик медленно выпрямился. В комнате внезапно похолодало.

— И сам Дуджек теперь, — продолжал Л’орик, — сломленный человек. Эта новость достаточно приятная? Налицо вот что: угрозы т’лан имассов больше не существует. Они упокоились, все как один. Никогда больше этот ужас не посетит невинных жителей Семи Городов. Таким образом, — заключил он, — что осталось у Императрицы? Адъюнкт Тавор. Выдающийся год для империи. Колтейн и Седьмая армия, Арэнский легион, Скворец, «Мостожоги», Войско Однорукого — нам остаётся только довершить своим ударом эту цепь тяжких потерь.

— И мы довершим! — Корболо Дом засмеялся, сжав кулаки с побелевшими костяшками. — Скворец! Мёртв! О, благословен будь Худ в эту ночь! Я принесу жертвы на его алтарь! И Дуджек — о, его дух воистину сломлен. Раздавлен!

— Хватит злорадствовать, — проворчал Геборик с отвращением.

Камист Релой наклонился вперёд.

— Л’орик! — прошипел он. — Что насчёт Быстрого Бена?

— Он жив, увы. Калам не сопровождал армию — никто не знает, куда он пропал. Выжила всего лишь горстка «Мостожогов», и Дуджек распустил их, приписав к потерям…

— Кто выжил? — настаивал Камист.

Л’орик нахмурился:

— Я сказал: горстка. Это важно?

— Да!

— Хорошо, — Л’орик взглянул на Ша’ик: — Избранная, позволишь ли ты мне связаться ещё раз с моим слугой в этой удалённой армии? Это займёт всего несколько мгновений.

Она пожала плечами:

— Действуй.

Затем, когда Л’орик опустил голову, она медленно откинулась в своём кресле.

— Итак. Наши враги потерпели непоправимое поражение. Императрица и её драгоценная Империя наконец истекают кровью. Всё, что нам остаётся, — нанести последний, смертельный удар.

Геборик подозревал, что он единственный из присутствующих уловил пустоту в её словах.

Сестрица Тавор осталась теперь одна.

И она предпочитает быть одна. В одиночестве ей удобней всего. Ах, девочка, ты могла бы изобразить восторг от этих вестей, однако они вызвали в тебе нечто совершенно противоположное, так ведь? Твой страх перед сестрицей Тавор только усилился.

Пригвоздил тебя к месту.

Л’орик заговорил, не поднимая головы:

— Дымка. Пальчик. Молоток. Штырь. Сержант Мураш. Лейтенант Хватка… капитан Паран.

Из кресла с высокой спинкой раздался глухой стук, когда Ша’ик откинула голову назад. Со своим слабым зрением Геборик сумел только подметить, что краска отхлынула с её щёк, но потрясение, он знал это, отразилось на лице Ша’ик. Потрясение, поразившее также его самого, хотя вызвало его лишь понимание, а вовсе не то, что эта весть означала для юной женщины на троне.

Не обратив на случившееся внимания, Л’орик продолжал:

— Быстрого Бена произвели в Высшие маги. Надо думать, выживших «Мостожогов» переправили с помощью Пути в Даруджистан, хотя на самом деле мой шпион не уверен в этом. Скворец и павшие «Мостожоги»… были похоронены… в Семени Луны, которое… Нижние боги! Брошено! Сын Тьмы бросил Семя Луны! — Он сильно вздрогнул и, часто моргая, поднял голову. Глубоко вдохнул и невпопад закончил: — Скворца убил один из командиров Бруда. Похоже, предательство — чума любого союза.

— Конечно же, предательство! — насмешливо фыркнул Корболо Дом.

— Мы должны учитывать Быстрого Бена, — сказал Камист Релой, непрерывно сжимая руки на коленях. — Что, если Тайшренн пошлёт его к Тавор? И как насчёт оставшихся трёх тысяч из войска Однорукого? Даже если Дуджек не командует ими…

— Их дух сломлен, — сказал Л’орик. — Потому-то слабые души среди них меня и отыскали.

— И где Калам Мехар? — прошипел Камист, непроизвольно оглянувшись назад и поглядев затем на свою тень на стене.

— Калам Мехар — ничто без Быстрого Бена, — брюзгливо заявил Корболо Дом. — Он теперь даже ещё ничтожнее, потому что его любимый Скворец мёртв.

Камист обернулся к своему товарищу:

— А если Быстрый Бен вновь объединился с этим проклятым убийцей? Что тогда?

Напанец пожал плечами:

— Скворца убили не мы. Их мысли будут заняты желанием отомстить убийце из Брудова окружения. Не стоит бояться того, что никогда не случится, старина.

— Все, кроме Геборика, вон! Сейчас же! — голос Ша’ик неожиданно громко прозвучал в зале.

Все недоумённо переглянулись, затем встали.

Фелисин Младшая заколебалась:

— Мать?

— Ты тоже, дитя. Вон.

Л’орик промолвил:

— Остался вопрос о появлении нового Дома и всём том, что это означает, Избран…

— Завтра вечером. Тогда и продолжим обсуждение. Вон!

Вскоре Геборик уже сидел вместе с Ша’ик один. Она некоторое время смотрела на него в молчании, затем внезапно встала и сошла с возвышения. Упала на колени перед Гебориком, достаточно близко, чтобы он мог отчётливо видеть её лицо. Оно было мокрым от слёз.

— Мой брат жив, — прорыдала она.

И внезапно оказалась в его объятьях, прижимаясь лицом к плечу, а дрожь била её маленькую, хрупкую фигурку.

Замерев, Геборик молчал.

Она плакала долго, очень долго, и он крепко обнимал её, неподвижный, надёжный настолько, насколько был способен. И всякий раз, когда видение падшего бога вставало перед его внутренним взором, он безжалостно гнал его прочь. Ребёнок у него на руках — ибо она снова стала ребёнком — плакал не иначе, как в муках избавления. Она более не была одинока, один на один со своей ненавистной сестрой, осквернительницей крови рода.

Ради этого — ради нужды, утолённой его присутствием, — собственная скорбь Геборика могла подождать.

— Худовы яйца на вертеле! — с отвращением прорычал Спрут.

Смычок смотрел, как он положил на пол мешок, а затем спрятал под низкой дощатой койкой. В конюшне, которую превратили в казарму, расположились восемь взводов, а воздух в ней теперь пропитался запахом пота… и острого страха. У нужника под задней стеной кого-то тошнило.

— Давай-ка выйдем, Спрут, — сказал через некоторое время Смычок. — Я позову Геслера и Бордука.

— Я бы лучше пошёл и напился, — проворчал сапёр.

— Потом так и сделаем. Только прежде нужно будет переговорить.

Но Спрут по-прежнему колебался. Сержант поднялся с койки и подошёл ближе:

— Да, это настолько важно.

— Ладно. Веди… Смычок.

Как выяснилось, Ураган присоединился к группе старых солдат, которые протиснулись мимо бледных новобранцев — многие сидели с закрытыми глазами и беззвучно молились — и вышли на двор.

Там никого не было: лейтенант Ранал, который на смотре показал себя командиром совершенно бесполезным, спрятался в главном доме, как только рота вернулась с плаца.

Все смотрели на Смычка. Тот, в свою очередь, разглядывал мрачные лица собравшихся. Никто из них не сомневался в том, что́ значит это знамение, и Смычок был склонен с ними согласиться. Ребёнок ведёт нас на смерть. Костяная нога означает марш — обожжённая проклятьем солнца пустыни. Все мы слишком долго прожили, слишком много видели, чтобы обманываться в одном: новобранцы этой армии уже считают себя покойниками.

Обветренное лицо Урагана под рыжей бородой наконец скривилось так, что горечь уже нельзя было принять за иронию.

— Если ты нам собрался сказать, мол, у Худовых врат мы, глядишь, отобьёмся, то ты совсем рехнулся, Смычок. Нет здесь особенных — простые парни и девицы, все три проклятых легиона…

— Знаю, — перебил Смычок. — Тут среди нас дураков нет. Я только прошу: дайте мне малость поговорить. Мне одному. И не перебивать. Я сам скажу, когда закончу. Договорились?

Бордук отвернулся и сплюнул:

— Ты же растреклятый «мостожог».

— Бывший. Тебе это не нравится?

Сержант шестого взвода ухмыльнулся:

— Я этим хотел сказать, Смычок, что поэтому я тебя послушаю. Как ты просил.

— Мы тоже, — буркнул Геслер, а Ураган кивнул.

Смычок повернулся к Спруту:

— А ты?

— Только потому, что это ты, а не Вал, Скрипач. Виноват. Смычок.

Глаза Бордука широко распахнулись — он явно узнал это имя. И снова сплюнул.

— Спасибо.

— Рано благодарить, — проворчал Спрут, но при этом слегка улыбнулся, чтобы не прозвучало обидно.

— Ладно, для начала расскажу историю. Речь пойдёт о Ноке, адмирале, только он тогда ещё не был адмиралом, командовал всего шестью дромонами. Удивлюсь, если вы эту историю слышали, но если даже так — молчите, хоть и поняли уже наверняка, какой она для нас сейчас имеет смысл. Шесть дромонов. Шли на соединение с Картульским флотом, три пиратских галеры, каждую из которых благословили на острове жрецы Д’рек. Червя Осени. Ну да, вы все и так знаете, как ещё называют Д’рек, это я чтоб подчеркнуть. В общем, флотилия Нока задержалась у Напанских островов, пошла вверх от устья Кулибора с бочками на буксире, чтобы набрать пресной воды. Так все корабли делали, когда направлялись в Картул или вообще за Предел. Шесть судов, все набрали воды, бочки погрузили в трюмы. Через полдня хода прочь от Напанских островов помощник кока на флагмане открыл первый бочонок. И прямо из дырки выползла змея. Паральтовая гадюка.[3] Она скользнула по руке парня. А потом оба ядовитых зуба ему в левый глаз всадила. Он завопил, выбежал на палубу со змеёй — а та разинула пасть, крепко его обвила. Ну, парень целых два шага сделал, а потом помер. И отправился за борт — уже белый, как выжженный солнцем двор. Змею-то убили, но — сами понимаете — было поздно. Нок тогда был молодой, просто отмахнулся от всей этой истории, а когда молва пошла и моряки с морпехами начали помирать от жажды — на кораблях, доверху груженных бочками пресной воды, которые никто не решался откупорить, — он сделал… очевидное. Выкатил новый бочонок. И своими руками вышиб дно.

Смычок помолчал. Он уже понял, что больше никто этой истории не знает. Понял, что привлёк их внимание.

— В растреклятой бочке было полно змей. Они и расползлись по палубе. Чудо просто, что Нока ни одна не ужалила. Понимаете, только-только начинался засушливый сезон. Паральтовым гадюкам пора было выбираться из реки. Их в воде полным-полно, поскольку они плывут к устью и дальше — в море. И в каждом бочонке на шести дромонах были змеи. Флотилия так и не вступила в бой с картульцами. Когда суда дошли обратно в Нап, половина личного состава умерла от жажды. Все шесть кораблей затопили у гавани, нагрузив подношениями Д’рек, Червю Осени. Пришлось Ноку ждать ещё целый год, чтобы разгромить жалкий флот картульцев. И через два месяца остров покорили.

Он помолчал, затем покачал головой:

— Нет, я ещё не закончил. Эта история была про то, как поступать не нужно. Нельзя одолеть предзнаменование, если с ним бороться. Нет, нужно поступать наоборот. Проглотить его целиком.

На лицах слушателей отразилось недоумение. Первым понял Геслер и просветлел — на бронзовом лице расцвела белоснежная улыбка. Смычок медленно кивнул:

— Если обеими руками не ухватимся за это знамение, мы для этих новобранцев только гробовщиками станем. Для всей треклятой армии. Так вот, капитан вроде говорил что-то про соседнее кладбище? Которое разрыто так, что кости наружу. Давайте-ка его найдём. Прямо сейчас. Вот. Я закончил.

— Но это ж была треклятая берцовая кость, — проворчал Ураган.

Геслер пронзил своего капрала гневным взглядом.

Убийца отыскал пустой шатёр, где сложил свои вещи, — пустой, потому что выгребная яма растеклась и захватила ближнюю часть его запылённой стенки, так что земля под тонким ковром начала пропитываться нечистотами. Калам положил мешок у входного полога, затем вытянулся рядом, отсекая сознание и чувства от зловония.

В следующий миг он уснул.

Проснулся Калам в темноте. Лагерь был тих. Выскользнув из телабы, убийца поднялся на корточки и начал подвязывать ремешками полы одежды. Закончив, он натянул перчатки без пальцев и обмотал голову чёрной полосой ткани, так что неприкрытыми остались только глаза. И выскользнул наружу.

Несколько дымных костров, два шатра рядом, внутри которых ещё мерцали отблески света ламп. Трое дозорных сидели у грубого частокола, обращённого к крепости, — примерно в двадцати шагах от неё.

Калам двинулся вперёд, бесшумно обошёл выгребную яму и подобрался к тонким лесам вокруг осадных башен. Здесь караул не выставили. Ирриз, видать, и лейтенантом-то был паршивым, а капитан из него — ещё хуже. Убийца подкрался ближе.

Мерцание чар у основания одной из башен заставило его замереть. Калам задержал дыхание, подождал и — бесконечное мгновение спустя — заметил вторую вспышку у одной из опорных балок.

Убийца медленно устроился поудобней и принялся наблюдать.

Синн переходила от одной балки к другой. Закончив с ближней башней, переключилась на следующую. Всего башен было три.

Когда чародейка принялась за последнюю балку второй башни, Калам встал и скользнул вперёд. Подобравшись ближе к чародейке, он обнажил отатараловый клинок.

Улыбнулся, услышав тихое проклятье. Затем женщина осознала, что происходит, и резко развернулась.

Калам поднял руку ладонью вперёд, затем медленно показал нож и вложил его в ножны. А после подошёл к ней.

— Знаешь, девочка, — прошептал он по-малазански, — ты решила поиграть в опасном змеином кубле.

Её глаза округлились, заблестели в звёздном свете.

— Я не была в тебе уверена, — тихонько ответила чародейка и обхватила себя тонкими руками за плечи. — И до сих пор не уверена. Кто ты?

— Просто человек, который прокрался к башням… чтобы ослабить крепления. Что ты уже и сделала. Третья — самая крепкая, малазанская. Её нужно оставить целой.

— Значит, мы союзники, — проговорила она, не меняя позы.

Совсем юная.

— Ты показала хорошие актёрские способности сегодня. И неплохо управляешься с магией для такой ю…

— Увы, только простенькие чары. Меня учили.

— Кто был твоим наставником?

— Файелль. Которая сейчас с Корболо Домом. Файелль, которая ножом перерезала горло моему отцу и матери. Которая охотилась и за мной. Но я ускользнула, и даже при помощи чар она не смогла меня найти.

— И так ты собралась отомстить?

Её улыбка обернулась оскалом.

— Я только начала мстить, Ульфас. Я хочу добраться до неё. Но мне нужны солдаты.

— Капитан Добряк и его рота. Ты сказала, что в крепости есть маг. Ты с ним на связи?

Она покачала головой:

— Я не умею.

— Так почему же ты думаешь, что капитан поддержит твой план и поможет?

— Потому что один из его сержантов — мой брат, точнее, сводный брат. Не знаю только, жив он ещё или нет…

Калам положил ей руку на плечо, не обращая внимания на то, как девушка вздрогнула от касания.

— Ладно, девочка. Возьмёмся за это вместе. У тебя есть первый союзник.

— Почему?

Под чёрной тканью расплылась невидимая улыбка.

— Файелль с Корболо Домом, так? Что ж, у меня с ним назначена встреча. И с Камистом Релоем. Так что попробуем вместе убедить капитана Добряка. Идёт?

— Идёт.

В её голосе прозвучало такое облегчение, что убийца на миг ощутил острый укол совести. Слишком долго на этом смертельно опасном пути она была одна. Ей нужна помощь… но не к кому за ней обратиться. Ещё одна сирота в потоке этого Худом проклятого восстания. Калам вспомнил, как несколько месяцев назад впервые увидел тринадцать сотен детей, которых спас, сам того не зная, когда в прошлый раз странствовал по этим землям. В них, в этих лицах, отразился истинный ужас войны. Дети ведь были ещё живы, когда птицы-падальщики прилетели выклёвывать им глаза… Убийца содрогнулся.

— Что случилось? Ты будто ушёл в себя.

— Нет, девочка, пока что я так далеко ещё не заходил.

— Что ж, свою работу на эту ночь я практически закончила. Ирриз и его воины завтра мало чего будут стоить.

— Вот как? А для меня что ты задумала?

— Я ещё не решила. Надеялась, раз ты пойдёшь первым, тебя быстро убьют. Маг капитана Добряка к тебе близко не подойдёт — даст волю солдатам с арбалетами.

— А как же дыра, которую ты обещала пробить в скале?

— Иллюзия. Я уже несколько дней готовлюсь. Думаю, справлюсь.

Отважная и отчаянная.

— Ну, девочка, твои усилия, похоже, перекрыли мои с лихвой. Я-то хотел просто шороху наделать, ничего больше. Говоришь, Ирриз и его люди мало чего будут стоить? Это ты что имела в виду?

— Я отравила воду.

Калам побледнел под маской.

— Отравила? Какой яд?

— Тральб.

Убийца долго молчал. Затем коротко спросил:

— Сколько?

Чародейка пожала плечами:

— Сколько было у целителя. Четыре флакона. Он сказал, им лечат тремор у стариков.

Ага. Только доза в каплю.

— Когда?

— Недавно.

— Значит, вряд ли кто-то успел его выпить.

— Ну, может, только караульный-другой.

— Жди здесь, девочка.

Калам бесшумно скользнул во тьму, остановился, когда завидел у частокола трёх воинов. Прежде они сидели. Теперь нет. Зато на земле что-то шевелилось. Убийца подкрался ближе.

Три фигуры бились в конвульсиях, судорожно дёргали руками и ногами. На губах белела пена, а из выпученных глаз сочилась кровь. Все трое обделались. Рядом лежал мех с водой в пятне мокрого песка, который быстро укрывал ковёр накидочников.

Убийца обнажил «свинокол». Нужно действовать осторожно: если прикоснуться к крови, слюне или иной жидкости, можно разделить их судьбу. Воины будут так мучиться — для них, наверное, целую вечность — до самого рассвета, пока либо сердце не разорвётся, либо не умрут от обезвоживания. Самое ужасное, что тральб куда чаще приводил ко второму, чем к первому.

Калам подобрался к ближайшему воину. Увидел блеск узнавания в мокрых глазах. Поднял нож. Во взгляде мелькнуло облегчение. Убийца вогнал тонкий клинок в левый глаз караульного.

Тело на миг напряглось, затем обмякло с хриплым вздохом.

Калам быстро повторил то же с остальными двумя.

Затем тщательно вытер нож о песок.

С неба, шелестя крыльями, опускались накидочники. Их нагнали охотники-ризаны. Отовсюду послышался хруст хитина.

Калам обернулся в сторону лагеря. Нужно разбить бочки. Эти воины, конечно, враги Империи, но даже они заслуживают более милосердной смерти.

Тихий стук заставил его обернуться.

С каменного «балкона» упала, разматываясь в полёте, верёвка. По ней начали быстро и бесшумно спускаться фигуры.

Значит, у них там стоял дозорный.

Убийца ждал.

Всего трое, из оружия — только кинжалы. Все двинулись вперёд, но один вдруг замер за дюжину шагов до убийцы. Первый из осаждённых оказался рядом с Каламом.

— И кто ж ты такой, Худ тебя дери? — прошипел он так, что во рту блеснули золотые зубы.

— Малазанский солдат, — прошептал в ответ Калам. — Это ваш маг там застрял? Мне нужна его помощь.

— Говорит, он не может…

— Знаю. У меня нож из отатарала. Близко подходить не нужно — нужно только опустошить бочки с водой в лагере.

— Зачем? Тут источник — всего полсотни шагов по тропе. Они просто заново их наполнят.

— У вас тут есть ещё один союзник, — сообщил Калам. — И она отравила воду тральбом. Как думаешь, что случилось с этими несчастными ублюдками?

Второй человек хмыкнул:

— То-то мы удивлялись. Мерзкое дело, ничего не скажешь. Но они меньшего и не заслуживают. Как по мне, пускай всё остаётся как есть.

— Может, пусть капитан Добряк решит? Он тут за главного, верно?

Солдат нахмурился. Заговорил его товарищ:

— Мы не затем спустились. Мы должны тебя забрать с собой. И раз ты говоришь, что есть ещё одна, — и её тоже.

— И что мы там будем делать? — поинтересовался Калам. Он чуть было не добавил: «С голоду помирать? Или от жажды?» Но затем вдруг понял, что солдаты перед ним не выглядят ни истощёнными, ни обезвоженными. — Вы там собираетесь вечно сидеть?

— А хоть бы и так! — взорвался второй солдат. — Мы же в любой момент можем уйти. Есть запасные выходы. Только вот вопрос: а дальше-то что? Куда нам идти? Вся страна хочет попить малазанской крови.

— Вы последние вести какие слышали? — спросил Калам.

— Ни Худа мы вообще не слышали. С тех самых пор, как ушли из Эрлитана. Похоже было на то, что Семь Городов больше не входят в Малазанскую империю и никто не поскачет нас спасать. Иначе уже бы пришли.

Убийца некоторое время смотрел на обоих солдат, затем вздохнул:

— Ясно, нам нужно поговорить. Но не здесь. Давайте я приведу девочку — мы пойдём с вами. При условии, что ваш маг мне окажет услугу, о которой я попросил.

— Маловато будет, — проворчал второй солдат. — Прихвати для нас Ирриза. Нам охота с этим раздутым капралом поговорить по душам.

— Капралом? Вы что, не знаете, что он теперь капитан? Вы его хотите? Ладно. Маг ваш уничтожает воду в бочках. Я пришлю к вам девочку — и помягче с ней. И все возвращайтесь наверх. Мне придётся повозиться.

— На таких условиях — пойдёт.

Калам кивнул и двинулся обратно, туда, где оставил Синн.

Девушка никуда не ушла, но не пряталась, а танцевала под одной из башен, вертелась на песке с раскинутыми руками так, что ладони трепетали, точно крылышки накидочника.

Убийца предупредительно зашипел, когда подобрался ближе. Она замерла, увидела его и поспешила навстречу.

— Тебя так долго не было! Я думала, ты погиб!

И пустилась в пляс?

— Я — нет, а вот трое караульных умерли. Я связался с солдатами в крепости. Они нас пригласили внутрь — условия там, похоже, пристойные. Я согласился.

— А как же завтрашний штурм?

— Он провалится. Слушай, Синн, они могут в любой момент уйти из Б’ридиса — незаметно, мы сможем отправиться в Рараку, как только убедим Добряка. А теперь — за мной, и тихо.

Они вдвоём вернулись туда, где ждали трое малазанцев.

Калам хмуро взглянул на взводного мага, но тот в ответ ухмыльнулся:

— Дело сделано. Всё легко, когда тебя нет рядом.

— Хорошо. Это Синн — она тоже знает толк в магии. А теперь идите.

— Да пребудет с тобой удача Госпожи, — сказал один из солдат.

Убийца ничего не ответил, повернулся и направился обратно в лагерь. Он возвратился к своему шатру, вошёл и присел на корточки рядом с дорожным мешком. Порывшись, вытащил кошель с бриллиантами и вынул один наугад.

Калам поднёс камешек близко к глазам и некоторое время пристально разглядывал. Внутри гранёного алмаза клубились смутные тени. Бойся теней, даже дары приносящих.[4] Убийца потянулся за спину, ухватил один из плоских камней, которыми придавили стенки шатра, и положил бриллиант на его пыльную поверхность.

Костяной свисток, который дал Каламу Котильон, висел на шнурке у шеи. Убийца вытащил его и приложил к губам. «Дунешь сильно, разбудишь всех сразу. Дуй легонько и точно на один из камней, тогда разбудишь только одного». Калам понадеялся, что уж бог-то знал, о чём говорил. Лучше бы, конечно, это не были игрушки Престола Тени… Он наклонился вперёд так, что свисток оказался на расстоянии ладони от бриллианта.

И легонько дунул.

Ни звука. Нахмурившись, Калам отвёл свисток от губ и принялся осматривать. Но его отвлёкло тихое позвякивание.

Бриллиант рассыпался облачком блестящей пыли.

Из которого поднялась тень.

Вот этого я и боялся. Азал. Демон с тех территорий во владениях Тени, что граничили с землями апторов. Видели их редко, и никогда — более, чем одного за раз. Безмолвные создания, похоже, не были способны разговаривать. Как Престол Тени умудрялся ими командовать, оставалось загадкой.

Изогнувшись, демон заполнил собой шатёр, припал на все шесть лап, шипы на массивном хребте царапнули ткань по обе стороны от центральной распорки. Из-под чёрного, покатого лба на Калама взглянули, моргая, синие, слишком человеческие глаза. Пасть была широкой, нижняя губа странно выдавалась вперёд, что придавало лицу демона вечно надутое выражение. Вместо носа темнели два узких отверстия. Грива тонких, иссиня-чёрных волос свисала до земли. И никаких половых признаков. Мощный торс крест-накрест пересекала сложная сбруя из ремней, на которых висело оружие. Впрочем, всё оно казалось на вид довольно бесполезным.

Ступней у азала не было — все конечности были оснащены широкими, плоскими, толстопалыми ладонями. В мире Тени эти демоны обитали в лесах, где устраивали жилища высоко под спутанными кронами деревьев, и спускались вниз лишь по зову.

По зову… только затем, чтобы оказаться в плену, в бриллианте. На его месте я бы сейчас был очень сильно недоволен.

Вдруг демон улыбнулся.

Калам отвёл глаза, размышляя, как сформулировать свою просьбу. Захвати капитана Ирриза. Живого, но так, чтоб не поднял шума. И найди меня у верёвки. Тут многое придётся объяснять, а раз уж этот зверь не умеет говорить…

Азал вдруг повернулся, плоские ноздри задрожали. Широкая, крупная голова качнулась вниз на длинной шее, увитой толстыми мускулами. Демон принюхался к земле у задней стенки шатра.

Которую пропитала моча из выгребной ямы.

Азал тихонько закудахтал, а затем развернулся и поднял одну из задних ног. Из складок кожи в промежности вывалились два пениса.

Две струи хлынули на подмокший ковёр.

Калам отшатнулся от вони, выскочил за полог, в холодный ночной воздух, и упал на четвереньки, пытаясь подавить рвотные позывы.

В следующий миг наружу выскользнул демон. Поднял голову, принюхался, а затем метнулся в тень — и исчез.

В направлении шатра капитана.

Калам с трудом набрал полную грудь чистого воздуха, медленно вернул дыхание в норму.

— Ладно, щеночек, — тихо прохрипел он, — похоже, ты мысли мои читаешь.

Вскоре он присел на корточки, задержал дыхание и сунул руку в шатёр, чтобы вытащить наружу мешок, а затем, пошатываясь, двинулся к скальной стене.

Оглянувшись, убийца заметил, что то ли дым, то ли пар вьётся из-под полога его шатра, а изнутри всё громче раздаётся тихое потрескивание.

О, боги, и кому после этого нужен флакон тральба?

Калам быстро потрусил к верёвке, которая по-прежнему болталась под «балконом».

Сноп искр, затем языки пламени вырвались из его бывшего шатра.

Такое событие вряд ли пройдёт незамеченным. Калам прошипел проклятье и со всех ног помчался к верёвке.

В лагере послышались тревожные возгласы. Затем крики и вопли, каждый из которых заканчивался странным хриплым писком.

Заскользив пятками по земле, убийца остановился под скальной стеной, обеими руками вцепился в верёвку и начал карабкаться вверх. Он уже был на полпути к «балкону», когда известняковая стена вдруг содрогнулась так, что посыпалась пыль. Вниз покатились камешки. И рядом с Каламом возникла могучая тень, которая цеплялась лапами прямо за желобки в камне. Под мышкой у демона висел Ирриз — без сознания и в постельном белье. Азал словно тёк вверх по стене, хватаясь руками за неровные тени, точно они были стальными перекладинами. В следующий миг он оказался уже у кромки «балкона», перебросил себя через край и скрылся из глаз.

И каменный уступ застонал.

Сверху вниз по нему побежали трещины.

Калам задрал голову и увидел, что весь «балкон» просел и вот-вот отвалится от основной стены.

Мокасины убийцы яростно заскользили по камню, когда тот попытался отодвинуться в сторону. И в этот миг увидел, как длинные нечеловеческие руки ухватились за край уступа. Обвал прекратился.

Да к-как же, Худом клянусь…

Убийца вновь начал карабкаться. Через несколько мгновений он добрался до «балкона», подтянулся и перевалился через край.

Азал во весь рост растянулся на уступе. Двумя руками он держал край. Ещё три вцепились в тени на скальной стене над маленьким дверным проёмом. С демона, точно слои кожи, сходили тени — человекодобные фигуры растянулись, удерживая «балкон» от падения… и рвались от неимоверного напряжения. Как только Калам выбрался на плоскость, хруст и треск послышались оттуда, где «балкон» соединялся со скальной стеной, — и просел примерно на ширину ладони.

Убийца метнулся ко входу, заметил во мраке перекошенное ужасом лицо — взводный маг.

— Назад! — прошипел Калам. — Это друг!

Маг протянул руку и ухватил убийцу за предплечье.

«Балкон» ушёл из-под ног, как только Калама втащили в коридор.

Оба человека споткнулись о неподвижное тело Ирриза и упали.

Всё вздрогнуло, и снизу послышался оглушительный грохот. Эхо долго не стихало.

Из-за перемычки двери возникла голова алаза. Демон ухмылялся.

На небольшом расстоянии от них в коридоре сгрудился взвод солдат. Синн повисла на руке одного из них. Видимо, это её сводный брат, решил Калам, неуверенно поднимаясь на ноги.

Один из двух солдат, с которым убийца говорил раньше, протиснулся мимо Калама и — с бо́льшим трудом — алаза, подобрался к выходу. Вскоре он сообщил:

— Там всё тихо, сержант. Только в лагере бардак. Никого не вижу…

Другой знакомый солдат нахмурился:

— Никого, Колокол?

— Да. Будто все разбежались.

Калам промолчал, хотя у него возникли некоторые подозрения.

Было что-то особенное в тех тенях, которыми владел демон…

Взводный маг выбрался из-под Ирриза и сказал убийце:

— Друг у тебя очень уж страшный. И не имперский. Владения Тени?

— Временный союзник, — ответил Калам, пожимая плечами.

— Насколько временный?

Убийца повернулся к сержанту:

— Ирриза я доставил — что вы с ним собираетесь сделать?

— Ещё не решили. Девочка сказала, тебя зовут Ульфас. Это правда? Генабакское баргастское имя? Был ведь, кажется, один военный вождь, которого так звали? Его ещё убили в Чернопёсьем лесу.

— Я не собирался сообщать Ирризу своё настоящее имя, сержант. Я «мостожог». Калам Мехар. В чине капрала.

Воцарилась тишина.

Потом маг вздохнул:

— А вас разве не объявили вне закона?

— Финт, один из хитрых планов Императрицы. Дуджеку нужно было на время развязать руки.

— Ладно, — буркнул сержант. — Не важно, правду ты говоришь или нет. Мы о тебе слыхали. Я — сержант Шнур. Ротный маг — Эброн. А это Колокол и капрал Осколок.

Капрал оказался сводным братом Синн, на его неподвижном лице отражалось потрясение от её внезапного появления.

— Где капитан Добряк?

Шнур поморщился:

— Рота — то, что от неё осталось, — внизу. Мы потеряли капитана и лейтенанта пару дней назад.

— Потеряли? Как?

— Они, хм, упали в колодец. Утонули. Так, во всяком случае, заключил Эброн, когда спустился туда и разобрался в ситуации. Там подземная река — быстрое течение. Несчастных ублюдков просто смыло.

— И как же два человека могут одновременно упасть в колодец, сержант?

Тот оскалил золотые зубы:

— Разведку проводили, наверное. Кстати, капрал, сдаётся мне, я тебя старше по званию. К тому же я тут последний живой сержант. Если уж ты не объявлен вне закона, значит, по-прежнему солдат Империи. И как солдат Империи…

— Ладно, поймал меня, — пробормотал Калам.

— Пока что пойдёшь в мой старый взвод. Ты старше капрала Осколка, так что будешь главным.

— Хорошо, и каков состав взвода?

— Осколок, Колокол и Хромой. Колокола ты уже знаешь. Хромой внизу. Он ногу сломал во время обвала, но она быстро заживает. Всего осталось полсотни и один солдат. Вторая рота Ашокского полка.

— Похоже, осаждающих у вас не осталось, — заметил Калам. — Мир не стоял на месте, пока вы здесь сидели, сержант. Думаю, нужно вам рассказать, что я знаю. Есть альтернативы тому, чтобы просто ждать здесь — как бы это удобно ни было — до самой старости… ну или пока не потонешь внезапно.

— Да, капрал. Потом доложишь. И если мне понадобится совет на предмет, что делать дальше, ты — первый в очереди. А теперь хватит болтать. Пора спускаться вниз — и найди-ка лучше поводок для своего треклятого демона. И прикажи, чтоб больше не лыбился.

— Это тебе самому придётся ему сказать, сержант, — процедил Калам.

Эброн взорвался:

— Малазанской империи не нужны союзники из владений Тени! Избавься от него!

Убийца покосился на мага:

— Как я уже говорил, чародей, в мире произошли изменения. Сержант Шнур, милости прошу попробовать надеть ошейник на этого азала. Но сперва скажу — хоть ты и не просил у меня совета — пусть эти палки и ковырялки у него на ремнях не так уж страшно выглядят, он только что лишил жизни пять сотен мятежников. И сколько у него на это ушло времени? Ну, может, пятьдесят ударов сердца. Делает он то, о чём я попрошу? А вот этот вопрос неплохо бы обдумать как следует, верно?

Шнур долго и внимательно смотрел на Калама:

— Ты что, мне угрожаешь?

— Я уже некоторое время работаю один, сержант, — тихо ответил убийца, — и стал оттого несколько тонкокожим. Я приму твой взвод. Я даже буду исполнять твои приказы, если они не окажутся совсем идиотскими. Если тебе что-то не нравится, обращайся к моему сержанту, когда его в следующий раз увидишь. Зовут его Скворец. Кроме самой Императрицы, он — единственный человек, перед которым я отчитываюсь. Придумал мне применение? Ладно. Мои услуги для тебя доступны… на время.

— У него какое-то секретное задание, — пробормотал Эброн. — Приказ Императрицы, наверное. Думаю, его зачислили обратно в Когти — он ведь там начинал, верно?

Шнур призадумался, затем пожал плечами и отвернулся:

— У меня от этого всего голова трещит. Пошли вниз.

Калам смотрел вслед сержанту, который протиснулся мимо группы солдат и зашагал прочь по коридору. Чую, не очень-то мне здесь понравится.

Синн снова начала пританцовывать.

В очаге едва тлели последние угольки. После того как ушла Фелисин Младшая, Геборик неподвижно сидел во мраке. Прошло некоторое время, прежде чем он взял пригоршню кизяков и заново развёл огонь. Ночь проморозила его до костей — даже невидимые руки замёрзли, стали тяжёлыми, точно ледышки на культях.

Единственный путь перед ним был короток, и пройти его следовало в одиночку. Геборик был слеп, но в этом — ничуть не более слеп, чем все остальные. Порог Смерти — замечен ли он издалека или обнаружен уже после того, как ты перешагнул, — всегда является неожиданно. Обетование внезапного исчезновения всех вопросов — однако по ту сторону врат не было ни одного ответа. Исчезновения будет довольно. И так — для всякого смертного. Хоть мы и жаждем ответов. Или — ещё большее безумие! — искупления.

Теперь, столько лет спустя, он наконец осознал, что всякий путь рано или поздно неизбежно превращается в одну-единственную цепочку следов. Которая ведёт туда, к самому краю. И… исчезает. Поэтому Геборика ждало то же, что и всех прочих смертных. Одиночество смерти. И последний дар небытия — безразличие.

Пусть боги сколько им заблагорассудится дерутся за его душу, грызутся и рычат над жалкой трапезой. А если другие смертные и будут о нём скорбеть, то лишь потому, что собственной смертью он разрушал иллюзию единства, столь утешительную на жизненном пути. На котором одним путником стало меньше.

Кто-то поскрёбся у полога шатра, затем откинул кожаный покров и вошёл.

— Хочешь собственный дом превратить в погребальный костёр, Призрачные Руки?

Голос Л’орика.

При этих словах Геборик внезапно осознал, что пот ручьём течёт по лицу и капает в ярящееся пламя очага. Задумавшись, он бросал в огонь кизяки — один за другим.

— Я увидел зарево — его трудно не заметить, старик. Лучше остановись. Дай ему прогореть.

— Чего ты хочешь, Л’орик?

— Я уважаю твоё нежелание говорить о том, что ты знаешь. В конце концов, никакого проку нет в том, чтобы выдавать Бидиталу или Фебрилу такие сведения. И потому я не буду требовать, чтобы ты объяснил, что именно почувствовал о Господине Колоды. Но я предложу обмен. И всё, что мы скажем, останется между нами. И только между нами.

— С чего бы мне тебе доверять? Ты сам скрываешься — даже от Ша’ик. Не говоришь, почему ты здесь — в её отряде Высших магов, на этой войне.

— И уже это одно могло бы тебе подсказать, что я — не чета прочим, — ответил Л’орик.

Геборик криво усмехнулся:

— Это делает тебе меньше чести, чем ты думаешь. Не выйдет никакого обмена, ибо ты не можешь мне сказать ничего такого, что я хотел бы услышать. Планы Фебрила? Он глупец. Извращения Бидитала? Когда-нибудь та или другая девочка всадит ему нож под ребро. Корболо Дом и Камист Релой? Они ведут войну против Империи, которая ещё далеко не мертва. И никаких почестей им не видать, когда они оба наконец окажутся перед Императрицей. Нет, они — преступники, и потому души их вечно будут гореть в преисподней. Вихрь? Эту богиню я презираю, и презрение моё лишь растёт. Так что же ценного можешь ты мне сообщить Л’орик?

— Лишь то единственное, что тебя заинтересует, Геборик Лёгкая Рука. Так же, как меня интересует этот Господин Колоды. Я не буду пытаться обмануть тебя. Нет, я сам поведаю тебе всё, что знаю о Нефритовой Длани, которая высится в отатараловых песках, — Длани, которой ты коснулся и которая теперь вошла в твои сны.

— Откуда ты знаешь?..

Старик умолк. Пот у него на лбу стал холодным.

— А как, — парировал Л’орик, — ты сумел понять столь многое по простому описанию карты Господина Колоды? Давай не будем вдаваться в такие подробности, иначе разговор наш переживёт саму пустыню Рараку. Итак, Геборик, я начну?

— Нет. Не сейчас. Я слишком устал. Завтра, Л’орик…

— Задержка может оказаться… катастрофической, — проговорил Высший маг, подождал, затем вздохнул. — Но ладно. Я вижу, насколько ты измотан. Позволь мне, по меньшей мере, заварить тебе чаю.

Такой любезности Геборик не ожидал и опустил голову.

— Л’орик, обещай мне — когда придёт последний день, ты скроешься как можно дальше отсюда.

— Тяжело такое обещать. Позволь мне обдумать это. Итак, где хен’бара?

— В сумке, что висит над котелком.

— Ах да, конечно.

Геборик слышал, как маг принялся готовить чай, шелест цветочных лепестков в сумке, плеск воды, которую Л’орик налил в котелок.

— А ты знал, — пробормотал между делом Высший маг, — что древнейшие трактаты о природе Путей говорят о триумвирате. Рашан, Тир и Меанас. Будто все три тесно связаны друг с другом родством. И ещё в них пытаются вывести соответствия со Старшими Путями.

Геборик хмыкнул, затем кивнул:

— Все они — различные формы одного и того же? Я согласен. Пути тисте. Куральд То да Куральд Сё. Человеческие их подобия вынужденно пересекаются, смешиваются. Я не эксперт, Л’орик, и ты, похоже, знаешь об этом больше моего.

— Что ж, безусловно, есть взаимопереплетение тем между Тьмой и Тенью, а также, предположительно, Светом. Смешение между ними. Ведь право владения Троном Тени заявил не кто иной, как Аномандр Рейк…

Запах чая отвлёк Геборика.

— В самом деле? — пробормотал он, не испытывая, впрочем, особого интереса.

— В некотором роде. Поставил своих сородичей охранять его — предположительно от тисте эдур. Нам, смертным, тяжело разобраться в истории народов тисте, ибо они так долго живут. Как ты знаешь, в человеческой истории хватает особых личностей, которых некий дар — благой или ужасный — заставляет разрушать текущее положение вещей. К счастью для нас, подобные мужчины и женщины редки и рождаются не так уж часто, и все они рано или поздно умирают или исчезают. Но среди тисте… эти личности никогда не уходят, судя по всему. Они действуют — вновь и вновь. Постоянно. Выбери из запасников своего знания человеческой истории наихудшего тирана, Геборик, а затем вообрази, что он практически бессмертен. Вообрази, что он возвращается вновь и вновь. Какой бы показалась тебе тогда наша история?

— Куда более кровавой, чем история тисте, Л’орик. Люди — не тисте. К тому же я никогда не слыхал о тиранах среди тисте…

— Быть может, я выбрал неудачное слово. Я имел в виду лишь — в человеческом контексте — личность огромного могущества или потенциала. Взгляни на Малазанскую империю, которая родилась в мыслях одного человека — Келланведа. Что, если бы он был вечен?

Что-то в словах Л’орика заставило старика стряхнуть сон.

— Вечен? — резко расхохотался бывший жрец. — Похоже, так и стало. Подумай вот о чём — и это момент более важный, чем всё, что говорилось здесь прежде. Тисте уже не одиноки в своих интригах. В их игры вошли люди — люди, у которых нет терпения тисте, нет их легендарной отстранённости. Пути Куральд Галейн и Куральд Эмурланн более не избавлены от пятна человеческого присутствия. Меанас или Рашан? Быть может, оба они являются дверьми, что ведут во Тьму и Тень. Возможно, всё ещё сложнее — ведь немыслимо отделить темы Тьмы и Света от Тени. Они, как и говорится в этих трактатах, взаимозависимый триумвират. Мать, отец и ребёнок — семья в вечной ссоре… в которую уже ввязались двоюродные родственники и внуки.

Он подождал ответа от Л’орика. Любопытно было, как маг воспринял его замечание. Но тот молчал. Бывший жрец поднял глаза, сощурился, чтобы разглядеть Высшего мага…

…который сидел неподвижно, сжав в одной руке чашку, а в другой — ручку заварника. И ошеломлённо взирал на Геборика.

— Л’орик? Прости, я не могу разглядеть выражения твоего лица…

— Да уж, не можешь, — прохрипел Высший маг. — Я-то хотел предупредить тебя об угрозе того, что тисте вмешаются в дела людей… но ты в ответ указал мне на обратную опасность. Будто не мы должны тревожиться, а сами тисте.

Геборик ничего не сказал. Странное, смутное подозрение на миг промелькнуло в его мыслях, вызванное, похоже, тоном Л’орика. Но бывший жрец вскоре отбросил его. Слишком дико, слишком невероятно.

Л’орик налил чаю в чашку. Геборик вздохнул:

— Похоже, не судьба мне хоть раз вкусить целебной силы этого отвара. Что ж, поведай мне о Нефритовом гиганте.

— Ага! И в обмен ты расскажешь мне о Господине Колоды?

— О некоторых вещах я говорить не волен…

— Ибо они касаются личных секретов прошлого Ша’ик?

— Ох, Фэнеровы клыки! Л’орик! Ты хоть понимаешь, кто может подслушивать нас в этом крысином гнезде? Безумие — так говорить…

— Никто не подслушивает, Геборик. Я об этом позаботился. К тайнам я отношусь весьма ответственно. Я с самого начала многое узнал о твоей биографии…

— Но как?

— Мы ведь договорились, что не будем обсуждать источники. Я хочу сказать вот что: никто больше не знает, что ты — малазанец или что ты сбежал с отатараловых рудников. Кроме самой Ша’ик, разумеется. Поскольку она бежала вместе с тобой. Посему я очень серьёзно отношусь к своим секретам — знаниям, мыслям — и всегда начеку. О, разумеется, меня пытались раскусить — магическими чарами; жители этого лагеря подняли целый лес заклятий, чтобы следить за своими соперниками. И поднимают — каждую ночь.

— Тогда они заметят твоё отсутствие…

— Я сладко сплю в своём шатре, Геборик, — именно это покажут чары. А ты — в своём. Оба — наедине. Не опасные.

— Выходит, ты им более чем ровня в чародейском мастерстве. Могущественней любого из них.

Он полуувидел-полууслышал, как Л’орик пожимает плечами. Помолчав, бывший жрец вздохнул:

— Если хочешь узнать подробности о Ша’ик и новом Господине Колоды, нам придётся поговорить втроём. А чтобы это произошло, ты будешь вынужден открыться перед Избранной больше, чем того желаешь.

— Скажи мне по крайней мере вот что: этот новый Господин — он был создан после трагедии, которая постигла малазанцев в Генабакисе. Будешь ты это отрицать? Мост, на котором он стоит, означает, что Господин как-то связан или даже сам служил в «Мостожогах». А призрачные стражи — всё, что осталось от «Мостожогов», ибо они все погибли в Паннионском Домине.

— В этом я не могу быть уверен, — ответил Геборик, — но похоже на то.

— Значит, влияние малазанцев продолжает расти — не только в подлунном мире, но и на Путях, а теперь ещё и в Колоде Драконов.

— Ты совершаешь ошибку, типичную для многих врагов Империи, Л’орик. Считаешь, что все малазанцы априори едины в целях и задачах. Всё куда сложней, чем ты себе воображаешь. Не думаю, что этот Господин Колоды — верный слуга Императрицы. Он ни перед кем не встанет на колени.

— Тогда почему же «Мостожоги» — его стражи?

Геборик почувствовал подвох в этом вопросе, но решил подыграть:

— Есть верность превыше самого Худа…

— Ага, стало быть, он был солдатом в этой прославленной роте. Что ж, многое проясняется.

— Правда?

— Скажи, тебе доводилось слышать о духовидце по имени Кимлок?

— Имя, кажется, знакомое. Но не местное. Откуда он? Из Каракаранга? Или Руту-Джелбы?

— Ныне он живёт в Эрлитане. Его история сейчас нам не важна, но недавно он каким-то образом повстречался с кем-то из «Мостожогов». Нет другого объяснения тому, что́ он сделал. Он подарил им песню, Геборик. Таннойскую песнь, которая таинственным образом начинается здесь, в Рараку. А Рараку, друг мой, — место рождения «Мостожогов». Ты понимаешь, какое огромное значение имеет такая песнь?

Геборик отвернулся к сухому жару очага и промолчал.

— Разумеется, — продолжил после паузы Л’орик, — её значение теперь немного уменьшилось, поскольку «Мостожогов» больше нет. Не может быть освящения…

— Да, видимо, не может, — пробормотал Геборик.

— Чтобы песнь была освящена, кто-то из «Мостожогов» должен вернуться в Рараку, к месту рождения этой роты. А ведь это маловероятно, не так ли?

— А почему «мостожог» должен обязательно вернуться в Рараку?

— Таннойское чародейство — это… круговорот. Песнь должна уподобиться змею, пожирающему собственный хвост. Песнь Кимлока о «Мостожогах» пока не имеет конца. Но её спели, и поэтому она жива… — Л’орик пожал плечами. — Точно заклятье, что ждёт своего разрешения.

— Расскажи мне о нефритовом гиганте.

Высший маг кивнул. Он налил чаю и поставил чашку перед Гебориком.

— Первого нашли глубоко в отатараловых шахтах…

— Первого?!

— О да. И встреча закончилась — для тех рудокопов, что подобрались слишком близко, — фатально. Точнее, они исчезли. Бесследно. Обнаружили также части ещё двух великанов. Все три ствола засыпали. Эти гиганты… вторглись в наш мир. Из другого.

— Прибыли сюда, — пробормотал Геборик, — лишь для того, чтобы оказаться закованными в цепи из отатарала.

— Так ты уже кое-что знаешь и сам! Верно. Похоже, их появление всякий раз предвидели. Кто-то или что-то заботится о том, чтобы подавить угрозу, которую представляют собой эти гиганты…

Но Геборик покачал головой и сказал:

— Нет. Думаю, ты ошибаешься, Л’орик. Сам их приход — портал, через который являются эти гиганты, — создаёт отатарал.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, нет. Слишком много загадок связано с природой отатарала, чтобы быть уверенным хоть в чём-то. Была одна книжница… забыл её имя. Так вот, она предположила, что отатарал возникает там, где уничтожается всё, что нужно для работы магии. Этот процесс она называла «абсолютным энергетическим осушением». Истреблением энергии, которая по праву существует во всём — одушевлённом и неодушевлённом.

— А была у неё гипотеза о том, как это может произойти?

— Возможно, мощь использованной магии… заклятье, которое пожирает всю энергию, которой питается.

— Но даже богам такие чары не по силам…

— Верно, но я думаю, такое можно совершить… при помощи ритуала, вроде тех, что проводят особые магические отряды — или армии — смертных чародеев.

— Подобно Обряду Телланна, — кивнул Л’орик. — Понимаю.

— Или, — тихонько добавил Геборик, потянувшись за чашкой, — вроде того, что призвал Увечного бога…

Л’орик сидел неподвижно, вновь неотрывно глядя на покрытого татуировками бывшего жреца. Долгое время он молчал, а Геборик потягивал отвар хен’бары. Наконец маг заговорил:

— Ладно, я скажу тебе ещё одну вещь: теперь я понимаю, почему это нужно, совершенно необходимо, хотя и придётся… многое открыть о себе.

Геборик сидел и слушал. И чем больше говорил Л’орик, тем больше блекли, терялись в тенях стенки его тесного шатра, жар очага отступал, и вскоре единственным ощущением остались призрачные руки. Которые налились вдруг всей тяжестью мира.

Лёжа в заросшей травой лощинке на расстоянии тридцати шагов от взводного костра, Флакон закрыл глаза. Он слышал, как его звали по имени. Смычку — которого Геслер почему-то называл Скрипом — что-то понадобилось, но маг был ещё не готов. Ещё нет. Ему нужно было послушать один разговор, и сделать это — так, чтоб его не заметили, — было нелегко.

Его бабушка в городе Малазе гордилась бы внуком. «Да наплюй ты на все эти треклятые Пути, деточка, древняя магия глубже лежит. Запомни: ищи корни и ростки, ростки и корни. Тропки в земле, невидимую паутину, что тянется от одной твари к другой. Ведь все твари — на земле, в земле, в воздухе и воде — связаны друг с другом. И тебе по силам, если ты пробуждённый, а уж ты-то, деточка, ещё какой пробуждённый! По силам оседлать эти ростки…»

И он оседлал, хотя и не отказался от собственного восхищения Путями, в особенности — Меанасом. Иллюзии… возможность играть с этими ростками, с корнями всего сущего, сплетать их в хитроумные узлы, чтоб обмануть зрение, осязание — всякое чувство… в такую игру стоило поиграть!

Но сейчас он взялся за ворожбу по древнему обычаю, которую невозможно заметить — если ворожить осторожно, конечно. Оседлал жизненные искры накидочников, ризанов, сверчков, блох-клещей и кровных слепней. Бездумных тварей, что плясали на стенках шатров, слышали, не понимая, звуки слов по другую сторону брезента.

Понимать — это уже дело Флакона. И он слушал. А пришелец всё говорил, но ни адъюнкт, ни Кулак Гэмет ни разу не перебили его.

Слушал и понимал.

Вытянутый каменный настил обрушился в чёрную, быструю воду подземной реки. Поперёк провала уложили охапку копий, которую обвязали верёвкой, доходившей до самой воды, так что она всё время дрожала под напором течения. Воздух внутри вырубленного в скале зала был влажным и холодным.

Калам присел на корточки у дыры в полу и долго разглядывал бурлившую внизу воду.

— Это колодец, — сообщил сержант Шнур.

Убийца хмыкнул, затем спросил:

— А какого Худа капитан и лейтенант вообще решили туда спускаться?

— Если тут все факелы потушить и присмотреться, увидишь мерцание. Что-то там на дне лежит — на глубине, наверное, в два человеческих роста.

— Что-то?

— Вроде похож на человека… весь в доспехах. Лежит, руки раскинув.

— Так потуши факелы. Хочу на него посмотреть.

— Ты что-то сказал, капрал? Твой дружок-демон исчез, ты не забыл? Пропал.

Калам вздохнул:

— Так уж у демонов заведено. И в данном случае тебе бы этому радоваться. Сейчас, сержант, я думаю, что вы все слишком долго проторчали внутри этой горы. Думаю, может, вы все свихнулись. К тому же я поразмыслил над твоими словами о моём месте в твоей роте и принял следующее решение. — Убийца повернул голову и уставился прямо в глаза Шнуру. — Я не в твоей роте, Шнур. Я «мостожог». А вы — Ашокский полк. Но если тебе этого мало, то я, пожалуй, воскрешу свой прежний чин… Когтя, предводителя пятерни. В этом качестве в полевых условиях старше меня по званию только Глава Когтей, Шик, а также адъюнкт и сама Императрица. А теперь унеси отсюда эти треклятые факелы!

Шнур вдруг улыбнулся:

— Хочешь покомандовать этой ротой? Хорошо, забирай. Только с Ирризом мы разберёмся по-свойски.

Сержант потянулся к первому из чадящих на стене факелов.

Внезапная смена манер Шнура огорошила Калама, а потом вызвала волну подозрений. Значит, это всё только пока я не засну. Ох, нижние боги, насколько же мне было легче одному. Да и куда запропастился этот треклятый демон?

— А когда закончишь, сержант, возвращайся к остальным, и начинайте готовиться — мы уходим отсюда.

— А как же капитан и лейтенант?

— А что? Они либо утонули, либо поток их выбросил в какой-нибудь колодец снаружи. Так и сяк, с нами их нет, и сомневаюсь, что они вернутся…

— Ты этого не знаешь…

— Слишком долго их не было, Шнур. Если они не утонули, то выбрались на поверхность где-то рядом. Дыхание задерживать можно не настолько долго. Так, хватит об этом спорить — шевелись.

— Да… сэр.

Сжимая в руках по факелу, Шнур направился вверх по ступеням.

Зал быстро залила тьма.

Калам ждал, пока глаза привыкнут, и слушал, как шаги сержанта становятся всё тише.

И вот наконец далеко внизу проступила мерцающая фигура — нечёткая, дрожащая под массой бегущей воды.

Убийца выбрал верёвку, свернул её бухтой и положил рядом. Размотали около двадцати саженей, но на охапке копий оставалось куда больше. Затем он выломал большой булыжник из края настила и обвязал его ледяным, мокрым концом верёвки.

Если Опонны подсобят, камень настолько тяжёлый, что опускаться будет более-менее по прямой. Убийца ещё раз проверил узлы, а затем столкнул камень в пролом.

Булыжник потащил за собой верёвку из бухты. Копья щёлкнули, и Калам взглянул вниз. Камень болтался на конце полностью размотанной верёвки. Такой длины, какой, по мнению Калама и наверняка капитана с лейтенантом, точно должно хватить, чтобы добраться до мерцающей фигуры. Но не хватило, хотя камень оказался совсем рядом. А значит, это здоровенный ублюдок. Ладно… давай-ка поглядим, насколько здоровенный. Калам ухватился за охапку копий и начал проворачивать так, чтобы выпустить ещё больше верёвки.

Прервался, чтобы поглядеть, как глубоко ушёл вниз камень. А затем провернул охапку ещё несколько раз.

Булыжник наконец достиг фигуры, судя по тому, как выгнулась под напором течения верёвка, как только появилась слабина. Калам ещё раз взглянул вниз.

— Худов дух!

Камень лежал на груди фигуры… и на таком расстоянии казался маленьким.

Великан в доспехах по меньшей мере в три человеческих роста. Такой масштаб сбил с толку капитана и лейтенанта. И наверное, ошибка стоила им жизни.

Убийца прищурился, глядя вниз, на странное свечение, а затем взялся за верёвку, чтобы вытащить камень…

А внизу огромная ладонь ловко схватила его — и дёрнула.

Калам заорал и рухнул в колодец. Оказавшись в ледяной воде, он потянулся вверх, попытался ухватиться за охапку копий.

Мощный рывок, и копья переломились с оглушительным треском.

Убийца продолжал держаться за верёвку, хотя поток и сносил его в сторону. Калам почувствовал, что его утягивают в глубину.

От холода немело всё тело. Уши заложило.

А потом его подтащили к себе два массивных кулака в кольчужных рукавицах — ещё ближе, лицом к лицу с широкой решёткой забрала на гигантском шлеме. В тёмном водовороте за ним блеснул прогнивший, звериный лик. Остатки кожи и плоти дрожали в потоке тонкими полосками. Зубы, лишённые губ…

И создание заговорило в голове Калама:

— Те двое ускользнули от меня… но тебя — не упущу. Я так голоден…

— Голоден? — ответил Калам. — Угощайся.

И вогнал оба длинных ножа в грудь мертвецу.

Громогласный рёв, кулаки взмыли вверх, отбрасывая Калама — сильней и быстрей, чем убийца вообще считал возможным. Только чудом ему удалось удержать рукояти ножей, не оставить их в глубине. Течение не успело захватить его, и Калам стрелой вылетел обратно через дыру в настиле — вместе с целым гейзером воды. Зацепился ногой за край, так что сорвало сапог. Убийца ударился о каменный потолок, остатки воздуха вышибло из лёгких, он упал.

Приземлился на самый край колодца, так что его чуть не смыло обратно в реку, но сумел распластаться, вцепился руками в пол и отполз от пролома. А потом лежал неподвижно, оглушённый, рядом со своим сапогом, пока не смог набрать в грудь холодного воздуха.

Калам услышал шаги на лестнице, затем в зал вломился Шнур и с трудом остановился прямо над убийцей. В одной руке сержант держал меч, а в другой факел. Солдат требовательно уставился на Калама.

— Что это был за шум? Что случилось? Где эти треклятые копья?..

Калам перевернулся на бок, заглянул за край пролома.

Бурный поток стал совершенно непрозрачным — от крови.

— Не сто́ит, — прохрипел убийца.

— Что не сто́ит? Глянь только на воду! Что не сто́ит?

— Не сто́ит… больше… отсюда пить…

Лишь долгое время спустя дрожь покинула его тело, уступив место бесчисленным болезненным последствиям столкновения с каменным потолком. Шнур ушёл, затем вернулся с другими солдатами Ашокского полка и Синн. Они принесли одеяла и ещё несколько факелов.

С некоторым трудом они вынули длинные ножи из рук Калама. Оказалось, что рукояти каким-то образом обожгли убийце ладони и подушечки пальцев.

— Холод, — пробормотал Эброн, — вот в чём причина. Это ледовый ожог. Как, говоришь, выглядела эта тварь?

Сгорбившийся под грудой одеял Калам поднял голову.

— Как тварь, которая давным-давно должна была умереть, маг. Скажи, как много ты знаешь про эту крепость — Б’ридис?

— Да, наверное, даже меньше твоего, — ответил Эброн. — Я ведь родом из Каракаранга. Здесь раньше был монастырь, да?

— Ага. Один из старейших культов, его давно уже не существует. — Взводный целитель присел на корточки рядом с убийцей и принялся накладывать ему на ладони обезболивающую мазь. Калам прислонился затылком к стене и вздохнул. — Слыхал о Безымянных?

Эброн фыркнул:

— Я же сказал, что я из Каракаранга! Таннойский культ вроде бы происходит по прямой линии от культа Безымянных. Духовидцы утверждают, что их силы, песни и всё такое развились из первичных структур, которые Безымянные использовали в своих обрядах. И этими структурами якобы расчерчен весь наш субконтинент, а сила их жива и поныне. Значит, ты думаешь, что этот монастырь принадлежал Безымянным? Ну да, как же иначе. Но они ведь не были демонами, правда?..

— Не были, но имели привычку демонов сковывать. Тот, что лежит в реке, наверное, очень недоволен последней встречей, но не настолько, как ты мог бы вообразить.

Эброн нахмурился, затем побледнел.

— Кровь… Если кто-то выпьет воду, в которой она растворилась…

Калам кивнул:

— Демон захватит душу такого человека… и разменяется с ним. Обретёт свободу.

— И не только человека! — прошипел Эброн. — Животные, птицы, даже насекомые! Что угодно сгодится!

— Нет, думаю, что потребуется носитель покрупнее, чем птичка или жучок. И когда демон вырвется…

— Он отправится искать тебя, — прошептал маг и резко обернулся к Шнуру. — Нужно убираться отсюда. Сейчас же! А ещё лучше…

— Ага, — прорычал Калам, — убраться от меня как можно дальше. Слушайте — Императрица прислала своего нового адъюнкта с армией. Будет битва, в Рараку. В этой армии почитай одни только новобранцы. Ей пригодится ваша рота, хоть она и потрёпанная…

— Выйдут из Арэна?

Калам кивнул:

— И скорее всего, уже выступили. Так что остаётся у вас где-то месяц… пока точно будете живы и не попадёте в передрягу.

— Управимся, — проскрежетал Шнур.

Калам покосился на Синн:

— Будь осторожна, девочка.

— Обещаю. И я буду по тебе скучать, Калам.

Убийца обратился к Шнуру:

— Оставьте мне мои припасы. Я здесь ещё немного передохну. Чтобы мы не встретились, я буду идти отсюда на запад, вдоль северного края Вихря… какое-то время. Рано или поздно попробую пробить Стену и выбраться в саму Рараку.

— Да ниспошлёт тебе Госпожа удачу, — откликнулся Шнур, затем взмахнул рукой. — Все остальные — выдвигаемся.

У самой лестницы сержант оглянулся на убийцу:

— Этот демон… как думаешь, он поймал капитана и лейтенанта?

— Нет. Он сам так сказал.

— Он с тобой говорил?

— Мысленно, да. Но разговор вышел короткий.

Шнур ухмыльнулся:

— Что-то мне подсказывает, у тебя со всеми разговор короткий.

В следующий миг Калам остался один. Его по-прежнему била крупная дрожь. К счастью, солдаты оставили пару факелов. Жалко, что демон-азал пропал. Нет, правда, жалко.