Исполинский плюмаж из пыли пронёсся по долине и направился дальше в непроходимые пустоши Пан’потсун-одан. Хотя до этой воронки было не больше пары сотен шагов, казалось, она появилась из ниоткуда.

Со своего места на вершине плоского холма Маппо Рант проводил её взглядом глаз цвета песка — глаз, глубоко сидевших на костистом бледном лице. Ладонью, что была покрыта с тыльной стороны щетиной, он сжимал кусочек кактуса-эмрага и не обращал ни малейшего внимания на впившиеся в кожу ядовитые шипы. Потёки сока окрасили его подбородок в голубой цвет. Маппо жевал медленно, задумчиво.

Рядом с ним Икарий швырнул камешек с края гряды. Тот прогрохотал вниз, до усыпанного валунами подножия. Под изорванным балахоном духовидца — когда-то оранжевым, а теперь выцветшим до цвета ржавчины под немеркнущим солнцем — серая кожа потемнела и стала оливковой, будто древняя кровь отца Икария откликнулась на зов этой пустыни. Пот стекал по длинным, заплетённым в косицы чёрным волосам и падал крупными каплями на белёсые камни.

Маппо вытащил застрявший между передними зубами шип.

— Краска у тебя потекла. — Он поглядел на кактус и откусил ещё кусок.

Икарий пожал плечами.

— Уже не важно. Здесь — не важно.

— Даже моя слепая бабушка не поверила бы в твой маскарад. На нас косо смотрели в Эрлитане. Я днём и ночью чувствовал спиной взгляды. Таннойцы всё-таки, по большей части, — низенькие и кривоногие. — Маппо оторвал взгляд от пыльного облака и оглядел друга. — В следующий раз попытайся выбрать племя, где все ростом в семь футов, — проворчал он.

Иссечённое морщинами лицо Икария на миг сложилось в улыбке, в намёке на улыбку, а затем снова приобрело обычное спокойное выражение.

— Те, кто может опознать нас в Семи Городах, уже опознали, а кто не может — пусть гадают, на большее они не способны. — Прищурившись против солнца, он кивнул в сторону песчаного вихря. — Что видишь, Маппо?

— Плоская голова, длинная шея, чёрный, весь порос шерстью. Кабы только это, был бы похож на одного из моих дядек.

— Но это не всё.

— Одна нога спереди, две — сзади.

Икарий задумчиво постучал пальцем по горбинке носа.

— Значит, не один из твоих дядек. Аптор?

Маппо медленно кивнул.

— До схождения всего несколько месяцев. Думаю, Престол Тени почуял что-то и выслал разведчиков.

— Но этот аптор?

Маппо ухмыльнулся так, что показались мощные клыки.

— Далековато забрался. Теперь служит Ша’ик.

Он доел кактус, вытер широченные ладони и поднялся. Потянулся, выгнул спину и поморщился. Прошлой ночью под его спальным мешком обнаружилось бессчётное множество скрытых в песке корней, и теперь мускулы по обе стороны хребта в точности повторяли узор этих костяных пальцев несуществующих деревьев. Маппо потёр глаза. Глянул на себя и обнаружил изорванную, покрытую коркой грязи одежду. Он вздохнул.

— Говорят, где-то здесь должен быть колодец…

— У которого разбила лагерь армия Ша’ик.

Маппо недовольно хмыкнул.

Икарий тоже выпрямился и в который раз отметил огромные размеры своего спутника — большого даже по меркам треллей — широкие, поросшие чёрным волосом плечи, мускулистые длинные руки. И тысячелетия, что проносились перед глазами Маппо с резвостью лани.

— Можешь его выследить?

— Если захочешь.

Икарий скривился.

— Как давно мы знакомы, друг мой?

Маппо ответил насторожённым взглядом, затем пожал плечами.

— Давно. А что?

— Я умею распознать нежелание в голосе. Тебя тревожит то, что может случиться?

— Любая возможная стычка с демонами меня тревожит, Икарий. Труслив, как заяц, этот трелль Маппо.

— Я спросил из любопытства.

— Я знаю.

Странная пара вернулась к крошечному лагерю, который разбила между двумя высокими, обтёсанными ветром скалами. Они не спешили. Икарий присел на плоский камень и продолжил натирать маслом свой длинный лук, чтобы роговая древесина не ссохлась. Закончив с этим, он взялся за палаш — вытащил старинное оружие из украшенных бронзовыми пластинами ножен и стал прохаживаться точилом по иззубренному лезвию.

Маппо толчком опрокинул палатку из шкур, небрежно свернул её и засунул в свой большой кожаный мешок. За палаткой последовали спальники и нехитрая посуда. Трелль затянул тесёмки, повесил мешок на плечо и взглянул на Икария, который уже завернул лук в ткань, забросил за спину и теперь дожидался друга.

Икарий кивнул, и оба — яггут-полукровка и чистокровный трелль — зашагали по тропинке, ведущей в долину.

…Священный город Эрлитан поднимался уступами белого камня от гавани и охватывал большой усечённый холм под названием Джен’раб. Многие верили, что в глубине Джен’раба погребён один из первых городов мира и что там, среди руин, ждёт своего часа Престол Семи Защитников, который, по легенде, был вовсе не троном, а залом, в котором стояли полукругом семь возвышений, благословлённых каждым из Взошедших, которые основали затем Семь Городов. Эрлитану сравнялась тысяча лет, но Джен’раб, ставший ныне грудой разбитого камня, был в девять раз старше.

На заре истории Эрлитана местный фалах’д начал обширное строительство на плоской вершине Джен’раба, чтобы почтить город, погребённый под улицами. В каменоломнях на северном побережье закипела работа, срывали целые склоны, десятитонные блоки мрамора обтёсывали и перевозили на кораблях в эрлитанскую гавань, а затем тащили через нижние кварталы к рампам и помостам, ведущим на вершину холма. Храмы, усадьбы, сады, купола, башни и дворец фалах’да росли, как самоцветы девственной короны на челе Джен’раба.

Через три года после того, как был установлен последний каменный блок, древний погребённый город… шелохнулся. Подземные арки провалились под огромным весом Короны Фалах’да, стены сложились, камни фундамента расползлись, укрыв улицы каменной крошкой. Под землёй крошка и пыль вели себя как вода, текли по улицам и проулкам, в зияющие проёмы дверей, под полы — невидимые в непроглядной темноте Джен’раба. На поверхности же, в лучах яркого рассвета, что сопутствовал годовщине правления фалах’да, Корона осела, башни обрушились, купола треснули, выбросив в воздух тучи мраморной крошки, и дворец провалился в реку пыли — неровно, кое-где лишь на несколько футов, в других местах — более чем на двадцать саженей.

Наблюдатели из нижнего города описали это событие. Словно гигантская невидимая рука потянулась к Короне, сжалась на каждом здании и сломала его, вдавливая при этом в землю. Поднялась такая туча пыли, что солнце на несколько дней превратилось в медный диск.

В тот день погибло более тридцати тысяч человек, в том числе и сам фалах’д, но был один выживший: юный поварёнок, который уверился, что кувшин, который он уронил на пол за несколько мгновений до землетрясения, и повинен в произошедшей катастрофе. Обезумев от чувства вины, мальчик ударил себя ножом в сердце, стоя на Меркирской площади в нижнем городе, а кровь несчастного потекла между камнями мостовой, на которой стоял сейчас Скрипач.

Прищурившись, голубоглазый сапёр наблюдал, как Красные Клинки быстро скачут через редеющую толпу на другой стороне площади.

Закутавшись в выцветшее льняное одеяние с капюшоном, наброшенным на голову по моде племени гралов, Скрипач неподвижно стоял на священном камне, украшенном полустёртой памятной надписью, и гадал, расслышат ли переполошившиеся горожане стук его отчаянно бьющегося сердца. Сперва сапёр проклял себя за то, что рискнул прогуляться по древнему городу, а затем проклял Калама за то, что тот задержал их в городе, пытаясь выйти на связь со своим старым агентом.

— Mezla’ebdin! — прошипел голос рядом.

«Малазанские прихвостни» — довольно точный перевод. Красные Клинки были уроженцами Семи Городов, однако поклялись в нерушимой верности Императрице. Редкие — хотя в данный момент и нежеланные — прагматики в стране фанатиков и визионеров только что начали вразумлять сторонников Дриджны по-своему — мечами и копьями.

На выцветших камнях площади неподвижно лежало полдюжины жертв — среди поваленных корзин, тюков ткани и продуктов. Две маленькие девочки скорчились у тела женщины рядом с пересохшим фонтаном. На соседних стенах алели потёки крови. На расстоянии нескольких кварталов звенели тревожные сигналы городской стражи Эрлитана: городскому Кулаку уже сообщили, что Красные Клинки снова пошли против его необдуманных приказов.

Дикие всадники продолжали убивать направо и налево, двигаясь по главной улице прочь с площади, и вскоре скрылись из виду. Попрошайки и воры сгрудились у мёртвых тел, воздух наполнился завываниями. Горбатый сводник схватил обеих девочек и нырнул в один из переулков.

Несколько минут назад Скрипач чуть не попал под удар меча, когда вышел на площадь и оказался на пути одного из Клинков. Военный опыт заставил сапёра броситься наперерез лошади, так что всаднику пришлось взмахнуть мечом наискось со стороны щита, а Скрипачу — нырнуть вперёд и вниз, чтобы проскочить под лезвием и оказаться позади, вне досягаемости. Красный Клинок не стал преследовать его, а просто обезглавил следующую беспомощную жертву, женщину, которая отчаянно пыталась оттащить двух детей с пути лошади.

Скрипач встряхнулся и тихо выругался. Протолкавшись через толпу, он свернул в тот же переулок, где скрылся сводник. Высокие покосившиеся дома с обеих сторон погрузили узкий проход в полутьму. Густой воздух пропитался гнилью и мертвечиной. Не увидев никого, Скрипач осторожно потрусил дальше. Он добрался до бокового прохода между двумя высокими стенами — достаточно широкого для мула и засыпанного по щиколотку пальмовыми листьями. За обеими стенами были разбиты сады, а высокие пальмы сплетались кронами, словно полог в двадцати футах над головой. Через тридцать шагов переулок закончился тупиком, и там сапёр увидел сводника, который придавил младшую девочку коленом к земле, а сам прижал старшую к стене и возился с завязками её бриджей.

Услышав, как Скрипач идёт по сухим листьям, сводник обернулся. У него была белая кожа скрея, он оскалил почерневшие зубы в лукавой ухмылке.

— Грал, она — твоя за полджакаты, как только я ей кожицу порву. Вторая будет подороже, потому что младше.

Скрипач подошёл к скрею вплотную.

— Я купи, — сказал он. — На обе женись. Два джаката.

Сводник фыркнул.

— Да я за неделю на них больше заработаю. Шестнадцать джакат.

Скрипач вытащил длинный гральский нож, который купил час назад, и прижал лезвие к горлу сводника.

— Два джаката и тебе пощада, симхарал.

— Да, грал! — с выпученными глазами прохрипел сводник. — Договорились, клянусь Худом!

Скрипач вытащил из пояса две монеты и бросил их на листья. Затем отступил.

— Сейчас забирать обе.

Симхарал упал на колени и зашелестел листьями.

— Забирай их, грал, забирай.

Скрипач хмыкнул, сунул за пояс нож и взял по девочке под мышки. Повернувшись спиной к своднику, он зашагал прочь из тупика. Вероятность того, что негодяй попробует сыграть грязно, была ничтожной. Гралы частенько напрашивались на оскорбления, лишь бы только получить повод заняться любимым делом — кровавой местью. И подкрасться к гралу сзади, по слухам, было невозможно, поэтому никто даже не пытался. Но несмотря на это, Скрипач был рад, что между ним и сводником остался ковёр сухой листвы.

Сапёр вышел из переулка. Девочки висели у него на руках, как огромные куклы, — всё ещё не оправились от потрясения. Он посмотрел на лицо той, что постарше — лет девяти, может, десяти. Та подняла на Скрипача взгляд огромных тёмных глаз.

— Всё, уже не страшно, — сказал он. — Если я тебя поставлю на землю, сможешь идти? Покажешь, где вы живёте?

Некоторое время девочка молчала, затем кивнула.

Они добрались до одного из кручёных переходов, которые в нижнем городе считались улицами. Скрипач поставил девочку на землю, а вторую продолжал бережно держать на руках — она, кажется, уснула. Старшая немедленно вцепилась в плащ сапёра, чтобы толпа не разделила их, и потащила вперёд.

— Домой? — уточнил Скрипач.

— Домой, — ответила она.

Через десять минут они покинули рыночный квартал и оказались в более спокойном жилом районе, где стояли скромные, но чистенькие дома. Девочка повела Скрипача в одну из боковых улочек. Как только они вошли туда, отовсюду появились дети и с криками окружили пришедших. В следующий миг из ворот, что вели в сад, выскочили трое вооружённых мужчин. Они двинулись на Скрипача с поднятыми тальварами, а толпа детей вдруг рассеялась, и наступила напряжённая тишина.

— Нагальский грал, — прорычал Скрипач. — Женщина убил Красный Клинок. Симхарал эти две брать. Я купить. Не тронуть. Три джаката.

— Два, — поправил один из охранников и сплюнул на брусчатку под ногами Скрипача. — Мы нашли симхарала.

— Два купить. Один привести. Не тронуть. Три. — Скрипач мрачно ухмыльнулся. — Хороший цена, дешёвый за честь грала. Дешёвый за защиту грала.

За спиной у Скрипача заговорил четвёртый мужчина.

— Да заплатите вы гралу, дураки! Тут и сотня золотых — не деньги. Это вы должны были защищать няньку с детьми, а сами сбежали, когда показались Красные Клинки. Если бы этот грал не нашёл и не купил девочек, они уже были бы обесчещены. Платите и благословите его во имя Королевы грёз, его и весь его род благословите во веки веков. — Солдат шагнул вперёд. На нём красовались доспехи наёмного стражника с капитанскими знаками отличия. На узком лице выделялись крестообразные шрамы — знак того, что он дрался под Й’гхатаном, а на тыльной стороне ладоней виднелись старые ожоги. Он твёрдо встретил взгляд Скрипача. — Прошу тебя назвать своё торговое имя, грал, чтобы мы могли поминать тебя в молитвах.

На секунду Скрипач замешкался, а затем назвал капитану своё настоящее имя, имя, которым его нарекли при рождении — давным-давно.

Услышав ответ, капитан нахмурился, но ничего не сказал.

Один из охранников подошёл к сапёру с монетами на ладони. Скрипач передал спящую девочку капитану.

— Неправильно, что она спит.

Седой воин осторожно принял у него ребёнка.

— Мы позовём домашнего целителя.

Скрипач огляделся. Дети явно происходили из богатой и влиятельной семьи, но здания вокруг казались сравнительно небольшими и принадлежали скорее всего мелким торговцам и ремесленникам.

— Раздели с нами трапезу, грал, — предложил капитан. — Дед этих девочек захочет с тобой поговорить.

Скрипача одолело любопытство, и он кивнул. Капитан повёл его к низким воротам, врезанным в стену вокруг сада. Трое охранников поспешили их отпереть. Первой внутрь пропустили старшую девочку.

За воротами раскинулся на удивление просторный сад, где воздух был влажным и прохладным от дыхания ручья, что тихо звенел где-то среди буйной растительности. Над выложенной камнями дорожкой смыкался полог из крон старых плодовых и ореховых деревьев. С другой стороны видна была высокая стена, возведённая целиком из мутного стекла. Отдельные секции сверкали радужными отблесками под капельками влаги и минеральных потёков. Скрипач никогда прежде не видел сразу столько стекла в одном месте. В стене виднелась одинокая дверь из льняного полотна, натянутого на тонкий металлический каркас. Перед ней стоял старик в помятом оранжевом облачении. Его кожу глубокого, богатого цвета охры оттеняла копна седых волос. Девочка побежала к старику и обняла его. Тот не сводил со Скрипача внимательного взгляда янтарных глаз.

Сапёр упал на одно колено.

— Благослови, духовидец! — прорычал он с самым грубым гральским акцентом, какой только мог изобразить.

Смех таннойского жреца прошелестел, словно песок на ветру.

— Я не могу благословить то, чем ты не являешься, господин, — тихо проговорил он. — Но прошу, раздели со мной и капитаном Туркой скромное угощение. Я полагаю, эти охранники пожелают исцелить свою отвагу тем, что позаботятся о детях здесь, в стенах сада. — Он положил морщинистую руку на лоб спящей девочки. — Сэляль защищается по-своему. Капитан, скажи целителю, что её нужно вернуть в этот мир — и аккуратно.

Капитан передал ребёнка одному из охранников.

— Ты слышал слова господина. Живо!

Обе девочки, а также их провожатый скрылись за льняной дверью. Таннойский духовидец жестом предложил Скрипачу и капитану Турке идти за ним и повёл обоих туда же, но не так поспешно.

В стеклянной комнате стоял низкий железный столик, а вокруг — обтянутые кожей сиденья высотой по щиколотку. В мисках на столике лежали фрукты и холодное мясо — красное от специй. Хрустальный графин с бледно-жёлтым вином был открыт, чтобы вино дышало. У дна графина скопился осадок в два пальца толщиной: бутоны пустынных цветов и тельца беломёдных пчёл. Вино наполняло комнату прохладным, сладковатым ароматом.

Внутренняя дверь в мраморной стене была сделана из крепкого дерева. В небольших альковах горели свечи, каждая — со своим цветом пламени. Отражения огоньков завораживающе поблёскивали в стеклянных плитках напротив.

Жрец сел и указал на остальные стульчики.

— Присаживайся. Я удивлён, что малазанский шпион рискнул своим маскарадом ради двух эрлинских детей. Ты теперь попытаешься вызнать ценные сведения у охваченных благодарностью родных?

Скрипач со вздохом откинул капюшон на спину.

— Я — малазанец, — признался он. — Но не шпион. Я скрываюсь, чтобы меня не нашли… малазанцы.

Старый жрец налил вина и протянул кубок сапёру.

— Ты — солдат.

— Да.

— Дезертир?

Скрипач поморщился.

— Не по своей воле. Императрица решила объявить вне закона моё подразделение. — Он пригубил сладкое цветочное вино.

Капитан Турка зашипел.

— «Мостожог». Солдат из Воинства Однорукого.

— Тебе многое известно, господин.

Духовидец указал на миски с едой.

— Прошу. Если после стольких лет войны ты ищешь мирную обитель, то совершил серьёзную ошибку, когда прибыл в Семь Городов.

— Это я понял, — сказал Скрипач и принялся за фрукты. — Потому и надеюсь как можно скорее купить себе место на корабле до Квон-Тали.

— Кансийский флот ушёл из Эрлитана, — заметил капитан. — Теперь редкий торговец решится плыть через океан. Высокие налоги…

— И возможность быстро разбогатеть, когда начнётся гражданская война, — продолжил, кивая, Скрипач. — Значит, придётся идти по суше, по крайней мере, до Арэна.

— Неразумно, — сказал старый жрец.

— Я знаю.

Но духовидец продолжал качать головой.

— Дело не только в грядущей войне. Чтобы добраться до Арэна, тебе придётся пересечь Пан’потсун-одан, которая граничит со священной пустыней Рараку. Из Рараку явится Вихрь Апокалипсиса. И более того, там состоится схождение.

Скрипач сощурился. Одиночник-дхэнраби.

— Это когда Взошедшие силы собираются в одном месте?

— Именно так.

— Что их притягивает?

— Врата. Пророчество о Тропе Ладоней. Одиночникам и д’иверсам врата обещают… нечто. Притягивают их, словно пламя — мотыльков.

— А чем могут заинтересовать оборотней врата Пути? Они не объединены в братство и не пользуются чародейством, во всяком случае, сколько-нибудь сложным.

— Удивительная глубина познаний для солдата.

Скрипач нахмурился.

— Солдат всегда недооценивают, — буркнул он. — Я не с закрытыми глазами провёл пятнадцать лет, сражаясь на войнах Империи. Император схлестнулся с обоими — Тричем и Рилландарасом — под Ли-Хэном. Я был там.

Таннойский духовидец склонил голову, извиняясь.

— У меня нет ответов на твои вопросы, — тихо проговорил он. — По правде говоря, я не думаю, что даже сами одиночники и д’иверсы точно знают, что́ ищут. Как лосось возвращается в те воды, где родился, так и они действуют инстинктивно, повинуясь грубому влечению и чувственному об́ещанию. — Он сложил руки. — Среди оборотней нет единства. Каждый — сам за себя. Эта Тропа Ладоней… — Старик помолчал, затем продолжил: — Это, вероятно, средство Восхождения — для победителя.

Скрипач медленно и натужно выпустил воздух из лёгких.

— Восхождение означает силу. Сила означает контроль. — Он перехватил взгляд рыжеватых глаз духовидца. — Если один из оборотней совершит Восхождение…

— Власть над своим родом и племенем, да. Такое происшествие будет иметь… последствия. В любом случае, друг мой, пустоши никогда не считались безопасным местом, а в грядущие месяцы одан превратится в обитель дикого ужаса, это я знаю наверняка.

— Благодарю за предупреждение.

— Но оно тебя не удержит.

— Боюсь, что нет.

— В таком случае, мне суждено предложить тебе некоторую защиту на время пути. Капитан, если тебя не затруднит?

Воин поднялся и ушёл.

— Объявленный вне закона солдат… — проговорил через некоторое время старик, — который рискует жизнью, чтобы вернуться в сердце Империи, приговорившей его к смерти. Это должна быть по-настоящему весомая необходимость.

Скрипач пожал плечами.

— «Мостожогов» помнят здесь, в Семи Городах. Их проклинают, но ими и восхищаются. Вы были честными солдатами, которые сражались на бесчестной войне. Говорят, ваше подразделение закалилось в жаре и на выжженном камне священной пустыни Рараку, когда преследовало отряд чародеев фалах’да. Эту историю я бы хотел однажды услышать, чтобы обратить её в песню.

Скрипач удивлённо раскрыл глаза. Чары духовидцев выпевались — никаких других ритуалов не требовалось. Хотя песни танно и посвящались миру, силу, по слухам, они имели огромную. Сапёр задумался, чем такое песнопение может закончиться для «мостожогов».

Духовидец, видимо, понял его незаданный вопрос, потому что улыбнулся.

— Такую песнь до сих пор ещё никто не пытался спеть. В песни танно есть залог Восхождения, но может ли целое подразделение взойти? Воистину, вот вопрос, заслуживающий ответа.

Скрипач вздохнул.

— Будь у меня время, я бы рассказал тебе эту историю.

— Это займёт лишь один миг.

— Что ты имеешь в виду?

Старый жрец поднял морщинистую длиннопалую руку.

— Если позволишь мне прикоснуться, я узнаю твою историю.

Сапёр отшатнулся.

— А-а, — вздохнул духовидец, — боишься, что я не лучшим образом обойдусь с твоими тайнами.

— Я боюсь, что их знание поставит твою жизнь под угрозу. Да и не все мои воспоминания — о делах честных и благородных.

Старик откинул голову и рассмеялся.

— Если бы все они были честны и благородны, ты мог бы с куда большими основаниями носить такое облачение, как я. Прости меня за неучтивую просьбу.

Капитан Турка вернулся с небольшим песочного цвета ларцом из морёного дерева. Он поставил его на столик перед своим господином, который откинул крышку и потянулся за чем-то внутри.

— Рараку была некогда морем, — сказал танно. Он вынул из ларца выцветшую белую раковину. — Такие останки можно найти в Священной пустыне, если знать, где пролегали древние берега. Кроме песни памяти о внутреннем море, в неё были вложены и другие песни. — Старик поднял глаза и встретил взгляд Скрипача. — Мои собственные песни силы. Прошу, прими этот дар за спасение жизни и чести моих внучек.

Скрипач поклонился старому жрецу и приподнял в ладонях раковину.

— Благодарю тебя, духовидец. Значит, твой дар даёт защиту?

— В некотором роде, — с улыбкой заметил жрец. Затем он встал. — Не смею тебя более задерживать, «мостожог». — Скрипач быстро поднялся. — Капитан Турка проводит тебя к выходу. — Старик шагнул ближе и положил руку на плечо Скрипачу. — Кимлок Духовидец благодарит тебя.

С раковиной в руках сапёр вышел из комнаты. Снаружи, в саду, прохладный влажный воздух коснулся его мокрого от пота лба.

— Кимлок… — едва слышно прошептал Скрипач.

Турка хмыкнул, шагая рядом с ним по дорожке к воротам.

— Первый гость за одиннадцать лет. Ты понимаешь, какой чести удостоился, «мостожог»?

— Ясно, что он очень ценит своих внучек, — сухо ответил Скрипач. — Одиннадцать лет, говоришь? Выходит, последним его гостем был…

— Первый Кулак Дуджек Однорукий из Малазанской империи.

— С предложением мирной сдачи Каракаранга, святого города культа танно. Кимлок утверждал, что может уничтожить малазанские легионы. Полностью. Однако сдался, и его имя теперь вошло в поговорки как символ пустых угроз.

Турка фыркнул.

— Он открыл ворота города, ибо ценит жизнь превыше всего. Он постиг вашу Империю и понял, что смерть тысяч ничего для неё не значит. Малаз всё равно получил бы то, чего хотел. А хотел он Каракаранг.

Скрипач поморщился. С грубоватым сарказмом он сказал:

— И если это означало бы привести в святой город т’лан имассов — как оно случилось в Арэне, — мы бы так и сделали. Сомневаюсь, что чары Кимлока смогли бы сдержать т’лан имассов.

Оба остановились у ворот. Турка раскрыл створки, и в его тёмных глазах блеснула старая боль.

— Поэтому Кимлок так и поступил, — сказал он. — Бойня в Арэне выказала всё безумие Империи…

— То, что случилось во время Арэнского мятежа, было ошибкой, — огрызнулся Скрипач. — Никто не давал приказа Логросовым т’лан имассам.

Вместо ответа Турка только горько усмехнулся и жестом предложил сапёру выйти на улицу.

— Ступай с миром, «мостожог».

Раздражённый Скрипач вышел.

…Геборик ещё не спал, сидел у очага, завернувшись в одеяло. Он поднял глаза на Фелисин, когда та забралась в комнату и закрыла за собой люк в полу. Она вытащила из сундука овчину и набросила на плечи.

— Неужели ты начала получать удовольствие от жизни, которую выбрала, девочка? В такие ночи я начинаю сомневаться.

— Я-то думала, тебе уже надоело осуждать меня, Геборик, — сказала Фелисин, снимая с крючка бурдюк с вином, и начала рыться в груде полых тыковок, пытаясь найти чистую. — Я так понимаю, Бодэн ещё не вернулся. Кажется, даже такая простая задача, как помыть посуду, ему не по силам. — Фелисин нашла чашку, которая сошла бы за чистую при не очень внимательном осмотре, и выдавила в неё вино.

— Для разнообразия могла бы попробовать просохнуть, — заметил Геборик. — Это ведь уже не первая ночь подряд, я полагаю.

— Не учи меня жить, старик.

Покрытый татуировками жрец вздохнул.

— Худ побери твою сестрицу, — пробормотал он. — Не захотела просто убить тебя. Превратила собственную четырнадцатилетнюю сестру в шлюху. Если Фэнер услышал мои молитвы, судьба Тавор превзойдёт её преступления.

Фелисин выпила половину чашки и посмотрела на Геборика затуманенными глазами.

— Я в прошлом месяце вошла в шестнадцатый год, — сказала она.

Его глаза вдруг показались ужасно старыми, затем Геборик отвёл взгляд и снова стал смотреть в огонь.

Фелисин снова наполнила чашу, а потом тоже подошла к очагу. Навоз в жаровне горел ровным бездымным пламенем. Возвышение, в котором был устроен очаг, было отполировано и наполнено водой. Огонь согревал воду для мытья и умывания, а само возвышение излучало довольно тепла, чтобы прогнать из комнаты ночной холод. Половицы укрывали обрывки досийского ковра и камышовые циновки. Всё строение было приподнято на сваях на пять футов над песком.

Усевшись на низенький деревянный табурет, Фелисин прижала промёрзшие ступни к тёплому камню.

— Я тебя видела сегодня у тележек, — слегка невнятно проговорила она. — Рядом шёл Ганнип с хлыстом.

Геборик заворчал.

— Это их весь день веселило. Ганнип говорил своим стражникам, что отгоняет мух.

— Он рассёк кожу?

— Да, но следы Фэнера хорошо меня лечат, ты же знаешь.

— Раны — да, но не боль… Я же вижу, Геборик.

Он покосился на Фелисин.

— Странно, что ты хоть что-нибудь видишь, девочка. Чем это от тебя пахнет? Дурхангом? Поосторожней с ним. Этот дым тебя уведёт в штольню потемнее и поглубже, чем даже в Глубокой шахте.

Фелисин протянула ему чёрный комочек размером с гальку.

— Я избавилась от своей боли, теперь твоя очередь.

Он покачал головой.

— Спасибо за предложение, но не сейчас. Ты держишь в руках месячный заработок досийского стражника. Я бы посоветовал использовать это для торговли.

Фелисин пожала плечами и положила дурханг обратно в кошель на поясе.

— Всё, чего я хочу, Бенет даёт мне просто так. Нужно только попросить.

— И ты думаешь, что он это тебе даёт бесплатно?

Она выпила.

— Всё равно что бесплатно. Тебя переводят, Геборик. На Земельку. С завтрашнего дня. Больше никакого Ганнипа с хлыстом.

Он закрыл глаза.

— Почему, когда я тебя благодарю, во рту остаётся такой горький привкус?

— Мой затуманенный вином мозг говорит: «Лицемерие».

Она увидела, как кровь отлила от лица Геборика. Ох, Фелисин, слишком много дурханга, слишком много вина! Неужели я делаю добро Геборику только для того, чтобы посыпать ему соль на раны? Я не хочу быть такой жестокой. Она вытащила из-за пазухи еду, которую сберегла для него, наклонилась и положила свёрток на колени историку.

— Утопное озеро опустилось ещё на сажень.

Геборик промолчал, не сводя глаз со своих культей.

Фелисин нахмурилась. Нужно было сказать ему что-то ещё, но память подводила. Она допила вино и выпрямилась, провела обеими руками по волосам. Кожа на голове словно онемела. Фелисин замерла, заметив, что Геборик исподтишка смотрит на её груди — круглые и полные под натянувшейся туникой. В этой позе она простояла чуть дольше, чем было необходимо, а затем медленно опустила руки.

— У Булы есть фантазии о тебе, — медленно проговорила Фелисин. — Её интригуют… возможности. Тебе это пойдёт на пользу, Геборик.

Он рывком сорвался с табурета, так что нетронутый свёрток с едой покатился по полу.

— Худов дух, девочка!

Она смеялась, глядя, как историк откинул в сторону занавеску, которая отделяла его койку от остальной комнаты, а потом неуклюже задёрнул её за собой. В следующий миг Фелисин замолчала и услышала, как старик забирается в постель.

Я хотела, чтобы ты улыбнулся, Геборик, — хотела объяснить она. — И не хотела, чтобы мой смех прозвучал так… жестоко. Я не то, что ты думаешь.

Ведь верно?

Фелисин подняла свёрток с едой и положила его на полку над очагом.

Час спустя, когда Фелисин без сна лежала на своей койке, а Геборик — на своей, вернулся Бодэн. Он подбросил навоза в очаг, двигался тихо. Не пьян. Фелисин задумалась, где же он был. Куда ходил каждую ночь? Самого Бодэна спрашивать бессмысленно. Он мало говорил с другими, а с ней — меньше прочих.

В следующий миг Фелисин пришлось изменить своё мнение: она услышала, как Бодэн тихонько постучал пальцем по перегородке Геборика. Историк тут же откликнулся, говорил тихо, так что слов было не разобрать, а Бодэн что-то прошептал в ответ. Разговор продолжался ещё минуту, а потом Бодэн тихонько хохотнул по-своему и пошёл ложиться.

Эти двое что-то задумали, но Фелисин потрясло другое. Они ничего ей не сказали! Понимание вызвало вспышку ярости. Я им помогла остаться в живых! Я им помогала — с самого корабля! Була права — все мужчины ублюдки, годны только на то, чтобы их использовать. Ну ладно же, сами увидите, как остальным живётся в Черепке, от меня больше помощи не дождётесь. Я тебя ещё отправлю обратно на тележки, старик, клянусь! Фелисин обнаружила, что едва сдерживает слёзы, и поняла, что ничего подобного не сделает. Ей и вправду был нужен Бенет, и она будет платить, чтобы удержать его. Но нужны были и Геборик с Бодэном, какая-то часть её души цеплялась за них, как ребёнок за родителей, отрицала жестокость, которая заполнила весь остальной мир. Потерять это — потерять их — значило бы потерять… всё.

Ясное дело, они подумали, что Фелисин продаст их тайну так же легко, как продаёт своё тело, но это не так. Клянусь, это неправда.

Фелисин уставилась невидящим взглядом в темноту, по щекам катились слёзы. Я одна. Остался только Бенет. Бенет, его вино, его дурханг и его тело. Между ног до сих пор саднило с того момента, когда Бенет всё-таки присоединился к ним с Булой на огромной постели в таверне.

Она сказала себе: это только вопрос силы воли — превратить боль в удовольствие.

Терпи и выживай. Каждый день. Каждый час.

Бенет собирался нанести визит капитану Саварку и решил взять Фелисин с собой. Она слишком поздно поняла, что Бенет хочет заключить какую-то сделку и предложить её капитану в качестве задатка.

Они подошли к Крысиной площади по Рабочей дороге. У дверей таверны Булы стояли полдюжины стражников-досиев, которые проводили их скучающими взглядами.

— Прямо иди, девчонка, — проворчал Бенет и схватил её за руку. — И ноги не волочи. Вот такая ты на деле, да? Всегда хочешь больше.

Теперь, когда Бенет говорил с ней, в его тоне звучали нотки отвращения. Он перестал обещать. Будешь моей, девочка. Перебирайся ко мне. Нам больше никто не нужен. Все грубоватые нашёптывания прекратились. Это не беспокоило Фелисин. Она и так никогда особенно не верила Бенету.

Прямо впереди в центре Крысиной площади темнела приземистая башня Саварка, её огромные, грубо отёсанные каменные блоки были покрыты налётом от дыма, который всегда клубился в Черепке. У входа стоял одинокий стражник, небрежно опираясь на копьё.

— Не повезло, — сказал он, когда они подошли.

— В смысле? — уточнил Бенет.

Солдат пожал плечами.

— Ну с обвалом нынче утром, с чем же ещё?

— Мы спасли бы кого-нибудь, — сказал Бенет, — если бы Саварк послал помощь.

— Спасли бы? А зачем? Саварк не в настроении, если ты жаловаться пришёл. — Тусклые глаза солдата метнулись к Фелисин. — А если с подарком — другой разговор. — Стражник открыл тяжёлую дверь. — Он в кабинете.

Бенет хмыкнул. Покрепче сжав руку Фелисин, он потащил её внутрь. На первом этаже располагался арсенал, на запертых полках вдоль стен лежало оружие. Поодаль виднелись три стула и столик с остатками завтрака стражников. От центра комнаты уходила вверх железная винтовая лестница.

Они поднялись на один пролёт — к кабинету Саварка. Капитан сидел за письменным столом, который, казалось, наспех сколотили из плавника. Его кресло с высокой спинкой было обито бархатом. Перед капитаном лежала толстая учётная книга в кожаном переплёте. Саварк отложил перо и выпрямился.

Фелисин, кажется, никогда прежде не видела капитана. Он прилагал много усилий, чтобы не покидать своей башни. Саварк был тощим, напрочь лишённым жира, мускулы на его обнажённых предплечьях бугрились, словно переплетённые канаты под бледной кожей. Вопреки моде он носил бороду — жёсткие чёрные колечки были смазаны маслом и надушены. Волосы на голове были коротко острижены. Водянистые зелёные глаза вечно щурились над высокими скулами. Широкий рот обрамляли глубокие вертикальные морщины. Капитан пристально смотрел на Бенета, словно Фелисин здесь не было.

Бенет толкнул её на стул рядом со стеной, слева от Саварка, затем уселся сам на одинокий стул точно напротив капитана.

— Нехорошие слухи, Саварк. Хочешь их услышать?

Капитан заговорил тихим голосом:

— Сколько это мне будет стоить?

— Нисколько. Это бесплатно.

— Тогда говори.

— Досии громко болтают у Булы. Сулят приход Вихря.

Саварк нахмурился.

— Опять эта чушь. Неудивительно, что ты принёс такие новости даром, Бенет, цена им — грош.

— Я так тоже подумал поначалу, но…

— Что ещё ты хотел мне сказать?

Взгляд Бенета скользнул по книге на столе.

— Ты записал погибших утром? Нашёл имя, которое искал?

— Я не искал никакого конкретного имени, Бенет. Ты думаешь, будто что-то угадал, но угадывать здесь нечего. Я теряю терпение.

— Среди погибших было четверо магов…

— Довольно! Зачем ты явился?

Бенет пожал плечами, словно отбрасывая все свои догадки и подозрения.

— Подарок, — сказал он, указывая на Фелисин. — Молоденькая. Покорная, но очень горячая. Никакой воли к сопротивлению — делай, что хочешь, Саварк.

Капитан нахмурился ещё сильнее.

— Взамен, — продолжил Бенет, — я хочу получить ответ на один-единственный вопрос. Раба Бодэна арестовали сегодня утром — за что?

Фелисин моргнула. Бодэна? Она помотала головой, пытаясь разогнать туман, которым были окутаны теперь её дни. Важно ли это?

— Арестовали в Бечёвкином проулке после отбоя. Он сбежал, но один из моих людей опознал его, так что взяли утром. — Водянистые глаза Саварка наконец переключились на Фелисин. — Молоденькая, говоришь? Восемнадцать, девятнадцать? Стареешь, Бенет, если ты это называешь «молоденькая».

Фелисин почувствовала, как взгляд капитана обшаривает её, словно призрачные руки. На этот раз ощущение было отнюдь не приятным. Она с трудом сдержала дрожь.

— Ей пятнадцать, Саварк. Но опытная. Прибыла два корабля назад.

Капитан вдруг пристально посмотрел на неё, и Фелисин заметила, что у него кровь отлила от лица. Бенет поднялся на ноги.

— Пришлю другую. Двух молоденьких девочек с последнего судна. — Он шагнул к Фелисин и вздёрнул её на ноги. — Гарантирую полное удовлетворение, капитан. Они будут здесь в течение часа…

— Бенет, — мягко заговорил Саварк, — Бодэн ведь работает на тебя, да?

— Просто знакомый, Саварк. Не из моих доверенных людей. Спросил, потому что он в моей команде в забое. Сильного человека нет, так что работа пойдёт медленнее, если ты завтра его не отпустишь.

— Смирись с этим, Бенет.

Они друг другу не верят. Эта мысль сверкнула в голове Фелисин, словно воспоминание о давным-давно утраченной ясности ума. Она глубоко вздохнула. Что-то происходит. Нужно об этом подумать. Нужно слушать. Внимательно слушать.

В ответ на слова Саварка Бенет глубоко вздохнул.

— Больше ничего не остаётся. До скорого, капитан.

Фелисин не сопротивлялась, когда Бенет потащил её к лестнице. Снаружи он быстро потянул её через площадь, даже не ответил стражнику, который отпустил какое-то колкое замечание. Тяжело дыша, Бенет втолкнул Фелисин в тёмный переулок, а затем развернул лицом к себе. Голос его звучал жёстко и хрипло:

— Кто ты такая, девчонка? Его давно потерянная дочка? Худов дух! Приди же в себя! Отвечай — что это сейчас такое было в кабинете? Бодэн? Кто тебе Бодэн? Говори!

— Он… он никто…

Тыльная сторона его ладони врезалась в лицо Фелисин, словно мешок с камнями. Яркий свет вспыхнул перед глазами, когда она упала на бок. Из носу хлынула кровь, Фелисин растянулась среди гниющих отбросов. Тупо глядя на землю в шести дюймах от себя, она не могла оторвать глаз от растекающейся в пыли красной лужицы.

Бенет вздёрнул Фелисин на ноги и с силой приложил спиной о деревянную стену.

— Твоё полное имя, девчонка. Отвечай!

— Фелисин, — пробормотала она. — Просто Фелисин…

Бенет снова замахнулся.

Она увидела метки, которые её зубы оставили чуть выше костяшек.

— Нет! Клянусь! Я сирота…

От недоверия глаза Бенета стали совсем безумными.

— Кто?!

— Меня нашли у ворот монастыря Фэнера на острове Малаз… Императрица обвинила… поклонников Фэнера. Геборик…

— Твой корабль пришёл из Унты, девчонка. Ты за кого меня держишь? Ты же благородная…

— Нет! Просто обо мне заботились. Пожалуйста, Бенет. Я не вру. Не понимаю, чего хотел Саварк. Может, Бодэн наврал с три короба, чтобы спасти свою шкуру…

— Твой корабль пришёл из Унты. Ты в жизни не была на Малазе. Монастырь твой — возле какого города он находится?

— В Джакате. На острове всего два города. Второй — Малаз. Меня туда отправили на лето. Учиться. Я должна была стать жрицей. Спроси Геборика, Бенет. Пожалуйста.

— А ну назови мне самый бедный квартал Малаза?

— Самый бедный?

— Живо!

— Я не знаю! Храм Фэнера стоит в Портовом! Он самый бедный? За городом вдоль дороги в Джакату трущобы. Я там только лето провела, Бенет! И Джакаты почти не видела — нам не разрешали выходить! Пожалуйста, Бенет, я ничего не понимаю! За что ты меня бьёшь? Я же всё делала, чего ты хотел — спала с твоими друзьями, позволяла собой торговать, я себя сделала ценной…

Бенет снова ударил её, он уже не пытался добиться ответов или разобраться в отчаянном вранье — в его глазах сверкнуло новое чувство, породившее раскалённый добела гнев. Он бил её методично, в холодной, безмолвной ярости. После нескольких первых ударов Фелисин скорчилась от боли, прохладная пыль затенённого переулка казалась бальзамом там, где касалась тела. Фелисин попыталась сосредоточиться на дыхании, втягивала воздух, одолевая волны агонии, которую порождало это усилие, медленно выпускала его — ровным потоком, который уносил боль прочь.

В какой-то момент она поняла, что Бенет остановился, наверное, и ударил-то всего несколько раз, а потом ушёл. Фелисин лежала, свернувшись, в переулке, тонкая полоска неба над головой быстро темнела в сумерках. Она слышала голоса на соседней улице, но сюда никто не заглядывал.

Потом Фелисин снова пришла в себя. Видимо, потеряла сознание, пока ползла к выходу из переулка. В дюжине шагов впереди виднелась освещённая факелами Рабочая дорога. По ней пробегали тёмные фигуры. Несмотря на громкий звон в ушах, Фелисин слышала крики и вопли. В воздухе стоял запах дыма. Она хотела ползти дальше, но снова провалилась в темноту.

Лба коснулась прохладная ткань. Фелисин открыла глаза.

Геборик наклонился над ней, будто изучал зрачки — один, затем другой.

— Ты здесь, девочка?

Челюсть болела, губы сковывала засохшая корка. Фелисин кивнула и только теперь поняла, что лежит в собственной кровати.

— Я сейчас вотру немного масла тебе в губы, попробуем их открыть так, чтобы не было очень больно. Тебе нужна вода.

Она снова кивнула и приготовилась терпеть, пока историк прикладывал ко рту смоченную маслом тряпку, привязанную к левой культе. Продолжая работать, он снова заговорил:

— Богатая на события ночь для всех нас. Бодэн сбежал из тюрьмы, поджёг несколько зданий, чтобы отвлечь внимание. Он прячется где-то здесь, в Черепке. Никто не пытался взобраться на стены у гребня или за Утопным озером. По крайней мере, стражники на кордонах у Жучьей дороги не сообщали о попытках прорыва. Саварк объявил награду — хочет получить ублюдка живым, потому что Бодэн ни много ни мало убил троих его людей. Подозреваю, дело не только в этом, как полагаешь? А потом Бенет сообщил, что ты не вышла сегодня на работу в Загибы, так что я задумался. И вот я подошёл поговорить с ним во время полуденного перерыва — сказал, что видел тебя у Булы вчера ночью, мол, он тебя отпустил, потому что ты поизносилась, глотаешь больше дыма, чем воздуха, словно не он в этом виноват. Но он-то говорит и говорит, а я смотрю на его костяшки. Бенет вчера с кем-то дрался, но сам получил только отметины от чужих зубов на руке. И что ж, закончив прополку, я дождался момента, когда на старого Геборика никто не станет обращать внимания, и отправился обыскивать тупики и переулки, признаюсь, ожидая худшего…

Фелисин оттолкнула его руку. Медленно она открыла рот, морщась от боли и чувствуя, как заново открываются ранки.

— Бенет, — прохрипела она. Каждый вздох отдавался в груди болью.

Взгляд Геборика потяжелел.

— Что до него?

— Передай… ему… что я… прошу прощения.

Старик медленно распрямился.

— Я хочу, чтобы… он меня взял обратно. Передай. Пожалуйста.

Геборик поднялся.

— Отдохни, — проговорил он до странности ровным голосом и пропал из виду.

— Воды.

— Сейчас. Потом спи.

— Не могу.

— Почему?

— Не могу… без трубки. Не могу.

Фелисин почувствовала на себе его взгляд.

— У тебя кровоподтёки в лёгких и сломаны несколько рёбер. Чай подойдёт? Настой дурханга.

— Только покрепче.

Услышав, как он наполняет чашку водой из бочонка, Фелисин закрыла глаза.

— Неплохая история, девочка, — сказал Геборик. — Сирота. Повезло тебе, что я быстро соображаю. Я бы сказал, что теперь Бенет тебе, скорее всего, верит.

— Зачем? Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы успокоить. Думаю, я хочу сказать… — Он подошёл к кровати, сжимая между культями чашку с водой. — …Он, вероятно, возьмёт тебя обратно, девочка.

— Я… я тебя не понимаю, Геборик.

Он смотрел, как Фелисин подносит чашку к губам.

— Да, — проговорил историк. — Не понимаешь.

…Спутники выехали на дорогу и уже приблизились к северным воротам Г’данисбана, когда Апсалар заговорила:

— У нас неприятности, верно?

— Это тебе инстинкты подсказывают, девочка?

Апсалар скорчила гримасу.

— Ну да, — вздохнул Скрипач. — Неприятности. Ох, и зря я назвался изгоем. Теперь-то, учитывая, как ты с ними обошлась, думаю, хватило бы просто пригрозить им проклятьем.

— Возможно.

Крокус откашлялся.

— Мы что, действительно поедем смотреть на казни, Скрип?

Сапёр покачал головой.

— Вот уж нет! Поедем прямо через город, если сможем. — Он покосился на Апсалар. — Только норов попридержи, девочка. Ещё одно такое выступление — и жители тебя на золотые носилки посадят да на собственных плечах из города понесут.

В ответ она только криво улыбнулась.

Скрип, старик, не вздумай влюбляться в эту женщину, иначе станешь чуть меньше заботиться о жизни парня да потом ещё и скажешь, мол, судьба такая, не повезло…

На западном крыле Черепка разгорался пожар — где-то у Заплюйного ряда. Никто его не тушил, так что огонь распространялся быстро, отбрасывая багровые блики на нижнюю часть густых клубов дыма.

Пелла тащил за собой Фелисин, а Реборид продолжал ворчать.

— Да где же, Худовы пятки, гарнизон Бе’тры? Может, они огня не видят? Малазанские взводы патрулировали Жучью дорогу, они бы послали вестового — отряд уже должен быть здесь, чтоб его.

На улицах лежали тела, скорчившиеся, неподвижные фигуры. Маленький отряд шёл мимо, не останавливаясь.

— Худ знает, что себе думает Ганнип, — продолжал солдат. — Саварк всех растреклятых досиев на пятьдесят лиг вокруг выпотрошит и бросит гнить на солнце.

— Мы на месте, — сказал Пелла, заставив Фелисин остановиться. — Защитный строй, — приказал он остальным. — Я скоро.

Они стояли у дома Геборика. Света за ставнями было не видно. Дверь была заперта. Презрительно фыркнув, Пелла ударом ноги снёс хлипкое препятствие. Он подтолкнул Фелисин в спину, а затем шагнул следом, в темноту.

— Здесь никого нет, — сказала Фелисин.

Пелла не ответил, продолжая подталкивать её, пока они не оказались у тканой занавески, за которой скрывалась спальня бывшего жреца.

— Отодвинь её, Фелисин.

Она отбросила ткань в сторону и шагнула в крошечную каморку. Следом вошёл Пелла.

Геборик сидел на своей койке, молча глядя на них.

— Я не был уверен, — тихо произнёс Пелла, — хочешь ли ты всё ещё взять её с собой или уже нет.

Бывший жрец крякнул.

— А что ты, Пелла? Мы бы справились…

— Нет. Бери лучше её. Я должен вернуться к капитану — мы подавим этот мятеж, но для тебя время превосходное…

Геборик вздохнул.

— Да, это точно. Фэнеров пятак, Бодэн! Выходи уже из теней. Этот парень нам не страшен.

Пелла вздрогнул, когда массивная фигура вдруг отделилась от драпировки. В полумраке блеснули близко посаженные глаза Бодэна. Он ничего не сказал.

Встряхнувшись, Пелла отступил на шаг, взялся одной рукой за грязную ткань.

— Храни тебя Фэнер, Геборик.

— Спасибо, парень. За всё.

Пелла коротко кивнул и ушёл.

Фелисин хмуро посмотрела на Бодэна.

— Ты мокрый.

Геборик поднялся.

— Всё готово? — спросил он Бодэна.

Великан кивнул.

— Мы что, убегаем? — спросила Фелисин.

— Да.

— Как?

Геборик поморщился.

— Скоро увидишь.

Бодэн подхватил с пола за собой два больших кожаных бурдюка и без всякого усилия бросил один Геборику, который ловко поймал его запястьями. Звук, который издал бурдюк, дал Фелисин понять, что на самом деле это просто запечатанный пузырь с воздухом.

— Мы собираемся плыть через Утопное озеро, — сказала она. — Зачем? Там ведь на другой стороне ничего нет, только отвесная скала.

— Там пещеры, — сказал Геборик. — В них можно пробраться, если уровень воды низко… спроси Бодэна, он там прятался неделю.

— Мы должны взять с собой Бенета, — заявила Фелисин.

— Но, девочка…

— Нет! Вы мне обязаны — вы оба! Вы бы оба уже давно отправились на тот свет, Геборик, если бы не я. Про Бенета. Я его найду, встретимся на берегу озера…

— Нет, — отрезал Бодэн. — Я его найду. — Он подал Фелисин кожаный пузырь.

Она увидела, как великан выскользнул наружу через боковую дверцу, о существовании которой Фелисин даже не догадывалась, затем медленно обернулась к Геборику. Он присел, внимательно рассматривая притороченную к бурдюкам сетку.

— Вы меня и не собирались включать в свой план побега, да, Геборик?

Он поднял глаза и вскинул брови.

— До сегодняшнего дня было похоже на то, будто ты нашла в Черепке свой рай. Я не думал, что ты захочешь бежать.

— Рай? — Это слово почему-то потрясло её. Фелисин села на койку.

Глядя на неё, Геборик пожал плечами.

— При наличии Бенета.

Она смотрела ему в глаза, пока жрец в конце концов не отвёл взгляд; он поднялся с кряхтением и взвесил на руках бурдюк.

— Пора идти, — проворчал он.

— Я теперь немного стою в твоих глазах, верно, Геборик? Да и стоила ли когда-нибудь?

Фелисин из Дома Паранов, чья сестра — адъюнкт Тавор, чей брат служил адъюнкту Лорн. Знатная, избалованная девчонка. Шлюха.

Жрец не ответил и направился к отверстию в задней стене.

С гребня невысокого холма Фелисин наблюдала за бурлившей долиной. Словно волна безумия выплеснулась из городов, из умов мужчин и женщин, и запятнала природный мир. С приближением сумерек, когда они со спутниками приготовились покинуть лагерь для ночного перехода, песок в долине начал дрожать, словно поверхность озера под дождём. Появились жуки — чёрные, размером с большой палец Бодэна — они ползли единым мерцающим приливом, который вскоре захлестнул весь простор пустыни. Тысячи, сотни тысяч насекомых двигались как один, и в этом движении чувствовалась общая цель. Геборик, вечный учёный, ушёл, чтобы выяснить, куда они направляются. Фелисин смотрела, как он шагает по кромке армии насекомых, а после исчезает из виду за следующей грядой.

С тех пор прошло двадцать минут.

Рядом с ней присел на корточки Бодэн, его руки лежали на большом заплечном мешке. Бодэн щурился, вглядываясь в густеющий мрак. Она ощущала его растущее тягостное волнение, но решила, что не станет говорить вслух о причине их общего беспокойства. Временами Фелисин удивлялась представлению Геборика о том, что было значимым, а что нет, и думала, не является ли старик на самом деле обузой.

Отёк спал, теперь она могла видеть и слышать, но более глубокая боль никуда не делась, будто личинки кровного слепня оставили нечто в её плоти, гниение, которое не просто изуродовало её, но оставило след в душе. Яд отравлял её изнутри. Сны были наполнены видениями крови, непрекращающимся, алым потоком, который нёс её, словно разбитый корабль, от рассвета к закату. Со времени их побега из Черепка миновало шесть дней, и где-то в глубине сознания уже шевельнулось радостное ожидание следующего такого сна.

Бодэн заворчал.

Вновь показался Геборик, возвращался он мерной трусцой вдоль края котловины. Приземистый сгорбленный старик был похож на огра, вылезшего из детских сказок, что рассказывают на ночь. Обрубки-культи на месте рук, вот сейчас он подымет их и окажется, что они заканчиваются зубастыми ртами. Сказки, чтобы пугать детей. Я бы могла писать такие. Мне даже воображение не понадобится, хватит того, что я вижу вокруг. Геборик, мой покрытый вепрями огр. Бодэн, с багровым шрамом вместо уха, волосы спутанные и жёсткие, точно звериный мех, сморщенная кожа. Такой парочки не хочешь — испугаешься.

Старик добрался до них, присел на корточки, чтобы надеть заплечный мешок.

— Невероятно, — пробормотал он.

Бодэн снова заворчал:

— А обойти их можно? Я не собираюсь брести по колено в жуках, Геборик.

— Да, конечно, довольно просто. Они просто мигрируют к соседней котловине.

Фелисин фыркнула:

— И ты считаешь, что это невероятно?

— Да, — подтвердил Геборик, ожидая, пока Бодэн подтянет ремни на мешке. — Завтра ночью они двинутся к следующему участку глубокого песка. Понимаешь? Как и мы, они направляются на запад, и тоже доберутся до моря.

— А потом что? — спросил Бодэн. — Поплывут?

— Не имею ни малейшего понятия. Вероятнее всего, повернут обратно и отправятся на восток, к другому берегу.

Бодэн закрепил рюкзак и поднялся.

— Как жук, ползущий по ободку кубка, — сказал он.

Фелисин покосилась на него, она вспомнила свой последний вечер с Бенетом. Тот сидел за столом в таверне Булы и глядел, как мухи ползают по ободку его кружки. Одна из немногих картин, которые она могла воскресить в памяти. Бенет, мой любовник, Мушиный Король на ободке Черепка. Бодэн оставил его гнить, поэтому он не смотрит мне в глаза. Головорезы не умеют врать. Он поплатится за это — рано или поздно.

— Следуйте за мной, — бросил Геборик и двинулся вперёд. Его ноги увязали в песке, и казалось, будто старик идёт на культях, таких же, какими заканчивались его руки. Он всегда выходил в путь бодро, выказывал энергичность, которая казалась Фелисин нарочитой, будто Геборик пытался отрицать то, что был старым, самым слабым из них. Последнюю треть ночи он будет тащиться за ними на расстоянии семи или восьми сотен шагов позади, с опущенной головой, волочить ноги, шатаясь под тяжестью заплечного мешка, сгибаясь почти вдвое.

Похоже, у Бодэна карта была прямо в голове. Неведомый источник информации оказался точным и правдивым. И хотя пустыня представлялась безжизненной, непреодолимой стеной мёртвой земли, здесь можно было найти воду. Наполняемые ручьями озерца среди обнажений каменных пород, скопления жидкой грязи, окружённые следами животных, которых они никогда не видели. Туда можно было запустить руку по локоть, иногда меньше, и найти живительную воду.

Путники несли с собой еды на двенадцать дней, на два больше, чем необходимо для путешествия к побережью. Запас небольшой, но его должно хватить. Несмотря на это, они слабели. Каждую ночь преодолевали всё меньшее расстояние в часы между закатом и восходом солнца. Месяцы, проведённые в Черепке, на работе в душных шахтах, существенно сократили в них некий жизненно важный резерв.

Все знали об этом, но никто не говорил вслух. Теперь их преследовало время — самый терпеливый из слуг Худа, и каждую ночь они отставали всё больше, становились всё ближе к той точке, где воля к жизни уступит место всеобъемлющему спокойствию. Сладостное обетование таится в том, чтобы сдаться, но дабы осознать это, нужно пуститься в путешествие. Духовное путешествие. Нельзя пешком прийти к Худовым Вратам, они просто окажутся перед тобой, когда рассеется туман.

— О чём думаешь, девочка? — спросил Геборик.

Они пересекли два хребта и очутились на иссохшем плоскогорье. Звёзды железными шипами блестели над головой. Луна ещё не взошла.

— Мы живем в густом тумане, — ответила она, — всю жизнь.

Бодэн заворчал:

— Это дурханг говорит.

— Не знал, что ты такой шутник, — окоротил его Геборик.

Бодэн ничего не ответил. Фелисин мысленно улыбнулась. Головорез теперь едва ли два слова произнесёт до конца ночи. Ему не нравится, когда над ним смеются. Это стоит запомнить, пригодится, когда нужно будет в следующий раз его заткнуть.

— Прости меня, Бодэн, — сказал Геборик после недолгого молчания. — Слова Фелисин привели меня в раздражение, и я выместил его на тебе. Более того, мне понравилась твоя шутка, пусть и непреднамеренная.

— Брось, — вздохнула Фелисин. — Этот упрямый мул в конечном счёте выберется из стойла, но сам, заставить его ты не сможешь.

— Что ж, — сказал Геборик, — хоть отёк и сошёл с твоего языка, но яд всё же остался.

Она вздрогнула. Знал бы ты, насколько прав.

Ризаны промчались по-над потрескавшейся поверхностью плоскогорья, единственные спутники беглецов сейчас, когда они оставили жуков позади. Беглецы больше никого не видели с тех пор, как пересекли Утопное озеро в ночь досийского восстания. Побег не вызвал ни малейшей реакции: не было маниакального преследования и громких сигналов тревоги. Для Фелисин всё это сделало драму той ночи ничтожной. При всей важности, беглецы были лишь песчинками в буре бо́льшей, чем сами могли осознать. Эта мысль ей понравилась.

Но имелись и причины для беспокойства. Если восстание перекинется на материк, беглецы дойдут до побережья, только чтобы умереть в ожидании корабля, который никогда не прибудет.

Они добрались до низкого иззубренного кряжа голых скал, который в свете звёзд отливал серебром и походил на позвоночник громадного змея. За ним раскинулась волнообразная ширь песка. Что-то вздымалось из дюн шагах в пятидесяти впереди, угловатое, словно упавшее дерево или мраморная колонна, хотя, когда путники подошли ближе, они разглядели нечто перекошенное, искривлённое.

Унылый ветер шуршал песком, извиваясь, как укушенный пауком танцор. Песчинки поглаживали икры ног. Покосившаяся колонна или что это там было оказалась дальше, чем казалось Фелисин. Когда новое ощущение пространства сформировалось у неё в голове, Фелисин с шипением выдохнула сквозь зубы.

— О да, — прошептал в ответ Геборик.

Нет, не в пятидесяти шагах, похоже, в пятистах, смазанная ветром поверхность показала им своё непостоянство. Долина не была ровным отрезком плоскогорья. Поднимаясь и опускаясь, земля волнами расходилась от этого объекта. От такого зрелища у неё закружилась голова.

К тому времени, как они достигли монолита, серп луны взошёл над южным горизонтом. В молчаливом согласии Бодэн и Геборик сбросили дорожные мешки. Головорез тут же уселся и оперся о свой, более не обращая внимания на безмолвное сооружение, возвышавшееся над ним.

Геборик достал фонарь и коробку с огнивом из рюкзака, подул на выложенные угли, после поджёг вощёный фитиль, который прежде использовал, чтобы засветить фонарь. Фелисин не дала себе труда помочь, увлечённо наблюдая, как он справляется с задачей — невероятно проворно, вопреки его неуклюжим, покрытым шрамами культям.

Просунув предплечье под ручку фонаря, старик поднялся и приблизился к тёмному монолиту.

Пятьдесят человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его основание. Изгиб находился на уровне в семь-восемь ростов — около трёх пятых от общей высоты. Камень выглядел покоробленным и отполированным одновременно, тёмно-серым в бесцветном свете луны.

Геборик подошел к монолиту. В свете фонаря камень оказался зелёным. Фелисин смотрела, как запрокидывается голова историка, когда тот разглядывал монолит. Потом сделал шаг вперёд и прижал культю к поверхности. Мгновением позже он сделал шаг назад.

Рядом послышался плеск воды — это Бодэн пил из бурдюка. Фелисин протянула руку, и через мгновение он передал бурдюк ей. Заскрипел песок: вернулся Геборик. Бывший жрец присел на корточки.

Фелисин предложила ему бурдюк. Старик отрицательно покачал головой, жабье лицо исказила обеспокоенная гримаса.

— Самая большая колонна, которую ты когда-либо видел, Геборик? — спросила Фелисин. — В Арэне есть колонна… говорят… высотой как двадцать человек, вырезанная в виде спирали снизу доверху. Однажды Бенет описывал её мне.

— Видел я её, — проворчал Бодэн. — Не такая широкая, но, наверно, выше. Из чего сделана эта, жрец?

— Нефрит.

Бодэн флегматично хмыкнул, но Фелисин заметила, как слегка распахнулись его глаза.

— Ну, видывал я и выше. Видывал и шире…

— Умолкни, Бодэн, — буркнул Геборик, обхватывая себя руками. Он уставился на громилу из-под кустистых бровей. — Эта штука там — не колонна, — прохрипел старик. — Это палец.

Прибой накатывался на рифы в четверти мили от берега, буруны слегка мерцали, словно призрачная лента под затянутым тучами небом. До рассвета оставался ещё час. Фелисин стояла на поросшем травой обрыве, под которым раскинулась белёсая песчаная отмель. Минуты тянулись, а она всё стояла, чуть пошатываясь от головокружения.

Никакого корабля или лодки не было видно, никаких признаков того, что живой человек вообще ступал по этому отрезку берега. Плавник и груды мёртвых водорослей обозначали полосу прилива. Повсюду копошились песчаные крабы.

— Что ж, — раздался рядом голос Геборика, — по крайней мере, наедимся. Если они, конечно, съедобные. И существует лишь один способ это выяснить.

Она смотрела, как старик извлёк из сумки кусок мешковины, а затем начал спускаться к берегу.

— Только берегись клешней, — бросила Фелисин ему вслед. — Ты же не хочешь остаться без пальца, верно?

Бывший жрец расхохотался и продолжал спускаться. Фелисин видела, где он, только благодаря одежде. Его кожа теперь стала совершенно чёрной, белые полоски едва можно было различить даже при дневном свете. Эти — видимые — изменения шли в ногу с другими, менее заметными.

— Ты уже не сможешь сделать ему больно, — заметил Бодэн, присевший рядом с другим мешком, — что бы ни говорила.

— Тогда и молчать никакого смысла нет, — ответила Фелисин.

Воды у них осталось на день, может, два. Тучи над проливом обещали дождь, но Фелисин знала, что это ложное обещание — спасение ждёт других. Она снова огляделась. Здесь и останутся лежать наши кости, пригорками и складками на песке. А затем и эти следы исчезнут. Мы добрались до моря, но здесь нас ждёт лишь Худ — больше никто. Странствие не только духа, но и плоти. Я рада, что оба подошли к концу.

Бодэн уже поставил палатки, а теперь собирал дрова для костра. Вернулся Геборик, сжимая между культями мешковину.

— От этого мы либо умрём, либо очень захотим пить — не знаю даже, что хуже.

Последний источник пресной воды остался в одиннадцати часах позади — влажная прогалина в небольшом углублении. Им пришлось выкопать яму в сажень глубиной, чтобы добраться до солоноватой воды с привкусом железа, пить её было почти невозможно.

— Всё ещё веришь, что Дукер где-то там — плавает туда-сюда уже… сколько? Пять дней?

Геборик присел на пятки и положил свёрток на землю.

— Он же ничего не публиковал уже много лет, чем ему ещё заниматься в свободное время?

— Думаешь, вздор — пристойный способ встретить Худа?

— Я и не знал, что существует «пристойный» способ, девочка. Даже если бы я был уверен, что смерть придёт — а я в этом не уверен, по крайней мере, не в ближайшем будущем — что ж, каждый из нас волен встречать её по-своему. В конце концов, даже сами жрецы Худа спорят о том, как именно следует приветствовать этого бога.

— Если бы я знала, что нарвусь на лекцию, держала бы рот на замке.

— Быть подростком иногда невыносимо тяжело, да?

Увидев её гримасу, он радостно рассмеялся.

Самые любимые шутки Геборика — непреднамеренные. Насмешка — лишь патина ненависти, и всякий смех — злой. У неё не было сил продолжать перепалку. Но последним тебе не смеяться, Геборик. Скоро ты это поймёшь. И ты, и Бодэн тоже.

Крабов испекли на углях. Животные пытались выбраться из жара, так что пришлось заталкивать их обратно палочками, пока они не прекратили отчаянную борьбу. Белое мясо оказалось потрясающим на вкус, но солоноватым. Роскошное пиршество и бесконечный запас яств, которые могут оказаться смертоносными.

Бодэн взялся собирать плавник, чтобы развести на берегу большой костёр — самодельный маяк на ночь. Пока же солнце поднималось над восточным горизонтом, а Бодэн навалил в костёр влажных водорослей и с удовлетворением посмотрел на столб густого белого дыма, который поднялся в воздух.

— Ты этим весь день собираешься заниматься? — спросила Фелисин. А как же сон? Ты мне нужен спящим, Бодэн.

— Время от времени, — ответил тот.

— Не вижу смысла, если тучи придвинутся.

— Ну, они ведь пока не придвинулись, верно? Если уж на то пошло, они скорее откатятся обратно к материку.

Фелисин смотрела, как он возится с костром. Она вдруг заметила, что Бодэн утратил экономную точность движений: в них появилась неловкость, выдававшая крайнюю усталость, слабость, которая проступила, когда они добрались до побережья. Теперь беглецы утратили всякую власть над своей судьбой. Бодэн верил в Бодэна и больше ни в кого. А теперь, как и мы, он зависит от других. И может, всё было напрасно. Может, стоило рискнуть и пойти в Досин-Пали.

Крабовое мясо начало делать своё дело. Фелисин стали посещать отчаянные приступы жажды, за ними последовали острые колики в желудке, который давно уже отвык от сытости.

Геборик спрятался в своей палатке, он явно испытывал те же самые симптомы.

Фелисин ничего не делала следующие двадцать минут, только впивалась пальцами в песок от боли, смотрела на Бодэна и страстно желала ему таких же страданий. Но если тот и мучился, то ничем этого не выдавал. Фелисин стала его бояться ещё больше.

Колики прошли — но не жажда. Тучи над заливом отступили, солнце принесло с собой жару. Бодэн бросил последнюю охапку водорослей в костёр и направился к палатке.

— Иди в мою, — сказала Фелисин.

Он резко обернулся и подозрительно прищурился.

— Я к тебе скоро присоединюсь.

Бодэн продолжал пристально на неё смотреть.

— А почему нет? — резко бросила Фелисин. — Какое у нас ещё спасение? Если ты не дал обет… — Он вздрогнул — почти незаметно. Фелисин продолжала: — …какому-нибудь презирающему секс Взошедшему. Кто бы это мог быть? Худ? Вот это был бы сюрприз! Но когда занимаешься любовью, всегда приходит маленькая смерть…

— Так ты это называешь? — пробормотал Бодэн. — Заниматься любовью? — Она пожала плечами. — Я не служу ни одному богу.

— Ты это уже говорил. Но ты ведь никогда мной не пользовался, Бодэн. Предпочитаешь мужчин? Мальчиков? Положи меня на живот и не заметишь разницы.

Бодэн выпрямился, не сводя с неё глаз. По его лицу ничего нельзя было прочесть. Затем пошёл к палатке. К палатке Фелисин.

Она улыбнулась про себя, подождала сотню ударов сердца, а затем присоединилась к нему.

Его руки касались её тела неуклюже, словно великан старался быть нежным, да сам не знал как. На то, чтобы избавиться от лохмотьев, служивших одеждой обоим, потребовались считаные мгновения. Бодэн потянул её вниз, и вот Фелисин уже лежала на спине, глядя в его грубое, заросшее бородой лицо, глаза — по-прежнему холодные и бездонные, а его руки сжали её груди, сдвинули их вместе.

Стоило ему оказаться внутри её, вся выдержка испарилась. Бодэн почти перестал быть человеком, превратился в животное. Он был груб, но совсем не так груб, как Бенет или бо́льшая часть Бенетовых подручных.

Он быстро кончил и навалился на неё всем весом, тяжело и хрипло дыша в ухо. Фелисин даже не попыталась его подвинуть; все её чувства были сосредоточены на его дыхании, на том, как расслаблялись мускулы, когда Бодэна сморил сон. Она не ожидала, что он отключится так быстро, не предвидела такой откровенной беспомощности.

Рука Фелисин скользнула в песок рядом с одеялом и нащупала рукоятку кинжала. Усилием воли Фелисин заставила себя дышать ровно, хотя ничего не могла поделать с бешено бьющимся сердцем. Он спал. Не шелохнулся.

Она вытащила клинок из песка, перехватила так, чтобы лезвие было направлено внутрь. Глубоко вдохнула и задержала дыхание.

Его рука перехватила запястье Фелисин в самом начале удара. Одним текучим движением он поднялся и вывернул ей руку так, что Фелисин вынуждена была перекатиться на живот. Придавил её своим весом.

Бодэн сдавливал запястье, пока кинжал не выпал у неё из пальцев.

— Думаешь, я свои вещи не проверяю, девочка? — прошептал он. — Думаешь, ты для меня загадка? Кому ещё пришло бы в голову украсть один из моих горлотыков?

— Ты бросил Бенета на верную смерть. — Она не могла видеть лица Бодэна, но сама этому обрадовалась, когда он ответил.

— Нет, девочка. Я этого ублюдка сам прикончил. Шею свернул, как тростинку. Он заслужил больше боли, смерти помедленнее, но на это у меня не было времени. Снисхождения он не заслужил, но всё же его получил.

— Да кто ты такой?

— Никогда не имел ни мужчину, ни мальчишку. Но притворюсь. Я хорошо умею притворяться.

— Я закричу…

— Геборик спит так, что его хоть тряси — не разбудишь. Видит сны. Мечется. Я ему пощёчину отвесил, но он всё равно не проснулся. Так что кричи. Что такое крик, по сути? Криком ты даёшь выход своему негодованию, возмущению. Не думал, что ты ещё способна на возмущение, Фелисин.

Она почувствовала, как по телу растекается безнадёжность. Просто ещё чуть-чуть того же самого. Я смогу это пережить. Смогу даже получать удовольствие. Если постараюсь.

Бодэн вдруг поднялся с неё. Фелисин резко перевернулась на спину и посмотрела на него. Бодэн подобрал свой кинжал и отодвинулся к выходу. Улыбнулся.

— Прости, если разочаровал, но я нынче не в настроении.

— Тогда зачем…

— Чтобы проверить, что ты всё ещё то, чем была. — Вывод он не озвучил. — Лучше поспи, девочка.

Оставшись в одиночестве, Фелисин свернулась клубочком на подстилке. Всё тело наполнило онемение. Чтобы проверить, что ты всё ещё… да, по-прежнему. Бодэн знал с самого начала. Просто хотел тебе показать это, девочка. Ты-то думала, будто используешь его, а он использовал тебя. Он знал, что́ ты задумала. Подумай об этом. Хорошенько подумай.

…Выехали ночью, под сияющими звёздами. Один из разбойников остался в лагере с волами и прочей добычей, так что с Каламом отправились шестеро. У каждого за плечом был лук с двойным изгибом, но стрел явно не хватало — ни в одном колчане убийца не заметил больше трёх, да и те — с сильно истрёпанным оперением. Толку от них — только если стрелять с близкого расстояния.

Борду, главарь разбойников, сказал Каламу, что всего малазанских беженцев пятеро — один солдат, две женщины и два маленьких мальчика. Он был уверен, что солдата ранили во время первого боя, поэтому Борду не ожидал особого сопротивления. Сначала надо убить мужчину.

— А потом поиграем с женщинами и мальчиками… Может, ты тогда передумаешь, мекрал.

Калам в ответ только хмыкнул. Таких людей он знал. Храбрились они, только пока числом превосходили жертв, а доблестью полагали возможность задавить и запугать беспомощных жертв. Таких созданий в мире было полно, и когда в стране началась война, для них наступило раздолье. Такова жестокая тень всякой благородной борьбы. По-эрлийски их называли «э’птарх ле’джебран» — «стервятники насилия».

Впереди иссохшая кожа прерии растрескалась. Сутулые гранитные глыбы поднимались над травой на склонах нескольких невысоких холмов. Слабый свет костра освещал одну из таких скал. Калам покачал головой. Подобная беспечность во враждебной стране недостойна солдата.

Борду поднял руку и остановил небольшой отряд примерно в полусотне шагов от гранитной глыбы.

— Отводите глаза от огня, — прошептал он остальным. — Пусть лучше эти дурни будут слепы в темноте, а не мы. Теперь — расходимся. Мы с мекралом зайдём с другой стороны. Дайте нам пятьдесят вздохов, затем нападайте.

Калам прищурился, глядя на главаря. Зайдёшь с другой стороны, рискуешь поймать стрелу-другую от остальных разбойников во время боя. Опять солдатский розыгрыш, ясно. Калам ничего не сказал и поехал бок о бок с Борду.

— Твои люди хорошо стреляют из луков? — поинтересовался убийца через несколько минут.

— Жалят, как гадюки, мекрал.

— И с такого же расстояния, — пробормотал Калам.

— Они не промахнутся.

— Не сомневаюсь.

— Боишься, мекрал? Ты — такой здоровый, опасный. И ясно как день, что воин. Я удивлён.

— Сейчас ещё больше удивишься, — сказал Калам и резко провёл клинком по горлу Борду.

Хлынула кровь. Главарь забулькал и повалился назад в седле, так что рана на шее жутко хлюпнула.

Убийца спрятал нож. Подъехал ближе вовремя, чтобы подхватить тело, выровнять его в седле и удержать одной рукой за спину.

— Проедем ещё немного вместе, — проговорил Калам. — И да сдерут Семь Святых шкуру с твоей неверной души.

Как, несомненно, сдерут и с моей в свой срок.

Впереди показался дрожащий огонь костра. Крики вдалеке ознаменовали нападение. Копыта коней застучали по твёрдой земле. Калам пустил жеребца лёгким галопом. Конь Борду не отставал, тело главаря болталось из стороны в сторону, голова свалилась набок, так что ухо прижалось к плечу.

Они добрались до склона холма — с этой стороны он был пологий, взобраться по нему было легче. Калам уже видел нападавших: разбойники въехали в круг света, стрелы полетели в укрытые одеялами фигуры у огня.

По звуку Калам мгновенно понял, что тел под одеялами нет. Солдат оказался толковый — устроил западню. Убийца ухмыльнулся. Он толкнул тело Борду на переднюю луку седла и сильно шлёпнул коня по крупу. Тот помчался к свету.

Убийца быстро остановил своего жеребца и скользнул на землю, оставаясь в темноте за пределами светового круга, а затем беззвучно двинулся вперёд.

Послышался звонкий щелчок арбалета. Один из разбойников вылетел из седла и рухнул на землю. Остальные натянули поводья, они явно растерялись. Что-то похожее на маленький мешочек полетело к костру и упало прямо в огонь, выбросив сноп искр. В следующий миг ночь осветил каскад языков пламени, так что чётко выступили силуэты четверых разбойников. Из темноты снова разрядили арбалет, затем другой. Два разбойника вскрикнули, каждый изогнулся, пытаясь дотянуться до стрелы в спине. Затем они застонали и обмякли, а лишившиеся всадников лошади испуганно пошли по кругу.

Калама вспышка не осветила, но глаза уже ничего не различали во тьме. Тихо ругаясь, он двинулся вперёд, сжимая в правой руке длинный нож, а в левой — обоюдоострый кинжал.

Убийца услышал стук копыт из темноты. Оба разбойника развернули лошадей, чтобы встретить нападавшего. На свет выскочил конь и остановился. В седле никого не было.

Яркое пламя в костре начало угасать.

Нервы Калама вдруг словно зазвенели, он остановился и пригнулся. Конь без всадника бесцельно подошёл к разбойникам справа и вскоре оказался рядом с одним из нападавших. Текучим, изящным движением на его спину взлетела фигура — женщина, которая всё это время пряталась сбоку, держась за одно стремя. Она тут же с размаху ударила ближайшего разбойника мясницким тесаком. Тяжёлое лезвие вошло ему в шею и застряло между позвонками.

Женщина обеими ногами стояла на седле. Разбойник ещё только падал на землю, а она уже переступила на его лошадь, выхватила сулицу из седельного чехла и ударила ею, как копьём, второго противника.

Тот прошипел проклятье, но отреагировал по военной науке. Вместо того, чтобы откинуться назад в безнадёжной попытке уклониться от острого наконечника, он вонзил каблуки в бока лошади и пригнулся так, чтобы сулица прошла мимо. Его лошадь грудью врезалась в бок коня. Женщина вскрикнула, потеряла равновесие и тяжело упала на землю.

Разбойник спрыгнул с седла, обнажая тальвар.

Кинжал Калама вошёл ему в горло в трёх шагах от ошеломлённой женщины. Брызгая от ярости слюной, разбойник вцепился обеими руками в шею и упал на колени. Калам подошёл вплотную, чтобы добить его.

— Ни с места! — прошипел голос у него за спиной. — На тебя нацелен арбалет. Бросай свою ковырялку. Живо!

Убийца пожал плечами и позволил оружию выпасть из руки.

— Я из Второй армии, — сказал он. — Воинство Однорукого…

— В полутора тысячах лиг отсюда.

Женщина, которой от падения явно вышибло воздух из лёгких, начала приходить в себя. Она встала на четвереньки, длинные чёрные волосы прикрыли лицо.

Последний разбойник наконец умер, испустив тихий булькающий стон.

— Ты местный, из Семи Городов, — проговорил голос за спиной у Калама.

— Да, но и солдат Империи. Слушай, ну, подумай: я ехал с другой стороны, с главарём разбойников. Он был мёртв прежде, чем конь вынес его к вашему костру.

— А почему солдат носит телабу, а не форму, и едет в одиночку? Дезертир — а это смертный приговор.

Калам раздражённо зашипел.

— А ты сам явно решил защищать семью, а не роту, к которой приписан. По военному закону Империи это считается дезертирством, солдат. — В этот момент малазанец вошёл в поле зрения убийцы, продолжая направлять на него арбалет.

Мужчина едва держался на ногах. Невысокий, полный, в изорванной форме роты охранения — светло-серый кожаный колет, тёмно-серый нарамник. Его лицо и руки покрывала сеть царапин. Глубокая рана зияла на щетинистом подбородке, а затенявший глаза шлем был помят. Пряжка на плаще указывала на чин капитана. Глаза убийцы удивлённо распахнулись.

— Хотя капитан-дезертир — это редкое явление…

— Он не дезертир, — сказала женщина, которая уже полностью оправилась и начала перебирать оружие мёртвых разбойников. Она подобрала лёгкий тальвар и, сделав несколько взмахов, проверила, насколько он сбалансирован. В свете костра Калам разглядел, что она привлекательная, среднего сложения, с пробивающейся в волосах сединой. Глаза у неё были пронзительно-серые. Женщина подобрала железный обруч-ножны и прицепила к поясу.

— Мы выступили из Орбала, — проговорил капитан, и в его голосе явно звучала боль. — Вся рота, и под нашей защитой — беженцы, наши семьи. Напоролись прямо на Худову армию во время марша на юг.

— Только мы остались, — сказала женщина, оборачиваясь, чтобы указать во тьму. Другая женщина — очень похожая на неё, но моложе, тоньше — и двое детей боязливо вышли на свет, а затем столпились за плечом капитана.

Тот продолжал направлять на Калама подрагивающий арбалет.

— Сэльва, моя жена, — сказал он, указывая на женщину рядом. — А это — наши дети. И сестра Сэльвы, Минала. Это про нас. Теперь говори о себе.

— Капрал Калам, Девятый взвод… «Мостожоги». Теперь понимаете, почему я не в форме, капитан.

Малазанец усмехнулся.

— Вас объявили вне закона. Так отчего же ты не с Дуджеком? Если только не вернулся на родину, чтобы поддержать Вихрь.

— Это твой конь? — спросила Минала.

Убийца обернулся и увидел, что его жеребец спокойно подошёл к лагерю.

— Да.

— Знаешь толк в лошадях, — заметила она.

— Он мне обошёлся в целое приданое. Я решил: если уж такой дорогой, значит, наверное, хороший. Это всё, что я знаю о лошадях.

— Ты нам до сих пор не объяснил, зачем явился сюда, — пробормотал капитан, но Калам заметил, что тот уже начал расслабляться.

— Почуял, как в воздухе запахло бунтом, — ответил убийца. — Империя принесла мир в Семь Городов. Ша’ик хочет вернуть старые дни — тираны, войны на границах, резня. Я еду в Арэн. Там высадятся карательные отряды — и если повезёт, я к ним пристроюсь, может, в качестве проводника.

— Тогда поедешь с нами, капрал, — сказал малазанец. — Если ты и вправду «мостожог», то знаешь солдатское ремесло. Покажи мне его по дороге в Арэн, и я позабочусь, чтобы тебя без особого шума приняли обратно в ряды армии Империи.

Калам кивнул.

— Можно теперь оружие подобрать, капитан?

— Можно.

Убийца присел, потянулся к своему длинному ножу и замер.

— Только одно, капитан…

Малазанец уже бессильно опёрся на плечо жены. Он посмотрел на Калама мутными глазами.

— Что?

— Лучше мне изменить имя… в бумагах, официально. Не хотелось бы попасть на виселицу в Арэне, если меня узнают. Спору нет, «Калам» не самое редкое имя, но всегда есть шанс, что кто-то сообразит…

— Так ты тот самый Калам? Говоришь, Девятый взвод, да? Худов дух! — Если капитан и собирался ещё что-то сказать, то не успел. Колени у него подломились, жена с тихим всхлипом уложила малазанца на землю, а затем посмотрела перепуганными глазами на сестру и на Калама.

— Расслабься, девочка, — сказал убийца, выпрямляясь. — Я снова в армии.

Два мальчика — одному на вид было лет семь, другому четыре — с преувеличенной осторожностью подошли к потерявшему сознание капитану и его жене. Женщина заметила их и раскинула руки. Оба бросились в её объятья.

— Его затоптали, — объяснила Минала. — Один из разбойников тащил его за своим конём. Шестьдесят шагов, прежде чем он перерезал верёвку.

Женщины в гарнизоне были либо шлюхами, либо жёнами — по поводу Миналы сомнений не возникало.

— Твой муж тоже был в этой роте?

— Он ею командовал. Но он умер.

Таким тоном Минала могла бы говорить о погоде. Калам почувствовал в этой женщине железный самоконтроль.

— А капитан — твой зять?

— Его зовут Кенеб. Мою сестру Сэльву ты уже знаешь. Старшего мальчика зовут Кесен, младшего — Ванеб.

— Ты из Квона?

— Давно уехали.

Болтать не любит. Убийца покосился на Кенеба.

— Жить будет?

— Не знаю. У него голова кружится. Теряет сознание.

— Перекошенное лицо, невнятная речь?

— Нет.

Калам подошёл к своему коню и собрал поводья.

— Куда это ты? — резко спросила Минала.

— Там один разбойник стережёт еду, воду и скот. Нам это всё нужно. Значит, вместе и пойдём.

Калам начал возражать, но Минала подняла руку.

— Подумай, капрал! У нас есть кони разбойников. Все мы сможем ехать верхом. Мальчики научились сидеть в седле прежде, чем ходить. А кто нас защитит, когда тебя не будет? Что случится, если тебя ранит этот последний разбойник? — Она развернулась к сестре. — Кенеба положим на седло, Сэльва. Договорились?

Та кивнула.

Убийца вздохнул.

— Только разбойника предоставьте мне.

— Хорошо. Судя по реакции Кенеба, ты нажил себе определённую славу.

— Дурную или добрую?

— Думаю, это он расскажет, когда очнётся.

Надеюсь, что нет. Чем меньше они обо мне знают, тем лучше.

Кто-то потряс его за плечо. Историк открыл глаза. Он уснул прямо в кресле. Его укрыли одеялом, виканским, дурно пахнущим и подозрительно грязным. Перед ним стоял молодой капрал.

— Сэр? Вам приказано вставать.

Все кости ныли. Дукер поморщился.

— Как тебя зовут, капрал?

— Лист, сэр. Пятая рота.

Ах да. Тот, который раз за разом умирал во время учений.

Только теперь историк обратил внимание на многослойный рёв снаружи. Он сел.

— Худов дух! Там что, битва?

Капрал Лист пожал плечами.

— Нет ещё. Погонщики и скот. Переправляются. На другой стороне были стычки — подошла армия Гурана. Но мы держимся.

Дукер отбросил одеяло и поднялся. Лист протянул ему мятую жестяную кружку.

— Осторожно, сэр, горячо.

Историк уставился на тёмно-коричневую жидкость.

— Что это?

— Не могу знать. Что-то виканское.

Дукер пригубил и скривился от обжигающего, горького вкуса.

— Где Колтейн? Я ему кое-что забыл рассказать вчера.

— Уехал с Вороньим кланом.

— Который час?

— Почти рассвет.

Почти рассвет, а скот только начал переправляться? Дукер почувствовал прилив бодрости, снова посмотрел на напиток и пригубил снова.

— Это какое-то варево Сормо? У меня от него нервы только что не звенят.

— Мне его передала какая-то старуха, сэр. Вы готовы?

— Тебя ко мне приставили, Лист?

— Так точно.

— Тогда первое задание, капрал. Укажи мне путь к отхожему месту.

Они вышли в хаос снаружи. Скот покрывал весь островок, огромная масса горбов медленно двигалась вперёд под крики погонщиков. Другой берег Секалы скрылся в туче пыли, которая уже начала клубиться над рекой.

— Сюда, сэр. — Лист указал на траншею за домом.

— Хватит уже мне «сэркать», — проговорил Дукер, когда они направились к выгребной яме. — И найди мне вестового. Солдатам на той стороне грозит большая опасность.

— Сэр?

Дукер остановился у края выгребной траншеи. Приподнял край телабы и замер.

— Тут кровь в яме.

— Так точно. А что на той стороне реки, сэр?

— Это мне титтанцы рассказали, — объяснил историк, опорожняя мочевой пузырь. — Семаки пришли на юг. Думаю, они встанут на сторону гуранцев. У этого племени есть чародеи, а их воинов боятся сами титтанцы, так что, думается, ребята неприятные. Хотел об этом вчера сказать да забыл.

В этот момент мимо дома проезжал отряд всадников. Капрал Лист бросился обратно, чтобы перехватить их.

Дукер закончил и догнал своего помощника. Замедлил шаг. Штандарт отряда он узнал с первого взгляда. Лист тихо передавал сообщение командиру. Историк отбросил сомнения и подошёл.

— Барья Сэтрал.

Командир Красных Клинков окинул Дукера холодным взглядом. Рядом глухо заворчал его брат Мескер.

— Похоже, удача тебя не покинула, — сказал историк.

— А твоя — тебя, — пророкотал Барья. — Но не беловолосого мага. Печально. Я надеялся украсить его шкурой наше знамя. Вести про семаков — от тебя?

— От титтанцев.

Мескер лающе расхохотался и ухмыльнулся.

— Сидел у них в шатрах по пути сюда? — Он обернулся к брату. — Это ложь.

Дукер вздохнул:

— И какой в ней смысл?

— Мы скачем на помощь передовым частям Седьмой, — сказал Барья. — Передадим твоё предупреждение.

— Это ловушка…

— Заткнись, брат, — окоротил его Барья, не сводя глаз с Дукера. — Предупреждение и есть. Если подойдут семаки, мы будем готовы. Если нет, значит, весть неправдивая. Ничего не теряем.

— Спасибо, командир, — сказал Дукер. — Мы на одной стороне, в конце концов.

— Лучше поздно, чем никогда, — проворчал Барья. В его пропитанной маслом бороде мелькнул намёк на улыбку. — Историк. — Он поднял затянутый в перчатку кулак и разжал его. По этому знаку Красные Клинки лёгким галопом поскакали к броду, один только Мескер задержался, чтобы бросить мрачный взгляд на Дукера.

Бледный рассвет осветил край долины. Над Секалой непроглядная туча пыли шевельнулась под лёгким ветром, опустилась к самому броду и зависла там. Весь брод был плотно укрыт пылью. Дукер хмыкнул.

— Отличный штрих.

— Это Сормо, — сказал капрал Лист. — Говорят, он пробудил духов земли и неба. От векового сна, потому что даже пустынные племена уже оставили эти обряды. Иногда их можно… почуять.

Историк покосился на юношу.

— Почуять?

— Будто перевернул большой камень. Запах поднимается. Холодный, пыльный. — Он пожал плечами. — Такой.

Дукер вдруг увидел в Листе мальчишку — всего на несколько лет младше, чем сейчас. Камни переворачивать. Исследовать целую вселенную. Жить в коконе, полном мира и покоя. Историк улыбнулся.

— Знаю такой запах, Лист. Скажи, эти духи — насколько они сильны?

— Сормо говорит, они довольны. Хотят поиграть.

— Игры духов — кошмар для людей. Что ж, будем надеяться, что к играм своим они подходят серьёзно.

Море беженцев, как заметил Дукер, продолживший оглядывать брод, оттеснили с островка на другую сторону дороги, к южному склону и болотистой пойме у излучины. Места для такой массы людей не хватало, он увидел, что толпа уже вскарабкалась на холмы с края долины. Другие оказались в реке и медленно двигались в воде.

— Кто занимается беженцами?

— Люди из Вороньего клана. Колтейн поручил их своим виканцам — беженцы их боятся не меньше, чем Апокалипсиса.

И виканцев не подкупят.

— Смотрите, сэр! — Лист указал куда-то на восток.

В лагерях врагов, между которыми Дукер проехал прошлой ночью, началось движение. Пехота Сиалка и Хиссара расположилась справа, хиссарские конные копейщики — на левом фланге, а титтанские всадники заняли центр. Две группы кавалерии устремились к укреплениям клана Куницы. Им навстречу выехали виканские конники — лучники в сопровождении копейщиков. Но это была ложная атака, хиссарцы и титтанцы откатились на запад до того, как завязался бой. Однако командиры повстанцев перестарались, виканские лучники успели выехать на подходящее расстояние. В воздух прянули стрелы. Кони и всадники повалились на землю.

Затем пришёл черёд виканских копейщиков, они рванулись вперёд и быстро заставили врагов отступить на прежние позиции. Дукер поражённо наблюдал за тем, как копейщики остановились, некоторые из них спешились под прикрытие лучников. Раненых врагов добили, скальпы и амуницию забрали. Появились верёвки. Через несколько минут, виканцы поехали обратно к укреплениям, волоча за собой конские туши и гоня впереди нескольких раненых коней, которых удалось собрать.

— Виканцы сами себе добывают пропитание, — сказал Лист. — Шкуры тоже пойдут в дело. И кости, и хвосты, и гривы, и зубы, и…

— Я понял, — перебил его Дукер.

Вражеская пехота продолжала неторопливо наступать. Хиссарские и титтанские всадники оправились и снова начали приближаться — теперь уже медленнее и осторожнее.

— На острове есть старая стена, — сказал Лист. — Можем на неё забраться и получим хороший обзор обоих берегов. Если вы не против того, чтобы идти по спинам скота, конечно. Это не так трудно, как кажется, нужно просто не останавливаться.

Дукер приподнял бровь.

— Честно, сэр.

— Ладно, капрал. Веди.

Они двинулись по извилистой дороге к броду. Через старую излучину навели мост из деревянных досок на новых сваях, которые установили сапёры Седьмой. Этот путь предназначался для движения вестовых, но, как и повсюду, тут царил хаос. Дукер постарался держаться ближе к капралу, который извивался и размахивал руками, пытаясь выбраться на мост. За досками горбился остров и волновалась тысячеглавая масса скота.

— Откуда стадо? — спросил историк, когда они выбрались на мост.

— Скупили, по большей части, — ответил Лист. — Колтейн и его кланы заявили права на землю вокруг Хиссара и стали покупать скот: лошадей, волов, мулов, коз, — да вообще почти всё на четырёх ногах.

— Когда это началось?

— Да, считайте, со дня прибытия, — ответил капрал. — Когда грянул мятеж, бо́льшая часть клана Дурного Пса была со стадами — титтанцы хотели угнать скот, а получили вместо этого по носу.

Когда они приблизились к стаду, рёв стал оглушительным — крики погонщиков, лай собак — мускулистых полудиких зверей, которых разводили на Виканских равнинах, — мычание коров и немолчный грохот широких копыт. В укрывшей реку туче пыли было невозможно что-либо различить.

Дукер недоверчиво покосился на массу животных.

— Как-то не нравится мне твоя идея, капрал, — животные нервничают. Нас за секунду в лепёшку растопчут.

Их внимание привлёк раздавшийся позади крик. К спутникам скакала виканская девочка.

— Бездна, — сказал Лист.

Что-то в его голосе заставило Дукера обернуться. Под шлемом лицо юноши было бледным.

Девочка — на вид не больше девяти-десяти лет — остановила коня рядом с ними. Темнокожая, чёрные влажные глаза, волосы острижены очень коротко. Историк вспомнил, что видел её вчера среди подопечных Сормо.

— Вы хотите забраться на стену, чтобы осмотреться, — сказала она. — Я очищу вам дорогу.

Лист кивнул.

— На другой стороне — аспектированная магия, — сказала она, глядя на Дукера. — Путь одинокого бога, ни д’иверсов, ни одиночников. Племенного бога.

— Семаки, — сказал историк. — Красные Клинки везут эту весть. — Он замолчал, понял значение её слов, важность её присутствия на вчерашнем сборе. Одна из перерождённых колдуний. Сормо ведёт клан детей, в которых — сила нескольких жизней.

— И я встречу их. Дух земли старше любого бога. — Она объехала мужчин, а затем пронзительно закричала. Среди скота начал образовываться проход, животные жались в стороны и мычали от страха.

Бездна поехала по этому коридору. Вскоре за ней поспешили Лист и Дукер — бегом, чтобы не отставать. Как только они ступили на тропу, оба почувствовали, как дрожит под ногами земля — не глубоким отзвуком бессчётных копыт, а чем-то более напряжённым, мускулистым. Будто шагаем по спине огромного змея… земля пробудилась и жаждет показать свою силу.

В пятидесяти шагах впереди замаячила старая, увитая плющом стена. Приземистая и толстая, она явно была когда-то частью старинных укреплений и достигала в высоту человеческого роста. Тропа, которую создала Бездна, касалась её, а затем уходила вниз, к реке.

Девочка, не оглядываясь, поскакала дальше. В тот же миг Лист с Дукером добрались до каменной кладки и взобрались на неровную, но широкую вершину стены.

— Посмотрите на юг! — воскликнул Лист.

Над гребнем холмов за волнующимся морем беженцев поднималось золотистое марево пыли.

— Колтейн и его Воро́ны сражаются, — проговорил Лист.

Дукер кивнул.

— По другую сторону холмов ведь деревенька, да?

— Так точно. Называется Л’энбарл. Стычка, похоже, случилась на дороге, которая ведёт оттуда к броду. Мы не видели кавалерию Сиалка, так что Релой, наверное, послал её, чтобы зайти на нас с фланга. Как Колтейн всегда говорит, он предсказуем.

Дукер взглянул на север. Другая сторона острова заросла спартиной,[9] которая заполнила даже излучину. На другом берегу возвышалось несколько мёртвых деревьев, за ними широкий склон поднимался к крутому холму. Его слишком правильная форма подсказывала, что это тель. На его плоской вершине расположилась армия; оружие и доспехи блестели в утреннем свете. Тяжёлая пехота. Тёмные знамёна поднимались среди шатров позади двух заградительных линий титтанских лучников. Титтанцы начали спускаться по склону.

— Это Камист Релой и его отборные войска, — пояснил Лист. — Он их ещё в бой не бросал.

На востоке продолжались ложные атаки и вылазки между всадниками клана Куницы и их титтанскими и хиссарскими противниками, а пехота Сиалка и Хиссара продолжала медленно, но неуклонно подбираться к укреплениям виканцев. Между этими легионами колыхалось море крестьянской армии.

— Если эта орда решится атаковать, — проговорил Дукер, — наши их и не удержат.

— Решится, — мрачно заявил Лист. — Если нам повезёт, они будут выжидать слишком долго и мы получим пространство для отступления.

— Именно такой риск и любит Худ, — пробормотал историк.

— Земля у них под ногами шепчет о страхе. Некоторое время они двигаться не будут.

— То, что я вижу, — это всецелый контроль или только иллюзия такового?

Лицо капрала слегка дрогнуло.

— Иногда это одно и то же. В смысле результатов. Единственное различие — так, по крайней мере, говорит Колтейн — в том, что, когда доходит дело до кровопролития, иллюзии распадаются на куски, а настоящее, неподдельное — впитывает удар.

Дукер покачал головой.

— Кто бы мог предположить, что виканский вождь думает о войне в таких… алхимических образах? А ты, капрал? Он тебя сделал своим протеже?

Юноша смутился:

— Я всё время умирал на учениях. Было много времени, чтобы торчать рядом и подслушивать.

Скот теперь двигался быстрее, волна за волной скрывалась под тучей пыли, укрывшей брод. Дукеру показалось даже, что движение слишком быстрое.

— Четыре с половиной фута глубина, четыреста шагов в длину… да эти животные должны еле-еле ползти по броду. К тому же как удержать скот на мелководье? Собакам придётся плыть, погонщиков будут сталкивать на глубину, а в такой густой пыли кто вообще хоть что-то увидит?

Лист промолчал.

На другой стороне реки загрохотал гром, ему вторила быстрая дробь. Столбы дыма взметнулись вверх, а в воздухе разлилось лихорадочное напряжение. Чародейство. Семакские маги-жрецы. И против них — одна девочка.

— Слишком долго! — взорвался Дукер. — Какого Худа вся ночь ушла на то, чтобы только перевезти повозки? Стемнеет, а беженцы ещё даже не начнут двигаться.

— Наступают, — сказал Лист. Его лицо было покрыто грязным от пыли потом.

На востоке пехота Сиалка и Хиссара добралась до внешних укреплений. Воздух потемнел от стрел. Конники клана Куницы дрались на два фронта — с титтанскими копейщиками спереди и вооружённой пиками пехотой на правом фланге. Виканцы пытались отступить. Земляные валы удерживали морпехи капитана Сна, виканские лучники и разрозненные вспомогательные подразделения. Они уступили первую линию закалённой пехоте. Орда вскипела на склонах за передним рядом валов.

На севере два легиона титтанских лучников ринулись вперёд, чтобы укрыться среди деревьев. Оттуда они начнут обстреливать скот. И некому их разогнать.

— Вот она и рассыпается, — проговорил Дукер.

— А вы не лучше Релоя. Сэр.

— Что ты имеешь в виду?

— Слишком рано нас списываете со счетов. Это не первый наш бой.

Из рощи на берегу донеслись слабые крики. Дукер прищурился, силясь что-то разглядеть сквозь завесу пыли. Титтанские лучники выли, метались, пропадали в высокой траве под мёртвыми деревьями.

— Да что, Худ побери, там с ними творится?

— Старый, голодный дух, сэр. Сормо пообещал ему день тёплой крови. Один последний день. Прежде чем он умрёт, угаснет или что там происходит с духами.

Лучники обратились в бегство и снова оказались на склоне у подножия теля.

— Вот и последние ушли, — заметил Лист.

Сначала Дукер подумал, что капрал говорил о титтанских лучниках, но затем с удивлением понял, что речь о скоте. Он резко обернулся, чтобы посмотреть на брод, проклиная густые клубы пыли.

— Слишком быстро, — пробормотал историк.

Двинулись беженцы, потоки людей спешили через излучину на остров. Не было и намёка на порядок, никто бы не смог удержать тридцать тысяч измотанных и перепуганных людей. Вот-вот они захлестнут стену, на которой стояли Дукер и капрал.

— Нам пора, — сказал Лист.

Историк кивнул.

— Куда?

— Ну… на восток?

Туда, где клан Куницы теперь прикрывал морпехов и остальных пехотинцев, которые оставляли один земляной вал за другим так быстро, что должны были оказаться у нового моста в считаные минуты. А потом? Они же упрутся спиной в толпу орущих беженцев. О Худ! Что же дальше?

Лист будто прочёл его мысли.

— Они закрепятся у моста, — заверил он Дукера. — Должны закрепиться. Идёмте!

Им пришлось пройти перед первыми рядами беженцев. Пробуждённая земля дрожала под ногами, от неё поднимался пар, воняющий грязным потом. По восточной кромке острова тут и там почва раскрылась. Дукер даже споткнулся на бегу и чуть не упал. Из трещин выбирались фигуры, скелеты в старинных, изъеденных и покрытых коркой бронзовых доспехах, на головах — мятые шлемы с оленьими рогами, по плечам рассыпались длинные спутанные волосы, окрашенные охрой. Раздался звук, от которого Дукер похолодел. Смех. Радостный смех. О, Худ, ты ведь сейчас, наверное, извиваешься от возмущения и ярости?

— Это Нихил, — выдохнул Лист. — Брат-близнец Бездны — вон тот мальчик. Сормо сказал, что здесь уже была прежде битва — сказал, что остров в излучине не природный… ох, Королева грёз, ещё один виканский кошмар!

Древние воины, продолжая кровожадно хохотать, выбирались из-под покрова земли по всей восточной оконечности острова. Справа и позади Дукера беженцы завопили от ужаса, многие перестали бежать и остановились, когда среди людей поднялись чудовищные создания.

Воины клана Куницы и пехотинцы выстроились плотными рядами по эту сторону моста. Теперь их строй изгибался и расступался там, где восставшие мертвецы проталкивались вперёд, поднимая односторонние тесаки — клинки казались почти бесформенными под слоем минеральных отложений — и устремлялись на кишащую массу пехоты Хиссара и Сиалка. Смех сменился пением, гортанной боевой песнью.

Дукер и Лист оказались посреди опустевшего участка берега, изрытого парящими ямами, беженцы позади них снова бросились к броду, а заслон пехоты впереди смог наконец передохнуть, когда воинственная нежить врезалась в ряды врагов.

Мальчишка — Нихил, брат-близнец Бездны — ездил туда-сюда вдоль строя на огромном чалом коне. В одной руке он сжимал какую-то украшенную перьями, округлую дубинку, которой вертел над головой. Мёртвые воины, которые оказывались рядом с ним, ревели и потрясали оружием в знак приветствия — или благодарности. А мальчик смеялся — вместе с ними.

Регулярная пехота Релоя обратилась в бегство под напором нежити и столкнулась с крестьянской ордой, которая подоспела сзади.

— Как же так? — спросил Дукер. — Худов Путь — это некромантия, а не…

— Может, это не настоящая нежить? — предположил Лист. — Может, дух острова просто использует их…

Историк покачал головой.

— Не совсем. Слышишь смех? И эту песню — узнаёшь язык? Души этих воинов пробудились. Эти души, должно быть, удерживал этот дух, не отдал их Худу. Мы за это заплатим, капрал. Все до единого.

Отовсюду из земли поднимались новые фигуры: женщины, дети, собаки. Многие псы всё ещё были опутаны кожаной упряжью и тащили за собой обломки санок. Женщины прижимали детей к груди и стискивали костяные рукояти широких бронзовых ножей, которыми пронзили этих детей. Древняя, забытая трагедия открылась их глазам: целое племя было уничтожено руками каких-то неведомых врагов — сколько же тысяч лет назад это произошло, сколько же эти души цеплялись за сей ужасный, чудовищный миг? А теперь? Неужели они обречены вновь и вновь переживать эту вечную муку?

— Благослови их, Худ, — прошептал Дукер. — Пожалуйста. Забери их. Прими их теперь.

Женщины были полностью погружены в смертельный ритуал. Историк видел, как они вонзали ножи в детей, видел, как те дёргались и замирали, слышал короткие вскрики. Видел, как женщины падали, их головы раскалывались под ударами невидимого оружия — воспоминаний, которые лишь они сами могли увидеть… и почувствовать. Безжалостная бойня всё продолжалась и продолжалась.

Нихил перестал ездить вдоль строя и теперь направил своего чалого коня к этой ужасной сцене. Несмотря на густой загар, мальчик был болезненно бледен. Что-то подсказывало Дукеру: юный колдун видит больше, чем все остальные, точнее, больше, чем остальные среди живых. Голова мальчика поворачивалась, его взор следил за призрачными убийцами. От каждого смертельного удара он вздрагивал.

На негнущихся, деревянных ногах историк заковылял к мальчику. Он потянулся и взял узду из безвольной руки мальчика.

— Нихил, — тихо спросил старик, — что ты видишь?

Мальчик заморгал, затем медленно встретился глазами с Дукером.

— Что?

— Ты видишь. Кто их убивает?

— Кто? — Он провёл дрожащей рукой по лбу. — Родичи. Клан разделился, два соперника схватились в битве за Трон Рогов. Родичи, историк. Кузены, братья, дяди…

Что-то внутри Дукера надломилось при этих словах Нихила. Непроявленные надежды, рождённые отчаянной нуждой в том, чтобы убийцы оказались… яггутами, форкрул ассейлами, к’чейн че’маллями… кем-то… кем-то другим.

— Нет, — проговорил он.

Глаза Нихила — юные, но древние — удерживали взгляд историка. Колдун кивнул.

— Родичи. Такое уже было. Среди народа вик. Поколение назад. Отражение.

— Но всё закончилось. — Пожалуйста, пусть будет так.

— Закончилось. — Нихил сумел криво улыбнуться. — Император, наш общий враг, объединил нас. Тем, кто смеялся над нашими маленькими войнами, нашей бессмысленной враждой. Смеялся и более того — насмехался. Он устыдил нас презрением, историк. Когда он встретился с Колтейном, наш союз уже трещал по швам. Келланвед насмехался. Сказал, что ему всего-то и нужно — сесть и подождать, пока мы сами не погубим своё восстание. Этими словами он заклеймил наши души. Этими словами и предложением единства он даровал нам мудрость. Этими словами заставил нас преклонить перед ним колени в истинной благодарности, принять то, что он предлагал, и так заслужил нашу верность. Когда-то ты хотел знать, как Император завоевал наши сердца. Теперь знаешь.

Решимость врагов окрепла, когда проржавевшие клинки древних воинов начали ломаться и рассыпаться от ударов по современному железу. Полуразложившиеся тела скелетов тоже не выдерживали. Во все стороны летели куски костей, фигуры спотыкались, затем падали — слишком разбитые, чтобы подняться вновь.

— Неужели они должны во второй раз пережить своё поражение? — спросил Дукер.

Нихил пожал плечами.

— Они дали нам миг передышки, позволили закрепиться. Не забывай, историк, если бы эти воины победили в первый раз, они сделали бы то же самое с семьями своих врагов. — Юный колдун медленно покачал головой. — Мало в людях добра. Очень мало добра.

Это прозвучало дико в устах такого молодого человека. Из тела этого мальчика говорит голос старика, помни об этом.

— Но можно его найти, — возразил Дукер. — Тем ценнее эта редкость.

Нихил забрал у него поводья.

— Здесь ты добра не найдёшь, историк, — сурово сказал он. — Мы известны своим безумием — это нам показывает древний дух острова. Сохранились воспоминания — все об ужасах, дела наши столь темны, что обожгли саму землю. Не закрывай глаза, — добавил он, разворачивая коня так, чтобы обозреть битву, которая вновь закипела у моста, — мы ещё не закончили.

Дукер промолчал, глядя, как юный колдун скачет к рядам солдат.

Историку это показалось невероятным, но путь перед беженцами был открыт, и они начали переправляться. Дукер взглянул на небо. Солнце поднималось к зениту. Почему-то он считал, что прошло куда больше времени. Дукер вновь посмотрел на окутанную пылью реку — переправа будет ужасной: глубокие, опасные воды по обе стороны, вопли детей, стариков и женщин, слишком слабых, чтобы устоять, — эти люди соскользнут в реку и навсегда скроются под волнами. Пыль и ужас, воронки в реке поглотят всякое эхо.

Конники Вороньего клана скакали по краям густой, перепуганной толпы, будто гнали тысячеголовое стадо неразумного скота. Длинными, тупыми жердями виканцы не давали людям разбежаться и рассыпаться по берегу, лупили по ляжкам и коленям, били в лицо. Где бы ни появились всадники, беженцы массово отшатывались.

— Историк, — проговорил рядом с ним Лист. — Нам нужно найти лошадей.

Дукер покачал головой:

— Нет ещё. Сейчас в этом последнем заслоне — сердце битвы. Я не уйду. Я должен это видеть…

— Понятно, сэр. Но когда начнётся отступление, их подхватят виканцы — по одному пешему на каждого всадника. Скоро к ним присоединится Колтейн со своим кланом. Они будут удерживать эту сторону брода, чтобы дать арьергарду переправиться. Головы наши окажутся на пиках, если мы сейчас не найдём себе коней.

Через некоторое время Дукер кивнул.

— Займись этим.

— Так точно. — Молодой солдат пошёл прочь.

Строй защитников у излучины извивался змеёй. Регулярная пехота врага расправилась с последними из мёртвых воинов и теперь усилила натиск. Железные нервы и спорая жестокость морпехов подбодрили остальных, и вспомогательные отряды продолжали отбрасывать солдат Апокалипсиса. Всадники клана Куницы разделились на отряды поменьше — смешанные группы лучников и копейщиков. Они быстро присоединялись к бою там, где ряды защитников грозили сломаться.

Виканцами командовал колдун Нихил, его пронзительные крики и приказы перекрывали грохот и рёв битвы. Казалось, он чувствует слабеющие звенья ещё до того, как угроза проявляется физически. Только благодаря его магически усиленному чувству времени строй всё ещё не был прорван.

На севере Камист Релой наконец привёл в движение свои элитные силы. Под прикрытием переднего ряда лучников тяжёлая пехота маршировала стройными рядами за спинами титтанцев. Они не решились идти через мёртвую рощу и болото, а развернулись к востоку, чтобы обойти их стороной.

Крестьянская армия теперь подпирала сзади пехоту Хиссара и Сиалка, десятки тысяч тел рвались вперёд неудержимым потоком.

Дукер встревоженно посмотрел на юг. Где же Колтейн? Пыль и дым поднимались из-за холмов. Деревня Л’энбарл горела, а битва кипела: если Колтейн и остатки его Вороньего клана не смогут быстро выйти из боя, они окажутся в ловушке на этой стороне реки. Историк заметил, что это беспокоило не только его. Голова Нихила тоже то и дело оборачивалась к холмам. Затем Дукер наконец понял, что юный колдун общался с коллегами из отряда Колтейна. Контроль… и иллюзия контроля.

Подъехал Лист, ведя в поводу кобылу Дукера. Капрал не стал спешиваться, чтобы передать поводья. Историк забрался в привычное потёртое седло и прошептал слова благодарности старикам-виканцам, которые с такой любовью позаботились о его лошади. Животное казалось бодрым и полным жизни. Интересно, а меня они смогли бы так выходить?

Арьергард армии Колтейна вновь начал отступать, оставляя старую излучину под упорным натиском врага. Тяжёлая пехота Камиста Релоя будет готова обрушиться на северный фланг примерно через пять минут.

— Дело плохо, — проговорил Дукер.

Капрал Лист подтянул ремень шлема и промолчал, но историк заметил, как дрожат руки юноши.

Всадники клана Куницы теперь скакали прочь от линии обороны с ранеными солдатами на седле. Они мчались мимо Дукера — покрытые кровью и пылью призраки, испещрённые татуировками тела и лица делали виканцев похожими на демонов. Историк проводил их взглядом до кипящей толпы беженцев. Гражданских на этой стороне реки стало заметно меньше с тех пор, как он смотрел туда в последний раз. Слишком быстро. Они, наверное, запаниковали на переправе. Тысячи утонули в реке. Катастрофа.

— Нам пора отступать, сэр, — сказал Лист.

Арьергард сдавал позиции, поток раненых рос, все скачущие мимо кони несли двух, иногда трёх бойцов. Линия обороны сжалась, фланги отступили к центру. Через считаные минуты их окружат. А затем перебьют. Дукер увидел, как капитан Сон ревёт команды, пытается выстроить своих подчинённых в каре. Солдат на ногах осталось ужасно мало.

По какой-то загадочной прихоти или превратности битвы пехота Сиалка и Хиссара в тот миг замешкалась на пороге полной победы. С фланга подоспела тяжёлая пехота, две фаланги в пятьдесят человек длиной и двадцать — глубиной, между ними и по сторонам расположились отряды лучников. На миг неподвижность и тишина стеной встали между двумя армиями.

Клан Куницы продолжал вывозить пехотинцев. Каре капитана Сна растворялось сзади, превращалось в полый трёхсторонний абрис.

— Последние беженцы уже в воде, — проговорил Сон; дышал он тяжело, руками крепко сжимал поводья. — Мы должны скакать…

— Да где же, Худ его подери, Колтейн? — воскликнул Дукер.

В дюжине шагов в клубящейся туче пыли остановился Нихил.

— Больше не ждём! Таков приказ Кулака! Скачи, историк!

Всадники подобрали последних людей Сна, несмотря на то что в этот момент враги с оглушительным рёвом бросились в атаку. Между полками пехоты открылись проходы, в которые выплеснулась наконец безумная ненависть крестьянской орды.

— Сэр! — В крике Листа прозвучала отчаянная мольба.

Выругавшись, Дукер развернул лошадь и всадил каблуки в бока кобылы. Они помчались вслед за виканскими конниками.

Обезумевшая орда устремилась за ними, чтобы занять эту сторону брода. Воины Сиалка и Хиссара и тяжёлая пехота Камиста Релоя их не сопровождали, сохраняя дисциплину и строй.

Виканские всадники на полном скаку ныряли в тучи пыли впереди. На такой скорости они врежутся в задние ряды беженцев, которые ещё наверняка на середине переправы. А потом их настигнет армия крестьян, и река окрасится красным. Дукер остановил лошадь и закричал, чтобы привлечь внимание Листа. Капрал обернулся, на его лице отразилось потрясение. Юноша натянул поводья, так что конь попятился и едва не упал на глинистом берегу.

— Историк!

— Поедем на юг, по берегу! — заорал Дукер. — Поплывём на лошадях — впереди только хаос и смерть!

Лист отчаянно затряс головой.

Не дожидаясь ответа, историк развернул кобылу налево. Если скакать быстро, они пересекут островок прежде, чем орда достигнет брода. Он пришпорил кобылу. Животное рванулось вперёд.

— Историк!

— Скачи или помирай, чтоб тебя!

В сотне шагов по берегу виднелось устье излучины, поросшее густым камышом, который каким-то чудом избежал кровавых событий этого дня. За ним вздымались защищающие Л’энбарл холмы. Если Колтейн сможет выйти из боя, он поступит умно — двинет прямо в реку. Даже если течение снесёт их к броду, воины получат преимущество в расстоянии. Несколько сотен утонет, но это лучше, чем три тысячи убитых, которыми придётся заплатить за попытку отбить эту сторону брода.

Словно чтобы окончательно сбить с толку историка, в этот миг на гребне холма появились виканские всадники и устремились вниз по склону. Впереди скакал Колтейн, чёрный плащ крылом раскинулся у него за спиной. Копья опущены, фланговые лучники на скаку натягивают луки. Конники летели прямо на Дукера.

Ошалевший историк с трудом заставил кобылу вновь развернуться.

— Ох, Худ, можно с тем же успехом присоединиться к этой безнадёжной атаке! — Он увидел, что Лист тоже поворачивает, лицо под пыльным шлемом капрала было мертвенно-бледным.

Они войдут во фланг крестьянской армии, как нож в бок киту. И пользы будет столько же. Самоубийство! Даже если мы выйдем на брод, не разберём пути в воде. Лошади попадают, люди утонут, а остальных нагонят крестьяне, чтобы добить. Но оба продолжали скакать вперёд. За миг до того, как историк с капралом нырнули под завесу, Дукер увидел, как всадники клана Куницы вновь появились из клубов пыли. Контратака. Совершенное безумие!

По обе стороны от историка промчались всадники Вороньего клана, они как раз набрали максимальную скорость для атаки. Дукер обернулся, услышав яростный, радостный крик Колтейна.

Засвистели стрелы. Фланг крестьянской армии смешался, откатился назад. Атака виканцев пришлась в густую, плотную толпу тел. Но в последний момент виканцы развернулись и поскакали вдоль берега. Не пырнул ножом, а полоснул саблей.

Крестьяне умирали. В паническом бегстве многие падали, их топтали обезумевшие лошади. Весь фланг стал красным, когда дикие клинки виканцев прошлись по нему.

Крестьяне у брода рассеялись под ударом всадников клана Куницы. Затем первые конники Вороньего клана оказались на северной оконечности переправы.

Ряды крестьян просто таяли на глазах у Дукера. Он теперь скакал с Вороньим кланом, плечи коней с обеих сторон касались его ног. Кровь с поднятых клинков брызгала на руки и лицо. Впереди всадники клана Куницы расступились, чтобы прикрыть сородичей, которые на полном скаку уходили в тучу пыли над бродом.

Вот теперь и начнётся настоящий ад. Каким бы страшным ни был удар конницы Колтейна, впереди лежала река. Раненые солдаты, беженцы и одному Худу ведомо, что ещё.

Историк глубоко вздохнул, как ему казалось, в последний раз, прежде чем нырнуть в позолоченную солнцем пыль.

Его кобыла с плеском вошла в воду, но не замедлила шаг. Путь впереди был свободен, странно бурлящий поток мутной воды. Остальных всадников впереди было почти не разглядеть, их кони шли галопом. Дукер чувствовал, что копыта кобылы бьют по твёрдой поверхности. Никак не четыре с половиной фута глубины, скорее вдвое меньше. И скакали они по камню, а не илистому дну. Дукер ничего не понимал.

Рядом с историком появился капрал Лист вместе с отрядом конников Вороньего клана. Один из виканцев ухмыльнулся:

— Колтейнова дорога — его воины как призраки летят над рекой!

И тут Дукер вспомнил разговоры прошлой ночи. Тамлит — этот аристократ кое-что заметил. Укреплённые повозки, будто бы с ранеными. Каменотёсы и инженеры. Повозки пошли первыми, и на их переправу ушла почти вся ночь. Раненых уложили поверх каменных плит. Треклятые инженеры выстроили тут дорогу!

Всё это казалось невозможным, но по доказательствам Дукер сейчас скакал. По краям дороги вкопали жерди, перевязанные верёвкой из волос титтанцев. В ширину — чуть больше десяти футов, но небольшую ширину с успехом возмещала быстрота, с которой можно было преодолеть более четырёхсот шагов до другого берега. Теперь глубина брода составляла не больше двух с третью футов, так что скот и беженцы явно справились.

Пыль впереди чуть рассеялась, и историк понял, что они почти добрались до западного берега реки. Он услышал раскаты колдовского грома. Эта битва ещё далеко не закончена. Мы временно оторвались от одной армии, но только чтобы упереться во вторую. Неужели всё это — лишь ради того, чтобы нас раздавили между молотом и наковальней?

Они выбрались на мелководье и в следующий миг уже преодолели двадцать шагов по берегу, чтобы вырваться из-под пыльной пелены.

Дукер испуганно закричал, сам историк и его спутники судорожно натянули поводья. Прямо перед ними обнаружился взвод солдат — инженеров, которые на полной скорости бежали к броду. Сейчас сапёры бросились в стороны, осыпая всё и всех чернейшими проклятьями, ныряя и уворачиваясь от спотыкавшихся, храпящих коней. Один из них — огромный, как гора, здоровяк с обожжённым солнцем, чисто выбритым лицом, сорвал с головы помятый шлем, обнажив лысину, и швырнул железную каску в ближайшего виканца, да так, что она пролетела в считаных дюймах от его головы.

— С дороги — вы, потроха летучие! Нам работать надо!

— Ага! — зарычал другой, которому копытом отдавило ногу. — Подеритесь там с кем-нибудь или ещё что! Нам надо пробку выдернуть!

Не обращая внимания на их вопли, Дукер развернул лошадь к броду. Чары, которые удерживали пыль над переправой, рассеялись. Тучу уже снесло шагов на пятьдесят вниз по течению. А Колтейнову дорогу заполнила вопящая масса вооружённых крестьян.

Второй сапёр в этот момент забрался в неглубокую яму на глинистом берегу рядом с бродом.

— Погодь пока, Спрут! — приказал здоровяк, не сводя глаз с тысяч врагов — первые из них уже добрались до середины переправы. Он упёр могучие руки в бока и словно не замечал пристального внимания, с которым на него смотрели подчинённые, а также Дукер, Лист и полдюжины виканских всадников.

— Максимизировать надо, — пророкотал инженер. — Не только ублюдки-виканцы знают толк в том, чтоб выбрать правильный момент.

Первые ряды орды с оружием наперевес, словно пасть гигантской змеи со стальными клыками, преодолели уже три четверти пути. Историк мог разглядеть отдельные лица, выражения страха и кровожадной ненависти, из которых и складывается лик битвы. Короткий взгляд назад — столбы дыма и магические вспышки сосредоточились на правом фланге укреплений Седьмой. Оттуда донёсся далёкий, пронзительный боевой клич семаков, звук будто когтями продрал по коже. У первых валов разгорелся жестокий рукопашный бой.

— Ладно, Спрут, — протянул здоровяк. — Рви волосок.

Дукер снова перевёл взгляд на сапёра в яме, тот поднял в руках длинный чёрный шнур, который уходил вниз к воде. Измазанное грязью лицо Спрута исказила злобная гримаса, он зажмурился. Затем дёрнул. Шнур безвольно обвис.

Ничего не случилось.

Историк посмотрел на здоровяка. Тот заткнул пальцами уши, но глаза не закрыл, наоборот, пристально смотрел на реку. Вдруг Дукер всё понял — ровно в тот момент, когда Лист закричал: «Сэр!»

Земля словно ушла на дюйм из-под ног. Над бродом вода поднялась в воздух, набухла и покатилась с молниеносной скоростью по всей длине Колтейновой дороги. Крестьяне на реке просто исчезли. И вновь появились удар сердца спустя — когда взрыв огрел людей на берегу ветром с силой божеского кулака — алыми, розовыми и жёлтыми пятнами, кусками плоти и костей, оторванными конечностями, волосами, обрывками одежды, которые всё выше и выше поднимала вода — и разбрасывала во все стороны мутным, жутким туманом.

Кобыла Дукера отшатнулась, замотала головой. Взрыв был оглушительным. Мир со всех сторон вздрогнул. Виканский всадник свалился с седла и теперь извивался на земле, прижимая руки к ушам.

Река начала опускаться, жутко вспениваясь телами и кусками тел, пар снесло внезапным порывом ветра. Голова гигантской змеи исчезла. Сгинула. Вместе с третью длины её тела — все, кто успел войти в воду, пропали.

Здоровяк стоял совсем рядом, но его слова звучали едва слышно сквозь звон в ушах Дукера:

— Пятьдесят пять «руганок» — Седьмая их много лет копила. И вместо брода теперь — траншея. Ха! — Удовлетворённая гримаса вдруг покинула его лицо. — Худовы пяточки, это что же, нам опять лопатами махать придётся?

Кто-то потянул историка за рукав. Лист наклонился поближе и прошептал:

— Куда теперь, сэр?

Историк посмотрел вниз по течению реки, туда, где красная вода бурлила и несла прочь то, что совсем недавно было людьми. Некоторое время он никак не мог понять смысл вопроса капрала. Куда? Точно — не к добру. Нигде перерыв в кровопролитии не даст нам ничего, кроме отчаяния.

— Сэр?

— К рукопашной, капрал. Посмотрим, что там.

Быстрое появление Колтейна и всадников Вороньего клана на западном фланге титтанских копейщиков изменило ход битвы. По пути к разгоревшейся на валах схватке Дукер и Лист увидели, как титтанцы дрогнули, отступили и открыли пеших семаков для виканских конных лучников. Стрелы градом посыпались на простоволосых бойцов-семаков.

В центре стояли основные силы Седьмой и сдерживали безумный натиск семаков, а в сотне шагов на севере тяжёлая пехота Гурана всё ещё ждала возможности схлестнуться с ненавистными малазанцами. Но у их командира явно возникли сомнения. Камист Релой и его армия оказались отрезаны — по крайней мере, на эту битву — на другой стороне реки. Если не считать потрёпанных морпехов арьергарда и воинов клана Куницы, войско Колтейна почти не понесло потерь.

В пяти сотнях шагов на запад, на широкой, каменистой равнине клан Куницы преследовал остатки гуранской кавалерии.

В рядах Седьмой Дукер заметил яркое скопление алого и золотого — Барья Сэтрал и его Красные Клинки в самом сердце битвы. Семаки явно жаждали схватиться с малазанскими прихвостнями и платили за эту жажду собственной кровью. Однако отряд Сэтрала казался обескровленным — меньше двадцати человек, едва ли половина.

— Хочу подъехать поближе, — объявил Дукер.

— Так точно, — отозвался Лист. Он указал рукой. — Вон на тот холм — только там нас смогут достать лучники, сэр.

— Пойду на такой риск.

Оба поскакали к укреплениям Седьмой. Запылённый армейский штандарт одиноко стоял на невысоком холме за линией обороны. Его охраняли три седых ветерана — тела семаков на склонах показывали, что за эту высоту пришлось изрядно побороться утром. Все трое уже побывали в бою и получили лёгкие раны.

Когда историк и капрал проезжали мимо, Дукер заметил, что солдаты присели вокруг павшего товарища. На пыльных щеках оставили следы слёзы. Историк подъехал ближе и медленно спешился.

— У вас тут история, солдаты, — проговорил он низким голосом, чтобы перекрыть грохот и вопли битвы в тридцати шагах к северу от знамени.

Один из старых воинов поднял глаза и прищурился.

— Клянусь Худом, это же историк старого Императора! Видел тебя в Фаларе, а может, на Виканских равнинах…

— И там, и там был. За штандарт шёл бой, как я понимаю. Вы потеряли друга, защищая его.

Солдат заморгал, обернулся и посмотрел на знамя Седьмой. Древко накренилось, изодранная ткань выцвела на палящем солнце.

— Худов дух! — проворчал бывалый воин. — Думаешь, мы бы стали драться за кусок ткани на деревяшке? — Он указал рукой на тело, возле которого сидели его друзья. — Нордо поймал две стрелы. Мы удержали взвод семаков, чтобы он умер в свой срок. Эти треклятые дикари утаскивают раненых, чтобы потом пытать. Ничего такого с Нордо не будет.

Долгое время Дукер молчал.

— Хочешь, чтобы я так и поведал эту историю, солдат?

Тот вновь прищурился, затем кивнул.

— Именно так, историк. Мы теперь уже не просто малазанские солдаты. Мы — армия Колтейна.

— Но он — Кулак.

— Он — холоднокровный ящер. — Воин ухмыльнулся. — Но мы — его солдаты.

Улыбнувшись, Дукер поднялся в седло и осмотрел линию укреплений. Предел выдержки был пройден. Семаки — сломлены. Они гибли десятками, а три легиона союзников стояли на склонах позади и ничего не делали. Боевой запал семаков и желание биться за святое дело явно закончились — по меньшей мере, в этом сражении. Дукер подумал, что нынче вечером в лагере врагов будут звучать проклятья и жестокие обвинения. Хорошо, пускай ссорятся сами с собой.

Вот и ещё один день, который не принёс славы Вихрю.

Фелисин стояла на баке, глядя, как маг и Ураган передают друг другу мех с вином. Она почувствовала присутствие Взошедших, холодное, бескровное внимание, окинувшее корабль и всех его пассажиров. Дракон был хуже всех — студёный и отстранённый. Блохи в шерсти — мы для него значим не больше.

Она обернулась. Положив забинтованную руку на планширь, Бодэн рассматривал огромное крылатое чудовище, которое прорезало путь впереди. То, по чему плыл корабль, катилось под ними с тихим шелестом. Вёсла по-прежнему поднимались и опускались с беспощадным терпением, хотя было ясно, что «Силанда» двигалась куда быстрее, чем могли бы толкать её мускулы и кости гребцов — даже мёртвые мускулы и кости.

Вот так компания. Судьбы — одна другой краше. Не решаем ничего, не можем даже выбрать следующий шаг в этом безумном, диком путешествии. У мага есть чары, у старого солдата — каменный меч, у двух других — вера в Бога-Вепря. У Геборика… у Геборика нет ничего. А у меня — только оспины да шрамы. Вот и всё богатство.

— Зверь готовится…

Фелисин покосилась на Бодэна. Ах да, забыла про головореза. У него есть свои секреты, если они вообще чего-то стоят.

— К чему готовиться? Ты что, ещё и по драконам специалист?

— Нечто открывается впереди — небо изменилось. Видишь?

Она увидела. Непроглядная серая завеса приобрела цвет, окрасилась прямо по курсу цветом меди, и пятно становилось всё больше. Надо бы сказать магу, наверное…

Но стоило ей развернуться, пятно вдруг расцвело, заполнило половину неба. Откуда-то сзади послышался вой, исполненный холодной ярости. Тени летели к ним со всех сторон, расступаясь, когда киль «Силанды» врезался в них. Дракон подогнул крылья и исчез в сверкающем зареве багрового пламени.

Бодэн резко отвернулся, обхватил Фелисин сильными руками и повалил, прикрыв своим телом, — и тотчас корабль охватило пламя. Она услышала, как головорез зашипел, когда до них добрался огонь.

Дракон нашёл Путь… который выжжет блох на его шкуре!

Фелисин вздрогнула, когда пламя лизнуло защищавшего её Бодэна. Она почуяла запах, он горел — кожаная рубаха, кожа на спине, волосы. Каждый вздох наполнял её лёгкие мукой.

Затем Бодэн побежал, легко понёс её вниз по трапу на верхнюю палубу. Вокруг кричали люди. Фелисин на миг увидела Геборика — его татуировки извивались в чёрном дыму — тот пошатнулся, ударился о планширь слева, а затем упал за борт.

«Силанда» горела.

Продолжая бежать, Бодэн обогнул грот-мачту. Рядом возник Кальп, схватил головореза за руку, попытался что-то прокричать, но ревущее пламя унесло слова прочь. От боли Бодэн превратился в неразумное животное. Он взмахнул рукой, и маг отлетел в пламя.

Бодэн заревел, рванулся вперёд в слепом, безнадёжном бегстве на ют. Морпехи исчезли — то ли сгорели дотла, то ли умирали где-то под палубой. Фелисин не стала бороться. Она видела, что спасения нет, и почти с радостью ждала укусов огня, которые теперь касались её всё чаще.

Фелисин просто смотрела, как Бодэн донёс её до планширя на корме и прыгнул.

Они падали.

От удара о твёрдый песок воздух вышибло из лёгких. Бодэн так и не разомкнул рук, оба покатились по крутому склону и остановились среди груды гальки. Багровое пламя исчезло.

Вокруг опускалась пыль. Фелисин подняла глаза на яркое солнце. Где-то поблизости жужжали мухи. Этот звук оказался таким обыденным, что она задрожала — будто последние защитные стены внутри её рушились. Мы вернулись. Домой. Она поняла это с нутряной уверенностью.

Бодэн застонал. С трудом отодвинулся, галька заскользила и затрещала под ним.

Фелисин посмотрела на головореза. Волосы сгорели, череп обтягивала обожжённая кожа цвета старой бронзы. Кожаная рубаха превратилась в клочья, которые свисали со спины, будто обугленные нити паутины. Кожа на спине казалась даже темнее, чем на голове. Повязка с руки тоже исчезла, обнажив распухшие пальцы и посиневшие суставы. Как ни странно, кожа не растрескалась; наоборот, казалось, будто ее позолотили. Закалили.

Бодэн поднялся — медленно, каждое болезненное движение было невероятно точным. Он моргнул, глубоко вздохнул. Затем удивлённо посмотрел на себя.

Не этого ты ждал. Боль уходит — по лицу вижу — теперь осталась лишь в воспоминаниях. Ты выжил, но всё… кажется другим. Ты это чувствуешь.

Неужто ничто не способно убить тебя, Бодэн?

Он покосился на Фелисин и нахмурился.

— Мы живы, — сказала она.

Фелисин последовала примеру Бодэна и поднялась. Они стояли посреди узкого сухого русла, оврага, где ливневый паводок сошёл с такой силой, что забил дно камнями размером с череп. Овраг был не больше пяти шагов в ширину, стены в два человеческих роста открывали разноцветные слои песка.

Жара была невыносимая. Пот ручьём стекал у неё по спине.

— Видишь место, где мы могли бы выбраться? — спросила Фелисин.

— Чуешь запах отатарала? — пробормотал Бодэн.

Она похолодела. Мы вернулись на остров…

— Нет. А ты?

Он покачал головой.

— Ничего вообще не чую. Просто мысль.

— Плохая мысль! — прошипела она. — Давай искать выход.

Ждёшь, что я тебя благодарить буду за то, что спас мне жизнь? Ждёшь хоть слова или, может, взгляда, намёка в глазах. Не дождёшься, головорез.

Они пошли по дну забитого оврага под стройное гудение роя мух и эхо собственных шагов.

— Я стал… тяжелее, — сказал Бодэн через несколько минут.

Она остановилась и обернулась.

— Что?

Он пожал плечами.

— Тяжелее. — Он потрогал больную руку здоровой. — Твёрже. Не могу объяснить. Что-то изменилось.

Что-то изменилось. Фелисин пристально смотрела на него, её эмоции вились вокруг невыговоренных страхов.

— Могу поклясться, я сгорел до костей, — добавил Бодэн и нахмурился ещё сильнее.

— Я не изменилась, — сказала она, развернулась и пошла дальше. Вскоре позади послышались его шаги.

Они нашли приток, расселину, где поток воды вливался в основное русло, пробившись сквозь песчаник. Этот проход вывел их наверх примерно через двадцать шагов. Спутники оказались у подножия гряды пологих холмов, которые возвышались над широкой потрескавшейся долиной. На другой стороне высились другие холмы — более высокие и крутые. За жарким маревом они казались нечёткими.

В пяти сотнях шагов на равнине стояла фигура. Рядом виднелось обмякшее тело.

— Геборик, — прищурившись, сказал Бодэн. — Тот, который стоит.

А лежащий? Жив или мёртв? И кто?

Бок о бок они пошли к бывшему жрецу, который, в свою очередь, уже заметил спутников. Его одежда тоже выгорела и превратилась в обугленные лохмотья. Но плоть под вязью татуировок осталась нетронутой.

Когда они подошли, Геборик культей показал на свою лысину.

— Тебе идёт, Бодэн, — с сухой усмешкой сказал он.

— И что? — едко поинтересовалась Фелисин. — Вы двое теперь состоите в братстве?

У ног старика лежал маг Кальп. Её взгляд наткнулся на него.

— Мёртв?

— Не совсем, — сказал Геборик. — Будет жить, но он ударился обо что-то, когда падал за борт.

— Так буди его! — приказала Фелисин. — Я не собираюсь ждать тут на жаре, пока он выспится. Мы снова в пустыне, старик, если ты вдруг не заметил. А пустыня — это жажда, не говоря уж о том, что у нас нет ни еды, ни других припасов. И, наконец, мы понятия не имеем, где очутились…

— На материке, — перебил Геборик. — В Семи Городах.

— Откуда ты это знаешь?

Бывший жрец пожал плечами.

— Просто знаю.

Кальп застонал и сел. Осторожно трогая синяк под левым глазом, огляделся. И помрачнел.

— Седьмая армия стоит лагерем прямо вон там, — сообщила Фелисин.

На миг он поверил, затем устало улыбнулся.

— Очень смешно. — Маг поднялся на ноги, внимательно осмотрел горизонт, прежде чем склонить голову набок и принюхаться. — Материк, — заявил Кальп.

— Почему у тебя волосы не сгорели? — спросила Фелисин. — Не обжёгся даже.

— На какой Путь нас вывел дракон? — вмешался Геборик.

— Без понятия, — признался Кальп, проводя рукой по копне седых волос, словно хотел убедиться, что они по-прежнему на месте. — Хаоса, наверное, — эта буря между Путями… Не знаю, в общем. Никогда прежде ничего подобного не видел, хотя это мало значит — я ведь всё-таки не Взошедший…

— Это уж точно, — пробормотала Фелисин.

Маг покосился на неё.

— Оспины у тебя на лице блекнут.

На этот раз оторопела она.

Бодэн хрюкнул. Фелисин резко обернулась к нему.

— Что смешного?

— Я-то заметил, только красивее это тебя не делает.

— Довольно! — сказал Геборик. — Сейчас полдень, значит, сперва будет ещё жарче, и только потом — прохладней. Нам нужно найти укрытие.

— Морпехов никто не видел? — спросил Кальп.

— Умерли, — ответила Фелисин. — Они побежали в трюм, но корабль горел. Умерли. Меньше голодных ртов.

Никто на это не сказал ни слова.

Кальп повёл их вперёд, приняв за ориентир дальнюю гряду холмов. Остальные молча последовали за магом.

Через двадцать минут Кальп остановился.

— Нужно ускорить шаг. Чую, приближается буря.

Фелисин фыркнула.

— А я чую только запах пота — ты слишком близко стоишь, Бодэн, уходи.

— Уверен, он бы с радостью, если б мог, — пробормотал Геборик не без симпатии в голосе. В следующий миг он удивлённо посмотрел на них, словно не собирался произносить эту мысль вслух. Его жабье лицо обескураженно перекосилось.

Фелисин подождала, пока не успокоится дыхание, затем обернулась к головорезу.

Маленькие глазки Бодэна были похожи на тусклые монетки, прочесть по ним ничего не получалось.

— Телохранитель, — проговорил Кальп и медленно кивнул. Когда маг обратился к Геборику, в его голосе чувствовался холод. — Говори. Я хочу знать, кто наш спутник и кому он верен. Раньше я готов был смотреть сквозь пальцы, потому что под рукой были Геслер и его солдаты. Но не теперь. У этой девочки есть телохранитель — почему? Признаться, не могу вообразить, чтобы кого-то заботила судьба такого жестокосердного создания, значит, его преданность купили. Кто она, Геборик?

Бывший жрец поморщился.

— Сестра Тавор, маг.

Кальп заморгал.

— Тавор? Адъюнкт? Так какого же Худа она оказалась на рудниках?

— Она сама меня туда отправила, — сказала Фелисин. — Ты прав — никакой преданности. Я просто попала под отбраковку в Унте.

Маг был явно потрясён, он повернулся к Бодэну:

— Ты ведь Коготь, не так ли? — Воздух вокруг Кальпа будто замерцал — Фелисин поняла, что он открыл свой Путь. Маг оскалился. — Воплощённое раскаяние адъюнкта.

— Не Коготь, — заметил Геборик.

— А кто тогда?

— Чтобы объяснить, придётся провести урок истории…

— Приступай!

— Давнее соперничество, — начал бывший жрец. — Между Танцором и Стервой. Танцор создал специальное подразделение для военных кампаний. В соответствии с гербом Империи — рукой демона, держащей круглую державу, — он назвал своих невидимых воинов Перстами. Стерва использовала ту же модель, когда создавала Когтей. Персты были силой внешней — вне Империи, а Когти — внутренней, тайной полицией, сетью шпионов и убийц.

— Но ведь Когтей используют в тайных военных операциях, — сказал Кальп.

— Теперь. Когда Стерва стала Регентом в отсутствие Келланведа и Танцора, она послала своих Когтей против Перстов. Незаметное предательство — поначалу просто череда ужасных неудач и провалов, потом кто-то расслабился — и выдал игру. Две силы скрестили кинжалы и дрались до последнего.

— И Когти победили.

Геборик кивнул.

— Стерва становится Ласиин, Ласиин — Императрицей. Когти сидят на горе черепов, как сытые воро́ны. Персты последовали за Танцором. Погибли, исчезли… или, как некоторые полагают, ушли в такое глубокое подполье, что кажутся исчезнувшими. — Бывший жрец ухмыльнулся. — Как и сам Танцор, быть может.

Фелисин внимательно посмотрела на Бодэна. Перст. Что может быть общего у моей сестры и какой-то подпольной секты возрожденцев, цепляющихся за память об Императоре и Танцоре? Почему не использовать Когтя? Если только она не хотела, чтобы задание осталось тайной для всех остальных.

— Всё это было с самого начала слишком жестоко, — продолжал Геборик. — Послать родную сестру на каторгу, как самую обыкновенную жертву. Явно продемонстрировать свою верность Императрице…

— Не только свою, — поправила Фелисин. — Дома Паранов. Наш брат переметнулся на сторону Однорукого в Генабакисе. Это сделало нас… уязвимыми.

— Всё пошло не так, как задумывалось, — проговорил Геборик, пристально глядя на Бодэна. — Она не должна была так долго пробыть в Черепке, верно?

Бодэн покачал головой.

— Нельзя вытащить с каторги человека, который не хочет сбегать. — Он пожал плечами, будто этих слов было достаточно, и больше ничего не добавил.

— Значит, остались ещё Персты, — заметил Геборик. — Кто вами командует?

— Никто, — ответил Бодэн. — Я туда попал по рождению. Их осталась горстка — старики или сумасшедшие, или и то и другое сразу. Несколько старших сыновей унаследовали… тайну. Танцор не погиб. Он взошёл одесную Келланведа — мой отец это своими глазами видел в Малазе, в ночь Теневой Луны.

Кальп фыркнул, но Геборик только задумчиво кивал.

— Я близко подошёл к истине в своих догадках, — сказал бывший жрец. — Как выяснилось, слишком близко по меркам Ласиин. Она подозревает — или даже точно знает, не так ли?

Бодэн пожал плечами.

— Спрошу в следующий раз, когда будем с ней болтать.

— Мне больше не нужен телохранитель, — сказала Фелисин. — Прочь с глаз моих, Бодэн. Катись с заботой моей сестрицы прямо в Худовы Врата.

— Девочка…

— Заткнись, Геборик. Я попытаюсь тебя убить, Бодэн. Как только представится возможность. Тебе придётся меня убить, чтобы спасти свою шкуру. Проваливай. Немедленно.

Великан снова её удивил. Он ничего не сказал остальным, просто повернулся и пошёл прочь под прямым углом к маршруту, который выбрал для них Кальп.

Вот и всё. Уходит. Вон из моей жизни, без единого слова. Она посмотрела ему вслед и удивилась тому, как сжалось вдруг сердце.

— Будь ты проклята, Фелисин! — зарычал бывший жрец. — Нам он нужен больше, чем мы — ему.

Заговорил Кальп:

— Мне сильно хочется пойти за ним и потащить тебя за собой, Геборик. Брось эту дрянную ведьму, и Худ её может забирать — с моего благословения.

— Ну так уходи! — с вызовом бросила Фелисин.

Маг не обратил на неё внимания.

— Я взялся спасти твою шкуру, Геборик, и собираюсь это сделать, потому что Дукер меня попросил. Теперь решение за тобой.

Старик обхватил себя руками.

— Я ей обязан жизнью…

— А я уж думала, ты об этом забыл, — глумливо заявила Фелисин.

Он покачал головой. Кальп вздохнул.

— Ладно. Подозреваю, во всяком случае, без нас Бодэну будет легче. Пошли, пока я не расплавился, — и, может, ты объяснишь мне, с чего взял, что Танцор ещё жив, Геборик? Это очень увлекательная идея…

Фелисин перестала их слушать. Это ничего не меняет, дорогая сестрица. Твой любезный подручный убил моего любовника, единственного человека в Черепке, которому было на меня не наплевать. Для Бодэна я была заданием, ничего больше, хуже того, он себя показал неумелым, бестолковым, толстолобым дураком. Таскать с собой тайный знак своего отца — какая пошлость! Я тебя найду, Тавор. Там, в моей реке крови. Это я обещаю…

— … чародейство.

Это слово вывело её из оцепенения. Фелисин подняла глаза на Кальпа. Маг ускорил шаг, лицо его было бледным.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Я сказал, что буря, которая нас нагоняет, — не естественная, вот что.

Фелисин обернулась. Сумрачная стена песка рассекла долину в длину — холмы, с которых спустились они с Бодэном, скрылись из виду. Стена катилась на них, словно левиафан.

— Пора бежать, я полагаю, — прохрипел рядом с ней Геборик. — Если мы сможем добраться до холмов…

— Я знаю, где мы! — закричал Кальп. — Рараку! Это же Вихрь!

Впереди, примерно в сотне шагов высились зазубренные, каменистые склоны холмов. Между ними залегали глубокие ущелья, словно оттиски гигантских рёбер.

Все трое помчались, зная, что не успеют добраться до холмов вовремя. Бьющий в спину ветер выл, как обезумевшее животное. В следующий миг их настиг песок.

Свора виканских собак, которая дралась за что-то невидимое в высокой траве, отвлеклась от своего занятия, когда Дукер и Сон проходили шагах в двадцати от них. Историк нахмурился, глядя на жилистых, пятнистых псов.

— В глаза им лучше не смотри, — предупредил Сон. — Ты — не виканец, и они это знают.

— Интересно, что они там едят?

— Лучше тебе этого не знать.

— Ходили слухи о разрытых детских могилках…

— Повторяю, тебе лучше этого не знать, историк.

— Между прочим, кое-кто из крепких грязнокровок за плату вызвался охранять эти могилы…

— Если кроме грязи в их жилах нет виканской крови, они об этом пожалеют.

Когда мужчины прошли мимо, собаки снова начали шумно драться.

В лагере горели костры. Последняя линия защитников охраняла периметр. У круглых кожаных шатров старики и дети смотрели на пришедших с тем же мрачным, немного угрожающим вниманием, что и собаки.

— Что-то мне кажется, — пробормотал Дукер, — желание защищать беженцев в этих людях гаснет…

Капитан поморщился, но промолчал.

Они зашагали дальше, петляя среди шатров. В воздухе висел густой дым, запах конской мочи и варёных костей — едкий, но странно сладковатый. Дукер задержался, когда спутники оказались рядом со старухой, которая возилась с одним из железных котлов с костями. То, что в нём кипело, явно состояло не только из воды. Плоской деревянной лопаткой женщина собирала густой жир и костный мозг с поверхности и запихивала в кишку, которую затем перекрутят и превратят в сосиски.

Старуха заметила историка и протянула деревянную лопатку — будто предлагала несмышлёному малышу дочиста её вылизать. В жире виднелись кусочки полыни — эту приправу Дукер когда-то любил, но теперь возненавидел, поскольку, кроме неё, в одане почти ничего не росло. Он улыбнулся и покачал головой.

Когда он догнал капитана, Сон пробормотал:

— Тебя тут знают, дед. Говорят, ты ходишь в мире духов. Та старая лошадница не предложила бы еду кому попало — мне уж точно нет.

Мир духов. Да, я там бывал. Однажды. Больше не хочу.

— Если дед в лохмотья одет…

— Значит, богами отмечен дед, да. Но лучше не смейся над ними, когда-нибудь это может спасти тебе жизнь.

Костёр Нихила отличался от всех остальных тем, что над ним не висел котёл и не вялилось на распорках мясо. В небольшом очаге из камней горел голубоватым бездымным огнём кизяк. У костра сидел юный колдун, его руки ловко свивали из полосок кожи что-то вроде плётки.

Неподалёку сидели на корточках четверо из морпехов Сна, которые в последний раз проверяли своё оружие и доспехи. Штурмовые арбалеты наново зачернили, а затем обсыпали жирной пылью, чтобы не блестели.

С первого взгляда Дукеру стало ясно, что это закалённые солдаты, ветераны многих кампаний: экономные движения, профессиональная подготовка. И мужчине, и трём женщинам было уже за тридцать, ни один не заговорил и не поднял взгляда, когда подошёл их капитан.

Нихил кивнул Дукеру, когда историк присел напротив него.

— Ночь обещает быть холодной, — сказал мальчик.

— Ты узнал, где находится этот вождь?

— Не слишком точно. Но приблизительно знаю. Возможно, он использует слабые маскирующие чары — когда подойдём ближе, они ему не помогут.

— Как же можно найти человека, который нам известен только своим умением, Нихил?

Юный колдун пожал плечами.

— Он оставил… и другие знаки. Мы его найдём, это наверняка. А потом — дело за ними… — Нихил кивнул в сторону морпехов. — За последние месяцы на этой равнине я кое-что понял, историк.

— Что же?

— Малазанский профессиональный солдат — самое смертоносное оружие, какое мне доводилось видеть. Если бы у Колтейна было три армии, а не три пятых одной, он бы покончил с этим восстанием ещё до конца года. И настолько исчерпывающе, что Семь Городов никогда бы не взбунтовались вновь. Он мог бы разгромить Камиста Релоя даже сейчас… если бы не беженцы, которых мы поклялись защищать.

Дукер кивнул. В этих словах было много правды.

В звуках лагеря звучала приглушённая иллюзия обыденности, она окружала историка со всех сторон и выводила его из равновесия. Дукер с горечью осознал, что теряет способность расслабляться. Он подобрал небольшую ветку и бросил в костёр.

Рука Нихила подхватила деревяшку в воздухе.

— Не этот, — сказал он.

Подошёл другой юный колдун, его тонкие, костистые руки были покрыты крестовидными шрамами от запястий до плеч. Он присел рядом с Нихилом и сплюнул в огонь.

Шипения не последовало.

Нихил выпрямился, отбросил в сторону кожаный ремешок и посмотрел на Сна и его солдат. Те были готовы.

— Пора? — спросил Дукер.

— Да.

Нихил и другой колдун повели отряд через лагерь. Мало кто из виканцев смотрел им вслед, и только через несколько минут Дукер понял, что небрежное равнодушие членов клана было показным, возможно, так в их культуре следовало выражать уважение. Или что-то совсем другое. Ведь когда смотришь, касаешься другого духом.

Они вышли на северную оконечность лагеря. На равнине между защитными плетнями клубился туман. Дукер нахмурился.

— Они поймут, что это не естественное явление, — пробормотал он.

Сон хмыкнул.

— На то мы и приготовили отвлекающий манёвр. Три взвода сапёров уже вышли в поле с полными мешками сюрпризов…

В этот миг где-то на северо-востоке прогремел взрыв, за которым из тьмы послышались крики и вой. Затем ночной воздух разорвала грохочущая череда новых взрывов.

Туман поглотил вспышки, но Дукер уловил узнаваемый треск шрапнели и глухое шипение огневиков. Снова крики, затем быстрый топот копыт двинулся на северо-восток.

— А теперь пусть-ка всё успокоится, — сказал Сон.

Шли минуты, крики вдали стихали.

— А Бальту удалось наконец разыскать капитана сапёров? — вдруг спросил историк.

— Лица его я не видел ни на одном сборе, если ты об этом. Но он где-то тут. Рядом. Колтейн наконец смирился с тем, что этот парень очень стеснительный.

— Стеснительный?

Сон пожал плечами.

— Это шутка, историк. Помнишь, бывают такие?

Нихил наконец обернулся к ним.

— Ну всё, — сказал капитан. — Хватит болтать.

Полдюжины виканцев выдернули колья, на которых держался один из плетней, и положили его плашмя. Сверху раскатали толстую шкуру, чтобы приглушить неизбежный скрип и треск, когда по нему пойдут солдаты.

Туман на равнине начал таять и сбиваться в неровные комки. Одно из таких облаков подплыло ближе, окутало весь отряд и продолжало двигаться с нужной скоростью, когда солдаты выбрались на равнину.

Дукер пожалел, что не задал больше вопросов раньше. Сколько идти до вражеских укреплений? Как пробраться за них незамеченными? Как отступать, если что-то пойдёт не так? Историк положил руку на рукоять короткого меча у бедра и даже испугался, насколько это было непривычно — много времени утекло с тех пор, когда он в последний раз использовал оружие. Выдернули меня с передовой. Этим меня наградил Император столько лет назад. Этим — да ещё доступом к алхимическим эликсирам, благодаря которым я по-прежнему могу кое-как ковылять в свои-то годы. Боги, даже шрамы после того, последнего ужаса, сошли!

«Никто из тех, кто вырос среди книг и свитков, не сможет описать мир, — сказал ему как-то Келланвед, — поэтому я назначаю тебя Императорским историком, солдат».

«Император, я ни читать, ни писать не умею».

«Незасорённый разум! Прекрасно. Ток Старший будет учить тебя в течение следующих шести месяцев — он тоже солдат с мозгами. Только шесть месяцев, учти. Не больше».

«Император, мне кажется, что он лучше подойдёт на эту роль, чем я…»

«У меня есть на тебя и другие виды. Делай, что я говорю, а не то прикажу повесить тебя на городской стене».

Келланвед и в лучшие времена отличался странным чувством юмора. Дукер вспомнил те уроки: он, солдат тридцати с лишним лет, больше половины из них провоевавший, и рядом — сын самого Тока, вечно простуженный коротышка — рукава его рубахи всегда были покрыты коркой засохших соплей. На обучение ушло больше шести месяцев, но в конце учителем выступал уже Ток Младший.

Император любил уроки смирения. Если только их не пытались преподать ему самому. Что же случилось с Током Старшим? Исчез после убийств — я-то всегда думал, что это дело рук Ласиин… а Ток Младший отрёкся от жизни среди свитков и книг… теперь пропал где-то в огне Генабакисской кампании…

Рука в латной рукавице легла на плечо историку и крепко сжала. Дукер увидел перед собой измождённое лицо Сна и кивнул. Похоже, рассеянность меня не оставляет.

Отряд остановился. Впереди из тумана поднимался ощерившийся заострёнными кольями земляной вал. Отблески огней за укреплениями окрашивали туман оранжевым светом.

И что теперь?

Два колдуна опустились на колени, выйдя на пять шагов вперёд. Затем оба замерли и стояли совершенно неподвижно.

Они ждали. Дукер услышал приглушённые голоса с другой стороны вала. Звуки медленно смещались слева направо, а затем совсем смолкли, когда патруль титтанцев пошёл дальше. Нихил обернулся и взмахнул рукой.

Вперёд скользнули морпехи со взведёнными арбалетами в руках. За ними последовал историк.

Перед колдунами в земле открылся вход в тоннель. Почва слегка дымилась, камни и гравий потрескивали от жара. Проход будто вырыла огромная когтистая рука — снизу.

Дукер поморщился. Он ненавидел тоннели. Нет, даже до смерти их боялся. Ничего рационального в этих страхах не было — опять ошибка. Тоннель может обвалиться. И людей завалит заживо. Очень даже оправданное опасение — возможное, вероятное, неизбежное.

Впереди пошёл Нихил, нырнул под землю и скрылся из виду. За ним двинулся второй колдун. Сон обернулся к историку и жестом показал, что теперь его черёд.

Дукер замотал головой.

Капитан указал на него, затем на чёрную дыру в земле, а после одними губами прошептал: «Живо!»

Историк прошипел проклятье и шагнул вперёд. Стоило ему оказаться рядом со Сном, как тот сгрёб рукой передние полы пыльной телабы Дукера и потащил его в глубь тоннеля.

Только недюжинным усилием воли историку удалось не закричать, когда капитан бесцеремонно затолкал его под землю. Он отчаянно забился. Почувствовал, что попал каблуком во что-то позади. Сну в челюсть небось. Так ему и надо, ублюдку! Злобное удовлетворение помогло. Дукер пробрался по норе в осадочном силте и оказался в объятиях тёплого материкового грунта. Вряд ли обвалится, повторял он себе почти вслух. Тоннель уходил всё глубже, тёплый камень стал влажным и скользким. Отступивший страх обвала сменила жуткая перспектива захлебнуться.

Дукер застыл и не двигался, пока острие меча не прижалось к его подошве, проткнуло кожу и ужалило плоть. Всхлипнув, Дукер пополз дальше.

Тоннель выровнялся. Он истекал водой, которая капала из трещин по обеим сторонам. Историк вынужден был преодолеть холодный ручей на пути. Задержался, осторожно глотнул и почувствовал привкус железа и песка. Но пить можно.

Ход всё тянулся и тянулся дальше. Ручей становился глубже с пугающей скоростью. Дукер вымок до нитки, одежда теперь тяжёлым грузом тянула его вниз, но историк полз вперёд, несмотря на мертвенную усталость и дрожь в мускулах. Двигаться его заставляло только то, что сзади кто-то кашлял и отплёвывался. Они там сзади уже тонут! И я — следующий!

Тоннель наконец начал забирать вверх, и Дукер впился пальцами в жидкую грязь и крошащуюся землю, чтобы ползти дальше. Впереди замаячила неровная сфера серого тумана — выход!

Чьи-то руки подхватили историка, вытащили наверх, откатили в сторону, и Дукер с облегчением растянулся среди стеблей жёсткой травы. Он лежал и тихо ловил ртом воздух, глядя на низкий свод тумана над головой. Историк едва заметил, как морпехи выбрались из тоннеля и выстроились в защитную линию. Они тяжело дышали, а с оружия капала грязная вода. Тетива на арбалетах растянется, если только её не вымочили прежде в масле и не покрыли воском. Ну разумеется, они это сделали — эти солдаты ведь не идиоты. Будь готов к любой неожиданности, даже к тому, чтобы плыть по ручью под пыльной равниной. Я однажды видел, как солдат нашёл в пустыне применение рыбацкой снасти. Что делает малазанских солдат такими опасными? Им позволено думать.

Дукер сел.

Сон говорил с морпехами на сложном языке жестов. Те споро отвечали, а затем скользнули в туман. Нихил и второй колдун змеями поползли по траве в направлении костра, который казался сквозь мглу багровым.

Со всех сторон зазвучали голоса, гортанное наречие титтанцев, негромкие шепотки накатывались на них волнами, так что Дукер уже поверил, будто в шаге позади устроился взвод врагов, которые спокойно обсуждают, где бы лучше сделать дырку, вогнав копьё в его спину. Какую бы роль здесь ни играл туман, историк подозревал, что Нихил с товарищем магически усилили этот эффект, так что скоро все они доверят жизнь успеху этого звукового обмана.

Сон коснулся плеча Дукера и рукой указал вперёд, туда, где скрылись колдуны. Туман здесь был непроглядный, сам историк видел не дальше вытянутой руки. Поморщившись, он лёг на живот, перетянул перевязь так, чтобы ножны с мечом оказались на спине, и пополз туда, где ждал их Нихил.

Костёр был большой, пламя грозно пылало сквозь завесу тумана. Вокруг сидели и стояли шесть титтанцев. Все они почему-то кутались в меха. Дыхание вырывалось у них из уст клубами пара.

Остановившись рядом с Нихилом, Дукер присмотрелся и разглядел на земле тонкую плёнку изморози. Нежданный порыв ночного ветра окутал их ледяным воздухом.

Историк толкнул в бок колдуна, кивнул на изморозь и вопросительно приподнял брови.

Нихил в ответ только едва заметно пожал плечами.

Воины ждали, тянули выкрашенные красной краской руки к огню, чтобы согреться. Ещё около двадцати вздохов ничего не менялось, затем сидящие поднялись и посмотрели куда-то влево от Дукера.

В круг света вошли две фигуры. Впереди — мужчина, огромный и сильный, как медведь, впечатление усиливалось благодаря тому, что широкие плечи воина украшала шкура этого зверя. У бёдер висела пара метательных топоров. Кожаная рубаха от середины груди была незашнурована, так что виднелись внушительные мускулы и спутанные волосы. Алые полосы на щеках выдавали в нём военного вождя, каждая полоска означала недавнюю победу. Количество этих полос свидетельствовало о том, как несладко приходилось малазанцам по его воле.

Позади этого великана стоял семак.

Вот одно допущение и опровергнуто. Очевидно, заклятая ненависть племени семаков ко всем инородцам отступила перед почтением к богине Вихря. А точнее — перед жаждой уничтожить Колтейна.

Семак был пониже и выглядел агрессивнее титтанского вождя, его тело было покрыто таким густым слоем волос, что нужды в медвежьей шкуре не возникло бы. Из одежды на нём были только меховая набедренная повязка да пара поясов, туго затянутых на животе. Кожу покрывал жирный пепел, косматые чёрные волосы свисали толстыми прядями, в бороду были вплетены фетиши из фаланговых косточек. Губы семака кривились в вечной пренебрежительной ухмылке.

Последнее, что Дукер разглядел, когда семак подошёл ближе к огню, было то, что рот воина зашили леской из кишки. Худов дух! А семаки серьёзно отнеслись к своему обету молчания!

Воздух стал уже попросту ледяным. Дукер почувствовал нарастающую тревогу и потянулся, чтобы снова толкнуть в бок Нихила.

Но прежде, чем историк успел дотронуться до колдуна, щёлкнули арбалеты. Две стрелы вонзились в грудь титтанского вождя, и ещё двое воинов со стонами повалились на землю. Пятая стрела глубоко вошла в плечо семаку.

Земля под костром вдруг взорвалась, к небу взмыли угли и горящие ветки. Наружу выбрался многорукий, смолянокожий зверь и испустил пробирающий до костей вопль. Он бросился на оставшихся титтанцев, разрывая когтями равно доспехи и плоть.

Вождь упал на колени, непонимающе глядя на кожаное оперенье торчащих из груди стрел. Он закашлялся, так что брызнула кровь, содрогнулся и рухнул лицом вниз на пыльную землю.

Ошибка! Не тот…

Семак выдернул стрелу из плеча так, словно это был плотницкий гвоздь. В воздухе вокруг него взвился белый вихрь. Воин впился тёмными глазами в духа земли, а затем прыгнул на чудовище.

Нихил рядом с историком не шевелился. Дукер обернулся, чтобы встряхнуть его, и увидел, что молодой колдун потерял сознание.

Второй юный виканец ещё стоял на ногах, но шатался и отступал под невидимыми чародейскими ударами. Плоть и кровь полетели во все стороны от колдуна — через миг на месте его лица остались только кости и хрящи. Увидев, как взорвались глаза мальчика, Дукер инстинктивно отвернулся.

Со всех сторон к костру бежали титтанцы. Оттаскивая Нихила, историк заметил, как Сон и один из его морпехов выпускают почти в упор стрелы в спину семака. Из тьмы вылетела сулица и отскочила от кольчуги на спине морпеха. Оба солдата развернулись, отбросили арбалеты и обнажили длинные ножи, чтобы встретить первых нападавших.

Дух земли теперь выл, три оторванные лапы уже извивались на земле. Семак крушил врага безмолвно, не обращая никакого внимания на стрелы в спине, вновь и вновь бросаясь на духа земли. От семака волнами шёл холод — Дукер узнал этот мороз: бог семаков — часть его выжила, часть его теперь управляет одним из его избранных воинов…

На юге послышались взрывы. Шрапнель. Ночь огласилась криками. Малазанские сапёры пробивали проход через укрепления титтанцев. А я-то уже решил, что это было задание для самоубийц.

Дукер продолжал тащить Нихила на юг, к взрывам, и тихо молился, чтобы сапёры не приняли его в суматохе за врага.

Поблизости послышался топот копыт. Зазвенело железо.

Одна из морпехов Сна вдруг возникла рядом. По её щеке текла кровь, но женщина отбросила меч, приняла колдуна из рук историка и безо всякого усилия перебросила тело через плечо.

— Доставай свой треклятый меч и прикрой меня! — прорычала она и рванулась вперёд.

Без щита? Худ нас всех забирай, нельзя же драться коротким мечом без щита! Но клинок уже оказался в его руке, будто по своей воле выпрыгнул из ножен. Рябой железный меч казался смехотворно коротким, когда историк выставил его перед собой и начал пятиться вслед за воительницей.

Дукер зацепился каблуком за что-то мягкое, споткнулся и с проклятьем упал.

Женщина обернулась.

— Встать, чтоб тебя! За нами гонятся!

Дукер споткнулся о тело: титтанский копейщик, которого протащил по земле конь, прежде чем изуродованная левая рука выпустила наконец узду. Глубоко в шею воина вошла метательная звёздочка — оружие Когтя, — историк удивлённо моргнул, поднимаясь на ноги. Новый невидимый помощник? В тумане катились звуки сражения, будто рядом развернулась полномасштабная битва.

Дукер снова принялся прикрывать воительницу, которая продолжала двигаться на юг, обмякшее тело Нихила мешком болталось у неё на плече.

В следующий миг из тумана выскочили трое титтанцев, размахивая тальварами.

От их первого натиска историка спасла старинная выучка. Он низко пригнулся и сошёлся с воином справа, крякнул, когда прикрытое кожаным наручем предплечье конника обрушилось на его левое плечо, ахнул, когда сжатый в руке тальвар опустился — титтанец вывернул кисть, — и глубоко рассёк левую ягодицу Дукера. В тот миг, когда тело обожгла боль, историк вогнал свой короткий меч под рёбра воину, так что клинок пронзил сердце.

Выдернув оружие из раны, Дукер отпрыгнул вправо. Падающее тело оказалось между ним и двумя оставшимися воинами, которым к тому же не повезло быть правшами. Удары тальваров прошли на расстоянии вытянутой руки от историка.

Ближний воин взмахнул оружием с такой силой, что оно вошло в землю. Дукер с размаха наступил на тыльную сторону клинка, так что тальвар вырвался из рук титтанца. Историк нагнал его диким ударом, который пришёлся между шеей и плечом врага и переломил ключицу.

Дукер метнулся за спину покачнувшегося воина, чтобы схватиться с третьим титтанцем, но увидел, как тот падает лицом вниз — между лопаток врага торчал метательный нож с серебряным навершием. Шип Когтя — такое оружие я где угодно узнаю!

Историк остановился, огляделся, но никого не увидел. Вокруг клубился густой туман, пахло пеплом. Шипение воительницы заставило его обернуться. Женщина присела за частоколом у рва и жестом приказывала ему догонять.

Дукер вдруг покрылся потом и задрожал от холода, но быстро добрался до неё.

Женщина усмехнулась.

— А ты до Худа хорошо владеешь мечом, дед, хоть я и не разглядела, как ты прикончил последнего.

— Ты больше никого не видела?

— Чего?

Пытаясь отдышаться, Дукер только покачал головой. Он посмотрел на Нихила, который неподвижно лежал у земляного вала.

— Что с ним?

Воительница пожала плечами. Её бледно-голубые глаза продолжали оценивающе смотреть на историка.

— Ты бы нам пригодился в строю, — сказала она.

— Что я потерял в быстроте, то наверстал опытом, и опыт мне подсказывает, что не стоит ввязываться в такие передряги. Это игра не для стариков, солдат.

Женщина скривилась, но добродушно.

— И не для старух. Пошли, бой сдвинулся к востоку — ров перелезем без проблем.

Она снова легко подняла Нихила и положила на плечо.

— Вы не того вождя продырявили.

— Ага, я уже поняла. Этот семак — одержимый, верно?

Оба уже карабкались вверх по склону, пробираясь между заострёнными кольями. В лагере титтанцев горели шатры, теперь к туману примешивался густой дым. Крики и звон оружия эхом отдавались вдали.

Дукер спросил:

— Видела, чтобы кто-то ещё выбрался оттуда?

Женщина покачала головой.

Они наткнулись на два десятка тел — патруль титтанцев, который попал под шрапнель. Мелкие кусочки железа, скрытые в гранате, раскроили плоть с чудовищной аккуратностью. Кровавые следы указывали, в каком направлении отошли выжившие.

На подходе к позициям виканцев туман быстро поредел. Отряд копейщиков клана Дурного Пса, который охранял частокол, приметил их и поскакал навстречу.

Воины не сводили глаз с Нихила.

Воительница сказала:

— Он живой, но лучше побыстрей найдите Сормо.

Двое всадников развернулись и лёгким галопом устремились обратно в лагерь.

— Есть вести об остальных морпехах? — спросил Дукер у ближайшего всадника.

Виканец кивнул.

— Капитан и ещё один солдат вернулись.

Из тумана вынырнул взвод сапёров. Они двигались ленивой трусцой и перешли на шаг, как только заметили собравшихся.

— Две шрапнели! — словно не веря своим словам, проговорил один из подрывников. — А этот ублюдок взял и встал на ноги.

Дукер шагнул вперёд.

— Какой ублюдок, солдат?

— Да этот волосатый семак…

— Ну, уже не волосатый, — поправил его другой сапёр.

— Наша задача была всё зачистить, — объяснил с ухмылкой первый солдат. — Топор Колтейна: вы — лезвие, ну а мы — обух. Мы этого гада хорошо приложили, да только без толку…

— Сержант стрелу поймал, — добавил второй сапёр. — Лёгкое пробито…

— Да ведь одно только, и то — дырочка махонькая, — вмешался сержант и сплюнул. — Второе-то в порядке.

— Кровью дышать — дурное дело, сержант…

— Я с тобой в одной палатке спал, сынок, — чем уж только не надышался.

Взвод двинулся дальше, сапёры продолжали переругиваться и выяснять, нужно сержанту искать целителя или нет. Воительница смотрела им вслед, качая головой. Затем обернулась к историку.

— Уж лучше вы, сэр, говорите с Сормо, если нет возражений.

Дукер кивнул.

— Двое твоих друзей не вернулись…

— Зато один вернулся. Когда решу в следующий раз потренироваться с мечом, найду вас, сэр.

— У меня уже из суставов песок сыплется, солдат. Тебе придётся меня палками со всех сторон подпирать.

Женщина мягко положила Нихила на траву и пошла прочь.

Будь я на десять лет моложе, хватило бы храбрости её пригласить… ну да ладно. А то ведь такие были бы ссоры у костра на привале…

Вернулись всадники. Они ехали по бокам волокуши, в которую запрягли громадного грозного пса. Когда-то давно его голова близко познакомилась с конским копытом, кости срослись криво, так что животное, казалось, постоянно скалилось. Общее мрачное впечатление дополнял жестокий блеск в глазах пса.

Всадники спешились и осторожно уложили Нихила на волокушу. Презрительно взглянув на свой эскорт, пёс двинулся обратно в виканский лагерь.

— Вот так уродище, — пробормотал за спиной историка капитан Сон.

Дукер хмыкнул.

— Зато доказывает, что в голове у них одни кости, мозга нет.

— Всё ворчишь, дед?

Историк нахмурился.

— Почему ты мне не сказал, что у нас будут тайные помощники, капитан? Чьи они люди? Пормкваля?

— Да о чём ты, к Худовой бабушке, говоришь?

Дукер обернулся.

— Когти. Кто-то прикрывал наш отход. Использовал звёздочки и шипы, ходил невидимый, как Худово дыхание, у меня за спиной! — Глаза Сна изумлённо распахнулись. — Да сколько же ещё деталей Колтейн нам не сообщает?!

— Об этом Колтейн точно ничего не знает, Дукер, — проговорил Сон, качая головой. — Если ты уверен в том, что видел — а я тебе верю, — Кулак должен об этом узнать. Сейчас же.

Лик луны затмили полчища накидочников. Дукер сидел у тускло мерцающих в золе углей костра. Нервозное возбуждение подняло историка с походного одеяла. Вокруг спал лагерь — словно измождённый город. Даже животные притихли.

В тёмном воздухе над кострищем мелькали ризаны, выхватывая в полёте насекомых. Тихий хруст панцирей не прерывался ни на миг.

Рядом с Дукером возникла тёмная фигура, молча присела на корточки.

Через некоторое время Дукер сказал:

— Кулак должен иногда отдыхать.

Колтейн тихо фыркнул.

— А историк?

— Никогда не дремлет.

— В отдыхе нам сейчас отказано, — сказал Колтейн.

— А бывало иначе?

— Историк, ты шутишь как виканец.

— Научился отсутствию чувства юмора у Бальта.

— Это ясно как день.

Некоторое время оба молчали. Дукер не осмелился бы утверждать, что знает этого человека. Если Кулака терзали сомнения, он ничем того не показывал, да и не показал бы. Командир не может выказывать слабость. Однако Колтейну такую выдержку диктовало не только положение. Сам Бальт иногда ворчал, что его племянник отгораживается от других куда больше, чем предполагает даже знаменитый виканский стоицизм.

Колтейн никогда не обращался с речами к воинам, и хотя солдаты часто его видели, Кулак не делал из этого события, как другие полководцы. Но теперь эти солдаты были преданы ему так, словно любое их сомнение Кулак способен был раз и навсегда изгнать из их душ.

Что будет в тот день, когда эта вера рухнет? Что, если от этого момента нас отделяют считаные часы?

— Враг выслеживает наших разведчиков, — сказал Колтейн. — Мы не видим, что для нас приготовлено в долине реки.

— А союзники Сормо?

— Духи заняты.

Ага, семакский божок.

— Кан’эльды, дебральцы, титтанцы, семаки, Карон-Тепаси, Халаф, Убарид, Хиссар, Сиалк и Гуран.

Четыре племени. И шесть городских легионов. Неужели я слышу в этом голосе сомнение?

Кулак сплюнул на угли.

— В долине нас ждёт одна из двух армий, которые держат юг.

Откуда он это знает, Худ бы меня побрал?!

— Значит, Ша’ик вышла из Рараку?

— Нет. Это её ошибка.

— Что её удерживает? Восстание на севере подавлено?

— Подавлено? Нет, они там захватили всё. Что до Ша’ик… — Колтейн примолк, чтобы расправить свой плащ из перьев. — Быть может, видения открыли ей будущее. Быть может, она знает, что Вихрь падёт, что уже сейчас адъюнкт Императрицы собирает легионы — в гавани Унты теснятся грузовые корабли. Успехи Вихря окажутся недолгими, первая кровь принесла победу лишь из-за слабости имперцев. Ша’ик знает… дракон пробудился, движется он ещё тяжеловесно, но когда придёт час гнева, он испепелит эту землю от моря до моря.

— А вторая армия на юге… как далеко она от нас?

Колтейн выпрямился.

— Я собираюсь дойти до Ватара, опередив её на два дня.

Он получил вести о том, что Убарид пал, как и Деврал, и Асмар. Ватар — третья и последняя река. Если переправимся через Ватар, откроется прямая дорога на юг, в Арэн — через самую гибельную пустыню на этом Худом проклятом континенте.

— Кулак, до реки Ватар ещё месяцы пути. Что завтра?

Колтейн оторвал взгляд от углей и удивлённо взглянул на историка.

— Завтра мы разобьём армию Камиста Релоя, разумеется. Чтобы преуспеть, нужно планировать далеко вперёд, историк. Ты-то должен это понимать.

Кулак пошёл прочь.

Дукер смотрел на умирающий костёр и чувствовал на языке горький привкус. Это вкус страха, старик. Нет у тебя непробиваемой брони Колтейна. Ты не можешь увидеть ничего, кроме ближайших нескольких часов, ждёшь рассвета и думаешь, что он станет для тебя последним, а значит, нельзя его пропустить. Колтейн требует невозможного, требует, чтобы мы разделяли его непоколебимую уверенность. Разделяли его безумие.

На сапог историка приземлился ризан, устроился поудобней, поджав крылья. В зубах крылатый ящер держал молодого накидочника, насекомое продолжало бороться, несмотря на то, что ризан методично его пережёвывал.

Дукер подождал, пока тварь доест, а затем пошевелил ногой, так что ящер рванул в небо. Историк поднялся. Со стойбищ виканцев послышались первые утренние звуки. Дукер отправился к ближайшему лагерю.

Конники клана Дурного Пса собрались, чтобы приготовить оружие и доспехи в свете вкопанных в землю факелов. Дукер подошёл ближе. Он увидел украшенную броню из вываренной кожи, расцвеченной в тёмные, глухие оттенки красного и зелёного. Толстые, подбитые тканью доспехи были историку незнакомы. На коже были выжжены виканские руны. Броня казалась старой, но никогда не бывавшей в бою.

Дукер подошёл к ближайшему воину, розовощёкому юноше, который втирал топлёное сало в кожаный щиток на лошадиной сбруе.

— Тяжёлые доспехи для виканцев, — заметил историк. — И для виканских коней тоже.

Юноша спокойно кивнул, но ничего не сказал.

— Вы из себя делаете тяжёлую кавалерию.

Тот пожал плечами.

Рядом заговорил воин постарше.

— Вождь приказал изготовить их во время восстания… а потом вышел мир с Императором. Не успели использовать.

— И с тех пор вы возили доспехи с собой?

— Да.

— Почему же вы не использовали эту броню у Секалы?

— Не нужно было.

— А теперь?

Ухмыляясь, старый воин поднял железный шлем с прилаженным наносником и боковыми щитками.

— Орда Релоя ещё не сталкивалась с тяжёлой кавалерией, так ведь?

Толстой брони мало, чтобы стать тяжёлой кавалерией. Ох, дурни, вы хоть тренировались? Можете идти галопом и сохранять ровный строй? А разворачиваться в строю? А как скоро ваши кони выдохнутся под непривычным весом?

— Выглядеть будете внушительно, — сказал историк.

Виканец уловил в его голосе скептические нотки и заухмылялся ещё шире.

Молодой воин отложил конский доспех и начал затягивать перевязь с мечом. Он выдвинул из ножен клинок, так что показались четыре фута воронёного железа, остриё скруглено и затуплено. Меч казался тяжёлым, слишком большим в руках юноши.

Худов дух, да ты им один раз взмахнёшь — и из седла вылетишь.

Старый воин хмыкнул.

— Разомнись-ка, Темул, — сказал он по-малазански.

Темул немедленно пустился исполнять сложную последовательность ударов и выпадов, так что клинок в его руках превратился в размытое пятно в воздухе.

— Вы собираетесь спешиться, когда доедете до врага?

— Сон бы сильно укрепил твой разум, дед.

Ладно, ублюдок, я тебя понял.

Дукер зашагал прочь. Он всегда ненавидел последние часы перед битвой. Ни один из приготовительных ритуалов ему никогда не помогал. На то, чтобы проверить оружие и снаряжение, у опытного солдата редко уходило больше двадцати ударов сердца. Историк никогда не мог заставить себя бездумно повторять эти действия снова и снова, как многие другие воины. Занять руки, пока сознание медленно соскальзывает в бритвенно-острый мир насыщенных цветов, болезненной ясности и своего рода чувственного голода, который охватывал тело и душу.

Одни воины готовятся выжить, другие — умереть, и в часы перед тем, как судьбы их решатся, отличить одного от другого очень трудно. Этот парень, Темул, быть может, исполнил свой последний танец. Треклятый меч, возможно, никогда больше не выпрыгнет из ножен и не запоёт в его руке.

Небо на востоке светлело, холодный ветер стал теплее. На небосводе не было ни облачка. На севере летела клином стая птиц, так далеко, что чёрные точки казались почти неподвижными.

Оставив позади стоянку виканцев, Дукер вошёл в стройные ряды палаток лагеря Седьмой. Разные подразделения стояли вместе, и глаз историка легко распознавал их. Средняя пехота, составлявшая основу армии, расположилась ротами, которые разбивались на когорты, а те, в свою очередь, на взводы. Солдаты пойдут в бой с ростовыми бронзовыми щитами, пиками и короткими мечами. Пехотинцы облачились в бронзовые чешуйчатые доспехи, наголенники и рукавицы, а также шлемы, укреплённые железными полосами поверх бронзовых шишаков. Шею и плечи воинов прикрывала кольчужная бармица. Остальная пехота состояла из морпехов и сапёров, первые — тяжёлая пехота и ударная часть в одном лице, изобретение старого Императора, не имеющее аналогов за пределами Империи. Морпехи были вооружены арбалетами, а также короткими и длинными мечами. Доспехами им служила воронёная кольчуга, прикрытая сверху серой кожей. Каждый третий солдат нёс большой круглый щит из толстой, мягкой древесины, которую час до битвы будут вымачивать. Этими щитами морпехи ловили и вырывали из рук врагов оружие — от мечей до кистеней. Их отбросят через несколько минут после начала битвы, и, как правило, каждый щит к тому моменту будет утыкан жутковатым набором режущего и колющего оружия. Такая тактика Седьмой оказалась весьма эффективной против семаков, которые полагались в бою на неуправляемый напор и двуручное оружие. У морпехов это называлось «вырывать зубы».

Сапёры ставили свои палатки чуть в стороне от остальных — так далеко, как только возможно, когда несли с собой морантскую взрывчатку. Дукер никак не мог их высмотреть, но хорошо знал, что искать. Увидишь самую беспорядочную группу палаток, где мерзко воняет и тучей вьются комары да мошкара, значит, нашёл малазанских инженеров. И на этой стоянке найдёшь трясущихся, как лист, солдат с точечными ожогами на лицах, обгорелой шевелюрой и мрачным, лихорадочным блеском в глазах.

Капрал Лист ждал с капитаном Сном на дальнем конце стоянки морпехов, рядом с лагерем верной Хиссарской стражи — воины там готовили свои тальвары и круглые щиты в суровом молчании. Колтейн полностью им доверял, а уроженцы Семи Городов вновь и вновь оправдывали доверие с фанатичной яростью — будто они приняли на себя бремя позора и вины, которое могли сбросить, лишь перебив всех до единого родичей-бунтовщиков.

Когда историк подошёл ближе, капитан Сон улыбнулся.

— Есть у тебя тряпка, чтобы лицо прикрыть? Мы сегодня пыли наглотаемся досыта, дед.

— Мы пойдём в задней части клина, сэр, — чуть разочарованно сообщил Лист.

— Я лучше проглочу пригоршню пыли, чем ярд холодного железа, — заметил Дукер. — Мы уже знаем, с кем будем драться, Сон?

— Для тебя — «капитан».

— Как прекратишь называть меня «дедом», тут же вспомню про твой чин.

— Я шучу, Дукер, — сказал Сон. — Зови меня как хочешь, вплоть до «свинорылого ублюдка», если захочется.

— Неплохая идея.

Сон обиженно скривился.

— Так и не поспал сегодня? — Он обернулся к Листу. — Если старый хрыч начнёт клевать носом, разрешаю тебе приложить его прямо по шлему, капрал.

— Если сам не усну, капитан. Всеобщая радость и оптимизм меня утомляют.

Сон поморщился и взглянул на Дукера.

— А парень-то показывает характер.

— Похоже на то.

На горизонте ярко пылало солнце. Светлокрылые птицы скрылись за пологими холмами на севере. Дукер посмотрел на свои сапоги. Утренняя роса просочилась сквозь изношенную кожу. Носки украшали поблёскивающие узоры из спутанной паутины. Осенняя паутина… хитроумная ловушка. А я просто прошёл мимо и бездумно уничтожил труды всей ночи. Будут ли теперь из-за меня голодать пауки?

— Не стоит зацикливаться на том, что будет, — проговорил Сон.

Дукер улыбнулся, посмотрел в небо.

— Какой порядок?

— Морпехи Седьмой — острие копья. По обе стороны от них всадники Вороньего клана — шипы. Дурные Псы — они теперь превратились в Тоггом топтанную тяжёлую кавалерию — подпирают морпехов сзади. За ними — раненые, их со всех сторон прикрывает пехота Седьмой. В хвосте — Хиссарская стража и кавалерия Седьмой.

Дукер не сразу понял, а затем удивлённо моргнул и посмотрел на капитана.

Сон кивнул.

— Беженцы и стада остаются на этой стороне долины, чуть южнее, на плоской полосе земли, которую на карте именуют просто Низиной, а к югу от неё — гряда холмов. Их охраняет клан Куницы. Так безопасней — этот клан стал мрачным и жёстким после Секалы. Все их всадники до одного себе зубы подпилили, веришь?

— В эту битву мы идём налегке, — проговорил историк.

— Если не считать раненых, да.

Из лагеря пехоты появились капитаны Сульмар и Ченнед. Жестикуляция и выражение лица Сульмара выдавали возмущение и ярость, Ченнед выглядел скорее насмешливым и немного ошарашенным.

— Кровь и кишки! — прошипел Сульмар так, что его намасленные усы встопорщились. — Треклятые сапёры и их Худом деланный капитан на этот раз доигрались!

Ченнед поймал вопросительный взгляд Дукера и покачал головой.

— Колтейн аж побелел, как услышал.

— Что услышал?

— Сапёры сбежали прошлой ночью! — прорычал Сульмар. — Худ побери этих трусов! Полиэль благослови их чумой, всё их безродное потомство пометь своим гнойным поцелуем! Тогг, растопчи их капитана в…

Ченнед поражённо расхохотался.

— Капитан Сульмар! Что бы сказали твои друзья из Совета, если бы услышали такое сквернословие?

— И тебя Огнь пожги, Ченнед! Я в первую голову — солдат, будь ты проклят. Это первая струйка потопа — вот что это…

— Не будет дезертирства, — сказал Сон, поглаживая грубыми пальцами бороду. — Сапёры не сбежали. Сдаётся мне, они что-то задумали. Нелегко управиться с такой немытой, разудалой братией, если даже капитана не можешь найти, но уж не думаю, что Колтейн повторит эту ошибку.

— У него и возможности не будет, — пробормотал Сульмар. — Первые червяки поползут нам в уши ещё до заката. Дурной пир нас ждёт, помяните мои слова.

Сон приподнял бровь.

— Если лучше подбодрить перед боем ты не умеешь, мне жаль твоих солдат, Сульмар.

— Жалость — для победителей, Сон.

Одинокий рог протрубил свою печальную ноту.

— Ну, началось, — с заметным облегчением сказал Ченнед. — Будете погибать, господа, оставьте и мне кусочек земли.

Дукер смотрел вслед двум уходившим капитанам Седьмой. Этого напутствия он уже очень давно не слышал.

— Отец Ченнеда служил в Первых Мечах у Дассема, — объяснил Сон. — Так говорят, во всяком случае. Даже когда имена исчезают из официальной истории, прошлое показывает своё лицо, верно, дед?

Дукер был не в настроении обмениваться подначками.

— Пора мне снаряжение проверить, — сказал он и отвернулся.