# Занавес молчания

Андрей Быстров

Никому не известный писатель вдруг создает потрясающей силы произведение, но следующие его вещи никуда не годятся — он бездарен. Ничем прежде не прославившийся историк неожиданно делает гениальное открытие. Ничем не блещущий политик становится депутатом. И так далее — в списке семь имен. А потом от этих людей начинают избавляться.

Дискета со списком из семи имен попадает в руки телеоператора Димы и его знакомой журналистки Ники — и их тоже пытаются убить.

Странные события наслаиваются одно на другое. Ясно, что это не случайность. Может, дело в названии Штернбург, которое стоит на загадочной дискете?

А за всем этим неотрывно наблюдают чьи-то настороженные глаза.

## Андрей Быстров. Занавес молчания

> Памяти Людмилы Заманы, талантливого журналиста, настоящего друга, веселой, смелой, щедрой, трагически погибшей 10 февраля 2000 года. Ей было только тридцать три…

> Выражаю особую благодарность Оле Дарвиной, принявшей деятельное участие в работе над этой книгой. Без ее блестящих идей, тонких и умных советов роман «Занавес молчания» едва ли состоялся бы.

> Андрей Быстров

> Мысль о том, что он сумасшедший, не слишком тревожила его — ужасно, если он вдобавок ошибается.

> Джордж Оруэлл. 1984

> Порука молчания говорит громче слов.

> Джон Леннон

> Если вам кажется, что я вас обманываю, значит, вы невнимательно слушали вечерние новости.

> Стивен Кинг. Томминокеры

### Пролог. МЕЛЬНИЧНЫЕ КОЛЕСА

#### 1

Дневниковая запись доктора

Эберхарда фон Шванебаха от 20 октября 1943 года


«Я с трудом верю самому себе, с трудом верю в эти строки, которые выводит на бумаге моя рука. То, что произошло… Даже здесь, в дневнике, тщательно скрываемом мною от глаз людей из службы оберштурмбаннфюрера Хольца, я не решаюсь писать об этом открыто и без умолчаний. А ведь дневник я, скорее всего, уничтожу после того, как будет заполнена последняя страница… Тогда зачем вообще пишу? Наверное, это просто способ структурировать мысли, привести их в порядок. Сейчас я так нуждаюсь в этом! Но какой уж тут порядок в мыслях… Событие… (перечеркнуто). Назову это Событием А. Почему так? Первая буква алфавита соответствует его важности, и от греческого astron, звезда.

Не слишком патриотично ссылаться на Герберта Уэллса — англичанина, к тому же явно красного. Но как тут не вспомнить начало его «Войны миров»! «…за всем происходящим на Земле зорко и внимательно следят существа более развитые, чем человек, хотя такие же смертные, как и он». Невозможно и предположить, какое влияние окажет Событие А на все, что происходит на нашей планете, какие отдаленные последствия вызовет. Может быть, наш уклад жизни, наша цивилизация, какой мы ее построили, окажется полностью разрушенной самим новым знанием, тем, ЧТО оно принесет с собой. Может быть, Земля уже заражена смертельной болезнью и вопрос только в том, каким будет инкубационный период. И почему Событие А должно быть единичным? Почему не допустить, что это лишь НАЧАЛО и подобные события вот-вот произойдут или уже происходят в разных областях земного шара?

Но тут я уклоняюсь в безответственное фантазирование, что непростительно для ученого. Человек науки имеет дело с фактами, а не с фантазиями. И факт передо мной — ошеломляющий, опрокидывающий, заставляющий почувствовать мою собственную малость, ничтожность во Вселенной. Нельзя поддаваться этим эмоциям. Я немец, и моя страна ведет тяжелую войну. Мой долг — попытаться использовать Событие А, принесенное им знание, если таковое в принципе постижимо человеком, для того, чтобы приблизить победу рейха. Нужно успокоиться и работать. Однако война не вечна, за войной настанет мир. И каким бы он ни был, он уже никогда не будет таким, как прежде».

#### 2

20 мая 2001 года

Санкт — Петербург


Не получилось у них… Сорвалось.

Человек в бежевом плаще думал об этом без всякого злорадства, уставившись в окно подкатывающей к вокзалу электрички. Хотя позлорадствовать он, конечно, мог, ведь ему, а не им повезло, он остался жив вопреки им. Но ему приходилось обращаться не к недавнему прошлому, а к ближайшему будущему — а там просвета не виделось, все усложнилось невероятно. Как действовать, какие в первую очередь предпринять шаги — вот что его занимало.

Разномастная публика в электричке неодобрительно косилась на его измятый, грязный, еще не высохший до конца плащ. Должно быть, многие принимали его за бомжа или опустившегося алкаша — не только из-за плаща (едва ли пассажиры электрички были настолько искушены, чтобы опознать плащ от Джанни Ролло, многократно превосходящий стоимостью их жалкие зарплаты и пенсии), но и потому, что лицо его, в синяках и кровоподтеках, было измученным, потухшим, как после многодневной пьянки. Да и зачем человеку надевать плащ в теплую погоду, разве что ему больше нечего надеть или плащ негде оставить!

Электричка замедлила у перрона ход и остановилась. Человек в плаще не спешил к выходу, он рассматривал людей за окнами. Нет, он не боялся, что его встречают здесь, — ведь ТЕ абсолютно уверены, что он мертв. Но все-таки… Береженого и так далее.

Он вышел из вагона одним из последних и зашагал к зданию вокзала. Погруженный в свои раздумья и не забывающий при этом непрестанно сканировать толпу взглядом, он мог со стороны показаться рассеянным (однажды некий профессор ответил на упрек в рассеянности так: «Это вы рассеянны, а я сосредоточен!»). Пройдя под аркой, он миновал киоск, где продавались, на радость отъезжающим, всевозможные легкомысленные издания с кроссвордами, гороскопами и светскими сплетнями.

— Дядя Саша! — услышал он за спиной женский голос.

Окликали, похоже, именно его, потому что голос был знакомым. В следующую секунду он вспомнил: Марина, бывшая жена его племянника Бориса. При других обстоятельствах ему бы и секунды не понадобилось на воспоминание, но сейчас ему было не до Марины и ни до кого, ни до чего другого, не касающегося непосредственно его проблем. Человек в плаще ощутил укол досады. Он ведь знал, что Марина работает здесь, на вокзале, продавщицей в этом киоске — знал и упустил из вида, не прошел через другой вход, чтобы избежать встречи. Что делать — идти дальше, притвориться, что не расслышал? Чтобы она потом рассказывала всем и каждому, как видела его на вокзале мокрого, грязного, избитого, с разукрашенной физиономией, не реагирующего на окружающее? Нет, лучше потратить минуту на болтовню с ней.

Он обернулся и сделал шаг к киоску.

— Дядя Саша, что с вами? — ахнула девушка, и он, несмотря ни на что, усмехнулся про себя — вблизи он, видимо, еще красивее, чем издали.

Едва он собрался ответить, как сердце пронзила острая боль, а потом оно застучало часто-часто. Чем бы они его ни угостили, это был сильный препарат… Ох! Да, сердце оказалось сильнее поначалу, но как знать, справится ли теперь. Не грохнуться бы тут без сознания…

Он глубоко вздохнул, собрал волю в кулак, криво улыбнулся и сказал:

— Маленькие неприятности, Марина. Ездили с другом на рыбалку, лодка перевернулась. Еле до берега добрались! Друг предлагал пойти к нему, да я решил— домой, там почищу перья…

— Ой, ну вы уж как-нибудь поосторожнее…

— Знать бы, где упасть…

— Как Боря?

— Что ты у меня спрашиваешь, как Боря? Взяла бы да сама ему позвонила.

— Я звонила… Не хочет он со мной разговаривать после того случая.

— Не такой уж страшный случай. Ладно, извини, Марина, я пойду. Сама видишь, я…

— Вы меня простите, дядя Саша! Счастливо вам…

Он кивнул и направился к выходу в город. Когда он подходил к двустворчатым дверям с медными ручками, отполированными миллионами прикосновений, взгляд его вдруг застыл и сердце замерло. Там, за мутным дверным стеклом… Нет, не может быть!

Попятившись, человек в плаще сел на свободную скамейку. Ошибка, похожее лицо? Нет, он не мог обознаться. Там, за дверью — один из НИХ, оттуда. Тот самый, с жабьим ртом, стоит себе как ни в чем не бывало — они убеждены, что их лиц он видеть не мог… Они здесь. Сейчас не важно, как они узнали, почему ждут его на вокзале, а не подкараулили в другом месте, поспокойнее — они здесь, вот от этой незыблемой истины и надо отталкиваться. Заметили они его или еще нет? А может, не ждали, а следили? Так или иначе, дело плохо. Что у них на уме? Стрельбы на вокзале, скорее всего, можно не опасаться, а впрочем… Маленькое стреляющее устройство, не больше авторучки, человек падает в толпе — ну дурно стало… И хотя раньше они приложили множество усилий, чтобы смерть его выглядела несчастным случаем, теперь, вероятно, церемониться не будут — форс-мажор. Им важно остановить его до того, как он успеет предпринять какие-то шаги.

В отдалении, у входа в буфет, маячили два милиционера. Эх, как не помешал бы сейчас эскорт, да ведь не подойдешь, не скажешь: «Меня хотят убить…» Но стоп. А если угодить в милицию за какое-нибудь незначительное правонарушение — скажем, разбить витрину на глазах у патруля? Пьяный бомж… Тогда его задержат, и преследователи не смогут нанести удар. А он представится в милиции, витрину объяснит сердечным приступом — потерял равновесие, а свой внешний вид — той же рыбалкой… В крайнем случае заплатит штраф — невысокая плата за жизнь! Главное — выиграть время, только выиграть время. И он сумеет придумать выход, он выиграет все… Скорее! У каждого из проходящих мимо может оказаться в кармане стреляющее устройство, или шприц с какой-нибудь гадостью, или пружинный стилет… Толпа — лучший фон для незаметного убийства.

Человек в плаще вскочил со скамейки… И снова сел.

Так нельзя. Ему действительно придется рассказать в милиции, кто он такой, документов при нем никаких… Выясняя его личность, милиционеры позвонят к нему на службу. Кто примет звонок — Соколов, Гнедых, Тихонов? Какая разница! Важно, что коллеги обязательно заинтересуются необычным поведением сотрудника их ведомства, пусть и в отпуске. Почему это он вдруг бьет витрины на вокзале в непотребном виде? Вполне возможно, попросят милиционеров подержать его в участке пару часов, а сами, просто потому, что ничего не привыкли делать наполовину, навестят его пустую квартиру. Точнее, две квартиры — и на Васильевском, и на улице Победы… Так поступил бы он сам, случись нечто подобное с кем-то из его коллег. Может быть, происшествие и выеденного яйца не стоит, но, может статься, и наоборот, а тогда не вредно заранее раздобыть козыри. Серьезная служба не может не быть дотошной, не может позволить себе роскоши полагаться на авось. Хорошо, на Васильевском они не найдут ничего, а на улице Победы? Тоже ничего, кроме одной дискеты. То есть там много дискет, но эта может… Вызвать не то чтобы некие подозрения, но как минимум любопытство. Хотя бы тем, что вход в нее — единственную из всех — закрыт паролем. Они перепишут ее, в пароле допустимо самое большее пятнадцать знаков (он вводил знакомый Селецкому пароль из десяти). Перебрать все возможные комбинации — наверное, детская задачка для специальных компьютерных программ ведомства. Либо по-другому как-то влезут, но влезут, без сомнения. Тогда они прочтут список из семи имен — и одно слово внизу.

Только вчера днем он закончил долгую и сложную работу с документами по «Стальному Кроту». Он должен был проанализировать вплоть до как будто малозначащих мелочей деятельность и повседневное поведение людей «Стального Крота» (подробные данные были предоставлены отделом внешнего контроля) и принять решение: кого из них нецелесообразно или даже небезопасно использовать в дальнейшем. Работа эта отлагательства не терпела, и перепоручить ее кому-то другому он не мог — «Стальной Крот» являлся его детищем, только он сам способен был сопоставить все факты и фактики, содержащиеся в присланных материалах, с тем, что знал он один, оценить их правильно, увидеть картину в целом и дать безошибочное заключение. Приходя к окончательному выводу о том или ином человеке, он сразу заносил имена тех, чья миссия завершена, в файл на дискете, предназначенной для Селецкого. По окончании работы он, разумеется, полностью стер всю компьютерную документацию, а файл защитил паролем. Но перед тем, зная, какое предприятие предстоит ему вечером, он добавил в файл еще одно слово. При благополучном возвращении это слово недолго стереть, а вот при нежелательном или даже трагическом повороте событий у Селецкого будет зацепка. В сущности, он не имел права и ее оставлять, но иначе поступить не мог — потому именно, что не знал, как могут события повернуться.

Случись так, что он не возвратился бы ко времени контрольного звонка… Как не хочется думать «не возвратился бы совсем»… Тогда люди Селецкого повторили бы звонок в условленный час, затем курьер — передаточное звено в длинной цепи, с тщательно разработанной легендой — открыл бы квартиру резервным ключом и обнаружил дискету в известном ему месте. Таким образом, работа по «Стальному Кроту» не застопорилась бы ни на сутки. Если бы он мог связаться с Селецким раньше и передать список! Но ведь и тогда он оставил бы зацепку на другой дискете, которую непременно нашли бы потом люди Селецкого, и сейчас ему все равно пришлось бы решать ту же проблему. Дискета с единственным словом ничуть не менее взрывоопасна, чем дискета с семью именами, попади она в чужие руки.

Впрочем, разве не сам он настаивал на том, чтобы связь по «Стальному Кроту» была односторонней? Безопасность проекта «Мельница» превыше всего, стоит всегда помнить, что заставить говорить и сотрудничать можно при современных психотропных средствах и методах каждого, и его в том числе. Безопасность проекта — священная корова, sanctum sanctorum! Немало копий было сломано в дискуссиях о ней. Например, предлагалось при аналогичных контактах обмениваться материалами через тайники, камеры хранения, даже банковские сейфы. Отвергнуто — ибо дополнительная суета увеличила бы риск, а не уменьшила. И отвергнуто также с его подачи, с подачи человека, лихорадочно ищущего теперь возможность обойти бастионы собственных ухищрений. Он учел все… Кроме одного. А как, спрашивается, мог он учесть задержание милицией за хулиганство?! Но теперь это единственный выход, и дискета превращается в угрозу.

Итак, пока эти семь имен — всего-навсего семь имен совершенно разных людей, друг с другом даже не знакомых. Сами по себе они едва ли способны привести к «Стальному Кроту» и тем более к проекту «Мельница». Пока. А когда начнется операция по этой ветви «Стального Крота»? Тогда семь имен объединит страшное, и трудно будет не вспомнить, что раньше они были объединены в его дискете… Отменять операцию? Но она не от досужей праздности планировалась, она необходима. Самое скверное — ему не суждено узнать, попал ли файл к его коллегам или нет — никто ведь не придержит его за рукав в коридоре, чтобы спросить: «Мы тут в твоей квартире покопались, что там у тебя за дискетка с паролем?»

Значит, надо убрать дискету из дома, но как? Позвонить кому-то — исключено. Помимо того что некому доверить эту миссию (да и ключа ни у кого нет, кроме курьера Селецкого, а он недоступен), ТЕ — преследователи — увидят, что он подходит к телефону, и это спровоцирует их на немедленные действия. Мысли путаются, скачут второпях… Звонить нельзя… Ни у кого нет ключа… А ведь это не так! Ключ есть у племянника, Бориса! И можно попросить Марину позвонить ему! Видели они, как он разговаривал с ней несколько минут назад, или нет? Допустим, да, ну и что? Перекинулся парой слов с продавщицей, мало ли… Время спросил, расписание автобуса уточнил… Вот как поговорить с ней теперь, чтобы не насторожить их? И без того он, с их точки зрения (исходя из того, что они отфиксировали его и наблюдают — никогда не вредно исходить из худшего) ведет себя достаточно подозрительно. Шел к выходу, сел на скамью, поднялся, снова сел… И вот теперь ни с того ни с сего отправится покупать журнал?

Однако у него есть и преимущество. Они втолкнули ему в глотку капсулу препарата, вызывающего сильнейшее расстройство сердечной деятельности — и вряд ли забыли об этом. Тогда его поведение становится более или менее естественным — поведением человека, у которого не все в порядке с сердцем… Кроме покупки журнала. Но рядом с журнальным киоском есть другой, где продаются прохладительные напитки — и это то, что нужно. Покупка бутылки минеральной воды в образ укладывается идеально. Черт… Сердце-то в самом деле болит и колотится.

Шаткой походкой человек в плаще двинулся в сторону киосков. Марина не заметила его, занятая разговором с каким-то придирчивым покупателем. Человек в плаще подошел к соседнему киоску (продавщица посмотрела на него брезгливо-сочувственно), купил бутылку «Дворцовой», свинтил крышку, сделал жадный глоток. Переместившись ближе к киоску Марины, он еле дождался, пока назойливый покупатель уйдет.

— Марина! — шепнул он.

Девушка подняла удивленный взгляд от доски, на которой пересчитывала мелочь.

— Дядя Саша…

— Не смотри в мою сторону, считай деньги…

— Да что случилось?

— Делай, как сказано!

Это было произнесено тем его знаменитым тоном, от которого холодели люди и весьма не робкого десятка, — а Марине ничего не оставалось, как подчиниться, снова уткнуться в доску с монетами. Прислонившись к угловой стойке, человек в плаще выпил с полбутылки минеральной воды, начал закручивать пробку. Видимо, у него дрожали руки — сразу не получалось, борьба с непослушной пробкой затягивалась, а он быстро и тихо говорил:

— Марина, срочно позвони Борису. Сейчас он дома, в это время ему обычно звонят из студии. Передай ему буквально вот что. Пусть тут же едет в мою квартиру на улице Победы, найдет дискету в красной шкатулке возле компьютера, он знает. На дискете надпись «Эпсон драйвер диск», запомнила? Повтори!

— Эпсон драйвер диск, — послушно повторила девушка, растерянно гоняя монеты по доске.

— Дискету пусть сразу уничтожит. Сразу, ты поняла?

— Я поняла, но… Как же я уйду? Сменщица будет только через час…

— Закрой киоск, за десять минут ничего не случится. Это очень важно. Очень! Действуй, я потом все объясню.

Завинтив наконец крышку, он отошел.

Так, первое сделано, теперь второе. Где же милиционеры? В этом зале их не видно.

Он подождал, пока Марина закроет киоск. Когда девушка исчезла среди вокзальной сутолоки, он перебрался в другой зал. Милиционеры были там, стояли у выхода. В милиции придется подольше разыгрывать катастрофу со здоровьем, чтобы не слишком скоро перейти к ответам на вопросы и дать Борису время. Ладно, это потом, а сейчас…

Он подошел к витрине, за которой блестели целлофаном разноцветные коробки с видеокассетами, уронил бутылку, покачнулся, нелепо взмахнул руками и обрушился на витрину всей массой тела. Со звоном посыпались тяжелые осколки, завизжала какая-то женщина. Кто-то бросился к месту происшествия, другие, более благоразумные, — в противоположном направлении. Бежали и милиционеры. Они приближались стремительно, но первыми подоспели не они, а неприметный юноша в замшевой куртке. Он приобнял падающего, словно хотел удержать… Сквозь одежду шприц вонзился под ребра человека в плаще, убийца отступил, смешался с толпой и пропал за дверью.

Черная пелена опустилась перед глазами человека в плаще. Спазмы дыхательной мускулатуры не давали вздохнуть. Сердце превратилось в огромный перегретый котел, готовый вот-вот взорваться.

Не вышло…

Такой была короткая горестная мысль человека в плаще, последняя мысль в его жизни.

Мельник попал в мельничные колеса.

### Часть первая. «СТАЛЬНОЙ КРОТ»

#### 1

«Ночь Демона» — так называлась операция.

Это претенциозное название придумал полковник Доналд Селби, над склонностью которого к театральным эффектам посмеивались в штабе британских ВВС. На сей раз маршал королевской авиации сэр Артур Трэверс Харрис пожал плечами, но возражать не стал: демон так демон, какая в конце концов разница. Ни сэр Артур, ни полковник Селби, ни кто-либо другой на Земле не знали тогда и не могли знать, что ночь с семнадцатого на восемнадцатое августа 1943 года станет подлинной Ночью Демона для гауптмана Эрнста Кроге, а впоследствии… Но до этого «впоследствии» оставалось еще много-много лет.

Целью операции «Ночь Демона» было разрушение ракетного полигона и лабораторий Вернера фон Брауна (штурмбаннфюрера фон Брауна, любил подчеркивать Селби) в Пенемюнде, на острове Узедом. Подготовка началась загодя, в обстановке строжайшей секретности. Пилоты английских бомбардировщиков не были поставлены в известность о том, зачем в течение пяти недель им приходилось после бомбардировок Берлина обязательно пролетать над Узедомом. Немцы привыкали к этим полетам, а мощная противовоздушная оборона острова имела приказ: огня не открывать, истребители не поднимать, чтобы не привлекать лишнего внимания к Пенемюнде и аэродромам прикрытия. Возможная демаскировка объектов, впрочем, для англичан значила не много: благодаря отличной работе разведки они владели исчерпывающими сведениями о Пенемюнде.

Накануне «Ночи Демона» сэр Артур пригласил ответственного за операцию полковника Селби и его офицеров в свой кабинет.

— Всем экипажам, — сказал он, — должна быть разъяснена чрезвычайная важность цели, на которую будет совершен налет, и безусловная необходимость ее мгновенного уничтожения. Если налет не удастся, он будет повторен — в этом случае, однако, не избежать больших потерь!

Возвратившись к себе, полковник Доналд Селби открыл сейф и разложил на столе ряд папок, большинство с диагональными красными полосами и грифами «Секретно» и «Совершенно секретно». Содержимое папок он помнил почти наизусть, но сегодня хотел заглянуть в них еще раз — там было все, что сообщала разведка о ракетном острове барона фон Брауна. Многое не требовалось для конкретной операции, но… Полковнику Селби предстояло лично вылететь на своем самолете, кружить над Узедомом и наводить экипажи на цель. Образ противника в его сознании должен быть свежим и четким.

В распоряжении Вернера фон Брауна в Пенемюнде находилось около двадцати тысяч человек — ученых, конструкторов, инженеров, рабочих. На самой северной оконечности острова за двойным ограждением располагались аэродром, лучшая в мире аэродинамическая лаборатория, стартовые площадки для управляемых ракет. Неподалеку от аэродрома была построена «Испытательная станция военно-воздушных сил верк Вест», а «Испытательная станция сухопутных сил верк Ост» помещалась в двух километрах юго-восточнее. С юга вдоль восточного побережья запретной зоны к ней примыкали «Станция серийных испытаний Зюд» и городок, где жили ученые и технический персонал. Южнее озера Кельпинзее в направлении поселков Карлсхаген и Трассенхейде были сооружены кислородный завод, испытательные стенды и несколько жилых бараков. На материке, в четырех километрах западнее Шпандоверхагена, возвели здание радиостанции направленного действия. Там же базировались истребители первого аэродрома прикрытия. Два других аэродрома расположились дальше от побережья, близ населенных пунктов Анклам и Грайфсвальд. Под Шпандоверхагеном (под — в буквальном смысле слова), кроме того, находился исследовательский центр доктора Эберхарда фон Шванебаха, занятый разработками совсем уж авантюрных проектов «фергельтунгсваффе» — «оружия возмездия». Проекты эти, о которых британская разведка имела смутное представление, тем не менее не слишком тревожили англичан. Они виделись своего рода мечтаниями нацистских ученых, далекими от осуществления. Да и поразить с воздуха подземный комплекс фон Шванебаха было задачей трудновыполнимой. Он уходил на восемьдесят метров в глубину, а железобетонная крыша семиметровой толщины надежно защищала его от воздушных ударов. Как считали специалисты, пробить такую конструкцию могла разве что бомба весом тонн в двенадцать, летящая со скоростью звука. Так или иначе, не этот комплекс, а ракеты фон Брауна — вот главная цель.

Главная и тяжелая, вздохнул Селби, убирая в сейф папки. Вся надежда на внезапность нападения. Потерь все равно не избежать, но можно хотя бы постараться свести их к минимуму…

#### 2

Шпандоверхаген

Аэродром прикрытия люфтваффе

18 августа 1943 года

О часов 51 минута


Через девять минут фельдфебель Герман Рот сдавал дежурство. «Никаких происшествий» — записал он в журнале. Правда, по радио объявили о приближении с северо-запада бомбардировщиков противника, но особого внимания на это никто не обратил. В последнее время английские и американские самолеты часто пролетали к Берлину над Шпандоверхагеном и Пенемюнде и тем же маршрутом возвращались обратно.

Фельдфебель Рот вышел на крыльцо, закурил. В вышине гудели моторы британских «летающих крепостей». Как и в предыдущие ночи, тревога не объявлялась — уповали на прекрасную светомаскировку. Строгости были такими, что даже сигарету Рот осмелился зажечь лишь под козырьком крыльца, да и то прикрыв зажигалку ладонью.

В ноль часов пятьдесят семь минут над северной оконечностью острова Узедом вспыхнул ослепительный свет. В небе повисла «рождественская елка» — так пилоты называли осветительно-сигнальную многозвездную ракету. Посыпались бомбы из четырехмоторных бомбардировщиков, за ними контейнеры с фосфором и горючей смесью… Операция «Ночь Демона» началась.

Пятисоткилограммовые бомбы стирали с лица земли бетонированные цеха, ревело пламя пожаров. Полковник Селби носился над островом, отдавая приказы. Ошеломленные немцы опомнились не сразу — сначала открыли огонь зенитные батареи, и лишь потом взмыли в воздух ночные истребители.

В эту ночь английские летчики сбросили на цель полтора миллиона килограммов зажигательных и фугасных бомб. Из шестисот «летающих крепостей», участвовавших в налете, немецким зенитчикам и пилотам удалось сбить сорок семь. Потери люфтваффе составили шестнадцать самолетов в воздухе и сорок один на аэродромах. Таким образом, в срочном докладе, направленном начальнику штаба люфтваффе генерал-полковнику Йешоннеку, сообщалось о потере пятидесяти семи боевых самолетов.

(Йешоннек не успел получить этот доклад. В ту же ночь после телефонного разговора с Гитлером он застрелился.)

Но был и еще один, пятьдесят восьмой самолет, о котором упоминалось не в том докладе, а в других, совсем другой степени срочности и секретности, — особый самолет с особой судьбой.

Через восемь с половиной минут после падения первой бомбы в кабинет начальника службы безопасности комплекса Шпандоверхаген оберштурмбан-нфюрера Хольца, обычно работавшего допоздна, вошел гауптман Эрнст Кроге. В иных обстоятельствах ему полагалось обратиться не к Хольцу, а непосредственно к своему командиру… Ну так то в иных обстоятельствах, не касавшихся Не-200. Этот «хейнкель» был экспериментальной реактивной машиной (хотя его прототип, Не-78, испытали еще в 1939 году), им занималась группа фон Шванебаха, а значит, оберштурмбаннфюрер Хольц.

— Оберштурмбаннфюрер, я прошу разрешения поднять Не-200 в воздух, — сказал летчик с порога.

Хольц покосился на гауптмана с сомнением. Зная Кроге, он ждал его, ждал этой просьбы… Но он колебался, он еще не решил, согласится или откажет.

— Это совсем новый самолет, — растягивая гласные, произнес Хольц. — Испытания не завершены…

— Я испытывал его, — твердо ответил Кроге с упором на «я». — И я убедился в его превосходных тактико-технических качествах. Сейчас как никогда нам необходим в воздухе истребитель с такими характеристиками.

Гауптман Кроге немного кривил душой. Не-200 оказался тяжелым в управлении, иногда вел себя не слишком предсказуемо… Но скорость и огневая мощь искупали все недостатки — сегодня, когда придется вступить в бой с английской армадой.

— Не мне напоминать вам, — продолжил Хольц на прежней ноте, — как важно не потерять опытный образец реактивной машины.

— Отразить атаку не менее важно, — сказал Кроге. — И ни один другой самолет тут не сделает столько, сколько Не-200. А что до возвращения на аэродром… Вы можете быть совершенно спокойны. Я вернусь.

Это простое и невозмутимое «я вернусь» убедило Хольца лучше любых обоснованных доводов. Он знал Кроге… Да, он знал его. Но, давая разрешение на вылет, он не знал, ЧТО ждет гауптмана во враждебных небесах над ракетным островом.

#### 3

Перегрузка вдавила Эрнста Кроге в кресло. Ускорение было таким стремительным, что у пилота потемнело в глазах. Кроге быстро набирал высоту — он хотел подняться много выше британских бомбардировщиков и обрушиться на них сверху, подобно коршуну. Отработанную до мелочей тактику ведения воздушного боя на обычных самолетах он отбросил: превосходство Не-200 в скорости было настолько велико, что диктовало совершенно новые условия, открывало возможность для новых, небывалых маневров.

Облитый серебряным лунным светом, Не-200 по рискованной траектории взбирался к звездам. Далеко внизу пылали пожары охваченного пламенем Пенемюнде; Кроге быстро оставил этот зловещий свет позади и развернулся, продолжая набор высоты. Разворот, простой маневр, выполнявшийся гауптманом десятки раз на испытаниях, почему-то вышел неуклюжим: машину трясло, она плохо слушалась рулей. Кроге бросил взгляд на шкалу альтиметра: не слишком ли высоко он забрался, не допускает ли из-за этого лишний расход горючего? Да, пожалуй, надо несколько снизиться и выбрать первую цель для молниеносной атаки.

Но Кроге не осуществил своего решения… Он увидел небесные огни.

Впереди и выше, прямо под звездами, яростно сверкал ослепительный алмазный треугольник. Свет был таким сильным, что затмевал большую круглую луну. Из кабины быстро несущегося самолета в лишенном ориентиров пространстве гауптману казалось, что огни неподвижны. Если они и двигались, то медленно: расстояние между Не-200 и сверкающим треугольником сокращалось пропорционально скорости самолета Кроге. Вскоре пилот уже мог разглядеть то, что находилось между слепящими источниками света (какими-то сверхмощными прожекторами?) и вокруг них.

К центру треугольника сходились ажурные решетчатые конструкции, причудливо изогнутые и сломанные под немыслимыми углами вопреки всем законам аэродинамики. Они смыкались на огромном, вытянутом по вертикали овальном коконе, абсолютно черном, чернее ночного неба, усыпанном рубиновыми и голубыми точками — звездами. Крохотные огоньки эти образовали прямые ряды и витые цепочки, словно символы незнакомого алфавита. Так было внутри — а снаружи огненный треугольник окружали десятки гигантских суставчатых лап с металлическим синеватым отливом, хищно протянувшихся в пустоту. Небесный паук в ожидании жертвы, странный, чужой и смертельно опасный — вот как это выглядело. И самолет Кроге летел прямо к нему…

Чудовищно, подумал Кроге в полной растерянности. Эта штука просто источает злобу. Но что она такое — секретное оружие англичан? Их летающий командный пункт, база для корректировки бомбометания, воздушная радарная платформа? И что делать — атаковать? А если это не вражеский летательный аппарат, а свой, созданный в лабораториях Пенемюнде или Шпандоверхагена? Никто ведь не обязан осведомлять Эрнста Кроге обо всем, что там разрабатывается и производится.

Гауптман включил радиопередатчик:

— SXZ вызывает Центр-1, прием. Центр-1, ответьте SXZ.

Эфир молчал — не было даже характерных шумов и потрескиваний, точно Не-200 летел среди радиоэкранов.

Пока Эрнст Кроге произносил две фразы, дистанция между Не-200 и загадочным объектом стала угрожающе малой. Доли секунды оставались у пилота, чтобы решить, и он решил: возвращаться с докладом. Это, может быть, поважнее нескольких сбитых бомбардировщиков, да и они никуда не денутся. Возможно, радиоаппаратура не испорчена, глушится каким-то излучением странного паука, тогда Кроге достаточно будет вернуться в зону радиосвязи, получить инструкции и ринуться в бой. Если испорчена, тогда гауптман совершит посадку и снова взлетит.

Кроге потянул штурвал, но на сей раз Не-200 слушался еще хуже, чем при развороте, будто невидимая и неодолимая сила притягивала его к небесному алмазному треугольнику. На мгновение гауптману показалось, что он успевает, уходит от столкновения… Но он не успел — или не сумел. Всей массой, помноженной на скорость, реактивный истребитель врезался в основание суставчатой лапы правее и выше верхнего огня. В грохоте взрыва сознание Кроге не померкло, а прекратило существование, вне времени, милосердно — его словно сразу и навсегда отключили, как лампу от электрической сети.

Падение исполинского, пламенеющего небесного паука видели из Пенемюнде и Шпандоверхагена; он пронесся по касательной и рухнул на пустоши, километрах в пяти от аэродрома, откуда отправился в свой последний полет в Ночь Демона гауптман Эрнст Кроге. Но этой ночью немцам было совершенно не до него, вдобавок его приняли поначалу за сбитый или потерпевший аварию новый английский самолет.

Англичане же вообще не заметили паука: он упал вдали от их оперативного поля. Пометку в записной книжке сделал только доктор фон Шванебах.

Когда взошло солнце, фосфор еще горел, испуская едкий дым и фонтаны искр. Из Вольгаста и Штеттина прибыли саперы, они пытались хоть что-то спасти, но разрушения и потери были трагическими. В Пенемюнде и Шпандоверхагене погибло около восьмисот человек, среди них начальник полигона Хоффер, специалист по двигателям доктор Тиль, старший инженер Вальтер, генерал-майор фон Шамье-Гличинский.

Оберштурмбаннфюреру Хольцу пришлось включить в список потерь и Эрнста Кроге; впрочем, ответственности за утрату Не-200 он не боялся. Останься самолет на земле, все равно не уцелел бы — ангар был уничтожен двумя полутонными бомбами.

В руины и пепел превратились электростанции, кислородный завод, поселок технического персонала, портовый квартал и половина лабораторий. Сгорела бесценная научно-техническая документация, тысячи чертежей. Не пострадали лишь некоторые хорошо замаскированные испытательные площадки, аэродинамическая труба, измерительные лаборатории и подземный комплекс доктора фон Шванебаха.

Утром в Пенемюнде появился начальник имперской полиции безопасности обергруппенфюрер Кальтенбруннер. Он привез личное указание фюрера о скорейшем восстановлении ракетного центра. «Я считаю программу производства оружия особого назначения, — писал Гитлер, — чрезвычайно срочной… Даю указание рассматривать ее как первоочередную и принять все меры к преодолению последствий катастрофы».

Вернер фон Браун и генерал-майор Дорнбергер заверили Кальтенбруннера: будут приложены все силы к тому, чтобы выполнить приказ фюрера… И силы были приложены. В ближайшую неделю все были так заняты, что спали по четыре часа в сутки, урывками. Только на восьмой день выбрали время для отправки экспедиции к месту падения небесного паука. Возглавлял ее доктор Эберхард фон Шванебах.

То, что увидели и узнали он и его люди, могло изменить судьбу мира.

#### 4

Сообщение специального корреспондента агентства Рейтер главному штабу в освобожденном Париже, опубликованное в газете «Саут Уэльс Аргус» 13 декабря 1944 года.

«Немцы разработали секретное оружие как бы специально к рождественским праздникам. Это новое оружие, предназначенное для воздушной обороны, напоминает стеклянные шарики, которыми украшают рождественскую елку. Их видели в небе над немецкой территорией, иногда поодиночке, иногда группами. Эти шары серебряного цвета и, по-видимому, прозрачные».


Пресс-релиз агентства Ассошиэйтед Пресс, опубликованный в газете «Геральд Трибюн» (Нью-Йорк) 2 января 1945 года.

«Нацисты, похоже, запустили что-то новенькое в небо. Это таинственные шары, несущиеся рядом с крыльями самолетов, вторгающихся на территорию Германии. Пилоты, выполняющие полеты по ночам, сталкивались с загадочным оружием на протяжении месяца. Никто не знает, что это за воздушное оружие. Огненные шары появляются внезапно и сопровождают самолеты. Вероятнее всего, они управляются по радио с земли».


Две заметки в газетах были отнюдь не единственными документированными свидетельствами о новом странном оружии, получившем название «Д-фаерболз». Военные располагали куда более обширной информацией — правда, не знали, что с ней делать.

Пилоты Генри Гиблин и Уолтер Клэри заявили в официальном докладе, что ночью 27 ноября 1944 года, пролетая недалеко от Спейера, были встревожены появлением огненного шара, который мчался над их самолетом со скоростью около 400 километров в час.

Лейтенант Эдвард Шлутер, пилот истребителя 415-го ночного истребительного звена ВВС США, дислоцированного во Франции, в Дижоне, сообщил: 23 ноября 1944 года над Рейном его преследовали десять красноватых огненных шаров, образовавших строй и летевших с огромной скоростью. Еще несколько сообщений было получено от летчиков того же звена 27 ноября, а также 22 и 24 декабря.

В донесении от 2 января 1945 года лейтенант военно-воздушных сил США Доналд Мейерс указал, что существуют три типа «Д-фаерболз»: красные огненные шары, летящие у крыльев самолета, шары, летящие впереди него, и «огни, которые держатся на расстоянии, иногда мерцают и походят на летящую рождественскую елку». Мейерс подтвердил, что «Д-фаерболз» способны снижаться, набирать высоту и разворачиваться вместе с самолетами. Они появлялись как днем, так и ночью, причем их не было видно на радарах. Зачастую, указывал далее Мейерс, «Д-фаерболз» каким-то образом вызывали неполадки в работе двигателей, что приводило к отказам и катастрофам.

Рассмотрев этот и подобные рапорты, комиссия под надзором фельдмаршала Ярроу и генерал-лейтенанта Масси пришла к выводу, что отказы двигателей по вине «Д-фаерболз» маловероятны, а причина аварий скорее всего в психологическом давлении на пилотов, встретившихся с непонятными летающими объектами. Не прибавила ясности и разведывательная информация, в которой мелькали имена доктора Эберхарда фон Шванебаха и его ассистентов, упоминалась вскользь некая программа «Кугельблиц» («Шаровая молния»), но ничего конкретного по этому поводу не содержалось.

Ни комиссия Масси-Ярроу, ни штаб ВВС Великобритании, ни командование 8-й воздушной армии США так и не нашли объяснения загадки. Предполагалось, что «Д-фаерболз» — это статические электрические заряды, но пилоты сходились на другом: объекты были явно управляемыми и совсем не напоминали природный феномен. Тогда сочли, что летчики стали жертвами массовых галлюцинаций, на том расследование и завершили. Отдельные члены комиссии и офицеры штаба остались при особом мнении: «Д-фаерболз» — радиоуправляемое немецкое оружие, предназначенное для воздействия либо на систему зажигания двигателей, либо на психику пилотов. Но это уже никого не интересовало, потому что незадолго до окончания войны огненные шары исчезли.

#### 5

Из воспоминаний Вернера фон Брауна, опубликованных в Нюрнберге 29 августа 1960 года.

«Когда в январе 1945 года стало ясно, что Красная армия подходит все ближе, я оказался в Пенемюнде более или менее предоставленным самому себе. Генерал Дорнбергер находился в Бад-Захсе в Средней Германии, где занимался обучением войск. В этот критический период я получил с полдюжины всяких приказов от самых различных германских ведомств, которые предписывали мне эвакуироваться со всем имуществом и специалистами. Но как осуществить такую эвакуацию, предусмотрительно не указывалось. Другие приказы, главным образом местных властей, например гаулейтера Померании и командующего обороной Балтийского побережья, гласили: «Оставаться на месте, а каждый, кто не пожелает защищать священную землю Померании, будет расстрелян как дезертир!» Тогда в одном из крестьянских домов недалеко от Пенемюнде, где мы могли чувствовать себя не под надзором, я устроил совещание начальников отделов и познакомил их со всеми этими противоречивыми приказами. Я сказал: «В этой ситуации мы должны принять решение сами». Голосование показало, что все за то, чтобы двинуться на запад. Затем я созвал общее собрание всего нашего персонала и недолго думая прочел вслух те приказы, в которых говорилось об эвакуации. О других приказах и распоряжениях я просто-напросто умолчал, и передислокация была одобрена. Это решение и стало именоваться приказом фюрера».

Доктор Вернер фон Браун через пятнадцать лет после событий не совсем точен. Приказ фюрера, подписанный также рейхсфюрером Генрихом Гиммлером, существовал в действительности. Правящая верхушка рейха не могла допустить, чтобы русские захватили что-либо, имеющее отношение к ракетному оружию.

В самом конце 1944 года Гитлер назначил рейхсфюрера Гиммлера командующим группой армий «Висла» и поставил задачу остановить русских на Одере. Во главе дивизий стояли те, на кого мог положиться фюрер — например, плацдарм у города Шведта оборонял начальник диверсионной службы СД оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени. Из зоны боев были выселены все жители, а затем были открыты шлюзы на Одере и затоплены тысячи гектаров земли. Но все это не помогло: русские танки прорвались к Штеттину, и положение из угрожающего превратилось в безнадежное.

Даже в такой обстановке эвакуация из Пенемюнде готовилась тщательно. Фон Браун заботился о максимально полном демонтаже объектов — то, что не удастся увезти, предполагалось взорвать. Бензина не хватало войскам, но не ракетчикам: благодаря своевременному распоряжению рейхсфюрера они не испытывали недостатка в горючем. Две тысячи грузовиков и тысяча прицепов увозили двенадцать тысяч тонн грузов, включая узлы и детали ракет, научное оборудование, тонны документов, чертежей, рабочих журналов…

Среди нескольких тысяч эвакуируемых специалистов готовился к отъезду и Эберхард фон Шванебах. Он уезжал с тяжелым сердцем, и у него были на то причины.

#### 6

Шпандоверхаген Январь 1945 года


В маленьком уютном домике Эберхарда фон Шва-небаха за полночь горел свет, и все окна были плотно зашторены в целях светомаскировки. Доктор любил этот дом, хотя чаще ночевал в одной из комнат подземного комплекса, но сейчас он сидел здесь в обществе ассистента Вольфганга Роде за столом, на котором дымился крепчайший кофе в чашках саксонского фарфора. Домработница, фрау Мюллер, давно ушла, никто не мешал беседе ученых.

— Куда я только не обращался! — сетовал доктор фон Шванебах, набивая обкуренную трубку. — Я дошел бы до самого рейхсфюрера, если бы меня подпустили к нему! А Кальтенбруннер меня просто высмеял. Невежда, солдафон! Для него мы что-то вроде шутов. Конечно, после провала программы «Кугельблиц»…

— Программа «Кугельблиц» вовсе не провалилась, — живо возразил Роде, и стекла его очков обиженно блеснули.

— Да, да, да… С нашей точки зрения. Но как оружие аппараты «Кугельблиц» оказались малоэффективными, и мы…

— Оружие! — фыркнул Роде. — А базовые технологии, а характеристики аппаратов? Радарная невидимость, мгновенные ускорения, электромагнитно-импульсные…

Фон Шванебах с досадой щелкнул ногтем по трубке и отложил ее, вместо того чтобы закурить.

— Не нужно перечислений, Вольфганг. Вот если бы можно было создать боевой самолет на основе этих технологий, тогда… Хорошо, я могу построить самолет — через полгода. И кому это будет нужно? Мы не сумели устроить эффектное представление, мы не убедили фюрера, скорее всего, он нас и не помнит… Неудача с программой «Кугельблиц» похоронила главное — программу «Левензанн». Теперь меня никто не слушает, никто не верит. Ракеты фон Брауна куда убедительнее! А намного ли они приблизили победу?

Злая усмешка промелькнула на лице Вольфганга Роде.

— Фон Браун — обыкновенный оппортунист, — заявил он. — Ему наплевать на победу и на Германию. Строить космические корабли — вот и все, чего он хочет. Он использовал доверие фюрера так же, как потом использует покровительство американцев. Чтобы добраться до Луны, он заключит союз хоть с дьяволом.

— Тем не менее, — вздохнул доктор, — все для фон Брауна. Транспорт — ему, бензин — ему, рабочих — ему… А у нас ничего нет.

— Кое-что есть, — не согласился Роде.

— Слишком мало! Мы не можем вывезти основную конструкцию, а без нее будет трудно продолжать работу по программе «Левензанн». Кроме того, меня беспокоит, что она достанется русским.

— Но она будет взорвана.

— Взорвана, ха! Хотел бы я увидеть взрывное устройство, способное полностью уничтожить ее! Да еще в теперешней спешке… Нет, Вольфганг, что-то да уцелеет.

— Не принимайте близко к сердцу, доктор. Мы уже сняли с нее все что возможно. Мы увозим также фотографии, чертежи, результаты анализов… А русские получат обгорелый скелет.

— Нет, Вольфганг, это не дает мне покоя. Настоящему ученому довольно и…

— У русских нет ученых, это дикари.

— Вы верите Геббельсу? — удивился фон Шване-бах. — Не ожидал от вас. Такие, как Геббельс, виновны в поражении рейха. Это такие, как он, придумали блицкриг и сбили фюрера с толку, а все гораздо серьезнее! Самый обидный парадокс заключается в том, что мы могли бы еще победить, если бы мне дали карт-бланш на завершение программы «Левензанн». Даже небольшая группа людей, владеющая секретами «Левензанна», могла бы покорить мир.

— Программу никто не отменял, — заметил Роде. Доктор фон Шванебах раздраженно отмахнулся:

— Она имела бы смысл, будучи первой, а не сто семидесятой или какой там по значимости. Даже вывезти основную конструкцию нам не позволено! Хорошо, она слишком велика и разобрать ее нельзя, вывоз — сложнейшая инженерная задача… Но разрешимая, да, разрешимая! А мне никто не верит… Так красивы ракеты фон Брауна!

— Вы не говорили с самим фон Брауном.

— Говорил.

— Разве?

— Да.

— И что он сказал?

— А что он мог сказать? Вы только что дали точный его портрет. Кроме космоса, его ничто не занимает. Из наших разработок по программе «Кугельблиц» ему интересно лишь то, что может быть применено в космических ракетах — и все это уже у него. А «Левензанн»… Какое ему дело до «Левензанна»? Разумеется, он — не Кальтенбруннер. Он выслушал меня со вниманием…

— И все же, что он сказал?

— А вот что. — Доктор заговорил, пародируя характерные для фон Брауна интонации: — «Все это любопытно, Эберхард, весьма любопытно. Но это сфера фундаментальных исследований, может быть, не на один десяток лет. Надеюсь, вы получите шанс продолжить вашу работу…»

— Ясно, — мрачно произнес Роде. — Он намекал на будущее под крылышком какого-нибудь американского научного центра.

— Вот именно. Я с самого начала знал, что бессмысленно идти к фон Брауну. Он уже все решил для себя.

Тягостная пауза последовала за этой репликой, потом разговор возобновился, снова и снова возвращаясь к тупости чиновников и солдафонству военных. Однако после двух чашек обжигающего кофе и трубки доктор фон Шванебах несколько воспрял духом и принялся обсуждать вещи более конкретные — что можно спасти для продолжения программы «Левензанн» и как это сделать. Доктор и его ассистент проговорили почти до утра.

Не так уж безразлично отнеслись военные к нуждам Эберхарда фон Шванебаха. Ему предоставили два грузовика, где помимо ящиков с документацией и части лабораторного оборудования уместились объекты, снятые с обреченной «основной конструкции». Вопреки собственному пессимизму фон Шванебах считал, что на этой базе ему удастся возобновить исследования по программе «Левензанн»… Но ему не повезло.

Колонна грузовиков попала под бомбежку близ Гюстрова. Большинство машин пострадало незначительно, включая и ту, где находился сам доктор фон Шванебах. А вот второй его грузовик, везший бумаги и демонтированные объекты, буквально разметало в клочья. Ничего не осталось, кроме покореженных металлических обломков и кружащихся над пламенем хлопьев черного пепла.

Фон Шванебах вышел из машины. Он смотрел на огонь и дым, смотрел на то, что еще недавно было грузовиком. Постаревший за эту минуту на десять лет, никем не слышимый, он пробормотал:

— Все погибло… Все кончено для программы «Левензанн»… Все кончено.

Человечество было бы счастливее, если бы фон Шванебах оказался прав, — но он ошибался.

#### 7

Санкт — Петербург 20 мая 2001 года


Борис Кедров зачем-то позвонил в дверь. Никакой необходимости в этом не было — насколько он понял из странного, сумбурного телефонного разговора с Мариной, квартира пуста. Борис достал из кармана ключ, отпер замок и вошел.

Звонок Марины застал Бориса врасплох. Он сидел дома у телефона в ожидании другого звонка — из телестудии СПКТ, где он работал оператором в группе программы «Обыкновенные истории». Услышав голос бывшей жены, Борис хотел было в раздражении повесить трубку — если она намерена налаживать отношения, то сейчас не время… Точнее, НИКОГДА не время. Но первые же слова Марины заставили его насторожиться, а когда она передала просьбу дяди Саши, он не знал, что и подумать.

— Подожди, — произнес он растерянно. — А больше дядя Саша ничего не сказал?

— Нет, ничего. По-моему, он… Он очень торопился. Наверное, он сам тебе позвонит.

— Наверное… Слушай, как он выглядел?

Марина ответила не сразу.

— Выглядел… Очень взволнованным.

— С ним все в порядке?

— Кажется, нет. Откуда я знаю! Борис, я не могу с тобой говорить, я киоск бросила. Меня попросили, я передала, все.

— Звони, — машинально попрощался Борис, хотя ее звонков желал меньше всего, и положил трубку.

Вот так история… Ничего не понятно. Срочно ехать на улицу Победы, найти в красной шкатулке дискету с надписью «Эпсон драйвер диск», уничтожить ее… Если так, ясно, что записан там далеко не драйвер, но что значит «уничтожить»? Стереть информацию, отформатировать? Или вытащить из пластмассового футляра, искромсать ножницами, поджарить зажигалкой, а потом спустить в мусоропровод? Ну и дела.

Не связано ли это с работой дяди Саши? Борис не знал точно, где тот служит, об этом дядя никогда не говорил ничего определенного. В какой-то очень и очень секретной организации… Но ведь такие организации обычно применяют методы, мало похожие на звонок племяннику через бывшую супругу. Или… Чего в жизни не происходит, может быть, это просто интрижка. Слабо стыкуется — дядя Саша и сомнительные приключения с женщинами, — но мало ли что. Надо ехать. Если просит дядя Саша, это не шутки.

Борис позвонил в Студию-3 СПКТ, резиденцию группы передачи «Обыкновенные истории». Как он и предполагал, на месте никого не было — там они редко сидят, а ему звонят, если он нужен, с других телефонов. Тогда он позвонил в монтажную студию, Толе Маркову.

— Привет, это Кедров. Слушай, если меня будет разыскивать Ника или кто-нибудь из наших, на сегодня я заболел. Иду в больницу.

— Что такое? Похмельный синдром?

— Вроде того. Извини, старина, некогда.

Спустившись во двор, Борис уселся в свою ободранную, едва живую «шестерку»… И вот теперь он стоял здесь, в прихожей квартиры дяди Саши на улице Победы.

Что-то ему мешало сделать следующий шаг. Явственное ощущение опасности, появившееся сразу же, как только он захлопнул за собой дверь. Опасность присутствовала не здесь, не в квартире, а где-то… Где-то в неопределенном будущем, дорога к которому начала лентой раскатываться отсюда с момента прибытия.

Кедров потряс головой, как облитая водой собака. Чепуха, мистика… Он никогда не был склонен доверять предчувствиям. Они возникали у него регулярно, подобно поездам по расписанию, и ни одно еще не сбылось — ни хорошее, ни плохое.

Он решительно зашагал по ковру гостиной в кабинет. Вот компьютер с плоским серым экраном слепого монитора, а вот и красная шкатулка с дискетами. Кедров открыл ее, перебрал пластмассовые квадратики. Ага, вот она. «Эпсон драйвер диск».

Когда он взял дискету в руки, тревожное ощущение вернулось к нему, точно он прикоснулся к источнику скрытого электрического заряда. На сей раз это была не опасность, а нечто иное… Борис вдруг почувствовал чей-то взгляд, но не взгляд человека, даже через линзы бинокля или телекамеры. Стены дома будто стали стеклянными, и сквозь них на Бориса неотрывно смотрело что-то огромное, неназываемое, холодное, не принадлежащее человеческому миру.

— Чушь собачья, — вслух сказал Борис, пугая громким голосом собственный страх.

Он засунул дискету в карман и вышел из квартиры.

#### 8

Борис вернулся домой и сразу позвонил Маркову. Как выяснилось, по работе его никто не разыскивал — значит, ничего срочного. Тогда Борис присел к столу, где стоял компьютер, выложил перед собой дискету и уставился на нее.

Дядя Саша просил ее уничтожить… Странно. Если он не хотел, чтобы дискета оставалась в его квартире, логичнее было бы попросить Бориса забрать ее и сохранить до тех пор, пока дядя Саша за ней не зайдет. Но уничтожить? Гм… Если там нет ничего важного, тогда к чему весь сыр-бор, если она важна — зачем уничтожать? Непонятно. Может, Маринка что-то напутала?

Мироздание не развалится, если Борис просмотрит содержимое дискеты. Тогда он, возможно, хоть что-то поймет, и дядя Саша скажет ему спасибо, если дискета будет сохранена.

Это была отговорка для успокоения совести — на самом деле Бориса грызло любопытство. Марина ничего не могла напутать, она точно передала просьбу… Но что же там, на этой таинственной дискете?

Борис включил компьютер и вложил дискету в дисковод. Там значился один-единственный небольшой текстовый файл, помеченный литерой Z. При попытке открыть его компьютер потребовал ввести пароль.

Приехали, расстроенно вздохнул Борис. Впрочем, стоп, все ли потеряно?

Он вспомнил, как полгода назад в составе группы программы «Обыкновенные истории» снимал передачу о разоблаченном военном преступнике. История не такая уж обыкновенная, но Ника — автор и редактор программы — придумала это название от противного, с долей лукавства. Настоящих обыкновенных историй она не любила вообще и всегда выискивала что-то задиристое. Обыкновенные истории, объясняла она, это часть жизни, то, что в ней происходит, и если произошло — значит, уже как бы обыкновенно, пусть и представляется необычным, а порой и сенсационным.

Тогда (полгода назад) Борис рассказал о передаче дяде Саше. Тот заинтересовался и пообещал подбросить актуальный материал на тему — как подумал Борис, из архивов своей загадочной службы (это был просто его домысел). На следующий день дядя Саша вручил племяннику дискету, а когда Борис попробовал открыть файл на своем компьютере, появилось требование пароля. Кедров позвонил дяде, тот рассмеялся.

— Извини, Боря, — сказал он. — Я тут задумался и запечатал файл автоматически. Ну, по дурной привычке, что ли… Набери весь верхний буквенный ряд клавиатуры слева направо, десять символов.

Сейчас Кедров припомнил этот разговор. Если файл на «Эпсон драйвер диск» написан самим дядей Сашей, а не кем-то еще, вполне вероятно, что и здесь применен тот же пароль. Почему бы и нет? Если не знать, подобрать его не проще, чем любой другой.

Одну за одной Борис надавил десять клавиш. Неверно.

Кедров побарабанил пальцами по столу. Что же, время от времени человек может менять пароли своих секретных файлов, но не исключено, что на основе одного и того же мнемонического принципа… Борис перебрал клавиши второй буквенной строки, третьей — безрезультатно. Цифровые клавиши — нет. А если справа налево? Третья — пусто. Вторая — не выходит. Первая…

Файл открылся. На экране возник список из семи имен.

«Максим Юрьевич Радецкий

Илья Ильич Незванов

Татьяна Владимировна Долинская

Лев Дмитриевич Губарев

Николай Васильевич Растригин

Александр Николаевич Коломенский

Иван Антонович Щербаков»

Под списком, немного ниже и правее, особняком стояло одно слово — «Штернбург».

Список этот сразу не понравился Кедрову — потому, что в нем фигурировали два знакомых ему имени, а одно из этих двух — даже слишком хорошо знакомое. И что такое «Штернбург»? Фамилия? Не похоже, тогда скорее было бы «Штернберг». «Бург» — это город…

Борис достал с полки атлас мира, где в конце помещался список всех показанных в нем географических наименований, включая, разумеется, и населенные пункты. Он перелистал атлас до буквы «Ш»… Никакого Штернбурга нет, но это может быть и маленький городок, и поселок, и… Все что угодно.

Сам не зная зачем, Борис отрезал от чистого листа бумаги маленький прямоугольник и крохотными буквами переписал туда семь имен и слово «Штернбург». Потом он расстегнул браслет часов на левой руке.

Часы Бориса вызывали зависть его приятелей — немецкие, фирмы «Эрленкениг», солидные и тяжелые, выпущенные в начале шестидесятых годов и по сей день радующие точностью, — подарок деда. Особенностью часов была двойная крышка, прикрывающая механизм, точнее, две крышки одна над другой — первая откидывалась, вторая, с фирменными обозначениями и серийным номером, отвинчивалась. Для Бориса, человека рассеянного, это было очегь кстати. Он вечно терял записные книжки, клочки бумаги с номерами телефонов, памятные заметки с адресами и датами и тому подобное. Поэтому, если ему диктовали, к примеру, важный номер или ориентиры к назначенному свиданию, он записывал их на газетном обрывке, на автобусном билете, на любом попавшемся под руку клочке бумаги и прятал под верхнюю крышку часов. Тут уж потеря исключалась.

Туда, под верхнюю крышку, он поместил сложенный вчетверо бумажный прямоугольник и снова надел часы. После этого он убрал файл с экрана и запустил любимую компьютерную игру «Брик Шутер».

По замыслу игра напоминала «Тетрис», но в отличие от него тут не нужно было торопиться, кирпичики не падали с ракетной скоростью. «Брик Шутер» давал время выстроить сложную комбинацию, игра могла продолжаться часами. И главное, почему Борис включил именно ее, — она помогала сконцентрироваться на иных, не имеющих к ней отношения размышлениях. Монотонное движение кубиков на экране способствовало размеренным, спокойным и сосредоточенным раздумьям.

Но не получалось у Бориса Кедрова раздумий по поводу списка из файла «Z», не от чего было оттолкнуться. Он сидел за компьютером не первый час, набрал больше четырех тысяч очков (прекрасный результат) и не продвинулся ни на шаг в своих умозаключениях. Да и умозаключений-то никаких не было — так, гадания на кофейной гуще… На кубиках «Брик Шутера».

Почему не звонит дядя Саша? Хоть бы полюбопытствовал, уничтожил ли Борис дискету… Что там говорила Маринка? «Он выглядел взволнованным… Он торопился»… Допустим, у него до сих пор нет возможности позвонить, ладно. Надо поподробнее расспросить Марину. Мало удовольствия слышать ее голос, но надо. По идее она уже вернулась домой.

Притянув телефон, Борис накрутил номер, с минуту послушал длинные гудки и швырнул трубку.

Марины дома не было, она отправилась на дачу к подруге. Но и окажись она дома, вряд ли смогла бы добавить что-либо к тому, что Борису уже известно. Происшествие на вокзале не вызвало пересудов среди киоскерш — упавшего с сердечным приступом человека быстро унесли в медпункт. Событие не бог весть какое… Краем уха Марина слышала, что в соседнем зале какой-то бомж разбил витрину (это произошло, пока она ходила звонить), но и только. Ей и в голову не пришло связать витрину с дядей Сашей. Как бы он ни выглядел, слово «бомж» не ассоциировалось с ним у Марины никоим образом.

Борис наконец загнал игру «Брик Шутер» в угол — или она его загнала. Все поле заполнилось цветными кубиками, и на экран выскочила табличка «Введите ваше имя для Зала Славы». Борис небрежно ткнул в букву «Б» и, не выключая компьютера, побрел на кухню готовить кофе и бутерброды.

С чашкой скверного растворимого кофе в левой руке и здоровенным ломтем черного хлеба с колбасой в правой он возвратился к компьютеру, включил бильярд. Обычно он играл с Никой на деньги, и эти ночные баталии его захватывали. Любил он погонять шары и в одиночку, но сейчас… Не до шаров ему было, совсем не до шаров. Отвлечься не удавалось. Он еще несколько раз позвонил по телефону — Марине, дяде Саше в обе квартиры, немного спустя — снова. Нигде никто не ответил.

#### 9

Трель телефонного звонка разорвала тишину, нарушаемую только комментариями компьютера к игре. Кедров схватил трубку:

— Алло!

— Кедров, это Ника.

— Ника, — тупо повторил Борис, точно никакой Ники не знавал никогда в жизни. Он так надеялся услышать голос дяди Саши!

— Ну да, Ника. А ты думал президент США?

— Вряд ли, он только что от меня уехал. — Борису пришлось подстраиваться под ее тон. — Ты где?

— Звоню с мобильника, от подъезда твоего. Граф принимает нынче?

— Чего там, свои люди, сочтемся славою. Поднимайся.

— Поднимаюсь.

Уже настроившись на волну Ники, Кедров понял, как он рад на самом деле ее приходу — и потом, ему очень хотелось выговориться. У двери он приветствовал ее началом фривольно-фонетического немецкого двустишия:

— Ди медхен, ди вимперн пинзельн…

Полностью оно звучало так, с учетом ужасного немецкого произношения англофила Кедрова: «Ди медхен, ди вимперн пинзельн, бим пимперн фанген ан цу винзельн», что значило: «Девушки, которые красят ресницы, громко кричат, занимаясь любовью». Когда-то у Ники и Кедрова случился скоротечный роман, и она научила его этому двустишию в постели, как и многому другому. Роман вскоре иссяк сам собой, но между Никой и Борисом сохранились наилучшие дружеские отношения. Борис и сам не понимал, как это могло получиться, — обычно если он расставался с кем-нибудь, то расставался. И дело было не в том, что Ника являлась редактором программы, то есть в какой-то степени начальством Бориса (хотя слово «коллеги» — точнее). Просто… Это была Ника, вот и все. С нежностью он часто вспоминал поезд, вагон СВ, где они рванули однажды, полупьяные и счастливые, куда глаза глядят… Они так громко орали в купе в соответствии с пресловутым двустишием, что потом Борису пришлось заплатить штраф не то поездным милиционерам, не то маскировавшимся под них мошенникам (потому что те были в штатском и документов не предъявили). Он помнил ночной город, залитый неземным оранжевым светом фонарей, поиски кафе, где не станут преследовать за курение и подадут приличный жюльен… Вспоминала ли обо всем этом Ника? Борис не был уверен — она не казалась ему сентиментальной. Но он и ни в чем не был уверен, когда речь заходила о Нике.

Она стояла в дверях, и Борис невольно ею залюбовался. В свои двадцать восемь лет она ухитрялась выглядеть одновременно и наивной девочкой, и умудренной дамой. Она не была красавицей, но что такое красота? Если это одинаковые штампованные лица с журнальных обложек, то Бориса подобная так называемая красота не пленяла. Ника была пикантной — с челкой коротких светлых волос над большими, широко расставленными, изумительной синевы глазами, с чуть вздернутым веснушчатым носом, полноватыми губами, округлым трогательным подбородком. И хрупкой и упругой была ее фигурка — тот тип, какой большинство мужчин сочли бы сексуальным. Она любила носить джинсы — и сейчас была в джинсах и просторной, незастегнутой серо-стальной куртке. Вообще она любила спортивный стиль и спорт — сначала увлекалась карате, теперь переключилась на прыжки с парашютом (это не упоминая первого разряда по шахматам, которые все же не совсем спорт). Ее спортивные увлечения не мешали ей много курить и поглощать спиртное в количествах, порой удивлявших самого Бориса, тоже не дурака по этой части, а также делать одну из лучших программ телекомпании СПКТ.

Ника держала в руках сумочку и сложенный японский зонтик (великоватый для ее сумочки), озираясь в захламленной прихожей в поисках места, куда бы их пристроить.

— Что это ты при зонте? — спросил Борис, озираясь синхронно с ней и с той же целью. — Дождь вроде бы не собирается.

— Вроде нет, но синоптики ругались по радио. — Сумочка отправилась на подзеркальный столик, а зонт наверх, на полку для головных уборов. — Кофе напоишь?

— Кофе паршивый.

— Любой сойдет. Я так устала… Хотела тебе позвонить, но уж раз ехала мимо, почему не зайти? Завтра утром съемка.

В комнате Ника увидела бильярд на мониторе.

— А, тренируешься, вечный проигравший… Святое дело.

— Кто бы говорил…

— Сгоняем по полтиннику? Из трех партий?

— В другой раз. Неохота, не до того мне. Тут у меня такие события…

— Какие события? — Ника прошла на кухню. Кедров поставил на плиту полупустой чайник.

— Расскажи сначала про съемку. Куда едем?

— Тут недалеко. Одна деревушка, километров сто. Я выкопала потрясающую бабусю. Француженка, по-русски почти не говорит. Во время войны вышла замуж за нашего офицера, приехала к нам, отсидела в сталинских лагерях. Офицер ее бросил, а она…

— Ника, — страдальчески перебил Борис, — таких историй как собак нерезаных. Воз и маленькая тележка. Кому это интересно?

— Застрелись! Моя бабуся особенная, узнаешь подробнее — ахнешь. В общем, мы заедем за тобой завтра в восемь.

— Выспаться не даете, сатрапы.

— В могиле выспишься. — Она достала пачку «Мальборо», зажигалку «Зиппо», закурила. — Так что у тебя за события?

— Ты помнишь дядю Сашу? Ты с ним не знакома, но я говорил. Ну, того, что достал нам информацию про фашистов?

— Конечно помню.

— Ну так вот…

Занимаясь нехитрыми манипуляциями с кофе, Борис рассказал Нике о странном утреннем звонке, о поездке за дискетой.

— А когда я открыл файл, — продолжал Борис, размешивая сахар в чашке, — там оказалось семь имен. Два из них мы с тобой знаем… Одно еще как знаем!

— Что за имена? — Ника напряглась, подалась вперед.

— Прости, — Борис развел руками, — этого не скажу. И так много наговорил, ведь меня просили уничтожить дискету, а не лезть в нее…

— И ты ее уничтожил?

— Нет пока, торчит вон в компьютере. Но имена я переписал на бумажку.

— Зачем?

— Не знаю. Что-то здесь не так… Меня очень тревожит молчание дяди Саши. Уже вечер, а он не звонит… Ника, ты не знаешь, что такое «Штернбург»?

— Штернбург? Понятия не имею. Откуда ты взял?

— Это слово было в дискете, отдельно от имен. На фамилию не похоже, правда?

— Штернбург, Штернбург, — дважды повторила Ника. — Как будто знакомое что-то, ложится на язык. Нет… Не помню. Надо поспрашивать.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это из дискеты. А вдруг что-нибудь совершенно секретное? Влипнем в историю, подведем дядю Сашу. Так что забудь, ладно?

— Ну, забыть ничего нельзя… Но ради тебя засуну подальше, в уголок. Ну и кофе у тебя, Кедров!

— Я предупреждал… Ника, что ты об этом думаешь?

— Думаю, что не надо жадничать по мелочам и покупать «Нескафе». Или я у тебя последние деньги выиграла? Могу одолжить.

— Что ты думаешь о том, что я тебе рассказал?

— Об этом — ничего. Скорее всего, объявится твой дядя Саша, и все тайны мадридского двора объяснятся тривиальнейшим образом.

— Дай-то бог…

— Будь реалистом, Кедров. Для грез о шпионской романтике мы с тобой староваты, нет? — Она взглянула на часы. — Пойду… Еще надо кое-куда заглянуть… За кофе не благодарю, много чести. Завтра в восемь, не проспи!

— Разбудишь.

— Да уж не сомневайся.

Ника бросила окурок в пепельницу. Борис проводил ее до дверей, на прощание она поцеловала его в щеку. Это вызвало воспоминание о ДРУГИХ ее поцелуях, и Борис тихонько вздохнул.

Когда Ника ушла, Борис заметил, что сумочку она взяла, а зонтик забыла. Ничего страшного, возьмет завтра утром… А может, сейчас вернется, она не суеверна, к тому же синоптики предупреждали о дожде.

Возвратившись в комнату, Борис сел к компьютеру, убрал бильярд и вновь открыл файл «Z», не дававший ему покоя. Особенной занозой сидел в нем почему-то загадочный «Штернбург». Он располагался не просто отдельно ниже списка, а где-то на краю, точно не имел к списку отношения, был добавлен торопливо в последнюю минуту. Он взывал, подобно крику о помощи, — и смотрелся чужеродным, совершенно чужеродным в аккуратно оформленном файле.

Задумчиво Борис поставил курсор в конец «Штернбурга» и стер слово, букву за буквой, привычно сохранил изменения. Вот теперь файл выглядел цельным и завершенным, каким, очевидно, и был поначалу. А этот «Штернбург»… Он явно как будто не отсюда, без него вроде бы естественнее — и все-таки он здесь. Почему?

Борис уже собирался восстановить слово «Штернбург» на прежнем месте, чтобы снова взглянуть на файл полностью, будто это могло помочь разрешить загадку… Но ему помешал дверной звонок. Ника вернулась-таки за своим зонтиком, подумал он. Ну да… Капли начинающегося дождя стучат по стеклам окон.

Монитор не был виден из прихожей, и Борис не стал закрывать файл. У него и мысли не мелькнуло, что мог прийти дядя Саша — тот всегда обязательно предупреждал по телефону. Но если бы и появилась такая мысль, она бы ничего не изменила, Борис не имел намерений хитрить с дядей Сашей. Впрочем, инерция сознания Бориса настраивала его только на Нику.

Он быстро прошел в прихожую и распахнул дверь.

#### 10

Квартира Татьяны Долинской была невелика и не поражала роскошью, зато везде, особенно в гостиной с вечно приспущенными шторами, бросались в глаза приметы сомнительного ремесла хозяйки. Прежде всего, конечно, хрустальный шар на бронзовой треноге — сооружение торчало посреди комнаты вызывающим символом, скорее фаллическим, нежели мистическим. На низком полированном столике в продуманном беспорядке валялись карты Таро, астрологические таблицы и почтенные латинские книги, которые сама Татьяна Владимировна едва ли смогла бы прочесть. Какая латынь, если в свое время Долинскую изгнали со второго курса пединститута за хроническую неуспеваемость! Но эту деталь биографии Татьяна Владимировна старательно и таинственно ретушировала, намекая на некие глубокие идеологические расхождения с марксистски приземленным ректоратом…

На стенах висели картины в мрачноватых рамах, среди них выделялся портрет бородатого угрюмого старика — Долинская утверждала, что это Нострадамус. Остальные картины изображали средневековые обсерватории, где горделивые еретики разглядывали небо в телескопы (тогда еще, кстати, не изобретенные), площади с горящими ведьмами, отречение Галилея и тому подобные сюжеты о борьбе истины с невежеством. По мысли Татьяны Владимировны, картины призваны были воскрешать в памяти посетителей историю шествия подлинного Знания по тернистым путям, а также настраивать их против обскурантов и ретроградов. Двадцать первый век персонифицировался в квартире Долинской телевизором «Сони», DVD-плеером и подключенным к Интернету компьютером, но их она прятала в спальне.

Заверещал декорированный под старину телефон. Долинская сняла трубку.

— Да. Да, это я. Конечно, Сергей Эдуардович, в любое удобное для вас время. Хорошо, через полчаса. Жду вас.

Повесив трубку на витой позолоченный рог сбоку аппарата, Долинская подошла к зеркалу. Из магических глубин темного стекла на нее смотрела женщина лет сорока, с прекрасной фигурой, упакованной в длинное облегающее синее платье. Она была красива той порочной, опасной красотой, какая заставляет мужчин совершать губительные безумства. Косметика на ее лице, почти незаметная в полумраке, подчеркивала бесовское очарование бездонных глаз-омутов, в которых тонули многие без надежды на спасение.

Неудовлетворенная, Татьяна Владимировна отвернулась. Для сегодняшней встречи не годится образ роковой женщины. Нужно что-то попроще, чтобы тот, кого она ждет, остался в убеждении: набирающую популярность ясновидящую заботят только два аспекта бытия. Помогать людям и позволить всем узнать правду о ней, о ее даре, не в рекламных целях, а для расширения границ помощи.

В спальне Долинская переоделась в простое, без украшений, коричневое платье до колен, стерла прежний макияж и наложила новый, скромный. Так гораздо лучше. Она едва успела до звонка в дверь.

Сергей Эдуардович Карпин, главный редактор и фактический владелец успешной, читаемой, тиражной газеты «Санкт-Петербургский открытый лист», вошел как-то робко, бочком, хотя робость как черта характера была ему мало свойственна. Возможно, она объяснялась тем, что его газета нередко язвительно громила модных шарлатанов-экстрасенсов и потусторонний бум как таковой.

— Здравствуйте, Сергей Эдуардович, — сказала Долинская бархатным голосом, из которого, однако, убрала все оттенки обольстительности. — Проходите.

Карпин последовал приглашению, покосившись на хрустальный шар. Он чувствовал себя неловко. Отчаяние заставило его прийти сюда, а сейчас он думал о том, как глупо поступил; но не останавливаться же на полпути.

— Садитесь, пожалуйста. — Долинская указала на кресло, и Карпин послушно сел. — Не стану спрашивать вас, почему вы пришли. Об исчезновении вашего сына сообщалось по телевидению. Вы принесли что-нибудь из его вещей?

Вытащив из кармана швейцарские наручные часы, Карпин передал их Долинской. Она взяла часы, накрыла ладонью, помолчала. Карпин не выдержал:

— Татьяна Владимировна, вы знаете, кто я такой, читали мою газету. Мое отношение к ясновидению и прочей чертовщине для вас не секрет…

— Никакой чертовщины, — мягко произнесла Долинская.

— Помогите, попробуйте… Я задействовал все контакты. Милиция, люди из ФСБ — бесполезно. Пусть не получится, но лучше сделать и потом жалеть, чем потом жалеть о том, чего не сделал. Я заплачу вам сразу, не выйдет так не выйдет. Сколько?

— Не нужно денег, — ответила ясновидящая.

— Как? Вы готовы помочь мне бесплатно?

— Я хочу, чтобы вы написали обо мне.

Карпин насторожился:

— То есть… Сделал вам рекламу?

— Нет, не РЕКЛАМУ, — подчеркнуто произнесла Татьяна Владимировна. — Чем бы ни кончилась моя попытка, я хочу, чтобы вы написали правду — вашу правду обо мне, так, как вы ее видите. О том, как и почему вы пришли сюда, ваши впечатления и выводы — искренне. Сочтете меня шарлатанкой, а себя дураком, так и пишите. Реклама мне не нужна, я хочу только правды. Это будет честно?

Через полминуты сосредоточенного размышления со склоненной головой редактор медленно проговорил:

— Да. Это будет честно. Обещаю написать.

— Я верю вам. Итак, ваш сын исчез полторы недели назад, и с тех пор вы не получали никаких известий, требований о выкупе…

— Ничего! — вскричал Карпин. — Я не теряю надежды, что он жив… Если негодяи пока не требуют выкупа, так, может быть, выжидают, чтобы я совсем размяк… Я бы не обратился к вам, но мне посоветовала Володина, вы ей так помогли…

— Володина? Гм… Не припомню. Я стараюсь помогать многим людям… Но давайте начнем.

В четырех канделябрах вокруг хрустального шара Долинская зажгла свечи, села на стул с часами в руках.

— Вы пользуетесь этой штукой, — недоверчиво пробормотал Карпин. — Подумать только, хрустальный шар! Я-то воображал, что современные ясновидящие работают на компьютерах…

— Нет, — строго сказала Татьяна Владимировна. — Хрустальный шар. Именно так это и происходит. А теперь не мешайте мне, пожалуйста.

Карпин выставил вперед раскрытую ладонь: мол, повинуюсь. Под размеренное тиканье напольных часов с маятником Долинская вглядывалась в прозрачно светящуюся сердцевину хрустального шара. Минут десять в комнате висело молчание, потом Долинская прикрыла глаза и хрипловато заговорила:

— Ваш сын жив (Карпин дернулся, откинулся на спинку кресла). Я вижу его. Он сидит на табурете, в какой-то кухне у плиты, его левая рука прикована к трубе наручниками.

— Но где это? — нервно выдохнул Карпин.

— Не перебивайте, слушайте, — приказала ясновидящая. — Я выхожу из дома, вижу дом снаружи. Это двухэтажный загородный коттедж из белого кирпича. Теперь я проникаю в комнату второго этажа. Камин, горит огонь. На стене две картины. Одна — охотничий сюжет. Собака, ружья. Вторая… Не вижу… Теперь яснее. Это репродукция «Сикстинской мадонны».

Не в силах усидеть на месте, Карпин вскочил:

— Дача Смагина, партнера Игоря по бизнесу! Господи, каков мерзавец… Помогал мне в поисках… Но ведь милиция наведывалась на его дачу… Значит, у него есть кто-то в милиции, и на это время они прятали Игоря в другом месте!

— Может быть, — обессиленно произнесла Долинская, возвращая редактору часы его сына. — Больше я ничего не смогла увидеть.

— Смагин! — Сергей Эдуардович стиснул часы в кулаке. — Они держат Игоря на его даче… Но Игорь знает дачу, знает их… Значит, не намерены отпускать живым! Заставить его просить о выкупе, получить деньги, а потом… Я должен действовать немедленно! Простите, я ухожу. Татьяна Владимировна, я не знаю, как вы это делаете, но я был идиотом, слепцом… Читайте мою газету!

Не попрощавшись, Карпин вылетел из квартиры. Долинская улыбнулась своему отражению в зеркале. «Санкт-Петербургский открытый лист» завоеван, а это немало. Когда столь скептичная газета, не какой-нибудь полупомешанный «Вестник непознанного», воздаст должное ее дару… Отсюда недалеко и до славы Джуны!

Конечно, правоохранительные органы не оставят без внимания этот случай. Откуда у Долинской информация, не связана ли ясновидящая с некими осведомленными конкурентами похитителей, не был ли с помощью Володиной разыгран спектакль? А то еще заподозрят, что Долинская связана с самими похитителями и решила их подставить… Ну и пусть, Татьяне Владимировне бояться нечего. Ни к похитителям, ни к их конкурентам она не имеет ни малейшего касательства, ничего противозаконного не совершила. А если и состоялся спектакль, то совсем иного рода.

#### 11

В прихожую квартиры Бориса Кедрова ворвались трое — вернее, ворвались двое, а третий просто вошел следом за ними. Двое были крепкими парнями в коже, а третий… Худощавый блондин средних лет, с утонченным, интеллигентным лицом напомнил Борису артиста Марцевича, играющего порочного аристократа в экранизации какого-то готического романа. Несмотря на то что один из крепких парней молча прижал Бориса к стене, а второй ринулся в квартиру, настоящий ужас у Кедрова вызвал как раз третий, его ледяные серо-голубые глаза. Он поставил у двери черный чемоданчик-дипломат.

Парень, осматривавший квартиру, вернулся в прихожую.

— Никого нет, — доложил он, — как и следовало из данных наблюдения.

Не говоря ни слова, блондин кивнул и прошел в комнату, куда втолкнули Бориса.

— Ай-ай-ай, — блондин покачал головой, взглянув на монитор, — вы не только забрали нашу дискету, но и ухитрились влезть в нее. Плохо для вас… Впрочем, нам так и так пришлось бы принять меры предосторожности.

Кедрова бросили в кресло.

— А зачем вы взяли дискету? — спросил блондин, натягивая тонкие резиновые перчатки.

— Меня попросил дядя Саша, по телефону… Не сам, через постороннюю девушку… — Борису было все равно, ясен ли страшным гостям его ответ или нет.

— Ага, понятно. — Блондин переглянулся с парнями, тоже надевшими перчатки. — И как он просил вас поступить с дискетой?

— Уничтожить.

— Очень удачно, что вы не выполнили просьбы. Она нам нужна… Надеюсь, вы не делали копий? Миша, запусти-ка поиск по содержанию и проверь заодно другие дискеты. Антон, погляди, нет ли где каких записей, но аккуратно.

Подтянув стул, Миша уселся перед компьютером. Антон покопался в карманах Бориса и приступил к придирчивому обыску в квартире, а блондин из-за спины Миши вынул дискету из дисковода и положил во внутренний карман пиджака.

— Кто вы? — От страха Борис с трудом разлеплял губы. — Как вы меня нашли?

— Отвечаю по порядку. — Блондин улыбнулся, и от этой улыбки душа Бориса совсем ушла в пятки. — Мы друзья вашего дяди, дискета предназначалась нам. А когда мы ее не обнаружили на улице Победы, логично было начать с родственников и близких людей. Бабушки у подъезда — никогда не следует недооценивать бабушек у подъезда, Борис! — описали нам молодого человека, приезжавшего на синих «жигулях»… И вот мы здесь.

— Ладно. — Борис пытался успокоиться. — Дискета у вас, копий нет, чего еще?

— И правда, — усмехнулся блондин. — А еще вот что. Вы видели то, чего не должны были видеть. Мы это знаем, но даже если бы и не знали, перестраховаться не вредно.

— Копий в компьютере и на дискетах нет, — сказал Миша.

— Ничего нет, — сказал Антон.

— Хорошо. Принесите из прихожей наш дипломат. Борис, вы увлекаетесь компьютерными играми?

— Что? А, ну да, я иногда играю…

— У вас есть какая-нибудь игра, в которую можно играть вдвоем?

Борис с удивлением посмотрел на компьютер:

— Бильярд, пожалуй…

— Пусть будет бильярд. Запустите его.

— Зачем?

— Затем, что в подготовленный для вас сценарий мы внесем изменения, так будет лучше.

— Для кого лучше?

— Запускайте бильярд!

Трясущимися руками Кедров с третьей попытки открыл игру:

— Что дальше?

— Дальше поиграйте. Разбейте шары, загоните парочку в лузы.

Пока Кедров неловко гонял шары, Антон принес дипломат. Там оказались три бутылки — пустая из-под водки, полная бутылка водки и бутылка шампанского, а также колбаса, хлеб, сыр, столовый нож, две рюмки и два стакана, причем один из стаканов Антон чуть не расколотил, уронив на пол. Как можно выпустить стакан из руки в резиновой перчатке, подумал Борис и поразился тому, какая чепуха лезет в голову. Тут надо искать способ вывернуться… Что бы ни было на уме у зловещих гостей, вряд ли это дружеская пирушка.

— Послушайте, — промямлил Борис, — я даю вам слово, что никому… Поверьте… Дядя Саша поручится за меня.

— Сомневаюсь, — проговорил блондин с оттенком сожаления. — Видите ли, он умер.

— Как?! — Борис прикрыл рот рукой.

— Мы не знаем как. — Блондин ответил на восклицание, точно это был вопрос. — Если человека нет там, где его ожидают найти, приходится разыскивать везде. Мы работали оперативно. Из милиции нам сообщили о смерти на вокзале человека без документов, похожего по приметам. Проверили — увы, он… Как будто сердечный приступ, но с трудом верится.

Пока он объяснял все это Борису, Миша нарезал хлеб, колбасу и сыр (столовый нож оказался хорошо наточенным), откупорил шампанское, разлил по рюмкам водку.

— Выпейте, Борис, — не предложил, а скомандовал блондин. — За упокой души. Пейте!

Видя, что деваться некуда, Борис опрокинул рюмку водки.

— Выпейте из второй. Так, хорошо. Миша, налей шампанского в стаканы. Пейте из обоих стаканов, Борис, не стесняйтесь. Молодец! Теперь закусите. Миша, водки в один стакан, доверху. Борис, переставьте бутылки на угол стола, переложите нож. И закусывайте, закусывайте!

Давясь, Борис проглатывал бутерброды. Блондин сел к столу, вынул из пластмассовой подставки авторучку Бориса, протянул ее Кедрову вместе с листом бумаги:

— Начертите здесь табличку.

— Какую табличку? — Язык плохо повиновался мгновенно захмелевшему Борису.

— Выигрыши, проигрыши. Будто вы играли с кем-то вдвоем. Но никаких имен, инициалов — только цифры.

— Да зачем все это?!

— Рисуйте, пожалуйста, Борис.

Оставалось только выполнить приказ.

— Отлично, — одобрил блондин, разглядывая дрожащие линии и кривобокие цифры. — А теперь выпейте водку из этого стакана, до дна.

— Я не смогу, — простонал Кедров.

— Сможете. Смелее, это последний.

Водка чуть не пошла назад, судорожными глотательными движениями Борис загнал ее внутрь. Он уже почти ничего не соображал, тупо смотрел, как блондин протирает чем-то вроде салфетки стол, подлокотники кресел, компьютерную мышь. При этом блондин говорил, и его голос доносился до Кедрова как из огромной пустой бочки.

— Вы настоящий герой и заслуживаете, чтобы вам объяснили смысл происходящего. Вы пили и играли в бильярд с неустановленным лицом, которое так и останется неустановленным. Поссорились… Видите, я стираю как бы чьи-то отпечатки пальцев, будто партнер ваш кинулся заметать следы, а потом что-то его спугнуло и он торопливо сбежал, не успел с посудой разобраться, или от выпитого вовсе едва понимал, что делает… Ведь пьяны вы оба были изрядно. Стаканы путали, рюмки… Вот почему везде на них ваши отпечатки вперемешку с другими. А больше нигде других нет — стерты заодно с вашими… Ну, это для экспертизы. На рюмках и стаканах есть и следы слюны партнера. Нож — с его отпечатками… Посуда не ваша, подозрительно? Да полно, кто об этом вспомнит? А и вспомнит — не беда. Имитация, конечно, не безупречна, но безупречные, они и хуже. В жизни ничего безупречного не бывает. Хотите узнать, почему мы принесли не только водку, но и шампанское? Потому что водочной бутылкой трудно убить человека, если не ставить твердо такой задачи. Она из тонкого стекла. А вот шампанское разливают в бутылки покрепче.

— Нет… Дядя Саша не мог…

Блондин слегка дернул плечом:

— Что, не мог так подставить вас? Возможно, но дядя Саша больше не контролирует ситуацию. Он мертв, а это значит, он совершил ряд ошибок. Вы — одна из них. Вам просто не повезло.

— Я клянусь…

— Не надо. Ох, проще было бы вас пристрелить… Но если мы тут возимся с инсценировкой, так не потому, что боимся, как бы нас не выследили. Это исключено при любом варианте. Ваш дядя Саша задал нам работы… Вы — близкий ему человек. Нельзя допустить, чтобы у кого-то возникла даже случайная, беглая мысль о связи двух смертей. Нельзя привлекать внимание. Это, может, и не катастрофично, но не профессионально.

— Я обещаю…

— Вы не герой, а попугай, — поморщился блондин. — У Антона есть сноровка в таких делах, больно не будет. Правда, Антон?

С отвратительным оскалом боевик закивал, глаза его загорелись предвкушением убийства — или так только казалось несчастному, охваченному смертельным ужасом, опьяневшему Борису?

— Нет… Не убивайте меня… Не надо, я…

Антон плотно ухватил за горлышко бутылку, где плескалось еще шампанское, и нанес Кедрову короткий страшный удар по голове. Он действительно знал, как ударить — ближе к донышку, где прочность и масса наивысшие. Бутылка не разбилась. Борис рухнул на пол, волосы его окрасились кровью. Антон наклонился над ним, пощупал пульс.

— Не пойму из-за этих перчаток, — пожаловался он взял со стола маленькое зеркальце, валявшееся возле электробритвы, поднес к губам Кедрова. — Вот теперь понятно. Точно готов, не дышит.

— Сто процентов? — Блондин подошел поближе. — Не хотелось бы рисковать и бить его дважды, тут бытовая ссора, а не разгул маньяка.

— Сто десять, положитесь на мой опыт.

— Я не беру с собой тех, на кого не могу рассчитывать… Получишь премию. Пошли… Дверь захлопывать не надо, чем скорее его найдут, тем скорее все закончится к нашему спокойствию. В панике удрал дружок его… По-моему, все грамотно… Даже не придется нажимать милицейские кнопки.

— Если придется, нажмем, — хохотнул Антон. Блондин взглянул на него жестко, неодобрительно:

— Уходим.

Они унесли с собой дискету, где было семь имен, но уже не было слова «Штернбург», которое Борис Кедров так и не успел восстановить.

#### 12

21 мая 2001 года

8 часов утра


На машине телекомпании СПКТ Ника подкатила к подъезду дома Бориса. Водитель Дима затормозил метрах в двух от ступенек, Ника достала сотовый телефон.

— Спит, — констатировала она через минуту и положила телефон перед ветровым стеклом. — Ладно, я сейчас поднимусь к нему.

Она поднялась, позвонила в дверь, подождала немного.

— Ну и соня ты, Кедров, — буркнула Ника и подняла руку, чтобы позвонить снова.

Тут она заметила, что дверь прикрыта неплотно. Нахмурившись, Ника толкнула ее и вошла.

В следующую секунду она чуть не потеряла сознание… Лишь невероятным усилием воли ей удалось устоять на ногах.

— Нет, — прошептала она. Ее била крупная дрожь — ведь не требовалось медицинского образования, чтобы понять: Кедров мертв.

Ника не осмелилась сразу подойти к нему. Приказывая себе успокоиться, она осматривалась, и чем больше видела — работающий компьютер с бильярдом (Борис не любил заставок и спящего режима), листок с игровыми расчетами, бутылки, стаканы — тем больше убеждалась, что все это полная липа.

Во-первых, Борис не стал бы пить накануне утреннего выезда, во всяком случае, так много. Во-вторых, у него не было знакомых, общение с которыми могло бы привести к подобному исходу. И в-третьих, он играл в бильярд на деньги только с ней, с Никой.

Инсценировка, хорошо продуманное и подготовленное убийство. Но кто, почему? Какие-нибудь долги, денежные дела? На такие вещи Борис никогда даже не намекал, и в последнее время Ника не замечала, чтобы он был подавленным или опасался чего-то или кого-то. И за деньги убивают иначе. А вот его вчерашний рассказ о дискете… Неужели его убили из-за нее? Если так, убийцы забрали дискету. Но Борис говорил, что переписал имена… Тогда они забрали и этот листок… Если нашли. А если нет?

Ника бросила взгляд на часы на руке Бориса. Она знала (знали все, кто часто общался с ним) о его привычке прятать важные заметки под крышку часов. А то, что было в дискете, казалось ему важным, ведь так?

Преодолевая волны тошноты, Ника опустилась на колени, взяла руку Бориса. Теплая рука. А если…

Со вспыхнувшей внезапно надеждой Ника прижала пальца к запястью Кедрова. Пульса нет, его и не может быть… Нет, есть! Очень слабый, как говорят медики — нитевидный, но есть!

Ника рванулась к телефону. В последний момент, прежде чем поднять трубку, она обернула ее платком, а номер набрала шариковой ручкой.

— Скорая? Запишите адрес… Борис Кедров, тридцать лет. Черепно-мозговая травма… Да, очень серьезная! Нет, бытовая. Поскользнулся в ванной, ударился головой о раковину. Он без сознания. Какая разница, кто говорит! Его сестра. Приезжайте быстрее…

Положив трубку, Ника сняла с руки Бориса часы, поддела ногтем крышку. Бумажка, семь имен мелким бисером. Под ними слово «Штернбург» — значит, то самое.

Часы и бумажку Ника засунула в карман джинсов, машинально схватила свой зонтик и выбежала из квартиры, не захлопнув дверь. Платком она протерла дверное полотно там, где прикасалась к нему, и кнопку звонка. Ее отпечатков здесь и так полно, да пусть хоть свежих не будет. Возможно, есть какой-то способ определить, когда они оставлены.

Запыхавшаяся Ника ворвалась в машину и распорядилась:

— Отъезжай, развернись и остановись вон там, под деревьями.

— Зачем? — удивился Дима.

— Затем, что я хочу посмотреть, как приедет «скорая помощь».

— «Скорая помощь»? Ему что, плохб?

— Хуже некуда. Его пытались убить.

Машина вильнула в сторону, только чудом Дима миновал столб и достиг указанного Никой места.

— Что за чертовщина?!

— Размозжили голову, там все в крови…

— Подожди, если так, то нам нельзя уезжать. Ведь милиция… Мы свидетели, точнее, ты свидетель… Или как это называется, кто нашел труп, то есть не труп… Тьфу, у меня голова кругом идет!

— Я не стала вызывать милицию. Только «скорую».

— Почему?

— Да вот потому как раз, что я свидетель! Затаскают, сядут на хвост. А мне нужна свобода действий. Я хочу сама найти их.

— Кого, преступников? Ну ты даешь!

— Только не тебе. — Она смягчила тон. — Понимаешь, Дима, дело это необычное. Вчера… Словом, у меня есть кое-какие сведения.

— Ловишь сенсацию?

— Ну и болван же ты. Я спала с ним, и не с дурных глаз, понятно? А теперь какие-то ублюдки…

— Ника, ты ведешь себя неразумно. Если ты знаешь, как их найти, заяви куда следует. Этим должны заниматься профессионалы.

— Я не знаю, как их найти. Есть туманная зацепка… Ой, пожалуйста, заткнись и дай мне подумать.

Появилась «скорая помощь». Как только она затормозила у подъезда, Ника тронула Диму за плечо:

— Поехали. Здесь и без нас сделают все что нужно.

Дима отпустил сцепление и нажал акселератор. Машина с поворота влилась в транспортный поток.

— Куда ехать? — спросил насупленный Дима.

— Назад. Значит, так: здесь мы не были, не доехали. Я отменила съемку, потому что… Потому что решила: идея передачи еще не продумана до конца. Звонила Борису с дороги, он не ответил, буду звонить позже. Все.

— А если нас кто-нибудь видел у его дома и запомнил?

— Будут спрашивать, отправляй ко мне, как-нибудь выкручусь. Но я так надеюсь, что не видели!

К счастью или к несчастью, вышло так, как она надеялась: никто из жильцов дома не приметил ни заходившую к Борису девушку, ни ее машину.

#### 13

Известию о нападении на Кедрова не понадобилось много времени, чтобы добраться до телекомпании СПКТ. Нику все же допросили, так как она последней видела Бориса вчера вечером; но она не имела сообщить ничего полезного, и ее быстро отпустили домой. Ее не могли подозревать: найденные на руинах пирушки отпечатки были мужскими, и удар был нанесен очень сильным мужчиной.

Ника сидела за письменным столом, где справа стоял компьютер, а слева — стакан горячего чая возле пепельницы с дымящейся сигаретой. Строго по центру стола лежал лист бумаги, куда Ника переписывала имена с маленького бумажного прямоугольника из часов Бориса. После каждого имени она задумывалась, ненадолго или надолго, как получалось.

Максим Юрьевич Радецкий.

Ну конечно, знакомое имя, и ей, и Борису. Молодой писатель, выпустивший недавно замечательный роман «Кто-то в долине», который сразу вывел его в элиту российской литературы. Ника посвятила Радецкому отдельную передачу, туда вошли фрагменты интервью, монологов, размышлений писателя, чередующиеся со сценами обыденной жизни, работы, прогулок новой литературной звезды (звезда — это без иронии, так Ника называла не тех, кто впустую блестит, а тех, кто светит). Оператором был Кедров.

Илья Ильич Незванов.

Как будто что-то такое крутится на дальних окраинах памяти, а может, и нет. Политик, чиновник? Не то из городской думы, не то из администрации — всех не упомнишь.

Татьяна Владимировна Долинская.

Это имя тоже вроде где-то мелькало. В газетах, по телевидению (только не в компании СПКТ)? Возможно, однако Ника не могла припомнить, в связи с чем.

Лев Дмитриевич Губарев.

Для Ники — совершенно пустой звук.

Николай Васильевич Растригин.

То же самое.

Александр Николаевич Коломенский.

И этого имени Ника точно никогда не слышала.

Иван Антонович Щербаков.

Разумеется. С начала нынешнего года — владелец СПКТ вместо скомпрометированного и удравшего за кордон Матвеева.

Под именами Ника приписала и слово «Штернбург», потом загасила догоревшую без ее участия сигарету, зажгла новую и отхлебнула чаю из стакана. Она думала о Максиме Радецком, больше думать было не о ком. Щербаков — это слишком близко, а остальных она не знает.

На момент подготовки передачи о нем (четыре месяца назад) Радецкому сровнялось тридцать три года. Роман «Кто-то в долине» был его литературным дебютом, если не считать опубликованного в альманахе «Зеркальный мир» фантастического рассказа «Рыцари подземелья». «Долина» повествовала о шестидесятниках, российских интеллигентах эпохи хрущевской оттепели — необычный выбор темы для молодого писателя, но как он ее раскрыл, эту тему! О шестидесятниках писалось много, даже очень много, но Радецкий предложил абсолютно свежий взгляд — взгляд человека иного поколения, взгляд из начала двадцать первого столетия. Умный, проникновенный, порой утонченно-ироничный, а порой серьезный и мудрый, полный щемящей теплоты роман мало кого мог оставить равнодушным. И это на фоне нынешнего мутного потока! Критики от восторга не находили слов и утрачивали объективность. «Кто-то в долине» — книга, которую ждали, но на появление которой не слишком надеялись в век примитивного зубоскальства модных бумагомарак.

При встрече Радецкий не то чтобы разочаровал Нику, но произвел на нее не то впечатление, к какому она внутренне готовилась. Симпатичный высокий парень, светловолосый, сероглазый, словоохотливый, он показался ей мельче его собственной книги. Суждения его большей частью представлялись Нике неглубокими и неинтересными, а о романе он говорить отказывался, мотивируя тем, что в нем уже все сказал. Однако Ника не придала преувеличенного значения этому легкому разочарованию. Она не впервые встречалась с писателями и знала, что зачастую эти люди просто не умеют выплеснуть сокровища глубочайшего, сложнейшего внутреннего мира иначе как на бумагу. Знала она и о расхожем наблюдении: «Кто хорошо рассказывает — плохо пишет, и наоборот». Безусловно, не всегда так — например, Довлатов, по свидетельствам, запоминался в общении как превосходный рассказчик. Но не был ли он исключением, подтверждающим правило?

Когда работа над передачей подходила к концу, Радецкий начал клеиться к Нике, чем окончательно все испортил. Ника осадила его, но не грубо, уважение к его книге не позволило ей повысить тон. Теперь этим можно воспользоваться. Телефон Радецкого есть в записной книжке — по журналистской привычке Ника не выбрасывала старые, переполненные записные книжки, перенося в новые только актуальные номера. Мало ли что пригодится в будущем, даже случайный телефон, записанный по какой-то сиюминутной надобности.

Позвонить Радецкому, назначить встречу… Но ведь придется залезть к нему в постель? Ну и что, подумаешь… Главное — зачем? Его имя открывает список, но что из этого следует? Совсем не факт, что Бориса пытались убить именно из-за списка, почему бы тут не быть совпадению… Ника ведь не знала, исчезла ли дискета из квартиры Бориса. Хорошо бы разыскать этого дядю Сашу, но к нему никаких подходов, нет и фамилии — дядя Саша, и все. Расспрашивать о нем родственников Бориса — так можно все провалить, да и что она сказала бы ему, если бы нашла? Для такого свидания надо знать больше, сейчас дядя Саша — фактор икс. А встретившись с Радецким, она ничего не потеряет и, если повезет, приобретет хотя бы отправную точку. Какую? Неизвестно. Ника не представляла, что конкретно хочет выяснить у Радецкого, но его имя в списке, а список — все, что у нее есть.

Раскопав старую записную книжку в заваленном всякой мелочью ящике письменного стола, она набрала номер. Ответил сам Радецкий — она сразу узнала его приятный баритон.

— Слушаю.

— Здравствуйте, Максим, это Ника.

— Ника?

— Журналистка из телекомпании СПКТ.

— Я понял, кто! Моя вопросительная интонация — не следствие плохой памяти. Это из-за того, что я никак не ожидал вашего звонка и очень рад…

— Я тоже рада.

— Правда?

— Конечно.

— Но вы звоните по делу или…

— Или! Знаете, Максим, я ужасно жалею, что пришлось отклонить тогда ваше приглашение, но обстоятельства… Я решила исправиться и сама приглашаю вас в ресторан.

— О!…

— Принимаете?

— Само собой, но есть небольшая закавыка…

— Какая?

— Да вот не люблю я ресторанов, как-то с детства не люблю. Я человек тихий, домашний… Как бы вы посмотрели на то, чтобы встретиться у меня? А я закажу в ресторане ужин с доставкой.

— Вы не любите тратить время даром?

— Что, простите?

Ника тут же пожалела о своей необдуманной реплике — не следовало начинать с колкостей.

— Я говорю, что с удовольствием принимаю приглашение! Когда?

— Давайте часа через два, чтобы я успел подготовиться…

— Тогда через три. Женщине нужно готовиться дольше.

— Пусть будет через три. Адрес помните?

— Найду… Да он и записан у меня.

— Тогда — до скорой встречи, Ника!

— До встречи, Максим.

Скомкав лист бумаги с переписанными именами, Ника подожгла его в пепельнице. Затем она сложила вчетверо бумажный прямоугольник Бориса, вернула его под крышку часов и убрала часы в дальний угол ящика. Позвонила в больницу: состояние Кедрова — крайне тяжелое, без изменений. Если без изменений, сказала она в трубку, значит, хотя бы не ухудшилось; тот, кто ей отвечал, хмыкнул, из чего стало понятно, что может называться здесь ухудшением.

Для встречи с Радецким Ника переоделась в короткое синее платьице с дразнящими вырезами на груди и на спине, выбрала туфли с искоркой, на каблуках-шпильках. Она подкрасилась чуть больше, чем в меру, заглянула в записную книжку, хотя адрес Радецкого, дорогу к его дому и так хорошо помнила. Оставалось решить еще одну проблему. Ника позвонила школьной подруге, у которой часто одалживала машину (та удачно-денежно, пусть и несчастливо, выскочила замуж, и машин в ее семье имелось четыре). Как обычно, Аля не возражала: Ника может взять «Эскорт» или «Аскону», когда пожелает.

#### 14

Ярко-желтый «Эскорт» Ника припарковала невдалеке от высотного дома, где жил Радецкий. Она вошла в знакомый подъезд, вызвала лифт. Пока он полз по этажам, Ника пыталась выстроить план разговора, но ничего не придумала.

Писатель встретил ее в новеньких синих джинсах и пушистом богемном свитере. Он разразился длиннющими комплиментами; Ника не слушала — улыбалась, кивала.

В квартире Радецкого мало что изменилось с тех пор, как Ника была здесь, лишь на стенах добавилось портретов — Германа Гессе и почему-то Нерона, увеличенный снимок с античной геммы. Ника поморщилась. Она ничего не имела против Гессе и даже против Нерона, который как-никак был артистом, поэтом и музыкантом и вдобавок просто нескучным человеком, но такое соседство ее покоробило. Тут отдавало пустым оригинальничаньем.

Накрытый стол поразил изобилием — похоже, Радецкий потратился не на шутку. Половины блюд Ника и назвать не сумела бы. Из напитков присутствовали коньяк «Хеннесси», виски «Баллантайн», водка «Финляндия» и шампанское. В колонках музыкального центра пульсировал ритм диско-группы «Бейб» — «Привет, Магнифико».

— Усаживайтесь, Ника, располагайтесь, — тарахтел Радецкий, не сводя глаз с выреза на ее груди. — Понимаю, что все это очень скромно, однако проявите снисходительность — вы возникли так неожиданно, что мне пришлось импровизировать…

— Вы прирожденный джазмен, — сказала Ника с улыбкой. Она заметила, что на книжных полках нет ни одного экземпляра романа «Кто-то в долине», и добавила: — А где же ваша знаменитая книга?

— «Долина»? Раздарил все до одной. Для меня эта книга — уже призрак прошлого, я ценю сам процесс творчества. Результат со временем начинает раздражать все сильнее…

Он ловко, элегантно разлил коньяк с миллиметровой точностью.

— За вас, Ника.

После второй завязался какой-то неопределенный, ненужный обоим разговор. Максим не мог скрыть, что его интересует далеко не духовное общение, а Ника затосковала. Напрасно она пришла сюда. Что тут можно узнать, выяснить? Как перейти к важной теме, и какая, собственно, тема важна? Но раз она пришла, надо играть партию до конца.

Ника попросила Максима рассказать о его творческих замыслах, о работе над новыми книгами. Стремительно пьянеющий писатель многозначительно поднял указательный палец.

— Я работаю сразу над двумя романами. «Долина» — фигня, паровоз, к которому можно прицепить все остальное. Теперь они проглотят, то есть напечатают, что я захочу. Я им такое скормлю… Они узнают великого Максима Радецкого! Я пишу книгу о Юдифи…

— Библейская Юдифь?

— Ну да, та самая. Героическая девчонка оттяпала голову Олоферну и прославилась. Но у меня необычайно оригинальный подход, такого еще не было… Действие перенесено в современность — раз! Роман называется «Возвращение Юдифи». Никакого героизма, психоанализ! Сексуальный бес Олоферн — у меня это вор в законе, он же губернатор — заставляет зажатую девочку бороться с демоническими искушениями плоти. Она уступает и потому убивает его. Фрейд в отпуске… Вокруг, конечно, депутаты, журналисты — простите, мы не о присутствующих! — киллеры, дилеры, путаны и прочий антураж. Ну как?

Ника была поражена. Неужели Максим не подозревает, насколько заезжена, затерта до дыр его свежая идея? Да ведь еще Карел Чапек в «Жизни и творчестве композитора Фолтына» смеялся над тривиальностью подобного истолкования истории Юдифи. Максим не читал Чапека — или, напротив, читал, оттуда и вычитал? И запросто, с восхитительной небрежностью гения переступил через насмешку — смотрите, мол, как я заставлю засверкать вашу банальность? Может быть…

— А второй роман? — осторожно спросила Ника.

— Второй? А, второй… Второй называется «Концепт». Выпьем!

— Выпьем, — согласилась Ника и наивно поинтересовалась: — А чтб такое концепт?

— О, концепт, это… Это такое слово… — Максим описал в воздухе нетвердый круг обеими руками. — Концепт — это концепт.

— Да, понятно.

— Потанцуем?!

— Лучше выпьем.

— Выпьем! Отныне — «Финляндия»!

Они пили наравне, но Ника, умеющая обращаться с алкоголем, контролировала себя полностью, а вот писателя развезло. Ника того и добивалась — если он отрубится, можно будет осмотреться в квартире. На стратегически значительные находки она не рассчитывала, но снова и снова напоминала себе о необходимости играть до конца.

Еще пара рюмок «Финляндии» довела Максима до неразборчивого бормотания, и вскоре он храпел в кресле. Ника поднялась, убавила громкость музыки и направилась в комнату, приспособленную под кабинет. Ей хотелось взглянуть на романы. Она включила компьютер, нашла в «Моих документах» файл, озаглавленный «Возвращение Ю», открыла его и углубилась в чтение.

Уже первые страницы привели ее в недоумение, а потом она попросту растерялась.

Перед ней была беспомощная графоманская писанина. Нет, здесь не доходило до фраз вроде «Петров познакомился со своей бывшей супругой через поездку в поезде», но для этого надо быть совсем безграмотным. Роман Максима Радецкого состоял из округлых, гладких, безликих, нестерпимо скучных пассажей на уровне школьного сочинения. Где-то на седьмой странице развертывался пространный эротический эпизод — тут язык несколько оживлялся, но сцена эта что-то мучительно напоминала Нике. А, вот оно что! Роман Юрия Петухова «Измена», прочитанный Никой любопытства ради на закате перестройки. Плагиат, и хуже того — кусок из чужой книги насильственно подогнан под суконные штампы Радецкого. Чужой текст сопротивлялся, искалечить его полностью не удалось, но Максим достиг немалых успехов.

Читать дальше не имело смысла. Ника закрыла файл «Возвращение Ю» и открыла «Концепт». Тут она удивилась еще больше.

В «Концепте» Радецкий подражал тем светочам русской словесности, что пишут о поедании дохлых кошек, о лишенных обоняния проститутках, воняющих тухлым мясом, о космонавтах, которым отрубают ноги, и учительницах с просверленными черепами. Подражал довольно лихо, но тут не надо быть семи пядей во лбу — любой восемнадцатилетний грамотей справится. Пробегая глазами страницы этого шедевра, Ника испытывала нечто наподобие перманентного шока. Ладно, быть эпигоном не зазорно — чтобы видеть дальше, стоя на плечах гигантов. Но зачем быть эпигоном ничтожеств? И это автор интеллигентнейшего романа «Кто-то в долине»!

В глубокой задумчивости Ника рассеянно закурила. Знает ли литература случаи, когда писатель создавал один шедевр и полностью выдыхался? Как будто да. Шолохов, например: грандиозный «Тихий Дон» и мелкотравчатая «Поднятая целина». Но и «Поднятая целина» смотрится недосягаемой вершиной на фоне «Возвращения» и «Концепта»!

Может быть, «Кто-то в долине» — тоже плагиат, рукопись, целиком украденная у талантливого автора? Но это немыслимо. Если обворован безвестный гений, почему он молчит? Бывает, что молодые авторы уступают свои рукописи именитым с целью скорейшей публикации «под имя» и дележа гонорара. Однако здесь это не проходит: до издания книги «Кто-то в долине» о Радецком никто и не слышал.

За спиной Ники раздалось шумное дыхание. Она вздрогнула; Радецкий положил ладони на ее плечи.

— Нравится?

— Не очень.

— Думаешь, не напечатают? Шалишь… Они теперь все напечатают! Куда они денутся…

Он резко сдернул Нику со стула, повернул к себе и попытался поцеловать. Она едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его… Нет, этого делать нельзя. Не нужно сжигать мосты, если она хочет разрешить загадку Радецкого — человека, чье имя открывало список. Ника увернулась от поцелуя:

— Максим, не сейчас… Я устала, и мне хочется выпить…

— О! Выпить — это запросто.

Обняв Нику за плечи, он проводил ее к столу.

Романтический ужин возобновился. Писатель, чуть протрезвевший, напивался опять в темпе рок-н-ролла, белый свитер покрылся багровыми пятнами от каких-то экзотических разносолов. Периодически Радецкий принимался икать, но больше не отключался, лишая Нику возможности продолжить разыскания. Она решила действовать иначе и как бы невзначай ввернуть в разговор пару имен из списка.

— Это было года два назад, — говорила она, — когда я отдыхала в Праге… Кстати, видела там на улице Растригина, Николая Васильевича, но не подошла, может, и не он был… Ну так вот…

Произнося имя Растригина, она внимательно следила за выражением лица Максима. Он не отреагировал никак, не исключено, что не расслышал спьяну — или вообще не слушал Нику, мечтая об ее прелестях. Ника предприняла более энергичную попытку.

— … Тогда в Москве я жила в гостинице «Юность», и мне сказали, что и Коломенский остановился в той же гостинице. Жаль, я не выбрала времени зайти к нему… Хотя они могли и ошибиться. Вы не помните, был он тогда в Москве?

Писатель поднял осоловелые глаза от груди Ники к ее лицу:

— Кто?

— Да Коломенский же, Александр Николаевич.

— Какой Коломенский? Ника, вы несравненная женщина. Таких, как вы, — одна на миллион.

Похоже, он не притворяется, подумала Ника. Коломенский для него такой же незнакомец, как и Растригин… И вдруг неожиданная мысль заставила ее похолодеть.

А ЕСЛИ ПРИТВОРЯЕТСЯ?

И притворялся с самого начала? Если он уже что-то знал или подозревал и пригласил Нику, чтобы прощупать ее (не только в эротическом смысле)? Если его опьянение — игра, а спящим он тоже притворился, дабы посмотреть, что она будет делать? Если он зафиксировал оба имени из списка, ничем не выдав себя?

Чересчур много «если»… Ника пристально посмотрела на Максима. Нет, это паранойя какая-то начинается, мания преследования. Что она, на своем веку пьяных не видела, пьяного от трезвого не отличит?

И все-таки… Нужно немедленно прекратить жонглирование опасными именами. Как это в том старом анекдоте? «Один раз — случайность, два раза — совпадение, три раза — привычка». Третьего раза не будет, да он в общем-то и ни к чему, разве что для избыточности эксперимента. Девяносто девять из ста за то, что реакция окажется прежней, то есть нулевой.

Но эксперимент был не совсем бесполезным. Он показал, что Радецкий либо незнаком с людьми из списка (как минимум с двумя), либо скрывает, что знаком. В обоих случаях вероятность того, что он знает этих людей и не видит в знакомстве с ними ничего особенного, исключается.

При очередном взгляде на Максима Ника окончательно усомнилась в своей страшноватой теории спектакля. Писателя развезло, что называется, в пух и прах, он едва ворочал языком.

— Ника! — мычал он, промахиваясь вилкой мимо салатной размазни. — Ты моя мечта! Предадимся же разврату, о Мессалина, среди гордых римских руин…

Эта сложная тирада отняла у него последние силы. Вилка выпала из пальцев, глаза остекленели.

— Максим, — сказала Ника, тоже не кристально трезвая. — Мне пора идти… Позвоните мне, когда захотите. Телефон мой сохранился у вас?

— Телефон? — повторил писатель голосом древнего фонографа. — Телефон… Ай гив ю олл май лав, зэтс олл ай ду…

Понимая, что внятного ответа ждать не приходится, Ника записала на салфетке номер, добавила под ним слово «СТЫДНО!» крупными буквами и дважды подчеркнула его.

На улице она с минуту раздумывала, рискнуть ли и сесть в «Эскорт» или поймать такси. Наконец она пришла к выводу, что, пожалуй, в состоянии провести полчаса за рулем и не попасть в аварию.

Домой она добралась без приключений.

#### 15

22 мая 2001 года


Снова откладывать выездную съемку было невозможно — до каких пор, не до возвращения же Бориса Кедрова? Нике пришлось выехать с другим оператором. Работа шла плохо, Ника нервничала, все валилось из рук. Она вернулась в студию к семи вечера, сидела и курила, рявкала на всех подряд, потом бродила по коридорам в поисках свободного кабинета с интернетовским компьютером. Кабинет она нашла, но ни «Яндекс», ни «Рэмблер» не порадовали ее ссылками на таинственный Штернбург. Она собралась поискать сведения о людях из списка, но рука ее зависла над клавиатурой.

Ника не была специалистом по компьютерам, тем более в сетевом аспекте. Как знать, вдруг остаются какие-то следы, вдруг совсем нетрудно установить, какую информацию она запрашивала? А Щербаков, шеф СПКТ — в списке… Хватит на сегодня и Штернбурга, один только Штернбург еще можно объяснить тем, что кто-то где-то упомянул, стало любопытно, а дальше? «Два раза — совпадение, три раза…». Надо быть поосторожнее со служебными компьютерами, по крайней мере пока. Есть и другие компьютеры на свете… Там видно будет.

Домой Ника приехала в девятом часу, донельзя усталая, недовольная собой и всем миром. Повалившись в кресло с сигаретой, она нашарила пульт и включила телевизор. Вскоре начиналась программа городских новостей конкурирующего канала. Ника редко смотрела новости СПКТ — не оттого, что журналисты ее родной телекомпании хуже подавали информацию, просто в буднях Ники логотип СПКТ и так занимал слишком много места.

Зазвонил телефон. Ника подняла трубку.

— Алло, — безжизненно сказала она.

— Ника, это Максим Радецкий.

— Счастлива вас слышать. — Ника надеялась, что в ее голосе звучит достаточно сарказма.

— Я звонил вам весь день.

— А я была на выездной съемке.

— Простите меня, Ника! Я свинья, я все испортил… По правде говоря, отвык пить. Некогда, столько работы… Вот и не рассчитал.

Ника едва не выложила ему честно и откровенно мнение о его работе, но вместо того произнесла:

— Я на вас не сержусь. Бывает.

— Когда мы увидимся? То есть, я хотел сказать, мы еще увидимся?

— Может быть.

— Вы оставили телефон, и я подумал…

— Хорошо, что вы иногда думаете.

— Ника! — взмолился писатель. — Не добивайте меня! Я искуплю… Так когда?

— Не знаю, пока я очень занята. Я вам сама позвоню.

— Я буду ждать…

— Ждите ответа, — усмехнулась Ника и положила трубку. Новости уже начались, Ника прибавила звук с полуфразы ведущего Олега Баскина.

— … криминальной столицей. Печально, что наш город продолжает оправдывать этот далеко не почетный титул — сегодня произошло очередное заказное убийство. В восемь часов утра возле своего дома застрелен депутат городской думы тридцатидвухлетний Илья Незванов. По словам свидетелей, убийц было двое, и задержать их по горячим следам не удалось…

Олег еще что-то говорил об убийстве. Показывали место преступления, лужу крови — Ника не слышала, не видела. Только имя — Илья Незванов — билось в ее черепной коробке, как запертая птица. Имя из списка.

С трудом дождавшись конца передачи, Ника позвонила в студию, представилась, попросила соединить ее с Баскиным. Тот подошел к телефону.

— Здравствуй, Олег. Это Ника.

— А, салют конкурентам. Чем обязан?

— Олег, я не буду спрашивать, как жена и дети… Я звоню из-за этого убийства. Из-за депутата.

— Гм… А почему ты им интересуешься? Криминал вроде не твоя епархия.

— Тут не профессиональный, а частный интерес.

— Ты его знала?

— Незванова? Нет. Его знал мой друг.

— А, понятно. И чего же ты хочешь от меня? Я знаю об убийстве ровно столько, сколько рассказал в эфире.

— А о самом Незванове?

— Спроси своего друга.

— Я спрашиваю тебя.

— Ох… А ты не темнишь?

— В каком смысле?

— В профессиональном.

— Олег, я же не выпытываю у тебя служебную тайну. Я прошу рассказать о Незванове то, что могла бы узнать в думском пресс-центре. Меня… задело это убийство.

— Ника, да мне о Незванове немногое известно. Тридцать два года ему было… В думу он попал не совсем обычным образом…

— Как это?

— От его округа баллотировался другой человек. Незванов был помощником, доверенным лицом. И что-то там у них стряслось… В общем, тот первый погряз в жутком скандале, а главным обличителем выступил как раз Незванов, на чем и выехал как борец за правду. Говорят, он сам и раздобыл компромат на шефа.

— Темная история?

— Да, пожалуй. Неужели ты не слышала? Об этом много шумели.

— Меня тошнит от политики. — Ника решилась наудачу назвать другое имя из списка. — А фамилия Губарев тебе ни о чем не говорит?

— Какой Губарев, космонавт?

— Нет. Губарев Лев Дмитриевич.

— Ах, этот… Говорит, а как же. Ты и о нем ничего не знаешь? В каком мире ты живешь, Ника?

— Кто он?

— Знаменитый ученый. Недавно сделал сенсационное открытие — ну, в подробностях я не силен, что-то о происхождении Вселенной, большом взрыве или большом всплеске. Результат — в тридцать четыре года директор нашего филиала Астрофизического института РАН. Модный персонаж, плейбой. Ника, к чему все эти расспросы?

— А до того… До своего открытия Губарев был известен?

— Не знаю. В своем кругу — наверное.

— А теперь он вращается, раздает интервью?

— Еще как… Постой, я понял. Ты где-то вскользь услышала имя Губарева, прилаживаешь к своим «Обыкновенным историям»… Начинаешь зондаж с меня… Незванов — повод… Хитра, мать, а я уши развесил! Все, больше ни слова.

— Да ты и так ничего не сказал.

— На том стоим. Пока! Заловишь Губарева — с тебя пиво.

— За что, вампир?!

— За мою красоту и ум.

— Если ты получишь это пиво, то я — сбитый американский летчик.

— Я тебя тоже люблю и нежно целую.

— Я тебя дважды.

Ника так и осталась сидеть, держа в руке телефонную трубку, из которой доносились короткие гудки. Разговор вымотал ее, особенно финальный обмен шуточками, давшийся ох как нелегко.

Итак, теперь ей известны четверо — Щербаков, Радецкий, Губарев и Незванов. Один из них мертв. Убит. А есть еще Борис Кедров, которого тоже едва не убили. И его исчезнувший дядя, почему-то Борису не позвонивший. Не слишком ли зловещие тучи сгущаются вокруг списка?

#### 16

23 мая 2001 года


С утра Ника монтировала передачу, а потом поехала к Владимиру Николаевичу Григорьеву, основателю и бессменному редактору альманаха фантастики и приключений «Зеркальный мир». Она была давно знакома с Григорьевым, почитала его как своего рода учителя, частенько заглядывала на огонек, и сегодняшняя телефонная просьба о встрече Владимира Николаевича не удивила.

Григорьев принял Нику в уютном домашнем халате, и весь он был домашним и уютным. Ему нездоровилось, он пил чай с лимоном, которым не замедлил угостить и Нику. Она с удовольствием согласилась, уселась в продавленное кресло. Ей нравилось бывать у Григорьева, сидеть в этом кресле и вести долгие беседы с хозяином старомодной квартиры. Нравились ей книжные полки до потолка, допотопная пишущая машинка «Ортех» (компьютер тоже имелся, но консервативный Григорьев привыкал к нему со скрипом), удобная мебель, жертвующая стильностью ради добротного комфорта, библиотечные запахи, ламбрекены на окнах. В дом Григорьева безумный внешний мир не был допущен… Но сегодня Ника не добровольная изгнанница, а шпионка этого мира.

Она пила чай, болтала о пустяках. Григорьев снисходительно внимал, а она искала мостик к тому, ради чего пришла.

Не придумав шпионского хода, она просто спросила:

— Владимир Николаевич, а вы помните Радецкого? Писателя, который у вас публиковался?

Редактор отчего-то помрачнел и кивнул.

— Как не помнить. Рассказ «Рыцари подземелья».

— Он у вас есть? Можно мне взглянуть?

— Есть, есть. — Губарев забрался на невысокую стремянку и принялся раскапывать на верхней полке томик альманаха. — А почему это ты вспомнила о Радецком?

— Я о нем передачу делала, а недавно он позвонил. По-моему, подбивает клинья. А что? Хороший писатель. Книгу его я читала, а рассказ — нет.

Григорьев окинул Нику со своей высоты странным отсутствующим взглядом и продолжил поиски. Найдя томик в мягкой обложке, он спустился и подал его Нике.

— Там, в конце.

— Я быстренько пролистаю…

Ника заглянула на страничку содержания, открыла альманах на рассказе Радецкого и принялась читать. Ей было достаточно полутора абзацев, чтобы убедиться — рассказ «Рыцари подземелья» не имеет ничего общего ни с романом «Кто-то в долине», ни со скучным и претенциозным бредом из компьютера Максима. Она захлопнула книжку:

— Ладно. Владимир Николаевич, вы мне скажите — хороший рассказ?

— Отличный. Только вот…

— Что?

— Не знаю, стоит ли тебе и говорить… Доказательств нет…

— Каких доказательств? Нет уж, Владимир Николаевич, сказали «А», извольте сказать и «Б».

С тяжелым вздохом Григорьев долил в стакан кипяток из электрочайника.

— Месяца через три после публикации пришла ко мне одна женщина… Она утверждала, что «Рыцарей подземелья» написал вовсе не Радецкий, а его школьный друг, ее сын. Парень погиб в армии… Она сказала, что рассказ был написан на компьютере, файл не сохранился и подтвердить свои слова она ничем не может. Она понятия не имеет, как попал к Радецкому текст рассказа.

Ника моргнула несколько раз подряд:

— Ага. И что вы предприняли?

— А что я мог предпринять? На нет и суда нет. Но вот когда вышла книга «Кто-то в долине», я сравнил оба текста.

— И ваш вывод?

— Они написаны не одним и тем же человеком.

— А значит…

— Значит, либо Радецкий не писал рассказа «Рыцари подземелья», либо он не писал романа «Кто-то в долине».

— Есть еще третья возможность, — заметила Ника. — Он не писал ни того, ни другого.

— Если так, хотел бы я знать, как это у него получается…

— Я тоже.

Редактор сощурился, проницательно посмотрел на Нику.

— Ты затеяла расследование плагиаторской деятельности Радецкого… и потому пришла ко мне?

— Нет.

— Ой ли?

— Да нет, нет. — Ника махнула рукой. — Какое там расследование. Я правду вам сказала, он клинья подбивал. И мне случайно попались на глаза файлы с его новыми работами…

— И что в них?

— Эпигонская графомания с вкраплениями плагиата. Это, наверное, и есть его собственное творчество.

— М-да… Если он и это у кого-нибудь не уворовал.

— Это?! Ну, знаете…

— Всякое бывает, — засмеялся Григорьев. — И как же ты теперь поступишь?

— Никак. Заниматься какими-то расследованиями и поисками доказательств нет ни времени, ни желания, да и наплевать мне на него. Впрочем…

— Что?

В запасе у Ники оставались три непроясненных имени из списка — когда, как не сейчас, воспользоваться моментом и проверить одно из них, любое?

— Он часто упоминал некого Растригина, и вот я подумала — не связан ли тот…

— Растригина? Знал я одного Сергея Растригина, коллекционера живописи. Он умер в прошлом году. Был еще Леонид Растригин, философ, эмигрант…

— Того, кажется, зовут Николай, — обронила Ника. — Николай… Васильевич, да.

— Николай Васильевич… Подождите, подожди… Где я мог… А, вспомнил! Рассказывал мне о таком Свиридов, наш генеральный. Растригин — искусствовед, ему лет тридцать… Возраст тут имеет значение, потому что парень звезд с неба не хватал, и вот поди ж ты — проводит сенсационные научные изыскания, находит рукописи Мусоргского, считавшиеся утраченными навсегда, делает блестящую карьеру. Думаешь, он и есть друг Радецкого? И как-то помогает ему в… литературных фокусах?

— Не знаю. Может быть, мы с вами ошибаемся.

— В чем?

— Вдруг Радецкий — гений и умеет писать свои вещи так, что одна совершенно не похожа на другую? Ваша посетительница могла видеть в компьютере сына именно рассказ Радецкого. А графомания, которую видела я, — фрагменты будущего произведения, как бы прямая речь. Допустим, он сочиняет роман от имени плохого писателя и вдобавок плагиатора… Я однажды снимала передачу, мы там с героиней коснулись такой темы: хорошая актриса играет роль плохой актрисы, пытающейся выдать себя за хорошую актрису… Почему бы Радецкому не прибегнуть к такому литературному приему? Правда, там два романа, но почему бы…

— Ника, ты сама в это не веришь.

— Дело не в том, во что я верю, Владимир Николаевич. Как говорил Нильс Бор, подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в это или нет…

— Или не приносит.

— Да, к сожалению. И тоже независимо от веры или неверия.

#### 17

От Григорьева Ника еще могла бы вернуться на работу, доделать кое-что по будущей передаче, но она предпочла поехать домой. Работа, передача, телевизнойная суета — все это как-то вдруг и сразу отодвинулось на задний план, утратило значение и смысл. Не позвонить ли знакомому врачу, выпросить оправдательный документ о фальшивой болезни? Нет, зачем… Ника работает в частной телекомпании, формальные оправдания ей не нужны, достаточно позвонить Щербакову и попросить краткосрочный отпуск. Он, вероятно, удивится — так не бывает, чтобы заряженные на успех сотрудники отлынивали от работы, обычно наоборот, фонтанируют, и ни отбоя, ни покоя, поубавить бы им активности… Но если просто сослаться на переутомление, пару недель даст. А для чего? Чем, собственно, Ника намерена заняться в эту пару недель?

Капли унылого дождя покатились по оконному стеклу. Дождь напомнил о зонте, забытом тем вечером у Кедрова (вон он, зонт, на полке в прихожей), отсюда потянулась цепочка ассоциаций и воспоминаний… Их недолгий роман… Утром она звонила в больницу. Состояние Бориса — без изменений.

Вполголоса бормотал телевизор. Ника жевала бутерброд, прихлебывала чай. Когда она в очередной раз вяло подносила стакан ко рту, рука ее дрогнула, и чай выплеснулся на колени.

Телевизор известил о новом убийстве. Был обнаружен труп Татьяны Владимировны Долинской, сорока лет, практикующего (нет, практиковавшего, мысленно поправила себя Ника) экстрасенса.

Долинскую нашли в ее квартире. Судя по множеству ножевых ранений и по тому, что квартира, по всей видимости, не была ограблена, преступление совершил кто-то из ее неуравновешенных клиентов — известно, какая публика по большей части обращается к экстрасенсам, гадалкам и магам. Прорабатывалась также версия трагедии на личной почве. В дополнение сообщалось, что Долинская практиковала уже больше десяти лет, но в последнее время ее ясновидение проявилось особенно ярко — она якобы находила угнанные машины, украденные драгоценности, пропавших или похищенных людей, почему ее известность и росла как на дрожжах. Таким образом, не исключалась и чья-то месть.

Вот так, сказала себе Ника. Двое. Двое из семерых. Это ПРОСКРИПЦИОННЫЙ список. Список людей, приговоренных к смерти.

Она встала, заметалась по комнате, потом снова села. Холодный ужас железным обручем сдавил горло. Что делать? Пойти в прокуратуру или куда там полагается идти, и все рассказать? Нет, лучше предупредить как-то анонимно, что ли… А то приходит девушка с какой-то мистической историей, и почему они обязаны ей верить? Вдруг примутся выяснять, откуда у нее НА САМОМ ДЕЛЕ такой список? Слежку установят? Да нет, все это, в сущности, несерьезно. Сомнительно, чтобы неповоротливая казенная машина сработала вдруг быстро и, главное, — эффективно.

Писатель, женщина-экстрасенс, депутат, физик, искусствовед, владелец телекомпании — почему все эти столь разные люди оказались в списке, за что их убивают? А может, совпадение? Два убийства никак не связаны, причины их совершенно различны? А Кедров? Для совпадения слишком много.

Ника подошла к окну, залитому дождем. Ничего не было видно сквозь стекло… Но кто-то смотрел на нее, чей-то упорный взгляд проникал в комнату. Это ощущение нельзя было отстранить, от него невозможно было отмахнуться. Из немыслимого далека, с невидимых небес кто-то смотрел прямо на нее, изучающе, неотступно, и она не могла заслониться или уклониться. Она вдруг поняла — и мысль эта стала зеркальным отражением ее страха, — почему минуту назад подумала о своей истории как о мистической. Что бы это ни значило, какие бы силы ни скрывались за списком — всегда будет еще вот этот взгляд из неведомых измерений, которым нет названия на Земле.

#### 18

Лифт не работал. Илларионов зачем-то нажал кнопку дважды, точно надеялся, что лифт опомнится и вернется к своим обязанностям, но чуда не случилось, и профессор пешком поплелся на восьмой этаж. По дороге он перетасовал письма, только что вынутые из почтового ящика, — четыре конверта. Вот это — из Лондона, долгожданное, от коллеги Хоббса (должно быть, на черепахе его везли в Санкт-Петербург); это из журнала, наверное, насчет статьи. Третье письмо пришло от Козина из Дубны, четвертое оказалось рекламкой, какие рассылают фирмы почтовой торговли, жульнически соблазняя несбыточными призами.

Хотя профессору, доктору физико-математических наук Андрею Владимировичу Илларионову было всего сорок пять лет, был он не в лучшей спортивной форме и изрядно запыхался, преодолевая лестницу. Сказывался малоподвижный образ жизни. И дома, и в институте профессор большей частью сидел за компьютером, а в промежутках — за рулем своей «волги». Он курил, похвалы бегу от инфаркта считал шарлатанством — и вот результат, одышка после рядового марш-броска на восьмой этаж.

В прихожей Илларионов привычно пригладил непослушные волосы перед зеркалом, скорчил гримасу своему отражению. Впрочем, он себе нравился. Высокий лоб, серые большие глаза, прямой нос, подбородок с ямочкой, — хоть в кино снимайся. В молодости его в кино и сманивали, но он предпочел теоретическую физику и ни разу не пожалел о выборе. Да что там в молодости, и сейчас он не страдал от недостатка женского внимания — возможно, потому и не был женат.

Профессор переоделся в типично холостяцкую домашнюю куртку — мягкую, теплую, красно-синюю, — расположился в кресле и распечатал письмо из Лондона. То, о чем писал коллега Хоббс — продолжение их давнего научного спора, — осталось бы абсолютно непонятным для девяносто девяти процентов жителей Земли. Один процент, как оптимистично надеялся профессор Илларионов, составляли люди, к физике неравнодушные, но и из них сущность проблемы ухватили бы лишь избранные.

Остро отточенным карандашом профессор отметил два уравнения, поставил возле второго вопросительный знак. Он уже полностью погрузился в мир формул, и другие письма были забыты.

Надо тщательно обдумать выводы Хоббса, не отвергать их с порога… А думается лучше всего под музыку.

На полке над музыкальным центром аккуратно выстроились компакт-диски, числом около двадцати. Профессор достал крайний справа — это была его «музыка для размышлений», сборник произведений итальянских композиторов от Вивальди и Паганини до Лулли и Пьетро Масканьи. И так как размышлял профессор каждый день, то и пластинку эту слушал почти ежедневно, презрев прочие. Он любил эту музыку, она никогда не надоедала ему; помимо того, он гордился раритетностью своего диска. Сборник был привезен из Рима и представлял собой экземпляр коллекционной серии, выпущенной ограниченным тиражом. Друг Илларионова, большой меломан доктор Бахметьев долго и тщетно выпрашивал этот диск на запись. Наконец нашли компромиссное решение: Бахметьев вручил Илларионову чистую кассету, и тот неделю назад записал для друга «Итальянских композиторов». Записал, а вот отдать кассету еще не успел.

Андрей Владимирович раскрыл пластмассовую коробку, вынул диск, полюбовался радужной игрой света на его поверхности… И неожиданно застыл, уставившись на пластинку так, словно она вдруг превратилась в свернувшуюся кольцом кобру.

Дело в том, что третьего дня случилось досадное происшествие, огорчившее Андрея Владимировича. Извлекая диск из коробки, он не удержал его в пальцах и уронил. На самом краю появилась крошечная царапина. Она была практически незаметной и тем более никак не повлияла на качество записи, но профессора раздражал сам факт — пострадала его любимая пластинка, которой он так дорожил, и пострадала по его вине. Не важно, что царапину без лупы толком и не разглядишь, — она есть, и профессор это знает.

Знал, поправил себя Илларионов, глядя на диск в полнейшем изумлении. Знал… Потому что царапины не было.

Но ведь это невозможно. Ладно, если бы прибавилась вторая, третья царапина, такое объяснимо — в рассеянности поцарапал, мало ли что бывает. Однажды Илларионов потерял принесенную из института нужную книгу и проискал ее полдня, а обнаружил в холодильнике. Вероятно, он держал ее в руках, когда полез за сыром для бутербродов и минеральной водой, и отложил на секунду, дабы не мешала… Но царапины на компакт-дисках, даже крошечные, поверхностные, сами собой не затягиваются. Илларионов достаточно хорошо разбирался в физике, чтобы не сомневаться: свойства данного вида материи такого не позволяют.

— Как же это прикажете понимать, — пробормотал Илларионов, садясь на стул около музыкального центра. — Как?!

Вариантов, в общем, было только два. Либо профессор страдает аберрацией памяти и помнит то, чего не было (что маловероятно), либо это другой диск.

А как другой диск мог попасть в квартиру? Что же получается: кто-то вошел, взял пластинку и поставил на ее место точно такую же? Абсурд. Зачем? Поступок сумасшедшего, но если так, то это весьма своеобразный сумасшедший: во исполнение своего замысла не поленился разыскать где-то редкий диск, каких на весь Санкт-Петербург хорошо если дюжина, а то и меньше.

Привыкший мыслить рациональными категориями профессор не стал долго размышлять о сумасшедшем. Нет никакого смысла в замене диска дубликатом, копией. Но, может быть, на новом диске записано некое послание, адресованное Илларионову? Зачем прибегать к столь сложной почте, неясно, однако надо не рассуждать, а послушать.

Профессор вставил диск, нажал кнопку. Прекрасно знакомый ему поток жизнеутверждающих смелых аккордов хлынул из колонок стереосистемы. Это именно «Итальянские композиторы» — такой же диск, как был у него, не только внешне, но и по содержанию. Профессор включил режим ознакомления, в котором звучали пятисекундные фрагменты каждой записи. Все правильно.

Нет, все неправильно! Слепая ярость охватила профессора. Что за идиотские выходки! Он порывистым движением выключил музыкальный центр, стукнул кулаком по столу. Должно быть какое-то объяснение этому очевидному бреду!

Андрей Владимирович открыл бар. Пятьдесят грамм коньяку — это поможет успокоиться… Нет, еще пятьдесят.

Несколько умиротворенный, профессор уселся в кресло. Не с диска нужно начинать, а с того, как он мог появиться здесь. Когда Илларионов отпирал дверь, ключ повернулся как всегда легко и свободно. В квартире не тронут, не сдвинут ни один предмет. Кто бы ни принес пластинку, он действовал ювелирно, и расчет, очевидно, строился на том, что профессор не заметит подмены. Помимо того, в небольшой коллекции Андрея Владимировича редких дисков больше не было — остальных полно в любом музыкальном магазине, где продается классика. Но подменили именно этот, который труднее всего достать. Не потому ли, что профессор часто слушает его? Тогда эти люди должны быть осведомлены о привычках Илларионова. Само по себе это не так сложно: расспросить друзей, коллег, наконец, установить в квартире специальную аппаратуру. Но опять возникает проклятый вопрос: зачем?

Часто слушаемый диск мог быть подменен как раз с той целью, чтобы Андрей Владимирович в ближайшее время включил его. Но как они узнают что включил? Все-таки шпионская аппаратура в квартире? По всей видимости, да, и, следовательно, им уже известно, что он запускал пластинку в ознакомительном режиме.

Подскажет ли им это, что подмена обнаружена? Едва ли. Если они давно следят, то знают, что этим режимом профессор любит пользоваться. Нередко так он решал в задумчивости, какую бы запись прослушать целиком, какая сейчас лучше приладится к эмоциональному состоянию. Ему не нравилось делать выбор умозрительно, по памяти.

Итак, если Илларионов прав, они ждут, чтобы прозвучали «Итальянские композиторы» или, скажем, какое-то определенное произведение из сборника (впрочем, начиная с одного произведения, профессор, как правило, слушал затем и остальные). И что же случится потом? Выяснить это можно лишь одним способом: запустить диск.

Профессор колебался. Будь тут дело в самой музыке, ни к чему совершать подмену. Что-то не так с этим диском… Если бы речь шла о диске компьютерном, тогда понятно, цель, к примеру, — внедрение вирусоподобной программы. Но здесь…

Как убедить таинственных наблюдателей, в существовании которых сомневаться не приходилось, что он слушал пластинку, и при том не слушать ее? Включить, уйти в другую комнату, закрыть дверь поплотнее? Нет. Неизвестно, зачем им нужно, чтобы звучал этот диск, и лучше бы он вовсе не звучал. Но они должны услышать музыку, и выход есть. Кассета, записанная для Бахметьева еще с собственного диска Андрея Владимировича.

Правда, в квартире может оказаться аппаратура не только для подслушивания, но и для подглядывания, какие-то миниатюрные телекамеры. В таком случае они увидят, что Илларионов поставил не диск, а кассету. Но если загородить собой музыкальный центр, стоящий у стены, этот риск сводится к наименьшему, да и не так уж профессор Илларионов опасался наличия телекамер. Замысел построен на звуке, а не на изображении. Принцип бритвы Оккама гласит: «Не следует множить сущности сверх необходимости».

Наклонившись над музыкальным центром, профессор экономными движениями достал кассету из ящичка, вложил ее в отделение кассетоприемника и прикоснулся к выпуклой кнопке воспроизведения. Потом снова сел в кресло и, сохраняя невозмутимый вид, принялся за чтение писем.

Кассета отзвучала… Ничего не произошло. Ничего необычного не случилось и позже в этот день.

Только на следующее утро.

#### 19

24 мая 2001 года


Ника приехала на автобусе. «Эскорт» мог здесь пострадать — дорога к даче Щербакова местами ремонтировалась, а местами находилась в таком отвратительном состоянии, что на чужой машине лучше не добираться. От автобусной остановки Ника полчаса шла через лес, тропинками напрямик срезая дорожные петли.

О встрече она договорилась по телефону. На работе Щербакова не оказалось, Ника позвонила на дачу. Она не сказала боссу, зачем ей нужно его видеть, просто «по неотложному делу», и он ответил — приезжай. А что она могла сказать? Иван Антонович, ваше имя в проскрипционном списке? Она не знала, как выстроить беседу и зачем вообще едет к новоиспеченному владельцу телекомпании СПКТ. Что-то надо было сделать, и она выбрала самое очевидное.

Ника недолюбливала Щербакова, сначала заочно. До телекарьеры он выпускал скандальную газетку «Вся эта суета», и его хамоватым репортерам ничего не стоило вытащить на свет интимные подробности жизни известных и уважаемых людей. А каким языком писались эти статейки! Приблатненный жаргон. Если подробностей не хватало, они высасывались из пальца. Суд? И отлично! Суд — это реклама, реклама — это тираж.

Потом, когда Щербаков перебрался на СПКТ (и познакомился с Никой, тогда ему было двадцать девять лет), он запустил проект «Судьба человека». Вопросы, которыми он терзал в прямом эфире несчастных собеседников, строго выдерживались в манере «Всей этой суеты» — удивительно, как вообще кто-то соглашался участвовать в его передачах. Эстрадные «звез-дкжи», как называла их Ника, — шут с ними, им все божья роса. Но были и серьезные актеры, художники, писатели. Они-то что искали в щербаковском инквизиторском карцере?

Хвала Всевышнему, проект «Судьба человека» вскоре почил в бозе, а Щербаков активно двинулся наверх. О его последнем предприятии, захвате контроля над СПКТ, судачили много и зло, намекали, что чуть ли не он лично подставил прежнего владельца. Зависть, так считала Ника; она никогда не прислушивалась к закулисному шипению.

С ее точки зрения, у Щербакова были и привлекательные черты. Сам журналист, он понимал журналистов, их нужды, специфику психологии. Не досаждал мелочной опекой, пренебрегал формальностями, мог порой бескорыстно помочь в трудную минуту. Мотивы — вопрос другой. Но не все ли равно утопающему, почему его вытащили из реки: желая героически покрасоваться или по доброте душевной?

Так или иначе, Ника приехала к Щербакову, потому что больше ей не к кому было ехать.

Она нажала кнопку переговорного устройства у ворот:

— Иван Антонович, это я.

— А, Ника! — задребезжало в металлической сетке. — Проходи, поднимайся на второй этаж. Захлопни калитку за собой.

Клацнул автоматический замок, калитка приоткрылась. По мощеной дорожке Ника дошла до трехэтажного особняка с многочисленными террасами и балкончиками, с расчаленной наверху антенной-тарелкой. По наружной винтовой лестнице из некрашеного дерева она поднялась к двери второго этажа, постучала.

— Открыто, — донеслось из комнаты.

Ника с усилием надавила пружинную дверную ручку и очутилась в кабинете владельца СПКТ. Щербаков сидел у большого панорамного окна во вращающемся кресле модели «президент» перед экраном включенного компьютера.

— Привет, — буднично поздоровался босс. — Я, видишь, работаю, так что пить не буду — а ты, если хочешь, возьми в баре пивка холодненького.

— Спасибо, — сказала Ника.

Она достала бутылку «Будвайзера», открыла, налила в бокал. Глядя на янтарные пузырьки, она вдруг ощутила болезненную неловкость. Какое глупое положение! Сейчас он спросит об ее неотложном деле, и что отвечать?

Но Щербаков не спросил. Он устремил тревожный взгляд в окно мимо экрана.

— Что это, — пробормотал он, — как будто ворота… Но ведь у меня…

Он не договорил. Ворота распахнулись, и к дому с ревом устремился огромный джип. В открытых окнах справа и слева, наполовину высунувшись, повисли вооруженные короткими автоматами братки.

Щербаков издал отчаянный полувизг-полувопль, бросаясь на пол. Он опоздал на какую-то долю мгновения. Пули расколошматили оконное стекло, взорвали монитор. Две ужасные алые розы с черными бутонами расцвели на лбу Щербакова, ближе к правому виску. Он упал на пол… Уже мертвым.

Упала и Ника. Нет, она не была ранена, более того, ее не могли увидеть снизу, так как она стояла в глубине комнаты, — но, когда стреляют, надо падать.

Хлопнули дверцы джипа, прозвучала спокойная команда:

— Все в дом. Мочить с контрольным выстрелом все, что шевелится.

— А если кошка? — остроумно пошутил кто-то.

— Хоть аквариумная рыбка, — отрезал командный голос. — Кино «Тернер и Хуч» видел? Ничего живого не оставлять!

Ника лежала не двигаясь, в оцепенении. Почему-то ей было не страшно, а только очень, очень жалко себя. Сейчас померкнет навсегда этот яркий мир. Не будет больше ни пива «Будвайзер», ни сигарет «Мальборо», ни компьютерного бильярда, в который так весело игралось с Борисом…

Мысль о Борисе придала ей сил. Что толку здесь валяться, все равно ведь убьют… Надо хотя бы попробовать спастись!

Она поползла к балконной двери, когда шаги загрохотали на лестнице. Дверь, к счастью, оказалась незапертой, Ника выскользнула на балкон. И что дальше? Убийцы уже в комнате. Внизу стоит джип, в нем, возможно, и никого… Но нечего и думать о том, чтобы захватить машину. Если даже ключи в замке, Нику изрешетят пулями, прежде чем она успеет развернуться.

Нужно прыгать вон туда, в кусты. И со всех ног бежать к воротам! Да, легко сказать. Высоко — а на переломанных ногах не очень-то побегаешь.

В комнате хлопнул выстрел — ненужный, сделанный лишь во исполнение приказа контрольный выстрел в голову Щербакова. Прыгай, разозлилась на себя Ника. Прыгай, дура! Какого дьявола ты тратила время на занятия парашютным спортом? Вот самый важный прыжок в твоей жизни!

Перемахнув через низенькое ограждение балкона, Ника свалилась в затрещавший куст. Она произвела столько шума, что киллеры заметались как ошпаренные. Ника вскочила на ноги и помчалась к воротам.

Затарахтели автоматные очереди. Пули срезали ветки над головой Ники, с визгом рикошетили от стальных створок ворот. Как на тренировке по карате, Ника прыгнула вперед с кульбитом. Она за воротами… Но это даст ей несколько секунд жизни, не более. Спрятаться негде, а за спиной уже рычит мотор джипа.

По крайней мере, я попробовала, печально усмехнулась она.

Словно ниоткуда, из вихря пылевого облака перед ней возникла другая машина — красная иномарка. Распахнулась лакированная дверца.

— Садитесь скорей! — крикнул водитель.

Ника, понятно, не стала расспрашивать его о том, кто он такой и как здесь оказался. Рекордным прыжком она влетела в машину. Незнакомец катапультировал свой красный болид, мигом разогнавшись километров до ста пятидесяти. На разбитой дороге это был высший и очень опасный пилотаж… И все же сидеть в красной машине далеко не так опасно, как бежать под пулями убийц.

Незнакомец сбавил скорость, поглядывая в зер-кальце.

— Меня беспокоит, что нет погони, — озабоченно сказал он. — Не перехватят ли они нас по короткой дороге? Есть здесь такая?

— Не знаю. — Голос Ники вибрировал на грани ультразвука. — Кто вы?

— Прекрасный момент для знакомства. Может, позже? Впрочем, извольте. Андрей Эдуардович Комлев, кандидат исторических наук… О черт, кажется, приехали.

Вывернувший с лесной дороги джип наглухо перегородил путь. Развернуться было негде. Комлев заглушил мотор и положил руки на руль. Он выглядел безучастным, лишь слегка побледнел.

Трое вышли из джипа, двое из них с автоматами. Один вежливо постучал в окно красной машины. Комлев опустил стекло.

— Проверка на дорогах, — ухмыльнулся киллер. — У вас такая красивая машина. Жаль ее пачкать… Выходите-ка оба!

Комлев пожал плечами и повиновался. Ника сидела как приклеенная.

— Кандидат исторических наук, — прошептала она. — Мы пропали…

То, что произошло секундой позже, она толком увидеть не смогла — слишком молниеносно разворачивалось действие, как в десятикратно ускоренном эпизоде голливудского боевика. Комлев сорвался с места, точно подброшенный мощной пружиной… Нет, не так. Он будто телепортировался вне времени и пространства — вот он стоит в метре от киллера, а вот в то же мгновение его ботинок врезается в челюсть противника. Мелькнул в воздухе автомат, подхваченный Комлевым, описал крутую дугу и завершил ее ударом в висок второго убийцы. Третий повернулся, кинулся наутек, но далеко не убежал. Комлев обрушился на его спину… Все. Схватка окончена.

Это вам не американский рестлинг, присвистнула Ника. Кидману до Комлева далековато.

Небрежно отряхнув куртку, Комлев сел в джип, отогнал его с дороги. Затем вернулся в свою машину, запустил мотор. Правое переднее колесо едва не задело одного из бесчувственных киллеров.

Теперь Комлев не злоупотреблял скоростью, вел машину ровно, километрах на восьмидесяти. До самого города никто не произнес ни слова.

#### 20

Украдкой Ника разглядывала спасителя. Лет ему, наверное, около сорока, думала она. Каштановые волосы, жесткий профиль… Нике он напомнил сразу четырех исполнителей роли Джеймса Бонда. Брутальная притягательность Шона Коннери сочеталась в нем с лукавинкой Роджера Мура, а некая старомодная строгость облика Тимоти Далтона — с бесшабашной элегантностью Пирса Броснана, при том, что внешне он не был похож ни на одного из четырех Бондов. Он вообще не был киношно-привлекательным, скорее его лицо и влекло, и отталкивало, будоражило чем-то необычным, нездешним. Чем конкретно? Ника не находила ответа на этот вопрос. Вполне соразмерные, мужественные черты; глаза, как она успела заметить, серо-зеленые… Но что-то было «неправильно» с Комлевым, эта «неправильность» дразнила и ускользала. Первые слова, обращенные к нему Никой на городских улицах, звучали так:

— Прав тот гад, у вас красивая машина. Я даже сперва приняла ее за «Альфа-Ромео-Джульетту».

— А это и есть «Джульетта».

— Вот как? Очень дорогая машина.

— Двадцать шесть тысяч долларов.

— Ну, для кандидата исторических наук…

— Смотря какими историями заниматься.

Сбитая с толку, Ника снова замолчала. Когда машина остановилась у светофора, Комлев спросил:

— Куда вас отвезти?

А действительно, куда, отрешенно подумала Ника. Домой? Ни за что на свете она сейчас не останется дома одна. На работу? Только этого не хватало. В ее опрокинувшемся мире уже не было места работе. Передачи, съемки, сценарии, студии — крошечные нереальные картинки, как в перевернутом бинокле.

— Никуда, — сказала Ника и добавила: — Некуда.

— Тогда предлагаю поехать в итальянский ресторан.

Красный свет сменился зеленым, Комлев тронул машину.

— Почему в итальянский? — спросила Ника просто так, автоматически. Не понять этого Комлева — никаких расспросов, ничему не удивляется…

— Вы не голодны? Или не любите итальянскую кухню?

— Голодна и люблю, — решительно сказала Ника. — Только знаете что… Все же отвезите меня домой и подождите минут десять, а потом поедем в ресторан.

— Хотите переодеться?

— Нет. То есть попутно… Но я должна кое-что сделать.

— Назовите адрес.

Ника отбарабанила адрес, Комлев развернул «Джульетту». В пути они по-прежнему не разговаривали, лишь у дома Ники Комлев произнес обыденным тоном:

— Я могу пойти с вами.

— Нет, не надо… Ждите здесь, у подъезда… Никуда не уезжайте!

В последних словах прорвалась умоляющая интонация. Комлев улыбнулся, и Ника вернула ему улыбку — ага, сэр, и вас можно пронять!

— Я никуда не уеду, — пообещал Комлев.

— Десять минут.

— Что вы! Женщина не может собраться в ресторан за десять минут.

— Да, если она не ждет визита киллеров.

— А если наоборот?

— Что наоборот?

— Они ее ждут. Я же не знаю, во что вы впутались.

Сомнение мелькнуло в глазах Ники.

— Хорошо, идемте, но потом вы вернетесь в машину. Я не хочу, чтобы вы видели, что я делаю.

— Как скажете.

Они поднялись вместе. Комлев с полминуты молча разглядывал дверной замок, потом взял у Ники ключи. Прежде чем она успела сделать шаг, он исчез за дверью. Ника вошла в прихожую; Комлев появился из гостиной.

— Все в порядке.

Бросив ключи на столик, он вышел и захлопнул дверь.

— Ну и ну, — только и сказала Ника.

Она сразу направилась к компьютеру, включила его и набрала такой текст:

«В ближайшее время будут предприняты покушения на убийство следующих лиц:

1. Губарева Льва Дмитриевича, директора Санкт-Петербургского филиала Астрофизического института РАН.

2. Растригина Николая Васильевича, искусствоведа, обнаружившего утерянные рукописи Мусоргского.

3. Радецкого Максима Юрьевича, писателя, автора романа «Кто-то в долине».

4. Коломенского Александра Николаевича. Дополнительных сведений об этом человеке нет.

Моя информация абсолютно и безусловно точна, так как получена из первых рук. Забота о собственной безопасности не позволяет мне назвать свое имя, но в любом случае добавить мне нечего. Посчитав это письмо розыгрышем и не приняв мер к охране, вы возложите на себя ответственность за последствия».

Ника перечитала файл. Ей не понравились засушенно-бюрократические обороты, не хватает лишь «Сим предписывается…». С другой стороны, чем короче и суше, тем лучше, никаких индивидуальных особенностей.

Найдя в справочнике адрес городской прокуратуры, Ника перепечатала его в мастере конвертов. Затем вложила в принтер лист бумаги, отправила на печать письмо, а вслед за ним засунула конверт, на котором возник адрес. Ника заклеила конверт с письмом, положила на стол, стерла файлы и выключила компьютер.

Теперь нужно позвонить Максиму Радецкому. Хорош ли он, плох ли — ему угрожает опасность.

После десятого длинного гудка в трубке послышался заспанный голос:

— Алло.

— Здравствуйте, Максим. Это я, Ника.

— О, Ника! — Голос зазвучал бодрее. — Я тут немного прилег отдохнуть… Я все время думал о вас!

— Максим, я прошу, выслушайте меня серьезно. Уезжайте куда-нибудь…

— Не понял.

— За вами идет охота.

— Какая охота? Ника, это что… Шутка?

— Не шутка. За вами охотятся убийцы.

Долгая-долгая пауза.

— Ника, я вас действительно не понимаю.

— Вы были знакомы с Долинской, Незвановым, Щербаковым?

— О последнем что-то слышал. Ваш коллега вроде бы?

— А телевизор вы смотрите? Все эти люди убиты. Щербакова застрелили сегодня на моих глазах. Вы в том же списке.

— Ника, вы меня пугаете. Если вам что-то такое известно, почему бы не рассказать подробнее? Тогда бы я…

Не дослушав, Ника бросила трубку. Телефон тут же зазвонил, но она не ответила. Зачем? Она сказала Максиму все, что могла, и вдобавок подставилась, ведь истинная роль Радецкого ей неизвестна. А знай она телефоны других, им бы тоже позвонила? Ника не была в этом уверена. Максим для нее — живой человек, остальные — абстракция, имена. Один из таких звонков (или не один) мог бы дорого ей обойтись, а пребывающие в неведении попросту не поверили бы невесть кому. Вот письмо в прокуратуру… Ника не обольщалась по поводу письма, но это лучше, чем ничего.

Свои часы Ника сняла и надела часы Бориса Кедрова, со списком под крышкой. Надобности в том не было, список она едва ли когда забудет, но мысль о часах Бориса почему-то придала ей уверенности, как и сами часы. Может быть, ей требовался символический жест.

Переодеваться она не стала, спустилась к машине как была, в куртке и джинсах. Комлев приоткрыл дверцу.

#### 21

На стоянке у итальянского ресторана «Даниэле» было пустынно — две-три машины, но Комлев не стал туда заезжать, остановился метрах в десяти.

— По-моему, — сказал он, — вам нужно отправить письмо, а вон ящик.

— Откуда вы знаете? — вскинулась Ника.

— Вы держите письмо в руках.

— Ой… Да. — Ника неестественно засмеялась.

— Кроме того, вам совсем не хочется идти в ресторан.

— Ну а об этом вы как догадались? Читаете мысли?

— Иногда.

— Правильно прочитали. Я согласилась, потому что…

— Оставим. Но вы голодны, и у меня предложение. Я отлично готовлю фирменное мясо, моя квартира неподалеку. Я не буду к вам приставать.

— Не будете приставать?

— Нет.

— А если я обижусь на такое равнодушие?

— Тогда буду.

Ника снова засмеялась, на сей раз не принуждая себя.

— Вы невозможный человек. Вы даже не спросили моего имени!

— К чему спрашивать? Вы расскажете обо всем, о чем захотите рассказать. А о том, о чем вам угодно молчать, спрашивай — не спрашивай… Разве нет?

— Да! А для начала — меня зовут Ника.

— Очень приятно познакомиться, — нейтрально произнес Комлев. — Итак, я иду.

— Куда? — испугалась Ника.

— В ресторан, купить ингредиенты для мяса. Дело тонкое, много чего понадобится. К счастью, главное — само мясо — уже в моем холодильнике, а то мы с вами до ночи провозились бы с выбором. Тут я очень придирчив.

— Вы ждали гостей?

— Гостей? — Комлев, казалось, искренне удивился такому простому вопросу. — Да нет, не ждал я гостей… Отправляйте ваше письмо, а я иду в ресторан.

Ника добежала до почтового ящика, опустила конверт и быстро вернулась в машину. На улице она чувствовала себя так, будто каждый прохожий готовится выхватить оружие из-под полы пиджака…

Минут десять спустя откуда-то из-за ресторана вынырнул Комлев с двумя пакетами из плотной коричневой бумаги. Когда он их укладывал на заднее сиденье, в одном пакете что-то приглушенно звякнуло.

Ехали они недолго. Комлев жил в доме улучшенной планировки, или повышенной комфортности, или как они там называются — в общем, престижном, для состоятельных людей, с подземным гаражом, куда по дуге пандуса вкатилась «Джульетта». Ника не торопилась язвить насчет образа жизни кандидатов исторических наук. Происходящее интриговало ее, но на каком-то подсознательным, что ли, уровне. Она находилась во власти смутного ощущения, что все здесь «не так просто», но что именно «не просто» и что «не так», она не смогла бы четко определить. Пока она всего лишь с любопытством наблюдала. Она не боялась Комлева, не опасалась всерьез того, что чудесное спасение — ловкая инсценировка с неясной целью. Будучи реалисткой, она знала: в отличие от надуманных мелодрам, в настоящей жизни конкретные цели достигаются куда более грубо и прямолинейно. Не в этом, а в чем-то совсем другом кроется разгадка ее интуитивного «не так просто».

Шикарный, сверкающий модерновой отделкой лифт, стартовавший непосредственно из гаража, замер, подмигивая зеленой цифрой «4». Створки бесшумно разошлись.

#### 22

Обстановка квартиры была такой, какую Ника и ожидала увидеть, — богато, но сдержанно, словом, стильно. Угадывалась рука талантливого (и, следовательно, дорогого) дизайнера, специалиста по интерьерам. Везде полная гармония, не нарушенная ни сдвинутым креслом, ни какой-нибудь лишней чашкой на журнальном столике, ни забытой у видеосистемы кассетой. Такая стерильность Нику озадачила. Дом человека не может не отражать хоть как-то личность хозяина, даже если тот помешан на аккуратности. Дом — не гостиничный номер, но и в гостиничном номере, если постоялец прожил там дольше одного-двух дней, неизбежно появляются признаки его предпочтений, привычек, склонностей. Здесь же — ничего, как будто тот самый дизайнер минуту назад сдал работу под ключ. Такое впечатление произвела на Нику квартира Комлева в первый момент… Позже она убедилась, что не совсем права.

Комлев отнес пакеты на кухню, оборудованную по последнему слову техники. В одном из них оказались две бутылки вина — красное и белое, — другой он не спешил опустошать.

— Давайте немного выпьем, — предложил он, откупоривая красное вино с незнакомым Нике названием. — Вам нужно расслабиться.

— А вам?

— И мне тоже, — покладисто согласился Комлев и наполнил два бокала.

Вино было превосходным. Не считая себя знатоком, Ника оценила его.

— Вам помочь в борьбе с мясом? — спросила она.

— Ни в коем случае. Я не отношусь к тем суровым аскетам, кто считают женщину средоточием зла, но в двух системах координат женщины, увы, действительно чистое зло — на кухне и за рулем.

Ника рассмеялась, а Комлев продолжал, указывая на второй пакет:

— Здесь секретнейшие ингредиенты фирменного мяса «Джон Шерман», и я буду очень признателен, если вы не станете мне мешать…

— Не стану, — пообещала Ника. — А почему «Джон Шерман»?

— По имени изобретателя, великого английского повара. Это наподобие барбекю, но лучше.

— Тогда ладно. Можно, я поброжу по вашей квартире?

— Можете делать все, что вам заблагорассудится.

— А принять ванну?

— Разумеется. Выпейте еще вина.

— Спасибо, пока не хочется.

— Тогда оставьте творца наедине с творением.

Ника кивнула и вышла из кухни, где Комлев зашуршал бумагой и защелкал переключателями каких-то диковинных аппаратов. В застекленном шкафчике она разыскала видеодиск с записью концерта Сантаны «Сверхъестественный» и включила его, приглушив звук. Затем Ника заглянула в кабинет, в спальню… На светлой полированной тумбочке возле громадной кровати она увидела причудливую штуковину, которой заинтересовалась. Ника подошла ближе.

Это была прозрачная пирамида высотой сантиметров в десять, сделанная словно из горного хрусталя. В ее толще пересекались золотые и серебряные пластины, их края кое-где выступали за грани. Снаружи пирамиду обвивала серебряная спираль, усыпанная подмигивающими рубиновыми огоньками. Справа и слева на кварцевых стержнях с тихим жужжанием вертелись перекрученные винтообразно золотые скругленные цилиндрики. Они гипнотизировали Нику. Она вспомнила уэллсовскую «Машину времени»: «обратите внимание, вот эта деталь как бы не совсем реальна…» Да, пирамида выглядела не совсем реальной, точно с усилием удерживающейся в материальном мире. Казалось, ее существование зависит от быстрого вращения цилиндров, и стоит их остановить, она тут же исчезнет, втянутая в ее собственный мир упругой силой, которой не будет больше противодействия.

Как завороженная, Ника протянула руку к пирамиде. Когда ее ладонь отделяли от прозрачной поверхности считанные сантиметры, пирамида налилась малиновым огнем. Жужжание усилилось, по золотым и серебряным зеркалам заметались лиловые молнии. Фиолетовые лучи хлынули в комнату, закружились фантасмагорической каруселью, озаряя каждый уголок и при этом не смешиваясь один с другим. Колючий световой шар, пронизанный холодными лучевыми нитями, распускался подобно гигантскому одуванчику.

Ника отдернула руку, и неземной свет погас. Уф… Ника провела рукой по волосам. Это просто оригинальный светильник, ночник. Чего только не придумают! Как это говорил древний философ, бродя по базару? «Сколько есть на свете вещей, без которых можно обойтись!» В наше бы время его перенести…

Бросив на пирамиду последний недоверчивый взгляд, Ника повернулась, чтобы выйти из комнаты… И замерла. Ощущение, испытанное ею однажды у себя дома, перед залитым дождем оконным стеклом, вернулось с необычайной силой. Ощущение пристального, всепроникающего, изучающего взора из иных измерений…

Ника стремительно обернулась к окну. Конечно же, на нее никто не смотрел, там никого не было, да и кто мог быть за окном на четвертом этаже… Но ощущение не оставляло ее. Нервы! Пятясь, она вышла из спальни.

Со стороны кухни доносились дразнящие запахи. Когда он успел… Сколько времени Ника простояла у пирамиды?! Она посмотрела на часы.

Секундная стрелка не двигалась. Великолепный хронометр Бориса Кедрова, шедевр фирмы «Эрленкениг» с автоподзаводом, защитой от пыли, влаги и вредного воздействия магнитных полей, остановился… Ну, так что же, ведь это очень старые часы, правильно? У всех вещей есть свой срок. Попробовать их вручную завести…

Едва Ника прикоснулась к ребристому колесику ручного завода, секундная стрелка побежала по циферблату. Но перед этим произошло еще что-то, неуловимое… Циферблат словно помутнел, смазался на мгновение, а когда Ника снова смогла видеть его отчетливо, минутная стрелка очутилась на полчаса впереди. Ника была уверена, что не переводила часы, она и колесико не крутила, лишь притронулась — а полчаса куда-то пропали.

Большие часы на стене показывали то же самое время, что и хронометр Бориса теперь. И электронные на панели видеосистемы — тоже… Ника зажмурилась, потрясла головой. Нервы, черт-те что… Мерещится всякая чепуха, но и то сказать, не каждый день в тебя стреляют. Срочно контрастный душ — и улечься в горячую ванну, лучшего успокаивающего лекарства не было и нет.

Сантана и его друзья весело прыгали на экране. Судя по тому, как они разбушевались, за потерянные Никой полчаса концерт приблизился к кульминации.

#### 23

Ванная комната по количеству и облику технических фантазий напоминала кабину звездолета. Ника долго разбиралась во всех этих рукоятках, кнопках и рычагах, но в конце концов освоилась с управлением. Она встала под душ, с наслаждением почти эротическим принимая тугие струи, смывающие ужас и липкий морок. Потом она легла в просторную ванну-джакузи, потягиваясь, как довольная кошка, и чуть не уснула в ней.

Из нескольких одинаковых мягких, пушистых, ласкающих халатов она выбрала синий и так вышла в гостиную. Комлева там еще не было; Ника сменила доигравший диск Сантаны на Элтона Джона и уселась в кресло с журналом в руках.

Вошел Комлев с подносом, а на подносе в продолговатой керамической посудине под крышкой ворчало и булькало, как нетрудно было догадаться, разрекламированное мясо имени Шермана.

— Искупались, Ника? Вот и отлично, как раз вовремя. Это нужно есть горячим, иначе пропадет весь эффект.

Он поставил поднос на стол. Появились китайские фарфоровые тарелки, фужеры, похожие на ограненные бриллианты, емкости со специями и соусами в виде сказочных птиц и зверей. Картину дополнили две бутылки вина.

Комлев торжественно выложил свое произведение искусства на тарелку перед Никой, и она совсем потеряла голову, настолько это вкусно пахло и вкусно выглядело. Почему-то закружились в ее потревоженной памяти образы детства, хотя в детстве, безусловно, ее ничем столь необыкновенным не угощали. Она вспомнила далекий август, дачу, бабушку… Бабушка приносила на блюде сливы из сада, тяжелые, плотные, покрытые бархатистым сероватым налетом. О, как захотелось Нике именно сейчас именно этих слив!

— Ах да, — голос Комлева проник в ее осязаемое прошлое, — забыл еще одно, а это важно.

Комлев скрылся на кухне и вскоре показался с большим круглым блюдом, полным слив.

— К мясу «Джон Шерман», — наставительно сказал Он — обязательно подаются свежие сливы.

Нике стало страшно.

#### 24

Начинало темнеть, в небесах зажигались первые бледные звезды. Все комплименты по поводу кулинарных талантов Комлева были высказаны, уровень вина в бутылках сильно понизился, и Ника расслабленно курила в кресле под пение Барбры Стрейзанд с очередного диска.

— Сумерки, — произнесла она, глядя в окно. — Я люблю сумерки. Поздно темнеет… Скоро белые ночи.

— Белые ночи? — Комлев повторил эти два слова так, словно они не встречались ему прежде в таком сочетании.

— Ну да, — с недоумением подтвердила Ника. — Когда ночью светло почти как днем. Они начинаются одиннадцатого июня.

— О, конечно… Я знаю об этом явлении, но забыл, как оно называется.

— Странно как-то вы говорите… Как можно забыть белые ночи, их знают все! Даже если вы не петербуржец… А вы не петербуржец?

— Нет.

— А в Петербурге давно?

Вместо ответа Комлев встал и подошел к окну. Ника тоже подошла, остановилась у окна, касаясь плеча Комлева. Некоторое время оба молчали, потом Ника указала на красноватую звездочку, дрожащую низко над крышами домов.

— Это Марс?

— Нет, Марса отсюда не видно. Это Алтейя. Она не красная, а ярко-голубая, а красной кажется из-за оптических искажений в атмосфере. До нее сорок световых лет.

— Алтейя, — нараспев протянула Ника. — Красивое имя… Я такого не помню, да и откуда… Астрономию в нашей школе преподавали через пень-колоду, и я ее частенько прогуливала.

— А вы бы и не узнали имя Алтейи из российских учебных программ или астрономических справочников. Так назвал ее другой народ… У которого, может быть, больше оснований давать звездам имена.

Ника чуть отстранилась от Комлева, искоса взглянула на него, но не стала комментировать это замечание.

— Все-таки жаль, что не видно Марса, — вздохнула она.

— Почему? — заинтересовался Комлев. — У вас особые отношения с этой планетой? Любите читать Брэдбери?

— Брэдбери люблю, но не он виноват. Давным-давно, когда я была маленькой девочкой…

— Давным-давно, — сыронизировал Комлев.

— Не перебивайте, если хотите узнать, а то я обижусь и замолчу.

— Больше не буду.

— Так вот, давным-давно, — мстительно подчеркнула Ника, — я мечтала о марсианском камне. Не понимаете? Мне хотелось иметь что-то тайное, небывалое, чего нет у подруг, ни у кого на свете нет. В моих мечтах это «что-то» было драгоценным камнем с Марса…

— Да? И как вы его себе представляли?

— По-разному… Но, думаю, я узнала бы его, если б увидела.

— В основном поверхность Марса — скучные скалы. Но вы угадали, там есть удивительные, прекрасные камни. Они похожи на рубины, но светлее — бледно-розовые, как утренняя заря, и в них горят крошечные голубые звездочки. А иногда, очень редко, попадаются и такие, в самом сердце которых пылает яркая золотая звезда, как маленькое Солнце. Найти такой камень — большая удача…

— Вы говорите так, будто были на Марсе!

— На Марсе… — Комлев слегка улыбнулся. — Чтобы знать, не обязательно там бывать. В девяносто седьмом году американская автоматическая станция «Пэтфайндер» совершила посадку в марсианской пустыне Арес. Она передавала на Землю фотографии.

— И фотографии тех редкостных камней?

— Ника, вы устали сегодня, — мягко-убеждающе сказал Комлев. — Вам нужно уснуть, а мне нужно поработать в кабинете, так что я вам мешать не стану. Ложитесь здесь.

Ника и сама чувствовала, как у нее слипаются глаза, в сон клонила не только усталость, но и выпитое вино. Комлев приготовил ей постель, выключил видеосистему, пожелал спокойной ночи и вышел. Едва коснувшись подушки головой, Ника провалилась в сон без сновидений… Вернее, какие-то неясные призраки витали над ней, но такие легкие, разреженные, точно не сами они были сновидениями, а охраняли от вторжения сновидений покой Ники.

Она проснулась в четыре утра, судя по зеленым цифрам электронных часов. Что-то разбудило ее… Не звук, потому что было очень тихо. Спустя минуту она догадалась: свет, необычайный фиолетовый свет, просачивающийся из-под закрытой двери кабинета.

Осторожно притянув к себе халат, Ника надела его и подошла к двери, стараясь ступать бесшумно. Ладонью она нажала на дверь чуть выше позолоченной ручки. Не заперто… Дверь очень медленно отворилась, не издав не единого скрипа.

Теперь Ника стояла прямо за спиной Комлева, сидевшего за письменным столом. Перед ним была небольшая японская магнитола JVC со снятой крышкой правого кассетного отделения. Но то, что увидела Ника внутри, совершенно не походило на механизм кассетного магнитофона… Там качались и крутились какие-то перевитые световые кольца и сверкал в центре ослепительный фиолетовый кристалл.

Ника тихонько кашлянула — намеренно, конечно. Комлев обернулся.

— А, это вы, — сказал он, будто ожидал увидеть еще кого-то. — Подождите минутку.

Он не выглядел раздосадованным или смущенным, как мог бы выглядеть человек, застигнутый за тщательно скрываемым занятием. Спокойно повернувшись к столу, он тронул что-то в недрах магнитолы, и фиолетовый свет померк, горела только настольная лампа. Комлев вернул на место кассетную крышку, послышался негромкий щелчок.

— Видимо, нам пора поговорить. — Комлев развернул свой стул к Нике и кивнул на кресло у двери. — Садитесь.

Ника послушно села.

— Что это было? — спросила она.

— В магнитоле? Импульсный передатчик, новая модификация. Сигнал сжимается в компактный импульс и посылается на спутник, откуда передается к месту назначения.

— И где его место назначения?

Комлев ответил не сразу, словно взвешивая какие-то ведомые ему одному резоны.

— Давайте договоримся, Ника. Я вам кое-что сообщу, но не смогу быть полностью откровенным. Предупреждаю, чтобы исключить разочарование. А вы, в свою очередь, будете откровенны со мной настолько, насколько сочтете возможным. Устраивают вас такие условия?

— Да, — сказала Ника. — Никаких обязательств.

— Вы сами решите. Хорошо, начнем… Прежде всего, я не Комлев. Мое имя — Джон Шерман, я прибыл из Лондона…

— Ого, великий повар! И где такие повара — в МИ-6 или в МИ-5? В разведке или в контрразведке?

— Вы, — проговорил Комлев, то есть Шерман, с тенью улыбки, — неплохо осведомлены о структуре британских спецслужб. Но вы вторгаетесь на запретную территорию, Ника. Я назвал вам только имя, и это мне ничем не грозит, даже если вы проинформируете ФСБ. В Россию я приехал как Джон Шерман… Бизнесмен Джон Шерман, а дальше — стоп. Ника, я не хочу вам лгать. Я мог бы преподнести вам одну из десятка моих безупречных легенд… Неужели вы не видите, что я не хочу играть с вами в кошки-мышки?

— Кошки-мышки, — эхом откликнулась Ника. — Не могу поверить, что вы англичанин. Ваш русский язык…

— Я не сказал, что я англичанин. Я сказал, что прибыл из Лондона… А что касается языка, я сносно говорю на большинстве европейских и паре экзотических… Ника, мы получили сведения…

— Кто это «мы»?

— Пусть будет МИ-6, если вам так нравится… Как вы понимаете, условно. Так вот, мы получили сведения о деятельности некоей российской группы или организации, сведения чрезвычайно тревожные. К сожалению, подробностей нет, и зацепка только одна — человек, живущий на улице Победы. Точнее, у него две квартиры, но у меня были основания установить наблюдение именно за этой, что я и сделал утром двадцатого мая.

Ника слушала с возрастающим вниманием, можно сказать, она вся превратилась в слух. После небольшой паузы Шерман продолжал:

— Тот человек не появился, но в пустую квартиру зашел юноша, который пробыл там недолго. Так как я действую один — причины объяснять не стану, — я счел, что важнее проследить за визитером. В ту квартиру, куда он отправился — и позже никуда не выходил, — вечером пришли вы. Я переключился на вас, и, очевидно, это было моей ошибкой, потому что тем вечером в квартире юноши… Это ведь его квартира, его дом? Что-то произошло… Как я узнал об этом? Очень просто. Следующим утром я вновь был у его подъезда. Приехали вы, поднялись в квартиру, а когда вышли… На вас лица не было… Все ваше поведение, затем «скорая помощь»… С того момента я уже не терял вас из вида. Вот как я оказался возле дачи, где была стрельба…

— И это все?

— Все, что я могу вам сказать.

— И вы ничего не знаете… о списке, об убийствах? — Ника прикусила язык, но было поздно.

— Ваша очередь рассказывать.

— Э, погодите… Как закурить хочется!

— Так курите…

Ника вышла и возвратилась с пачкой «Мальборо». Шерман крутанул колесико зажигалки.

— Вы ничего мне не сообщили, просто ничего. — Она выпустила дым, оглянулась в поисках пепельницы, Шерман подвинул декоративную лодочку. — Вы рассказали, как вышли на меня, ну и что? Так или эдак — не все ли равно. О главном вы умолчали. Какие у вас тревожные сведения, что за деятельность российской группы?

— Простите, но это запретная зона.

— Блестяще. И вы хотите, чтобы я вот так выложила вам все, что знаю? То есть поработала на британскую разведку? Если вы меня вербуете, не лучший путь выбрали. Соблазнили бы хоть для начала… И потом, несмотря на ваши заверения, вы мне солгали!

— В чем?

— В том, что вы один. А эта квартира, а ваша машина? Так-таки в одиночку и устраивались, никто не помогал?

— Ника, Ника, — укоризненно произнес Шерман. — Снова вы не следите за буквальным смыслом слов. Я ведь не говорил, что у меня нет связей, контактов. Я говорил, что по некоторым причинам провожу в одиночку оперативные действия. Это разные вещи, вы не находите?

— Ладно. — Ника махнула рукой, и дым завился вокруг ее сигареты. — Это все ерунда. Если вы рассчитываете на меня, вам придется быть откровеннее.

Шерман задумался. Ника в первый раз видела на его лице выражение человека, не знающего, как поступить.

— Вот что, Ника, — вымолвил он наконец. — Пожалуй, я мог бы рискнуть и немного зайти за грань… Но дело в том, что вы мне не поверите.

— Как-нибудь поверю.

— «Как-нибудь» ситуацию не спасет. Возможно, позже, если изменятся обстоятельства… А сейчас я скажу вам только одно — и хотите верьте, хотите нет. Да — попытаемся найти выход вместе, нет — что ж, идите, я вас не удерживаю. Без вашей информации мне будет трудно, и очень, но…

Это «идите, я вас не удерживаю» в значительной степени склонило чашу весов на сторону Шермана. Идите — но куда идти? За стенами этой квартиры — изменившийся до неузнаваемости, страшный мир, где так близко убивают людей, где сама Ника вот-вот может попасть в перекрестье прицела, где не у кого просить помощи и защиты.

— Я слушаю, — сказала она.

— Опасность угрожает не отдельно взятым интересам Англии, России или любой другой страны. Опасность угрожает всему человечеству, она реальна и велика. В шестидесятых годах был Карибский кризис, когда едва не вспыхнула ядерная война. Эта угроза — иного рода, но последствия будут не менее ужасающими.

— Опасность, исходящая от этой российской группы?

— Да.

— Господи, — пробормотала Ника. — Да что же это такое?

— То, о чем я вынужден пока молчать.

— Я вам не верю.

— Почему?

— Потому что настолько серьезные проблемы не решаются в одиночку.

— Чтобы объяснить, мне пришлось бы затронуть сущность угрозы, а как раз этого я не могу.

Ника посмотрела прямо в глаза Джона Шермана, и он не отвел взгляда. Что прочла она там? То, что сказанное — окончательно, никаких дополнений не будет и продолжать разговор на эту тему бессмысленно. Но не только это. Непреклонность, усталость — да… И может быть, мольбу о доверии.

— Хорошо, — сказала Ника. — Я с вами, Джон.

#### 25

Плотина рухнула. Ника и не подозревала, какое непередаваемое чувство легкости она испытает, стоит лишь решиться. Не подозревала она и о том, как сильно нуждается в освобождении от давящего, неподъемного груза. Стараясь не упустить ни малейшей подробности, она поведала Шерману обо всем, что случилось с той минуты, когда вечером двадцатого мая она переступила порог квартиры Бориса Кедрова. Она говорила, наверное, с полчаса или дольше, по нескольку раз возвращалась к одному и тому же — Шерман не перебивал, понимая, что это ей необходимо. Она вынула сложенную бумажку со списком из часов Бориса, расправила на столе. Не умолчала она и о последнем звонке Радецкому, и о письме в прокуратуру. Вот тут Шерман прервал ее.

— Что это было за письмо? — спросил он обеспокоенно.

— Очень короткое. Имена из списка, без тех троих, конечно, предупреждение о готовящихся покушениях, и все. Я поступила неправильно?

— Да нет, почему. Пользы от вашего письма не будет, но и вреда, полагаю, тоже… Впрочем, я думаю, эти убийства на какое-то время прекратятся.

— Прекратятся?

— Из-за нас с вами, — пояснил Шерман. — До сих пор у них все катилось гладко, и вдруг такой прокол. Они не посмеют продолжать как ни в чем не бывало. Постараются разобраться.

— А вы, Джон?

— Что?

— Вы не постарались. Могли бы тряхнуть этих киллеров.

— То есть допросить? Ника, это обычные криминальные торпеды низшего ранга, они знают лишь одного человека из длинной вереницы посредников, да и тот, скорее всего, отдавал приказы по телефону.

— Зато они теперь смогут описать нас, и через ту же вереницу описание дойдет до заказчиков. Почему вы…

Ника испуганно осеклась.

— Почему я не убил их? — спокойно докончил за нее Шерман. — Да потому, что между ними и мной существует разница.

От нахлынувшего стыда Ника не знала, куда девать глаза:

— Простите меня, Джон.

— Ничего, у вас всего-навсего сработал эдакий стереотип суперагента. Хорошо, что он разрушен, мы будем лучше понимать друг друга… А насчет описания… Надеюсь, они толком не разглядели ни вас, ни меня. Что у них есть — красная машина? Сомневаюсь, чтобы хоть один из них запомнил номер, но если запомнил, это им мало чем поможет. Я позаботился о надежном прикрытии с этой стороны.

— «Альфа-Ромео-Джульетта» — редкая марка.

— Она стоит здесь в гараже, а у меня есть еще синяя «хонда».

— А я?

— Вы у меня тоже есть, — улыбнулся Шерман.

— Я не о том! По описанию они без труда меня вычислят, ведь я работаю… Работала у Щербакова.

— Вычислят? Ну и что же?

— Как что?

— Пока вы со мной, они вас не найдут.

— А потом? Я не могу прятаться у вас всю жизнь!

— Потом мы остановим их.

— А если нет?

— Если нет… Тогда боюсь, Ника, никто и нигде на этой планете уже ни от чего не спрячется.

Шерман произнес эту фразу просто, без всякой многозначительной аффектации, и, должно быть, оттого она прозвучала особенно беспощадно.

— Давайте займемся списком, — торопливо предложила Ника, и они склонились над развернутым клочком бумаги.

— Список — это, несомненно, ключ, — сказал Шерман. — Только вот к чему? Ника, вам об этих людях кое-что известно. Как, по-вашему, что их объединяет? Вы, конечно, уже думали об этом?

— Конечно, — кивнула Ника. — О Коломенском ничего нет, а остальные — жители Санкт-Петербурга, молодые люди около тридцати, в прошлом заметных успехов не достигшие и внезапно, стремительно сделавшие карьеру, каждый в своей профессиональной сфере. Долинская, правда, не совсем вписывается в эту схему. Женщина, сорок лет — возраст упоминали в теленовостях, — да и профессия у нее…

— Вы молодец, — похвалил Нику Шерман. — Ну а еще что?

— Еще… Я бы сказала, что карьерный взлет каждого из них непременно связан с информацией… Конкретным пакетом информации. Вот смотрите — Радецкий, его книга, неведомо откуда взявшаяся. Если он ее не украл, значит, небеса ему продиктовали… Незванов — политик, утопивший конкурента. Тоже информация, компромат. Губарев, астрофизик. Сенсационное открытие. Искусствовед Растригин обнаружил рукописи Мусоргского — надо знать, где искать. Щербаков — по слухам, он спихнул прежнего владельца телекомпании, по меньшей мере, приложил руку к разоблачению его незаконных штучек. Этого не сделаешь без доступа к соответствующим документам. Опять плохо вписывается Долинская. Она как будто находила пропавших людей и все такое… Ясновидение. Да, и это — информация, но в случае с До-линской как-то чересчур сложно получается.

— Нет, — возразил Шерман. — Долинская как раз вписывается, и вы совершенно правы во всем. А раз так, дела обстоят много хуже, чем я предполагал. У нас остается совсем мало времени — возможно, несколько дней… А может быть, и их уже нет.

— Что же нам делать? — Ника перевела беспомощный взгляд со списка на непроницаемое, каменно замкнувшееся лицо Шермана.

— Да уж не сидеть сложа руки. — Шерман подбодрил Нику искусственной улыбкой. — Тут есть еще какой-то «Штернбург». Мне ни о чем это не говорит, а вам?

— Тоже, кажется, ничего.

— Кажется?

— Когда впервые Кедров спросил меня о Штерн-бурге, что-то такое вроде бы мелькнуло… Знаете, как это бывает. Что-нибудь вертится в памяти, какое-нибудь имя из прочитанной в детстве книжки, а никак не можешь вспомнить. Мучаешься непонятно зачем, а потом, через неделю, через месяц оно само выскакивает.

— Ника, у нас нет недель и месяцев. Попробуйте вспомнить, устройте мозговой штурм. Откуда вам знакомо это слово? Газета? Книга? Телевидение? Интернет? Радио? Реклама?

— Вот! — крикнула Ника, память ее озарилась яркой вспышкой в ответ на ключевое слово. — Реклама! Точно, я видела рекламу, пресс-релиз туристического бюро. Агентство экстремального туризма «Эверест». Там и упоминался Штернбург, точно… Но вот в каком контексте…

— Не важно, — обрадованно произнес Шерман. — Есть агентство, будет и контекст. Мне нужно идти…

— Куда идти?

— Попытаюсь разузнать о Штернбурге и о Коломенском.

— Где, в такую рань?

— Есть где, — ответил Шерман уклончиво. — Установочные данные на Коломенского Александра Николаевича предположительно таковы: примерно тридцати лет, живет в Санкт-Петербурге, недавно совершил прорыв в профессиональной области, связанный с получением определенной информации… Правильно? Это ваша схема!

— Да, моя… Джон, я пойду с вами. Я не хочу оставаться одна!

— Глупости, — нахмурился Шерман. — Тут вам ничто не угрожает. Я скоро вернусь. Заодно подгоню «хонду»…

— Нет, Джон.

Шерман подошел к Нике вплотную и нежно сжал ее лицо в ладонях.

— Давайте не ссориться. Вы будете помогать мне, а не мешать, ладно? — Он слегка обозначил дружеский поцелуй на ее губах. — Мне придется нелегко, если воевать еще и с вами.

Неожиданно для себя Ника ответила ему порывистым поцелуем, который мог быть и не просто дружеским. Шерман отпустил ее.

— Я скоро вернусь, — повторил он. — Ждите меня спокойно. Вы видели светильник в спальне?

— Что? Ах, тот… Забавная вещица.

— Да, но лучше не играйте с ним. Я купил его… Не помню где. В Египте, кажется, или в Таиланде. Местное производство. Кто знает, что там внутри. Светящийся газ или, может быть, что-то радиоактивное.

— И вы возите его с собой?

— Он мне нравится. Я привязываюсь к вещам… Ну и, разумеется, не трогайте магнитолу. А так отдыхайте, как вздумается.

Ника не поверила Шерману — он не походил на сентиментального любителя талисманов, да и такой человек не стал бы всюду таскать с собой небезопасную игрушку. Однако вопрос о светильнике не представлялся ей самым важным сейчас…

#### 26

Шерман возвратился часа через два, и в неплохом настроении. Швырнув куртку в кресло, он объявил:

— Я нашел Коломенского, вернее, узнал о нем. Наши предположения подтвердились. Ему тридцать один год, он археолог. Рядовой из рядовых, то есть был таким, пока не раскопал какие-то курганы, что произвело большой шум. Ныне популярная личность и светский лев.

— А Штернбург? — нетерпеливо спросила Ника.

— Есть и Штернбург… Это тюрьма.

— Тюрьма?!

— Старинная тюрьма на острове Крозен, ближайший населенный пункт на материке — город Сосновый Бор. Штернбург не так знаменит, как Шлиссельбургская крепость, но в конце восемнадцатого века он был грозным застенком… Потом в силу каких-то исторических условий — я экскурсов не делал — он утратил свое значение. В позднейшее время архитектурным памятником его не признали, и он медленно разрушался. Три года назад то, что осталось от крепости, купила или взяла в аренду некая санкт-петербургская фирма. Они провели восстановительные работы и открыли там аттракцион.

— Аттракцион какого плана? — Ника даже не старалась скрыть своего жадного любопытства.

— Экстремально-туристского, забава для скучающих богачей в духе черного юмора. За солидную плату предлагается отсидеть две недели в одиночке.

— Как мило!

— Да… В тех же условиях, в каких сидели узники восемнадцатого века — обстановка, посуда, пища. Из книг — Священное Писание. Прогулки в тюремном дворе, баня… И никаких вольностей! Надзиратели самые настоящие, и дверные замки тоже.

— Здорово. И пользуется популярностью?

— Не знаю, но надеюсь узнать в агентстве «Эверест». Я хочу купить тур в Штернбург.

— На две недели?! Но, Джон…

— Да нет, — отмахнулся Шерман, — двумя неделями мы не располагаем. Если у них не предусмотрена процедура условно-досрочного освобождения, придется совершить побег.

— Как у вас все просто!

— Ника! — Шерман стал серьезным. — Человек с улицы Победы исчез, и сейчас этот Штернбург — наша единственная зацепка. Зачем-то это слово добавлено в список, и стоит туда поехать, чтобы узнать зачем. А может быть, и визит в само агентство «Эверест» прояснит что-то.

— Когда мы едем?

— Мы?

— Ну, в агентство-то вы меня возьмете? Это не секретная операция и не вылазка в логово чудовищ.

— Как знать…

Ника вскочила, красная от возмущения.

— Так вы намерены мариновать меня в квартире, как в консервной банке? Вы крепостник!

— Я забочусь о вашей безопасности… А впрочем, ладно, в агентстве я не жду неприятностей. Поедем во второй половине дня.

— Почему во второй?

— Потому что это только в вашем представлении я железный суперагент. На самом деле я так же нуждаюсь в отдыхе, в сне, как и вы, и в отличие от вас не спал всю ночь.

— О Джон…

— Вот вам и «о Джон», — заключил Шерман.

#### 27

25 мая 2001 года 16 часов


Синяя «хонда» остановилась у зеркальных дверей агентства экстремального туризма «Эверест». Шермана и Нику любезно приняла блондинка в очках по имени Анжела, если верить табличке на ее столе.

— Андрей Эдуардович Комлев, — представился Шерман. — Это Оля, моя жена. Мы интересуемся туром в Штернбург.

Анжела сняла очки, прищурилась — не то от близорукости, не то от подозрительности — и снова нацепила очки на нос.

— Как вы узнали об этом туре, Андрей Эдуардович?

— Разве он секретный? — удивился Шерман.

— Конечно нет, но… Он исключительно элитарный, и мы не стремимся широко его рекламировать. Мы не даем рекламы ни в специализированных изданиях, ни в Интернете… В наших стандартных пресс-релизах мы вынуждены упоминать о Штернбурге, но таковы правила. Вам, наверное, попался пресс-релиз?

— Как же в таком случае, — сказал Шерман, не отвечая на вопрос, — вы привлекаете новых клиентов?

— Штернбург известен в узком кругу, — снисходительно пояснила Анжела. — Новые клиенты — друзья наших друзей.

— Так, понимаю. Для своих, узкий круг миллионеров. И по мне вы сразу увидели, что я в этот круг не вхожу.

Блондинка в который раз ощупала взглядом дорогую одежду Шермана, оценила его внешность и манеру держаться. Она собиралась что-то сказать, но Шерман ее опередил:

— Ну, ну, расслабьтесь. Я вам помогу. В ваш круг я действительно не вхожу, я москвич. Владелец фирмы «Коллекция фортуны». О Штернбурге мне рассказал мой друг… — Тут он назвал имя крупнейшего московского бизнесмена, и Анжела вздрогнула.

— Приношу свои извинения, Андрей Эдуардович. Знаете, ведь Штернбург — это очень изысканно, это не развлечение для хамов с полными карманами денег, которых мы с вами называем новыми русскими. Там в человеке совершается внутренняя революция…

— Вот это мне и нужно, — подхватил Шерман. — Когда можно ехать?

Анжела поверх очков покосилась на Нику.

— Но ваша жена, Андрей Эдуардович…

— Что моя жена?

— Боюсь, она не сможет поехать в Штернбург. Только мужчины. Это правило соблюдается строго, и никаких исключений не делается, никогда.

— Вот и хорошо! — весело воскликнул Шерман. — Я как раз хотел отдохнуть в Штернбурге и от жены… Так на какой день я могу рассчитывать?

Включив компьютер, девушка пробежалась по клавишам холеными пальцами с огненно-красными коготками.

— О, вам повезло! Группы укомплектованы надолго вперед, но один человек отказался. И если вас устраивает завтрашнее утро, то…

— Как нельзя лучше устраивает, — заверил Шерман.

— Вы должны подписать контракт. Условия вам известны?

— Частично, от моего друга. Буду признателен, если вы меня подробнее с ними ознакомите.

— Одну минуточку, — пропела девушка и упорхнула за ореховую дверь в глубине кабинета.

Она не вернулась. Через минуту, которую Шерман и Ника заняли молчаливым разглядыванием цветных панно с изображениями всевозможных серфингов и сафари, вместо блондинки возник пожилой джентльмен, тоже в очках. Он посмотрел на Шермана как на заклятого врага, Нику вообще не удостоил взглядом.

— Вот, — сказал джентльмен и протянул Шерману экземпляр контракта. — Прежде чем прочесть и подписать, ответьте на вопрос: вы отдаете себе отчет, почему едете в Штернбург?

— Ну, я хотел…

— Если вы ищете острых ощущений или намерены развеять скуку, — говорил джентльмен, не потрудившись выслушать им же затребованный ответ, — забудьте, зря потратите деньги. Это эзотерический тур. Люди многое переосмысливают, открывают в себе тайники души. Вы будете находиться в девятиметровой одиночной камере, как настоящий заключенный восемнадцатого века, подчиняться тому же внутреннему распорядку, какому подчинялись они. Двадцать первый век останется за порогом. Спиртное, радио и телевидение категорически исключены. Наша цель — просветление, а не развлечение.

— Как насчет телесных наказаний? — осведомился Шерман с оттенком утонченного ехидства.

— Как в восемнадцатом веке. Вы путешествуете на машине времени. В случае претензий можете по возвращении подать на нас в суд.

— Кстати, о возвращении. Если я надумаю вернуться раньше…

— Этот вопрос не обсуждается. Захотите — попробуйте, но тюрьма есть тюрьма, а срок есть срок. Впрочем, ни один из наших узников с такими просьбами не обращался. Штернбург — энергетически благоприятное место, люди не испытывают желания его покидать. Многие едут во второй, третий раз…

— Достаточно, я подпишу. — Шерман взял контракт и вынул авторучку «Паркер» с золотым пером.

— Вы не спросили о цене.

— Безразлично.

— Две недели в Штернбурге обойдутся вам…..

Джентльмен объявил сумму, и Ника тихо ахнула (надо же, как недешева нынче тюремная отсидка!). Шерман бегло просмотрел контракт и поставил подпись на каждой странице.

— Вы принимаете наличные, чеки, кредитные карты?

— Только наличные.

— Часть я смогу заплатить сейчас. Остальное завтра утром, хорошо?

Из внутреннего кармана Шерман достал бумажник. Когда он раскрыл его, джентльмен покачал головой.

— Мы не принимаем доллары. Нужны рубли.

— Как же быть? — У Шермана был огорченный вид. — Рублей нет… А знаете что? Давайте я оставлю доллары в залог и съезжу за рублями — за всей суммой. Это займет часа полтора.

— Вы успеете. Мы открыты до семи.

Наклонившись, джентльмен вынул из ящика стола и протянул Шерману красочный фотопроспект.

— Это вам. Автобус отправляется отсюда, от агентства, завтра в шесть утра.

— Автобус? А если я доберусь на своей машине? Это ведь близ Соснового Бора?

— Дальше, сто восемьдесят километров от Санкт-Петербурга. Между Сосновым Бором и Усть-Лугой есть рыбачий поселок Перст, там причал. Оттуда вас повезут морем на катере. Но дело не в расстоянии. Пользоваться частным транспортом запрещают правила, все должны ехать отсюда нашим автобусом. Так начинается путь.

— Ага, в эзотерическом смысле. — Шерман уловил в начале слова «путь» прописную букву.

— Кроме того, машину там просто негде оставить. Эти рыбаки, знаете, от того восемнадцатого века ушли недалеко.

— И пользуются его преимуществами совершенно бесплатно. — С ослепительной улыбкой Шерман помахал книжечкой проспекта.

#### 28

— Как вам это понравилось, Ника? — спросил Шерман, когда они уселись в машину.

— Мне как-то неловко…

— То есть?

— Мне двадцать восемь лет, и, пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты».

— Это важно? Несмотря на свободный русский, я порой плохо ориентируюсь в тонких нюансах.

— Я прошу.

— Будь по-вашему… По-твоему, Ника. Так как тебе это понравилось? — Он похлопал ладонью по глянцевой обложке проспекта с фотографией романтично-замшелой крепости и надписью «Добро пожаловать в Штернбург!».

— Клуб шизофреников. Заведение для пресыщенных пижонов. Все у них есть, все они испытали, осталось только в тюрьме посидеть со вкусом. А в общем, типичное мракобесие. Такие штуки модно упаковывать в духовно-психоаналитическую болтовню. Удивительно, что не пускают женщин, полуграмотные богатые истерички были бы в восторге. Опрощение, просветление, дас ганце фердаммте ценг1…

1 Вся эта проклятая белиберда (нем)

Шерман усмехнулся:

— Ты говоришь по-немецки?

— Только не ругайте за произношение. Я права?

— На поверхностный взгляд, так оно и есть… Но почему-то Штернбург добавлен к списку! Что-то там происходит… — Шерман перелистал проспект, не задерживаясь на впечатляющих снимках тюремных интерьеров и суровых красот острова Крозен. — Смотри, здесь карта. Показан путь автобуса от самого агентства до поселка Перст… Вот причал, так идет катер…

С раскрытым проспектом на коленях Шерман задумался.

— Жаль, что я не принимаю участия в операции, — сказала Ника.

— Как раз принимаешь.

— О… Как это?

— Где твоя машина? Твой желтый «Эскорт»?

— Откуда вы… Ах, да! Он не мой. Одолжила у подруги.

— Можешь взять снова?

— Я его еще не вернула.

— Отлично. Эту «хонду» могут здесь приметить и запомнить. Завтра на «Эскорте» поедешь в Перст — найдешь по карте?

— Конечно.

— Там приткни машину где-нибудь, желательно не в самом поселке, а поблизости, чтобы она не слишком бросалась в глаза. Будешь ждать меня послезавтра в пять утра у причала. На машине к причалу не подъезжай, проводишь меня к ней, и сама не очень светись.

— Здорово. Но мне придется ночевать в машине?

— Придется. Ночью приезжать нельзя, тебе понадобится дневной свет, чтобы осмотреться, освоиться на местности и выбрать укрытие для «Эскорта».

— А выпустят ли они вас в пять утра?

— Не знаю, — пожал плечами Шерман. — По-моему, все эти лекции о телесных наказаниях и о том, что срок есть срок — пустые заигрывания ради эффекта. Иначе бы их быстренько прикрыли… Правда, неизвестно, как с катером. Но я вернусь в пять, согласны они или нет. Я потому и назначил ранний час — на случай, если придется обойтись без их позволения.

— Джон, вы думаете, вам хватит одной ночи, чтобы…

— Дня и ночи, — сказал Шерман. — Если за это время я ничего там не найду, тогда…

— Что тогда?

— Тогда посмотрим.

— Вы очень рискуете, Джон.

— Да, возможно… Но что делать? Хорошо уже то, что они принимают плату наличными. Следов не остается. Для них — часть игры, для нас — большая удача.

— Вряд ли все так просто. А если в их казематах кто-нибудь спятит и повесится? Они хотя бы должны знать, как связаться с родственниками…

— Если такое случится, то по сравнению с их грандиозными неприятностями все другое… Гм… Не знаю… Наверное, в Штернбурге надо заполнять какие-нибудь формуляры в рамках игры в тюрьму. Но с этим я разберусь. — Он повернул ключ зажигания. — Поехали…

— Подождите, Джон.

— Что?

— Когда мы говорили о списке… Вы сказали, что дела очень плохи и времени нет… Почему вы так сказали? Не раскрывая секретов…

Шерман снял руки с обтянутого кожей руля и повернулся к Нике.

— Я могу лишь предполагать, притом с большой долей уверенности, как люди из списка достигли своих успехов и что, по всей вероятности, за этим кроется. Но с какой целью предпринимались эти действия, кем конкретно, почему именно с этими людьми и за что их приговорили к смерти — тут я в том же положении, что и ты. Ника, если бы я все знал или мог разгадать, не вставая с кресла, неужели не вел бы себя иначе?

— Да… Я задала глупый вопрос. Не сердитесь.

— Я не сержусь, — тепло проговорил Шерман.

#### 29

Телефон разбудил профессора Илларионова в половине седьмого утра. Профессор лег поздно и спал очень плохо — фактически только что уснул, — и готов был проклясть ни в чем не повинный аппарат, а заодно Александера Грейама Белла1. С трагедийным мычанием, не открывая глаз, он вытянул правую руку и нашарил трубку.

[Изобретатель телефона]

— Алло…

— Профессор Илларионов? — Голос был мужской, жесткого тембра, с уверенной интонацией, не столько вопрошающей, сколько утверждающей. — Андрей Владимирович?

— Это я…

После паузы незнакомый голос медленно отчеканил:

— В тысяча девятьсот восьмидесятом году в Нью-Йорке маньяком по имени Марк Чепмен был застрелен Джон Уинстон Леннон.

Преподнеся эту совершенно бесспорную, но несколько неожиданную историческую справку, голос умолк, словно ему больше нечего было сообщить Андрею Владимировичу.

Молчал и профессор. Сна как не бывало — Илларионов сразу связал ранний звонок с вчерашней подменой диска. Привыкший к логическому мышлению профессор отлично знал, что «после этого» далеко не всегда означает «вследствие этого», но знал он и другое. Если два необычных события одно за другим вторгаются в упорядоченную жизнь, они скорее всего взаимосвязаны.

Тогда что означает фраза о Джоне Ленноне? Какой-то пароль, код? Может быть, напрасно профессор не прослушал диск… И как теперь себя вести? Пожалуй, если он хочет что-то узнать, нужно реагировать так, словно он в курсе дела. Он избрал наиболее нейтральную реплику, уместную в любом разговоре, прерванном паузой:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Итак, профессор, — сказал голос. — Надеюсь, все прошло хорошо и вас уже не тревожит отсутствие периферийных кластеров в секторе Д?

Это звучало абсолютной абракадаброй для Илларионова. Что ответить — да или нет? Какого ответа ждут на другом конце линии? Логически вычислить нельзя, можно только угадать… И говорить с максимальной неопределенностью.

— По-моему, все в порядке, — осторожно произнес Илларионов. Лучший из возможных ответов. ЧТО в порядке, им виднее. Эти слова допускают различное толкование, а люди обычно истолковывают туманные фразы в соответствии со своими ожиданиями… Кстати, отсюда и происходит большинство недоразумений.

— Прекрасно. Вы готовы выехать?

О, это хуже. Куда выехать, что значит — готов? Но будем продолжать игру, сорвется так сорвется.

— Конечно.

— Мы ждем вас через час. Место встречи не забыли?

Внимательнее на поворотах! Такой вопрос предполагает две вещи: что место встречи известно профессору и что в принципе его можно и забыть. Но относительно второго вопрос мог оказаться и риторическим, заменой фразы «ждем вас на старом месте»… Тут снова нужно балансировать на грани. Неопределенность — вот единственное оружие профессора.

— Раньше я редко что-нибудь забывал, да и сейчас память не подводит. Подводит, знаете ли, порой рассеянность…

К великому облегчению Илларионова, он услышал смех.

— Ох уж эти ученые… Станция техобслуживания на проспекте Энергетиков, шестьдесят пять. А то приедете еще на какую-нибудь другую станцию… С рассеянными профессорами и не то бывает.

Илларионов не рискнул спрашивать, должен ли он приехать на машине. Скорее всего, да. Проспект Энергетиков — это далеко от дома профессора, добраться туда общественным транспортом с пересадками всего за час (даже меньше) почти нереально. Может быть, такси… Но зачем, если есть машина? Опять тут можно только гадать. И как он узнает тех, кто придет на встречу? Или они узнают его? Но и об этом лучше не спрашивать.

— Я приеду, — сказал профессор.

— Ждем вас, — повторил голос, и в трубке прерывисто загудело.

Илларионов сел в постели, невидяще уставившись на телефонную трубку в руке. Какого черта… И рассказать некому, посоветоваться! Из всех друзей профессора лишь Бахметьев обладал достаточным воображением, чтобы увидеть в этой истории не просто дурацкий розыгрыш или, не приведи господь, галлюцинаторный комплекс Илларионова. Бывает ведь так, что люди напряженного умственного труда внезапно свихиваются… А может, так и есть? И не было ни пропавшей царапины на диске, ни телефонного звонка?

Профессор поморщился. Есть отличный способ проверить, в своем ли он уме, — поехать на проспект Энергетиков. Если встреча не состоится и потом никто не объявится, значит, пора идти к психиатру. Но, честно говоря, профессор в это не верил. Жаль, что Бахметьев позавчера улетел в Москву, на конференцию, однако и будь он в Санкт-Петербурге… За несколько минут по телефону ничего не растолкуешь, подробно не обсудишь, а времени нет.

Водрузив трубку на аппарат, профессор встал, сунул ноги в тапочки и прошаркал в ванную. Пока он брился, добрый десяток гипотез промелькнули и растаяли в его голове. Нет, долой! Какие гипотезы в информационном вакууме, какие дома на песке? Надо рассуждать конкретно, практически. Вот, например: не готовится ли похищение или, того хуже, убийство? Нет, по ясной причине: у профессора нет ни богатств, ни важных постов, ни сверхсекретных оборонных открытий, ни личных непримиримых врагов. Да и проще это делается… Значит, не покушение. Но что? Тот, кто звонил, спрашивал, не забыл ли профессор место встречи… Выходит, когда-то Андрей Владимирович его помнил? Но он точно никогда не бывал на станции техобслуживания по проспекту Энергетиков, шестьдесят пять, даже не слышал о такой. И при чем тут какие-то «периферийные кластеры в секторе Д», почему они должны беспокоить Илларионова?

Надевая костюм, профессор покосился на телефон. Возможно, встреча затянется. Не позвонить ли в институт, записать на автоответчик, что сегодня его не будет? Нет, не нужно. Может быть, не так и плохо, если его вскоре начнут разыскивать.

Интересно, как поступил бы на моем месте кто-нибудь из коллег, думал профессор, завязывая галстук. Бахметьев, этот на девяносто процентов так же, а другие? Кое-кто послал бы подальше телефонного шутника с его Джоном Ленноном, перевернулся на другой бок и преспокойно заснул. Разве не совершенно нормальная реакция? Только не для Илларионова. Помимо естественного научного любопытства, он обладал и любопытством человеческим вкупе с развитой интуицией. А интуиция подсказывала — нет, кричала! — что бы ни скрывалось за происшедшим, это очень, очень серьезно.

Он спустился к машине и сел за руль. Его серая «волга», давно нуждающаяся в ремонте, прокашлялась, прежде чем завестись.

А не путаница ли тут, размышлял профессор в дороге. Фамилия Илларионов — распространенная, в имени Андрей Владимирович тоже нет ничего уникального. Допустим, они искали некоего Андрея Владимировича Илларионова, зная лишь приблизительно возраст, внешность, район жительства — и все эти данные совпали? А потом уже они узнали телефон, точный адрес… От этих мыслей профессору стало нехорошо. Если его приняли за другого, возможно все — и похищение, и убийство. Кто знает, какие к тому, другому, претензии! А профессор легкомысленно подставил себя, дав им понять, что опознал пароль, и согласившись на встречу. Но был ли это пароль? Обычно пароль предполагает отзыв.

Продолжая раздумывать на эту тему, Илларионов понемногу успокоился, потому что невероятность гипотезы о путанице постепенно стала ясна для него. За ним велась пристальная слежка, они знали о нем многое, вплоть до любимой музыки. Если бы речь шла о ком-то другом, неужели ни одна мелочь не указала бы им на ошибку? Ведь не могли они не поинтересоваться подробно биографией профессора, прежде чем предпринимать довольно сложные и хлопотные действия.

Но коли так, основной гипотезой становится другая, не менее пугающая. По их мнению, профессор должен помнить какие-то факты, а он их не помнит! Что это — частичная потеря памяти? Весьма странная потеря. На память профессор не жаловался и при желании мог бы детально восстановить если не все, то хотя бы значимые эпизоды своей взрослой жизни. Но ни в один из этих эпизодов решительно не встраивались ни кластеры сектора Д, ни станция техобслуживания на проспекте Энергетиков. Он был уверен, что раньше и не подозревал о существовании такой станции.

Слабо разбираясь в психиатрии, профессор тем не менее что-то слышал о так называемом синдроме ложной памяти, когда истинные воспоминания заменяются фальшивыми. Человек убежден, что был там-то и делал то-то, в то время как все обстояло иначе. Синдром ложной памяти может проявиться вследствие шока, сильного стресса, страха, эмоционального напряжения… Например, убийца ничего не помнит о совершенном им преступлении, зато уверен, что он тогда сидел в ресторане с друзьями. Не случилось ли такое и с профессором Илларионовым? Может, он был на этой станции или возле нее, и там произошло нечто настолько страшное, что мозг профессора защитил его от этого ужаса, заменив подлинные воспоминания ложными…

Нет, и такая теория не проходит. В примере с убийцей друзья не подтвердят его алиби, ведь на самом деле он не ходил с ними в ресторан. В воображаемом примере с профессором хоть кто-то из коллег или знакомых не мог не спросить его, где он находился и что делал тогда-то, а никто никогда не спрашивал, никаких нестыковок не было. Правда, событие это, причина синдрома ложной памяти, могло произойти давно, даже очень давно, и при обстоятельствах, исключающих чьи-то недоуменные вопросы. Но профессор знал и то, что психические расстройства (а синдром ложной памяти, несомненно, относится к таковым!) не бывают изолированными, сами по себе. Не бывает так, чтобы страдающий отдельным психическим расстройством человек был абсолютно нормален во всем другом. Где-то что-то обязательно выскочит, как чертик из табакерки, тем более если отклонения начались давно. Без лечения они могут прогрессировать, но никак не сглаживаться. Между тем ни сам профессор, ни кто-либо в его окружении не замечал ничего такого, что можно было бы назвать отклонением. Даже очень эксцентричного здорового человека от нездорового отделяет пропасть, пусть и не всегда видная невооруженным глазом, но рано или поздно выявляющаяся. А профессор Илларионов, собственно, особой эксцентричностью и не отличался…

Когда в семь часов двадцать пять минут профессор подъехал к станции техобслуживания, он успел привести себе достаточно доводов, чтобы отринуть обе версии. Его ни с кем не перепутали, и он не сумасшедший. Ему оставалось признать, что он ничего не понимает в происходящем; тем сильнее было желание понять.

Несмотря на ранний час, возле станции стояло много машин. Профессор остановил «волгу» поодаль, на обочине. Он не вышел, и никто не подходил к нему, но ровно в половине восьмого он увидел высокого худощавого человека лет пятидесяти, энергичным шагом направляющегося к его машине. Илларионов разблокировал правую дверцу, высокий незнакомец открыл ее и втиснулся в салон, согнувшись в три погибели.

— Здравствуйте, Андрей Владимирович, — приветствовал он профессора с широкой хищной улыбкой, обнажившей крепкие, желтые от табака зубы.

Профессор молча кивнул. Он мгновенно узнал голос, звучавший по телефону, но как держаться с этим человеком? Именно как с незнакомцем или, наоборот, как со старым знакомым, согласно каким-то безумным правилам игры? Илларионов с усилием удержался от того, чтобы не брякнуть: «Что все это значит?» Как бы с ним после такого вопроса ни обошлись, что-то разузнать он тогда вряд ли сможет. Не исключено, что придет время спрашивать в лоб, но сейчас нужно придерживаться избранной тактики обтекаемых реплик… Профессор вглядывался в лицо сидящего рядом с ним человека, какое-то вытянутое и весьма, по его мнению, неприятное. Ни одна черточка этого лица не стронула с мертвой точки никаких колесиков в механизме памяти.

— Я Келин, Олег Михайлович, — сказал незнакомец. — Вы меня не знаете, но я-то хорошо знаю вас заочно…

Так! Значит, заочно.

— Рад познакомиться, Олег Михайлович.

— Я тоже. Напрасно вы приехали на машине, взяли бы такси… Впрочем, о ней позаботятся. Где ваш багаж, сзади?

Илларионов развел руками:

— У меня ничего нет.

— Ох уж эти ученые! — воскликнул Келин, в точности как час назад по телефону. — Неужели вы не взяли даже пижамы и зубной щетки? Так разволновались? Ладно, пустяки, все необходимое найдется на месте. Мы не испытываем трудностей со снабжением… Давайте ключи от машины и пошли.

— Куда?

— В нашу машину. Нет ведь смысла вам ехать за нами в такую даль на «волге», а нам потом перегонять ее назад, верно?

— Конечно, — пробормотал профессор, отдал ключи и вышел.

Келин указал на стоящий невдалеке «опель», к которому Илларионов и зашагал за своим проводником. Бросив ключи профессора какому-то парню, Келин сел за руль. Сзади сидели два хмурых типа в темных костюмах, так что Андрею Владимировичу пришлось устроиться впереди. Келин включил двигатель.

Они ехали куда-то за город, на юго-восток. Сначала профессор предположил, что пунктом назначения может быть Павловск или Пушкин, но, не доезжая Пушкина, Келин свернул на запад, потом снова направил машину на юг, к Гатчине. Профессор не задавал вопросов, лишь курил сигарету за сигаретой. Его спутники также помалкивали. Когда и Гатчина осталась в стороне, Илларионов не выдержал:

— Куда мы едем?

— На аэродром. — Казалось, Келин был удивлен, но не слишком: наверное, в рамках его подхода «ох уж эти ученые…» — Вы еще не совсем освоились, да, профессор? Вы возвращаетесь домой.

Очевидно, на секунду отвлекшийся от дороги Келин прочел такое изумление во взгляде Илларионова, что поспешил добавить с усмешкой:

— Ну, в какой-то степени…

Домой? Профессор погасил зажигалку, не прикурив очередной сигареты. Он родился в Санкт-Петербурге, прожил здесь всю жизнь. Конечно, он бывал в разных городах, бывал и за границей, но нигде не задерживался дольше одного-двух месяцев, и то редко. На Земле не было другого места, которое он мог бы назвать своим домом, даже «в какой-то степени».

И КЕЛИНУ ЭТО НАВЕРНЯКА ИЗВЕСТНО.

Что же он имел в виду?!

«Опель» свернул на неухоженную проселочную дорогу, под запрещающий знак. Ухабы, петли в лесу, где половина деревьев росла со времен Петра Первого… Какие тут аэродромы?

Но аэродром был. Он открылся за последним, прямым участком дороги, прорезанным в холме, — к обочинам сбегали крутые откосы. За решетчатыми воротами с табличкой «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОЕЗД КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩЕН» хорошо просматривались ангары, цистерны заправщиков, взлетно-посадочная полоса и контрольная вышка. Келин предъявил какой-то документ охраннику у ворот, и «опель» покатил к небольшому самолету.

Илларионов не разбирался в авиационной технике, зато недавно он видел американский фильм, где на очень похожем самолете летал сенатор. Герои фильма неоднократно упоминали название «Сессна-скайлэйн», связанное с полицейскими хитросплетениями сюжета. На фюзеляже под пилотской кабиной и на хвосте стояли большие, четко видимые буквы и цифры AT 381. Профессор подумал, что это не обязательно марка самолета, какие-нибудь специальные обозначения, а марка — «Сессна-скайлэйн»… Но эта мысль пронеслась вскользь. Она совсем не показалась профессору заслуживающей внимания в его обстоятельствах.

— Поднимайтесь на борт, — пригласил Келин. Илларионов поставил ногу на нижнюю ступеньку трапа, обернулся и неуверенно начал:

— Институт…

Он не знал, как продолжить, да и вообще не знал, что именно хочет сказать Келину об институте. Слово вылетело больше от растерянности, но Келин понял по-своему.

— Все в порядке, профессор. Ваша командировка оформлена, входящие, исходящие бумажки — не придерешься. Ни одна живая душа вас не хватится, а кто хватится да будет настаивать, тому утрут нос секретностью. Не волнуйтесь. Вне института тоже все устроено. А как же, профессор! Для нас вы такая важная персона!

Ссутулившись, важная персона поднялась в самолет.

Маленький салон поразил Андрея Владимировича продуманностью интерьера, комфортом и функциональностью каждого элемента дизайна. Ни один кубический дециметр объема не пропадал зря, при этом никакой тесноты и загроможденности, все удобно, все под рукой. Телевизор вмонтирован в правый подлокотник кресла, компьютерный монитор — в левый, клавиатура выдвигается нажатием кнопки. В баре, уютно освещенном скрытыми лампами, — безалкогольные напитки, вино, виски, коньяк. Салон был рассчитан на шесть человек, но, как сообщил профессору Келин, при надобности перестраивался и в двенадцатиместный вариант.

— Но нас всего четверо, — сказал Келин, располагаясь напротив профессора, — плюс экипаж.

Илларионов и сам мог бы произвести несложный арифметический подсчет. Зачем Келин подчеркнул, что вместе с угрюмыми типами из «опеля», входящими сейчас в салон самолета, их четверо? Чтобы противопоставить одного Андрея Владимировича троим сопровождающим, напомнить, кто в доме хозяин? Но разве это необходимо? Еще одна загадка!

Угрюмый тип захлопнул и загерметизировал дверь. Завывали двигатели, самолет выкатывался на полосу.

— Пристегнитесь, Андрей Владимирович, — посоветовал Келин.

Нащупав замок ремня безопасности, Илларионов защелкнул его. Самолет начал разбег, оторвался от полосы. Солнце ударило в иллюминаторы правого борта, прикрытые синими защитными шторками. Пока шел набор высоты, самолет покачивало. Потом он на крейсерской скорости взял курс на север.

#### 30

26 мая 2001 года 23 часа 50 минут


Джон Шерман сидел в камере, куда сам себя посадил, купив штернбургский тур. Перед ним на грубо сколоченном столе горела керосиновая лампа, но не настоящая, на батарейках. Лампа была такой же подделкой, как и все это заточение в Штернбурге. Возле репринтного томика Священного Писания лежал конверт из плотной бумаги. Заглянув в него, Шерман обнаружил инструкцию, как при необходимости вызывать врача (в углу спрятана кнопка). Значит, в случае приступа клаустрофобии окажут помощь и наверняка можно вернуться домой раньше срока. Да иначе и не могло быть: Штернбург — просто экстравагантная гостиница, отель выдуманного страха, зарегистрированный и официально одобренный аттракцион.

Шерман вспоминал прибытие. В штормовую погоду катер подкидывало на волнах, как скорлупку, из сорока кандидатов в заключенные тридцать пять с зелеными лицами хватались за фальшборта и мужественно преодолевали тошноту. На причале их встретил гориллоподобный персонаж в черном комбинезоне, с резиновой дубинкой в руках. Самого персонажа легко было представить в восемнадцатом веке, а вот комбинезон и дубинка относились к более цивилизованным временам.

— Меня зовут Петр Ямщиков, — прорычал он. — Я комендант крепости и полный хозяин здесь. Я распоряжаюсь вашей жизнью и смертью. Называйте меня вежливо — Петр Васильевич, а не то…

Он выразительно хлопнул дубинкой по раскрытой ладони. Каждый понимал, что это всего лишь игра, купленная, кстати, за немалые деньги, но всем было изрядно не по себе. Возможно, сказывалась болтанка на катере, да еще оторванность от мира: сотовые телефоны пришлось утром оставить в агентстве после коллективной беседы с психологом, названной почему-то «проверкой на экологичность». Потом психолог раздал анкеты, но такое развитие событий Шерман предусмотрел и заполнил свою анкету соответственным образом.

Мрачный замок Штернбург нависал над берегом острова гигантской тяжкой скалой. Отреставрированной выглядела только нижняя часть юго-западного крыла, куда и повели добровольных узников шестеро конвоиров под командой Ямщикова.

Перед массивными деревянными воротами Ямщиков остановился и махнул дубинкой вправо.

— Там ваши камеры. Еда три раза в день, прогулки после обеда. Захотите что-нибудь написать, требуйте бумагу и карандаш. Баня через два дня на третий, приспичит в сортир — стучите. Больше прав у вас никаких. Марш!

Черные надзиратели погнали искателей очищения за ворота, выдали номера (их полагалось носить на рукаве) и начали развод по камерам. Пока шла эта процедура, Шерман мысленно нарисовал себе проекцию крепости. Получалось, что все камеры плюс (по максимуму) хозяйственные помещения, кухня, баня, склады, секция для персонала и так далее могут занимать от силы десять процентов общего объема. А остальные девяносто?

Шермана, как заключенного под номером шестнадцать, заперли в камеру с тем же номером, в середине коридора. В узкое зарешеченное окно под самым потолком не проскочила бы и кошка. Обстановку помимо стола составляли неструганая лежанка с туго свернутым ворсистым одеялом и неуклюжий табурет. В углу стояла бочка с водой, к ней была прикована цепью оловянная кружка. Наверное, все восстановлено по документальным источникам…

Принесли завтрак — овощи, рыбу, картофель. «Аскетично, но полноценно», как и было обещано в сопроводительном тексте к фотопроспекту… Многие ли позавтракают после катера? Сам Шерман ничуть не страдал отсутствием аппетита.

Он простучал стены (толстые, не пропускают ни звука) и придирчиво изучил конструкцию дверного замка. Нетрудно будет открыть: у Шермана имелась многофункциональная отмычка изменяемой конфигурации, и не только она. По коридору иногда проходил надзиратель, но вряд ли он воспринимал свои обязанности всерьез. Зачем пытаться бежать людям, которых и так выпустят, стоит только нажать заветную кнопку? Зачем охранять тех, кто сам рвался в тюрьму? Для декоративного антуража, конечно, надзиратель и проходит изредка по коридору, позвякивает ржавыми историческим ключами.

После обеда узников-волонтеров выводили на прогулку группами по десять человек. Шерман-Комлев, номер шестнадцать, был во второй группе. В тюремном дворе, окруженном высокими стенами, росла или тихо умирала чахлая бурая трава. Разговаривать не разрешалось, движение по кругу, смотреть в затылок идущему впереди. Десять минут — и в камеру. Из тюремного двора, замкнутого со всех сторон, Шерман ничего интересного не увидел.

За день он узнал о Штернбурге ровно столько, сколько знал до приезда сюда. Откуда ни посмотри, Штернбург — то, за что себя выдает. Старинный замок, ныне туристический аттракцион, и всё.

Шерман наметил побег примерно на полночь. Нужные приспособления были хитро упрятаны в поясе; Шерман извлек маленькое зеркальце, прикрепил его к подушечке указательного пальца и через клетку-кормушку заглянул в тускло освещенный коридор. Никого. Шерман отомкнул замок, выскользнул в коридор и запер за собой дверь.

В конце коридора, за сводчатой аркой он услышал приглушенные голоса. Осторожно подкравшись поближе, он снова воспользовался зеркальцем. Четверо в черных комбинезонах играли в карты в рекреационном холле с мраморным камином, неспешно потягивали пиво. Шерман, как привидение, скользнул мимо в незапертую дверь. Там была просторная безлюдная кухня, а за ней еще один, донельзя захламленный коридор. Из трех глубоких ниш справа две служили кладовками для инвентаря, а в третьей виднелась низкая дверца с приколоченной фанерной табличкой. Сделанная по трафарету грязно-красная надпись гласила:

«НЕ ВХОДИТЬ! ВОЗМОЖЕН ОБВАЛ».

Возможен или невозможен, но Шерман как раз и намеревался войти. Сорокаваттные лампы давали достаточно света, чтобы разобраться в устройстве замка. Сложнее, чем замок в двери камеры, но ничего особенного. Шерман открыл его за четыре с половиной минуты.

Из кромешного мрака за дверью, распахнувшейся с противным стоном несмазанных петель, потянуло сыростью. Шерман достал миниатюрный фонарик, сдвинул переключатель. Узкий луч пополз по замшелой стене, вспугнул пауков.

Шаткая железная лестница сбегала вниз, в наклонный тоннель. Преодолев ее до конца, Шерман угодил в лабиринт. Одинаковые коридоры ветвились, как в старой компьютерной игре «Вольфенштайн». Шерман выбрал направление наугад; он шел, не забывая процарапывать отметины на стенах там, где коридоры пересекались или расходились.

Через полчаса подземных скитаний, победив еще несколько запертых дверей (похоже, с восемнадцатого века не открывавшихся), он очутился на дне шахты. В эту шахту с четырех сторон выходили четыре коридора. Лестница вроде той, с которой Шерман начал исследование лабиринта, вела круто вверх. Шерман решил отложить коридоры на потом и поднялся по лестнице до горизонтальной решетчатой трубы, приведшей к очередной двери.

Эта дверь, круглая, с блестящим штурвальчиком в центре, напоминала люк на подводной лодке. Сложный замок и сигнализация задержали Шермана минут на двадцать, потом он покрутил штурвальчик против часовой стрелки, и тяжелая, обладающая немалой инерцией дверь отъехала назад и вбок. Фонарь здесь был не нужен, Шерман погасил его.

Он стоял на упругом, словно резиновом полу куполообразной комнаты, освещенной красноватыми лампами в овальных плафонах. Пол комнаты был выстлан пружинящим покрытием лишь по краям, а центр занимала врезанная в блестящий металл прозрачная плита. Очевидно, она служила чем-то вроде обращенного вниз окна. Над плитой-окном на подвижных кронштейнах были установлены под различными углами видеокамеры всевозможных модификаций, не менее десятка, и все они смотрели вниз. Вдоль стен тянулись ряды выключенных мониторов, микшерских пультов с многочисленными индикаторами (ни один не горел), стойки со стационарной аудио— и видеоаппаратурой. Возле распределительных и коммуникационных щитов помещались панели с кабельными разъемами, дальше мерцали огоньки систем сигнализации над сейфами. Четыре кресла, подвешенные на жестких стальных рамах к чему-то вроде фермы портального крана, обладали многочисленными степенями свободы, то есть могли по-разному перемещаться и крутиться.

Шерман с любопытством оглядывал эту небольшую, но превосходно оборудованную студию, когда услышал крик.

Кричала женщина — долго, протяжно, с высоких нот ее крик рывками спускался на низкие, переходил в сдавленный хрип. Шерман инстинктивно оглянулся на открытую дверь, но крик доносился явно не с той стороны. Из динамиков! Какой-то микрофонный усилитель остался включенным.

Краем глаза Шерман успел заметить зеленый столбик одного из индикаторов, рванувшийся вверх и тут же сложившийся игрушечной пирамидкой. Сделав шаг к пульту, Шерман повернул регулятор вправо. Теперь он слышал и другие звуки: ритмичные постукивания, шумное дыхание, скрипы, звонкие шлепки. Обрывки неясных стенаний волнами прокатывались над этим звуковым коллажем. Шерман приблизился к утопленному в сталь краю прозрачной плиты и отпрянул: его могут увидеть снизу!

Но очень быстро он понял безосновательность своих опасений, связав то, что творилось в комнате под студией, с аппаратурой наверху. Плита, конечно же, имеет одностороннюю прозрачность, и снизу видят обыкновенное зеркало на потолке.

Большую часть площади комнаты под студией занимала огромная розовая кровать в форме сусального сердечка. На ней трое немолодых мужчин активно развлекались с девчушкой лет тринадцати, всю одежду которой составляли красные чулочки, пояс и туфельки. Значит, это она кричала, и надо ее отбивать у злодеев… Таким был первый естественный порыв Шермана. Сдвигается как-нибудь эта плита? Найти рычаг, рукоятку… Может быть, чуть позже Шерман и задумался бы о том, что столь импульсивное вмешательство поставит под удар его миссию, что он не для того здесь… Неизвестно, как бы он в конце концов поступил, если бы…

Пока Шерман лихорадочно искал путь вниз, вопль повторился, потом снова и снова. Бросив свои поиски, Шерман прислушивался. Во второй раз он еще не был уверен, но после третьего сомнения исчезли. В крике девушки не звучало ни боли, ни отчаяния, ни призыва о помощи. Он был исполнен животного наслаждения, это был вопль удовлетворяемой самки, и только.

Шерман снова посмотрел вниз, уже не опасаясь, что его увидят, — а сам он увидел больше. Он увидел полуприкрытые в пароксизме блаженства глаза девушки, ее влажные губы, тянущиеся в исступлении к мужской плоти, чувственную судорожную пульсацию ее тела. На ковре около кровати лежала вторая девушка приблизительно того же возраста, совершенно обнаженная. Она с таким самозабвением предавалась игре с механическим вибратором, что оторвать ее от этого занятия не могло бы и землетрясение.

Озадаченный Шерман уселся в ближайшее кресло, откатившееся по монорельсу под его тяжестью. Да, спасать тут, кажется, некого и не от чего. Он чуть не оказал медвежью услугу — так называют это русские. Люди получают взаимное удовольствие, а если их кто-то когда-то и зачем-то снимает на пленку, это тоже не забота Шермана. Да… Если это и есть тайна Штернбурга, то он попусту теряет здесь время.

Шерман выбрался из кресла и осмотрел сейфы. Не открыть без специальной техники… Но неприступность сейфов не слишком огорчила Шермана: скорее всего, там лежат кассеты со снятыми здесь фильмами. А если и нет, вряд ли все же там найдется письмо с ответами на все интересующие его вопросы и надписью «Джону Шерману» на конверте… Любопытно бы, конечно, заглянуть в сейфы, но придется обойтись без этого.

#### 31

Шерман вернулся глубоко под землю (на острове было бы уместнее сказать — много ниже уровня моря), в шахту, куда вели четыре коридора. По его прикидкам, студия располагалась в северо-восточной части Штернбурга, неисследованными оставались юго-восток и северо-запад. Так как юго-восточное крыло, выходящее на берег слева от причала, выглядело совершенно разрушенным, Шерман решил приберечь его напоследок и выбрал северо-западное направление.

Коридор, ведущий к северо-западу, в отличие от других освещали редкие лампы. До слуха Шермана доносился ровный гул, за стенами работали какие-то машины — должно быть, электрические генераторы.

Кружным путем, через ответвления лабиринта, Шерман попал в электрощитовую (багровые молнии в застекленном окошке серой двери, нарисованные под черепом с костями, возвещали об опасной близости установок высокого напряжения). Когда Шерман открывал эту дверь, два здоровенных камня сорвались с потолка. Любой из них мог проломить ему череп, если бы попал по голове.

За электрощитовой находился отделенный от нее дверцей с простым замком коридор, каких Шерман здесь еще не видел. Как на роскошном океанском лайнере — зеркала, полировка, ковровые дорожки, хром и позолота. Этот коридор и не притворялся, что сохраняет исторические традиции и вообще имеет какое-то отношение к восемнадцатому веку. Шерман захлопнул скромную (единственную скромную тут, рабочую) дверцу электрощитовой и зашагал по ковру к повороту.

Послышались голоса. Шерман пошарил глазами вокруг в поисках убежища. Электрощитовая была уже слишком далеко, и он бросился к ближайшей двери. К его счастью, она оказалась незапертой, и он скрылся за ней в тот самый момент, когда из-за угла вот-вот должны были появиться люди.

Разговаривая, они прошли мимо двери, за которой прятался Шерман. Помещение, где он очутился, напоминало прихожую фешенебельного гостиничного номера. Видимо, в отеле «Штернбург» можно отдыхать не только в тюремных камерах…

Когда шаги стихли в отдалении, Шерман снова вышел в коридор. За поворотом он увидел сомкнутые створки дверей лифта.

Вызывая лифт, Шерман, разумеется, рисковал, но он шел на этот риск сознательно. Он понимал, что ни там, где расположены тюремные камеры, ни там, где оборудована видеостудия, ни в разрушенном юго-восточном крыле он, по всей вероятности, не сможет найти ничего информативно ценного для себя. Если что-нибудь в принципе возможно найти, так где-то здесь… Не отступать же на пороге. Что до опасности, то, во-первых, Шерман не без оснований рассчитывал на собственные силы, а во-вторых, безопаснее всего сидеть дома в кресле и потягивать вино…

Створки разомкнулись. На панели в пустой кабине были только три кнопки одна над другой, средняя приветливо светилась зеленым. Шерман вошел в лифт и надавил верхнюю. Он был весь как сжатая пружина: может быть, вот сейчас, через мгновение придется броситься в схватку.

Лифт полз наверх, что означало — к уровню моря. Ощутимо вздрогнув, он остановился, и створки с шипением разошлись.

Перед глазами Шермана простирался огромный зал с клепаными металлическими стенами. Под сводами гулко отозвался первый же шаг. В центре зала (да какой зал, Шерман внутри гигантской цистерны!) было устроено искусственное озеро метров сто в поперечнике, со стальными отвесными берегами, обнесенными сетчатым ограждением. Темное зеркало воды было неподвижным и непроницаемым.

Шерман обошел озеро вокруг. На другой стороне он наткнулся на приоткрытые воротца в сетке, откуда прямо в воду вел металлический трап. Дальше к стальным фермам были приварены какие-то прямоугольные штанги, они могли бы служить для швартовки… Если бы в искусственном озере было что пришвартовывать. Однако ничего такого; правда, по наклонным рельсам, уходящим от ворот под ребристую ржавую плиту, вполне можно было спустить на воду небольшую лодку или катер — вот только непонятно, с какой целью. Плыть здесь некуда, кроме как на сто метров вперед и назад. Но к швартовочным (то есть похожим на них) конструкциям были перекинуты двойные мостки…

Загудел мотор лифтового подъемника. Кто-то вызвал лифт, и, чего доброго, сейчас этот кто-то сюда прибудет! А спрятаться совершенно негде, разве что в воду прыгнуть. Шерман подбежал к плите, под которую ныряли рельсы, но поднять ее не удалось. А лифт уже возвращается!

В последний момент Шерман заметил скобы на стене, образующие подобие лестницы. Проворству, с каким он вскарабкался под потолок, позавидовала бы и белка. Лестница (ряд квадратных скоб) заканчивалась закрытым люком. Его нужно открыть, ведь и наверху Шерман отлично виден! Прекрасная статичная мишень — деваться отсюда некуда…

Шерман заработал отмычкой. Когда он распахнул люк и втиснулся в него, до его ушей донесся характерный звук расходящихся створок лифта… Но Шерман уже задвигал крышку люка за собой.

Тут было темно, и Шерман вновь включил свой фонарик. Он находился в узком прямом тоннеле, идущем в юго-восточном направлении под нисходящим углом в сорок пять градусов. Притормаживая на гладком полу, Шерман спустился до горизонтального отрезка тоннеля. В конце его была запертая дверь. Шерману так надоели все эти двери, что он глубоко вздохнул, вытаскивая отмычку.

Он стоял под открытым небом, и на него смотрели утренние звезды с блеклого предрассветного небосвода. Выбрался, подумал он, только вот куда… Вокруг него громоздились руины некогда могучих крепостных стен. И потолок здесь, наверное, был — лет двести назад. Это не двор, не изначально открытая площадка в крепости — вероятнее всего, какой-то разрушенный каземат. А если так (и учитывая направление тоннеля), Шерман сейчас в юго-восточном крыле, не тронутом усилиями реставраторов… Он взглянул на часы. Четыре утра — через час Ника будет ждать его у причала, если у нее все благополучно.

Шерман извлек из пояса микрофотоаппарат, забрался на стену и сделал сверху несколько снимков в инфракрасном диапазоне. Специальная пленка — проявленные снимки будут выглядеть так, словно он фотографировал при ярком дневном свете.

Перепрыгивая через большие обломки грубо обтесанных каменных блоков, Шерман устремился туда, где поблескивала полоска моря. Он знал, как будет переправляться, знал еще с тех пор, как впервые перелистал фотопроспект агентства «Эверест». Там на фотографиях, сделанных со стороны пролива, четко просматривался эллинг с моторными лодками. Впрочем, проспект не имел особого значения, и так было ясно, что сообщение с материком не может ограничиваться одним-единственным катером. Но проспект помог тем, что точно указал расположение эллинга.

Добравшись до берега, Шерман оглянулся на безмолвную крепость. Она казалась безжизненной — ни звука, ни огонька. Шерман сделал еще два снимка развалин с юго-востока и зашагал к эллингу по скользким береговым камням.

Он выбрал самую маленькую лодку. Запускать мотор было бы неосторожно… Шерман отомкнул замок, крепящий цепь, столкнул лодку в воду, запрыгнул в нее и установил весла в уключины.

Течение в проливе оказалось сильнее, чем он ожидал, и борьба с ним отнимала много сил. Медленно, совсем медленно приближался материковый берег, там горели огни поселка. Темная масса слева — это причал… Шерман высматривал фигурку Ники, но в сумраке раннего утра на таком расстоянии ничего разглядеть не мог.

Жесткие коварные волны швыряли лодку из стороны в сторону, угрожая перевернуть. Шерман понимал, что не стоит и пытаться пристать к самому причалу, как бы он ни старался, его снесет много левее. Ну и пусть сносит, лишь бы не опрокинуло… Теперь он запустил и слабосильный мотор, толку от которого было чуть.

Снесло на целый километр. Шерман энергично греб у берега, помогая мотору преодолевать прибой, отбрасывающий лодку назад. Он промок и продрог, и когда наконец покинул разбитую о скалы лодку, его вдобавок окатило ледяными прибойными волнами. Прихрамывая, Шерман направился к причалу. Отсюда он уже хорошо видел причальные сооружения и домик смотрителя, но Ники нигде не было. А пора бы… Сумела ли она, получилось ли у нее? Даже простая поломка машины могла…

— Джон! — Звонкий голос Ники перекрыл шум прибоя. Она бежала навстречу Шерману и, прежде чем он успел что-то сказать или хотя бы приветствовать ее жестом, бросилась в его объятия.

#### 32

27 мая 2001 года 5 часов утра


Ника спрятала машину в лесу, близ дороги, метрах в пятистах от окраины поселка. Она чуть не заблудилась, когда вела Шермана, однако все же нашла свои ориентиры. Отперев замок, она села за руль и распахнула для Шермана правую дверцу. Он повалился на сиденье; желтоватая потолочная лампочка светила доброжелательно и приветливо, как символ возвращения домой.

— Вы насквозь промокли, Джон. — Ника провела по рукаву его куртки ладонью. — Вас можно выжимать! Смотрите-ка, что я привезла!

Из сумки под правым сиденьем она достала стеклянную фляжку с коньяком, открутила пробку и сунула фляжку в руки Шерману. Он сделал пару больших глотков.

— Как удачно, Ника, что ты подумала об этом…

— Еще бы! Я очень предусмотрительна. А теперь отдайте коньяк… Давайте, что вы так вцепились? И быстро переодеваться! Теплая одежда на заднем сиденье.

— Теплая одежда? — поразился Шерман. — Вот это воистину предусмотрительность!

Он, перегнувшись, достал джинсы, водолазку, свитер и теплую куртку — все совершенно новенькое.

— Да не смотрите как на чудо, — поторопила Ника. — Переодевайтесь, а то простудитесь!

— Ника, где ты взяла все это?

— Ну, сначала я обшарила вашу квартиру, как заправский жулик, но ничего подходящего не нашла. Ваши костюмы для таких вылазок не годятся… Поэтому пошла и купила. По-моему, размеры как раз.

— А деньги ты где взяла?

— Домой к себе съездила, — беспечно ответила Ника, закуривая.

— Домой, — пробормотал Шерман, глядя на Нику как-то особенно, как еще никогда не смотрел. — Ты съездила домой…

— Да что в этом такого? Вы будете переодеваться или нет?

— Буду, — лаконично заявил Шерман. Думал он, разумеется, о Нике. О двадцативосьмилетней девушке, до того напуганной странными и страшными событиями, что однажды она даже не решилась войти без сопровождения в собственную квартиру, а потом боялась остаться одна в квартире Шермана. И вот эта девушка едет домой за деньгами, чтобы привезти ему теплую одежду. Она не говорит о том, как страшно ей было… А ей было страшно. Очень страшно.

— Спасибо, Ника. — Шерман застегнул куртку под горло. — Спасибо…

Ника с улыбкой прижалась к его плечу:

— Теперь поехали? — Она включила зажигание. — Вы поведете или лучше я?

— Конечно я. Ты так устала…

— А вы — нет?

— Я же суперагент, — засмеялся Шерман, обошел «Эскорт», открыл дверцу. Ника пересела на пассажирское место, не протестуя — она действительно устала. Стоит ли говорить, что ночью в машине она не спала…

Шерман выжимал из «Эскорта» если не все, на что тот был способен, то процентов девяносто пять. Ника беспокойно ерзала на сиденье, оглядывалась, поправляла без нужды зеркальце заднего обзора.

— Надеюсь, Джон, они за нами не погонятся? — Шутливый тон дался ей не без усилий.

— И я надеюсь. — Шерман принял предложенную интонацию, чем немного успокоил Нику. — Думаю, мой побег еще не обнаружен… А их должен сильно удивить первый побег в новейшей истории Штернбурга!

— Само собой… — Ника коротко рассмеялась. — Заплатить кучу денег, чтобы сесть в тюрьму и сразу сбежать… Но, Джон, вы нашли там что-нибудь?

— Как тебе сказать… И да, и нет. Поговорим об этом, когда приедем.

Ника перестала вертеться и уставилась на дорогу. Ее следующая фраза прозвучала как будто без всякой связи с предыдущим, а между тем связь тут была, и самая непосредственная.

— Я звонила в больницу… В ту, где Борис…

— Как он?

— Без изменений.

#### 33

Ника открыла дверь квартиры Шермана ключом, который он дал ей.

— Вы, конечно, проголодались, — сказала она.

— Ничуть. В Штернбурге отменно кормят… Здоровая пища.

— Завидую! Я проголодалась ужасно.

— Сейчас я что-нибудь…

— Ни за что!

— Тебе не понравилось, как я готовлю?

— Еще как понравилось… Но вам срочно нужна горячая ванна. А я пока пошурую в холодильнике.

Шерман не стал возражать и дисциплинированно отправился в ванную. Когда он вернулся в халате, Ника уплетала бутерброды с ветчиной и сыром, запивая их крепким чаем.

— Хотите чаю, Джон?

— Хочу.

— Так что же вы нашли в Штернбурге? — спросила Ника, наливая ему чай.

Шерман положил перед ней фотопроспект из агентства.

— Туристским аттракционом, — он пользовался авторучкой как указкой, — занято лишь юго-западное крыло, вот это. Внизу подземные лабиринты. Юго-восточное крыло разрушено, вот здесь я выбрался наружу… За ним, дальше на север, есть студия — тут на снимке этого крыла не видно, оно загорожено башенкой.

— Какая студия?

— Там они снимают порнофильмы, — усмехнулся Шерман, — не то с ведома участников действа, не то без ведома. Я едва все не испортил, хотел было броситься выручать девушку. К счастью, вовремя сориентировался — там все было добровольно и взаимно.

— Выручать? — Ника подняла взгляд. — Вам показалось, что…

— Ну да, что ее обижают.

— Джон, вы странный человек. Вокруг нас убийства, опасность грозит многим людям. И вы сами говорили, что эта группа натворит еще чего похуже, если уже не творит… А вы могли крупно влипнуть из-за девушки, которую, видите ли, обижают в порностудии! А обо мне вы подумали?

Выражение лица Шермана изменилось. Он смотрел на Нику с каким-то малопонятным удивлением, вряд ли относящимся к ее словам, и в то же время чуть виновато. Ника ощутила в нем некую трогательную растерянность, так не вязавшуюся со сложившимся представлением… Но она могла и ошибаться.

— Понимаешь ли, Ника, — медленно произнес он, — я не знаю, как ответить… Такое бывает, что проходишь мимо чего-то ради важного, главного или единственного. Но потом, когда достигаешь цели, это сидит в тебе. Допустим, ты предотвратил катастрофу космического корабля, спас экипаж, сотни пассажиров… А кто-то остался в шлюзе без кислорода, и ты знал об этом. Если бы ты бросился его спасать, потерял бы время. Могли погибнуть все, и он в том числе. Ты все рассчитал правильно, но тот — он остался в шлюзе. И это в тебе сидит.

Глаза Ники расширились.

— Но, Джон… Так ведь нельзя! Вот в вашем примере, случись такое еще раз, вы бы стали вытаскивать того, из шлюза?

— Не знаю. Скорее всего, нет.

— Если приходится выбирать между одним и многими…

— Ника, это не математическая схема, где одно действие обязательно приводит к одному результату, а другое — к другому. На самом деле никогда не знаешь наверняка. Хотя там я об этом не думал…

— Где, в студии?

— В какой студии? — Шерман будто очнулся. — Ах да, конечно. В студии.

Потянувшись за фаянсовым заварочным чайником, Ника так и не взяла его в руки, задержав взгляд на Шермане:

— А откуда такой пример, Джон? Почему космический корабль? Космических кораблей с сотнями пассажиров не бывает.

— Просто пример, — сказал Шерман с легкой досадой. — Из фантастического фильма… Вернемся к Штернбургу.

Авторучкой он обвел круг на фотографии:

— Самое интересное я обнаружил вот здесь, на северо-западе. Что-то вроде гигантской цистерны, там искусственное озеро. Если в Штернбурге есть что искать — а я думаю, да, — то именно здесь. К сожалению, я не сумел провести детальную разведку, но я намерен посетить Штернбург еще раз.

Ника вздрогнула:

— Когда?

— Послезавтра. Приготовления будут сложными, они займут целый день.

— Послезавтра… И во сколько мы отправляемся?

С усталой улыбкой Шерман покачал головой:

— Ника, ты со мной не пойдешь.

— Да нет, я как раз пойду с вами.

— Нет. — Шерман вздохнул. — Твоя поездка за мной на «Эскорте» тоже не была прогулкой в детском парке, но сейчас положение сильно осложнилось. Если мы копаем в нужном направлении, то смотри, что есть теперь у наших противников. Происшествие у дачи Щербакова — раз. Загадочный клиент, купивший тур и немедленно сбежавший, — два. Моя фальшивая анкета в агентстве — три. Ты считаешь, что они не насторожатся по-настоящему после всего этого?

— Ну и что? Вы же идете.

— Да, я иду. Но ты — нет.

Отодвинув зазвеневшую на блюдце чашку, Ника резко встала:

— Мистер Шерман, если нет никаких шансов вас уговорить…

— Что тогда?

— Тогда я ставлю ультиматум.

— О! Это любопытно.

— Смейтесь, смейтесь, будет еще смешнее. Прямо отсюда, сию минуту я еду в ФСБ. Там я рассказываю все от начала и до конца. О Кедрове, о списке и убийствах, о даче Щербакова, о вас, о вашей магнитоле-передатчике, о Штернбурге, о том, как вы там побывали и что нашли, и о том, что вы собираетесь вернуться туда снова. Все без утайки. Вот так-то, сэр.

Шерман в отчаянии всплеснул руками:

— Ника, ты не должна этого делать! Нельзя допустить, чтобы они вмешивались, никто не должен вмешиваться!

— А почему? — Ника прищурилась. — Почему это спецслужба моей страны не должна раскрывать преступления на российской территории? Пострадают интересы Великобритании? Да знаете, где я видела вашу Великобританию вместе с ее интересами?

— Ника, все обстоит совсем по-другому…

— Ах, по-другому? Уж не задирает ли нос британский суперагент? Не считает ли он, что ФСБ непременно потерпит фиаско там, где он, и только он один, добьется успеха?

Шерман закрыл глаза и оперся затылком о спинку кресла.

— Я боюсь прямо противоположного…

— Того, что успеха добьются фээсбэшники?

— Да. Того, что они сделают это, и сделают быстрее, профессиональнее, эффективнее, чем я. Или того, что ты попадешь на человека в ФСБ, работающего на наших противников. И в том, и в другом случае мои усилия пойдут насмарку, и земную цивилизацию придется сдавать в архив.

— Джон, я устала от ваших загадок!

— Я не могу выразиться яснее.

— А я не хочу играть по вашим правилам. Решайте — или вы берете меня с собой, или я иду в ФСБ.

Неожиданно по губам Шермана скользнула улыбка.

— Ты очень храбрая, Ника. Но скажи, почему ты так хочешь сунуться туда, где опаснее всего?

— Совсем наоборот, я трусиха. И если вам верить — а я вам почему-то верю, — то как раз безопаснее всего на нашей планете не отходить от вас ни на шаг.

Это заявление заставило Шермана расхохотаться.

— А почему бы и нет? Идея начинает мне нравиться.

— Надо думать. Когда нет выбора, очень разумно находить радость в том, что имеешь…

— У тебя есть навыки обращения с аквалангом?

— Гм… Я занималась карате, парашютным спортом… Наверное, с аквалангом как-нибудь управлюсь.

— Неплохая рекомендация. Там нет ничего сложного… А стрельба из пистолета?

— Ох! И это в программе?

— Надеюсь, что нет, но на всякий случай я тебе покажу. Но вот снаряжения теперь понадобится два комплекта, на это я не рассчитывал… Ладно, я и на один не рассчитывал, все равно с нуля начинать. Наши слабые места я обрисовал, теперь о наших преимуществах.

— У нас и преимущества есть?

— По большей части упования — на то хотя бы, что наши противники не сумеют установить точно, где я был и что видел, каким путем вышел к лодке… Не станут же они с лупой ползать на коленях и обследовать каждый сантиметр… Надеюсь! А может, я преувеличиваю и не очень-то они всполошились. Подумаешь, нервный турист сбежал…

— Не надо меня успокаивать, Джон, я от этого еще больше трясусь.

— Я себя успокаиваю… Я сделал фотографии, сейчас проявлю и напечатаю. По ним наметим путь.

— А как мы попадем на остров?

— Это потом. Я иду в кабинет заниматься фотографиями, Ника. Не входи пока, нужна темнота. Это всего минут на десять.

Шерман закрылся в кабинете. Ника слышала какое-то жужжание, звяканье склянок. Остро запахло химикалиями. Ника сама фотографировала, но такого запаха при обработке пленки не помнила.

Не через десять, а через двадцать минут из-под двери хлынул знакомый фиолетовый свет. «Фиолетовый, — припомнилось Нике из прочитанной когда-то перепечатки старинной книги, — рожден слиянием двух световых потоков — красного и голубого… Первый — огонь, карающий и очищающий, второй — небесная чистота и мудрость».

Она подошла к двери в кабинет и распахнула ее. На столе, среди разбросанных влажных фотоснимков, мерцал установленный в магнитоле таинственный кристалл. Шерман обернулся, и Ника попала в зону магического притяжения его глаз. Она забыла, зачем вошла в кабинет, и лишь через минуту задала вопрос, но не тем настойчивым тоном, каким собиралась:

— Кому вы отправляете свои сообщения, Джон?

— Я связался с друзьями, — без задержки ответил Шерман. — Они помогут нам со снаряжением.

— С вашими друзьями из английской разведки?

— Ника…

— Так почему бы им не помочь заодно и небольшим мобильным отрядом? Не очень-то по-дружески с их стороны оставлять вас одного.

— Я не один, — сказал Шерман с улыбкой.

— Ой, да ладно вам…

— Ника, все много сложнее, чем тебе кажется. И если ты думаешь, что о чем-то догадываешься, едва ли ты права.

— Вот и вышло так, что я работаю на английскую разведку, — прошептала Ника непослушными губами, — хотя вы и неправильно меня вербовали. Почему же вы не стараетесь исправить ошибку и пусть во вторую очередь, но сделать то, что должны были сделать в первую?

— Сделать что, Ника?

— Соблазнить меня…

Глаза ее сияли, тонули в фиолетовом пылающем море, сливались с холодным пламенем. «Я не знаю, кто он, — молнией пронеслась мысль, обжигающая и леденящая, как жидкий азот, — я пропадаю… Может быть, я не хочу знать. Хочу только верить».

#### 34

Самолет шел на снижение в разрывах темных облаков. Его раскачивало, как утлую лодчонку в объятиях шторма; ветер снаружи бесновался не на шутку. Вздыбленные волны далеко внизу, хорошо видные даже с двухкилометровой высоты, казались застывшими, будто взбаламученный океан расплавленного свинца был мгновенно заморожен по волшебству. Маленький остров, над которым кружил самолет, выглядел затерянным и зыбким, словно его спасала лишь неподвижность свинцовых волн.

За все время полета Илларионов и его спутники не обменялись и десятком сколько-нибудь значимых фраз, более весомых, чем «Удобно ли вам, профессор?» или «Пожалуйста, передайте пакетик кофе вон из того шкафчика». Включить компьютер, дабы при удаче узнать что-то из него, Илларионов не решился — неизвестно, как сочетался бы такой поступок с его ожидаемым поведением. В начале полета он задал, правда, вполне невинный, как ему казалось, вопрос.

— Что это за самолет, «Сессна»?

— Нет, «Сессна» для наших задач слабовата, — ответил Келин. — Это «Бич Джет 400А», мы купили его у компании «Бич Эйркрафт». Он довольно старый, ему восемь лет, но очень надежный. Мы его подлатали, модернизировали… Ведь у нас нелетная погода триста дней в году.

Уточнять, где это «у нас», Андрей Владимирович, понятно, не стал.

Сейчас, когда самолет нацеливался на полосу, сияющую рядами посадочных огней, Илларионов занервничал. Он не боялся, что самолет разобьется, просто не думал об этом, но уж очень безрассудной, просто безумной представилась ему вдруг затеянная авантюра. Что за остров посреди свинцового моря, кто и что там внизу? Еще вчера жизнь профессора, как говорят в механике, двигалась равномерно и прямолинейно. А теперь Санкт-Петербург, институт, коллеги, исследования остались где-то в другом, уже не слишком реальном мире, и как знать, не навсегда ли? С невеселой усмешкой профессор вспомнил словарное определение «авантюры» — «рискованное предприятие, обреченное на провал»… Мог ли он поступить иначе? Безусловно. Как? А не все ли теперь равно…

Посадку трудно было назвать мягкой. «Бич Джет» подпрыгнул, плюхнулся на полосу, покатился словно по ухабистой дороге. За иллюминатором профессор с удивлением увидел холмики снега, совсем близко от полосы. Среди них торчали какие-то будки вроде метеорологических. Дальше видна была большая радарная тарелка, замеченная Илларионовым еще с воздуха. В свое время он косвенным образом занимался радарными технологиями и знал, что модификация эта безнадежно устарела еще в 1990 годах. Но может быть, здесь радар используют не по прямому назначению, а в иных целях, для которых старая тарелка годится?

Содрогнувшись в последний раз, самолет остановился. Открыли дверь, спустили трап. Ледяной ветер ворвался в салон. Щурясь от злых порывов, пригоршнями швыряющих в лицо сухой колючий снег, профессор шагнул на верхнюю ступеньку трапа.

Самолет встречали двое — оба пожилые, оба в длинных плащах. Профессор мог легко признать в них если не коллег, то, несомненно, людей, занятых интеллектуальным трудом, но лично эти двое были незнакомы ему. Они заботливо помогли профессору сойти с трапа, сердечно пожали ему руку.

— Дорогой Андрей Владимирович! — произнес тот из двоих, что был старше, с открытой, искренней улыбкой. — Добро пожаловать домой… Как там град Петров, стоит еще?

Илларионов нашел в себе силы попасть в тон:

— Как Венеция, тонет полегоньку…

— Ничего, потонет, вытянем… А вы прекрасно выглядите. Как долетели?

— По меркам здешней погоды, превосходно.

— Проголодаться не успели?

— Успел.

— Тогда прошу, прошу… — Последовал широкий, шутливый приглашающий жест. — К вашему прибытию мы приготовили что-то наподобие торжественного обеда. Обещаю, что торжественности будет мало, а обеда — много.

Профессор вымученно засмеялся, надеясь, что его смех все же не очень выдает напряжение.

— Прошу, — повторил незнакомец и зашагал по вымощенной плитами дорожке, проложенной под углом к полосе.

Помешкав секунду, Илларионов пошел за ним. Второй встречавший остался возле самолета. О чем-то негромко переговариваясь с Келиным, он наблюдал, как открывают люк грузового отделения. В конце полосы показался красно-желтый пикап.

Илларионов и его спутник прошли через калитку в невысоком, почти символическом заборе и направились к группе приземистых кирпичных зданий без окон. Территория, которую они пересекали, была довольно захламленной. Там и здесь валялись связанные, заснеженные кипы пожелтевших бумаг, ржавые огнетушители, обломки металлических сварных рам. Спутник профессора перехватил его взгляд и пояснил со смущенным видом хозяина, в чьей квартире гость застал беспорядок:

— Давно бы убрать, да руки не доходят. Все эти нетленные ценности, вы понимаете, с тех пор, как мы устраивались тут заново. Кучи мусора пришлось выгрести! Вам известна теория о самовоспроизводстве мусора?

— Мог бы защитить по ней вторую диссертацию, — сказал Илларионов.

Они миновали стоянку с двумя полугусеничными тягачами и вошли в центральное здание с нанесенным у входа по трафарету обозначением «Корпус 1». В просторном, ярко освещенном холле было пустынно и почти так же холодно, как за его стенами. Пройдя вдоль длинного ряда лифтовых дверей, проводник Илларионова остановился у шестой по счету и нажал кнопку.

Дверь тут же открылась. На вмонтированной в стену лифта зеркальной пластине профессор увидел лишь две клавиши со стрелками вниз и вверх.

Когда дверь закрылась и начался стремительный спуск, профессор Илларионов ощутил что-то похожее на приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал раньше. Этот лифт, проваливающийся в шахту как в пропасть, уносил его все дальше от привычного мира. В скоростном падении была какая-то бесповоротность и безвозвратность, и сердце профессора заныло, ужаленное иглой тоски.

Добро пожаловать, дорогой профессор. Добро пожаловать домой.

#### 35

27 мая 2001 года

20 часов


Ника проснулась оттого, что Джона Шермана не было рядом. Не открывая глаз, она обшарила подушки, но уже знала, что его нет в постели, — и знала, что он где-то близко, что он не ушел.

Она открыла глаза. Это совсем не так просто, как может показаться. Иногда не хочется открывать глаза, проснувшись, а открываешь их с мысленной цитатой из Саши Черного: «Здравствуй, мой серенький день… Сколько осталось вас, мерзких? Все проживу…» Но иногда, открывая глаза, радостно и благодарно приветствуешь каждый световой лучик, каждую трещинку на потолке лишь за то, что они есть.

Ника блаженно потянулась. Истома во всем теле не отпускала ее, сладко ныло внизу живота. «Почему, — подумала она, — мне наплевать на угрозы и опасности, на всю эту собачью муру, вот сейчас, в этот момент? Потому что этот момент и есть абсолютная истина. Все философы ошибались. Через минуту, час, день все будет по-другому, а сейчас — так, и хоть трава не расти».

В комнату вошел взъерошенный Шерман. Он держал поднос, на котором стоял высокий стакан с апельсиновым соком и заманчиво светилась вазочка с клубникой. Свежая клубника?! Ну конечно, аромат свежей клубники ни с чем не спутаешь. Но где, когда он ее раздобыл? В холодильнике никакой клубники не было… А если бы и была, так мороженая — клубника не вызревает в холодильниках, как на грядках.

Присев на кровать возле Ники, Шерман сбалансировал поднос в шатком равновесии на ручке ближнего кресла. Потом он напоил Нику соком, не давая ей в руки стакан, и принялся кормить спелыми благоухающими ягодами.

— Зря переводишь клубнику, Джон. — Она жмурилась от удовольствия, капельки клубничного сока падали на ее левую грудь. — Зря! Ее можно использовать в эротических целях.

— Ее много, — утешил Нику Шерман. — Есть еще другие ягоды, такие, как они называются… В общем, очень эротические.

Приподнявшись на локте, Ника отобрала у Шермана вазочку.

— Джон, в моей биографии… Ну, когда я была молодая и глупая…

— Как удачно, что я это пропустил. Намного приятнее иметь дело со старой и умной.

— Обижусь!

— Шантаж — твой излюбленный метод.

— Ты будешь слушать или нет?!

— Внимательнейшим образом.

— Так вот, был такой эпизод в моей биографии. Я поступала на актерский…

— Да ну? — вежливо удивился Шерман.

— Ну да! — отрезала Ника. — И знаешь, что я читала на экзамене? Не какую-то занюханную «ворону где-то бог послал куда подальше». Я читала из манновского «Доктора Фаустуса». Письмо Леверкюна Кречмару, где он пишет о музыке. Вот, послушай. Наизусть уже не помню, но близко к тексту. О классической симфонии, вот: «Благозвучная мелодия приближается к высшей точке, которую на первый раз еще обходит; от нее уклоняется, приберегая ее для дальнейшего…» Так, потом там длинное описание, но вот дальше: «Возникает прелестное сочетание звуков в среднем регистре, оно возносится в волшебные выси, где царят скрипки и флейты… Сызнова звучит хорал… Мелодия благоговейно движется к высшей точке, от которой она так мудро уклонилась, дабы из груди вырвалось это «ах», дабы еще сильнее сделался наплыв чувств теперь, когда она уже уверенно устремилась вверх, мощно поддерживаемая гармоническими звуками басовой трубы, и, осиянная, достигла вершины». Ну как?

— Красиво.

— Меня не приняли.

— По-моему, просчитались.

— После экзамена председатель комиссии, известный наш режиссер сказал мне: «Ты читала так, словно это совсем не о музыке…» А вот я сейчас думаю: ведь и впрямь не о музыке!

— А о чем?

— Да о том, чем мы с тобой тут занимались. Разве нет?

Шерман серьезно кивнул. Ника заговорила снова:

— Знаешь, мне ведь поначалу было страшновато с тобой, Джон. Нет, не то… Вот хорошее слово — жутковато, как в колдовской сказке. Жутковато, а все равно идешь.

— Ты меня боялась?

— Нет, не тебя. Того, что за тобой… Ты мне представлялся… только не смейся… чуть ли не пришельцем каким-то.

— Ну а теперь? — улыбнулся Шерман. Ника рассмеялась, рассыпала смех серебряными колокольчиками:

— Теперь — нет! Пришельцы, наверно, много чего умеют, но вот в постели с земными женщинами — это вряд ли…

— Почему же?

— Как почему? Мы одни, они — другие…

— Ника! — Шерман перешел на профессорский тон, и лишь по лукавинке в его голосе можно было понять, что он забавляется. — Существует множество теорий об устройстве Вселенной и жизни в ней. По одной из теорий на все планеты, по крайней мере в этой Галактике, жизнь занесена из единого источника. Так что в данной Галактике или хотя бы в ее ближайшей части — ну, скажем, тысяча световых лет — биология мужчин и женщин должна быть одинаковой, правильно?

— Джон, ты меня с толку сбиваешь, — капризно сказала Ника.

— По другой теории, время обратимо и пришельцы могут появиться не только из пространства, но и из времени. Третья теория утверждает, что планета Земля имеет несимметричных двойников, как бы отражения в сложно искривленном шестимерном пространственном зеркале. Согласно четвертой, существуют параллельные, или когерентные, миры, находящиеся в коррелятивной зависимости. Есть еще с десяток теорий, и возможно, что все верны, что все это существует вместе. И тогда мужчине и женщине из разных миров нетрудно понять друг друга…

— Унмеглихь1… Джон, ты непостижимый человек. Что ты всем этим хочешь сказать?

1 Невозможно (нем)

— То, что не надо бояться Вселенной. Она велика и прекрасна, она и ужасна, но разве не такова и Земля? Однажды Юлий Цезарь сказал Клеопатре: «Там, как и везде… Главное — не бояться». Правда, он имел в виду загробный мир, но вопрос о загробном мире как-то до сих пор не очень ясен. Почему бы не отнести эти слова к реальным мирам вокруг?

Отбросив одеяло величественным жестом, Ника встала:

— Джон, вот я стою перед тобой. Я живая и близкая. Вот моя грудь — видишь, как набухли сосочки? Вот мои бедра, между ними — влажное пламя, сок желания. Чего я могу бояться? Давай оставим Вселенную и Землю в покое, я ничего не хочу знать. Может быть, завтра это убьет меня, но сегодня я здесь.

Шерман молча привлек ее к себе.

#### 36

29 мая 2001 года

3 часа утра


Давящая громада острова Крозен то надвигалась из мглы, облитая лунным потоком, то пропадала, когда быстрые облака ненадолго скрывали луну. Четырехметровый катер с мощным малошумным двигателем «Фриуил» покачивался у материкового берега — хищник, притаившийся в темноте. Ника вздохнула с облегчением, лишь когда Шерман натянул над кокпитом (открытой каюткой для рулевого и пассажиров) светонепроницаемый тент на раме из алюминиевых трубок. Темный замок Штернбург на острове производил на нее более гнетущее впечатление, чем она могла себе признаться. Но когда Шерман закрыл ветровое стекло глухим пластмассовым экраном, чтобы свет в кокпите не был виден снаружи, и зажег лампы над приборной панелью, Нике снова стало не по себе. В плеске волн ей мнилось приближение чужой лодки… К рыбачьему поселку Перст Шерман и Ника подъехали на «хонде» — она была синей, а значит, не столь заметной, как желтый «Эскорт». Катер ждал их у дощатого настила на сваях импровизированного причала. Ника не спрашивала Шермана, где он провел вчерашний день, откуда катер и кто соорудил причал. Она знала, что ответа ей не получить, а если бы и получила, какой ей прок от того? Происходит то, что происходит, — они сидят в кокпите, и Шерман проводит инструктаж.

— Перед тобой утепленные гидрокостюмы «Пингвин», в них можно работать под водой при температуре от четырех градусов — правда, при четырех недолго, но у нас будет температура повыше. Вот акваланги «Меркюри», запас воздуха в баллонах на час. Когда будем одеваться, я покажу тебе, как обращаться с аквалангом. Это очень просто. Вот сильные подводные фонари, пристегиваются к запястью, и ножи…

— А ножи зачем?

— Ножи обязательны. А если запутаешься в чем-нибудь под водой? Нож будет у тебя на поясе, вот здесь, он вынимается так. — Шерман показал. — Теперь еще одна интересная игрушка…

Шерман достал из рундука пистолет. Ника ойкнула и прикрыла рот рукой.

— Пистолет «Сан Кинг М-100», — сказал Шерман, — модель создана на базе мощного пистолета «Беретта М-92» военного образца. Главное отличие «Сан Кинга» от базовой модели в том, что предусмотрено крепление глушителя. Вот, я устанавливаю глушитель… Калибр девять миллиметров. Сцепленный затвор, самовзводный ударно-спусковой механизм.

— А что это значит? — жалобно спросила Ника, не отводя глаз от оружия.

— Это значит, что тебе не нужно никаких дополнительных манипуляций, чтобы стрелять, только дави на спусковой крючок. Сколько раз нажмешь, столько раз и выстрелишь. Имей в виду, одно нажатие — один выстрел, очередями он не стреляет, понятно?

— Да, — прошептала Ника.

— Хорошо. В магазине пятнадцать патронов в два ряда, следовательно, ты можешь в идеале ухлопать пятнадцать противников, если не забудешь снять с предохранителя. Вот он, слева. Так закрыто, так открыто. Запомнила?

— Запомнила. А это что за кнопочка? — Ника осторожно коснулась нижней части рукоятки.

— Эту кнопочку не нажимай. Защелка магазина. Нажмешь ее, магазин выскочит, и ты останешься без патронов. Она тебе не понадобится, потому что запасных магазинов нет и перезарядить пистолет нельзя.

— Он стреляет и под водой?

— Не вздумай! Конечно, нет. Мы положим пистолеты — у меня такой же — вот в эти водозащитные пластиковые сумки и прицепим их к поясам гидрокостюмов. Смотри, как открывается сумка. Вот так…

Ника взяла пистолет из руки Шермана.

— Тяжелый…

— Это серьезное оружие. Когда будешь стрелять, особенно несколько раз подряд, старайся не прикасаться к глушителю. Он сильно раскаляется.

— Когда буду стрелять, — повторила Ника, как заклинание. — Неужели мне придется стрелять, Джон?

— Лучше бы без стрельбы, — вздохнул Шерман.

— А если я увижу кого-нибудь, что делать? Сразу стрелять?

— Ишь, какая ты кровожадная… Держись поближе ко мне и выполняй команды.

— Только выполнять команды, и все?

— Хорошо бы, если бы все… Ника, я ведь не знаю, как там повернется. Может быть, тебе придется действовать самой, по обстановке. Не теряйся. Если ты в реальной опасности, помни три вещи. Первая. Сначала стреляй, потом задавай вопросы. Вторая. Не бойся противника, он сам тебя боится. Третья. Для красоты не геройствуй, ты не в театре. Лучше быть живой дворнягой, чем мертвым львом.

— Львицей, — поправила Ника.

— Что? А, да, львицей… Ты усвоила правила?

— Поцелуй меня.

— И помни еще одну вещь, Ника…

— Поцелуй меня!

Шерман наклонился к ней. Она не стала ждать, обхватила его руками за шею, целовала долго, нежно, грустно.

— Ника, запомни еще одну вещь, — сказал Шерман сразу, как только она оторвалась от его губ. — Если тебе покажется, что ты можешь выручить меня, подвергнув себя опасности, не делай этого. Ты должна выжить. Я не хочу, чтобы ты осталась там… В шлюзе, где нет кислорода. Ты поняла?

— Да.

— Выполнишь?

— Нет.

Минута, когда Шерман не говорил ничего, тянулась бесконечно, минута осязаемого времени, а потом он сказал:

— Давай одеваться.

#### 37

Шерман помогал Нике облачиться в гидрокостюм, что было не так просто сделать в тесном кокпите при ощутимой бортовой качке.

— Тебе удобно? Застегни этот замок… И вот этот… От ласт пришлось отказаться, и мы не сможем быстро перемещаться в воде. Но нам не только в воде действовать, а с ластами много возни и лишний груз.

Затем Шерман провел небольшую тренировку с аквалангом; Ника без труда воспроизвела несложные приемы, и по меньшей мере за техническую часть он мог быть спокоен.

Завершив собственную экипировку и последнюю проверку снаряжения, Шерман погасил лампы в кокпите и снял маскировочный экран с ветрового стекла. Тихо заурчал мотор. «Фриуил» позволял катеру развить высокую скорость, почти не производя шума.

Было темно, однако Шерман вел катер уверенно. Нике оставалось удивляться, как он ориентируется — он сверялся с какими-то приборами, но этого мало, надо и самому что-то видеть! Постепенно, впрочем, и ее глаза привыкали к темноте, периодически теснимой бледно-призрачным лунным светом. Она различала изогнутый мыс острова Крозен, эллинг и лодки. Катер скользил дальше, на малом ходу он развернулся и устремился в бухту, прикрытую скалами с трех сторон. На сделанных Шерманом фотографиях было хорошо видно, что она удобна для скрытной высадки. Ника спросила его тогда:

— А разве не логично для них заткнуть вот как раз такие дыры после твоего бегства? Шерман только плечами пожал:

— Всего не предусмотришь. Я рассчитываю на то, что они не ожидают моего возвращения.

Если они и ожидали, то не здесь. Шерман пришвартовал катер, пользуясь валунами, как кнехтами, выпрыгнул на берег, помог выбраться Нике.

В густой тени скалы они попали в полную тьму — двое в облегающих черных гидрокостюмах, с аквалангами за плечами, похожие (если бы нашелся наблюдатель, видящий во мраке как кошка и склонный к фантастическим сравнениям) на обитателей потустороннего царства.

— Придется включить фонарь, — сказал Шерман. — Это допустимый риск, иначе ноги переломаем.

— Допустимый риск — так говорят в Англии? В России это называется «авось».

Вспыхнул узкий белый луч. Отражатель фонаря был устроен так, что свет почти не рассеивался. Ника шла чуть позади Шермана, стараясь ступать аккуратно по его следам. Они перелезли через три рассыпающиеся каменные стены, когда-то бывшие стенами крытых помещений, и оказались у люка. Пока Шерман со всеми предосторожностями открывал люк, Ника светила ему.

Втиснуться в тесный лаз с аквалангами и продвигаться дальше в уходящем круто вверх тоннеле было непросто, и это был самый опасный участок пути. Если бы их заперли здесь, не осталось бы ни единого шанса выбраться — только дожидаться, пока их вытащат, с легко предсказуемыми последствиями. Но сработало ли русское «авось» или английская взвешенность риска, но тоннель они преодолели. Второй люк открылся высоко над залом с искусственным озером.

Внизу слышались голоса — не менее чем трех человек. Звук гулко метался в стальной цистерне, и слов разобрать было нельзя, но вскоре дважды прошипели дверцы лифта. Голоса смолкли, но свободен ли путь, все ли покинули зал? Может быть, один или двое все еще там.

Шерман попытался воспользоваться зеркальцем, но это ничего не дало, сектор обзора был очень мал. Тогда ему пришлось пренебречь некоторыми предосторожностями и высунуться.

— Никого нет, — шепнул он Нике через полминуты. — Быстро вниз!

Они спустились по приваренным к стене скобам и подошли к искусственному озеру там, где в воду вела лесенка-трап.

— Ты готова? — тихо спросил Шерман. Ника кивнула.

— Тогда, — проговорил он, придирчиво осматривая ее акваланг, — вспоминай все, чему я тебя учил, и не медли. Вперед!

Он опустил маску, и Ника последовала его примеру. По трапу она двинулась первой.

Вода была чистой и прозрачной, видимость — неплохой, лучи фонарей доставали метра на три. В самом озере смотреть было не на что, кроме клепаных стен, но впереди зияло жерло подводного тоннеля метров шести в диаметре.

Протяженность этого совершенно пустого тоннеля составляла, по весьма приблизительной прикидке Ники, около пятисот метров. Он закончился внезапно, оборвавшись в море.

Рельеф дна здесь был суровым и аскетичным, ничто не напоминало о красотах Большого Барьерного Рифа. Ни растительности, ни рыб, ни других морских жителей. Сплошные скалы, остовы каких-то механизмов, брошенных, видимо, после прокладки тоннеля. «И это все? — разочарованно подумала Ника. — Стоило рисковать, чтобы посмотреть на эти обломки? А ведь еще возвращаться…»

Но кроме света их фонарей был и другой свет, за скалой, выделявший ее ровным желтоватым ореолом. Шерман подтолкнул Нику, и они обогнули скалу.

Здесь они могли погасить фонари — света хватало. Ника ахнула бы, не будь она в акваланге под водой. Дальше и ниже, в подводной долине, сияло огнями нечто, сразу будившее в памяти модные когда-то публикации о летающих тарелках.

Двадцатиметровый диск покоился на трех опорах. По окружности протягивалась цепь овальных иллюминаторов, некоторые ярко светились. На том краю диска, что был ориентирован в открытое море, серебристые крылья разлетались дугой над громадными кожухами — что там, если не двигатели? Под панцирем каждого из двух горбов-кожухов мог бы спрятаться трехэтажный дом. Всю конструкцию заливали светом прожекторы, установленные вокруг и сверху. Ника обратила внимание на отсутствие выбросов воздушных пузырей.

Прикоснувшись к руке Ники, Шерман указал на диск. Ясно, надо торопиться, учитывая ограниченный запас воздуха в аквалангах.

Вблизи тарелка выглядела еще громаднее. И если под крыльями на краю все же двигатели, они закрыты створками наподобие стальных ворот… Такие огромные двигатели? Это же не «Титаник». Более вероятно — ангары для небольших подводных лодок.

На выпуклом днище возле одной из опор высотой примерно в рост человека находился круглый люк. Шерман сдвинул рукоятку справа, и люк плавно отворился. За ним открылся короткий тамбур с таким же люком напротив. Шерман поддержал Нику, забрался в тамбур сам, другой рукояткой закрыл наружный люк. Минуту или две он разбирался в панели управления на стене, потом что-то переключил, и мощные насосы быстро откачали воду из шлюза. Шерман поднял маску на лоб, вытащил загубник, так же поступила и Ника. Теперь они могли разговаривать, и Ника не замедлила этим воспользоваться:

— Где мы? Что это за штука? Ты знал или догадывался, что тут есть такое?

— Отвечать по порядку? — спокойно и чуть иронично отозвался Шерман. — Пожалуйста. На первый вопрос — мы в шлюзовой камере. На второй — не знаю. На третий — не догадывался, но ведь мы хотели что-то найти… Вот и нашли.

— И что дальше?

— Попробуем открыть внутренний люк.

Это удалось без труда — люк не был заперт, он открывался простым поворотом рукоятки. Ника и Шерман очутились в кольцевом коридоре, освещенном люминесцентными лампами. Нике вспомнилась космическая станция из фильма «Солярис», очень похоже.

Шерман достал пистолет. Ника поколебалась и тоже вынула оружие из водозащитной сумки. Шерман как будто хотел воспротивиться этому, но передумал и промолчал.

Вдоль стен коридора лежали пластиковые мешки. Шерман вспорол один из них ножом, попробовал на вкус просыпавшийся белый порошок.

— Героин, — сказал он.

— Ой, точно? — Ника взглянула на мешок со страхом. — Если мы угодили на склад наркомафии, плохи наши дела.

— Должно быть, героин, — сказал Шерман уже не так уверенно, может быть, чтобы не пугать Нику. — Хлор гидрат диацетилморфин… Нас учили различать на вид и вкус кое-какие наркотики, но это было давно.

— Ладно, так или иначе…

Они шли по коридору, останавливаясь у каждой двери. Везде было тихо, и все двери были закрыты. Шерман не предпринимал попыток их открыть.

За пятой дверью они услышали голоса — два голоса, мужской и женский. Женщина что-то спросила, мужчина односложно ответил. Дверь приглушала звуки, но у Ники создалось впечатление, что люди за дверью говорят не на русском языке.

### Часть вторая. ВЕНСКИЙ ВАЛЬС

#### 1

Австрия, Вена

5 января 2001 года

— Хватит, — буркнул Шерман и пинком распахнул дверь. Ника ворвалась в комнату вслед за ним.

Двое за низким круглым столом воззрились на Нику и Шермана в полнейшем ошеломлении. У мужчины отвисла челюсть, а женщина, как показалось Нике, смотрела на вооруженных нежданных гостей с какой-то затаенной надеждой.

— Здравствуйте, — сказал Шерман по-русски.

Настоящие метели обычно начинаются в Вене в феврале, а январь — месяц спокойный. Сегодня воздух был таким хрустально-прозрачным, а солнце — таким ласковым (вдобавок при полном отсутствии ветра), что Рольф Pay не смог противиться искушению пешком прогуляться по улице Ринг. Времени у него хватало, в банк нужно подойти только к двенадцати.

Улыбаясь чему-то своему, Pay шагал мимо Бургстеатра, ратуши и Штаатс-Опер. Легким кивком он приветствовал золотой шар над зданием Сецессиона, носящий среди горожан малопочтительное прозвище «кочан капусты». Дворец Шенбрунн, всегда представлявшийся Рольфу Pay дорогой детской игрушкой, сегодня сиял особенной прохладной новизной.

Настроение провоцировало Рольфа Pay на кружку оттакрингского пива, но его ждали в банке, и пиво исключалось. Он зашел в уютную кондитерскую, где помимо апфельштруделей и пирожных в виде головы Вольфганга Амадея Моцарта предлагалось множество сортов кофе, от меланжа до эспрессо. Pay заказал чашечку кофе, потягивал его неспешно, глядя на улицу и лениво перелистывая журнал. Какая-то молодая женщина со шпицем на поводке засмотрелась на Pay. Шпиц нетерпеливо тявкнул; Pay благосклонно улыбнулся ему и хозяйке. Он привык к женским взглядам. Высокий, широкоплечий, синеглазый и белокурый, всегда одетый с продуманно небрежной элегантностью (он предпочитал светлые тона), Рольф Pay являл собой образец современного нордического викинга-джентльмена, каким бы противоречивым ни казалось подобное сочетание. Естественно, при такой внешности у него находились недоброжелатели, за глаза презрительно именовавшие его красавчиком и плейбоем. Pay и не думал отбиваться от заочных нападок и пытаться поменять чье-то мнение о себе. Ему было выгодно все, что отвлекало как друзей, так и врагов от его истинной сущности.

Сорокачетырехлетний Рольф Pay, блестящий выпускник военной академии, в не столь далеком прошлом сочетал успешную карьеру в министерстве обороны с углубленными штудиями юридических наук. В 1995 году полковник, доктор юриспруденции Pay был приглашен на перспективную должность в министерство иностранных дел и принял это приглашение. Вот тут и начались неприятности, в которых был отчасти виноват он сам. Но как он мог предвидеть?! Начало сулило безоблачное будущее, и на первых порах ожидания оправдывались, да еще как.

Pay не проработал в новом качестве и полугода, когда однажды его вежливо попросили зайти в один высокий, очень высокий кабинет. По окончании беседы в этом кабинете он испытал смешанное чувство восторга и почти суеверного страха.

Речь шла о создании новой спецслужбы, так называемого «подразделения Литтфасшелле». Это совершенно секретное подразделение создавалось почему-то при министерстве иностранных дел, хотя его функции касались в основном дел внутренних. Впрочем, в мире секретных инициатив всегда так: политики думают, что хитро обманывают профессионалов, а на самом деле обманывают лишь самих себя… Но это к слову.

Официально в функции «Литтфасшелле» входила координация деятельности австрийских спецслужб и предотвращение злоупотреблений, неофициально — тотальный надзор. «Подразделение Литтфасшелле» задумывалось как «спецслужба над спецслужбами», и Pay не мог не оценить таящихся здесь огромных возможностей. Ему предложили возглавить ключевой «отдел Д — стратегическая информация», а во главе всего подразделения встал, на беду Рольфа Pay и многих других, опытнейший лис Дитер Марингер. Про Марингера говорили, что он родился в коридорах власти. Врожденная или приобретенная (какая разница!) склонность новоиспеченного директора к интриге сыграла в судьбе «Литтфасшелле» трагическую роль.

Марингер понял свою задачу слишком буквально — конечно, не от избытка простодушия, а потому что так и хотел ее понять. Тотальный надзор обернулся тотальным рентгеновским просвечиванием и разведывательных операций за рубежом, и контрразведывательных в самой Австрии. Но это было бы полбеды, если бы «подразделение Литтфасшелле» директора Марингера (при живейшем участии Рольфа Pay, опьяненного перспективами тайной власти) не запускало лапу в секреты, уж совсем никак его не касавшиеся, — правительственные, банковские, военные. Сотрудники «отдела Д» эффективно шпионили и за деятельностью коллег из других стран, в том числе американцев. Вместо того чтобы стать спецслужбой над спецслужбами, «подразделение Литтфасшелле» постепенно превращалось в тайное правительство — во всяком случае, таковы были амбиции директора. Громадная база данных «Литтфасшелле» по сути стала бомбой замедленного действия, которая в конце концов и взорвалась.

Последовал ряд скандалов и громких отставок. «Подразделение Литтфасшелле» было срочно расформировано. В обмен на собственную безопасность экс-директору Марингеру пришлось гарантировать безопасность некоторых влиятельных персон, а сделать это он мог лишь одним способом.

В течение зимы 1998 и весны 1999 года при загадочных обстоятельствах погибали самые осведомленные из сотрудников «Литтфасшелле». Рольф Pay отлично понимал, что если его очередь еще не пришла, то ждать предстоит недолго. И он принял меры — то же обладание обширной информацией, которое могло его погубить, призвано было теперь его спасти.

Он явился к Марингеру домой и положил на стол экс-директора копии документов.

— Оригиналы в банковских сейфах, — сказал он. — Если со мной что-нибудь случится, они будут опубликованы, и тогда я не завидую вам и этой стране. Вам известно, что я не слишком наивен, Дитер. Я знаю, что по вашему приказу меня могут похитить, накачать наркотиками… Так вот, я позаботился и об этом. Инструкции для банков составлены таким образом, что их не могу изменить даже я, это оговорено. Поверьте доктору юриспруденции, Дитер, и молитесь за меня. Попади я, к примеру, в действительно случайную автомобильную катастрофу, вам конец — вам и всем тем, о ком здесь упоминается.

Pay ничего не добавил, а Марингер ничего не ответил. Они оба знали, что Рольф Pay выиграл жизнь.

На государственные должности Pay больше не мог рассчитывать. Он стал независимым адвокатом и консультантом нескольких банков и крупных компаний. К его чести надо заметить, что он никогда не использовал в интересах своих клиентов информацию, накопленную в эпоху «Литтфасшелле»… Впрочем, к чести ли? Информация эта была настолько взрывоопасной, что тогда за жизнь Pay не поручился бы даже Марингер.

Зато Рольф Pay пользовался, и широко, старыми связями. Кто-то был обязан ему, кто-то его боялся (порой без оснований, но лучше поосторожнее с этим Pay), кто-то приписывал ему закулисное могущество. Были у него и друзья, готовые оказывать необременительные услуги из личного расположения. Как ни странно, такое тоже встречается в кругах высокой и низкой политики.

Жизнь Рольфа Pay нельзя было назвать многотрудной, и она его не устраивала. Спикировать с небес, уцелеть благодаря собственной изворотливости… и консультировать бизнесменов, уткнув нос в скучные параграфы! Pay поставил не на ту лошадь. Вот если бы он изначально вел игру не вместе с Марингером, а против него, мог бы, пожалуй, сохранить и возглавить «Литтфасшелле», а там… Что теперь вздыхать.

Pay допил кофе, посмотрел на часы и отправился в банк.

#### 2

В хранилище банка Рольфа Pay ждали заместитель управляющего Кесслер, адвокат Герике из конторы «Герике, Шлоссер и Темпл» и двое свидетелей, образцовых граждан Австрийской Республики. Pay (в сопровождении охранника) вошел со скучающим видом, долженствующим означать что-то вроде «все это замечательно, но давайте покончим с этим поскорее». После взаимных любезных приветствий и представлений Герике раскрыл папку:

— Во исполнение завещания Эберхарда фон Шванебаха, данного в Вене 16 декабря 1952 года… — Он посмотрел на Pay поверх очков и продолжил: — Согласно завещанию Эберхарда фон Шванебаха, умершего в 1953 году, содержимое его личного сейфа, как то: письмо в запечатанном конверте и пять дневниковых тетрадей, переходит к тому из его родственников или потомков его родственников, чье местонахождение удастся установить к январю две тысячи первого года. В случае, если таких лиц оказалось бы несколько, содержимое сейфа было завещано старшему. Есть и другие условия, не оглашаемые согласно воле завещателя. Как выяснилось, господин Pay — единственный претендент.

— Родство очень дальнее, — сказал Pay.

— В случае же, если бы отвечающих всем условиям претендентов вовсе не обнаружилось, — Герике пропустил слова Pay мимо ушей, — мы были обязаны вскрыть сейф, уничтожить письмо и передать дневники в редакцию любой крупной газеты оговоренного направления. К счастью, господин Pay может вступить в права наследства. Господин Pay, сейчас в присутствии двух свидетелей будет произведено вскрытие личного сейфа Эберхарда фон Шванебаха.

Процедура была краткой, но не лишенной ритуальной торжественности — только не для Pay, который откровенно скучал. Заместитель управляющего вложил свой ключ в правую скважину, Герике — в левую.

Дверца приоткрылась с масляным двойным щелчком, Рольфу Pay вручили письмо в ненадписанном конверте и тетради, бережно обернутые в плотную коричневую бумагу. Он положил то и другое в кейс.

— Господин Майер, госпожа Виклицки, — обратился Герике к свидетелям, — поставьте, пожалуйста, здесь ваши подписи. А вы — здесь, господин Pay. Благодарю вас.

Pay вышел из банка, вспоминая недолгую предысторию сегодняшнего события. Когда перед Рождеством ему позвонили от «Герике, Шлоссера и Темпла» и сообщили о наследстве дальнего родственника, он надеялся на что-то более весомое. Позже было уточнено, что в сейфе лишь письмо и дневники — и вот они у него. Сомнительно, чтобы там содержались сведения о нацистском золоте и пароли счетов… Разумеется, ничего столь романтического там быть не может, но сегодня все равно свободный вечер, почему бы не провести его за чтением?

Домой Pay приехал на такси, включил симфонию Моцарта «Юпитер» и распечатал конверт.

#### 3

«Тому, кто читает эти строки в 2001 году… Какое странное ощущение — писать для будущего! Писатель может представить себе абстрактного читателя, открывшего его книгу через пятьдесят, сто, двести лет; я же пишу конкретному (пусть и незнакомому) человеку и конкретному времени».

Так начиналось письмо. Рольф Pay закурил, поудобнее устроился в кресле, убавил громкость музыки и принялся читать дальше.

«Почему я выбрал именно 2001 год? Не только потому, что цифра начала нового века и тысячелетия гипнотизирует футуристическим сиянием. Но потому главным образом, что до того времени большинство людей, о которых идет речь в моих дневниках, а может быть, и все эти люди не доживут. Сейчас еще, узнав о существовании дневников, слишком многие отдали бы слишком многое, чтобы дневники эти исчезли навсегда, а я не могу допустить такого исхода. Других же людей, не считая их виновными, я хочу уберечь если не от обвинений, то от любопытства публики и осуждения общественным мнением. Но в 2001 году я обязан поднять занавес молчания, прячущий от мира правду о программе «Левензанн».

Тот факт, что вопреки первоначальному намерению я не уничтожил первые дневники даже во время войны, не должен служить основанием для причисления меня к тайным оппозиционерам нацистскому режиму. Я старался быть хорошим солдатом Германии, переоценка произошла позже. Лучшим доказательством того, что я не хочу лицемерить, явится само содержание дневников. Я не вырвал ни одной странички, не вымарал ни единого слова.

Пожалуй, в моем завещании хватило бы и одного пункта — о передаче дневников газете, — и этот пункт там есть, но лишь на случай крайний. Я не знаю, какими будут газеты или заменившие их средства в 2001 году, какими мотивами будут руководствоваться. Ведь изменится не только технология и политическая ситуация, изменится сама психология людей. Поэтому я завещал дневники в первую очередь человеку, связанному со мной узами родства, хотя близких родственников у меня нет. Надежда моя в том, что если не голос крови, то чувство моральной сопричастности поможет вам, мой наследник, отнестись к дневникам серьезно и добиться их опубликования, сколь неблагоприятной ни была бы сложившаяся конъюнктура.

Теперь приступаю к главному. Почему я считаю, что людям необходимо прочесть мои дневники? Проще всего было бы сказать — читайте и поймете. Но памятуя о том, что я говорю не с современником, а с человеком другой эпохи, хочу прояснить некоторые важные моменты.

Вопрос об ответственности ученого лежит в основе. В любые времена наука не очень-то им задавалась, а звучит он так: «Нужно ли данное открытие человечеству, сумеет ли оно, человечество, справиться с ним?» Мы, ученые, всегда отвечали на два других вопроса: «Возможно ли такое-то в принципе? Если да, как это сделать?» Прочее мы оставляли политикам, подобно дисциплинированному ребенку, нашедшему где-то колбу с гремучей ртутью. Он несет ее отцу, полагая, что «папа лучше знает», и не отвечает за то, как папа воспользуется его находкой. Эйнштейн и компания подарили Трумэну атомную бомбу, и два японских города превратились в радиоактивную пыль. Ракеты фон Брауна могут доставить такие бомбы в любую точку земного шара…

Надо взглянуть правде в лицо и признать, что теперь и в дальнейшем не политики, а мы, ученые, ответственны за выживание человечества. У политиков есть лишь то, что мы им даем, и ничего больше. Мне могут возразить: есть объективные законы развития науки, прогресс не остановить. Это так и не так. Никто всерьез не ратует за остановку прогресса, и я, как ученый, меньше всего. Однако есть опасные, очень опасные игрушки, есть сильные искушения! Они в руках не каких-то абстрактных сил науки, а вполне конкретных немногих ученых. И они — мы — эти немногие, несем всю полноту ответственности. Не ссылаясь на объективные законы, мы можем, мы обязаны остановиться перед опасной дверью.

Я привел в пример атомную бомбу, ее ужасы наглядны. Но мы не имеем права игнорировать угрозы, таящиеся в менее громких исследованиях, да еще таких, что на первый взгляд сулят выгоды. Здесь мы обязаны быть дальновидными и решать сами, стоит ли вручать политикам новые игрушки в наивной надежде, что «папа лучше знает», как обратить их во благо.

Мое письмо может вызвать разочарование. В самом деле, что это — душевные излияния раскаявшегося нацистского физика? Или общие рассуждения об ответственности ученого, каких в последнее время не публикует только ленивый?

Здесь пора возвратиться к дневникам. В них нет общих рассуждений (почти нет, да эти места при публикации можно и опустить). Там подробно показано, как я, Эберхард фон Шванебах, открыл запретную дверь и едва не поставил человечество на грань катастрофы. Показано и то, как я сумел преодолеть любопытство ученого (в данном случае — преступное любопытство!), преодолеть сильнейшее из всех искушений — искушение познанием, и нашел в себе силы прекратить работы, а также принять меры к тому, чтобы они никем не были возобновлены впоследствии. То, что сделал я, под силу и другим. Мой пример лучше прекраснодушных заклинаний — он реален.

Искушение пришло извне. То, что дало толчок и материальную базу моим исследованиям, не принадлежало Земле, и оно не существует более здесь. Но то, что случилось однажды, может повториться, с небес может снова низринуться посланец Зла. Если это произойдет, мои дневники послужат предостережением. Они предостерегут ученых, и только их — этого достаточно, ибо никто другой не способен проникнуть в тайну.

Конечно, то, что я называю «событием А» в моих дневниках, может произойти и задолго до 2001 года — в любой день, в любую минуту (а может и не произойти никогда). Но по указанным выше причинам дневники не могли быть опубликованы раньше — и вдобавок я не слишком обольщаюсь на свой счет. Я не Зигфрид, и мои дневники — не пылающий меч, способный одним взмахом остановить вторжение. Я не рвусь в спасители человечества и не думаю, что такая миссия кому-то по плечу, но я обязан сделать свою скромную попытку. Проще отказаться от исследований самому, чем убедить кого-то поступить так же, — я помню споры с моими коллегами и ассистентами! Я обыкновенный человек, и я делаю то, что могу. Искать в моих прошлых или теперешних поступках героизм так же бессмысленно, как упрекать меня в бездеятельности. Да, я обычный человек, и мне свойственны те же страхи, опасения, колебания, то же малодушие и, надеюсь, те же благие порывы, что и большинству других. Я ученый, а не герой, вот именно поэтому я сделал свой негероический выбор. Обращаясь к ученым новых поколений, я отдаю себе отчет в том, что могу предстать обскурантом или самозваным пророком, но меня это не пугает. У меня есть надежда, что те немногие, кому адресованы мои дневники, для кого они единственно и могут иметь значение, поймут меня. Я верю в разум и будущее Земли.

ЭБЕРХАРД ФОН ШВАНЕБАХ

ВЕНА, 12 НОЯБРЯ 1952 ГОДА»


Закончив чтение, Рольф Pay сложил письмо, убрал его в конверт и задумался. Фон Шванебах уже не был «каким-то родственником», умершим до рождения Pay. Письмо создавало образ человека. Pay отметил, что написано оно было, видимо, не на едином дыхании. Вероятно, фон Шванебах обдумывал его долго, писал и редактировал отдельные фрагменты, а потом собрал все вместе, переписав заново. Отсюда противоречивость, стилевые, эмоциональные и, если придраться, логические нестыковки. Тон письма был то подчеркнуто сухим, то цветистым до выспренности («небесный посланец Зла…»), то растерянно-оправдывающимся. Ученый то ли не заметил этих несоответствий в окончательном варианте, то ли не придал им значения, что в общем неудивительно для человека, привыкшего изъясняться формулами. Так или иначе, письмо давало представление о личности фон Шванебаха, и сам себя он характеризовал, по-видимому, довольно точно: подвержен колебаниям и малодушию, но не чужд благих порывов…

Однако решение прекратить некие исследования нельзя объяснить порывом, импульсивно такие вещи не делаются. Очевидно, решение было продуманным и нелегким, а значит, и опасность в тех исследованиях крылась немалая. «Едва не поставил человечество на грань катастрофы» — так писал фон Шванебах. Что это — взволнованное преувеличение? И что за искушение пришло с небес, что называл автор письма «событием А»?

Рольф Pay вынул из кейса дневники. Первая тетрадь была датирована 1943 годом. Открывая ее, Pay ощутил смутное беспокойство, и одновременно к нему пришло жгучее предчувствие чего-то значительного, сильного и неизбежного. Чего-то такого, что может изменить его жизнь.

… Когда стемнело, Pay все еще сидел над дневниками. Он оторвался только чтобы зажечь в комнате свет. Миновала полночь, забрезжило утро, а он все читал и читал.


Pay лег в шесть утра и проспал, вернее продремал, всего два часа. В восемь он был уже на ногах, а в половине девятого звонил Михаэлю Хенингу, владельцу маленького, но очень оперативного сыскного агентства.

— Доброе утро, Михаэль. Говорит Рольф Pay.

— Рольф Pay! — воскликнул Хенинг, всеми обертонами голоса подчеркивая гамму отрицательных эмоций. — Мне было бы приятнее услышать «говорит налоговый инспектор».

— Спасибо, — усмехнулся Pay.

— Я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, когда снится то дельце во Франкфурте, что ты мне подсунул…

— Ты неплохо заработал на нем.

— Лучше бы не видел я этих денег… А ты легок на помине, Рольф. Только что по радио сообщили об очередной авиакатастрофе, и я подумал: вот бы ты оказался в том самолете…

Pay отрывисто засмеялся:

— Пока не мой рейс.

— Рольф, ты уже понял, как тепло я к тебе отношусь. Какую бомбу для старика Хенинга ты приготовил на этот раз?

— Тебе знакомо имя Эберхард фон Шванебах?

— Кажется, нет. Но стольких людей встречаешь… Хочешь, чтобы я порылся в памяти?

— Нет, не нужно. С фон Шванебахом ты встречаться не мог, он умер в пятьдесят третьем… Мог слышать об этом ученом — но ладно, не важно. Ну а Вернер фон Браун?

— Ракетный барон, отец американской космической лунной программы? Этого Вернера фон Брауна ты имеешь в виду?

— Его самого. Во время войны фон Шванебах работал с ним, не под его руководством, но бок о бок, только не в Пенемюнде, где работал фон Браун, а рядом, в исследовательском центре Шпандоверхаген.

— И что же?

— Я дам тебе одиннадцать имен — сотрудников и ассистентов фон Шванебаха. Эти люди работали с ним до сорок пятого года в Шпандоверхагене, а некоторые и позже, в Брентвуде, в Калифорнии. Я хочу, чтобы ты выяснил, жив ли кто-нибудь из них до сих пор, и если да, кто где находится.

— Помилосердствуй, Рольф! — Pay почти увидел, как Хенинг в своем кабинете схватился за голову. — Гоняться за призраками спустя полвека! Если бы ты нанял меня, чтобы слетать на Луну и привезти скрывающегося на темной стороне Бормана, тогда пожалуйста, вылетаю хоть завтра. Но это… О господи… Когда тебе это нужно?

— Вчера.

— Рольф!

— Не стесняйся в расходах, Михаэль. Счет пришлешь обычным порядком, и я не обижусь, если цифры в нем будут слегка завышены.

— Понял. Когда я получу имена?

— Сейчас, пришлю тебе по электронной почте.

— Я позвоню, как только что-то узнаю, но не жди от меня чудес.

— От кого же еще ждать…

В кабинете Рольф Pay приготовил файл для отправки Хенингу. Туда вошли одиннадцать имен из дневников фон Шванебаха и некоторые отрывочные сведения об этих людях, разбросанные по страницам пяти тетрадей.

#### 4

Германия, Гамбург

12 января 2001 года


Прилетевшего утренним рейсом «Люфтганзы» Рольфа Pay ждал на стоянке заранее заказанный автомобиль. Pay неплохо знал Гамбург, поиски нужного адреса не составят труда. Сложнее было договориться по телефону о встрече. Единственный, кого нашел Хенинг, бывший ассистент фон Шванебаха восьмидесятишестилетний Вольфганг Роде поначалу наотрез отказался говорить о чем-либо, имеющем отношение к его работе в Шпандоверхагене и Брентвуде. Лишь когда Pay определенно намекнул на возможность публикации дневников фон Шванебаха, где фамилия Роде фигурирует неоднократно, старик согласился принять его. Перед отлетом в Гамбург Pay сделал ксерокопии отдельных страниц дневников.

Вольфганг Роде жил в многоквартирном доме в далеко не престижном, но и не в самом унылом районе. Если у Pay и имелись сомнения насчет здравого ума и твердой памяти старика (восемьдесят шесть лет!), то они отпали, как только Роде открыл ему дверь. Бывший ассистент доктора фон Шванебаха стоял перед ним совершенно седой, сгорбленный, с пожелтевшей кожей и висящими как плети худыми руками, но глаза на морщинистом лице светились живо и проницательно. Такие глаза не могли принадлежать впавшему или впадающему в маразм старцу.

— Я Рольф Pay, — сказал Pay.

— Проходите, — просто ответил Роде.

Скромная квартира старого ученого была обставлена без претензий. Внимание Pay привлекли четыре портрета на стене: Эйнштейн, Иммануил Кант, Бетховен….. Четвертого он не знал.

— Адмирал Канарис, — пояснил старик, перехватив взгляд Pay. — Странное соседство? Он был одним из нас, и он не только раньше нас понял, что представляет собой великий фюрер, но и осмелился действовать, и был за это казнен… Фюрер! О, эти флаги в синем небе, молодость мира… Мы, немцы, совершили ошибку перспективы, отождествив идею и одного человека. Вы немец, господин Pay?

— Я австриец. Родился в Линце.

— В городе фюрера. К вашему счастью, вы опоздали на его праздник… Не угодно ли чаю?

— Нет, благодарю.

— Ничего крепче я давно не пью… Есть немного коньяка, принимаю как лекарство. Если хотите…

— Нет, нет. Ничего не нужно.

Роде предложил гостю большое удобное кресло у окна, сам сел в другое, поменьше, в тени.

— Итак, господин Pay. У вас есть дневники Эберхарда фон Шванебаха, которые вы собираетесь опубликовать… Позвольте полюбопытствовать, как они к вам попали?

— По завещанию. Я дальний родственник фон Шванебаха.

— Понятно.

— Прежде чем решить вопрос о публикации, я хотел увидеться с вами. Я пытался разыскать и других людей, упоминаемых в дневниках, но…

— Да, да… Прошло столько лет… Но что же вас смущает, господин Pay?

— Кроме дневников, есть еще письмо доктора фон Шванебаха, — произнес Pay, поглаживая бок лежавшего на его коленях кейса. — В нем он говорит, что не хотел бы, чтобы публикация задела чьи-то интересы.

— Прошло столько лет, — отрешенно повторил Роде. — Я ученый, каким был и он. Я не замешан в военных преступлениях. Уж если фон Браун не военный преступник, то я и подавно. Тем не менее я буду очень признателен вам, если вы покажете мне те места дневников, где говорится обо мне. Видите ли, господин Pay, я не знаю, что он там написал. Мне восемьдесят шесть лет, я рассчитываю еще лет на пять жизни и надеюсь, что они будут спокойными. Думаю, судебные неприятности мне не угрожают, а вот неприятности с прессой — вполне возможно. Некоторые аспекты моей совместной работы с доктором фон Шванебахом способны вызвать нездоровый интерес газетчиков.

Щелкнув замками кейса, Pay приоткрыл крышку и тут же вновь захлопнул ее.

— Пожалуй, — сказал он, — интерес газетчиков вам обеспечен. Фон Шванебах пишет о «событии А» и программе «Левензанн».

— О, вот как… Тогда прощай, спокойная старость.

— Но я еще не решил, стоит ли предавать дневники гласности.

— Почему?

— Потому что все это слишком невероятно. Меня объявят фальсификатором, а за подтверждением или опровержением прибегут к вам.

— Я ничего не стану ни подтверждать, ни опровергать. Я вообще не стану разговаривать с прессой.

— Боюсь, что придется, господин Роде. Эти ребята умеют быть очень настойчивыми.

Из груди старика вырвался тяжелый вздох.

— Чего же вы хотите от меня, господин Pay?

— Я хочу оградить вас от них. Помочь вам, если вы поможете мне.

— Как я могу помочь вам?

— Ответить на ряд вопросов.

Внезапное подозрение блеснуло в глазах Вольфганга Роде.

— Э, господин Pay… Не газетчик ли вы сами?

— Нет, — лаконично сказал Pay.

— Тогда зачем вам мои ответы?

Pay немного помедлил, прежде чем заговорить.

— Постараюсь быть искренним, господин Роде. По складу характера я очень любопытен, и подробности тех событий чрезвычайно интересуют меня. В обмен на них я готов отказаться от публикации дневников.

— Отказаться от сенсации? От больших денег?

— Сенсация, деньги? — Pay махнул рукой. — Сомневаюсь. Помните историю с дневниками Гитлера? А с дневниками Анны Франк? Здесь будет то же самое. Бесконечные проверки и перепроверки подлинности, а если дневники подлинные, правду ли написал их автор… Расследования, розыски… Меня как публикатора просто задергают, вот и вся слава и деньги. Плюс, более чем вероятно, репутация шарлатана. Но я — сам я, для себя — хочу знать правду о событии А. Ведь теперь, выслушав и поняв меня, вы не откажетесь рассказать мне правду?

— А зачем? — Роде прищурился с хитрецой баварского крестьянина. — Вы же так или иначе не хотите публиковать дневники.

— Вы не поняли, господин Роде, — терпеливо проговорил Pay. — Вы не поняли главного: я любопытен. Если вы удовлетворите мое любопытство, я откажусь от публикации. Если нет, опубликую, и его удовлетворят другие — журналисты, которые бросятся раскапывать эту историю. Мне это дорого обойдется, но я хочу знать правду.

Старик долго молчал, затем пожал плечами:

— Почему бы и нет? Я и так говорю с вами, трачу драгоценное время заката. Потрачу еще пару часов, мне нужен только покой… Вы готовы дать мне письменное обязательство, что не опубликуете дневники до… моей смерти?

— Да, — кивнул Pay.

— А также, что от вас не будет исходить никаких других публикаций с упоминанием моего имени?

— Да.

— Тогда давайте составим документ.

#### 5

Бумага, скрепленная подписями Pay и Роде, исчезла в ящичке старинного бюро. Согласно ей, в случае нарушения обязательства Рольфу Pay предстояло компенсировать моральный ущерб в огромной сумме. Pay не стал объяснять старику, что, будучи адвокатом, он знает как минимум пять способов дезавуировать это соглашение, но на данный момент истина состояла в том, что он намеревался его придерживаться.

Из кейса Pay вынул коричневый пакет, где лежали ксерокопированные страницы дневников, и передал его Вольфгангу Роде.

— Прочтите, пожалуйста. Здесь немного, но это основное.

Надев круглые очки в стальной оправе, Роде открыл пакет, вынул тонкую пачку листов. Пока он читал — медленно, внимательно, — Рольф Pay смотрел в окно с подчеркнуто безучастным видом и старался думать о ночной жизни Гамбурга. Роде прочел последний лист, положил на стол поверх остальных, снял очки.

— Да, — скрипуче произнес он. — Так все и было.

Pay повернулся к нему. Роде продолжал говорить, словно обращался не к слушателю, а куда-то в неопределенность пространств и времен.

— В сорок третьем, в ночь на восемнадцатое августа — я никогда не забуду этой даты! — англичане подвергли Пенемюнде кошмарной бомбардировке. Казалось, горит сам воздух… Падали подбитые самолеты, наши и английские, и то, что упало на пустоши за аэродромом, поначалу тоже приняли за самолет. Правда, необычность конфигурации все отметили… Эта штука падала вся в огнях… Какой-то новый самолет — так думали. Перспективными системами вооружений занимался доктор фон Шванебах, и спустя неделю — да, раньше было не до того, все разрушено! — спустя неделю мы отправились посмотреть, что же там упало.

Вольфганг Роде умолк, перевел дыхание и заговорил вновь, с неожиданной страстностью:

— Это был космический корабль, господин Pay! Корабль, прилетевший из Вселенной. Одного взгляда на конструкцию было довольно, чтобы понять: это построено не на Земле. Он был похож на исполинского паука… Всем нам было страшно. Не от вида корабля, не от его чуждости даже. Он излучал страх, излучал зло. Физически. Боюсь, вы не поймете, для этого надо там быть.

Роде снова замолчал, теперь надолго. Рассказ старика поразил Рольфа Pay, хотя он уже знал о корабле из дневников фон Шванебаха. Эмоции Роде передались и ему. Он не мог говорить. Спустя какое-то время Роде возобновил свой рассказ:

— Корабль был перевезен в Шпандоверхаген, в подземный исследовательский комплекс. На нем не было команды, никого — ни живых, ни мертвых. Мы изучали его — ясно, что нас интересовали в первую очередь технологии, которые можно было применить в системах вооружений. Двигателями занималась группа фон Брауна — полагаю, он много почерпнул оттуда для своих ракет. На нашу долю достались корпус, коммуникации, управление. Там были, безусловно, вычислительные машины — то, что теперь называют компьютерами, но на иных принципах. Они частично описаны в тех листках, что вы мне дали… Но фон Шванебах, наверное, где-то в другом месте рассказывает, что корабль получил сильные повреждения — снаружи и внутри? Это очень затрудняло работу, и мы мало в чем сумели разобраться. Все же к концу сорок четвертого года на основе технологий корабля мы разработали оружие для борьбы с авиацией союзников. Это были «Кугельблиц» автоматические летающие шары… К сожалению, они оказались малоэффективными. Я говорю «к сожалению», потому что после относительной неудачи с программой «Кугельблиц» на нашу работу стали смотреть свысока, поддержки почти не оказывалось. А в успех программы «Левензанн» вообще никто не верил…

— Вот именно программа «Левензанн», — вставил Pay, — интересует меня больше всего.

— Она родилась после тщательного изучения корпуса. Результаты анализа показали, что материал корпуса композитный — матрицей был кремний, поэтому мы использовали термин «металлическое стекло». Ничего точнее не смогли придумать. Мы обнаружили сорок элементов периодической таблицы в самых странных сочетаниях. Материал был армирован кальциево-железо-кремниевыми волокнами, присутствовали магний, бериллий и бог знает что еще. Сотовая структура, и вот самое интересное мы нашли в узлах сопряжения этих сотов. Сначала мы назвали это дельта-включениями, из-за формы, похожей на греческую букву дельта, но вскоре поняли, что ошибались. О включениях или вкраплениях можно говорить, если они чужеродны для материала, врезаны или вплавлены извне, понимаете? А дельтавидные образования состояли из тех же элементов в тех же пропорциях, но… Они были чем-то вроде, как сказали бы сейчас, микросхем, отпечатанных прямо в плитах внутренней обшивки. Аналогия, разумеется, очень грубая… Даже когда мы поняли, что дельта-включения по сути никакими включениями не являются, мы все равно продолжали именовать их так — это, знаете, как-то устоялось… Так я и сейчас буду их называть. Немыслимая сложность дельта-включений не позволяла изучать их непосредственно, и мы прибегли к методу «черного ящика». Вы знаете, что это такое?

— Черные ящики, — сказал Pay, — конечно. Регистраторы параметров в самолетах.

— В самолетах, да. А в физике черным ящиком именуется любой объект, происходящие процессы в котором неизвестны и не могут быть наблюдаемы. Черный ящик закрыт, но изучать его все-таки можно. Для этого на вход подают определенную информацию и смотрят, что получится на выходе. Мы узнали поразительные вещи о свойствах дельта-включений. Это позволило доктору фон Шванебаху разработать теорию, давшую начало программе «Левензанн».

Все сообщенное до сих пор старым ученым было отчасти известно Pay по дневникам, хотя кое-что звучало иначе и получало новое освещение. Но теперь беседа близилась к тому, ради чего Pay и приехал в Гамбург.

— Уже в январе сорок пятого, — говорил Роде, — стремительное наступление русских заставило нас готовиться к эвакуации. Военные заботились прежде всего о ракетах фон Брауна, а мы, с их точки зрения мечтатели и фантасты, могли вывезти немногое. Их можно понять. Не хватало грузовиков, бензина, того и сего, а тут еще мы со своей алхимией. Но мы сняли с корабля все, что могли, главное — сумели вырезать плиты внутренней обшивки с дельта-включениями. Сам корабль был взорван саперами из частей СС.

— Взорван? — перебил Pay. — To есть уничтожен полностью?

— Материал корпуса был исключительно прочным, но все же не сверхъестественным. В конце концов, он состоял из обыкновенных элементов периодической таблицы. Я сам присутствовал при взрыве. Не думаю, что русским досталось что-то, кроме обгоревших обломков.

— Мы еще вернемся к этому…

— Как хотите. Итак, мы двинулись на запад и попали под бомбежку возле Гюстрова. Мощная бомба угодила в грузовик, где мы везли снятые с корабля объекты. Не знаю, что это была за бомба, какая-то новинка. Я бывал под бомбежками, но никогда не видел, чтобы одно-единственное попадание буквально развеяло в прах огромный военный грузовик. Фон Шванебах был в отчаянии. Все кончено, повторял он, все кончено… Потом он убедил штурмбаннфюрера Реслера задержать движение колонны. Он надеялся найти хотя бы одну уцелевшую плиту с дельта-включениями, вы понимаете… И нашел ее — одна плита, отлетевшая метров на пятьдесят, каким-то чудом почти не была повреждена. Очевидно, взрывная волна отразилась от других плит и прошла вдоль ее плоскости. Это была удача. Ведь как бы мы ни изучали дельта-включения, воссоздать их было невозможно. Земная технология не была готова к этому тогда, не готова сейчас и не будет готова через сто лет… Быть может, никогда… Поэтому в программе «Левензанн» мы могли использовать лишь те дельта-включения, которые находились на корабле, без них же программа теряла смысл… Кстати, фон Шванебах поначалу допустил недооценку объективных трудностей и препятствий. Мечта о быстром успехе обернулась химерой.

— Что произошло потом, после эвакуации?

— Опуская промежуточные этапы, мы продолжили программу в Америке. Там она получила название «Рэйджин Форс», оно никогда мне не нравилось… Первых обнадеживающих результатов мы добились лишь к сорок девятому году. А в пятидесятом фон Шванебах сжег плиту с дельта-включениями в электрической высокотемпературной печи, объявил американцам о том, что исследования зашли в тупик, и распустил группу. Потом он уехал в Европу, и я потерял его из вида… Я работал в Америке до шестьдесят третьего над другими секретными программами, затем вернулся в Германию. Разумеется, и фон Шванебах, и я, и все мы дали обязательство о пожизненном неразглашении, но теперь, пожалуй, оно особого значения не имеет… Что вы хотели спросить о русских?

— Скорее, о корабле, — произнес Pay, теребя уголок ксерокопированной страницы дневника. — Существует ли вероятность, пусть минимальная, что хоть одно дельта-включение уцелело?

— Трудно сказать. Корабль был огромным, дельта-включения повсеместно… Но еще перед взрывом мы уничтожили на нем все, что не могли увезти. Мы применяли ацетиленовые факелы и вольтовы дуги. Я лично выжигал дельта-включения на площади около десяти квадратных метров. Остальное довершил взрыв. Саперы СС знали свое дело.

— Но, судя по дневникам, фон Шванебах не был так уверен в этом.

— Что вы хотите сказать? Что русские, захватив обломки корабля, нашли дельта-включения и осуществили программу, аналогичную «Левензанну»?

— Возможно.

— Нет, НЕ возможно, — подчеркнул Роде.

— Почему?

— Оглянитесь вокруг! Разве мир был бы таким, каким вы его видите, если бы кто-то завершил подобную программу?

— Не обязательно завершил. Они могут продолжать работы.

— У вас есть какие-то сведения?

— Нет.

— Тогда почему вы об этом говорите?

— Потому что такое не исключено.

— Ну, не знаю. — Старик развел руками. — В принципе ничто не исключено.

— И другие такие же корабли, да?

— Едва ли. Я много думал об этом корабле… Что он такое, откуда пришел, почему оказался в ту ночь над Пенемюнде? Был ли он разведчиком, авангардом галактической цивилизации или мертвым космическим скитальцем, случайно добравшимся до Земли, приведенным сюда автоматами со сбойной программой, первоначально предназначавшейся совсем для других задач, условий и координат? Я склоняюсь ко второму предположению, господин Pay, в его пользу говорит многое. Вспомните многочисленные сообщения о летающих блюдцах! Зная теперь наверное, что среди звезд существуют иные цивилизации, мы можем допустить, что по крайней мере некоторые сообщения верны и летающие блюдца — это чужие корабли. На американской базе Райт-Паттерсон в ангаре-18 якобы изучался один из них… Не знаю, у меня не было доступа. Одно несомненно: никто не описывал корабль, даже отдаленно похожий на тот, что разбился под Шпандоверхагеном. Если чужие корабли посещали или посещают Землю, они совсем не такие. Тот корабль заблудился, его появление случайно и единично. Может быть, его планета невообразимо далека от Земли или создавшая его цивилизация давно погибла. Я не могу твердо обосновать свою правоту, но я в ней уверен. Вы скажете, веры недостаточно? Да, я могу ошибаться… Мало ли кто в чем уверен… Я уверен, что на мой дом не рухнет метеорит, а ведь он может рухнуть, только вероятность исчезающе мала.

— Да, я понял вас, — негромко произнес Pay. — Благодарю.

— За что? Вы хотели узнать правду… Узнали вы нечто такое, чего не прочли у фон Шванебаха?

— Видимо, я не совсем точно сформулировал. Я хотел подтверждений. Нет, я не опасался, что дневники фон Шванебаха — какая-то мистификация… Чья, с какой целью? Все это слишком сложно для простого розыгрыша, господин Роде. Но согласитесь, чужой корабль — это не сразу укладывается в сознании. И еще, я хотел успокоиться насчет русских.

— Успокоились?

— На девяносто процентов.

— Я дал бы девяносто девять, и то потому лишь, что один процент настоящий ученый всегда оставляет на сомнения.

#### 6

Рольф Pay возвращался в аэропорт. Результаты поездки не разочаровали его, теперь он точно знал, что дневникам фон Шванебаха можно доверять, что в них содержится чистая правда. Но как наивен был фон Шванебах! Неужели он всерьез надеялся, что после публикации дневников кто-то воодушевится его примером и откажется от небывалой возможности, имея реальный шанс на ее осуществление?

Реальный шанс! В этом все дело. Есть ли реальный шанс? Роде убежден, что ни один из фрагментов корабля с дельта-включениями не мог попасть в руки русских. Оставим пока его резоны, думал Pay, будем исходить из того, что русские, без сомнения, вывезли обломки корабля, с дельта-включениями или без них. Они вывозили все до последней железки, что уж говорить об останках загадочной конструкции, предположительно экспериментального летательного аппарата! И почему бы не допустить, что в одном или нескольких фрагментах сохранились дельта-включения? Тогда… Тогда события могли развиваться как угодно. В послевоенной ситуации, определяемой советско-американской гонкой за ядерным превосходством, задача пристального изучения каких-то невразумительных обломков секретных нацистских самолетов вряд ли считалась первоочередной. Мало ли что там изобретали под конец войны свихнувшиеся гитлеровские конструкторы, был даже бредовый проект супертанка «Маус» весом в сто восемьдесят тонн… Из всего этого панического конструирования обычно ничего не выходило. При таком подходе русские могли ограничиться поверхностным анализом сплавов и похоронить образцы до лучших времен в каком-нибудь спецбункере. Но что, если в наступившие «лучшие времена» они вспомнили о них или с самого начала шли путем фон Шванебаха? Доктор Эберхард фон Шванебах бросил исследования на полпути, а русские за пятьдесят шесть лет могли достичь многого… Но в науке бывают и отрицательные результаты. Возможно, какие-то законы природы или несовершенство технологий исключают, на сегодняшний день или навсегда, возможность довести до логического конца программу, подобную «Левензанну». А может быть, на это как раз и требуется полвека… Или программа была давно завершена, но по какой-то причине созданным оборудованием не пользуются, либо пользуются очень осторожно? Как там сказал Вольфганг Роде? «Разве мир был бы таким, каким вы его видите…» Так это как смотреть.

#### 7

Вена

14 января 2001 года.


В маленьком парке невдалеке от броского, как в комиксе, жилого дома, построенного архитектором Хундертвассером (балюстрады, веранды, золотые купола, все асимметричное, кажущееся ртутно-подвижным), сидел на лавочке пожилой господин в темном пальто и консервативной шляпе. Он ждал всего несколько минут, но уже выказывал признаки нетерпения: доставал сигареты и снова прятал в карман, без надобности оглаживал полы пальто, беспокойно посматривал в конец аллеи. Нет, господин на лавочке не отличался склонностью к нервозности, напротив, как правило, безупречно владел собой. Обстоятельства его жизни иного не позволяли; однако от назначенной в парке встречи он ничего хорошего не ожидал и мог не играть привычной роли здесь, где его никто не видит.

Тот, кто заставил его нервничать — Рольф Pay, — появился с небольшим, в дипломатических рамках, опозданием. Он поклонился, приветливо поздоровался и сел на лавочку возле господина в шляпе, который незамедлительно пробурчал:

— Надеюсь, вы не рассчитываете услышать, что я рад видеть вас, Pay. К старости ложь становится особенно противной.

— Ну что вы, Дитер, — улыбнулся Pay. — Последнее время все будто сговорились выражать при встрече со мной чувства, похожие на ваши. Я привык…

— Заслужили.

— Возможно. Но если вам, профессиональному лжецу, ложь опротивела, значит, мир еще не погиб и грешно не смириться с некоторыми несовершенствами…

— К делу, Pay, — резко сказал Марингер. — У меня мало времени.

— Что ж, к делу так к делу. Дитер, мне нужен наш старый контакт в России. Мне нужен Каспер, источник в ФСБ.

Марингер взглянул на Pay как на официанта, который вместо заказанных устриц поставил перед ним блюдо с живыми скорпионами.

— Вы забыли, что мы передали его ЦРУ?

— Я ничего не забываю, — мягко напомнил Pay. — Но он мне нужен.

— Зачем?

— Для оперативного получения информации о результатах футбольных матчей русского чемпионата.

— Черт! Я не могу дать вам Каспера. Обращайтесь в ЦРУ. После расформирования «Литтфасшелле» у меня не осталось ни одного канала связи, и вы это знаете.

— Я многое знаю, Дитер. Слишком многое, чтобы вам было выгодно ссориться со мной.

— Поймите, я не могу…

— Конечно, вы можете. От вас требуется не так много. Установить связь с Каспером и назначить ему свидание со мной в Москве, в указанное мной время. Остальное, включая дальнейшие контакты с ним, я беру на себя.

— Свидание в Москве! — Марингер выхватил сигарету из пачки, сломал ее и вытряхнул вторую. — Вы провалите Каспера!

— Ну и что? — Pay безразлично пожал плечами. — Его судьба меня не волнует, а мне грозит максимум высылка из России. Так я и без того не намерен там поселиться…

Ветер задувал огонек зажигалки Марингера. Pay достал «Зиппо», откинул золотую крышечку:

— Прошу вас, Дитер.

Экс-директор «Литтфасшелле» затянулся так, что сгорело полсигареты.

— Нет. Подложить ЦРУ такую жирную свинью…

— Оставьте, Дитер. Что вы так печетесь о ЦРУ? У вас нет с ними общих интересов. А со мной — есть.

— Как бы не так. — Марингер зло покосился на Pay. — Вы думаете, что если я больше не директор борделя, так полный импотент?

— Как поэтично, — усмехнулся Pay.

— Позвольте вас просветить! Да, пока я частное лицо, но я не щелкаю орешки на пенсии! Я могу вернуться! Никто не слагал с меня обязательств перед страной…

— Да? А мне помнится, именно так с вами и поступили. Да еще настойчиво просили забыть о всяких обязательствах…

Тон Марингера изменился.

— Поймите, Pay, я не шучу. Я действительно предпринимаю шаги к возвращению. И у меня есть кое-что в кармане — да, да, в том числе и Каспер! И ЦРУ — одна из карт в моем пасьянсе. А тут являетесь вы и угрожаете поломать всю игру!

— Ну хорошо. — Pay говорил без прежней язвительности, в его голосе даже зазвучала некоторая сердечность. — Я объясню. От Каспера мне нужна информация, охота за которой вряд ли поставит его под удар. Для него это почти безопасно. Я же не только не хочу сталкивать вас с ЦРУ, но и более того — провал Каспера невыгоден и мне. Вероятно, мне потребуется серия контактов с ним, не обязательно личных — три или четыре. И все. Я не собираюсь превращать его в частного шпиона. ЦРУ ничего не узнает, и ваша игра не пострадает нисколько.

— А если я все-таки откажусь?

— Тогда, боюсь, пострадает, — вздохнул Pay. — И не только игра, но и сам игрок.

— Утопив меня, вы и сами утонете.

— О нет! — Pay вскинул руки вверх. — Зачем же мне вас топить по полной программе? Вы правы, такой камень утянет на дно и меня. Да и не столь я беспечен, чтобы сдавать свой страховой полис. Нет, нет, никаких театральных эффектов. Всего лишь несколько намеков. Вы, кажется, хотели куда-то вернуться?

После этих слов Марингер взял паузу:

— Вы негодяй, Pay.

— Спасибо. А я всегда придерживался мнения о вас как о мудром и дальновидном политике.

— Как вы попадете в Москву? — Его вопрос был окончательным признанием поражения, и Pay ответил с чуть заметной улыбкой:

— Очень просто, как доктор юриспруденции. Вскоре там начинается конференция по международному правовому сотрудничеству. Я сумею устроить так, чтобы мне прислали приглашение.

— Вы встретитесь с Каспером, Pay. Интересно, есть ли на свете что-нибудь такое, чего бы вы не сумели добиться?

— Ваша дружба, Дитер.

Он поднес зажигалку к следующей сигарете Марингера.

#### 8

Вена

10 февраля 2001 года


Из Москвы Рольф Pay привез ошеломляющую информацию. Он встречался с Каспером трижды и, чтобы не потерять эту связь (Каспер еще пригодится), оставил для источника открытым старый, законсервированный когда-то канал «Литтфасшелле». Тут не обошлось без содействия Марингера, и никакие непредвиденные обстоятельства не помешали. Уже в Москве Pay наметил общие контуры плана, и чем дольше он думал об этом, тем яснее ему становилось, что нужно подключить Йохана Фолкмера. Причем не просто подключить на определенном этапе, а рассказать Фолкнеру все… В одиночку тут не справиться, и если есть какой-то человек, у которого хватит ума и воображения принять истину и на которого Pay сможет тогда положиться до конца, так это Йохан Фолкмер.

Сорокадвухлетний Фолкмер был одним из тех, кого называют международными авантюристами. Он и выглядел как авантюрист из фильма, что для его «профессии-призвания», пожалуй, было нетипично — эдакий сорвиголова с нагловатым взглядом, всегда благоухающий дорогим одеколоном, идеально выбритый и раскатывающий на «феррари» в легком подпитии. О, сколь многих его жертв вводила в заблуждение эта внешняя легкомысленность, киношность образа! Лишь потом, когда, как правило, бывало уже поздно, они начинали чувствовать на горле стальную хватку Фолкмера. Он играл рискованно, порой отчаянно, но благодаря удачливости и обширнейшим связям ухитрялся выходить сухим из воды.

Фолкнер попал в поле зрения Рольфа Pay, когда его имя замелькало в донесениях, касавшихся одной из зарубежных операций «Литтфасшелле». Рау изучал эти донесения, качал головой, смеялся, восхищался, негодовал и не знал, что делать с Фолкнером — сдавать полиции или вербовать. В конце концов Pay решил встретиться с ним. Фолкнер согласился — ему тоже было любопытно, кто так изобретательно ставит ему палки в колеса.

Встреча состоялась во Франкфурте, в кафе «Зоннтаг». Настроенный поначалу агрессивно, Pay постепенно с удивлением осознал, что ему нравится Фолкнер. В свою очередь и Фолкнер оценил Рольфа Pay. Они пришли к соглашению. Pay обязался не мешать и даже помогать Фолкнеру там, где это не задевает напрямую интересы «Литтфасшелле», а Фолкнер пообещал выполнять некоторые поручения Pay. Он был искренен, понимая, что приобретает ценнейший контакт… Так началось их знакомство, со временем перешедшее в дружбу, если в природе бывает дружба двух закоренелых индивидуалистов. Лучше сказать так: они знали друг друга, симпатизировали и доверяли друг другу, и каждый находил в другом то, чего не хватало ему самому. Их деловые взаимоотношения распались после расформирования «Литтфасшелле», но личные сохранились и даже укрепились. Возможно, это произошло потому, что нацеленность жизненных приоритетов Pay и Фолкнера была схожей в основе: побеждать, только побеждать. Соперников, попутчиков, врагов, ситуацию, женщин, ведь победитель, как ни парадоксально это звучит, всегда одинок и, быть может, не меньше, чем проигравший, нуждается в друге.

Итак, Рольф Pay решил сделать ставку на Йохана Фолкнера. Ену повезло: Фолкнер оказался дома, в Вене, где бывал редко из-за бесчисленных дел в самых неожиданных точках земного шара. Коротко переговорив с ним по телефону, Pay сел за компьютер и принялся вносить изменения и дополнения в файл, созданный им для себя; в обновленном виде файл будет показан Фолкнеру. Эти изменения не имели целью скрыть что-то, напротив, они проясняли и уточняли.

Йохан Фолкнер приехал через полтора часа.

— Ты оторвал меня от Наоми Кемпбелл, — пожаловался он с порога.

— Что, серьезно? — удивился Pay.

— Нет, но так похожа — мама родная не отличила бы!

— О, это скверно, — сказал Pay с деланным огорчением. — Я виноват перед тобой, как же мне загладить вину…

— Коньяк, — потребовал Фолкнер.

— Ты знаешь, где коньяк, но за Наоми Кемпбелл этого недостаточно… А что, если вместо нее я предложу тебе весь мир?

— Здорово. В прямом смысле?

— Ну, не совсем. Не всю Вселенную с ее звездами, галактиками, квазарами и пульсарами. Маленькую часть мира, одну маленькую планету Земля. Неплохое возмещение, а?

Доставая коньяк из бара, Фолкнер оглянулся и подмигнул.

— Да, неплохое. Я привык к масштабам поскромнее, но надо когда-то расти… Слушай, Рольф, ты ничего не говоришь просто так, каждая твоя шутка со смыслом. Думаю, эта тоже?

— Самое смешное, Йохан, что это совсем не шутка.

— То есть?

— Налей себе коньяк, не забудь налить и мне и прочти тот файл, что на мониторе. В процессе чтения прошу не комментировать, восторги потом, хорошо?

— Договорились. — Фолкмер, кивнув, разлил коньяк и придвинул стул поближе к монитору.

Он читал около получаса, и Pay жалел, что не видит выражения его лица. Когда он закончил и развернулся на стуле, Pay сразу спросил:

— Что скажешь?

— Забавно, — усмехнулся Фолкмер. — Я понял все, кроме одного. У кого голова не на месте — у твоего фон Шванебаха, у тебя или у меня?

— У всех троих головы в полном порядке, — заверил его Pay, — то есть у фон Шванебаха была в порядке, пока он был жив. Это абсолютно реально, Йохан. Так же реально, как то, что я сижу сейчас перед тобой.

— Тогда ты — призрак.

— Вряд ли. Йохан, ты давно меня знаешь. Разве я стал бы даже намекать на такие вещи без детальной проверки?

— Не стал бы, — неохотно признал Фолкмер. — Но все-таки… Черт возьми! Ладно, пусть эта штука реальна — как ее, «Левензанн»? Но нам-то с тобой какая от нее польза?

— Пока никакой, — согласился Pay. — Но хорошо было бы ее заполучить, нет?

— Как же ты ее заполучишь, если фон Шванебах прекратил работы и уничтожил дельта-включения?

— А вот здесь-то и начинается самое интересное. — Pay отставил пузатый бокал и наклонился вперед. — Работы продолжаются, Йохан, они продолжаются в России и близки к завершению.

— В файле об этом ничего нет.

— Это другая история. Слушай, как вышло. Русские захватили Пенемюнде и Шпандоверхаген, вывезли обломки взорванного корабля. Они изучали их в каком-то ракетном центре, а дурную шутку с ними сыграло то, что все их внимание было обращено на фон Брауна, они все связывали с его делами. Тут еще из Германии пришли сведения — там раскопали документы о нацистских экспериментах с новыми авиационными сплавами… Вот русские и свалили все в одну кучу. Они решили, что у них в руках образцы новейшего секретного сплава фон Брауна. А так как без технологий польза от этих образцов равнялась нулю, русские сложили их в сейфы и благополучно забыли до семидесятых годов. О чем-то похожем я догадывался уже после беседы с Вольфгангом Роде…

— Так-так… Занятно.

— В семидесятых, при реорганизации центра, какого-то академика попросили вынести окончательное суждение. Он присмотрелся к дельта-включениям, провел ряд экспериментов и поднял на ноги все спецслужбы тогдашнего Советского Союза.

— Значит, он понял, что…..

— Да, он понял то же, что и фон Шванебах, — к чему могут привести работы по этой теме. Спешно была построена сверхсекретная лаборатория на острове Суханова…

— Где это?

— В Баренцевом море. Йохан, об острове позже… Дела у русских ученых не очень-то заладились. То ли они шли путем, отличным от пути фон Шванебаха и не слишком прямым, то ли образцы были сильно повреждены, не знаю. В общем, к началу девяностых у них было больше теоретических достижений, чем практических, докладывать особенно не о чем, и спецслужбы понемногу теряли к ним интерес. А в девяносто первом — ты знаешь, что произошло…

— А что произошло?

— Крах коммунизма, распад Советского Союза.

— О да, конечно.

— Словом, лабораторию прикрыли. Тогдашним властям было не до сомнительных исследований. Но вот что случилось потом, Йохан…

Pay эффектно умолк и протянул Фолкмеру бокал. Тот налил коньяку — больше, чем собирался, что выдавало его волнение.

— К девяносто первому году, — продолжал Pay, — лабораторию возглавлял некий профессор Довгер. Вот об этой личности я расскажу подробнее, потому что нам предстоит с ним познакомиться… Довгер — блестящий ученый, фанатичный коммунист и крайне амбициозный персонаж. Он был готов воплотить теорию в практику, но, видя, к чему все клонится, не спешил оповещать шефов. Он не хотел отдавать «Левензанн» (они назвали это проектом «Мельница») в руки новых властителей России. Тогда они, новые властители, стали бы непобедимыми, а Довгер не терял надежд на реставрацию коммунизма. Он выждал несколько лет и начал действовать… Тебе это интересно, Йохан?

— Это потрясающе. Продолжай.

— Он зондировал почву в среде ГРУ, русской военной разведки, и в ФСБ, бывшем КГБ. У него было чем зацепить людей — проект «Мельница» убедит кого угодно, если есть доказательства, а у Довгера они имелись. Он опирался прежде всего на таких же фанатиков, как он сам, — надо сказать, их немало в России, но те, кто поумнее, сидят тихо и приспосабливаются до поры. Так была создана структура под названием УНР, Управление научной разведки — разумеется, в глубокой тайне не только от всего мира, но и от российских властей и преданных им ветвей спецслужб. Ее ядро составили высшие офицеры ГРУ и ФСБ, некоторые крупные промышленники, смекнувшие, куда ветер дует, и часть технократической элиты. Это так называемый внутренний круг — люди, осведомленные о конечной цели и средствах, которыми она будет достигнута.

— Конечная цель — реставрация коммунизма? — Фолкмер закатил глаза. — С проектом «Мельница»? Знаешь, это как если бы деревенщина Ганс купил себе «Конкорд» возить удобрения на поля…

— Коммунизм — это только слово, — возразил Pay. — Главное — проект… Итак, УНР. Кроме внутреннего есть внешний круг, в него входят как осведомленные люди, так и те, кто считает, что поддерживает какой-то заговор, или просто получает деньги. В него входят собственная разведка и контрразведка, служба внутренней безопасности, финансово-экономические отделы, транспорт, связь и тому подобное. Кроме того, есть еще третий круг, какое-то подразделение или отдел «Стальной крот», но моему источнику ничего не удалось узнать о нем. Книга за семью печатями.

— Странно, что в такой сложной системе не находится предателей, — заметил Фолкмер.

— Видишь, находятся, Йохан. Я вот нашел… Но контрразведка УНР очень эффективна, и вдобавок каждый отдельный человек из внешнего круга мало знает. Да хоть бы и много! Сила УНР не в единстве, как любили говорить советские вожди, а в раздробленности. Нет никакого УНР. Есть десятки компаний, фондов, центров, никак между собой не связанных, нередко сотрудники одних о существовании других даже не подозревают. Нити сходятся наверху, попробуй найди тут концы… Но дальше. Лаборатория на острове Суханова была возрождена. Поскольку ее нужды требуют челночных авиарейсов, придумали оригинальный ход. На острове есть местные жители, какой-то вымирающий народец — прикрытие идеальное. Заинтересуйся кто-нибудь, почему на остров Суханова летают частные самолеты, — пожалуйста, благотворительные, гуманитарные программы… Для отвода глаз такие программы и впрямь осуществляются… Но никто не заинтересуется, Йохан.

— Почему?

— Потому что большинство из тех, кто мог бы заинтересоваться, либо входит в УНР, либо контролируется им. Конечно, бывают нежелательные случаи опасного любопытства опасных персон. Способов пресечения три — подкуп, вовлечение в один из кругов УНР, если это выгодно, наконец, устранение.

— А лаборатория на острове? Ее же видно со спутников? Какая тут помощь аборигенам?

— Никто и не притворяется, что ее нет. Лаборатория функционирует вполне официально — пустующие помещения арендовала некая фирма для метеорологических, гляциологических исследований по заказам соответствующих министерств, для нужд авиаперевозок, морского транспорта и так далее. Этим оправдана, кстати, часть авиарейсов — но не все, без благотворительного прикрытия их получалось бы слишком много. Довгер по контракту руководит. Для проверяющих всегда в разгаре самые убедительные, самые настоящие камуфляжные работы — в тех секциях, какие им показывают, других как бы и нет… А для слишком назойливых — три перечисленных способа.

— Да-а, — уважительно протянул Фолкмер, разглядывая на свет свой бокал. — Серьезные ребята. Похоже, твое Управление научной разведки всю Россию опутало, как паук…

— Близко к тому. Но у них ничего не выйдет — передерутся за проект «Мельница» на конечном этапе. Вернее, передрались бы…

— Что же им помешает?

— Не что, а кто. Мы с тобой. Ты не забыл, что я предложил тебе весь мир, Йохан? Проект «Мельница» будет принадлежать нам, тебе и мне.

Фолкмер иронично отсалютовал бокалом.

#### 9

Собравшись было долить себе коньяка, Фолкмер вдруг отставил бутылку:

— Откуда у тебя эти сведения, Рольф? Я имею в виду, насколько они точны?

— Полагаю, точны, — сказал Pay. — Источник под псевдонимом Каспер сидит в Москве, в сердце ФСБ. При первой встрече я попросил его лишь осторожно навести справки о судьбе находившихся в Шпандоверхагене обломков — пользуясь как инструкцией дневниками фон Шванебаха, я объяснил, о каких обломках идет речь. Но поведение Каспера, его реакции и его информация вдохновили меня действовать смелее… Познакомившись с его очередными файлами, я понял, что он не может не быть причастным к УНР, и вот тут я дожал его до конца.

— Он причастен к УНР?

— Разумеется. Иначе он бы не наскреб и половины того, что я от него получил, будь он сам Джеймс Бонд.

— Тогда я не стал бы ему доверять. Ну с какой стати он сдаст тебе проект «Мельница»? Что-то здесь не так.

Pay постучал ногтем по бокалу, а Фолкмер вновь приступил к обязанностям виночерпия.

— Я создал видимость, — Pay заговорил медленно и веско, — что немало знаю и хочу только дополнить мою информацию, а заодно проверить и самого Каспера. Я вел беседу так, чтобы Каспер был убежден: он не единственный мой источник.

— А это в самом деле так?

— Не совсем. В части УНР — естественно, нет. Но осталась кое-какая мелочь эпохи «Литтфасшелле», кое-какая информация, которую я ловко вворачивал в разговор. Каспер едва ли мог сомневаться, что в моих силах устроить перекрестное зондирование, раскрыть любую его ложь, поймать на умолчании. Он профессионал и знает, как широко применяются эти трюки.

— По-моему, этого мало.

— Еще личностный фактор. Наш Каспер — прагматик, у него два принципа, по русским поговоркам: «Своя рубашка ближе к телу» и «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».

— Другими словами, — спросил Фолкмер, — он не слишком верит в успех «Мельницы»?

— Может быть, и верит. Но «Мельница» — далеко и гипотетично, а я рядом и предлагаю выбор между хорошим гонораром и угрозой разоблачения. Ты не знаешь, как теперь поступают в России с предателями? Смертная казнь там как будто отменена?

— Нет, не знаю.

— И я не знаю, но вряд ли отправляют отдыхать на Канары.

— Да, — согласился Фолкмер, — при таких условиях, пожалуй, ему доверять можно. Но ты сказал «наш Каспер». Чей это «наш» — «Литтфасшелле»?

— Когда-то. Теперь он американский, ЦРУ.

— Ого! А не мог ли он выложить американцам то же, что и тебе? Я не хотел бы перебегать дорожку дяде Сэму, рука у него тяжелая.

— Конечно, я спросил его об этом, и он ответил — нет. Американцы этим не интересовались, а проявлять инициативу, как ты понимаешь, он не спешил.

— Ты ему веришь — в этом?

— Да. Меня он обманывать не посмеет, чересчур для него рискованно, да в этом вопросе и незачем. Но я верю ему не только поэтому. «Левензанн» для американцев — закрытая тема, ее закрыл навсегда сам фон Шванебах. С чего бы, с каких таких праздников, американцам возвращаться к ней через полвека, да еще в России? Они и не помнят о «Левензанне».

— Могла быть утечка.

— Как видишь, ее не было.

— О'кей, Рольф! — воскликнул Фолкмер, сложив пальцы колечком. — Ты меня убедил. Но как мы достанем «Мельницу»? Высадим на остров Суханова пару штурмовых отрядов?

— Хорошо бы вообще стать диктатором и объявить войну России… Нет, Йохан, я не столь радикален, но туз в рукаве у меня есть. Открой файл под названием «Мельница 1».

Повернувшись к монитору, где плясала веселая геометрическая заставка, Фолкмер щелкнул мышью указанный файл. Он прочел его быстро, а размышлял долго.

— Все это замечательно, Рольф… Похищение профессора Довгера… Такое решение напрашивается, но, по-моему, ты избрал слишком сложный путь. Если ты хочешь попасть из Вены в Линц, не обязательно лететь через Южный полюс с выходом на орбиту Луны. Насколько я понимаю, все эти географические красоты возникли из-за единственной трудности — вывоза похищенного профессора из России? Если поднапрячься, я смогу вывезти оттуда хоть целый полк.

— Канал Клейна?

— Да. Его будет непросто получить, но, думаю, я сумею договориться с Клейном. Честное слово, Рольф, я не стал бы теперь соваться к нему… Но тут игра крупная, и некоторыми правилами можно пренебречь.

— Не годится.

— Почему не годится?

— Потому что в моем плане заложена безупречная имитация гибели профессора, притом, заметь, гибели совершенно случайной. Что сделает УНР? Заменит его кем-то другим, на теперешней стадии это возможно. И это все… А если они будут знать, что Довгер не погиб, а похищен, удвоят, утроят бдительность, и нам не подобраться к «Мельнице». Зачем нам Довгер без образцов с дельта-включениями? Я рассчитывал, что после того как мы склоним его на свою сторону — а у него не будет другого выхода, — мы вместе с ним придумаем, как добыть образцы из лаборатории. Тут нам поможет только он, но лишь в случае, если его будут считать погибшим. Иначе ничего не выйдет. Он знает все входы и выходы, знает, кого послать и как инструктировать. Открытое похищение все эти входы и выходы закупорит для Довгера и для нас, да УНР еще и затеет хитрую контроперацию.

— М-м… Согласен. Но вот что касается воплощения твоих идей…

— Парень из службы электронной разведки говорит, что такое реально.

— Ты с ним поделился?

— Как бы задним числом. Я сказал ему, что бывший мой коллега по «Литтфасшелле» хвастался похожим фокусом, который якобы провернул для чего-то. Я попросил этого парня оценить осуществимость — мол, если врет, выведу на чистую воду. Это реально, Йохан. Каспер сориентирует нас в графике передвижений Довгера. Профессор довольно часто летает в Санкт-Петербург и обратно.

— Почему все-таки Санкт-Петербург? Их центр не в Москве?

— У них нет центра.

— Санкт-Петербург! — взгляд Фолкмера стал мечтательным. — Как удобно для канала Клейна…

— Забудь. Помимо того что я говорил тебе о мнимой гибели Довгера, есть и то, что говорил ты.

— А что говорил я?

— Игра очень крупная! А ты собираешься раскатывать на машине по России с профессором в багажнике? Любая случайность, и всему конец. В моем же плане нет места случайностям.

— Не запутаться бы в русских радарных сетях…

— Я знаю, какая нужна аппаратура и кто с ней будет работать.

— Кроме радаров есть спутники.

— Компьютерные вычисления решают эту проблему. Зная позицию каждого спутника в каждый момент времени, мы выберем слепое пятно. У нас будет специальная программа.

Фолкмер криво улыбнулся:

— У тебя на все готов ответ. Ну а деньги? Ты представляешь, во сколько обойдется твой гениальный замысел?

— Примерно подсчитал, — ответил Pay. — Миллионов шесть в долларах. Для гарантии, с побочными расходами, скажем — десять.

— У тебя они есть?

— Нет.

— У меня тоже. — Фолкмер поднялся со стула и посмотрел на циферблат своих часов. — Спасибо за интересный рассказ, Рольф, я не зря потратил время и получил истинное удовольствие. Так… Если я позвоню прямо сейчас, могу застать мою Наоми в одном ресторанчике…

— Сядь.

— Зачем? Добро пожаловать в дивный новый мир, но его творцами будем не мы…

— Садись, Йохан. — Невольно подчиняясь повелительному тону, Фолкмер опустился на стул. — Где-то есть человек, который одолжит мне эти деньги… Или даже подарит.

— О да! Билл Гейтс, например. Или Стивен Спилберг. Ты уже назначил им аудиенцию?

— Я имею в виду конкретного человека, — пояснил Pay. — А мое «где-то» означает, что он скрывается. Я не знаю ни страны, где он сейчас живет, ни имени, которое носит.

— Как же его можно найти?

— Можно. Все то, чего не знаю я, знает Гюнтер Фроймюллер.

— Президент корпорации «Траттниг»?

— Да, он. Беда в том, что я представления не имею, на какой крючок его ловить. К нему не ведет ни одна дорога. Ничего нет.

— Совсем ничего?

— Совсем.

Фолкмер ткнул пальцем в экран:

— Тогда почему бы и его не похитить?

— Входишь во вкус? — поддел Pay.

— А что? Старый добрый метод…

— Старый-то он старый, но вот добра от него не жди. С Довгером совершенно другое дело, но здесь? Не говоря о трудностях, похищение человека — серьезнейшее преступление, Йохан. Любого человека, а уж Фроймюллера… Нам это не сойдет с рук, и наше предприятие закончится не начавшись.

— Как же быть, Рольф?

— Вот это и станет твоим первым заданием. Найти подход к Фроймюллеру. Здесь нужен твой изобретательный ум…

— Милое дело!

— А ты думаешь, я пригласил тебя так, поболтать, от скуки? И не медли! Кто знает, сколько у нас времени?

— О'кей. — Фолкмер со вздохом кивнул. — Начну завтра же.

— Почему не сегодня?

— Потому что, — возмутился Фолкмер, — кроме патологической алчности мне свойственны и другие человеческие слабости. Ты о них не слышал? У людей бывает потребность в еде, отдыхе, сексе. Да и подумать мне надо, переварить твои откровения!

— Думай лучше о задании… Кстати, о сексе. У твоей Наоми Кемпбелл есть подружка?

— Клаудиа Шиффер.

— Как, по-твоему, не поздно еще позвонить в тот ресторанчик? Заодно закажешь у них что-нибудь изысканное с доставкой, а Наоми пусть берет подружку и с ней — сюда.

— Из всех твоих идей, — оживился Фолкмер, — эта мне нравится больше всего.

Он поднял телефонную трубку и принялся набирать номер.

#### 10

17 февраля 2001 года

15 часов


В клубе «Вавилон» звучала не ультрамодная синтетическая музыка, а ни много ни мало ария из «Волшебной флейты». В углу бара хозяин заведения Эрик угощал кофе и коктейлями постоянного клиента, Клауса Штайнера. Пятидесятилетний подслеповатый Штайнер (очки он надевал только когда водил машину, а контактных линз не признавал принципиально) щурился на картины, узоры ковров и драпировок, а также на девиц, проплывающих по гостиной в прозрачных платьях, в чулочках с подвязками. Кое-кто из них брал под руку дородных бюргеров, увлекая к двери, ведущей к джакузи. Днем клиентов было наперечет, но они были.

— Никак не могу с тобой согласиться, Эрик, — говорил разомлевший от коктейлей гость, — никак не могу. Немецкие машины я не ругаю, но «Винес Вирбел» — это высший класс! Считай. Двигатель турбо, четыре на четыре, триста сил — раз! Коробка передач автоматическая, с электронным управлением — два! Адаптивная система «инста-трэк» — три! Нажатием кнопки переключаешь режимы трансмиссии на любой скорости. А надежность, а комфорт? И это наша, австрийская машина! Как ее не купить, как не поддержать отечественную промышленность? Я патриот, Эрик!

— Она дорогая, — завистливо сказал Эрик, которому такая машина была не по карману.

— Каждому свое, — философски-хвастливо заметил Штайнер.

— Еще коктейль, Клаус?

— Спасибо, нет, мне за руль садиться… Где же Наташа?

— Сейчас придет. Ты берешь ее за город, до завтра?

— Да, как обычно. Если задержу, поставь в счет… Очень она сладкая, не хочется отпускать!

Эрик понимающе хохотнул. В эту минуту в баре появилась золотоволосая русская красавица Наташа. Она была одета (если слово «одета» тут подходит) в ничего не скрывающий топик и черную кожаную юбчонку, скрывающую еще меньше. Обняв Штайнера за шею, она прижалась к нему. Волнующие запахи, прикосновение роскошной груди — все это заставило Штайнера вскочить.

— Едем, Клаус? — промурлыкала Наташа на исковерканном немецком. — К тебе на виллу?

— Да, дорогая.

— О милый! Я так счастлива…

У выхода Штайнер заботливо накинул шубку на плечи девушки, сам придержал для Наташи дверь. Купленная позавчера машина «Винес Вирбел», предмет его гордости, сияла голубым перламутром на стоянке, метрах в десяти от подъезда. Среди других машин она выделялась надменной элегантностью.

Небрежно подойдя к ней, Штайнер открыл дверцу.

— Это твоя машина? — ахнула Наташа. — С ума сойти!

— Ничего особенного, — с показным равнодушием отмахнулся Штайнер. — Пара удачных контрактов.

— О, какой ты великий… Супермен!

Низенький, лысеющий, полноватый супермен сел за руль, надел очки. Польщенный (даже оплаченным комплиментом, о мужчины!), он взял с места такую скорость, что Наташа испугалась:

— Потише, пожалуйста…

— Тихо я не умею!

Проезжая мимо золотого Штрауса, Штайнер приветствовал его стилизованным нацистским салютом и громко, фальшиво напел что-то из его бессмертных творений. Наташа (выпускница консерватории), поморщилась, предусмотрительно отвернувшись от Штайнера.

За городом Штайнер мчался как на пожар. Пламя пожара — пламя неутоленной страсти — и впрямь в нем пылало, и Штайнер торопился. Он поглядывал на девушку хищно и слащаво.

Клаус Штайнер любил русских проституток. С девушками из Западной Европы не то… Однажды, например, Штайнер вдвоем с другом веселились на вилле, пригласив девушек по телефону, и что же? Громила-охранник взял деньги вперед, впустил двух француженок, которые вели себя как резиновые. Не целовались, даже грудь ласкать не позволили! Сразу вспомнилось: феминизм, борьба за права женщин, «секшуал харрасмент», профсоюзы и прочие смертельно скучные вещи. Ну нельзя же так! А с русскими… О, русские! Они нежные, ненасытные, исключительно развратные. Хороши еще полячки и темнокожие девушки, но сегодня Штайнер с Наташей.

Желто-золотой «ягуар» легко обошел его и устремился вперед. Веселый бес проснулся в Штайнере. Сегодня он супермен! Ты хочешь гонок — будут тебе гонки.

Машина Штайнера наращивала скорость. Расстояние до «ягуара» быстро сокращалось, и вот Штайнер уже обгоняет!

Дерзкий «ягуар» поднажал, приняв игру. Машины неслись бок о бок. Вперед на полкорпуса вырывалась то одна, то другая. Наташа поминутно зажмуривалась, но и ее захватил гоночный азарт. Штайнер же был преисполнен решимости не ударить перед девушкой лицом в грязь!

Дорога поднималась на холм, и из-за него медленно и величественно выплывала кабина громадного грузовика «Интернешнл». Штайнер проделал молниеносный мысленный расчет. Сейчас резкий рывок, и он эффектно вылетает перед «ягуаром» из-под самого носа грузовика… Не прижиматься же трусливо к обочине к вящей славе конкурента! Пора…

Штайнер все рассчитал правильно, неправильно повела себя его машина, его «Винес Вирбел». Проскочить он успел, но вдруг машина перестала слушаться руля. Как ни выкручивал Штайнер рулевое колесо, она пошла юзом, ударилась о борт грузовика, и ее отбросило на обочину. К счастью, Штайнер вовремя погасил скорость, и он, и девушка отделались ушибами. От более серьезных травм их уберегли — особенно Штайнера, на чью сторону пришелся скользящий удар, — подушки безопасности. Грузовик с ревом скрылся вдали, а «ягуар» остановился и попятился назад. Штайнер, проклиная все сущее в мире, выпускал воздух из раздутых подушек (в «Винес Вирбел» это достигалось особым и не очень простым способом). Наташа с удивлением разглядывала свороченную дверцу, болтающуюся на одной петле, — она еще не осознала, как им сказочно повезло.

Молодой парень из «ягуара» подбежал к пострадавшей машине:

— Как вы? У вас все в порядке?

— Сам видишь, — буркнул Штайнер. Он попытался тронуться с места, но машина ответила только жалобным скрежетом. — Я тут прочно застрял! В суд бы на тебя подать…

— Извините! Я вас не заставлял.

Штайнер и сам понимал, что водитель «ягуара» не виноват, а потому раздраженно махнул рукой.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил парень.

— Да, — неожиданно сказала Наташа. Она вышла из машины, соблазнительно распахнула шубку, под которой было больше видно, чем не видно. — Куда ты едешь, милый?

— Домой, — ответил парень несколько ошарашенно.

— Ты живешь один? Хочешь, скрашу твое одиночество? Пятьсот долларов за радужную ночь.

— Долларов?

— Мне и евро нравятся, по текущему курсу.

Парень захлопал глазами:

— Э, а как же….. — Он несмело указал в сторону Штайнера.

— Папа не против. Ты не против, папа?

— Стой! — Штайнер подскочил. — А что скажет Эрик, я его друг, я его постоянный…

Он осекся, покосившись на парня.

— Любовь — особый бизнес, милый папа. Ты ведь ходишь к Эрику не только из-за меня? А мне на него плевать! С марта я выступаю в «Рубиновом Фламинго», вот так… Пока, супермен!

Наташа послала Штайнеру сверкающую улыбку и села в «ягуар». Парень тоже улыбнулся, виновато-лукаво:

— Сдается, приятель, эту гонку я по всем кругам выиграл. Не сердись.

Он вернулся в свою машину и дал газ.

— Твою мать! — выругался Штайнер по-русски, глядя на удаляющийся «ягуар». Этому крепкому русскому выражению, как и другим, он научился у Наташи.

#### 11

18 февраля 2001 года

10 часов утра


В свои двадцать два года Александр Ламарк был законченным подонком. Он приторговывал наркотиками, его привлекали к суду за аферы с Интернет-магазинами, он крал и подделывал кредитные карточки, не брезговал делишками с фальшивыми деньгами и драгоценностями — словом, на свете мало нашлось бы противозаконных предприятий, к каким не приложил руку Александр Ламарк. Он и в Австрии поселился в обход закона, улепетывая от французского правосудия. Было на его счету и убийство в драке… Чего только не было, кроме денег. Да, не сумел он разбогатеть, несмотря на все его нечистые усилия, так что великолепная машина «Винес Вирбел», на которой он ехал сейчас из Вены в Амштеттен, принадлежала не ему. Ее купил в подарок любовнице венский коммерсант, он и нанял Ламарка, чтобы перегнать машину. Ламарк, сидевший на мели, рад был и небольшому (вот странно — законному!) заработку. Он подумывал об угоне «Винес Вирбел», однако благоразумно отказался от этой идеи. Связей в Австрии пока нет, с угнанной машиной только неприятности наживешь.

Молоденькая девушка в очках, одетая как студентка, голосовала у дороги. Ламарк плотоядно осклабился и затормозил. Девушка наклонилась к окну.

— Куда вы едете? — спросила она.

— В Амштеттен.

— По пути! Подбросите до Санкт-Пельтена?

— Садитесь.

Озябшая девушка с радостью залезла в машину, и Ламарк погнал дальше, механически рассказывая пустые, вычитанные из бульварных газет анекдоты о поп-звездах. Его немецкий был довольно чист, чего нельзя было сказать о его намерениях.

Поворот на Санкт-Пельтен остался справа. Ламарк не снижал скорости.

— Эй! — воскликнула обеспокоенная девушка. — Мы проехали Санкт-Пельтен!

— Разве? — Ламарк ухмыльнулся. — Да кому он нужен… Вот найдем спокойное местечко, сделаешь мне хорошо.

— Остановите машину!

Ламарк щелкнул ножом с выкидным лезвием:

— Заткнись и сиди тихо, грязная тварь.

Несчастная девушка, на беду свою попавшая в машину Ламарка, вжалась в сиденье ни жива ни мертва. Она дрожала, как зайчонок, завидевший коршуна. Ламарк давил на акселератор.

Дорога была пустынной. Ламарк выискивал, где бы свернуть, когда показался идущий навстречу старый красный «форд». Он приближался, и девушка положила ладонь на ручку дверцы. Распахнуть дверцу, когда машины вот-вот поравняются, закричать…

Ламарк заметил ее движение. Нож мелькнул перед лицом девушки.

— Тварь…

Но пленницу Ламарка уже ничто не могло остановить. Вне себя от ужаса, она рванула ручку, хотя «форд» был еще довольно далеко. Ламарк бросил нож, схватил ее за локоть правой рукой, левой удерживая руль. Но то ли он уделял больше внимания пленнице, чем управлению, то ли с «Винес Вирбел» что-то случилось, но машина вышла из-под его контроля. На огромной скорости она вильнула к разделительной полосе, а когда Ламарк с руганью попытался выправить положение, завертелась, словно в автошоу. Ламарк жал на тормоз, крутил руль… «Винес Вирбел» боком несло на «форд». Водитель «форда» отчаянно старался избежать столкновения, но не смог. Страшный удар мгновенно оборвал никчемную жизнь Александра Ламарка.

Как стало ясно позже, двое пассажиров «форда» пострадали мало, но его водителя, как и девушку из «Винес Вирбел», пришлось отправить в больницу в тяжелом состоянии.

#### 12

19 февраля 2001 года

Полдень


Адвокаты всегда спешат, особенно преуспевающие, загруженные делами. Барбара Андикс была преуспевающим адвокатом. Она вышла из ратуши ровно в полдень, а через двадцать минут ей предстояло выступить в суде. Путь неблизкий, да еще надо подготовиться к выступлению…

Усевшись за руль новой, как свежеотпечатанный доллар, «Винес Вирбел», Барбара включила двигатель, отозвавшийся благодарным урчанием. Барбара успела полюбить эту машину не только за отличные ходовые качества и удобство управления. «Винес Вирбел» была чем-то похожа на нее саму, на Барбару Андикс — красивая, деловая и целеустремленная.

Конечно, Барбара превысила скорость. Она ехала по тем улицам, где невелик риск встретиться с дорожной полицией, но все-таки… На перекрестке она едва не столкнулась с белым «саабом», и водитель покрутил пальцем у виска — правда, Барбара уже не видела этого.

Перед магазином игрушек дорогу переходила маленькая девочка в серебристо-голубой шубке и меховой шапочке. Она была одна, без родителей — по крайней мере, их не было рядом. В руках она сжимала забавного лопоухого зайца и влюбленно смотрела на него. Ситуация не внушала опасений — девочка успеет перейти, даже если Барбара не притормозит. Она и не стала тормозить, но на всякий случай слегка повернула руль вправо, чтобы проехать ближе к тротуару.

Совершенно неожиданно поворот руля привел к противоположному результату — машину потянуло влево, словно она обладала собственной волей. Такого не могло случиться, никоим образом! Но Барбаре Андикс некогда было размышлять о чудесах, кроме тех, какие она могла совершить в доли секунды, чтобы спасти девочку…

Она сделала только хуже — машину швырнуло к девочке вдвое быстрее. Удара маленького хрупкого тельца о полированную сталь крыла Барбара не ощутила. Перед ее расширенными глазами кувыркался отлетевший заяц…

Барбара выскочила из машины, упала на колени рядом с девочкой. Та была вся в крови, но, кажется, жива… Сзади прокричала полицейская сирена. Как редко, подумала Барбара, они оказываются поблизости тогда, когда нужны, — но все-таки бывает. Родители ребенка так и не появились — Барбаре еще предстояло узнать почему.

Выступление в суде не состоялось. Барбара с полицейскими поехала в больницу и покинула ее только после того, как ей сказали, что жизнь девочки вне опасности. Полицейские тоже ждали, Барбара уехала вместе с ними.

#### 13

19 февраля 2001 года

21 час 15 минут


Ведущий теленовостей был скорбно-деловит, как всегда при сообщениях о катастрофах, убийствах, наводнениях, падении биржевых индексов, вылазках террористов, перемене имиджа Мадонны и прочих кошмарах современного мира.

— …уже третья за последние трое суток авария с автомобилем «Винес Вирбел», — подытожил он. — По мнению экспертов, аварии вызваны заводскими дефектами в системе рулевого управления, допущенными в свою очередь из-за грубых ошибок на стадии проектирования. Вот еще один повод задуматься о безответственности крупных…

Рольф Pay выключил телевизор.

— Ну как? — самодовольно спросил Фолкмер.

— Блестяще, Йохан, — признал Pay.

— Особенно эффектен, — Фолкмер захрустел чипсами, — третий случай, с девочкой, правда?

— Ты циник! Это же ребенок…

— Ребенок через неделю выйдет из больницы и обо всем забудет, а на общественность такие вещи производят неизгладимое впечатление.

— Да… Но как ты сумел это сделать?

— Пустяки. Самым трудным было собрать информацию и выбрать точку приложения сил, а дальше… Люди так беспечны, Рольф! Где только они не бросают свои машины. На улице, на охраняемых стоянках, в запертых гаражах…

Он посмотрел на Pay, и тот рассмеялся:

— Понятно. Но вот как твои ребята сумели так покопаться в управлении, чтобы одурачить экспертов, — это выше моего понимания.

— Но ведь именно потому, что некоторые вещи выше твоего понимания, ты и работаешь со мной, не так ли, Рольф? — Фолкмер смял пустой пакет и бросил его на стол. — Я выполнил задание, и ты можешь посетить господина Фроймюллера.

— Завтра утром, — сказал Pay. — Завтра утром он назовет мне имя.

— Что же ты молчал раньше, до истории с «Левензанном» и Довгером? Мы с таким же успехом давно уже могли выкачать миллионы из твоего инкогнито.

— Я законопослушный гражданин, Йохан.

— Неужели? — Теперь расхохотался Фолкмер. — Это самая удивительная новость.

— Да, — спокойно подтвердил Pay. — В отличие от тебя, мне не доставляет никакого удовольствия нарушать закон.

— Но приходится, а?

— Увы. Большая игра диктует условия.

— Ничего, Рольф, скоро мы напишем свои законы.

— Ты не упустишь случая нарушить и их.

— Обязательно, — пообещал Фолкмер. — Для того их и стоит писать…

Он подошел к Pay, хлопнул его по плечу, и они засмеялись уже вместе.

#### 14

20 февраля 2001 года

10 часов утра


Рольф Pay листал цветные проспекты в роскошной приемной президента концерна «Траттниг». Прервала это увлекательное занятие стандартно-клишированная секретарша (Pay всегда хотел побывать на фабрике, где их штампуют, он был убежден, что существуют такие фабрики).

— Прошу вас, господин Pay. В вашем распоряжении десять минут.

Pay подмигнул девушке и открыл дверь в кабинет.

Гюнтер Фроймюллер, которому было семьдесят лет, выглядел на свои годы. Он сидел за монументальным столом, где телефоны, письменные приборы и монитор смотрелись столь же монументально. От стола и его хозяина веяло холодом власти, холод застыл и в синих глазах Фроймюллера, когда тот поднял их на вошедшего.

— Слушаю вас, господин Pay. Мне передали, что…

— Да, да, — перебил Pay так, словно перед ним был не один из могущественнейших промышленников страны, а его старый школьный приятель. — Я пришел спасти ваш концерн, господин Фроймюллер.

Брови президента взметнулись.

— Вот как?

— Да. — Pay сел и положил ногу на ногу. — Ни для кого не секрет, что дела концерна «Траттниг» идут так себе, верно? Скажу больше, концерн дышит на ладан.

— Я думал, — невозмутимо заметил Фроймюллер, — что это как раз секрет.

— Может быть, — поправился Pay, — я неточен, говоря «ни для кого». Но для моих друзей — нет, не секрет. Кризисные явления, промышленный спад, конкуренты наседают — «Ауди», «Фольксваген», «БМВ», «Сааб», американцы, японцы… Что же спасет «Траттниг»? Отличная идея — ставка на новую конкурентоспособную машину «Винес Вирбел». Превосходная идея, и машина хороша, поздравляю! Но беда в том, что в спешке ваши головотяпы наворотили таких ошибок в проекте, что рабочие на заводах просто не могли качественно собирать рулевое управление. Ну, бывает, и у «Мерседеса» бывает… Вы слышали, что они отзывают машины с рынка из-за проблем с подушками безопасности? Но ваша проблема посерьезнее — три аварии по вине концерна. Возможно, в иной финансовой ситуации вы бы легче выстояли, но сейчас это почти крах. Шанс еще есть, но последний. Вы отзовете машины, проведете внутреннее расследование, объявите о наказании виновных и об устранении недостатков… Так вы намерены действовать?

— Вы адвокат, господин Pay, — сказал Фроймюллер, не изменившись в лице, — и знаете, что я могу действовать только так.

— Но доверие подорвано. Еще одна, всего одна авария по сходной причине после возобновления продаж «Винес Вирбел», и все, конец. Вы это понимаете?

— Разумеется. Ваши предложения?

— Они очень просты. После выполнения вами одной моей просьбы я позабочусь о репутации концерна. В противном случае, боюсь, аварии неизбежны.

Фроймюллер побагровел:

— Вы шантажист! Я вызову полицию!

— Не думаю, что мне есть о чем разговаривать с полицией, ведь я всего лишь представляю интересы одного моего клиента… Но воля ваша. Выслушайте, а потом вызывайте, согласны?

— Говорите, — прохрипел Фроймюллер, не сводя с Pay ненавидящих глаз.

— Прежде всего, я не требую денег. Будь это так, вот тогда имело бы место преступление, шантаж. Полиция взялась бы за расследование, и при получении денег мой клиент был бы арестован. В таких случаях не спасают ни анонимные переводы, ни номерные счета. Неужели вы полагаете, что я, доктор юриспруденции, проявил бы подобную самоубийственную глупость?

— Что же вам нужно?

— Имя и адрес.

— Что, простите? — удивился Фроймюллер.

Pay вырвал листок из записной книжки, написал на нем имя и подтолкнул листок по столу к Фроймюллеру.

— Мне нужно знать, как зовут теперь этого человека и где он живет.

Президент всмотрелся в четкие угловатые буквы:

— Нет! — Он смял листок в кулаке. — Только не это… Я не хочу больше иметь с этим ничего общего!

— Но вам придется, господин Фроймюллер.

— Я не могу, — простонал президент. — Он дознается, что информация исходила от меня…

— Положитесь на мою скромность.

— При чем тут ваша скромность! Нет, Pay, вы ошиблись. Ваши усилия напрасны… Лучше крах. — Глаза старика загорелись. — А почему, собственно, крах? Вы тут фактически признались, что машины испортили ваши люди. Это нельзя, невозможно сделать так, чтобы совсем не оставить следов! При первых, поверхностных осмотрах эксперты заблуждались. Я добьюсь новой независимой экспертизы…

— Кто ей поверит? — Pay передернул плечами. — Подумаешь, новая экспертиза… Или никто не знает, как такие экспертизы покупаются вами, циничными воротилами? А впрочем, я не возражаю. После так называемой независимой экспертизы аварии будут выглядеть еще убедительнее.

— Я найду ваших людей!

— Пожалуйста. Но позвольте напомнить вам, господин Фроймюллер, в каком обществе вы живете и как настроено демократическое общественное мнение. Оно всегда против вас, даже когда вы тысячу раз правы. Поймите, вас спасет только одно: если не будет больше аварий, которые хотя бы косвенно наведут на мысль о вине концерна. Тогда эта история постепенно забудется. Иначе вас съедят, а из ваших разоблачений сделают пикантный соус к этому блюду. Выигрышной стратегии здесь нет.

— Наш разговор записывается…

— Ну и что? — презрительно бросил Pay. — Вы забыли, что говорите с адвокатом? В суде ваша пленка ничего не стоит, пустой звук. Противозаконно сделанная запись, да и на ней нет ни одного прямого утверждения. Хотя сама идея о суде мне нравится. Непременно всплывут интересные подробности ваших связей с тем человеком, чье теперешнее имя вы не хотите назвать.

— Я передам пленку в газеты, на телевидение! Вы не отмоетесь.

С безнадежным вздохом Pay поднялся:

— Очень жаль, Фроймюллер. Бизнесмену стоило бы быть более гибким… Но ничего не поделаешь, если вам так хочется пойти ко дну, вы своего добьетесь. До свидания.

Последние реплики Фроймюллера, в сущности, уже не имели значения — он понимал, что потерпел поражение, и зачем-то тянул время. Но тянуть дольше бессмысленно.

— Его зовут Дик Джонс, — потухшим голосом произнес он. — Живет в Лондоне.

— В Лондоне много Диков Джонсов. Мне нужен адрес.

Фроймюллер начал писать адрес в настольном блокноте с логотипом концерна «Траттниг», спохватился, отправил лист в машинку для уничтожения бумаг и продиктовал адрес вслух.

— Спасибо, — сказал Pay. — Когда надумаю менять автомобиль, обязательно куплю «Винес Вирбел». И не забудьте стереть запись, если она есть.

#### 15

Лондон

24 февраля 2001 года


Давно не бывавший в Лондоне Рольф Pay не отказал себе в удовольствии пройтись по Пиккадилли, с иллюстрации в старой книге Диккенса. Джонс указал на кожаные кресла, больше красивые, чем удобные, и открыл ящичек с сигарами.

— Угощайтесь.

— Благодарю. — Pay выбрал сигару. — Превосходный табак.

— Если вас не смущает происхождение. Мне присылают их из коммунистической Гаваны… Итак, мистер Клаус, я готов выслушать вас.

Pay выпустил душистый клуб дыма:

— Как и все истории Сайта-Клауса, это сказка со счастливым концом. Некогда в одном королевстве правил жестокий, злой король. Его правление длилось двадцать один год, и за это время он совершенно разорил казну своей несчастной страны. Богатства его были несметны, а народ его страны голодал и прозябал в нищете. В конце концов народ возмутился и прогнал злого короля, который в изгнании и умер. Но сокровища свои он успел где-то припрятать… Вам интересно, мистер Джонс?

— Пока не очень, — сказал Джонс равнодушно.

— Ничего, дальше будет интереснее. В сказке появляется рыцарь, наш мистер Браун. Он американец, и с 1980 года, когда Рейган был избран президентом, а Кейси назначен главой ЦРУ, облекается доверием американской разведки и становится ее недреманным оком в Европе. Он не кадровый разведчик, он работает в так называемом черном ЦРУ — параллельной организации, созданной Уильямом Кейси для ведения тайной дипломатии. Но в 1987 году мистер Кейси умирает, а мистер Браун пробует силы в роли свободного охотника… Ах да, я забыл сказать, что страна злого короля в моей сказке называется Филиппины, а самого короля звали мистер Маркос. Теперь интереснее?

— Продолжайте, — бросил Джонс, выколачивая трубку.

— Эта была, как вы понимаете, преамбула. А история о похождениях рыцаря Брауна начинается в Гонконге в 1988 году. К нему обращаются частные лица, которые хотят избавиться от фальшивых ценных бумаг, индексированных золотом Маркоса… Владельцы этих сертификатов связаны с кланом диктатора… Браун предупреждает филиппинское правительство, и оно нанимает его в качестве советника по экономической безопасности. Задание — отыскать следы золота Маркоса, причем Браун сам должен финансировать операцию «Фиеста». Он встречается с двумя колумбийскими наркодельцами, незаконно проживающими в Калифорнии, — Дино Ортегой и Рафаэлем Санчесом, которые дают ему по сто тысяч долларов. Вкладывая деньги под обещанные филиппинцами проценты от найденной суммы, они рискуют, ведь единственная гарантия — слово Брауна… Но он умеет убеждать.

Дик Джонс разглядывал Рольфа Pay в упор, что нисколько не смущало последнего. Pay с увлечением продолжал свой рассказ:

— В рамках операции «Фиеста» Браун создает фирму-прикрытие по покупке золота, а потом снимает апартаменты в роскошном отеле Манилы «Уэстерн Плаза». Его цель — выйти на ближайшее окружение Маркоса, чтобы узнать названия банков и номера счетов. Слабым звеном оказывается некая Мария Гонсалес, дальняя кузина диктатора. В свое время, как выясняет Браун, она пыталась получить от Союза швейцарских банков аванс в пять миллионов долларов. Эту сумму следовало вычесть из выручки от будущей продажи золотых слитков, лежащих на номерном счету в Цюрихе… Идеальная жертва. Браун угрожает разоблачением и вербует мадам Гонсалес для операции «Фиеста». Мария Гонсалес знает секретный код, что по швейцарскому законодательству позволяет получить доступ к счету. Но встреча с одним из руководителей Союза банков приносит мистеру Брауну разочарование. Тот заявляет, что счет открыт не на имя Марии Гонсалес, а на имя швейцарского гражданина. Тут я бы сдался, а вы, мистер Джонс?

— Не знаю, — сказал Джонс. — Все зависит от наличия дополнительных источников оперативной информации. Если ваш Браун ими располагал…

— То, чем не располагаешь, иногда можно раздобыть. Выходят на сцену Уильям Байрон, коллега Брауна по черному ЦРУ, калифорнийский бизнесмен Джулио Монтана и генеральный директор складов аэропорта Цюрих-Клотен Мишель Этьен. Браун действует в энергичном бондовском стиле. В ход идут записи телефонных разговоров, жучки, скрытые камеры, шантаж, перевербовка, агенты в стане противника… Все это само по себе тянет на хороший детективный сценарий, но у нас рождественская сказка, и я спешу к счастливому концу. Как писали в викторианских романах, добавить остается немного. Мистеру Брауну удалось узнать имя человека, управляющего счетом, разбитым на десять подсчетов. Это Жан Лу Делро, бывший адвокат Маркоса. Удалось установить и местонахождение шестидесяти четырех кубометров, или тысячи трехсот тонн золота на шестнадцать миллиардов долларов. Оно в подземельях Фрейлага, не подлежащего обложению склада в аэропорту Цюрих-Клотен… Можно рапортовать филиппинским заказчикам и расплачиваться с колумбийскими инвесторами? Да, но не так прост мистер Браун, он оценивает свою работу дороже. Он договаривается с Делро. Не знаю, как он решил вопрос собственной безопасности во взаимоотношениях с Делро, но нельзя сомневаться, что успешно. Экс-адвокат Маркоса согласен щедро поделиться с Брауном за его молчание… Брауна ищут секретные службы Филиппин, его ищут колумбийские кредиторы, а он живет себе в Лондоне.

— Все? — напряженно спросил Джонс, забывший о своей трубке.

— Почти. Еще мелочь. Настоящее имя мистера Брауна — Стивен Эмори, а сейчас его зовут Дик Джонс.

Джонс-Эмори теперь смотрел на Pay без прежнего академического любопытства, словно уже решил для себя какие-то вопросы.

— Фроймюллер, — сказал он.

— Простите, мистер Эмори?

— Вы — австриец. Только один человек в Австрии знает, кто я и где живу. Гюнтер Фроймюллер.

— Я не называл вам его имени, это вы его назвали. Кроме того, австрийцу не обязательно ограничиваться пределами Австрии…

— Перестаньте, — усмехнулся Эмори. — Не бойтесь за него. Я профессионал, а профессионалы не мстят, если это не приносит выгоды. Но как вы раскопали мою историю?

— Охотно расскажу. Я в некотором смысле ваш коллега, работал в… скажем так, австрийском черном ЦРУ. Наши дороги пересеклись с вашими, и какое-то время я шел по вашему следу. Но потом выяснилось, что наша операция уводит в другую сторону… А информация сохранилась. Я никак не мог ее использовать, даже продать филиппинцам, ведь ни номера счета, ни вашего имени и адреса, ни сведений о теперешнем местонахождении золота, ни новых координат и псевдонима Делро у меня не было.

— А Фроймюллер?

— Его имя лишь промелькнуло. Я знал, что он до последнего времени был как-то связан с вами. Мне нечем было прижать Фроймюллера, и я организовал довольно гнусную провокацию, поджарил его, на что никогда не пошел бы раньше.

— Что же заставило вас сейчас?

— Ситуация. Финансовые затруднения. Поверьте, мистер Эмори, только крайняя необходимость вынудила меня разыскивать вас.

— Карточные долги? — съязвил Эмори с застывшей улыбкой.

— Ну, тогда бы я просто застрелился… Нет, одна занятная идея.

— Политическая?

— Я похож на фанатика-экстремиста?

— Я видел разных фанатиков. Кое-кто из них внешне напоминал нормальных людей… Сколько вам нужно?

— Десять миллионов долларов.

— Серьезная сумма.

— Да, серьезная.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда придется за те же деньги продать вас филиппинцам. Наркобароны ведь столько не дадут? Или дадут? По-моему, в их среде принцип неотвратимости возмездия очень важен, но еще важнее расчет. И если они сочтут эти деньги хорошим капиталовложением, то…

— Вряд ли вы успеете, мистер Клаус. Я сильнее вас.

— Так ли? Из Лондона вам никуда не скрыться. Вы под постоянным наблюдением, вы — рыбка в моем аквариуме, отныне и навсегда.

— Как я и предполагал, — заметил Эмори. — Шантажисты никогда не останавливаются, вы будете доить меня вечно.

— Ошибка, — горячо возразил Pay. — Эмори, я не лгу вам. Десять миллионов долларов нужны мне для осуществления конкретной программы, и это все.

— Гм… Кажется, у меня не слишком широкий выбор.

— Да, не слишком. Можно считать, что в главном мы достигли согласия?

— Да. Ваша запоздалая рождественская сказка стоит десяти миллионов.

— Позже я сообщу вам номер счета в Австрии и все подробности… А напоследок скажу, что восхищаюсь вами, Эмори. Операция «Фиеста» была великолепна. Но почему вы обманули партнеров? Чересчур большим куском можно и подавиться.

— Да потому, что меня все равно прикончили бы, те или эти. В таких играх победителей не судят, их убивают без всякого суда. Делро для меня — наименьшая опасность.

Pay медленно наклонил голову. Он думал о том, что и сам рискует подавиться чересчур большим куском. Давно ли десять миллионов долларов были для него суммой абстрактной, несбыточной, среди прочего и потому, что он не стал бы ввязываться ради них в авантюры? Теперь игра едва началась, а эти деньги будут получены и тут же разменяны, как пешка в дебюте. Десять миллионов долларов — маленькая пешка в шахматной партии.

Он почти дружески простился с Эмори. Они были похожи, эти два игрока, и обоим пока везло.

#### 16

Вена

26 февраля 2001 года


— Десять миллионов долларов! — Фолкмер будто отлил эти слова из чистого серебра. — Рольф, а ну его к дьяволу, твой проект «Мельница»… Давай переселимся на тихий красивый островок где-нибудь подальше, выстроим дворец, импортируем тысячу девушек из Таиланда…

— «Мельница» все это перемелет, Йохан, — объяснил Pay, как бы взвешивая предложение Фолкмера всерьез. — Когда русские завершат проект, наши доллары будут стоить дешевле, чем листья на деревьях.

— Не собираются же они разрушить всю мировую экономику! — воскликнул Фолкмер, открывая бутылку коньяка.

— Они смогли бы это сделать.

— Все-таки интересно, что у них на уме. Какая-нибудь эксцентричная безумная диктатура в духе Нерона?

— Фантазии не хватит. Но каковы бы ни были их планы, они останутся утопией.

— Надеюсь, из-за нас.

— И я надеюсь, но и без нас тоже. Слишком много персон суетится вокруг, и они неизбежно перегрызут друг другу глотки. «Мельница» может быть эффективной при локальном централизованном управлении…

— Вот-вот, и управлять будем мы.

— Управляй пока бутылкой.

Фолкмер наполнил бокалы для себя и Pay.

— А теперь, — сказал Pay, чуть пригубив коньяк, — твои соображения по второму этапу.

— Они просты. В Санкт-Петербурге смогут свободно действовать только аборигены, то есть русская ветвь организации Клейна.

— Ты говорил, что с Клейном нелегко иметь дело.

— Придется, — произнес Фолкмер без энтузиазма. — Деньги — лучший довод для таких, как он, а у нас теперь деньги есть. Небольшая мобильная группа и один в меру сообразительный русский над ней — все, что мне нужно. Клейн со скрипом, но предоставит в мое распоряжение такую группу.

— Ты сказал — в твое распоряжение? Ты сам отправишься в Санкт-Петербург?

— Да, Рольф. И хотя мой русский язык далек от совершенства…

— Но ты не знаешь страны.

— Это не важно, Рольф. Ты должен остаться здесь. Во-первых, тебе будет не под силу управлять бандитами Клейна. Во-вторых, кому-то может показаться подозрительным, что доктор Pay зачастил в Россию. Но самое главное — ты на связи с Каспером, а он передает тебе информацию сюда, и мы будем нуждаться в ней постоянно.

— Да, но…

— Какие тут «но»?

— Как я передам ее тебе в Санкт-Петербург? Это и есть «но».

— Придумай что-нибудь. Ты шпион, а не я. Разработаем телефонный код, невинные внешне фразы, например.

Pay все это не слишком нравилось, но он понимал правоту Фолкмера.

#### 17

Санкт — Петербург

19 марта 2001 года


Утро выдалось исключительно мартовское: солнечное, веселое, напоенное голубым светом. Снег таял отчаянно, ноздреватые сугробы никли среди весенних луж. Таня Болгарцева, в новой красной курточке и синих как небо джинсах, с удовольствием перепрыгивала через эти лужи, торопясь в школу. Первый урок она благополучно проспала, заигравшись вчера с компьютером, но на второй — физику — надо успеть.

Компьютер был страстью пятнадцатилетней Тани, а кроме того, она еще не наигралась с ним. Ведь ее отец, Олег Дмитриевич, только недавно нашел хорошую работу в частной компании и получил возможность подарить Тане современный «Пентиум» взамен ее старенькой, слегка апгрейдированной «тройки». Из игр старый компьютер (в нем даже не было CD-рома) тянул разве что мелочь: тетрисы, пару-тройку давно устаревших стрелялок и аркад, головоломки типа «Супаплекса» и тому подобное. Зато теперь Таня с наслаждением углублялась в новые красочные виртуальные миры! Она любила их еще и потому, что была девочкой одинокой. Ее одноклассницы говорили только о дискотеках, вечеринках и противозачаточных средствах, Таню же это не занимало. Она не была синим чулком, просто у нее были верные и честные представления о жизни и любви, привитые отцом. Раскрываясь как бутон, она ждала своего настоящего часа, а пока — компьютер и отец… Нет, все-таки в обратном порядке.

Спеша на урок физики, Таня думала не о формулах и грозном учителе, а о вчерашней игре в «Тибериан Сан». Миссия, в которой она застряла, называлась «Отбить кристалл». Задание заключалось в том, чтобы захватить поезд кодов (это враги, если играешь, как Таня, за глобальную оборонную инициативу), где они тот злополучный кристалл и везли. Но атака на поезд сходу Тане не удалась, противник рассеял ее силы и восстановил разрушенный мост. Оставалось развернуть базу, добыть побольше тибериума (строительный материал) и подготовиться к нападению на укрепленные позиции нодов. Таня обрадовалась, когда при отступлении наткнулась на уединенную долину, отлично подходящую для лагеря! Базу она развернула, но вскоре испытала жестокое разочарование. Выяснилось, что залежи тибериума слишком далеко и ее транспортеры уязвимы для врага, а база нодов еще дальше. Вот сейчас Таня и раздумывала, как поступить сегодня вечером (не уроки же учить, когда распоясались ноды!). Можно начать миссию снова и попробовать атаковать поезд малыми группами, а можно загрузить один из сэйв-файлов и попытать счастья поближе к залежам тибериума.

Таня не пришла ни к какому решению — да она с решением и не торопилась, ей нравилось размышлять над своей проблемой, — когда ее окатила весенней, не очень чистой водой затормозившая рядом машина, «девятка» цвета мокрого асфальта. Задняя дверь распахнулась, и сидевший в машине парень окликнул ее:

— Таня! Таня Болгарцева!

Парень был незнакомым, Таня посмотрела на него с удивлением и настороженностью. Она не подошла к машине, но и не отстранилась, стояла на месте, автоматически стряхивая с куртки грязные капли. Ей вспомнились газетные истории о пропавших девушках, нередко начинавшиеся с чьих-то машин… Но откуда этот парень знает ее имя?

— Таня! — снова позвал парень. — Садись скорее! Твоему отцу плохо, его отвезли в больницу! Он попросил нас съездить за тобой, сказал, какой дорогой ты ходишь в школу! Скорее!

У Тани потемнело в глазах, она забыла о своих сомнениях. Отцу плохо! Конечно же, она поедет! Кто, кроме отца, мог рассказать им, по какой дороге она ходит в школу?

(В те секунды ей не пришло в голову, что не такая уж это великая тайна. Не пришло в голову и то, что она идет не на первый урок, а на второй. Она проспала, но отца не было дома с самого раннего утра, и он не знал об этом!)

Парень вышел из машины, придержал дверцу для Тани. Сзади уже сидел один, похожий на первого, и Таня оказалась зажатой с двух сторон. И впереди, кроме водителя, еще один… Четверо. Почему так много?

— Что с отцом? — робко спросила Таня.

— Сердце, — ответил тот, что позвал ее.

— Он в кардиоцентре?

— Нет, не в кардиоцентре. Другая больница, за городом.

— Почему его отвезли туда, почему не в кардиоцентр?

— Не знаю, — раздраженно сказал парень. — Я не врач. Твой отец попросил нас, и все. С врачами сама поговоришь.

— Но почему он…

— Почему, почему! По кочану. Сиди и не рыпайся.

Такой ответ мог лишить последних иллюзий кого угодно, но Таня упрямо отказывалась верить, что с ней происходит что-то страшное. Домашняя девочка… В газетах, по телевизору — да, но с ней?!

Пришлось поверить, и очень скоро. Едва машина выбралась на загородную трассу, на глаза девочке надели черную повязку, ее руки крепко удерживали справа и слева. От страха Таня не могла вымолвить ни слова. Она дернулась, но ее только крепче прижали. Кричать, вырываться? Маленькая гордая Таня не сделает им такого подарка. Был бы смысл — может, и стоило бы попробовать, а девичьих истерик они не дождутся.

Ехали с полчаса, потом гремели какие-то засовы, скрипели петли ворот. Машина прокатилась еще с десяток метров и остановилась. Таню повели куда-то сперва вверх, потом вниз по лестнице, заставили сесть и сняли повязку.

Перед собой она увидела серую стену и пустой деревянный стол с полированной крышкой.

— Не оборачиваться, — приказал голос за ее спиной.

Стена бесшумно раздвинулась, открывая большое зеркало. Таня помнила фильмы о лейтенанте Коломбо и была убеждена, что за зеркалом — комната, и оттуда на нее смотрят.

Она не ошиблась. В маленькой комнатке за односторонне прозрачным стеклом стояли двое — Йохан Фолкмер и один из русских боссов организации Клейна.

— Это она, — произнес Фолкмер по-русски с таким чудовищным акцентом, что смысл его слов угадывался скорее по кивку.

— Мои люди не промахиваются, — ответил босс.

— Вы самонадеянны, это плохо. Но вы привезли ее, и это хорошо. Уверены, что все чисто?

— Иначе она не была бы здесь.

— Тогда передаю указания господина Клейна. — Фолкнер говорил очень медленно, старательно соблюдая склонения и падежи. — Ни один волос не упадет с головы этой девушки. Тот, кто захочет с ней позабавиться, тронет ее хоть пальцем, — умрет. Если вы лично это сделаете, умрете вы. Ясно?

Босс чуть не взорвался, но в его глазах Фолкмер представлял Клейна, и он смолчал.

— Ясно? — с нажимом повторил Фолкмер.

— Ясно.

— О'кей. Я передам господину Клейну. Дальнейшие его инструкции получите снова через меня.

… А Таня сидела за стеклом, глядя на свое отражение. Что с ней сделают, почему ее похитили? У ее отца есть деньги, но их слишком мало, чтобы из-за них… Маньяки какие-нибудь… Чересчур живое воображение девочки рисовало страшные картины. Она не могла знать, что неприкосновенна, ибо является второй пешкой в большой игре после десяти миллионов долларов, — но ради выигрыша эту пешку следует не разменять, а сохранить.

Десять миллионов долларов и Таня Болгарцева.

#### 18

На столе дружелюбно светился экран монитора, перемигивались огоньки программных опций. Доктор Тилгнер прихлебывал кофе, возил по экрану курсор и удовлетворенно покашливал. Программа еще требовала отладки, но уже было ясно, что Тилгнер в основном решил свои трудные задачи.

Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась лохматая голова Марты.

— Доктор, к вам посетитель.

— Кто такой? — бросил Тилгнер через плечо, не отвлекаясь от экрана.

— Некий Pay.

Юргена Тилгнера словно ударило током. Он резко выпрямился, посмотрел на белую стену поверх монитора и жестяным голосом приказал:

— Давай его сюда.

Марта исчезла. В кабинет доктора Тилгнера неспешно вошел улыбающийся, элегантный, благодушный Рольф Pay. Он остановился у порога, засунул руки в карманы и, покачиваясь на каблуках, стал терпеливо ждать, пока Тилгнер соизволит повернуться к нему.

— Доброе утро, Юрген, — негромко сказал он.

— Привет, Рольф, — буркнул доктор Тилгнер. — Я надеялся, что никогда больше тебя не увижу…

Pay натянуто засмеялся:

— Если бы я коллекционировал такие надежды, мое собрание попало бы в Книгу рекордов Гиннесса. — Он мельком взглянул на монитор. — Что-то новенькое? Рыночный прорыв?

— Какой тут прорыв, когда спрут «Майкрософт» душит все живое… Так, программируем потихоньку.

— Не падай духом, Юрген, Билл Гейтс тоже начинал с малого… Кофе угостишь?

Тилгнер вызвал Марту и распорядился принести кофе.

— Билл Гейтс, — произнес он вслед за тем, — был тогда молод, энергичен и преисполнен энтузиазма. А я стар, вял и разочарован…

— Ну, Юрген, не спеши себя хоронить. Ты талантлив, а это важно, хотя и не самое главное.

— А что самое главное? — желчно осведомился доктор Тилгнер. — Груз воспоминаний о «Литтфасшелле»?

— Нет, умение подбирать помощников. Если не ошибаюсь, Эккер и Герхард работают у тебя?

— Они работают СО МНОЙ, — подчеркнул Тилгнер.

— А Линк, Вудхаус, Толлер?

— Линк перебежал к Питерсу, работает в Инсбруке. Вудхаус здесь, в Вене, но он бездельничает, а Толлер спивается.

— Вот как? Жаль. Двое последних были самыми способными в твоей команде в «Литтфасшелле». Неужели ты не пробовал предложить им работу?

Доктор Тилгнер пожал плечами:

— Мы ведь договорились, что я не Билл Гейтс. Я не могу платить им столько, сколько они заслуживают.

— Все лучше, чем спиваться…

Появилась Марта, ослепила Pay вульгарной улыбкой и поставила на стол поднос с двумя чашками кофе. Когда она наклонилась, чтобы переставить чашки с подноса, Pay мог обозревать в вырезе платья соски ее маленькой дразнящей груди. Конечно, она сделала это намеренно, однако Pay не послал ей ответного сигнала. Обидевшись, Марта вздернула подбородок и ушла. Pay с рассеянным видом попробовал кофе.

— Как минимум горячий, — заметил он.

— Почему ты вспомнил о моей команде, Рольф? — требовательно спросил Тилгнер.

— Потому, что вы мне нужны… Линк, пожалуй, пусть себе работает в Инсбруке, но Эккер, Герхард, Вудхаус, Толлер и ты — достаточная сила для…

— Для чего?

— Скажем, для того, чтобы вновь послужить родине.

Если Тилгнер и не реализовал буквально метафору о встающих дыбом волосах, то был от этого недалек.

— О нет… Что стряслось, Рольф? Ты снова на государственной службе?

Pay чуть приподнял уголки губ:

— Может быть, Юрген.

— Ты вернулся после «Литтфасшелле»? Ты или гений, или сам Сатана.

— Благодарю, — усмехнулся Pay. — Некоторые действительно отмечают во мне черты того и другого… Но нет, Юрген, дело обстоит не совсем так. Я лишь привлечен для руководства одной-единственной секретной операцией. Назови это контрактом…

— И для операции тебе нужны мы?

— Да.

— Нет, Рольф.

— Юрген, это самая важная для нашей страны операция за последний десяток лет.

— Для страны? — Тилгнер швырнул в чашку серебряную ложечку. — А для меня, Рольф? Я из кожи вон лезу, стараюсь чего-то добиться. Стараюсь отряхнуть прах «Литтфасшелле», очистить мозг от этой липкой паутины, стать свободным, а ты… Ты тянешь меня назад.

В своей записной книжке Pay написал что-то на чистой странице и передал раскрытую книжку Тилг-неру. Тот увидел два ряда цифр.

— Что это? — спросил он в недоумении.

— Деньги, — пояснил Pay.

— Какие деньги?

— Сверху сумма, которая причитается тебе. Снизу — каждому из парней.

Захлопнув книжку, Тилгнер вернул ее владельцу:

— Ты хочешь, чтобы я поверил в это? В то, что наше правительство раскошелится на такие суммы? Не считай меня идиотом, Рольф. Мы с тобой оба знаем, как это делается.

— Я готов прямо сейчас выписать чеки на половину, тебе и парням. Если вы объедините капиталы, твоя фирма сделает мощный рывок…

— Не сомневаюсь, что ты готов, — махнул рукой Тилгнер. — Но при чем здесь правительство? Они прижимисты, Рольф, а если щедры, значит, за них платит кто-то другой. А ввязываться неизвестно во что…

Pay со вздохом отставил пустую чашку:

— Ладно, Юрген, я сказал тебе не все. Приоткрою дверь, но совсем чуть-чуть. Это не просто секретная операция, а совершенно секретная. Настолько, что официально ее не существует. В то же время ее успех жизненно необходим для нашей экономики. Потому и расходы взял на себя фантомный частный фонд, якобы никак не связанный с правительством. Теперь понимаешь?

— Боже, Рольф! Все так серьезно?

— Более чем. И теперь, думаю, тебе понятно, почему мы не можем привлечь людей со стороны. Абсолютная секретность — слабо сказано. Любой намек, да что там намек — возможность намека, сейчас или в будущем, взорвет страну изнутри. За половину, четверть этих денег я мог бы нанять специалистов — не обижайся, Юрген! — если не лучше вас, то более подготовленных к предстоящей работе. Но нужны люди, думающие не только о своем кошельке, но и о своей стране. Нужна твоя команда, Юрген.

Доктор Тилгнер надолго задумался.

— Есть много людей, преданных своей стране, — сказал он наконец. — В армии, в спецслужбах. Они могли бы выполнить любую миссию в рамках служебного долга, без всяких бешеных гонораров.

— Конечно, — охотно согласился Pay, — но все это официальные каналы. Приказы, распоряжения, совещания, входящие-исходящие и так далее.

— У правительства много секретных дел, и все они…

— Да. Но наша задача не в том, чтобы провести очередную совершенно секретную операцию. Наша задача в том, чтобы провести операцию, которой нет и никогда не было. Ничто, нигде не должно остаться.

— Лучший способ достичь этого — ликвидация исполнителей…

Pay посмотрел на доктора Тилгнера с сожалением:

— Наверное, если бы мы имели дело с мафией или с голливудским сценарием… Но мы живем в демократическом обществе, Юрген.

— Это меня и пугает.

— Жаль, что ты так запуган.

— Я помню «Литтфасшелле»…

— «Литтфасшелле» больше нет. — Pay встал. — Жаль… Я не имею права тебя принуждать, а если бы имел, как бы я это сделал? Прощай, Юрген. У тебя был шанс послужить своей стране и разбогатеть, но… Американцы говорят: мимо каждого пробегает лошадь удачи, но не каждый умеет на нее вскочить… Это я не только к гонорару, но и к тому, что наша страна не забывает заслуг. Но ты был прав, теперь я вижу. Ты стар, вял и разочарован. Я доложу, что рассчитывать на тебя было ошибкой. Прощай. — Он быстро направился к двери.

— Рольф!

Pay остановился. Он мог не сдерживать торжествующей улыбки, ведь доктор Тилгнер видел его только со спины.

#### 19

Если бы кто-то заинтересовался судьбой норвежского танкера «Вега» и получил возможность свести воедино все документальные свидетельства об операциях с этим танкером, он был бы чрезвычайно удивлен.

Старый танкер «Вега», готовый к списанию ветеран, мирно коротал свои дни в заливе Бохус, когда был куплен у норвежской компании «Балле» шведской фирмой «Серна», о которой до той поры никто и слыхом не слыхивал. Принадлежавший уже «Серне» танкер немедленно зафрахтовала другая, не более знаменитая шведская компания «Бьерн Мур» с целью переоборудования его в научно-исследовательское судно. Так как такое переоборудование предусматривалось контрактом между «Серной» и «Бьерном Муром», танкер отправился в Тронхейм, на верфи компании «Миерон». Здесь по чертежам и под руководством представителя «Бьерна Мура» инженера Краузе были проведены трюмные и палубные работы, после чего танкер, называвшийся теперь уже «Капитан Кусто», вышел в Нарвик. Пока будто бы ничего удивительного, но в Нарвике инженер Краузе заключил контракт с судостроительной фирмой «Левангер» на завершение работ, начатых в Тронхейме. Смысл его действий был бы не слишком понятен стороннему наблюдателю: работы, порученные «Левангеру», могла спокойно довести до конца компания «Миерон», и по той же цене. Если только не предположить следующее: «Левангер» и «Миерон» должны были взаимно оставаться в неведении относительно того, какие именно работы начинались («Левангер») и как их планировалось закончить («Миерон»)… Такое предположение имело бы основания. Инженер Краузе предоставил «Миерону» лишь часть своих чертежей и не пустил специалистов «Левангера» в некоторые переоборудованные «Миероном» отсеки. Таким образом, общий замысел был известен только ему.

Дальше — больше. «Капитан Кусто» с новой командой из десяти человек вышел в Ставангер, где уже третья фирма устанавливала в пустых танках механизмы по чертежам вездесущего Краузе. Ночью на борт «Капитана Кусто» доставили загадочные ящики, обращаться с которыми было предписано с величайшей осторожностью. Хотя ящики прибыли в одну ночь, отправлены они были из разных мест: из Швеции (Гетеборг), Дании (Оденсе), Германии (Любек). Кроме того, привезли один ящик из США — судя по маркировке, там находилось списанное военное оборудование, разрешенное к продаже. Монтажом прибывшей в ящиках аппаратуры занималась команда из пяти австрийских специалистов, но не в Ставангере, а в Вест-Фьорде.

Самой же удивительной в этой странной цепи была сделка, заключенная компанией «Серна», юридически владевшей танкером, с норвежской компанией «Арена» из Кристиансанна. По условиям договора «Серна» продавала «Арене» на металлолом танкер «Норд Стар» (надо ли говорить, что под этим названием фигурировал все тот же «Вега» — «Капитан Кусто»!) с условием доставки его в Кристиансанн не позже двух месяцев со дня подписания. Сумма, вырученная «Серной» по контракту с «Ареной», была в два раза ниже той, какую «Серна» заплатила за танкер компании «Балле». Фрахт «Бьерна Мура» также не компенсировал убытков.

Помимо крайне сомнительной финансовой целесообразности этих операций, воображаемого наблюдателя озадачила бы сказочная быстрота метаморфоз с танкером. Сделки заключались моментально, работы производились как будто джиннами из «Тысячи и одной ночи». Но если скорость проведения работ объяснялась их удвоенной, утроенной оплатой и привлечением специалистов в три-четыре смены, то со сделками было сложнее. Бюрократия делового мира в стандартных ситуациях не уступает в неразворотливости бюрократии казенной, что бы там ни говорили на тему «время — деньги». Такая быстрота и скоординированность действий были возможны лишь в случае, если за большинством вовлеченных компаний стояло одно и то же лицо или группа лиц.

Вот какие выводы мог сделать тот, кто проследил бы за странствиями и превращениями танкера «Вега» — но, по правде говоря, никого этот танкер не интересовал.

#### 20

Санкт — Петербург

20 марта 2001 года


В трехкомнатной квартире Олега Дмитриевича Болгарцева горели все огни. Сам хозяин метался по комнатам, садился, снова вскакивал, зачем-то включал и выключал телевизор, закуривал, швырял едва начатые сигареты в пепельницу. Телефонный звонок опрокинул его жизнь. «Ваша дочь у нас… Она в безопасности, если вы не позвоните в милицию… У нас есть способ проверить… Ждите, к вам придут…»

Таня! Свет в окошке Олега Дмитриевича, единственная дочь… Он воспитывал ее один (после гибели жены, двенадцать лет назад), и несмотря на то, что по роду работы часто приходилось оставлять дочь на бабушек, воспитал так, как и хотел. И вот — похищена! Обращаться в милицию, еще куда-то? Он не сумасшедший. Он отдаст все, что у него есть, лишь бы увидеть ее живой и невредимой.

Отрывисто тявкнул дверной звонок. Олег Дмитриевич не раз покушался заменить его другим, более мелодичным, а сейчас был чуть ли не благодарен за его злой требовательный звук. Он кинулся в прихожую и распахнул дверь.

— Здравствуйте, — с режущим слух акцентом сказал тот, кто стоял на пороге.

— Вы… От Тани? — это прозвучало нелепо, не хватало еще сказать «по поручению Тани».

— Мы вместе несем за нее ответственность, — произнес Фолкмер, подбирая русские слова.

— Конечно, конечно, — засуетился Олег Дмитриевич. — Проходите…

Йохан Фолкмер вошел в комнату, и дверь захлопнулась за ним.

— Здесь никого нет? — осведомился он первым делом.

— Нет, что вы…

— Хорошо. Мне трудно говорить по-русски… Немецким вы владеете?

— Слабо, — признался Болгарцев. — Вот если бы по-английски…

— О, превосходно. — Фолкмер с облегчением переключился на английский язык. — Итак, вы ничего не сообщили властям, мы это знаем и ценим — вы создали отличную базу для переговоров. Если вы еще и не играете в сыщиков, то есть не понаставили здесь записывающей аппаратуры и не замышляете сюрпризов…

— Нет, нет!

— Тогда для Тани все кончится благополучно.

— Я требую… Я прошу… Дайте мне хотя бы поговорить с ней по телефону!

— Обязательно.

— Когда?

— Сегодня. Не торопите события, всему свой час.

Не дожидаясь приглашения, Фолкмер сел в кресло, Болгарцев занял другое, напротив. С полминуты они рассматривали друг друга. Фолкмер, великолепный Йохан Фолкмер, который с одинаковой легкостью общался с английскими аристократами и южноамериканскими контрабандистами, для которого слово «растеряться» всегда было не более чем словом, вдруг поймал себя на ощущении скованности, а может быть, и… Неужели все-таки растерянности? Слишком многое зависело от человека, сидящего перед ним в кресле. Несмотря на проведенный анализ психологических портретов, позволивший остановить выбор на этом человеке, твердой опоры у Фолкмера не было. Какой там анализ при скудной информации?

Диалог возобновил Болгарцев:

— Не знаю, сколько денег мне удастся собрать быстро, но заверяю вас, что…

От этих слов, от этих интонаций к Фолкмеру вернулась уверенность.

— Деньги? — Он поморщился. — Мы бы сами дали вам денег. Дадим, если попросите.

— Что же, если не деньги?

— Дружеская услуга.

— Все, что в моих силах…

— Вы отличный летчик, Олег Дмитриевич, и нужны нам в вашем профессиональном качестве. — В ответ на вопросительный взгляд Фолкмер продолжил: — Вы работали в компании «Аэрофлот» и ушли оттуда после конфликта с руководством…

— Правильно.

— А теперь — частная авиакомпания «Радиус», рейсы на остров Суханова.

— Да. Там есть научная станция, и мы…

— Нам это известно. Так вот, необходимо, чтобы один из ваших рейсов завершился не на острове Суханова, а в другом месте.

— Боюсь, я не совсем понимаю…

— Что же тут непонятного? Вы совершите посадку там, где мы укажем.

— Но ведь… Я управляю самолетом не в одиночку… Есть еще второй пилот, он же штурман…

— Не всегда.

— Что «не всегда»?

— Вот, например, месяца два назад, помните? Ваш второй пилот угодил в автоаварию по пути на аэродром. О, ничего серьезного, пара ушибов, но он уже не в форме для полета. Собирались вызвать резервный экипаж, но вы убедительно доказали, что справитесь и один. А что в том особенного? Маленький «Бич Джет» — не «Конкорд», метеосводка благоприятная… И психологически все понятно — вы уверены в своих силах, служебное рвение, экономия средств компании. Тот полет прошел удачно, почему бы и не повториться такому случаю?

— Автомобильной аварии?

— Ну, зачем же… Есть препарат, аэрозоль… По сути безобиден, однако быстро вызывает кратковременное расстройство здоровья. Повышение температуры, сухость во рту, кашель, недомогание, как при гриппе. Второй пилот не сможет лететь в этот день, а назавтра все пройдет.

Болгарцев заерзал в кресле:

— Отравить человека невесть чем…

— Да не отравить, — засмеялся Фолкмер. — Вывести из строя ненадолго. Неужели вам не ясно, что кого-либо травить, устраивать автомобильные катастрофы и прибегать к прочим спецэффектам в том же духе — значит привлекать внимание к нашей операции? А это как раз то, чего мы всеми силами стремимся избежать.

— Это… звучит убедительно, — признал Болгарцев после непродолжительного молчания. — Но на борту будут и пассажиры. Даже в грузовых рейсах с нами обязательно летают сопровождающие.

— Вот, — Фолкмер с силой опустил ладонь на подлокотник кресла, — вот мы с вами и добрались до главного. Нам нужны ваши пассажиры, а точнее, один пассажир. Не беспокойтесь, мы не причиним ему вреда, не возьмем в заложники или что там еще может нарисовать фантазия прилежного телезрителя. Напротив, мы предложим этому человеку перспективную, высокооплачиваемую работу. Не пропадут и те, кто будет с ним… Если кто-то будет. Немного странный способ приглашать людей на работу, но, знаете, у каждого свои причуды…

На сей раз Болгарцев молчал дольше.

— Разведка, — наконец выдохнул он. Фолкмер откровенно развеселился:

— Помилуй бог, да что можно нашпионить на вашей научной станции? Ладно, будь по-вашему, это что-то наподобие промышленного шпионажа. Корпорации, где я служу, необходим хороший специалист в редкой области. Охота за мозгами. Но вам-то какая разница, а? У вас нет выбора.

— Нет выбора, — повторил Болгарцев и покачал головой так, словно сокрушался по поводу неосуществимости их совместного с Фолкмером замысла. — Невозможно…

— Почему?

— Мне, видите ли, не докладывают, кто и когда полетит. Я не знаю имен этих людей, я с ними незнаком! Я обыкновенный воздушный извозчик, рядовой сотрудник грузопассажирской авиакомпании. Чаще всего я и не вижу, кто там садится в самолет, а любопытство у нас не поощряется, понимаете?

— Понимаю, но никаких имен и дат вам знать и не нужно. Мы знаем, и этого достаточно, а вас предупредят условным сигналом.

— Это грязное дело, — сказал Болгарцев, — но я…

Вероятно, он хотел добавить какую-то сентенцию вроде «вынужден идти на это из-за Тани». Фолкмер не дал ему закончить.

— Да нет же! — воскликнул он. — Поверьте, похищение — вовсе не наш обычный метод. Мы бизнесмены, а не бандиты. Мы делаем лишь то, что выгодно, и ничего сверх того.

— Хочу вам верить.

— Вот и хорошо, что хотите, это уже движение навстречу… Теперь ознакомьтесь с общими контурами плана.

Фолкмер достал из кармана конверт и вручил Болгарцеву. Тот вынул из конверта лист бумаги, развернул, прочел и пожал плечами.

— Абсурд. — Болгарцев сказал «абсурд» только потому, что не нашел в своем лексиконе более сильного английского эпитета.

— Где вы видите абсурд? — спокойно спросил Фолкмер.

— Везде. Этот полет за границу… А пограничные суда, самолеты с радарами, наши и норвежские, локаторы ПВО?

— Координаты острова Суханова, — начал объяснять Фолкмер тоном школьного учителя, — тридцать пять градусов восточной долготы и семьдесят градусов северной широты, с минутами. Граница проходит западнее. Вас будут ждать на тридцатом меридиане, северо-восточнее норвежского мыса Нордкин. Мы дадим вам частоту для связи… А немного выше семьдесят первой параллели время от времени возникает мертвая зона, или слепое пятно, как вам больше нравится. Зона, которую не перекрывает ни один радар, — правда, она существует очень недолго, но вы успеете проскочить. Графики патрулирования судов и самолетов, траектории спутников — все это у нас есть. Периодичность существования мертвой зоны нерегулярна, вдобавок должно совпасть еще много факторов, связанных с теми же графиками и траекториями. И это не когда попало, а в один из дней, в какие интересующий нас человек пользуется услугами вашей авиакомпании! Мы применяем для расчетов новейшие компьютерные программы, с ними работают лучшие умы… Как видите, это не просто, Олег Дмитриевич. Не просто, но далеко не абсурдно, как вы сгоряча заявили.

Болгарцев зачем-то перевернул вынутый из конверта листок, будто искал на обороте опровержение своих сомнений.

— Допустим, — пробормотал он, — я сделаю это… Совершу такую вот небывало рискованную посадку… А потом?

— Потом, когда мы высадим пассажиров, — взлет…

— Как это, интересно, взлет?!

— Как — технически? Предоставьте это нам. Идея в том, что заблудившийся самолет падает в море и спасается только пилот, которого и подбирают русские пограничники. Глубины там небольшие, самолет могут найти, вряд ли он будет сильно поврежден… Но дверь салона окажется распахнутой. Дефект запирающего механизма будет имитирован безупречно, никто ничего не заподозрит. А там… Быстрые течения, морские хищники… Понятно, почему тел в салоне нет. Окончательно же убедит власти ваш рассказ о катастрофе, обо всех обстоятельствах. Об этом мы еще поговорим.

— И вы не опасаетесь, что…

— Что вы расскажете властям совсем другое? — подхватил Фолкмер. — Нет, не опасаемся. Ведь и вы, и Таня останетесь под нашим присмотром.

— О господи! — это вырвалось у Болгарцева по-русски, он тут же овладел собой и вновь перешел на английский: — Об этом я мог бы догадаться и без вас, не так я глуп. Я имел в виду, не опасаетесь ли вы, что мне просто не по силам такая воздушная акробатика? Я гражданский летчик, а не трюкач.

— Придется стать трюкачом, Олег Дмитриевич. Но, как мне кажется, вы преувеличиваете трудность задачи. Вы получите очень подробные наставления, и к тому времени, когда состоится этот полет…

— Так он состоится не скоро?

— Может состояться и не скоро, — кивнул Фолкмер. — Я говорил вам о необходимости совпадения многих факторов. Помимо того, нам с вами предстоит поработать не только в плане наставлений.

— А в каком же плане? — Болгарцев казался почти равнодушным; ничего хуже того, что уже случилось, он не ждал.

— Через пару дней съездим… Ну, назовем это студией звукозаписи. Понадобится запись некоторых ваших реплик, чтобы смонтировать пленку для замены оригинала в бортовом самописце. Вы уточните для нас и определенные параметры вашего самолета, это для второго регистратора…

— Сам дьявол так всего не предусмотрел бы, как вы, — произнес Болгарцев с невольным уважением, но это уважение лишь делало Фолкмера более опасным в его глазах. — С вашей скрупулезностью можно президента похитить — никто не хватится.

— Ну, зачем так пышно… Дьявол, президент… Мы скромные коммерсанты, и амбиции у нас попроще.

— А время идет, и Таня…

— О ней заботятся, как в лучшем отеле. — Фолкмер взглянул на часы. — Сейчас будет телефонный звонок, вы поговорите с ней. В дальнейшем эти звонки станут регулярными, до тех пор, пока мы не освободим ее — вернее, пока вы ее не освободите.

Болгарцев не успел ответить — затрещал телефон. Олег Дмитриевич бросился к аппарату и схватил трубку.

#### 21

28 марта 2001 года

Австрия, Вена


Филармонический концерт Пауля Хиндемита звучал в колонках музыкального центра слишком громко для Фолкмера. В ответ на безмолвную мимическую мольбу о пощаде Рольф Pay нажал кнопку на пульте и убавил звук, но Фолкмеру и этого было много.

— В детстве у меня жила кошка, — поведал он, потирая уши, — и когда наступал срок, под окна сбегались все окрестные коты. У них музыка получалась куда лучше, Рольф! Как ты можешь это слушать?

— У тебя, оказывается, было детство, — заметил Pay с оттенком философской грусти. — Невинные радости и печали, первый поцелуй…

— Первый поцелуй был ужасен, — отмахнулся Фолкмер.

— Я думаю, все же не так ужасен, как твои последующие деяния.

— Ты прав, а потому налей еще коньяку.

Pay наклонил полупустую бутылку над бокалом Фолкмера.

— Летчик, — сказал он, возвращаясь к прерванной теме, — самое рискованное звено в нашей цепи.

— Это была твоя идея, — напомнил Фолкмер.

— Да, и чем дольше я о ней размышляю, тем меньше восхищаюсь собственной гениальностью.

— А ты не размышляй. Дело сделано.

— Он может предать нас.

— Я бы не назвал это предательством.

— Конечно, но…

— Оставим, Рольф, это бессмысленно. Что с пленками, которые я привез?

— С записями для бортовых регистраторов? Над ними колдует Тилгнер.

— А механика?

— Всей механикой занимается инженер Краузе. Это его часть проекта.

Покосившись на музыкальный центр и с тоской взглянув на пульт в левой руке Pay, Фолкмер вздохнул.

— Краузе, — повторил он. — Насколько мы можем доверять ему и его людям? Они не из «Литтфасшелле», как группа Тилгнера.

— Ну, полностью я могу доверять только тебе… Но как мне представляется, я нашел верную линию поведения с командой Краузе. И потом, нам ведь не требуется обеспечить их молчание навечно. Еще немного, и это перестанет нас волновать, Йохан. В наших руках окажутся ключи от всех дверей мира!

— Но пока их нет.

— А пока их нет, меня больше беспокоят не люди Краузе, а твои штурмовики.

— Какие штурмовики? — не понял Фолкмер.

— Твоя личная гвардия, колумбийцы с автоматами.

— Ах, эти… Но это просто нанятые парни, Рольф. Они выполнят работу охранников и отправятся восвояси. Там, откуда они прибыли, молчание означает жизнь, а болтовня — смерть. Это у них в крови.

— Будем надеяться.

Рольф Pay откинулся на спинку кресла и с минуту сидел, мечтательно прислушиваясь к пятой вариации Хиндемита.

— Это была всего лишь сумасшедшая мысль, Йохан, — проговорил он наконец и протянул руку за бокалом. — Одна только мысль, мелькнувшая, когда я читал дневник фон Шванебаха. И вот она так близка к осуществлению, что становится страшно.

— Тебе?

— Да, мне. Одно дело — «Литтфасшелле» и все наши игры патриотов… Но это! — Он взмахнул пультом музыкального центра. — Вот такие кнопочки управляют всем на свете. Решительно всем. И этот ключ сделан не на Земле…

— Не на Земле, — сказал Фолкмер. — Но я твоего трепета не разделяю, не могу разделить. Пока мне не покажут фею в действии, я в нее не поверю и не стану учитывать в своих раскладах. Но когда я вижу то, что вижу, я рассуждаю так: ну хорошо, а как это можно использовать? Инопланетный корабль, конечно, странная штука — кто спорит. Но в конце концов не более странная, чем женитьба принца Ренье Монакского на Грейс Келли…

#### 22

14 апреля 2001 года


Облачность была низкой, кудлатой. Самолет Олега Болгарцева шел прямо над облаками, все системы работали исправно, метеоусловия обещали беспроблемный полет и успешную посадку. Так бы все и произошло, если бы… Если бы летчик намеревался в этот день привести «Бич Джет» на остров Суханова.

Самолет миновал населенный пункт Полярный, последний на материке, и Болгарцев закончил радиообмен с его диспетчером.

— Дальше работайте с островом Суханова, — произнес диспетчер Полярного, — 381-й, передаю вас острову Суханова.

— 381-й, Полярный подтвердил, Суханов-один, подход, высота Полярный две двести, информация Эксрей.

[Эксрей, Янки — международные обозначения последовательности метеосообщений.]

В наушниках авиагарнитуры прозвучал новый голос:

— Доброе утро 381-й, я Суханов-один. Прямой 280 градусов, удаление 120 километров, снижайтесь одна семьсот, к первому левым.

Это была команда уменьшить высоту до тысячи семисот метров и приготовиться к первому предпосадочному развороту. Болгарцев привычно определил параметры: скорость — 360 километров в час, режим работы двигателя 80 процентов.

— Суханов-один, — сказал он. — К первому снижаюсь одна семьсот.

— 381-й, последнюю информацию Янки прослушайте.

— Понял, слушаю.

— Два и тринадцать сотых градуса, ГПА без существенных изменений, девятьсот сорок семь, получение информации Янки подтвердите. Система захода?

— Заход директорный, информация Янки, подтверждаю, обстановка нормальная.

Перед выполнением маневра Болгарцев отключил АБСУ — автоматическую бортовую систему управления, добавил обогревы ВНА, входящих направляющих аппаратов, и приготовился перевыставить высотомер. До сих пор он не совершил ни одного действия, не уронил в эфир ни единого слова, которое (он не хотел себе признаваться, но это было так)… которое перекинуло бы мост через пропасть, отделяющую его от преступления.

Он вновь заговорил с диспетчером, не отрывая взгляда от секундной стрелки на циферблате — она приближала неизбежное.

— Суханов-один, 381-й, разрешите заход.

— 381-й, заход разрешаю, снижайтесь по давлению семьсот миллиметров.

— 381-й, на две двести, одна семьсот, давление семьсот установлено, снижаюсь до заданной.

Секундная стрелка замерла. Прыгнет она когда-нибудь вперед или нет? Что-то сломалось или остановилось время?

Прыгнула.

ТЕПЕРЬ ПОРА.

— Суханов-один! — выкрикнул Болгарцев. Ему не пришлось имитировать волнение, оно было настоящим. — 381-й, у меня неполадки в топливно-насосной системе, я…

Он оборвал связь с диспетчером и потянул штурвал на себя, увеличивая угол атаки. При столь низкой скорости, с убранными закрылками и предкрылками самолет потерял устойчивость в воздухе и буквально рухнул вниз, под облака. Это был самый опасный этап — опаснее, чем предстоящая посадка, но такой стремительный нырок в мертвую зону был необходим. Пронзительно запищала звуковая сигнализация АУАСП — автомата углов атаки и самолетных перегрузок. Чтобы остановить сваливание самолета и стабилизировать высоту, Болгарцев врубил взлетный режим. О том, что сейчас делалось в салоне, он мог только догадываться — дверь в пилотскую кабину была, как обычно, закрыта и заперта. Личное общение экипажа с пассажирами не приветствовалось, и, во всяком случае, Болгарцев не собирался бубнить в микрофон ободряющую чепуху.

Турбины взвыли, самолет содрогнулся, будто снизу по нему был нанесен удар огромным железным кулаком. Радиовысотомер показал, что высота стабилизирована. Получилось… Под крыльями «Бич Джета» простирался океан.

На частоте, данной ему Фолкмером, Болгарцев вышел на связь:

— Сирена, здесь Грифон. Пункт ноль пройден, обстановка нормальная, высота тысяча сто. Сирена, ответьте Грифону.

Он был поражен близостью звучания чистого и ясного голоса, отвечающего на русском языке практически без акцента.

— Сирена Грифону, слышу вас громко и четко. Даю северо-запад сто пятьдесят градусов, высота тысяча. Как только увидите нас, дайте знать.

— Сирена, подтверждаю, Грифон.

Когда Болгарцев увидел танкер (бывший танкер — многострадальный «Вега» — «Капитан Кусто» — «Норд Стар»), первой его мыслью было: какой маленький… Господи, какой же он маленький в океане, щепка на середине пруда! Как эти морские асы попадают на свои авианосцы, уму непостижимо. А у Болгарцева задача, пожалуй, потруднее: «Бич Джет» — не истребитель морской авиации, а танкер — не авианосец. К тому же Болгарцев — не морской ас.

— Сирена, здесь Грифон, — сказал он. — Наблюдаю вас визуально, северо-запад сто пятьдесят.

— Грифон, я Сирена, видим вас. Все хорошо, готовы, заводим. Точно следуйте нашим указаниям.

— Сирена, подтверждаю, готов, Грифон.

Болгарцев смотрел вниз, на танкер. Никаких других судов поблизости не было, да и не могло быть. Эти дьяволы прекрасно все рассчитали! И, несмотря на это, включили опознавательные огни условленных цветов, отлично видные даже днем. «Дьяволы», — снова подумал Болгарцев с каким-то мрачным удовольствием. Они перестраховываются и там, где ошибка исключена в принципе. Они не могут проиграть, с самого начала не могли.

Краем глаза пилот фиксировал показания АТИС — автоматической типовой инструментальной системы. Что ж, те, кто ждет его там, внизу, готовы, и он готов.

— Работаю с вами, Сирена, — проговорил он.

На капитанском мостике танкера (здесь сосредоточили управление после того, как ходовую рубку заняли аппаратурой группы Тилгнера) стояли Pay, Фолкмер и инженер Краузе, передавая друг другу мощный бинокль. Палуба перед ними была превращена в посадочную полосу, оборудованную механическими тормозными устройствами.

— Черт, — пробормотал Pay, подкручивая колесико фокусировки окуляра. — Слишком высоко и слишком быстро.

— Его ведет Тилгнер, Рольф, — сказал Фолкмер.

— Я отправляюсь на свой пост, — сказал Краузе. — Пора.

— Удачи, — напутствовал его Pay.

— Удача нужна игрокам, а я инженер. — С этим сухим замечанием Краузе покинул мостик.

«Бич Джет» снижался, заходил на полосу. Это ничем не отличается от штатной посадки, успокаивал себя Pay, какая разница, что там справа и слева от полосы, земля или море. И все-таки — слишком высоко и слишком быстро!

Конечно, это просто нервы… «Бич Джет» с натужно воющими в посадочном режиме турбинами коснулся полосы и стремительно покатился к ходовым надстройкам танкера. Тормозная механика эффективно гасила инерцию самолета. Он остановился как раз там, где полосу пересекала яркая красная линия. Как по нотам.

— Как по нотам, — озвучил эту мысль Pay.

Самолет окружили крепкие парни латиноамериканской внешности, вооруженные израильскими автоматами «узи». Двое из группы Краузе подкатывали к фюзеляжу трап — он был нужен для работ наряду с внутренним трапом «Бич Джета». Фолкмер и Pay поспешили к самолету. Они вышли на полосу в тот момент, когда открылась дверь салона и на верхней площадке трапа появилась стройная светловолосая женщина. Pay и Фолкмер переглянулись.

Женщина выглядела лет на сорок пять, но возраст ничуть не повредил ее изысканной красоте. Короткая стрижка не скрывала от взоров аристократические скулы и высокие бледные виски. Тонкий прямой нос, безупречный подбородок греческой лепки, изящно очерченная линия губ, широко расставленные, большие синие глаза в обрамлении пушистых ресниц, царственная осанка — она была не только красива, она была необычайно эффектна. На ней был строгий серый костюм, облегающий идеальную фигуру, в руках она сжимала серебристую сумочку.

— Что здесь происходит? — требовательно произнесла она звонким голосом, и глаза ее грозно сверкнули.

— Добро пожаловать, — с улыбкой сказал Pay по-русски. — Кто вы, прекрасная незнакомка?

— Я Диана Довгер… А вы кто такой и что все это значит?

— Диана Довгер, супруга профессора Довгера? Очень приятно. — Pay проигнорировал ее вопросы. — Мы не были информированы о том, что вы сопровождаете профессора, тем не менее рады оказать вам гостеприимство.

— Я не сопровождаю профессора!

— То есть? — нахмурился Pay, и Диана как-то сжалась под его взглядом, потеряла изрядную часть своего властительного достоинства.

— Профессор должен был лететь сегодня, но в последний момент что-то не заладилось и его срочно отозвали в Санкт-Петербург… Полетела только я…

— Что?! — заревел Фолкмер.

Он бросился вверх по трапу, бесцеремонно оттолкнул Диану и нырнул в салон. Секунду спустя из самолета послышался его разъяренно-разочарованный вопль по-немецки.

— Здесь больше никого нет! Рольф, здесь никого нет!

— Нет, — прошептал Pay.

Он был раздавлен. Все усилия пропали впустую. На решающей стадии операция потерпела полный крах из-за непредсказуемого стечения обстоятельств. Похищение профессора Довгера сорвалось.

Из самолета вышел Фолкмер. Не обращая внимания на растерянную Диану, он спустился по трапу, подошел к Pay и похлопал его по плечу.

— Не переживай, Рольф. Это Лас-Вегас, и сегодня выпал не наш номер. — Тут его взгляд упал на Диану, и он в размышлении наморщил лоб. — Подожди, а почему, собственно, не наш…

Возбужденный новой идеей, он увлек Pay подальше от вооруженных парней.

— Рольф, — зашептал он, — все складывается как нельзя лучше… Лучше, чем мы задумали! Мы рассчитывали, что придется долго работать с Довгером, потом он будет искать какие-то ходы в лабораторию, да найдет ли, да еще привлекать новых людей и планировать новые рискованные операции… Теперь же все значительно упростилось. Диана Довгер у нас в руках! Профессор в лаборатории, то есть он будет там… И он будет работать на нас изнутри, а не снаружи!

Pay с явным сомнением пожал плечами.

— Он фанатик… Вдобавок он будет считать свою жену погибшей в авиакатастрофе…

— Фанатик? По оценке Каспера, который с ним едва знаком? Да ты посмотри на эту Диану! Нет такого фанатика, который не позабыл бы обо всем на свете ради нее. И когда мы представим ему доказательства, что она жива…

Pay оглянулся. Диана стояла у подножия трапа, к ней уже успел присоединиться Болгарцев. Самолет облепили, как мухи, специалисты Краузе и Тилгнера. Они снимали бортовые самописцы, возились с топливно-насосной системой, с запирающими механизмами двери салона.

— И потом, Рольф, — добавил Фолкмер, — у нас нет другого выхода.

В знак согласия Pay кивнул и коротко сжал руку Фолкнера выше локтя. Он принял решение, вернее, решение приняла за него ситуация, а когда наступало время действовать, ему не требовалось долго перестраиваться.

Ослепительно улыбаясь, он приблизился к Диане и подал ей руку.

— Позвольте проводить вас в каюту, госпожа Довгер. Она предназначалась для вашего мужа, и поверьте, уровень комфорта вас не разочарует.

— Вы должны объяснить, — жалобно сказала Диана, машинально опираясь на руку Pay.

— Разумеется, но несколько позже. Сейчас у нас, видите ли, напряженный момент. Подождите немного в каюте и вы получите самые исчерпывающие объяснения.

Сопроводив Диану в каюту, для верности он запер ее там и вернулся. К двери каюты он отправил на вахту одного из колумбийцев, а потом подошел к Болгарцеву и Фолкмеру, стоявшим поодаль от самолета.

— Когда работы будут закончены, — говорил Фолкмер летчику по-английски, — самолет установят на стартовой катапульте. Ваша задача — взять курс к русской границе и набрать высоту в три тысячи метров. Вы еще не войдете в радиолокационное поле, когда на этой высоте будет дистанционно включена блокировка топливно-насосной системы.

— На высоте в три тысячи метров? — Болгарцев непонимающе посмотрел на Фолкмера, затем на Pay. — Если самолет рухнет в океан с такой высоты, мне никак не уцелеть. Мы ведь договаривались о том, что топливно-насосная система будет блокирована на небольшой высоте, тогда я совершу посадку на воду и выберусь в спасательном жилете через аварийный люк пилотской кабины… А упасть в море с трех тысяч метров — это все равно что на бетон. И к чему тогда вы возитесь с дверью салона? Фюзеляж, скорее всего, полностью разрушится.

— Это не факт, — сказал Фолкмер. — Нужно предусмотреть все.

— Но факт, что мне не спастись!

— Увы, Олег Дмитриевич.

— Как! Вы обещали…

— Обещал сохранить жизнь Тане, но не вам.

— Но вы говорили…

— Мало ли что я говорил. Мы не можем полагаться на ваше молчание. Будьте последовательны. Жизнь вашей дочери в обмен на вашу — только так стоит вопрос.

— Я даю вам слово…

— Нет, нет, Олег Дмитриевич. Слова недостаточно, нужна гарантия.

Потрясенный Болгарцев остановил на Фолкмере полный горечи взгляд:

— А где у меня гарантия, что вы не убьете и Таню?

— Тут уж вам придется полагаться на наше слово — и поверьте, мы его не нарушим. Помните наш первый разговор в Санкт-Петербурге? Тогда я сказал вам, что мы бизнесмены и делаем лишь то, что выгодно. Смерть вашей дочери нам никакой выгоды не принесет, а вот лишние проблемы создать может. Подозрительное совпадение — исчезновение дочери и гибель отца в авиакатастрофе.

— А похищение девочки — не подозрительно? А я уговорю ее молчать…

— Это сумеем сделать и мы.

Болгарцев понял, что все бесполезно. В глазах его заблестели слезы. Будьте последовательны? Да, он будет последовательным. Это единственная возможность спасти Таню.

— Вы не бизнесмены, — тихо сказал он. — Вы — негодяи…

Он повернулся и побрел к самолету, сгорбившись и волоча ноги. Фолкмер, безжалостный тигр джунглей беспрерывной игры, смотрел вслед летчику, и сердце его пропускало удары. Он взглянул на Pay, a Pay на него, и обоим стало ясно, что они думают об одном и том же.

— Знаешь, Рольф, — выдавил Фолкмер, — ведь это просто убийство…

Но Pay не слышал его, он уже рванулся к Болгарцеву.

— Стойте! — по-русски заорал он.

Летчик остановился и обернулся. В нескольких метрах от него специалисты Краузе готовили стартовую катапульту.

Pay быстро, негромко заговорил с Фолкмером:

— Что нам даст его гибель, Йохан… Только более тщательное расследование, докопаются еще до чего-нибудь… Если он убедительно изложит властям обстоятельства катастрофы, нам меньше головной боли… Думаю, мы можем ему верить…

Фолкмер кивнул несколько раз подряд и приказал Болгарцеву по-английски:

— Подойдите сюда.

Тот повиновался. Надежды у него уже не было — наверное, забыли дать какую-то инструкцию к смерти…

— Мы ошибались, — произнес Фолкмер, глядя летчику в глаза. — Сейчас мы проанализировали проблему и решили, что выгоднее сохранить вам жизнь, как источнику дезинформации для властей.

Во взгляде Фолкмера Болгарцев без труда прочел, что это ложь — по крайней мере отчасти, что не только и не столько соображения целесообразности заставили их изменить решение. Он увидел, что перед ним люди — да, преступники, похитившие его дочь и вынудившие его самого совершить преступление, но люди, а не беспощадные машины. У него перехватило дыхание.

— Я не… — начал он и запнулся.

— Вот что, — сказал Фолкмер, стараясь быть непроницаемым. — Я полагаю, вы отдаете себе отчет, что обязаны нам жизнью.

— Я…

— Вот и хорошо. Теперь судьба нашего предприятия зависит от вас. Мы поверим вашему слову, но и вы нас не подведите. Вы самым аккуратным образом сообщите властям — и всем другим, кто будет спрашивать, вы меня понимаете? — то и только то, что я вам сейчас продиктую. И помните — вы и Таня под нашим постоянным наблюдением.

— Итак, здесь я больше не нужен, — проговорил Pay по-немецки. — Иду заниматься изменением программы.

Он направился к ходовой рубке, думая не столько о программе — это забота Тилгнера, — сколько о будущем. О танкере, которому предстоит еще ряд переоборудовании, прежде чем он отправится на металлолом, о людях Тилгнера и Краузе, о колумбийцах, о Диане Довгер… И конечно, об Олеге Болгарцеве. Камень свалился с его души, но это не значило, что возможные осложнения с летчиком его не тревожили.

Как показали дальнейшие события, об этом он беспокоился напрасно. Болгарцев сдержал слово. Грозная опасность надвигалась совсем с другой стороны.

#### 23

24 апреля 2001 года


Диану поместили в небольшом уединенном особняке на самой окраине шведского городка Нючепинг, где ее тщательно стерегли стражи Фолкмера и Pay, отвечающие за нее, без преувеличения, головой. Так как и Pay, и Фолкмеру приходилось постоянно курсировать между Швецией, Австрией и Норвегией (срочные дела, касавшиеся не только судьбы танкера, но и других связанных с операцией обстоятельств), беседы с Дианой велись урывками. К тому же у Фолкмера и Pay не было особой уверенности в том, что к получаемым от нее сведениям можно относиться с достаточным доверием. Поэтому при подготовке нового визита Фолкмера в Санкт-Петербург они по-прежнему полагались на информацию Каспера. Тот сообщил, что у Довгера нет персональной охраны; как глава проекта, профессор это категорически запретил. Негласное же наблюдение за Довгером велось по сетке-графику, также переданной Каспером. Этой сеткой и воспользовались Фолкмер и Pay.

Визит оказался безрезультатным. По возвращении Фолкмер рассказывал об этом Рольфу Pay так:

— Я встретил профессора возле его дома, после красноречивых описаний Дианы я не мог его не узнать. Мы говорили по-немецки, он ведь немец, хотя в Германии никогда не бывал… Естественно, он потребовал доказательств, что его жена жива и у нас. Я упомянул о видеозаписях, но он меня высмеял. Как он мне сказал, Диана не только физик и его ассистент, но и патронесса каких-то благотворительных обществ и в этом качестве нередко выступала по телевидению… А имея пленки, сказал он, при нынешнем уровне компьютерных технологий совсем нетрудно соорудить какую угодно фальшивку, да так, что распознать подделку будет невозможно. Тогда я намекнул на телефонный разговор — это очень рискованно, но куда деваться? — он ответил, что с помощью компьютерной коррекции голоса с ним может говорить любая женщина и даже мужчина. Я предложил ему спросить Диану о том, что известно только им двоим, а он заявил, что с тех пор как изобрели подслушивающую аппаратуру, известное двоим известно всем. Он непробиваем, Рольф! Он примет только одно доказательство — личную встречу с Дианой, и не где-нибудь, а в России.

Прикурив, Pay захлопнул крышку зажигалки.

— Ого! В России — таково его условие?

— Да, Рольф.

— Послушай, Йохан, все это очень неубедительно. Разве он мог тебе не поверить? Его встречает весьма, так скажем, информированный человек…

— Возможно, он мне поверил. Возможно, все эти разговоры о фальшивках он вел с единственной целью — заставить нас привезти Диану в Россию, а там…

— Что там?

— Не знаю, Рольф, но мы в тупике. Как мы можем пойти на это? За Довгером стоит УНР.

— Да, действительно. Но давай взглянем с его точки зрения. Как бы ты поступил на его месте — если, конечно, он и впрямь не фанатик, которому наплевать на жену…

— О нет, нет!

— У тебя сложилось такое убеждение?

— Совершенно твердое.

— Уже лучше. — Pay наконец опустил зажигалку в карман. — Так как бы ты поступил?. Известил бы УНР о таинственном незнакомце?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда все рычаги перешли бы в другие руки — в руки людей, которым на Диану воистину наплевать. Эти люди будут исходить не из интересов Дианы, а из своих собственных, а я утрачу контроль.

— Верно. К такому же выводу должен прийти и он. Но тогда зачем эта встреча в России? Один он бессилен.

— Я бы на его месте поставил в известность не бездушную организацию, а нескольких надежных людей, которым могу доверять. Такая команда — уже сила, и она не станет действовать в ущерб Диане.

— И это верно…

— Но ничего нам не дает, — невесело заметил Фол-кмер. — Если бы мы и нашли техническую возможность организовать встречу на его условиях, тогда все преимущества оказались бы на их стороне.

— Гм… И никакого шанса навязать наши условия?

— Ни единого, Рольф. Подвергни Диану инквизиторским пыткам и запиши на видео, он и тут пожмет плечами, хотя внутри у него все и перевернется. А что ему делать? Только настаивая на своем, он может рассчитывать на то, что удастся ее выручить.

— Черт… — Pay задумался. — Крепкий орешек наш профессор Довгер… Будет ли он вообще работать на нас?

— Будет, — уверенно сказал Фолкмер, — но только после того, как увидит Диану, запустит все свои механизмы по ее спасению и убедится в крахе этих планов. Вот тогда из всех дверей для него останется открытой одна, и он войдет. Он войдет, Рольф.

— Гм… Значит, нам необходимо загнать его именно в такой коридор с открытой дверью…

— Да, но разрази меня гром, если я знаю, как это сделать.

Pay молча смотрел в одну точку, покачиваясь на каблуках, как всегда в моменты напряженных раздумий. Он мог бы показаться отрешенным от реальности — любому, но не Фолкнеру.

— Штернбург, — вымолвил Pay.

— Что Штернбург? — встрепенулся Фолкмер.

— Там мы сможем устроить встречу, и там мы будем владеть ситуацией. Твой замок Штернбург, Йохан.

— Почему это он мой?

— Потому что он целиком плод твоей фантазии, разве нет?

— Ну… Да, я придумал это предприятие, но я ведь не вложил в него ни шиллинга. Штернбург принадлежит Хельмуту Клейну.

— Договорись с ним.

— В последнее время я только этим и занимаюсь.

— Когда мы все это начинали, ты сам предлагал вывезти Довгера из России через Штернбург. Тот, самый первый разговор.

— А, да. Тогда все было иначе, вернее, ничего не было. Просто прикидка возможностей… Клейн — опасный человек. Это взрывчатка, а то, что мы затеваем, — еще опаснее. Ты знаешь, как происходит атомный взрыв? При столкновении двух половинок уранового шара…

— Столкновения нужно избежать. Договорись с Клейном, Йохан.

Фолкмер испустил тяжелый вздох.

— Я попробую, но…

— Ты видел фильм «Звездные войны»?

— Видел. А при чем тут…

— Помнишь учителя Йоду, его наставление? «Не надо пробовать, надо делать»…

На это Фолкмер ничего не ответил. Он помолчал немного и сменил тему беседы.

— Пока меня не было, тебе, наверное, удалось более основательно пообщаться с Дианой…

— Удалось, — лаконично подтвердил Pay.

— Узнал что-нибудь интересное? Я имею в виду, о работах Довгера… Кроме того главного, что мы уже знаем?

— Узнал, и немало! Это потрясающе, Йохан. Правда, в практическом плане эта информация бесполезна, без образцов, аппаратуры и самого Довгера она ни гроша не стоит. Потому Диана тут и не скрытничает, что ей это ясно. Но у меня есть настолько захватывающие подробности, что…

— Одну минуту, Рольф. Как ты смотришь на то, чтобы рассказать мне об этом за ужином?

#### 24

25 апреля 2001 года


Полицейский не заметил грубого нарушения правил, когда машина Фолкмера выкатилась на полосу встречного движения. Торопливо исправив оплошность, Йохан Фолкмер пообещал себе быть внимательнее, но обещания не исполнил. Мысли его витали далеко. Клейн пригласил его к себе в офис — не в ресторан, не домой, не на виллу, — и в этом усматривался плохой знак.

Хельмут Клейн был гангстером под личиной респектабельного бизнесмена. Дороги Фолкмера и Клейна пересекались неоднократно, а однажды случилось так, что Клейн помог Фолкмеру выпутаться из крупных неприятностей. Не из альтруизма, конечно, — он ждал ответной услуги, и не рядовой.

Случай расплатиться с Клейном представился через какое-то время, когда Фолкмер ввязался в очередную авантюру. Он организовал акционерную компанию, занявшуюся поисками нацистского военного корабля, везшего золото и потопленного союзниками в Ботническом заливе близ Аландских островов. Корабль найти не удалось (и компания лопнула), зато в ходе подводных работ обнаружилось нечто, как позже осознал Фолкмер, не менее ценное.

Это был подводный каньон, а точнее, разлом скальной породы морского дна, не отмеченный ни на одной карте. Он начинался возле шведских берегов, извилисто огибал Аландские острова и тянулся в Финский залив. На картах он не значился не из-за упущения картографов, а потому, что верхние края разлома почти смыкались по всей его протяженности (а местами и совсем смыкались, и тогда он становился естественным подводным тоннелем). Лишь те немногие участки, где края разлома расходились достаточно широко — настолько широко, что здесь в тоннель-каньон мог проникнуть небольшой подводный аппарат — были помечены на картах как донные впадины.

Значение этого открытия стало ясным Фолкмеру не сразу. В рамках работ его акционерной компании (пожалуй, слегка за рамками, что уже не столь важно) он исследовал разлом на мини-субмарине «Шарк-4». Выяснилась любопытная вещь: пользуясь каньоном, можно незамеченным достичь российской акватории и очутиться поблизости от острова Крозен, где возвышается заброшенный замок Штернбург и откуда рукой подать до Санкт-Петербурга.

Узнав об этом, Фолкмер призадумался. Его самого мало интересовала Россия, она не вписывалась в его схемы. Но он знал, что Клейн активно ищет каналы для переброски в Россию наркотиков, осваивая новый гигантский рынок, и пока не очень успешно. Фолкмер навел справки об острове Крозен, о Штернбурге… И явился к Хельмуту Клейну с готовой идеей.

Разумеется, продавая идею Клейну фактически за бесценок (учитывая масштабы грядущих дивидендов), он тоже руководствовался не альтруизмом и не одним чувством благодарности. Сработал его старый принцип: везде, при малейшей возможности, создавать плацдармы и запасные аэродромы. Кто знает, что когда пригодится…

Клейн развернул бурную деятельность через российских подставных лиц. Восстановление Штернбурга, превращение его в экстравагантный отель прекрасно маскировало другие работы, в том числе и подводные, проводимые австрийскими специалистами. Для транспортировки партий наркотиков Клейн располагал четырьмя мини-субмаринами типа «Шарк», ранее принадлежавшими акционерной компании Фолкмера. По окончании работ они могли (в зависимости от обстоятельств) доставлять груз на подводную базу Клейна или непосредственно в Штернбург, где было устроено искусственное озеро, сообщающееся с морем.

Наркотики — это большие деньги, но и большой риск, а в случае Клейна и деньги, и риск были огромны. Идею прикрытия также подсказал Фолкмер. Еще до начала операции он говорил Клейну:

— Сам по себе Штернбург — идеальная база. Во-первых, туда постоянно будут ездить туристы — причем такие, которым непозволительно будет шнырять по замку и окрестностям! — во-вторых, отель нужно снабжать всем необходимым. А это значит, грузовики, катера, паромы совершенно естественны. Расположение Штернбурга на острове во всем отвечает нашим целям. Кому придет в голову, что там перевалочный склад? Не зная о подводном канале, догадаться об этом невозможно. Ведь тогда получается, что наркотики приходится ввозить в Штернбург откуда-то с материка, с трудностями и опасностями, чтобы потом вывозить обратно. Согласись, это звучит нелепо. Но этого мало, Хельмут. В Штернбурге нужно создать параллельно с тюремным отелем и независимо от него, элитный бордель — обязательно с несовершеннолетними проститутками, и чем моложе, тем лучше. В число клиентов необходимо вовлечь как можно больше высокопоставленных лиц. Зачем? Ну, первое очевидно — эти лица будут кровно заинтересованы в том, чтобы не привлекать к Штернбургу внимания властей. Второе. Представь себе, что какая-то спецслужба все же краем уха услышит намек на нелады в Штернбурге. Первым делом они обнаружат там этот бордель, и как же они поступят? Прикроют со скандалом? Да ничего подобного, Хельмут! Они будут беречь его как курицу, несущую золотые яйца! Это неиссякаемый источник компрометирующих материалов, а такие материалы — мощнейший рычаг влияния. Выгодно им будет после этого рыть дальше и выкапывать тайны, могущие похоронить бесценный источник? Сомневаюсь. Я допускаю, что они, даже если — даже если! — пронюхают о наркотиках, могут и на это закрыть глаза. Конечно, смотря какая спецслужба, смотря с какими амбициями. Но не пронюхают! Два верхних слоя надежно укроют нижний, главный.

Таков был план Йохана Фолкмера, воплощенный Клейном во всех деталях. В банки Клейна потекли гигантские прибыли, но… Это «но» относилось к Фолкмеру и было для него серьезным. Клейн, видимо, не считал себя чем-то обязанным Фолкмеру, полагал, что они просто в расчете. Любая просьба Фолкмера встречалась если не в штыки, то с явным неудовольствием. Ему с огромным трудом удалось уговорить Клейна оказать содействие в деле с похищением Тани Болгарцевой, а теперь совсем другой поворот… И Клейн пригласил его В ОФИС, что определенно не нравилось Фолкмеру. Это вряд ли будет похоже на встречу старых приятелей.

Опасения подтвердились еще до того, как Фолкмер увидел Клейна, — ему пришлось прождать в приемной добрых двадцать минут. Когда он наконец вошел в кабинет, на лице Клейна отразилась досада.

— Расходы по твоей последней операции, — не здороваясь, сказал Клейн с нажимом на слово «твоей», — превысили оговоренную сумму. Ты должен мне дополнительно тринадцать с половиной тысяч долларов.

— Всего-то? — Фолкмер приложил немало усилий, чтобы выглядеть беспечным. — Это будет улажено сегодня же, Хельмут.

Он сел в кресло, и Клейн зло посмотрел на него:

— Не помню, чтобы я предложил тебе сесть.

— Брось, Хельмут. Мы с тобой сиамские близнецы, а ссоры сиамских близнецов редко идут на пользу обоим.

— Ты скорее напоминаешь мне сиамского кота, — проворчал Клейн уже с меньшей жесткостью в голосе.

— Такой же красивый?

— Такой же коварный… Ладно, Йохан, к делу. У меня мало времени.

— Я много времени и не отниму, дело, в сущности, пустяковое. Мне нужен твой Штернбург. — В отместку Клейну Фолкмер также надавил на слово «твой».

— В подарок?

— Избави меня Всевышний от таких подарков! Это же сплошная головная боль. Мне нужно доставить туда человека на одной из твоих субмарин. И временно принять командование персоналом…

Клейн постучал пальцем по клавиатуре выключенного компьютера:

— Так не пойдет, Йохан. И не надейся.

— Почему?

— Ты затеваешь что-то крупное. Сначала история с девочкой… Хорошо, я не совал нос… Но теперь вот это. Разговор состоится только в том случае, если я буду, во-первых, в курсе, а во-вторых, в доле.

— В доле? Не хотелось напоминать, но твоя доля заключается в доходах от Штернбурга, которые ты получаешь благодаря мне…

— До свидания, Йохан.

— Мы можем договориться…

— Мне вызвать охрану или ты сам найдешь выход?

Фолкмер вскинул руки вверх, демонстрируя не только этим жестом, но и всем своим видом полную капитуляцию.

— Будь по-твоему, Хельмут. Речь идет об одной российской лаборатории. Они там заняты разработкой новой аппаратуры для дистанционного считывания информации с компьютеров по паразитным излучениям.

— Что же тут нового? — Клейн недоверчиво прищурился. — Мои люди давно пользуются такими устройствами.

— Тогда ты знаешь, как работают эти штуки. Далеки от совершенства, правда? А русские машинки — просто чудо. Им не страшны высокие уровни помех, большие расстояния, даже многие типы экранировок. Новая эпоха в промышленном, да каком угодно шпионаже. Мне поручено добыть технологическую документацию…

— Поручено? Ты хочешь сказать, что тебя наняли?

— Вроде того. Мой заказчик, или партнер — называй как хочешь, — как его ни назови, спит и видит русскую аппаратуру. При удаче мне светят четыре миллиона долларов…

— Так, — промолвил Клейн с ироничной усмешкой. — Зная тебя, могу предположить, что цифру ты занизил раз в пять. Мои условия будут справедливыми— пять процентов, то есть миллион долларов.

— Хельмут! Миллион — это четверть от четырех миллионов, а не пять процентов!

— Это пять процентов от двадцати миллионов. Кроме того, постоянный процент от эксплуатации машинок и несколько штук мне, живьем.

Фолкмер отреагировал пожатием плеч:

— Последнее не в моей власти. Эксплуатировать буду не я, да и как тут подсчитаешь процент… Где и кто конкретно их будет изготавливать, мне тоже неизвестно.

— Это можно узнать.

— Узнать можно, но подумай хорошенько, Хельмут. Надо ли тебе с этим связываться? Это ведь не какая-то частная лаборатория сумасшедшего доктора Франкенштейна. Это правительственный уровень, спецслужбы. Если они возьмут след, моему заказчику придется несладко. Потому и я в этом деле как бы в стороне, в роли ландскнехта. Думаешь, мне самому не хотелось бы иметь такую аппаратуру? Но тут можно здорово обжечься. А твое положение еще уязвимее. Стоит русским зацепить тебя хоть краешком, и твоему российскому проекту конец.

— Вот именно. Твоего человека сцапают, и он выдаст тоннель.

— Я не идиот, Хельмут. Мне предельно ясно, что станет со мной, если я провалю Штернбург. Поэтому, скажем, два миллиона, и никаких шпионских триллеров, идет?

Клейн не спешил с ответом. Ему и в голову не приходило полностью верить Фолкмеру, этому Рейнеке-лису, прожженному плуту из фольклорных историй. Вопрос тут в другом — стоит ли дожимать Фолкмера или остановиться на достигнутом? Независимо от удельного содержания в коктейле Фолкмера правды и лжи резон в его рассуждениях есть. Никогда не откусывай больше, чем способен проглотить. Клейн частенько нарушал эту мудрую заповедь, но весь фокус в том, чтобы выбрать время и место для нарушения. Пожалуй, сейчас следует пойти Фолкмеру навстречу, два миллиона долларов — веский довод в его пользу… И по возможности наблюдать за ситуацией, а там будет видно.

— Идет, — сказал Клейн. — Бинго. Так что, ты говорил, тебе нужно?

#### 25

Слушая рассказ Фолкмера об аудиенции у Клейна, Рольф Pay периодически качал головой.

— Аппетиты тигра возрастают, — заметил он. — Надеюсь, нам больше не придется к нему обращаться, иначе он выкачает из нас все до последнего цента.

— Но я достиг результата.

— Ты все сделал отлично… Только вот, наверное, напрасно продал ему сказку о компьютерных технологиях. Лаборатория — это так близко к тому, что есть на самом деле… Я сейчас и слово-то это побаиваюсь произносить вслух.

— Так лучше, — не согласился Фолкмер. — Нам предстоит работать с персоналом Клейна в Штернбурге, там будут и Довгер, и Диана… Избежать упоминаний о лаборатории будет трудновато, а раз некая лаборатория уже засвечена, меньше вопросов.

— Может быть, ты и прав. И что теперь?

— Как только закончим здесь предварительный этап подготовки, я вылечу в Санкт-Петербург, а оттуда доберусь до Штернбурга. Осмотрюсь на месте, вникну в детали, связь по линии Клейна. Когда приготовлю все к вашему прибытию, ты перевезешь Диану из Нючепинга в Седертелье, там в шхерах база мини-субмарин «Шарк». Перевозка в Седертелье — это самое опасное. Шведская полиция очень въедливая, не то что наша австрийская.

— Хорошо еще, что мы приготовили убежище для нашей пленницы именно в Нючепинге! До Седертелье там километров восемьдесят, не так далеко.

— Убежище вообще-то предназначалось не для нее, а для профессора…

— Ты бередишь эту рану из чистого садизма?

— Да нет, просто подумал о действительно удачном совпадении. Ведь у нас был выбор из пунктов в Норвегии, Швеции, Дании… Но восемьдесят или сто, полиция есть полиция.

— Я не забуду.

— Дальше, о субмаринах «Шарк». Я хорошо их знаю, это же я уступил их Клейну. Это небольшие аппараты, быстроходные и маневренные, такие, знаешь, желтые подводные лодки из мультфильма «Битлз». Они четырехместные. Один — пилот Клейна, второй — ты, третья — Диана… Думаю, брать четвертого для охраны излишне. Куда она денется из субмарины?

— Пусть будет резервный пилот, — решил Pay. — Если первого стукнет инфаркт, я не хочу застрять в твоем подводном тоннеле… А когда ты намерен предупредить профессора?

— Как можно позже. Буду тянуть до последнего, чтобы у него не осталось времени для неожиданных маневров. Но вот не улетит ли он на остров Суханова… Это не только от него зависит.

— О его перемещениях сообщает Каспер, и у тебя будет связь со мной. Раньше он летал туда и обратно, что должно измениться? Для нас это будет означать лишь задержку.

— Задержки в пути, остановки на станциях. — Фолкмер неуклюже раскинулся в кресле, потянулся, словно стараясь выпутаться из сетей многодневной усталости. — И она строит лестницу в небо…

— Покупает, — поправил Pay.

— Что?

— Там в песне — «и она покупает лестницу в небо».

— Ах да, покупает… Рольф, я считаю, что после того как я побеседовал с профессором, он сам себя за волосы вытащит… Повторит подвиг Мюнхгаузена, но будет ждать развития событий в Санкт-Петербурге, либо вернется туда, едва сможет. Да, считаю, и все же беспокойство не отпускает меня, а это уже признак паранойи. Я чертовски переутомлен, Рольф, и ни слышать, ни говорить больше не могу об этом проклятом профессоре! Не поехать ли нам с тобой в оперу?

— Ты поклонник оперы?

— Я на дух не переношу только современных композиторов, мастеров фрезы и циркулярной пилы. Твой Хиндемит еще не генерал в этом воинстве… Но что может быть лучше милой, старой итальянской оперы? Собирайся.

— А ты знаешь, что в каком театре идет?

— Конечно знаю.

Pay поднял брови с оттенком скорее восхищения, нежели удивления.

#### 26

Санкт — Петербург

19 мая 2001 года, утро


В квартире полковника Кронина на улице Победы за чаем сидели двое — сам хозяин и профессор Виктор Генрихович Довгер. Мирная картина, но это не было приятным утренним чаепитием двух друзей, встретившихся для неторопливой беседы о том о сем. Седовласый, импозантный шестидесятилетний профессор утратил присущую ему вальяжность, он был бледен и напряжен. Полковник выглядел спокойным, но только выглядел.

Александр Андреевич Кронин был тем единственным человеком, кому профессор поведал о разговоре с Фолкмером — еще тогда, сразу после того разговора. По вполне понятным причинам Довгер не оповестил больше никого из УНР, а близких контактов вне организации он ни с кем не поддерживал. Кронин стал исключением потому, что профессор мог обратиться к нему не как к функционеру УНР, а как к другу, и попросить совета. Полковник одобрил решение Довгера хранить молчание, а совет дал один — ждать.

Официально полковник Кронин занимал пост в одной из структур, непосредственно связанных с обеспечением безопасности государства, неофициально же смыслом и содержанием его жизни была другая служба, не числящаяся ни в каких реестрах. Он душой и телом принадлежал УНР, Управлению научной разведки. Дело профессора Довгера было и его делом, но, кроме того, он был предан профессору и испытывал к нему почтительную привязанность, какую мог бы испытывать ученик к учителю. Полковник и сам не знал, чего больше в его взаимоотношениях с Довгером: личного или относящегося к организации.

По роду обязанностей в УНР полковник не имел касательства к расследованию авиакатастрофы с «Бич Джетом», но после сообщения Довгера осторожно поднял материалы. Согласно им, никто не нашел оснований ставить под сомнение показания летчика. Но никому не пришлось и выслушивать ошеломляющих заявлений о том, что Диана Довгер жива и вдобавок попала в руки людей, заинтересованных в шантаже профессора! А для полковника Кронина авиакатастрофа предстала в новом свете. В тот день заболевает второй пилот… В самолете Болгарцева внезапно начинает барахлить топливно-насосная система, и опытный летчик настолько теряется, что уводит машину чуть ли не под прямым углом от курса… Система отказывает совсем, и самолет падает в море… А потом профессора Довгера на улице останавливает некто. Причем этого «некто» даже не отфиксировала негласная охрана профессора, потому что в тот момент ее не было рядом. Собственной охраны Довгер не имел, объясняя это нежеланием выделяться (что это за начальник рядовой гляциологической лаборатории, который разгуливает, как банкир, в компании горилл?!). Но Кронин подозревал, что за этим скрывается попросту глубочайшее презрение профессора к подобным вещам… Опекать же Довгера тайно двадцать четыре часа в сутки не было никакой возможности, да и необходимости не возникало.

Тревожить Болгарцева полковник не стал. Если летчик ни в чем не виноват и его каким-то образом использовали втемную, это ничего не даст, а если виноват, Кронин лишь насторожит тех, кто стоит за инсценировкой. Согласованная с профессором выжидательная тактика представлялась ему наилучшей. Тот, кто сделал первый шаг, непременно сделает и второй, а тогда, войдя в контакт с врагом, можно планировать и контрмеры. Пока же полковник сожалел о том, что не в его власти отдать приказ о полном снятии наблюдения с Довгера. Стоит коллегам из УНР обнаружить противника, и они отправят предписанные доклады наверх. Машина придет в действие, а ведь похитителей явно информирует кто-то из УНР, причем с достаточно высокого уровня. Но будь это и не так, любая масштабная операция способна повредить Довгеру и Диане, поставить под удар проект «Мельница»… Не то чтобы полковник не доверял персоналу УНР поголовно или сомневался в профессионализме соратников. Придет время подключить и их, но это время еще не пришло. А сегодня, когда противник сделал второй шаг и профессор пришел к полковнику, Кронин и при желании не мог бы никого подключить. Связь с Селецким была односторонней, прочие каналы временно заблокированы в преддверии атаки «Стального Крота», так что полковник остался один. И это, нельзя не признать, совпадало с его намерениями.

— Саша, тебе известно хоть что-то о Штернбурге? — спросил профессор, машинально помешивая ложечкой в стакане. — Мне, конечно, объяснили, что это такое и как туда добраться, но ты знаешь о нем что-нибудь?

— Не что-нибудь, — ответил полковник, — а очень даже много. Штернбург, тюремный замок на острове Крозен…

— Да, да, это мне растолковали. Но подробности, Саша! Заброшенный замок?

— Был заброшенным до недавнего времени. Теперь там аттракцион для ополоумевших богатеев, жаждущих просветления духа. За их же деньги их как бы сажают в тюрьму. Исторические условия как двести лет назад.

— Не может быть. И находятся декабристы?

— Отбою нет. Но Штернбург — большой замок, целый лабиринт, и кроме тюрьмы там открыт еще и бордель…

— Вот как! — усмехнулся Довгер. — Тюрьма с борделем. Тоже как двести лет назад? Такие наказания были приняты в Российской империи?

— Нет, Виктор Генрихович, эти вещи там не пересекаются. Бордель для особо избранной публики, закрытый клуб. Политики, высокопоставленные чиновники, кое-кто из деловой элиты развлекаются с проститутками от двенадцати до четырнадцати лет.

— Бог мой, — пробормотал шокированный профессор. — Но это же дети, Саша! И ты, твои люди знали об этом… И ничего не предпринимали?!

— Да, мои люди знали… Знают об этом, но…

— Люди твоего ведомства или люди УНР? — перебил Довгер.

— Когда я говорю «мои люди», — подчеркнул Кронин, — я всегда имею в виду только людей УНР… Так вот, это не дети, Виктор Генрихович. Если бы там эксплуатировали детей, я наплевал бы на все последствия и сам перегрыз глотки подонкам. Но это НЕ дети.

— А как же…

— Возраст ничего не значит. Это экземпляры определенного психотипа, тупые, злобные, лживые твари. Если вы думаете, что их всех набирают в подворотнях или детских домах, вы ошибаетесь. Большинство — да, но есть и отбросы небедных семей. Для данного психотипа характерны эмоциональная глухота, гипертрофированный эгоизм, алчность, крайне низкий уровень развития, причем любая учеба отвергается. Секс, алкоголь, деньги — вот все, что их интересует. Они способны на какое угодно преступление, моральных критериев нет, потому что такие критерии чересчур сложны для их примитивного полусознания. С девяти-десяти лет они становятся настоящими нимфоманками без всякого принуждения. И это никак нельзя исправить, Виктор Генрихович, разрушение необратимо. С экземплярами мужского пола еще можно что-то сделать, но в Штернбурге только женские особи. В сущности, они опасны для людей, но, к счастью, их держат взаперти.

— Взаперти! Ты упомянул о деньгах, Саша. Неужели ты веришь, что когда-нибудь им дадут денег и отпустят, чтобы они свободно разгуливали и болтали с кем попало о своих клиентах?

Кронин пожал плечами:

— Не знаю. Меня абсолютно не занимает, что с ними станет.

— Там, наверное, и наркотики…

— О наркотиках в Штернбурге мне ничего не известно. Проституток держат как будто только на спиртном, клиенты же, понятно, наркотиками не увлекаются.

— Да, весьма романтичен замок Штернбург…

— Но нам этот бордель приносит немалую пользу.

— Пользу?

— Еще бы. Мы сумели подкупить кое-кого и под видом ремонтных и реставрационных работ оборудовали там видеостудию. Проводим съемки, пусть это и не часто удается, и уже не один чиновник или политик, посмотрев наши фильмы, принимал решения в интересах УНР.

— И я ничего не знал, — укоризненно сказал профессор.

— Вы — стратег, а это повседневная тактика… Но теперь вы должны хорошо представлять, куда мы с вами едем вечером.

— Мы?

— Конечно. Не отпущу же я вас одного.

— Но меня строжайше предупредили, чтобы я приехал один.

— Им нужен проект «Мельница», верно? Вы представите меня как значительную персону в проекте, человека, облеченного вашим доверием, без кого вам трудно или вовсе невозможно будет предпринять требуемые шаги. Почему бы в таком случае им не побеседовать и с двумя, к их же выгоде?

— А если они тебя…

— Чего ради? Вы привозите человека, который вместе с вами будет работать на них, так зачем отказываться от такого подарка и наживать проблемы?

— Гм… Наверное, ты прав… Но вот что странно, Саша. Понятно, что мне назначили время с точностью до минуты, когда я должен прибыть к причалу в поселке Перст. Но почему они назначили точное время выезда? Не все ли им равно, если я выеду на полчаса раньше, это же не ралли.

— А, ну это как раз нетрудно понять. Кто-то снабжает их информацией, в том числе о графике работы вашей невидимой охраны. Не сомневаюсь, что они и время возвращения так же точно рассчитали.

— Какой невидимой охраны?! — взвился профессор. — Я раз и навсегда запретил всякие…

— Виктор Генрихович, — мягко сказал Кронин. — Это почти формальность, для спокойствия руководства.

— Проектом руковожу я! Или появились руководители повыше?

— И для вашей безопасности…

— Очень мне это помогло в плане безопасности! Мало того что меня шантажируют какие-то мерзавцы, так я еще вынужден скрываться от топтунов фирмы, которую я сам же и создал! Может быть, и моя квартира прослушивается? И твоя тоже?

— Нет, — улыбнулся полковник.

— Ой ли?

— Доподлинно нет. На любую хитрую аппаратуру придумана и похитрее, и я ей располагаю.

— Но кто-то уже побежал кому-то докладывать, что я у тебя?

— Виктор Генрихович, помилуйте! За вами же не слежка ведется по всем детективным правилам! Вы — глава проекта, ваше слово — закон, без вас ничего не будет… Кто осмелится пойти даже на теоретический риск ссоры с вами? Кое-кто просто перестраховался слегка, ради вас же…

— Голову бы оторвать этому кое-кому, — проворчал профессор. — И оторву! Ох, обошлось бы все с Дианой, а там головы полетят… Ладно, я у тебя — что с того? Ты мой друг, мы часто чаевничаем. А вечером — положимся на расчеты похитителей! Они-то, оказывается, куда лучше, чем я сам, осведомлены обо всем, что происходит в УНР…

— Профессор, вы гениальный физик и отличный математик, — с искренним уважением проговорил Кронин. — Вам ли не знать, что всякая структура, развиваясь, приобретает новые качества.

— Тут не к физике нужно апеллировать, а к теории бюрократии. Это ж надо, шпионят за мной! — Он помолчал. — Что же дальше-то будет?

— Дальше мы поедем в Штернбург.

Профессор повел головой, словно ему был тесен воротник:

— Но почему Штернбург, Саша? Почему они выбрали для встречи именно Штернбург? Вот что не дает мне покоя. Ответ на этот вопрос важен, здесь ко многому ключ… Или они с самого начала держали Диану в Штернбурге?

— Не знаю… Не думаю… Едва ли они стали бы засвечивать свое главное убежище.

— Тот, кто говорил со мной, — немец… Или очень удачно выдавал себя за немца. Акцент, язык — здесь меня трудно обмануть. Он утверждал, что Диана за границей, и если учесть, где произошла авиакатастрофа…

— Возможно, он и не лгал.

— Но как? Как они могут ввезти в Россию похищенного человека — это же не коробок спичек! — да еще потом доставить в Штернбург? На подводной лодке через границу, что ли?

Последние слова Довгер произнес с иронией, так же он мог бы сказать «на ракете через космос», но Кронин ответил серьезно:

— Через границу не то что подводная лодка, рыба и та не проплывет незамеченной.

— Тогда в Штернбург и обратно только один путь — через пролив, на материк. А если заблокировать этот путь… Ох! Может быть, так и сделать?

— Виктор Генрихович, я начинаю сомневаться в вашем благоразумии, — сказал Кронин с тревогой.

— Да, да, — спохватился профессор. — Диана у них, и в безвыходной ситуации им нечего будет терять. Но что у них на уме? Не собираются ли они похитить также и меня?

— Это же вы настаивали на встрече, а не они. И потом, вы им гораздо полезнее в лаборатории… Ну а на самый крайний случай рядом с вами буду я.

— Саша, я прошу — никаких эксцессов! Надеюсь, ты не возьмешь с собой оружия?

— Возьму компактный пистолет «Дженнингс». Даже при личном обыске, его не так легко найти, ну а найдут, спокойно отдам. Что тут такого? Вполне естественно, что я сопровождаю вас с оружием.

Профессор поколебался и кивнул.

— Делай, как знаешь… Только не забывай, что наша задача — не штурмовая операция, а глубокая разведка.

— Об этом я помню, Виктор Генрихович.

Их разговор продолжался еще с полчаса и касался конкретных деталей предстоящей поездки. Когда Довгер ушел, полковник сел за компьютер — заканчивать работу по «Стальному Кроту». Она была не рутинной, требовала ясности мысли, нестандартного анализа, но Кронин умел сосредотачиваться, отсекая все постороннее. Он внес в файл последнее имя… Но не спешил переносить этот файл на дискету.

Он думал о профессоре Довгере и о Селецком. Профессор доверился только ему, Кронину, и это понятно. Кому же еще… Но случись что с полковником (а такое, увы, вполне реально), профессор останется совсем один. Вот почему Кронина не отпускала мысль о Селецком. Довгер недостаточно хорошо знал Селецкого, ведь сам профессор не занимался «Стальным Кротом» непосредственно, он предоставил это компетентным в такого рода работе специалистам. Но Кронин знал Селецкого по совместным операциям задолго до того, как всепоглощающая секретность «Стального Крота» разделила их. И он доверял Селецкому так, как Довгер — ему…

Необходимо хоть какое-то прикрытие. Но как дать Селецкому намек, не нарушив при том обязательства перед Довгером? Кронин не имеет права раскрывать информацию. Но — слово, одно только слово, которое Селецкий прочтет лишь в том случае, если Кронин не вернется… Именно предельно лаконичная форма этого ПОСЛАНИЯ правильно сориентирует умницу Селецкого. В ней самой будет содержаться все: и призыв соблюдать крайнюю осторожность, и то, что есть причина для отсутствия более подробных сведений, и просьба о помощи, а само слово станет указанием, откуда начинать.

Кронин добавил к файлу слово «Штернбург».

#### 27

Ночь с 19 на 20 мая 2001 года

Штернбург


Машину Довгера встретил у причала человек, один-единственный, в куртке с капюшоном, скрывающим лицо. В свете фар человеческая фигура выглядела лишь темным, изломанным силуэтом, но Довгер почему-то сразу понял: это не тот фальшивый или настоящий немец, что приезжал к нему в Санкт-Петербург. Встречавший не выразил никакого удивления или недовольства, увидев, что в машине двое вместо одного, и не произнес ни слова. Он молча, жестом пригласил прибывших следовать за ним к причалу. На волнах покачивался катер — судя по размерам и очертаниям, мощный и быстроходный.

Луна была на ущербе, и абрис зубцов и башенок замка Штернбург едва вырисовывался на фоне темного неба. Довгер и Кронин разглядывали замок недолго — катер под управлением незнакомца быстро преодолел пролив и скользнул в эллинг. Затем профессора и полковника провели по коридорам и лестницам, где им никто не попался навстречу. Кронин тщательно запоминал дорогу. Он чувствовал себя очень усталым, но полностью полагался на свой профессиональный автоматизм в фиксации важных мелочей.

В маленькой сводчатой комнате Кронина и Довгера обыскали какие-то люди, возникшие подобно привидениям ниоткуда и словно испарившиеся по окончании обыска. Пистолет полковника, разумеется, обнаружили и без комментариев забрали, а потом щелкали тумблерами непонятных приборов и водили сетчатыми раструбами. Проводник велел ждать и тоже исчез, дверь за собой он запер на ключ.

Вернулся он уже без куртки с капюшоном. Возможно, кто-то решил, что на следующей стадии лица скрывать излишне, а может быть, проводник ничего и не скрывал, а просто надел куртку из-за прохладной погоды с изморосью. «В самом деле, — подумал полковник, — после вызова в Штернбург опознание отдельных людей вряд ли существенно».

Снова потянулись коридоры, и в конце пути все трое оказались в большом, мрачном зале с замшелыми каменными стенами. Здесь яркий направленный свет падал только на стол у дальней стены. За столом сидела Диана — ее руки, скованные блестящими стальными наручниками, были явно не случайно освещены так, чтобы привлечь внимание. Справа от Дианы сидел Фолкмер, которого Довгер узнал мгновенно. Кроме него и проводника присутствовали еще двое — один высокий, импозантный, а второй маленький, но мускулистый, держащийся поодаль в тени.

— Виктор! — воскликнула Диана. Фолкмер не дал профессору и секунды для ответного восклицания.

— Добрый вечер, Виктор Генрихович, — сказал он на своем фантастическом русском. — Ай-ай-ай, что же это получается… Мы же с вами договорились, что вы будете один.

— Позвольте мне объяснить, — проговорил Довгер по-немецки.

— Пожалуйста, объясните. — Фолкмер тоже перешел на родной язык.

— Александр Андреевич — мой непосредственный помощник в делах, касающихся проекта «Мельница». Если он будет… гм, на нашей стороне, моя задача значительно облегчится, в противном же случае, боюсь, она станет невыполнимой.

— Ах вот как! — сказал Рольф Pay и подошел ближе к полковнику. — Вы говорите по-немецки?

У Кронина мелькнула мысль скрыть свое знакомство с немецким языком, чтобы воспользоваться этим и узнать побольше, но он слишком устал для взвешивания решений и попросту коротко кивнул.

— Хорошо, — произнес Pay. — Позвольте спросить о месте вашей официальной службы…

За Кронина ответил профессор:

— Александр Андреевич работает в одной из структур российской государственной безопасности.

— Час от часу не легче, — пробурчал Фолкмер.

— Ну, Йохан, — обратился к нему Pay, — наверное, ты и не ожидал, что он окажется священником…

— Но сейчас он в отпуске, — торопливо добавил Довгер. Возможно, он хотел подчеркнуть, что Кронин в данное время как бы дистанцирован от своих коллег.

— Это радует, — усмехнулся Фолкмер. — Огорчает другое…

Он достал из ящика стола «Дженнингс», держа пистолет за ствол.

— Вот это, — спросил он, — тоже было призвано значительно облегчить вашу задачу?

Довгер ответил не раздумывая:

— А вы могли бы представить невооруженным человека, в функции которого входит и моя охрана?

— Да нет, — сказал Фолкмер серьезно. — Пожалуй, напротив. И то, что вы пришли вдвоем… Все это говорит в вашу пользу. Если бы вы, профессор, затеяли какую-нибудь хитрую игру, тогда внешне четко соблюдали бы наши условия.

Диана не отводила от Кронина молящего взгляда. Она знала полковника, представляла расстановку сил в УНР. Не было такой интересующей авантюристов задачи, с какой Довгер не справился бы и без Кронина! А стало быть, полковник не затем здесь. Он здесь, чтобы освободить ее!

В том же направлении работала и мысль Кронина. Он оценивал обстановку. В комнате четверо противников. Выхватить пистолет у немца, перестрелять их всех, прежде чем хоть один успеет достать оружие… Это выполнимо, Кронин всегда славился быстротой реакции и не уступал в скорости стрельбы персонажу Клинта Иствуда из вестернов Серджо Леоне. Стены толстые, а «Дженнингс» — малошумный пистолет, и если повезет, выстрелов никто не услышит. Комната вряд ли прослушивается, зачем им посвящать лишних людей… Потом вывести профессора и Диану к катеру… Да, нужно действовать, рассчитывать на какие-то гипотетические шансы в будущем неразумно. Глубокая разведка, говорил профессор? Разведка произведена, пора использовать ее результаты. Правда, четыре трупа в Штернбурге — такое может громко откликнуться… Но это все после, главное — освободить Диану и избавить профессора от шантажистов. Да и станут ли хозяева Штернбурга шуметь об этих трупах? Сомнительно.

Незаметно Кронин оглядывал зал, прикидывая диспозицию. Ближе всех стоит этот пижон, но наиболее опасным выглядит не он, а вон тот мускулистый крепыш. Ему первый выстрел… Пижон будет номером два, потом проводник. Тот, у кого сейчас пистолет, — последний, он не успеет выбраться из-за стола.

Искоса полковник взглянул на Довгера, и каким-то чутьем профессор понял, что должно произойти. Он поднял руку, предостерегая Кронина… Поздно.

Разумеется, Фолкмер не ожидал нападения. Он только что изложил профессору свою позицию относительно приезда двух вместо одного и был уверен, что навел мосты… Ощущения безопасности ему добавлял и заряженный пистолет, который он держал теперь не за ствол, а за рукоятку, хотя палец и не лежал на спусковом крючке. Фолкмер не мог знать, что стоящий перед ним человек долгое время тренировал своих коллег по восточным единоборствам и заслужил титул Песчаной Кобры… Да, это было давно, и все же старые навыки не пропали. Бросок, захват — пистолет уже у Кронина — поворот корпуса…

Выстрел. Пуля попала в бочкообразную грудь коротышки, и тот беззвучно повалился лицом вниз. Ствол пистолета повернулся к Рольфу Pay.

Кронин не переоценивал свои возможности. Он действительно был быстрым стрелком и сумел бы уложить всех четверых, если бы утомление не замедлило его реакцию. Он опоздал, быть может, на долю секунды. Pay отклонился, и вторая пуля ударила в стену. Но и эта ошибка не стала бы для Кронина роковой, если бы, перенацеливая оружие на Pay, он не упустил из вида проводника. Тот вырос за его спиной и обрушил на голову полковника страшный удар. Проводник подобрал «Дженнингс» и перевернул тело крепыша.

— Мертв, — сообщил он во всеуслышание. Глядя на Довгера, Фолкмер покачал головой:

— Так вот на каком языке вы решили поговорить с нами, профессор…

— Клянусь, — пробормотал Довгер, — я не отдавал ему таких приказов…

— Может быть, и не отдавали. Это не важно, это ничего не меняет. Даже лучше, что вы убедились воочию в бессмысленности глупых поступков. Но вот исчезновение вашего… мм… помощника может испортить всю серенаду. Скажите, он увлекался рыбной ловлей?

— Что? Ну да, он ездил иногда на рыбалку. Но какое…

— Вот и хорошо.

Фолкмер о чем-то вполголоса посовещался с подошедшим к нему Pay, поминутно кивая, потом поднял телефонную трубку и сказал несколько слов по-русски. В комнату вошли трое — профессора поразила внешность одного из них — уродливый рот делал его похожим на огромную жабу.

— Разыскали? — спросил Фолкмер.

В ответ человек-жаба показал ему какой-то флакон.

— Отлично, за дело, — распорядился Фолкмер.

Человек-жаба склонился над полковником и втолкнул в его рот капсулу из флакона. Потом влил воду, и Кронин инстинктивно глотнул. Он пребывал в том полусознательном состоянии, когда окружающее хоть и сквозь пелену, но воспринимается, а вот контролировать свои рефлексы невозможно.

— Это будет рыбак, — инструктировал Фолкмер пришедших. — Возьмите деревянную лодку, переверните и пробейте дно камнем. Потом отбуксируйте к поселку, в заливчик, где течение поменьше, погрузите его в лодку и там — только там! — подержите под водой его голову, потом обязательно — слышите, обязательно! — удостоверьтесь в том, что он ликвидирован. Не забудьте принадлежности для рыбной ловли! Якорный трос должен быть не перерезан, а перетерт. Об исполнении доложите сразу.

— Ну да, рыбак, — ухмыльнулся один из троих. — Плащик-то у него от Джанни Ролло…

— Придется оставить так. Чужая одежда еще хуже, вызовет вопросы… Это все.

Полковника унесли вчетвером — помогал проводник. Спазмы душили профессора, он не мог сдержать слез. Тихонько плакала и Диана.

— Я понимаю, Виктор Генрихович, — сказал Фолкмер без особого, впрочем, сочувствия в голосе. — Но этот человек напал на нас с оружием в руках. Это не убийство, это бой. Он вступил в бой и потерпел поражение.

— Чем… — профессор говорил с трудом, запинаясь, — чем вы его напоили?

— Дигилакс. Препарат на основе дигиталиса. Разработан, кстати, еще вашим КГБ. Вызывает расстройство сердечной деятельности, стандартными средствами в организме не выявляется. Все должно выглядеть естественно. Человек отправился на рыбалку, ему стало плохо, он потерял сознание. Лодка сорвалась с якоря, разбилась о камни, он наглотался воды и умер. Обратите внимание, умер не сейчас, так что и определение примерного времени смерти сработает на нас. Хорошо бы, конечно, если бы это произошло подальше отсюда, но… Кто-то мог видеть его в машине, когда вы сюда направлялись. А сама машина, кто в ней еще был — пустяки, просто кто-то его подвез…

— Вот только, — заметил Pay, — вполне может быть и так, что никто никогда не слыхал о его пристрастии к рыбалке, что бы там ни говорил профессор.

— Чепуха. Мужчина в отпуске. Разве не может у него вдруг возникнуть желание съездить разок на рыбалку, пусть он даже ею особо и не увлекается. А поселок Перст — отличное место для рыбалки, сюда многие приезжают. В поселке подтвердят, что он нанимал лодку, мы это устроим, нам есть на кого там положиться. Таким образом, профессор, ваш помощник не исчез, а умер после сердечного приступа от попадания воды в легкие. Удар по голове — это когда лодка налетела на скалу… И вы, Виктор Генрихович, подтвердите, что отпустили своего помощника на рыбную ловлю в Перст. Для тех, ДРУГИХ… При любых обстоятельствах вы должны помнить, что наши и ваши интересы совпадают.

— Остановите это, — взмолился Довгер, — это ни к чему! Он будет работать со мной, будет исполнять все, что…

— Нет, профессор, — непреклонно отчеканил Фолкмер. — Этот человек знает о нас, и он опасен. Мы не можем оставить его жить. Это вы, а не мы, нарушили договоренность. Вы, а не мы, повинны в его смерти. В будущем не повторяйте ошибок! И не надейтесь, что он как-то спасется, выживет. Сердце может сопротивляться дигилаксу, да мы на то и рассчитываем, но причиной смерти будет вода. Неужели вы еще не поняли, что мы ничего не оставляем на произвол судьбы?

Профессор молчал. В глазах Дианы застыл ужас безнадежности.

— Эта тема исчерпана, — сказал Рольф Pay. — Теперь, пожалуй, попросим убрать труп, в таком дурном обществе трудно вести переговоры… И займемся обсуждением перспектив нашего сотрудничества, профессор Довгер.

#### 28

Как ни странно, у человека-жабы было имя, нормальное человеческое имя — Сергей Назаров (это помимо принятой в подобных кругах клички). Вполне возможно, что и родился он не в пробирке сатанинских алхимиков, а от матери с отцом, и бабушка в детстве пела ему колыбельные песни. Никто еще не установил с точностью, какие генетические отклонения или обстоятельства жизни превращают человека в гнусного тупого убийцу, но несомненно, что в жизни Сергея Назарова эти отклонения и обстоятельства присутствовали в избытке. Однако то, что он убивал с удовольствием, как раз и мешало ему превратиться в профессионала. Те не знают эмоций и редко допускают промахи; эмоции — помеха в работе.

Но на сей раз Назаров все сделал правильно. Он подделал потертость троса, он держал голову полковника под водой ровно столько времени, сколько нужно для гарантированной смерти, а потом проверил пульс. Пульса не было. Назаров швырнул тело полковника на дно лодки так, будто Кронин сидел с удочкой и неожиданно упал, сраженный сердечным приступом, и дал своим подручным сигнал к отбытию. Катер отчалил от лодки и скрылся в темноте.

Подвело убийцу то, что он плохо разбирался в особенностях действия дигилакса. Препарат приводил к циклическим нарушениям ритма сердца и дыхания. В фазе замедления дыхание почти останавливалось (потому вода и не попала в легкие Кронина в опасном количестве, и он не задохнулся), а пульс смог бы различить лишь опытный врач. А затем Кронину просто повезло. Когда его бросили в лодку, из-за поворота головы и расположения деревянных распорок нос и рот остались над поверхностью прибывающей через пробоину воды.

Холодная вода привела полковника в чувство. Он в полузатопленной лодке, бьющейся о береговые камни… Сердце то останавливалось, то пускалось вскачь, перед глазами проплывали разноцветные фейерверки, а голова болела так, словно черепную коробку залили расплавленным свинцом. Они просчитались, мелькнуло у него. Они не знали… Чего не знали? Слишком сложный вопрос для Кронина в его теперешнем состоянии. Он должен был утонуть? Наверное, но вот получилось так, что он пока жив и умирать не намерен. Но как выбраться из лодки, когда малейшее движение вызывает атомный взрыв головной боли, а сердце трепыхается, как аквариумная рыбка на ладони? Собрать всю волю в кулак…

Он попытался приподняться и упал, взметнулась туча брызг. Еще раз… Он медленно перевалился через борт. Держась за лодку, он стоял на скользких камнях по пояс в воде, и короткий переход до берега представлялся ему немыслимым подвигом. Стоит только отцепить пальцы от борта, и он упадет в воду, а тогда точно захлебнется. Их расчеты снова окажутся верными… Нет!

Он отпустил борт лодки и сделал шаг к берегу, потом второй. Высокая прибойная волна сшибла его с ног, но она же и протащила ближе к береговым камням, а оттуда он уже смог выкарабкаться на четвереньках. Он дышал часто и тяжело, сплевывал морскую воду с отвратительным металлическим привкусом, кажущимся или реальным. Поднявшись на ноги, он покачнулся, но удержался и побрел к поселку шагами мертвецки пьяного. Ничего не видно — так темно… Только не приближаться к причалу, к машине Довгера, вообще к побережью, подальше от всех мест, где они могут его обнаружить. Сколько времени прошло с тех пор, как он проиграл схватку в Штернбурге?

Неизвестно. Может быть, много, и Довгер уже уехал… Скоро ли рассвет?

Полковник не заметил, как очутился близ одного из домов поселка. Ногой он зацепился за какую-то железяку, что-то гулко загрохотало, как пустой покатившийся жестяной бак. Кронин потерял равновесие. Не нащупав опоры во тьме, он повалился, словно подрубленное дерево. Удар при падении выбросил его за границы бытия.

Когда Кронин очнулся в деревенском доме, он лежал ничком на чем-то вроде лавки. За окнами светало, но в комнате горели лампы, палил электрообогреватель. Возле Кронина сидел небритый мужик в телогрейке и протягивал фляжку.

— Гляжу, ты очухался, мил человек… Вот выпей-ка первача, согрейся…

И облик мужика с недобрым прищуром подозрительных глаз, и обращение «мил человек» вызвали у Кронина неприязнь, но он послушно глотнул самогона.

— Ты кто такой будешь? — допрашивал мужик.

Полковник напрягся в поисках ответа. Сработало застрявшее в сознании или в подсознании слово «рыбалка».

— На рыбалку приехал… Из Санкт-Петербурга… На станцию мне надо, домой…

— Так рано еще на станцию, электричка не скоро. И куда ты такой пойдешь? Отлежись, отдохни. Что стряслось-то с тобой?

— Лодка…

— Лодка, что ли, опрокинулась? Постой! А где ты лодку взял? Я всех здешних знаю, вчера никто никому лодку не давал.

— Голова…

— Голова болит? Ну, поспи, поспи. Хлебни вот еще… А я гляжу, что там на улице гремит… Выхожу, на тебя натыкаюсь. Пьяный — не пьяный, перегара нет… Подрались? Так у нас места тихие…

От крепчайшего самогона Кронин поплыл, он терял связь с окружающим. Он, конечно, не уснул, но уже находился вне пределов действительности, в сером мареве.

А пожилой человек, подобравший Кронина, раздумывал, глядя на него. Что за рыбак такой? Поехал на рыбалку, а одет по-городскому… А лодка? Может, он со своей резиновой лодкой приехал, а может, и нет. Что-то не так здесь… И если об этом рыбаке сообщить в Штернбург, могут неплохо заплатить. Кое-кто оттуда раньше появлялся в поселке, заводил разговоры. А из разговоров понятно, что за сведения обо всех необычных событиях, гостях и расспросах будут платить. Запереть, что ли, рыбака этого? Да ладно, куда он уйдет, как неживой… А захочет уйти — все равно уйдет, в дверь ли, в окно ли, и никто не подряжался его караулить. В Штернбурге сами разберутся…

Больше нечего рассуждать. Он решительно встал, вышел из дома и направился к берегу, к своей лодке. Сильное течение помешало ему быстро добраться до острова Крозен, да пока он искал в замке нужных людей, да путано излагал свою историю… Полковник Кронин не только пришел в себя. У него было время добрести до станции, сесть в электричку — немного денег, промокших, но платежеспособных, он нашел в кармане своего плаща, сушившегося на веревке. Отсутствие хозяина дома несколько удивило полковника, но ведь хозяин не обязан за ним ухаживать как сиделка. Даже лучше, что его нет, — никаких объяснений. Одежда под обогревателем почти высохла — конечно, по очень и очень снисходительным меркам ситуации.

Не получилось у них… Сорвалось. Об этом думал Александр Андреевич Кронин, сидя у окна электрички, уносившей его в Санкт-Петербург… Навстречу последнему, обреченному поединку с НИМИ, навстречу телефонному звонку через Марину своему племяннику Борису Кедрову, навстречу своей смерти.

### Часть третья. «МЕЛЬНИЦА»

#### 1

Здесь не было солнца… Здесь, под землей.

На какой глубине? Профессор Илларионов не знал этого, но ему казалось, что он ощущает давление сгущенного воздуха на грудную клетку, огромное из-за огромного расстояния до поверхности. Он понимал, что ощущение иллюзорно, а глубина скорее всего не так велика, но от этого понимания не чувствовал себя лучше. Ночью (он определял это лишь по часам) он слышал отдаленный гул каких-то громадных механизмов, передающих стенам едва уловимую вибрацию. «Черная машина работает, — припомнилось ему из «Кукушкиного гнезда» Кена Кизи, — они запустили ее глубоко под землей… Кладут туда человека, а вынимают то, что им нужно».

Утром, впрочем, утро здесь было таким же условным, как и ночь, Илларионова разбудил один из тех двоих, что встречали его у самолета. Из реплик на так называемом торжественном обеде в честь прибытия Илларионова профессор уяснил, что этого человека зовут Михаилом Игнатьевичем, но ничего другого о нем не узнал.

Чтобы Илларионов мог спокойно одеться и привести себя в порядок, Михаил Игнатьевич деликатно удалился в смежную комнату (профессора поселили в трехкомнатных апартаментах).

— Я покажу вам ваш рабочий кабинет, профессор, — сказал Михаил Игнатьевич, когда утренний туалет Илларионова был завершен. — Теперь он в другой части комплекса, но, конечно, все ваши материалы бережно сохранены. Понимаю, как вам не терпится встретиться с Виктором Генриховичем… Увы, его сейчас нет, и пока неизвестно, когда он прибудет. Могу лишь обещать, что вы увидитесь в самое ближайшее время.

Илларионов, который вовсе и не мечтал о встрече с неведомым ему Виктором Генриховичем, изобразил вялый энтузиазм.

В стерильно-больничных коридорах некоторые из проходивших мужчин и женщин (кое-кто в белых халатах) здоровались с ним, называя его по имени и отчеству. Профессор отвечал вежливыми поклонами и улыбками.

Кабинет, освещенный люминесцентными бра, был маленький, тесный, здесь хватило места только для письменного стола с компьютером и сейфа с цифровым замком. На столе с краю притулился телефонный аппарат.

— Устраивайтесь, профессор, — пригласил Михаил Игнатьевич. — Ваши папки в сейфе, код замка — два триста одиннадцать. Войти в курс наших последних достижений вам помогут компьютерные файлы под литерой кью — не помню, сколько их там. Кажется, от кью-один до кью-восемнадцать. Не думаю, чтобы у вас возникли трудности. А при любых вопросах звоните три-ноль-ноль, отвечу я или кто-то из моих ассистентов.

— Сколько у меня времени? — спросил Илларионов, усаживаясь за стол.

— Сколько вам понадобится. Но чем быстрее вы приступите к практической работе, тем лучше.

— Это ясно… А как насчет кофе и сигарет?

— Сигареты в правом ящике стола. А кофе или там перекусить вам дадут, если позвоните два-ноль-два.

— Спасибо, Михаил Игнатьевич.

— Не за что! Такие вроде бы мелочи — а разве это мелочи? — у нас хорошо продуманы, для комфортной работы… Ну что же, осваивайтесь, коллега, не стану вам мешать.

Он ушел, прикрыв за собой дверь. Профессор с минуту сидел неподвижно, глядя на темный экран монитора. Потом протянул руку, чтобы включить компьютер, но передумал, встал из-за стола и отпер сейф. Достав оттуда три простые синие папки без каких-либо наклеек и надписей, он вернулся за стол, положил их перед собой и открыл верхнюю.

Сверху лежал документ, озаглавленный «Докладная записка», адресовался он «проф. Довгеру В. Г.». Не веря своим глазам, Илларионов читал набросанные быстрым почерком, немного клонящиеся вниз строки. «Результаты экспериментов серии М-20 убедительно показывают…» Что именно они показывают, Андрей Владимирович не очень четко понял, хотя речь шла в общем о той области физики, какой он по преимуществу и занимался. Но только в общем! А конкретно ни таких, ни похожих экспериментов профессор Илларионов не проводил никогда и нигде. Он даже не понимал их цели, не понимал, ЧТО тут, собственно, исследовалось и зачем. Тем не менее под документом стояла его подпись… И дата — 10 февраля 1991 года.

Оттолкнув лист под монитор, Илларионов нашарил в ящике сигареты и зажигалку, закурил. Если в кабинете предполагается курение, где-то должна быть и пепельница, но профессор не нашел ее. Он стряхивал пепел в оторванную картонную крышку от сигаретной пачки.

Это мой почерк, мысленно повторял он, и это моя подпись. Несомненно. Если подделка, то более чем виртуозная. Для подписи Илларионова было характерно сильное нажатие в конце финального росчерка — такое, что бумага почти прорывалась, вспарывалась снизу вверх под неизменным углом. Чтобы изучить и подделать такое, надо быть настоящим профессионалом. Конечно, это возможно, ничего невозможного в мире фальшивок нет. Но смысл?!

А вот чего быть не могло, так того, что Илларионов действительно составил эту докладную записку и потом непостижимым образом забыл о ней. Не могло такого быть из-за даты — февраль 1991 года. Как раз тогда профессор лежал в больнице в Санкт-Петербурге. Из-за случайной досадной травмы, приведшей к осложнениям, он провалялся в больницах чуть ли не целый год безвылазно — с осени девяностого по октябрь девяносто первого. Какие в больницах эксперименты?

Загасив сигарету, Андрей Владимирович перелистал содержимое верхней папки. Там были докладные записки вроде первой, памятные заметки и наброски, листы с расчетами, таблицами и графиками, предложения по направлениям работ, ответы на какие-то запросы… Везде его рука, везде рука Илларионова, кроме немногих отпечатанных материалов. Профессор не стал вникать. Он захлопнул папку, отодвинул ее от себя и включил компьютер.

Файлы с индексом «кью» также трактовали о вещах, не слишком внятных на первый взгляд. Без сомнения, Илларионов мог бы в них разобраться: перед ним не темный лес посторонних формул, а его родная стихия. Но что ему это даст? Допустим, он истратит уйму времени и выяснит, какими исследованиями здесь занимаются. Поможет ли это решить загадку, относящуюся к нему самому? Не исключено, что да… Или нет с тем же успехом. Измученному неизвестностью профессору хотелось отыскать короткий и верный путь. Наука никуда не денется. Важно узнать, почему Андрей Владимирович оказался здесь, что с ним произошло…

Возле двери висел белый халат. Илларионов надел его как защитную броню — ему представлялось, что в халате он будет выглядеть тут органичнее, — и вышел из кабинета.

В какую сторону идти? А, все равно. Ряды дверей, незнакомые люди… Что он сможет разгадать, бесцельно слоняясь по коридорам? Нечто близкое к отчаянию с такой силой захлестнуло вдруг Илларионова, что он ощутил приступ тошноты и прислонился к стене. Нет, нельзя так раскисать! Если начинать с этого, в конце неминуемо ждет поражение. Какие формы оно примет, что в ситуации Илларионова можно считать поражением и победой — время этих вопросов еще не пришло, но, если уже сейчас плыть по воле эмоций, проще сразу сдаться.

Мысль об этом приободрила профессора — или, скорее, мобилизовала. Он сделал шаг от стены и приказал себе собраться. Итак, если все равно куда идти, логичнее будет направиться в сторону, противоположную от его жилых апартаментов.

Так он и поступил. Пройдя мимо рекреационных холлов с фикусами в кадках, он попал в круглое помещение, где увидел несколько лифтовых дверей. Над некоторыми были укреплены жестяные таблички с черными надписями: «Вверх до уровня А», «Вниз до уровня Z»…

«Уровень А, — подумал Илларионов, — и уровень Z. Если задействован весь латинский алфавит, здесь должно быть как минимум двадцать шесть уровней (это исключая какие-нибудь возможные А-2 или L-10). Но уровень Z, вероятно, последний. А так как на самом верху, то есть на поверхности, я уже был, почему бы не. попробовать добраться до самого низа?»

Илларионов нажал кнопку, и двери лифта раздвинулись. В кабине профессора ожидал неприятный сюрприз. Едва он прикоснулся к мерцающей клавише с буквой Z, как под матовой пластиной зажглись слова: «ВВЕДИТЕ КОД ДОСТУПА», а над ними замигали сенсоры с цифрами от нуля до девяти.

Вот так история… Конечно, можно просто уйти, но вдруг какая-то система наблюдения уже донесла, что профессор Илларионов прорывается туда, куда ему не положено? И оправданий не придумаешь без исходных данных…

Тут профессор услышал шаги и похолодел. Точно… Кто-то спешит проверять.

В лифт вошел Михаил Игнатьевич.

— А, это вы, — сказал он чуть удивленно, но вовсе не настороженно или враждебно. — Собрались на уровень Z?

Илларионову было нечего терять, и он рванул ва-банк.

— Как видите. Но я не знаю кода…

— Почему же вы не позвонили мне? Да я сам хорош, — он улыбнулся. — Не подумал о том, чтобы оставить вам код. Но мне и в голову не пришло, что вы сразу начнете с посещения уровня Z… Впрочем, воля ваша, вам виднее. Наберите двенадцать сорок три.

Чтобы скрыть изумление, Андрей Владимирович пробурчал:

— И зачем нужны эти коды… Шпиономания…

— Ну, как сказать… Мания или нет, а чтобы не вводить в искушение малых сих, сиречь не в меру любопытный младший персонал…

— Вы едете?

— Нет, нет, — как-то чересчур поспешно отказался Михаил Игнатьевич. — Знаете ли, коллега, я стараюсь бывать там пореже…

— Понимаю, — кивнул Илларионов, и это было совсем смело, потому что он ничего не понимал.

Михаил Игнатьевич молча, внимательно взглянул на Илларионова и покинул кабину.

Лифт гудел и трясся очень долго. Когда двери вновь разошлись, перед Илларионовым предстала длинная и узкая комната-пенал, в конце которой возвышалось странное устройство, похожее на игральный автомат. Подойдя к нему вплотную, профессор остановился, повинуясь вспыхнувшей на экране алой команде «СТОП». Команда погасла, а взамен загорелась другая:

«ПОЛОЖИТЕ ПРАВУЮ ЛАДОНЬ НА ПАНЕЛЬ ИДЕНТИФИКАЦИИ».

Единственным, что можно было принять за панель идентификации, являлся утопленный в металл серый овал под экраном, куда профессор и положил ладонь. В недрах аппарата что-то щелкнуло, и по экрану побежали зеленые строчки:

«АНДРЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ИЛЛАРИОНОВ

ЛИЧНЫЙ ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ НОМЕР

А — 102 — 8816

ДОСТУП РАЗРЕШЕН»

Медленно распахнулась тяжелая стальная дверь, за ней тонул в красноватом полумраке коридор с бетонированными стенами.

Прежде чем шагнуть в коридор, Илларионов оглянулся на автоматического стража. Никакой любопытствующий тут не проскочит, даже подсмотрев код лифта… Здесь находится что-то настолько важное, что для охраны этой тайны ни одна мера безопасности не будет излишней. Видимо, допущены сюда немногие… И в числе избранных — Андрей Владимирович Илларионов, личный номер А — 102 — 8816.

#### 2

Коридор оказался началом запутанного лабиринта, и у каждого поворота стояли охранники, по двое. Это уж перебор, подумалось Илларионову, когда он увидел их за первым углом. Двое накачанных парней в черном, на поясах — наручники, дубинки, в кобурах здоровенные пистолеты. Парни стояли возле невысокого пластикового столика-тумбы (такой же, как убедился профессор впоследствии, был на каждом посту охраны), а на нем лежала телефонная трубка с кнопочным номеронабирателем. Провод от трубки уходил под стальную крышку в бетоне стены.

Профессор прошел мимо поста, и его не окликнули, ни о чем не спросили. Парни застыли как истуканы, напоминая эсэсовцев в имперской канцелярии из фильма «Семнадцать мгновений весны». Да и если на то пошло, во всем этом подземном бункере-лабиринте витал эсэсовский душок… Красноватый неяркий свет, сталь и бетон, и вот — охрана… Зачем охрана? Профессора это сильно озадачило. Он шагал мимо закрытых дверей и считал посты (помимо безмолвных громил, он никого не встречал). Вот уже десятый пост, двадцать человек… Это ни в какие рамки не вписывается. Допустим, найдется супершпион, обманет людей наверху, обманет электронику, проникнет сюда… И что — его тоже ни о чем не спросят? Так и будут провожать холодными оловянными взглядами? Этих ребят достаточно, чтобы отразить вторжение, пресечь беспорядки, подавить бунт… По телефону им может быть отдана любая команда, но какая? На случай каких экстренных событий они тут дежурят?

Одна из дверей, как раз посередине между двумя постами, была приоткрыта. Илларионов заглянул туда — за ней располагался короткий тамбур, он оканчивался второй дверью, закрытой. Профессор нерешительно двинулся к ней, остановился, мысленно выругал себя. Раздумывать и колебаться надо было раньше. Теперь он здесь; вот перед ним дверь, и она не хуже всех других.

Андрей Владимирович коснулся дверной ручки… Его как током ударило. Нет, разумеется, ручка не была под током или что-то в этом роде; не было это и внезапным наплывом страха. Ощущение пришло не изнутри, а извне. Взявшись за дверную ручку, профессор будто окончательно подтвердил свою принадлежность к этому подземному миру, поставил кровью подпись на договоре. И словно кто-то очень далекий, обитающий в невообразимой дали от планеты Земля, сфокусировал на Илларионове пристальный взгляд. Этому ощущению нельзя было дать название, его нельзя было определить. Земные слова тут не годились, а иных у профессора не было. В одном он был уверен: это не иллюзия, это реально, до боли, до жути РЕАЛЬНО! Всеохватывающее проникновение извне — и оно пришло, чтобы остаться. Что-то, к чему невозможно привыкнуть, с чем немыслимо сжиться, чуждое, отстраненное, оно ЗДЕСЬ. И оно никуда не уйдет, пока… если… Что пока или если? Профессор не знал, но он чувствовал, что какое-то «если», какое-то условие сделки тут существует. Да, он подписал договор, и придется платить. Когда он прикоснулся к ручке этой двери, путь назад был отрезан.

Как ни странно, мысль о том, что пути назад нет, успокоила профессора, и схлынула шоковая острота восприятия. ТО, проникшее в него из надвселенской дали, не исчезло (оно не исчезнет), но затаилось на окраинах подсознания. В любой момент оно может взвиться, как разбуженный запахом добычи лев, но сейчас профессор снова был свободен… ПОЧТИ свободен, и об этом «почти» ему отныне забыть не дано.

Он повернул ручку и потянул дверь на себя.

Сначала ему показалось, что дверь заперта, но нет, она просто была очень массивной, и приходилось преодолевать ее инерцию покоя. Она открывалась плавно; Илларионов еще не видел, что находится за ней, но слышал бормотание множества неразборчивых голосов, точно включены были одновременно, негромко сотни радиоприемников или телевизоров на разных каналах. Слышались там и живые голоса, но их совсем нетрудно отличить от звучащих из динамиков.

Дверь открылась полностью. Профессор стоял на пороге обширного зала, напомнившего ему центр управления космическими полетами или станцию военно-космической связи. Длинные ряды пультов с экранами, операторы за клавиатурами компьютеров и управляющими консолями; опоясывающие зал по периметру балконы с многочисленными лесенками; помост для дежурного руководящего персонала. За пультами сидели, наверное, человек двести, еще столько же сновали вверх и вниз по лестницам, ныряли в какие-то двери и выныривали обратно, говорили по телефонам, доставали из принтеров распечатки и относили их операторам. Все внимание к профессору Илларионову ограничилось раздраженной репликой ближайшего к нему человека за пультом.

— Ради бога, закройте же дверь! Сколько можно говорить…

Илларионов повиновался, прошел вперед и занял наблюдательную позицию под балконом, где никому не загораживал дорогу. В его поле зрения попадало около десятка экранов, другой десяток он мог видеть частично, прочие же, перекрытые корпусами аппаратуры, видел в лучшем случае уголками.

Изображение на первом экране повергло профессора в изумление, смешанное с тоскливым беспокойством. Ведь попадая даже в абсолютно непонятные обстоятельства, к ним как-то приспосабливаешься, находишь внутри правила и закономерности, а тут… Это как детективные романы: ты ждешь самой невероятной развязки, но, если на последней странице вдруг выясняется, что во всем повинны потусторонние силы (на которые не было никакого намека в сюжете), трудно не растеряться.

Экран показывал муравьев, ползущих бесконечной унылой вереницей, — обыкновенных муравьев на обыкновенной земле, покрытой осыпавшейся хвоей соснового бора. Они ползли по своей муравьиной тропинке, как и полагается муравьям, разве что… Медленнее. Профессор понял это, когда употребил мысленно слово «ползут». Обычно муравьи «спешат», «снуют», «суетятся» — есть выражение «муравьиная суета». А эти ПОЛЗЛИ, один за другим словно в полуживом оцепенении. Картинка на экране была нечеткой, смазанной, как при съемке камерой со сбитой фокусировкой. Только сильное приближение позволяло разглядеть, что это муравьи, а не какие-то другие насекомые.

Отогнав нелепую мысль, что здесь просматривают или монтируют познавательный фильм о природе, Илларионов перевел взгляд на следующий монитор.

Он увидел храм. То есть он не мог быть уверен, но многое подсказывало ему, что высящееся вдали на холме здание — храм некоего древнего культа. Сооружение венчала пятиугольная каменная пирамида. Над темным входом восседало надменное чудовище, высеченное из гранита. Оно походило на египетского сфинкса, однако по некоторым деталям становилось понятно, что огромный монстр создан не в Египте. Наиболее существенным отличием от традиционных скульптур страны фараонов было то, что гранитное чудовище УЛЫБАЛОСЬ… Зловеще, плотоядно, угрожающе, но оно улыбалось, а египетский сфинкс улыбаться не мог. «Когда человек узнает, что движет звездами, — говорили древние египтяне, — сфинкс засмеется, и жизнь на Земле иссякнет».

Возле гигантских когтистых лап злобного истукана (вход находился как раз между ними, в груди зверя) замерли фигурки жриц в ярко-красных одеяниях. Их лиц профессор не видел (слишком далеко, хотя четкость заметно выше, чем на экране с муравьями), но позы выдавали униженное раболепие либо придавленность страхом. И все-таки не позы жриц, не ухмылка монстра и не давящая тяжесть храма были самым страшным. Нет, другое — люди, идущие в ужасный храм.

Они вытянулись нескончаемой цепью по отрогу холма. Они шагали в едином медленном ритме, как зомби, низко опустив головы в серых капюшонах. Тот же отупляющий, завораживающий ритм движения — на первом мониторе и здесь, там — муравьи, здесь… люди. Один за другим они подходили к черному зеву входа в груди чудовища, и он глотал, глотал, глотал их. Каким бы громадным ни был храм, он не мог вместить такое количество людей. Куда они ПРОПАДАЛИ там, внутри?!

Потрясенный, Илларионов смотрел на монитор, не отрываясь. Доведись ему увидеть что-то подобное по телевизору или в кино, когда он заведомо знал бы, что перед ним снятый по сценарию постановочный сюжет, то и тогда ему стало бы не по себе. Но он каким-то образом чувствовал: это не постановка, это действительно происходит или происходило когда-то и где-то.

Усилием воли профессор заставил себя переключить внимание на третий экран. Он вздохнул облегченно — здесь как будто мирная сценка. Жизнь обычного российского городка, сонного, захолустного. Середина жаркого лета, пыльная улица. Две толстые растрепанные тетки выходят из магазина, громко переговариваются. Из динамика до Илларионова донеслись обрывки их реплик:

— А она так и говорит, да не могу я, говорит…

— А ты чего?

— А чего я? Ну, я и пошла… Попомнишь ты у меня, думаю…

— А она чего?

Слушая этот не очень осмысленный для него диалог, Илларионов отметил, что большинство операторов сидят за пультами в наушниках, но помимо этого включены и динамики. Зачем такое дублирование, неясно, но можно предположить, что кто-то должен видеть и слышать общую картину.

На четвертом экране была мастерская художника, залитая солнечным светом, и здесь четкость изображения позволяла рассмотреть все детали, до мелочей. Сам художник в сдвинутом набекрень берете напомнил Илларионову Рембрандта. Он работал над пейзажем, любовно, с необыкновенной тщательностью выписывая каждый мазок, улыбка играла на его губах. Годы и годы могли понадобиться на то, чтобы окончить такую работу… Илларионову хотелось сосредоточиться на художнике, проникнуться этим миром и теплом, но его отвлек резкий скрежещущий звук со стороны другого экрана. Невольно профессор взглянул туда… И попятился, прижавшись к стене.

Голая равнина в тревожном, красном закатном свете расстилалась до горизонта. Только одна скала громоздилась на ближнем плане, и в густой тени этой скалы двигалось нечто, заставившее профессора податься назад. В первые мгновения Илларионов разглядел только паукообразное мохнатое тело и многочисленные лапы кошмарной твари, но почти сразу она выбежала из тени. Отблеск заходящего солнца загорелся в восьми рубиновых фасеточных глазах. Покрытые слизью щупальца, окружавшие пульсирующую треугольную пасть, вытягивались и сокращались. Тварь снова издала омерзительный скрежет и приподнялась в агрессивной позе. Она смотрела прямо на профессора!

На миг Илларионов забыл, что это чудовище — сейчас всего лишь изображение, след электронного луча в трубке монитора. Впечатление было таким живым и сильным, точно Илларионов стоял там, на равнине под угасающим солнцем, и слизистые щупальца тянулись к его шее. Совершенная беспомощность буквально раздавила профессора. Что бы ни представлял собой мир этой твари — Землю много миллионов лет назад или вперед, другую планету, иное измерение, — Илларионов был ТАМ, где неоткуда ждать помощи, где не на что надеяться, откуда не вырваться.

Скрежещущий вой повторился. Не в силах больше выносить этого, Илларионов кое-как добрался до тяжелой двери, с трудом открыл ее и, задыхаясь, вылетел в коридор.

#### 3

Он чуть не наткнулся на пожилого человека в белом халате с тонкой синей папкой в руках.

— Андрей Владимирович! — обрадованно воскликнул тот.

Надо ли говорить, что профессор не знал его…

— Рад, что вы уже полностью в работе, — продолжал этот незнакомый человек. — Вы идете в Темную Зону?

Илларионов содрогнулся — так дико, странно, неправдоподобно прозвучали последние слова. Темная Зона. Как название какого-то фильма ужасов или страшного романа Стивена Кинга. «Вы идете в Темную Зону?» Идете ли вы туда, где все тонет в смутной печали, где нет ничего стабильного и устоявшегося, где все зыбко и сквозь обличья близких людей могут проступить черты враждебных призраков… Из Темной Зоны не возвращаются, оттуда нельзя вернуться. А если возвращаются, то не такими, как были… «Вы идете в Темную Зону?» Это сказано запросто, словно «вы идете обедать?», таким же тоном, да еще жест куда-то вдоль коридора.

Профессор взглядом проследил направление.

— Да, — пробормотал он. — Думаю, да.

— Как удачно! Вас не затруднит передать эти бумаги Колосову? — Папка оказалась в руках профессора. — Я бы сам отнес, но вы же знаете нашего болтуна. Меньше чем через полчаса от него не отделаешься, а у меня полно работы.

— Передам, — кивнул Илларионов машинально.

Человек в белом халате поблагодарил и скрылся за дверью мониторного зала.

Приподняв обложку папки, Андрей Владимирович тут же захлопнул ее. Там был только большой, заклеенный и опечатанный конверт, лежащий вверх клапаном. Профессора мало огорчило, что в него нельзя заглянуть. Что изменят еще несколько загадочных документов? А вот Колосов, известный болтун… Это интересно.

Андрей Владимирович направился в ту сторону, куда указывал человек, вручивший ему папку. Коридор здесь не разветвлялся, если не считать коротких тупиковых отрезков для вездесущей охраны. Илларионову казалось, что пол коридора идет немного под уклон, все ниже под землю, но это могло быть иллюзией, следствием пережитого шока.

В конце коридора находился маленький холл сразу с четырьмя безмолвными охранниками. Уже в какой-то степени привыкший воспринимать их как фон, профессор шагнул к единственной двери, обитой мягкой кожей. Дверь отворилась без сопротивления.

Едва ли профессор готовился к немедленной встрече с чем-то, зримо связанным с ужасами, заключенными в словосочетании «Темная Зона». Ни с чем таким он и не встретился. Внешне здесь все было вполне будничным: те же коридоры, двери с номерами или фамилиями. Лишь красноватый свет словно наливался новыми угрюмыми оттенками. Нарочно, что ли, они включают такой свет? От него с ума можно сойти. Хотя причина, вероятно, далека от мрачно-готической; скорее всего, эти красноватые лампы экономно потребляют энергию. Немаловажная вещь, когда приходится рассчитывать на ресурсы собственной электростанции.

У двери с табличкой «И. Г. Колосов» профессор остановился и постучал. В ответ послышалось сухое «войдите». Илларионов открыл дверь.

И. Г. Колосов (если это был он) сидел за столом и что-то быстро писал в толстой тетради.

— Добрый день, — нейтрально поздоровался Илларионов. Он не мог позволить себе и простого «здравствуйте» — а вдруг предполагается, что они с Колосовым на ты? Да и Колосов ли это? Почему бы ему не уступить кому-то временно свой кабинет?

Пока профессор обдумывал следующую реплику, человек за столом пришел ему на помощь. Подняв глаза от тетради на папку в руках Илларионова, он вздохнул:

— Да уж вижу, что вы принесли… Только этого мне сейчас не хватало для полной душевной гармонии. Положите на сейф. Спасибо и, пожалуйста, извините. Я крайне занят.

Разочарованный Илларионов вышел из кабинета. Он так надеялся на словоохотливость Колосова! Что ж, значит, не ко времени, не повезло.

Согнувшись, будто жизненные силы покинули его, профессор брел по коридору и размышлял о бесплодности своих поисков… И об опасности. Рано или поздно они догадаются. Надо действовать быстрее, но как?

Коридор внезапно оборвался разветвлением в виде латинской буквы V. Справа была дверь с табличкой «Физическая лаборатория № 3», а слева преграждала путь машина-страж вроде той, первой. Поколебавшись, Илларионов подошел к ней и проделал знакомые манипуляции. Он не слишком удивился, когда оказалось, что у него есть допуск и сюда.

Стальная плита уползла вбок, открывая черный прямоугольник входа. Нет, не черный, конечно, но внутри было гораздо темнее, чем снаружи… Темная Зона, темный вход в храм. Войти в страшный храм на холме… Куда входят люди, много больше, чем он способен вместить. Войти, чтобы понять, что случается с ними там… Пусть бы это стало и последним, что он поймет в жизни.

#### 4

Натужное электрическое гудение насыщало воздух осязаемой дрожью. Пахло озоном и еще чем-то, неуловимо напоминавшим о больничной антисептике. Света не хватало, чтобы рассеять полумрак в большой круглой камере, где профессор чувствовал себя словно внутри газового резервуара. В каждой из вогнутых металлических дверей было вырезано застекленное окошко на высоте человеческого роста, окруженное заклепками. Только одна дверь не имела такого окошка, из чего профессор сделал вывод о ее особом назначении. Можно было начать с любой из дверей, и Андрей Владимирович начал с этой.

Безлюдная комната за ней была так загромождена всевозможной аппаратурой, что и ступить негде. Из приборов и установок Илларионов опознал только компьютеры… И это Андрей Владимирович Илларионов, профессор физики, которому не нужно было растолковывать разницу между синхрофазотроном и электроскопом! Здесь же он не мог узнать ни одного устройства, кроме компьютеров, не мог и отдаленно предположить, для чего служат эти машины.

Так и не войдя в комнату, профессор с порога вернулся в круглую камеру. Он приблизил лицо к одному из застекленных окошек и вскрикнул… Но не отпрянул, потому что не смог.

Пара глаз, пара огромных человеческих глаз, исполненных непереносимого страдания и смотрящих на него в упор, — вот все, что он увидел в первую секунду. И во вторую, и в третью… Лишь потом, спустя вечность, мучительно преодолевая магнетизм этих молящих глаз, он сумел увидеть и другое.

Обнаженный до пояса, исхудавший до изможденности человек полулежал на чем-то наподобие стоматологического кресла. Руки его были прикованы к подлокотникам никелированными браслетами. Нижняя часть тела укрывалась в непрозрачной пластиковой капсуле и не была видна Илларионову. Возле сердца вздрагивал белый кружок датчика, игла в вене левой руки соединялась гибкой трубкой с медицинской капельницей. Лицо человека… О, как слаб для его описания был бы обыденный штамп вроде «череп, обтянутый желтой кожей»! Как и любой штамп, такие слова точны, но поверхностны. Как описать беспрерывно, судорожно движущиеся желваки, вздувшиеся до готовности лопнуть кровеносные сосуды, иссохшие крылья носа, истонченные губы мертвенной белизны, подбородок, похожий на сломанный птичий клюв? Описать можно, лишь прибегнув к другому штампу — «на этом лице жили только глаза». Все остальное было агонией, угасающей полужизнью.

Лоб человека пересекал вертикальный разрез, он тянулся выше по гладко выбритому куполу головы, и в рану впивались острия золотых электродов. Подобно ореолу мученика, голову окружала дуга из сверкающего металла, к правому и левому виску присосались багровые щупальца. Они то медленно укорачивались и раздувались, то растягивались и становились тонкими. Илларионову почудилось даже, что он слышит пыхтение чудовищной машины, высасывающей из мозга жертвы ту драгоценную субстанцию, которой она питается…

На самом деле, разумеется, он ничего не слышал, он мог только смотреть. И он смотрел в эти глаза, островки жизни среди холодного блеска принуждающих к существованию аппаратов. Тело человека за стеклом уже не жило, его функции поддерживались искусственно, внешними средствами, но глаза… Видит ли этот человек профессора? Если видит, должен принять его за одного из мучителей… Но в глазах нет ни ненависти, ни страха. Есть боль и мольба.

ПОМОГИ МНЕ

Вот что мог прочесть в этих глазах профессор Илларионов. Он рванул ручку двери… Заперто.

Профессор порывисто огляделся. Сколько здесь дверей с застекленными окошками? Неужели за каждой… Подойти еще хотя бы к одной двери было выше его сил. Он сполз на пол, сидя прислонился к стене. Но и теперь, когда он не смотрел больше на этот кошмар за стеклом, он не мог отделаться от навязчивой слуховой галлюцинации.

ЖЖЖ-ЧАВК. ЖЖЖ-ЧАВК. ЖЖЖ-ЧАВК.

Машина, выкачивающая мозг.

ПОМОГИ МНЕ

Илларионов не помнил, как он оказался наверху, за столом в своем кабинете. Очнулся он от мужского голоса, видимо в который раз повторявшего настойчивые вопросы.

— Андрей Владимирович! Что с вами? С вами все в порядке?

Это был Михаил Игнатьевич, с озабоченным видом он стоял возле стола Илларионова.

— В порядке? — Профессор с трудом поднял голову, стараясь сфокусировать зрение. — Нет. Не думаю.

— Я вижу. — Михаил Игнатьевич закивал, как показалось профессору, сочувственно. — Вы ведь были внизу… И наверное, сразу в Темной Зоне? Я еще удивился. Вам не впервой, но другие вот постепенно снова привыкают, начинают с материалов, с бесед… А вы — бух в ледяную воду. М-да… Темная Зона — это впечатляет, естественно, после такого перерыва.

После какого перерыва?! — чуть не закричал Илларионов. Что тут, черт возьми, происходит и кто я такой? Почему я попал сюда? Неужели я имею отношение к этим ужасам там, в подземельях?

Он сдержался, не закричал. Не из страха выдать себя, в тот момент это было чуть ли не безразлично ему. Он испугался возможного ОТВЕТА на свои вопросы. Примерно такого:

«Конечно, вы имеете отношение, профессор. Вы и создали все это».

#### 5

Джон Шерман держал пистолет нацеленным в лоб мужчины, сидевшего за круглым столиком. Женщина опасливо отодвинулась, но за ней потянулся ствол пистолета Ники. Краем глаза Ника наблюдала и за мужчиной (ее впечатлила голливудская внешность). Она видела, что мужчина пытается восстановить самообладание, изрядно поколебленное появлением Ники и Шермана в крошечной комнатке подводной станции. Несмотря на то что Шерман поздоровался с ним по-русски, ответные слова прозвучали на немецком языке:

— Что… Кто вы такие?

— Мы представимся позже, — по-немецки сказал Шерман. — Пока главный вопрос: кто еще здесь есть, сколько, где, как вооружены? Быстро!

Мужчина покачал головой, не настолько поспешно, чтобы утратить достоинство, но и не медля под дулом пистолета.

— Только мы двое.

— Надолго?

— Мы никого не ждем в ближайшие двое суток.

— Хорошо. Если вы солгали, остальным придется умереть, но вы умрете первым. Это вам ясно?

— Да, — ответил мужчина.

— Хорошо, — повторил Шерман. — Теперь позвольте вернуть ваш вопрос. Кто ВЫ такой?

Ответ сопровождало почти небрежное пожатие плечами.

— Мое имя Йохан Фолкмер. Не вижу причин скрывать его. Что вам даст знание моего имени?

— Если я спрашиваю, это не означает… — начал Шерман, но тут вмешалась женщина.

— А меня зовут Диана Довгер, — агрессивно произнесла она, тоже на немецком, на языке Фолкмера, чтобы ему было понятнее. — И кто бы вы ни были, я надеюсь, что вы освободите меня.

— Освободим? — Шерман взглянул на нее, не упуская из вида Фолкмера.

— Меня похитили… Вот эти. — Она кивнула в сторону Фолкмера. — Он и его приятель, Рольф Pay.

Услышав фамилию Pay, Ника припомнила легкомысленный немецкий стишок.

— Альзо, шпрах дер пастор Pay1, — пробормотала она.

1 Так начинается известное немецкое эротико-юмористическое стихотворение: «Пастор Pay». «Also, sprach der Pastor Rau um Mitternacht zu seiner Frau» — (Итак, говорил пастор Pay в полночь своей жене)

— Пастор? — усмехнулась Диана. — Да нет, он не пастор. Не больше, чем я мать Тереза. Но этот тип не солгал, Рольфа Pay нет здесь. Никого нет, кроме нас. И потому, будь вы хоть их конкурентами, хоть пришельцами из преисподней, никто не помешает мне уйти с вами и натянуть им нос… Но ведь вы — не конкуренты? Моя надежда на свободу не беспочвенна? Я думаю, что…

— Одну минуту, — перебил ее Шерман. — Мне пока неясна расстановка сил. Станция не так уж велика. Сейчас мы с вами обойдем ее всю и убедимся, что мы действительно одни. Вы оба медленно пойдете впереди. При любых осложнениях… Я предупредил вас, Фолкмер.

— Я не самоубийца, — буркнул тот.

Поведение Фолкмера во время недолгого путешествия по станции подтвердило это заявление. Он избегал резких движений во всех смыслах, не говоря уж об авантюрных порывах. Опыт и знание людей подсказывали ему: того, кто держит его под прицелом, следует воспринимать всерьез. Иногда по требованию Шермана он давал краткие пояснения. Они касались устройства станции, назначения и расположения помещений; ни о чем другом Шерман пока не спрашивал.

— А здесь, — сказал Фолкмер в завершение экскурсии, — ангары для мини-субмарин. Это последнее, теперь мы побывали везде.

— Значит, — Шерман посмотрел на овальный наглухо задраенный люк, — если кто-то прибудет на субмарине, он появится отсюда?

— Да.

— Или пройдет через шлюзовую камеру, где прошли мы?

— Сомневаюсь, что кто-то станет пробираться сюда с аквалангом… Шлюзовая камера служит в основном для технических надобностей, ну, и в аварийной ситуации может выручить. Обычно она не используется.

— Так. — Шерман приоткрыл ближайшую к люку ангаров дверь. — А тут что?

— Просто каюта.

— Вот и отлично. Устроимся в ней для беседы, чтобы видеть люк. Входите, зажигайте свет, располагайтесь. Это и к вам относится, — добавил он для замешкавшейся Дианы.

Каюта была побольше той, где Ника и Шерман застали Фолкмера и Диану, но мало чем от нее отличались. Вот разве стол, за который сел Фолкмер, был не круглым, а прямоугольным со скругленными углами, да еще тут стояли два складных стула. Их заняли Шерман и Ника. Из-за акваланга Ника уместилась на самом краешке, как, впрочем, и Шерман. Снимать акваланг он не собирался, а Ника следовала его примеру. Диана уселась на невысокий рундук, тянувшийся вдоль стены.

— Теперь мы поговорим вот о чем, Фолкмер…

Чтобы произнести эту фразу, Шерману не понадобилось и пяти секунд, но Фолкмеру их хватило. Вслепую он нащупал на полке под столешницей то, что искал, о чем знал. В его руке, взметнувшейся над столом, угрюмо блеснула сталь пистолета.

Ника так и не поняла, что произошло потом. Фигура Шермана размылась перед ее глазами, как бывает, когда в телевизионной передаче применяют эффект, подчеркивающий стремительность движения. Громкий вскрик Фолкмера, полный боли… Шерман снова спокойно сидит на стуле, но в руках у него два пистолета, а у Фолкмера ни одного.

— Ч-черт, — прошипел Фолкмер, потирая пострадавшую руку. — Где вы этому научились?

— Довольно далеко отсюда, — холодно улыбнулся Шерман. Он даже не изменил тона. — Итак, вот о чем мы поговорим. Как вам должно быть ясно, я появился здесь не случайно и знаю много. Подробности — вот что меня интересует. В принципе я обойдусь и без них, но у вас есть шанс сэкономить мое время и заслужить снисхождение.

— Подробности о чем?

— О Штернбурге, об этой станции, о героине. Но главное, Фолкмер, главное — подробности о проекте «Мельница»…

С ужасом взглянув на Шермана, Фолкмер закрыл лицо руками и застонал:

— О нет… Только не это…

— Все остальное вы отдали бы с легкостью, правда?

Фолкмер грохнул кулаком по столу, забыв о боли в руке:

— Вы здесь из-за этого…

— Да.

Откинувшись на спинку стула, насколько позволял акваланг, Шерман спрятал пистолет Фолкмера в укрепленную на поясе гидрокостюма сумку. Он сделал это преимущественно для того, чтобы взять паузу. Он выиграл раунд. Фолкмер мог и ничего не знать о проекте, он мог быть НЕ ТЕМ человеком — но оказался именно тем,

— Проясним наши взаимоотношения. — Шерман застегнул сумку. — Вы поняли, что я в самом деле знаю много, но вам не известно, НАСКОЛЬКО много я знаю. Поэтому прошу в вашем рассказе скрупулезно придерживаться истины, в мельчайших деталях. Если я уловлю малейшее отклонение от истины, в тот же момент, повторяю, Фолкмер, в тот же момент, без новых предупреждений, без единой секунды задержки я выстрелю и убью вас. Вы мне верите?

Ника не верила. Она помнила, как Шерман обошелся с боевиками у дачи Щербакова, но и без этого она знала, что он не способен хладнокровно застрелить безоружного человека. Но то Ника; другое дело Фолкмер. Конечно, он понимал, что Шерману нужна информация, а не труп. Но так ли нужна, в достаточной ли степени, чтобы спасти Фолкмеру жизнь? Глядя в глаза Шермана, он начинал верить… Да, он поверил ему.

— Верю, — прохрипел он.

— Разумно. Пожалуй, вы можете рискнуть и совсем чуть-чуть солгать… Если ваша ложь совпадет с областью моего неведения, вы останетесь жить. Если нет — умрете. Русская рулетка — так это называется?

— Я не стану рисковать! — воскликнул Фолкнер с отчаянием. — Я уже говорил вам, что я не самоубийца…

— Вот и прекрасно. И кстати, об откровенности… Ваше имя.

— Что мое имя?

— Вы похитили эту женщину. Среди похитителей как-то не принято называть жертве подлинные имена.

В приступе внезапной слабости Фолкмер оперся локтем о крышку стола.

— Если вам и впрямь известно немало, — тихо сказал он, — почему же вы не задумались о самой простой вещи?

— О какой?

— О том, что в случае… гм… неприятностей нас ведь не будет разыскивать полиция для предъявления официальных обвинений. Эта игра идет по совершенно иным правилам. И я не думаю, что в рамках этих правил использование псевдонимов имеет хоть какой-то смысл…

— Пусть так. — Шерман кивнул. — Я готов внимательно выслушать ваш рассказ.

— И в порядке ответной любезности вы не представитесь мне?

— В свое время, Фолкмер.

— Дело не в вашем имени. Сомневаюсь, что вы связаны со структурами, которые…

— То, с кем я связан, повлияет на содержание вашего рассказа?

Сдавшемуся уже Фолкмеру не оставалось ничего другого, как вздохнуть.

— Нет.

— Тогда приступайте.

— И если он не то что солжет, а хоть запнется, — злорадно заявила Диана Шерману, — я с удовольствием сама подтолкну ваш палец на спусковом крючке.

Фолкмер начал говорить. Ника напряженно вслушивалась, стараясь не упустить ни слова, но ее познания в немецком были ограниченны. Она сносно владела языком на бытовом уровне, а Фолкмер говорил о далеких от обыденности вещах. Сильнее всего мешало Нике отсутствие навыков синхронного перевода. Пытаясь мысленно перевести какое-то будто бы знакомое слово, она застревала на нем и теряла нить, отставая от темпа. И совсем туго ей пришлось, когда речь зашла о проекте «Мельница». Она запуталась окончательно, отказалась от мысли понять большую часть сказанного и ловила лишь отдельные фразы. Выхваченные из контекста, они мало что проясняли.

Когда Фолкмер умолк, Шерман с полминуты сидел нахмурившись, не шевелясь, держа свой пистолет на коленях. Потом складки на его лбу разгладились.

— Это интересная история, Фолкмер, — сказал он. — Но я придумал продолжение, и оно еще интереснее. Мне нужно попасть в лабораторию на острове Суханова, и вы мне поможете.

— Я? — Фолкмер выглядел растерянным. — Как я могу помочь вам в этом?

— Пока Диана у вас, вы контролируете профессора Довгера. Вы сообщите ему, что на остров Суханова вылетает… Ну, ваш инспектор, что ли. По вашему приказу меня доставят туда самолетом с их аэродрома под Санкт-Петербургом.

Диана вскочила, сжимая кулаки. Щеки ее пылали, глаза горели гневом. Вне себя от ярости, она набросилась на Шермана:

— Так вот каков мой благородный спаситель! Теперь вы решили воспользоваться мной в своих целях, а я… Я останусь в плену! Вы такой же негодяй, как и они!

— Да подождите же, — поморщился Шерман, защищаясь от нее выставленной ладонью. — Кажется, я не утверждал, что я ваш благородный спаситель.

— Ах ты… — задохнулась Диана.

— Тем не менее вы будете освобождены.

— Как так? — Она села, словно получив толчок в грудь. — Объяснитесь, таинственный незнакомец…

— Я нахожу, что «таинственный незнакомец» все-таки лучше «негодяя». — Шерман усмехнулся. — Женщины! Они везде одинаковы.

— Что значит «везде»? — Бровь Дианы красиво выгнулась, как натянутый охотничий лук.

— Везде — значит везде, где есть мужчины и женщины. Где есть разделение на два пола… Если вы с минуту посидите спокойно, фрау Довгер, вы значительно облегчите себе процесс восприятия моей идеи.

Диана фыркнула, но промолчала.

— Возможно, она вам и не очень понравится, — продолжил Шерман, — но я и не ставил перед собой задачи нравиться вам… Краеугольным камнем, Фолкмер, здесь является Клейн.

— Клейн? — Фолкмеру стало совсем нехорошо.

— Да, он, владелец этой героиновой Голконды. Если вы поведете себя неблагоразумно, я сдам российским властям ваш подводный наркобизнес. А Хельмуту Клейну я сообщу, что информацию получил от вас… Полагаю, его это заинтересует. Видите, как вы были правы в отношении бесполезности псевдонимов. Каким бы именем вы ни назвались, мне достаточно описать Клейну вашу внешность и обстоятельства нашей встречи, чтобы никто не дал и полдоллара за вашу жизнь.

— Ох… Но если я и буду благоразумен, где гарантии, что по окончании вашей… операции вы не сделаете того же?

— Не проинформирую российские власти?

— Плевать мне на власти и на проблемы нарко-синдиката! Не выдадите меня Клейну!

— Мое слово.

— Простите, — покривился Фолкмер, — но в данной ситуации такая гарантия не кажется мне весомой.

— Я мог бы оскорбиться, но попробую объяснить. Мной движет лишь один мотив, и он связан исключительно с проектом «Мельница». Можете назвать этот мотив личным. Мне нет никакого дела до наркотиков, до Клейна и до вас, я только использую те средства, какие оказались под рукой. Я постараюсь использовать их наиболее выгодным образом и слово свое сдержу, в зависимости от вашего поведения, и в одном, и в другом случае. Все остальное меня попросту нисколько не занимает.

— Вы так говорите, но…

— У вас нет выбора, Фолкмер. Стоит ли попусту терять время?

Ответ прозвучал не сразу, но это был белый флаг.

— Да. Я понимаю.

Склонившись к уху Шермана, Ника тихонько прошептала (конечно, по-русски):

— Мне надо сказать тебе пару слов наедине…

— Выйдем в коридор, — предложил Шерман и посмотрел на Фолкмера и Диану. — Эти никуда отсюда не пропадут… Только вот что. Нет ли тут способа вызвать кого-то на подмогу? Какая-то кнопка или…

— Я отлично знаю, — по-русски произнесла Диана, — что никакого способа вызвать помощь в этой каюте нет. Но если вы опасаетесь, дайте мне его пистолет, и я подержу его на мушке.

— Нет уж, — с усмешкой сказал Шерман. — Безоружная вы как-то трогательнее, что ли…

Пропустив Нику в коридор, он покинул каюту и плотно закрыл дверь.

— Джон, — возбужденно заговорила Ника. — ты все время об одном себе — «я поеду, я сделаю»… А про меня ты забыл?

— Я не забыл про тебя, но ведь ты не полетишь на остров Суханова…

— Почему это я не полечу?

— Ника, — Шерман пытался быть терпеливым, — у нас с тобой уже был похожий разговор, и я…

— И ты, — закончила за него Ника с оттенком торжества, — помнишь мой ультиматум! Он не отменен. Напротив, он подкреплен, потому что теперь я знаю намного больше! Остановить меня ты сможешь только силой, Джон. Неужели ты сделаешь это?

— Ну почему тебя всегда тянет туда, где опасно?!

— Там не опаснее, чем здесь, — не согласилась Ника. — Даже безопаснее после того, как ты прижал Фолкмера.

— Да зачем тебе лететь на этот проклятый остров?!

— Я нужна тебе!

После этих слов оба замолчали, глубоко дыша и глядя друг другу в глаза.

— Нет, — ответил наконец Шерман. — Там — нет.

— Ах там? Может быть, и вообще нет?

— Этого я не говорил.

— А я не из тех девушек, которые бывают нужны «здесь» и не нужны «там». Если я с тобой, я с тобой. А кроме того, хочется самой увидеть, что это за проект «Мельница».

— Так ты не поняла?

— Не все.

— Ника, будь же благоразумной…

— Как Фолкмер, да? Только у нас с тобой все наоборот, Джон! Это я держу тебя на крючке, а не ты меня.

Странная улыбка появилась на губах Шермана, такая странная, что она скорее омрачала, чем просветляла его лицо.

— Я снова уступаю тебе, Ника…

— Почему, Джон? — Она шептала, прижавшись к нему. — Уж конечно, я не напугала тебя ультиматумом… Суперагенты не обращают внимания на такие мелочи, у них есть тысячи способов их обойти. Ты — загадка, Джон Шерман, и я никогда не разгадаю тебя, проживи я хоть сто лет.

Шерман продолжал улыбаться:

— Ты добилась своего, Ника. Не довольно ли на этот момент?

От его близости Ника совсем потеряла самоконтроль, позабыв на мгновение о мудрости Экклезиаста «есть время для каждой вещи и вещь для каждого времени». Она поцеловала его… с большей страстностью, чем позволяли обстоятельства, и тут же отступила.

— Но как мы уйдем отсюда, Джон? Угрозу для Фолкмера мы будем представлять только там, где ему нас не достать. А тут, стоит нам покинуть станцию, он напустит на нас всех псов Штернбурга…

— Я кое-что придумал, — заверил ее Шерман и открыл дверь.

Они вошли. Шерман возобновил прерванный разговор по-немецки:

— Небольшая поправка, Фолкнер. На остров Суханова летят два инспектора. Эта девушка и я, Андрей Эдуардович Комлев. Под этим псевдонимом я хочу быть представленным Довгеру.

— А на самом деле вы…

— Джон Шерман. По правилам моей игры скрывать имя также нет смысла… Но вернемся к делу. Видимо, нам не удастся попасть на остров Суханова сразу, потребуется время на подготовку.

— Видимо. — Фолкмер пожал плечами.

— А для начала мы должны невредимыми добраться до Санкт-Петербурга, где я передам запись нашей с вами беседы и мои инструкции друзьям. Такова моя задача. Ваша — прямо противоположная: не допустить, чтобы это произошло.

— Послушайте, я…

— Так вот, Фолкмер. Мы покинем станцию втроем на одной из ваших субмарин, «Шарков», которые вы так красочно описывали. А чтобы не сбежала фрау Довгер…

— Она не сбежит, — сказал Фолкмер. — Она не знает ни кода запуска «Шарков», ни кодов замков сейфов с аквалангами. И связаться ни с кем не сможет. Здесь только кабельная связь со Штернбургом, да и она кодирована.

— Кабельная связь со Штернбургом? — заинтересовалась вдруг Ника.

— Вас это удивило?

— Я просто подумала: ведь кто-то может проследить, куда идет кабель, обнаружить станцию…

— О, разумеется, — согласился Фолкмер. — Но смысл существования подводной базы не в том, чтобы ее вообще никогда и никто не нашел. Если механизм даст сбой и власти займутся Штернбургом из-за наркотиков, найдут обязательно, с кабелем или без него.

— Тогда в чем же смысл?

— Эвакуация. Все эти обыски, допросы — дело долгое. В такой ситуации Клейн надеется успеть переправить на базу часть размещенного в Штернбурге товара, а также тех людей, которых необходимо вывезти, а их не так мало. Здесь они будут ждать эвакуации рейсами «Шарков». Станцию найдут, но… пустой. А кабельная связь…

— Как раз то, — подхватил Шерман, — чем мы сейчас и воспользуемся. Точнее, воспользуетесь вы. Вы предупредите людей в Штернбурге, что прибудете с нами, пусть встретят, как подобает. Особо не распространяйтесь, кто мы и откуда, не нужно ничего придумывать. Отдайте приказ, и все.

— А потом?

— Потом на материк, втроем. В нашей машине мы довезем вас до Санкт-Петербурга и там отпустим. Вы свяжетесь с Довгером, а материалы для Клейна к тому времени будут у моих друзей… И прошу вас не забывать, Фолкмер, что я сделал, когда вы достали пистолет, прошу вас постоянно помнить о скорости моей реакции. Девушка прошла ту же подготовку, что и я. Какой-то сигнал вашим людям, возможно, и создаст нам некоторые осложнения, но для вас-то что толку? Вы будете мертвы.

— Не хочется снова напоминать, — сказал Фолкмер с кислой миной, — что я не самоубийца.

— Теперь нам нужно договориться о двусторонней связи. Вы будете инструктировать меня касательно вылета, я же дам знать о себе, как только мы вернемся с острова Суханова. Тогда вы освободите Диану, а до тех пор ей придется побыть у вас в гостях. И все, Фолкмер. Это последний шаг, после него вам больше не угрожает опасность быть выданным Клейну.

— Да что же это такое? — взвилась Диана. — Я буду сидеть здесь, пока вы… Творите невесть что в лаборатории моего мужа? Откуда я знаю: а вдруг вы готовите покушение на него?!

— Покушение, — сказал Шерман, — куда проще было бы устроить в Санкт-Петербурге. Подумайте, фрау Довгер. Сможем ли мы выбраться живыми с острова Суханова, убив профессора? Наше возвращение возможно только при его содействии.

Довод произвел впечатление на Диану, и она произнесла уже спокойнее:

— И все-таки… Вы не помогать ему едете.

— Не помогать. Но меня мало интересуют ваши соображения по этому поводу, фрау Довгер. Я был бы признателен, если бы вы помолчали и позволили мне поговорить с герром Фолкмером.

В глазах Дианы полыхнули грозные зарницы… И погасли. Ей нечего было противопоставить Шерману.

#### 6

Илларионов включил компьютер.

Он и раньше пытался добраться до своего личного дела, но эти файлы были заблокированы. Не один день миновал, прежде чем во время одного вроде бы невинного разговора Илларионову удалось узнать код доступа (под предлогом, что он забыл последние символы). Неопределенность его положения больше не беспокоила его, как прежде. Никого, казалось, не волновало, что он не приступает к непосредственным обязанностям, в чем бы они там ни заключались. Должно быть, его поведение объясняли необходимостью адаптации. Но продолжать так и дальше он не мог: ему стало известно, что прибыл таинственный Виктор Генрихович. Раздобыть хоть какую-то значимую информацию было нужно до их встречи…

Частично профессор был уже подготовлен. Он сумел разобраться, пусть и не до конца, в некоторых научных документах. Тем важнее было для Илларионова наконец выяснить и то, что касалось его самого! Иначе он и дальше будет блуждать в потемках. Конечно, это не означало, что до того собственная проблема не столь сильно тревожила профессора. Однако теперь к ней добавились два фактора: содержание документов и приезд Виктора Генриховича.

В ответ на запрос машины профессор ввел код, буквенно-числовую комбинацию, затем свое имя и личный номер. Он опасался, что проникновение будет обнаружено и в лучшем случае его компьютер просто отключат. Но опасения не оправдались. Если и обнаружили, то никаких мер не приняли, никто не помешал профессору читать. И он читал несколько часов подряд, возвращаясь вновь и вновь к одним и тем же разделам…

Профессор Андрей Владимирович Илларионов действительно работал в лабораторном комплексе на острове Суханова в девяностых годах, до консервации комплекса. Вместе с руководителем проекта Виктором Генриховичем Довгером (вот кто это такой!) он стоял у истоков разработки экспериментальной программы. Но когда выяснилось, что научные изыскания невозможно продолжить иным способом, чем экспериментируя на людях, Илларионов стал добиваться свертывания исследований. Тогда его подвергли «ментальной коррекции», как это называлось в материалах, которые он сейчас читал. Сущность процедуры осталась для него неясной, ведь он был физиком, а не психологом. Но если бы его попросили рассказать о ментальной коррекции своими словами, отбросив высоконаучную терминологию, он заявил бы однозначно и без колебаний: эта процедура лишала человека совести.

Вскоре после известных политических событий комплекс был законсервирован. Илларионовым (и, видимо, не только им одним) снова занялись психоинквизиторы Довгера. Часть его настоящей памяти была заменена фальшивой. Совершенно забыть что-то человек физически не может, да это и не входило в намерения Довгера и присных его, им требовалось, чтобы в избранный ими момент воспоминания Илларионова вернулись. Поэтому определенные участки памяти Илларионова в строго очерченных границах были свернуты, заперты в темных закоулках подсознания. Чтобы исключить любые нестыковки, в окружении Андрея Владимировича — как в его родном городе, так и в других местах, где это диктовалось необходимостью, — было сделано все, чтобы видимые обстоятельства жизни профессора соответствовали фантомам его фальшивых воспоминаний. Илларионов очутился в резерве. Не зная того, он ждал, когда его вновь призовут.

Ключом к пробуждению памяти служила серия высокочастотных импульсов. Не воспринимаемые на сознательном уровне, импульсы эти можно было разместить в любой акустической программе, например в радиопередаче, лишь бы она обладала нужной продолжительностью. В случае Илларионова это было удобнее всего сделать на диске с его любимой музыкой.

Серия импульсов восстанавливала память, но не всю. Мгновенное возвращение грозило безумием, и поэтому импульсная атака только частично возрождала воспоминания («отсутствие периферийных кластеров в секторе Д»). Ключом являлась фраза о Джоне Ленноне. Но Илларионов не прослушал диск; соответственно и фраза о Ленноне не оказала никакого воздействия.

Таковы были факты. Профессор Илларионов знал теперь, что и почему с ним случилось, — но как поступить дальше? Чтение файлов не разбудило его память. И его знания о проекте «Мельница» оставались похороненными в подсознательных казематах. А знал он много. Он знал все… Потому что СОЗДАВАЛ все. Не добравшись до этой информации, трудно что-то предпринять. Уйдут месяцы, если собирать ее по крохам из различных источников… У Илларионова нет месяцев.

Владея кодом доступа, профессор выяснил, где находится акустическая программа разблокирования памяти, он мог вызвать ее немедленно. Но тогда запустятся и программы ментальной коррекции, и профессор вновь станет послушным функционером «Мельницы»?

Снова перечитав некоторые разделы документов, Илларионов понял, что это не так. Программы ментальной коррекции содержались в тех «потерянных кластерах» и активировались фразой о Джоне Ленноне. Причем произнести эту фразу должен был не сам Илларионов, даже вслух или со звукозаписи, а непременно кто-то другой. Здесь таилась опасность. Очень вероятно, что за Илларионовым беспрерывно следят. Не успеет он подвергнуть себя действию импульсной программы, как его попытаются превратить в раба фразой о Ленноне… Но получится ли у них? Человек — не машина, он может сопротивляться. Одно дело, когда он пассивно следует за событиями или не знает, что с ним творят, и другое — когда он подготовлен, заряжен на борьбу. Хотя, возможно, это всего-навсего самообман и они сильнее его… Но иного выхода нет. И сделать это нужно не откладывая, потому что другого времени может не быть.

Профессор закрыл глаза. Он был сосредоточен, но едва ли спокоен. Он хорошо представлял себе угрозу для собственной психики. Если ему удастся разблокировать память, информация придет к нему не как что-то далекое, почти отвлеченное, как случилось бы в его санкт-петербургской квартире, прослушай он тогда подмененный диск. Это будет взрыв… После посещения Темной Зоны.

Открыв глаза, он опустил пальцы на клавиатуру…

И был взрыв. За колонками цифр, за изящными уравнениями и стройными графиками теснились образы ужаса, воплощались тени совершенных Илларионовым преступлений, метались чудовищные призраки человеческого страдания. И снова тот неотвратимый и отстраненный взгляд ИЗВНЕ… Не ощущение. Безусловная реальность. Искупление — вот слово, которое черными буквами тянулось через лист стремительно заполняющейся памяти профессора. Искупить свою вину, попытаться спасти не себя — других.

Действия Илларионова за компьютером не вызвали чьей-то реакции, по крайней мере очевидной и незамедлительной. Было не до него в связи с приездом Довгера или еще по какой-то причине — профессор мало думал об этом. Он вспомнил, он вернулся, и теперь он совершенно точно знал, что должен сделать.

#### 7

— Ну, разумеется, Комлев, — с горечью сказал Довгер. — Разумеется. Раз уж вы здесь, вы хотите получить все и прямо сейчас.

— Я вовсе не хочу получить все, — возразил Джон Шерман, — тем более прямо сейчас. Пока остановимся на планах лабораторного комплекса.

Они находились в просторном, обставленном скромно и без излишеств кабинете Довгера на уровне М. На столе стояли чашки с превосходным бразильским кофе, в пепельнице дымилась зажженная сигарета Ники. Вполне обыденная картина беседы трех симпатичных друг другу людей — если забыть, что в кармане пиджака серого шерстяного костюма Джона Шермана покоится пистолет «Сан Кинг М-100» (на сей раз без глушителя, ради компактности) и такой же пистолет лежит в кармане свободной куртки, выбранной Никой перед полетом на остров Суханова. Впрочем, Шерман уверял Нику, что надеется обойтись без вооруженных стычек, но… Оба прибыли с оружием. Понятно, что эмиссаров Pay и Фолкмера не посмели обыскивать. По приказу Довгера с ними обращались со всем подобающим пиететом, а кто они такие — главе проекта ведомо…

— Да зачем вам эти планы, для подготовки штурма? — Профессор не мог вложить в свои слова еще больше сарказма. — Я не по доброй воле сотрудничаю с вами, но причина, заставляющая меня…

— Вот-вот, причина, — не дослушав, подчеркнул Шерман. — Хорошо, что вы постоянно помните о ней. Планы у вас только в компьютере или есть и на бумаге? Я имею в виду не инженерно-техническую документацию, а что-то более пригодное для беглого знакомства.

— Есть оба варианта, — со вздохом ответил профессор. — Компьютерный, конечно, удобнее. Там можно включить любые проекции, сечения, легко прослеживаются взаимосвязи между различными частями комплекса…

— Нет, давайте бумаги. Пока мне хочется получить самое общее представление, тогда будет проще и в компьютерных схемах разбираться.

Пробормотав «как прикажете», Довгер открыл сейф и перенес на стол несколько пухлых папок.

— Вот здесь, — он указал на верхнюю папку, — отдельно чертежи каждого уровня, расположение жилых, рабочих и вспомогательных помещений, все очень наглядно.

Шерман кивнул и отложил папку в сторону.

— А вот тут, — Довгер жестом объединил остальные папки, — подробнее и сложнее. Как вы понимаете, жизнь подземного комплекса целиком зависит от систем вентиляции, энергоснабжения, связи, от бесперебойной работы внутренних коммуникаций, да много еще чего. Какая-то мелкая, вроде бы техническая неприятность, скажем, в обычной городской инфраструктуре вызовет временные неудобства. Для нас точно такой же сбой может означать катастрофу… Вот в этих папках и показаны наши системы жизнеобеспечения и все с ними связанное.

— С них и начнем, — решил Шерман. — С вашей помощью мы быстро управимся.

— С моей помощью! Ну да, пара дней… А у меня нет других забот, кроме как втолковывать вам устройство водопровода. Вы не забыли, что имеется и главная задача, ради которой ваши друзья прислали вас сюда?

— Не забыли, — сказал Шерман. — Пары дней не понадобится, я не намерен становиться экспертом. Но кое-что поясните…

Раскладывая на столе чертежи, Довгер продолжал ворчать, и Шерман не останавливал его. Нике припомнилось где-то вычитанное или услышанное ею изречение: «Всегда нужно давать противнику возможность сохранить лицо. Важно только, чтобы при этом он не сохранил больше ничего».

Особенно заинтересовали Шермана вентиляционные шахты. По его просьбе Довгер достал и развернул более подробные схемы.

— На поверхность, — говорил профессор, используя авторучку в качестве указки, — выходят двадцать шесть больших и сорок шесть малых вентиляционных шахт. Большие шахты могут при необходимости — например, в случае крупной аварии — служить и для эвакуации персонала. Каждая из них является стержнем сложной, разветвленной структуры. Как вы видите, над каждым уровнем, или этажом комплекса, исключая верхний, естественно, находится что-то наподобие чердака, жилые и рабочие уровни прослоены техническими. Помимо систем вентиляции там расположены емкости для воды, резервные генераторы, дренажные коммуникации, распределительные узлы кабельных сетей, а также…

Его прервал телефонный звонок. Профессор снял трубку, но Шерман глазами указал на устройство громкой связи. После секундного замешательства профессор включил его.

— Довгер у телефона.

— Виктор Генрихович, — послышалось из динамика, — срочный вызов по первой линии.

— Иду. — Профессор вернул трубку на аппарат и щелкнул тумблером.

— Что за первая линия? — спросил Шерман.

— Санкт-Петербург. Немногие имеют право пользоваться первой линией, да кроме них и техников, никто и не знает о ее существовании.

— А нельзя ли переключить разговор сюда?

— Нет, мне придется подняться в комнату специальной связи. По первой линии ведутся порой беседы, не предназначенные для посторонних ушей, и мы вынуждены заботиться о секретности.

— Мы пойдем с вами, — заявила Ника. Шерман метнул в ее сторону суровый взгляд, но кивком подтвердил ее требование.

— Это невозможно. Вас туда просто не пустят. Никого не пустят, кроме меня.

— Даже по вашему приказу? — осведомился Шерман.

— По моему приказу, конечно, пустят… Но вы здесь и так на особом положении. А если вы будете сопровождать меня везде вплоть до туалета, да я еще начну отменять ради вас установленные порядки…

— Вы тут главный, — сказала Ника.

— Да, но я тут не один. И вам, и мне невыгодно привлекать внимание к вашей миссии. Это может выйти боком… Да и в чем, собственно, дело? Вызов по первой линии — не ахти какое из ряда вон событие.

— Ладно. — Шерман махнул рукой. — Вернетесь и расскажете.

— Может быть, — холодно произнес Довгер, — вам стоит ввести утренние аудиенции, на которых я буду докладывать вам о каждом своем шаге?

— Может быть. Это смотря какие шаги…

Уничтожающе взглянув на Шермана, Довгер вышел.

— Зря ты не настоял, — проговорила Ника. — Мало ли что…

— Да ведь он в принципе прав. Нам неплохо бы сидеть тут потише, пока я не сделаю то, ради чего мы сюда приехали…

— А кстати, из-за чего мы сюда приехали? — Ника прищурилась, закуривая новую сигарету.

Шерман отодвинул лежавший перед ним чертеж:

— Послушай…

— Что «послушай»? Не пора ли тебе быть более откровенным со мной? Я просила тебя рассказать о проекте «Мельница», просила рассказать о цели нашей поездки и что получила?

— Просто я еще не решил…

— Ну да? В постели ты был намного решительнее.

— Во-первых, все сказанное в этом кабинете наверняка записывается на пленку…

— Не думаю, раз Довгер так с нами говорил. Если записывается, то самим Довгером или теми его людьми, кто в курсе. И что такого неизвестного им о проекте «Мельница» ты мог бы мне сообщить?

— Ничего, но… Чем меньше разговоров…

— Здесь? Ну пусть… А раньше? Как надоели эти тайны мадридского двора, в которых ни для кого, кроме меня, нет никаких тайн!

— Я беспокоюсь только о тебе. Есть вещи, которые…

— Которые не надо знать легкомысленным, болтливым девчонкам?

— Перестань. Вещи, которые лучше бы никому на Земле не знать…

«Кроме тебя, великого и неповторимого», — собиралась уже съязвить Ника, но эти слова так и не были произнесены. Они остались несказанными, потому что Нику поразила искренняя, глубинная боль, прозвучавшая в голосе Шермана.

#### 8

Диана вытащила видеокассету из плеера так брезгливо, будто держала дохлую крысу, и с отвращением швырнула на стол.

— Какая тоска, — по-немецки пожаловалась она Фолкмеру. — От этой подводной жизни я лишусь рассудка.

— Вам ли плакать? — невесело усмехнулся тот. — Вам доставляют все, что вы заказываете: кассеты, диски, книги, журналы, деликатесы, шампанское… А вскоре вас ждет свобода.

К наружной стене комнаты или каюты, где перебрасывались репликами Диана и Фолкмер, был притиснут узенький диванчик, не шире спальной полки в вагоне поезда дальнего следования. Присев на его край, Диана втолкнула в плеер новую кассету. Под романтические рулады саксофона Кении Джи на экране сменялись восхитительные ландшафты видового фильма «Наша планета Земля».

— Скажите мне, Йохан, — задумчиво произнесла Диана, глядя на проплывающие кадры горных вершин, — вот сейчас, когда все ваши планы рухнули…

— Вы уверены, что они рухнули? — живо отреагировал Фолкмер.

— Ну, ведь этот загадочный англичанин…

— А почему вы решили, что он англичанин?

— Он назвался Джоном Шерманом. Англичанин или американец, но я стою за англичанина. В его внешности, манере держаться есть что-то такое… лондонское.

— Лондонское! — повторил Фолкмер так, словно услышал о Лондоне впервые в жизни. — Англичанин, который владеет немецким лучше меня, а русским, подозреваю, не хуже вас…

— Вы находите что-то необычное в знании нескольких языков?

— Да нет, но… Вы видели, как он отобрал у меня пистолет? Я во многих переделках бывал, приходилось и подраться, и пострелять. Выигрывал и проигрывал, но такого не помню. Ничего похожего. У этого парня буквально сверхъестественная реакция.

— Вы думаете, Йохан, — улыбнулась Диана, — что в лице Джона Шермана мы столкнулись со сверхъестественной силой?

— Не знаю, что и думать, — признался Фолкмер. — Этот Джон Шерман, или Комлев, или как там его зовут… Может быть, он и англичанин, но я бы не удивился, узнав, что он прибыл из Атлантиды или мистического королевства Шангри-Ла.

— Йохан, вы допускаете типичную ошибку перспективы, и она вызвана вашим ущемленным самолюбием. Когда вы терпите поражение, вам лестно наделить противника демоническими свойствами. Не так обидно, не обычный же человек вас переиграл…

— Это вы ошибаетесь, — возразил Фолкмер, озираясь в поисках сигарет. — Вы забыли, что тот парень в Штернбурге тоже сумел выхватить у меня оружие, и тем не менее никаких демонических свойств я ему не приписываю. Ситуация была такова, что я попросту зевнул. Что же тут постыдного? Никто не совершенен. Но уж с этим Шерманом я не зевал, не сомневайтесь. Да еще как не зевал… А он даже с интонации не сбился!

Диана потянулась, как кошка:

— Довольно… У меня нет желания говорить о Джоне Шермане, кем бы он ни был, я совсем о другом собиралась вас спросить.

— О чем же?

— Чего хочется сейчас вам самому, Йохан? Помимо ваших планов, рухнувших или нет, помимо любой целеустремленности, помимо всех добровольных и навязанных ролей — вам самому, человеку Йохану Фолкмеру?

Озадаченный Фолкмер уставился на огонек своей зажигалки.

— Кажется, — пробормотал он, прикуривая, — я не вполне понимаю…

— Нет, вы понимаете. Но вы боитесь ответить, боитесь раскрыться передо мной. Почему? Вскоре мы расстанемся и никогда уже не увидимся больше. Или вы тут намекали на возможность вторично меня похитить?

Она рассмеялась, а Фолкмер только буркнул:

— Когда?

— Когда ставили под сомнение крах ваших замыслов.

— Черт, что за ерунда… Ничего конкретного я не имел в виду. Просто как это бывает… Сегодня король, завтра нищий, послезавтра снова король.

— И опять нищий, да? Все правильно, Йохан, такой подход к жизни в вашем характере. Вы — авантюрист. Вам бы родиться в восемнадцатом веке… Но ничего, вы и в нашем веке не теряетесь. Ваши операции великолепны… Я аплодировала бы вам, не коснись они меня так близко.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Затем, что вы притягиваете меня. Глупо, смешно, но эта сила выше меня самой. И нам предстоит расстаться… Необыкновенно начавшись, это приключение должно и необыкновенно закончиться. У нас еще есть шампанское…

Словно ей стало жарко, она расстегнула верхнюю пуговицу. Фолкмер, колеблясь, медленно произнес:

— К чему это, Диана? Зачем усложнять…

— Я упрощаю! — Вторая пуговица была расстегнута. — Достаньте шампанское.

— Только для вас. Вам известно, что здесь, на станции, я не пью спиртного.

— Сегодня вы выпьете. Я прошу, я требую — вы выпьете со мной! Один бокал…

Последние слова прозвучали умоляюще, а с победой над третьей пуговицей перед Фолкмером в наиболее волнующем ракурсе предстала безупречная грудь Дианы — он мог видеть края коричневых кружочков около сосков. Тут не устоял бы и железный человек, а Фолкмер не был железным. Он достал бутылку шампанского, откупорил и наполнил два бокала. Соприкоснувшись, бокалы не зазвенели, полные тяжелой золотой влаги.

— За эту минуту! — провозгласила Диана. — За то, что в эту минуту мы здесь, за наш порыв и за эту прекрасную музыку… Но убавьте, пожалуйста, громкость. Я хочу, чтобы решительно все идеально подходило к моему настроению.

— Извольте. — Фолкмер поставил бокал на круглый столик, не отпив ни глотка. — Подождите, да где же пульт… Тут громкость только с пульта регулируется…

— Куда-то я его засунула. — В голосе Дианы появились интонации капризной принцессы. — Найдите, ухаживайте за мной!

Поиски пульта не затянулись, но, когда Фолкмер приглушил звук и снова повернулся к Диане, она уже была обнажена до пояса. Ослепительно улыбаясь, она поднесла бокал к губам.

— Пейте, Йохан!

Одним глотком Фолкмер осушил свой бокал.

— Теперь раздевайтесь, — прошептала Диана и облизнула губы.

Как в полусне, Фолкмер начал исполнять ее приказ. Он почему-то путался в рукавах, его покачивало. Мысль о разыгравшемся снаружи шторме показалась ему необычайно забавной, и он хихикнул. Но тут же его пошатнуло сильнее, стены, потолок, лампы, кадры видеофильма, лицо Дианы — все понеслось в ускоряющемся вихре. В глазах сначала покраснело, потом потемнело. Внешний мир померк для Йохана Фолкмера. Какое-то время для него еще танцевали разноцветные привидения, затем разбежались и они.

Очнулся он с дикой головной болью, лежа на спине, лицом вверх. Приподняв голову, он увидел, что совершенно обнажен и лежит на отодвинутой от стены кушетке-диванчике. Он попытался встать и обнаружил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. В кожу врезались тонкие шнуры. Нетрудно было догадаться, что его запястья и щиколотки намертво привязаны к металлической раме в основании кушетки.

— Йохан, Йохан, — донесся до него знакомый укоризненный голос откуда-то из Вселенной. — Никогда не доверяйте женщинам!

Фолкмер горестно застонал:

— Чем вы меня?

— Неужели непонятно? — Диана, полностью одетая, подошла ближе и очутилась в поле зрения Фолкмера. — Героин! Его тут сколько угодно, и героин был первым, что пришло мне в голову. Но я не знала, какую дозу сыпануть вам в шампанское для быстрого и эффективного действия. Вот поэтому, да и чтобы отбить вкус, я растворила его в аспенале из аптечки. И пока вы искали запрятанный мной пульт… А нейлоновый шнур я заранее нашла в ремонтном отсеке.

— Героин, растворенный в аспенале! — От этого громкого восклицания головная боль с утроенной яростью обрушилась на Фолкмера. — Вы же могли меня убить!

— Это было бы катастрофой, но мне пришлось рискнуть.

Она подошла еще ближе, и Фолкмер заметил какой-то блестящий предмет в ее правой руке. Со своего ложа он не мог рассмотреть его хорошо. Что же это у нее такое?

— Сейчас, — сказала Диана, — вы дадите мне код сейфа, где хранятся гидрокостюмы и акваланги.

— Вы сумасшедшая, если думаете, что я это сделаю.

— Сделаете. — Диана Фолкмер сделала еще один шаг, и он наконец разглядел предмет, который она держала. Это был нож — и Фолкмер знал, что эти ножи остры как бритвы. — А иначе вам придется подумать, что я могу сделать с ВАМИ.

Фолкмер зашелся хриплым смехом, тут же перешедшим в кашель.

— Ничего! Убить меня, не узнав кода, вы не сможете, а я его вам не скажу. Тогда — что? Пытать? Милая Диана, в Западной Африке я прошел через такое, что вам ни в одном кошмаре не приснится. Попробуйте… Но лучше бросьте эти шутки, развяжите меня, и я все забуду. Зачем вам бежать отсюда? Все равно я вас скоро освобожу…

— По сигналу Шермана? Он там, в лаборатории моего мужа! Я должна помочь Виктору!

— О черт… Это тупик.

— Вовсе нет. — Диана села на раскладной стул и нежно погладила Фолкмера ладонью по животу. — Пытать вас я, конечно, не стану… Но знаете, у меня есть диплом медсестры, и одна небольшая операция мне вполне по силам. Я отхвачу вам не только бильярдные шары, но и ваш замечательный жезл в придачу. Все для операции уже подготовлено — антисептики, бинты, кровоостанавливающие средства… К сожалению, не нашла ничего для анестезии, но ладно, обойдемся и так.

Забыв о головной боли, Фолкмер вытаращил глаза:

— Да вы действительно не в своем уме!

— Почему? Что тут такого безумного? Вы не даете мне код. За это, а также за все мои страдания я вас наказываю. Не смертью — если я вас убью, что будет со мной, когда сюда явятся другие? Впрочем, для меня лишь одно имеет значение — то, что я не убийца. Вы будете жить, и даже полноценно… гм… интеллектуально. После операции я вас развяжу, стану вашей сиделкой. Вы быстро окрепнете, а вот отомстить мне вы не сможете никак. Месть не понравится Шерману, и он сдаст вас Клейну… Не думаю даже, что вы без крайней необходимости расскажете кому-либо о том, как я поступила с вами. Эта история не из тех, какие приятно поведать друзьям за кружечкой пива… А теперь скажите, где я ошибаюсь? Где вы видите безумие в моих намерениях?

Фолкмер дышал тяжело и часто. Он едва не плакал от унижения и отчаяния. Единственное, что он смог из себя выдавить, было:

— Вы не можете…

— Могу, — спокойно проговорила Диана.

Острием ножа она провела неглубокую борозду на животе Фолкмера. Выступили капельки крови. Нож спустился ниже, лезвие углубилось в плоть… Фолкмер чувствовал, как горячая кровь струится по его бедру. Странно, но он не ощущал боли. Он смотрел в глаза Дианы, а она не усиливала давление, но и не убирала нож. В ее глазах не плясали дьявольские огоньки предвкушения, они не светились маниакальным исступлением. Выражение лица Дианы было сосредоточенным и деловитым, как у настоящей медсестры, готовящейся к несложной, но неизбежной операции в отсутствие хирурга. Именно это добило Фолкмера. Диана не угрожала впустую, не была возбуждена, не шантажировала, не колебалась. Она приняла решение и теперь думала лишь о том, как его практически осуществить.

— Уберите нож, — взмолился Фолкмер. Давление лезвия немного ослабло.

— Код, Фолкмер. Мне нужен код.

— Вы приговариваете меня к смерти. Если я сейчас отпущу вас, приятели Шермана сочтут это достаточным основанием, чтобы связаться с российскими властями и с Клейном.

— Я должна беспокоиться еще и об этом? Ну хорошо, Фолкмер. Я обещаю вам, что подробно расскажу Виктору о моем побеге и особо подчеркну, что вы были бессильны мне помешать. Может быть, — она усмехнулась, — без некоторых деталей, щадя вашу гордыню… Но нет, детали сработают только на вас. Дойдет ли это до Шермана, сумеет ли и захочет ли он отменить свою угрозу — не знаю, но он и сам должен понять, что по доброй воле вы вряд ли отпустили бы меня. Никаких других гарантий я вам не даю. Устраивает это вас или нет, мне безразлично. Я больше не буду разговаривать с вами. Если вы сию секунду не дадите мне код, я приступаю.

Диана снова надавила на нож, совсем чуть-чуть… Но на этот раз Фолкмер почувствовал боль.

— Триста двенадцать шестьсот сорок три, — выдохнул он, — и будьте вы прокляты…

Диана со смехом откинулась на стуле. Окровавленное лезвие ножа сверкнуло в воздухе.

— А знаете, Йохан, вы в самом деле мне симпатичны. В другом месте и в другое время — только в то время, когда у меня не было Виктора! — наша встреча за шампанским могла бы закончиться и по-другому… Поймите, иного выхода у меня не было. Я обработаю вашу ранку, она небольшая…

Заботливые прикосновения ее рук не были неприятны Фолкмеру. Он проиграл, но… Он был слишком умен для запоздалой ненависти к противнику.

— Теперь, — сказала Диана в завершение своих медицинских процедур, — мне понадобится водонепроницаемая сумка, куда я положу одежду, и подводный фонарь. Кроме того, мне нужны деньги. Вы упоминали, что здесь всегда хранится запас наличных. Бог знает, где я попаду на берег и как придется добираться до города, не через Штернбург же мне идти.

— Все найдете в сейфе… Там и деньги, внутри большого сейфа маленькая дверца справа. Код три семьсот одиннадцать.

— Сплошные коды, — удивилась Диана. — От кого же они тут все запирают?

— В основном от вас. Большинство всевозможных замков было установлено специально к вашему прибытию. Это идея Рольфа…

— Удачная. Не его вина, что она не помогла… До свидания, Йохан. Я сказала бы «прощайте», но я суеверна, поэтому говорю «до свидания»…

— Вы так и оставите меня лежать здесь?

— А вы хотите, чтобы я вас развязала? — Диана поднялась и пригладила его волосы ладонью. — Это был бы не самый умный из моих поступков. Вы очень изобретательны, Йохан. Со временем вы обязательно придумаете, как освободиться, а если и нет, вас найдут. Но время — как раз то, что для меня драгоценно…

— Развязывать не прошу, но оставьте мне хотя бы воды, через шланг или как там! После вашей отравы и прочего мне уже хочется пить, а что будет дальше?

— Устрою что-нибудь, — кивнула Диана. — Я вернусь к вам, как только закончу с сейфом. Но мое «до свидания» относилось не к этому возвращению.

Она послала Фолкмеру воздушный поцелуй и вышла.

#### 9

Напрасно Ника и Шерман ждали профессора Довгера. Вместо него в кабинет на уровне М вошли четверо молодых людей в черном, чья внешность не давала возможности судить об их научной специальности. Зато на другую специальность безошибочно указывали резиновые дубинки, пристегнутые к поясам наручники и внушительные пистолеты в кобурах. Лица вошедших приветливости не излучали.

— Вы, двое, — процедил самый габаритный из четверых, — пойдете с нами. Если есть оружие, лучше добром отдайте.

— А что случилось? — Ника приподнялась и снова села. — Разве Виктор Генрихович…

— Помолчи, — оборвали ее. — Вставай и пошли.

Со смешанным чувством страха и надежды Ника посмотрела на Шермана. Как он поступит? Она не забыла — и не забудет никогда — короткой схватки возле дачи Щербакова. Но рискнет ли Шерман напасть на этих четверых здесь, где полно и других? А главное — увидит ли в том смысл или сочтет необходимым действовать как-то иначе?

— Обойдемся без конфликтов, джентльмены. — Шерман встал из-за стола и направился к парням расслабленной походкой. — Кажется, вы спросили об оружии? Так вот, я…

На этой полуфразе он оказался между ними, и второй раз в жизни Ника стала свидетельницей преображения человека в разящую и неотразимую молнию (случай с пистолетом Фолкмера не в счет, там для Шермана все было слишком просто). Как и в первый раз, это не было похоже на сцену из боевика, где супермен эффектно расправляется с негодяями. Возможно, и было бы похоже, если бы Ника просмотрела этот эпизод в видеозаписи с многократным замедлением. Сейчас же она снова не успела уловить ни одного из движений Шермана, точно он превратился в порыв урагана. Она слышала глухие звуки ударов и видела падающие тела; это все.

— Скорее, — бросил Шерман. — Телефоны бы нейтрализовать… Да лучше не трогать, дадим еще сами сигнал. А эти, надеюсь, не скоро сумеют.

В коридоре не было никого. Очевидно, Довгер недооценил Шермана, прислав только четверых, или решил, что, коль скоро шансов на побег с острова исчезающе мало, бессмысленного сопротивления оказано не будет.

— Туда. — Шерман потянул Нику вправо, к лифтам. — Надо успеть, может быть, у нас есть небольшая фора…

Но им не повезло, форы не было. И не из-за того, что кабинет прослушивался. Он действительно прослушивался, но система была построена таким образом, что доступ к ней имели либо сам Довгер, либо кто-то из сотрудников по его специальному разрешению. Там, где находился теперь Виктор Генрихович, доступ к системе отсутствовал, а никого из сотрудников Довгер, понятно, не посвящал в детали текущих событий. Форы не было потому, что один из выключенных Шерманом в кабинете парней отличался редкостной физической крепкостью. Очнувшись почти сразу, охранник дополз до телефона и позвонил Довгеру… Опустошенный этим усилием, он вновь рухнул на ковер, но дело было сделано.

— Сопляки! — орал Довгер на Беркутова, своего начальника охраны. — Вчетвером не одолели двоих… Да что там, одного! Где вы набираете людей, в детском саду или в институте благородных девиц?!

— Они не уйдут, Виктор Генрихович, — осмелился промолвить Беркутов.

— Не уйдут, — пробурчал глава проекта «Мельница». — Надеюсь… Сколько шахт мы можем перекрыть, если перейдем на аварийную схему вентиляции?

— Больше половины.

— Перекройте! Остальные охранять, как форт Нокс… Обесточьте все лифты, пошлите людей ко всем лестницам, заблокируйте где сможете двери и люки… Да что я вас учу вашей работе! Помните только, их нужно отловить побыстрее, пока они не натворили бед. Если получится, мужчину взять живым, если нет, достаньте живой хоть девушку… Чего вы ждете? Исполняйте!

Начальник охраны бросился выполнять приказ так энергично, что вызванный Шерманом лифт уже не успел прибыть, застряв на полпути.

— Понятно, — сказал Шерман. — Хорошо еще, что мы не внутри…

— Но куда теперь? — Тяжесть пистолета в кармане и успокаивала, и тревожила Нику.

— Вот сюда. Здесь ремонтная шахта с лестницей. Мы должны попасть на технический уровень Y, что над нижнем уровнем Z.

— Вниз?! Вниз, а не вверх?!

Шерман распахнул дверь на площадку ремонтной шахты.

— Сначала вниз, потом вверх. Мы не для того сюда прорывались, чтобы поболтать с Довгером и удрать!

Он ничего не добавил. Ника едва поспевала за ним по металлической винтовой лестнице в круглом колодце.

— Что же стряслось? — спросила она больше себя, чем его, но он ответил.

— Думаю, это прямо связано с тем вызовом по первой линии. О причинах можно гадать, но скорее всего, сбежала Диана. Мы лишились нашего козыря, вот что стряслось.

— Как Фолкмер мог прошляпить? Для него это жизненно важно!

— Женщина, — обронил Шерман на бегу. Исчерпывающе, ничего не скажешь.

Где-то высоко наверху с железным дребезжанием хлопали двери, раздавались невнятные из-за расстояния и звуковых искажений команды.

— Вот уровень Y, — произнес Шерман, открывая дверь с грубо намалеванным темно-красным игреком. — По счастью, а вернее по технике безопасности, не заперто. Ремонтные и аварийные входы и выходы не должны запираться, разве что…

— От кого-нибудь вроде нас, — закончила Ника.

Довгер называл промежуточные уровни «чердаками», и уровень Y впрямь выглядел как огромный, скупо освещенный чердак, но чердак технократический. Шерман и Ника быстро шагали среди натужно гудящих машин угрожающе-электрического вида, тянущихся от пола к потолку труб различной толщины, каких-то цистерн и резервуаров с непонятными обозначениями.

— Нам нужен вентилятор номер одиннадцать, — сказал Шерман, озираясь, — и если я правильно помню схемы, он находится вон там.

Как выяснилось, он помнил правильно. Вентилятор с двумя единицами на защитном кожухе, обращенный вниз, постукивал, гоня воздушную волну по трубе, встроенной в овальный вырез пола. Ника подумала, что Шерман попытается остановить вращение лопастей, чтобы по проходящей сквозь пол трубе спуститься на нижний уровень Z. Но Шерман не стал искать рубильник. Стоя на коленях возле решетчатого ограждения, он просунул руку в трубу так глубоко, как только смог, что-то нащупывая. Громадные лопасти со свистом рассекали воздух, и Ника забеспокоилась, как бы рука Шермана не оказалась на их пути. Однако Шерман, очевидно, хорошо знал, что делает. Он осторожно вытянул руку из-за решетки, зачем-то посмотрел на свои наручные часы, надавил крохотную кнопку на их корпусе и поднялся с колен.

В это мгновение все механические звуки были перекрыты грохотом какой-то упавшей железяки и сопровождавшим его шипящим проклятием. Это могло означать лишь одно: на уровень проникли люди, и встреча с этими людьми ничего хорошего не обещает.

Ника вся заледенела внутри. Шерман выхватил пистолет и отстранил Нику к высокому металлическому ящику, прикрывая ее собой.

Безусловно, тому, кто руководил поисками, моментально стало ясно: промах наткнувшегося на железяку охранника демаскировал группу и пора прибегнуть к другой тактике. Голос, донесшийся до слуха Ники и Шермана, походил на голос робота — говоривший пользовался мегафоном:

— Комлев, или как вас там! Если вы здесь, выходите вместе с девушкой, без оружия и с поднятыми руками! Вам не причинят вреда, Виктор Генрихович хочет поговорить с вами! Но если надумаете какую-нибудь глупость, мы имеем приказ открывать огонь на поражение!

— Они убьют нас. — Ника сказала это так тихо, что Шерман едва ее расслышал за шумом вентилятора.

— Не думаю, — негромко ответил он, — что Довгеру так уж нужны наши трупы… И я уверен, что он не мог отдать такого приказа в отношении тебя. Но… Все может случиться. Если я буду ранен или убит, бросай пистолет и сдавайся.

Говоря это, он положил свой пистолет на выступающий кронштейн стальной опоры и опустил руку в карман. Когда он вынул ее и разжал кулак, на его ладони засветились, забегали мерцающие янтарные капли. Подобно шарикам разлитой ртути, они соединялись, но приобретали форму не выпуклого ртутного озерца, а миниатюрного стереометрического объекта очень сложных очертаний. Он твердел на глазах, янтарное свечение сменялось отливом пурпурно-синего металла. В другом месте, при других обстоятельствах Ника извелась бы от любопытства и забросала Шермана вопросами. Здесь и теперь она лишь скользнула взглядом по его ладони, вся захваченная беспощадным смыслом его последних слов:

— Джон…

— Любой ценой надо выиграть время, хоть немного времени… Я обязан успеть…

— Что успеть?!

В проеме между крутобокими цистернами возникли две одинаково плотные и коренастые фигуры в черном. Шерман не стал дожидаться, пока его и Нику неизбежно заметят. Он схватил пистолет и выстрелил поверх голов охранников. Фигуры мгновенно исчезли, и вновь заработал мегафон.

— Комлев, прекратите огонь, бросьте оружие! Сопротивление бесполезно! Все выходы блокированы, у вас нет ни одного шанса! Неужели вы так торопитесь на тот свет?

Шерман кинулся к вентилятору. Снова опустившись на колени, он отложил пистолет, чтобы освободить обе руки. Из кармана он достал небольшой предмет, показавшийся Нике спичечным коробком, и начал как-то хитроумно прилаживать к нему микроскульптурку из застывших капель. Предмет, похожий на коробок, заиграл всеми цветами радуги.

За спиной Шермана появился вооруженный охранник. Увидев его отражение в никелированном баке, Шерман подхватил пистолет, выстрелил через плечо, не оборачиваясь. Пуля попала в ногу охранника пониже бедра. Воя от боли, парень откатился за цистерны. Шерман тут же снова бросил пистолет, вернувшись к своему таинственному занятию. Он был поглощен некоей решающей стадией загадочных для Ники манипуляций, и ни одно шестое или седьмое чувство не предупредило его о новой, гораздо более страшной опасности.

В узком проходе, метрах в пяти от Ники, вынырнул еще один охранник. Шерман не мог его видеть, не поворачивая головы и не поднимая глаз, а вот Ника видела отлично. Ее же охранник едва ли мог разглядеть в полутьме за стальной фермой… Его палец в соответствии с инстинктами опытного стрелка мягко наращивал давление на спусковой крючок. Может быть, он рассчитывал только ранить противника, вывести из строя, создать условия для захвата… Но линия, мысленно проведенная Никой вдоль ствола его пистолета, заканчивалась в ее восприятии у виска Шермана. Какой у них там на самом деле приказ? Наверное, постараться взять живым, но если не выйдет… А ведь Шерман первым открыл огонь, и церемониться они вряд ли будут. И такая решимость написана на лице парня…

Ника понимала, что времени на раздумья нет. Крикни она, предостерегая Шермана — и выстрел прозвучит немедленно.

Она выстрелила сама. Пуля из мощного «Сан Кинга» с визгом ударила в пистолет охранника, выбив оружие из его руки. Схватившись за парализованную болью кисть, парень попятился.

Промежуток между выстрелом Шермана и выстрелом Ники был очень кратким, но для нее эта краткость растянулась в бесконечности. Шерман же отреагировал как будто лишь мимолетным взглядом, зацепившим отступающего охранника. Во второй раз он погрузил руку в холодные воздушные волны, гонимые вентилятором по трубе… А когда выпрямился, в его руке не было уже ничего.

Усиленный мегафоном голос заревел снова:

— Последнее предупреждение, Комлев! У вас тридцать секунд, чтобы взвесить, ценна ли для вас жизнь. На тридцать первой взвешивать будет некому и нечего, даю слово!

Ника всем телом подалась к Шерману, и он обнял ее.

— Жаль, — сказал он — Не дали они нам форы. А я надеялся проскочить по вентиляционной шахте и захватить самолет…

— Ты можешь все, придумай что-нибудь!

— Придется сдаться, ничего тут не поделаешь… Не унывай, попробуем выкрутиться. Ты должна знать, Ника… Ты спасла не только мою жизнь. Это намного важнее одной моей жизни.

— Пять секунд! — рявкнул голос.

— Мы выходим! — закричал Шерман в ответ.

— Без оружия, — уточнил голос, — и с поднятыми руками. Одно лишнее движение, и… Больше я не стану предупреждать.

На довольно свободной площадке, куда вышли Ника и Шерман, их плотным кольцом окружили и обыскали люди в черном.

Позже Беркутов докладывал главе проекта.

— Их взяли на уровне Y, возле одиннадцатого вентилятора. Была стрельба, но потерь нет, один из моих людей ранен. Возникло подозрение, что они намеревались совершить диверсию, например, заложить взрывное устройство. Однако при самом тщательном осмотре мы ничего такого не нашли. Я предполагаю, что они понимали невозможность побега сразу с уровня М, откуда кроме лифтов есть лишь четыре выхода наверх. А вот уровень Y, куда идет столько шахт и коммуникаций, что сам черт ногу сломит, давал им какой-то шанс.

— Видимо, так. — Довгер наклонил голову. — Хорошо, что удалось взять их живыми, но не ждите поощрений. Вы просто переделали свою же плохо сделанную работу. Несмотря на это, раненый будет отмечен.

— Благодарю вас, Виктор Генрихович.

— За что? Я вас не хвалил.

#### 10

Тонкая, но несокрушимо прочная цепочка из высоколегированной стали тянулась от браслета на запястье левой руки Шермана к отверстию в стене, похожему на маленький якорный ключ, и исчезала где-то за ним. Такой же цепью была прикована и Ника. Оба сидели в удобных креслах и были вольны перемещаться по комнате… насколько позволяла длина цепей. Довгер благоразумно держался вне этих пределов, и вдобавок мог при необходимости укоротить цепи, запустив механизм нажатием кнопки.

— Прошу простить мне эту предосторожность. — Виктор Генрихович кивнул на одну цепь, на другую. — Я предпочел бы беседовать в более непринужденной обстановке, но очень уж вы хлопотные гости. А в остальном… Коньяк, сигареты, кофе?

— Я бы закурила, — сказала Ника.

— Пожалуйста. — Довгер толкнул к ней по столешнице распечатанную пачку «Мальборо», пепельницу, предупредительно щелкнул зажигалкой. — А вы, мистер Шерман?

— Спасибо, нет.

— Вас не удивляет, что я назвал вас другим именем? Не знаю, правда, настоящее ли оно, это другое.

— Нет, не удивляет. Конечно, вам сообщила его Диана. Но это не имеет значения, профессор. Мне казалось, что русский псевдоним лучше подходит для знакомства с вами… Возможно, я ошибался. Психология людей — трудная дисциплина.

— Людей? — Довгер посмотрел на Шермана с пристальным вниманием. — Вы так подчеркнули это, словно сравнили с психологией каких-то иных существ.

— Разве? Может быть, неточность русского интонирования.

— Если вам угодно, перейдем на английский… Или немецкий?

Шерман махнул рукой, отчего звякнула цепь.

— Нет, зачем же… Русский язык мне вполне по душе.

— Как хотите. Очевидно, господа, вы ждете, что я начну вас допрашивать? Право, подробности ваших биографий мне неинтересны. Я сам расскажу вам, что произошло, а вы меня поправите, если я ошибусь, хорошо? Итак, Pay и Фолкмер узнали о моих работах. Это было бы невозможно без содействия предателя в УНР, до которого я еще не добрался, но доберусь. Откуда узнали вы — не важно, скорее всего, от людей из окружения Pay и Фолкмера. Вы решили воспользоваться информацией. Я не спрашиваю, кто стоит за вами, за Pay, за Фолкмером — повторяю, это мне совершенно неинтересно. Я мог бы узнать с помощью безошибочных методов, но зачем? Сейчас сила на стороне УНР. Мне некого бояться, мне нет дела ни до происков спецслужб любой страны, ни тем более до авантюр частных лиц. Диана была единственным уязвимым звеном. Ни вы, ни Pay с Фолкмером и представить не могли, как много на самом деле она значит для меня… Но, временно уступая, я рассчитывал так или иначе нанести контрудар. Ситуация изменилась без моего участия, но вы бы все равно не выиграли.

— Если вы ни о чем не хотите нас спросить, — сказал Шерман, — то к чему эта беседа?

— К тому, что я намерен использовать вас в качестве реципиентов. Тот психотип личности, к которому относитесь вы оба, подходит идеально.

— Реципиентов? — вопросительно повторила Ника.

— Мы пользуемся этим термином в его прямом, изначальном смысле — от латинского «принимающий».

— Что принимающий?

— Не забегайте вперед, — сказал Довгер. — Сначала я должен изложить вам некоторые основные факты и принципы. Почему? Потому что наши первые эксперименты закончились полным провалом как раз из-за того, что мы держали реципиентов в неведении. Человеческий мозг — удивительно тонкая структура. Вы должны настроиться на то, что вам предстоит, и это произойдет независимо от вашего желания, когда я сообщу факты. Что-то из того, о чем я буду говорить, известно вам, другое — нет. Я приведу ваши отрывочные знания в систему, и ваш мозг произведет настройку автоматически, как бы в фоновом режиме.

— Стоит ли слушать вас, — произнес Шерман, — чтобы настраиваться неизвестно на что…

— Но вам придется! Сейчас ли, добровольно, или потом, под наркогипнозом. Впрочем, все человеческие существа обладают изрядной долей любопытства, и вы — не исключение.

— Я подданный британской короны, — заявил Шерман, — и представляю одну из специальных служб моей страны. Все, что здесь происходит, противоречит не только российским законам, но и международному праву.

Довгер презрительно хмыкнул:

— Я полагаю, вы лжете, мистер Шерман. Но если это и правда, Англия из-за вас не объявит мне войну. Никто никогда не узнает о вашей судьбе.

— Ошибаетесь.

— Нет, но я не хочу тратить время на дискуссии, да еще о международном праве. Итак, проект «Мельница». Вам ведь, конечно, известно, как он возник?

— В общих чертах.

— Все началось с изучения образцов, вывезенных из Германии после войны. Тогда никому и в голову не могла прийти мысль об их внеземном происхождении. Я подключился позже, но именно я был тем человеком, который неопровержимо установил, что материал образцов не мог быть изготовлен с применением известных на Земле технологий. Что же касается эллонов, они…

— Каких эллонов? — перебила Ника.

— Простите, теперь я забегаю вперед. Эллоны — это сложные структурные микротрансформации — точнее, нанотрансформации мономолекулярных слоев в строго детерминированных координатах. Кто и почему предложил термин «эллоны», я уже не помню… Не то от английского «эллай», союзник, не то от «эллой», сплав… Но их изучение привело к поразительным результатам. Появилась новая физическая теория, которую можно охарактеризовать как общую теорию Времени. Суть ее вкратце в следующем. Подобно тому как миллиарды миллиардов нейтрино беспрестанно пронизывают все материальные тела, Время пронизано потоками частиц, несущихся из Прошлого в Будущее. Мы назвали их криптионами, от греческого «криптос», тайный. Правильнее было бы «криптоны», но уже есть такой газ…

— И эта теория, — спросил Шерман, — нашла экспериментальное подтверждение?

— Не сразу. Работы затруднялись тем, что в нашем распоряжении было ограниченное число эллонов, а они-то и служат уловителями криптионов. Вдобавок многие из них были сильно повреждены. И мы не могли создавать эллоны, потому что для этого необходимы технологии, ушедшие от наших на тысячи лет вперед! Но мы подтвердили теорию экспериментально, мистер Шерман, более того, мы перешли к ее практическому применению.

— К какому же?

— Криптионы несут информацию о прошлом. Это частицы информации, собственно, это и есть сама информация, которая является структурообразующим элементом Времени. Научившись расшифровывать послания криптионов, можно узнать обо всем, что происходило в прошлом, — где угодно, везде. А так как полсекунды назад — тоже прошлое, значит, и о том, что происходит фактически сейчас. Абсолютная информация…

— Означает абсолютную власть, не так ли?

— Конечно.

— Но вы пока еще не властелин мира. Вы даже планов Pay и Фолкмера не раскрыли.

— Вот тут мы подходим вплотную к нашим трудностям. Видите ли, мистер Шерман, нам неизвестно первоначальное назначение эллонов, неизвестно, каким целям они служили на космическом корабле, но едва ли тем же самым. Возможно, с их помощью энергия криптионов преобразовывалась в энергию движения корабля… Но это из области догадок. Нам приходилось идти непроторенными дорогами. Да, мы научились получать информацию из прошлого, но мы не знаем, как выделить нужное нам из ее необъятной массы. Это не Интернет, там нет поисковых систем. Мы тонем в море информации, натыкаясь на полезные крохи лишь изредка, совершенно случайно. Знать все — значит не знать ничего. Пока эта проблема не будет решена, мы никуда не продвинемся.

— Разве что напишете пару исторических романов, и критики съедят вас за погрешности, а то и за злостные искажения, — заметил Шерман с улыбкой. — Вы могли бы превратить историю в точную науку, однако этого вам не простят те, кому удобно писать ее по-своему… Но вы близки к разрешению проблемы?

— Я работаю над этим, — проговорил Довгер, устремив на Шермана сумрачный взгляд. — Иногда мне кажется, что да, а иногда — что проблема неразрешима в принципе. Вот почему так важен каждый новый реципиент, его индивидуальность…

— Ах да… Мы возвращаемся к реципиентам.

— Еще на ранней стадии экспериментов выяснилось, что посредником может быть только мозг человека. Мы стимулируем определенные участки мозга потоками криптионов, которые фокусируются эллонами, как линзой. Аналогия весьма отдаленная, но достаточная. С других участков мозга мы научились снимать информацию, расшифровывать ее в акустической и визуальной форме, сохранять, записывать. Мы получаем картины, часто не уступающие прямой видеосъемке событий! Увы, механизм явления неясен. Почему одни реципиенты отправляются в Древний Рим, другие в Чикаго двадцатых годов, третьи видят то, что вряд ли происходило на Земле, а четвертые вообще ничего не видят и не передают? Этого мы не знаем. Лишь эмпирически мы выделили наиболее подходящий психотип.

— О! — Шерман поднял палец. — Такие люди, как мы.

— Да, такие, как вы. Обладающие высоким интеллектом и независимой инициативой, активные субъекты действия, коммуникабельные, склонные к восприятию и творческому освоению нового. Но такие люди, как правило, — лидеры по натуре, занимающие определенное положение в обществе и стремящиеся выше. С какой стати им становиться добровольцами для моих экспериментов? Да и никто не согласится на эксперимент, в финале которого — гарантированное безумие. Мы могли бы наловить бомжей на вокзалах… Так мы раньше и поступали, пока не убедились в полной бессмысленности работы с подобным материалом.

— Следовательно, вы похищаете людей.

— Мы вынуждены.

— Но такие люди — не бомжи на вокзалах. Их исчезновение…

— Да, безусловно. Каждое похищение готовится со всей возможной тщательностью. Проводится подробнейшая разведка, оценка всех сопутствующих факторов. Этим занимается подразделение УНР «Стальной Крот». Чтобы иметь как можно больше сведений о вероятных кандидатурах, «Стальной Крот» внедряет агентов в интересующие нас социальные группы.

— Некоторые агенты, — сказал Шерман рассеянно, — имеют обыкновение болтать.

— У наших агентов есть основания для преданности… Мы делаем их из ничего и продвигаем наверх. Ну а если они становятся потенциально опасными…

— Понятно, — кивнул Шерман. — Но, наверное, разговор об агентах уже переходит границы нашей… подготовки?

— Это ее необходимая часть, — произнес Довгер так, что Ника сжалась от страха. «Если он нас хочет запугать, — подумала она, — он недалек от цели — по крайней мере, что касается меня…» Она взглянула на Шермана, он выглядел невозмутимым.

— Вербовка агентов, — продолжал Довгер, — это почти единственная область, где оперативно применяются результаты сканирования прошлого. Мы выбираем людей амбициозных, но неталантливых, с червоточиной. Мы подбрасываем им информацию, выловленную из наших океанов, — такую, которая помогла бы им приобрести статус. Рассчитывая на нашу помощь и в дальнейшем — а без нас они нули, — эти люди преданы нам душой и телом.

Ника неожиданно позабыла о своих страхах. Она начинала кое-что понимать и теперь слушала Довгера, боясь упустить хоть слово.

— Например, не так давно, — говорил Виктор Генрихович, — мы передали одному графоману в Санкт-Петербурге неизвестную рукопись рано умершего писателя. О том, где хранилась рукопись, мы узнали от реципиента — просто в потоке, но это мы отметили, послали туда людей и забрали книгу. Напечатав ее под своим именем, графоман получил доступ в издательские, литературные и светские круги, где мог собирать и передавать нам данные о своих новых знакомых.

— Ага! — вдруг выкрикнула Ника. Виктор Генрихович слегка вздрогнул:

— Что такое?

— Фамилия этого графомана — Радецкий? Максим Юрьевич Радецкий?

— Да, но…

— Одно из семи имен в списке!

Ника тут же пожалела, что не сдержала этого восклицания и что упомянула о Радецком… Хотя, с другой стороны, разве что-то, включая и это, может еще больше ухудшить ее положение? Нет, хуже некуда — и такой невеселый вывод раскрепостил Нику. Если хуже некуда, нет и запретных тем.

— Вы знаете о списке? — удивился Довгер. — В деятельность «Стального Крота» особо не вникал даже я. Это, гм… довольно обособленное подразделение.

— Список попал ко мне случайно…

— Да? Может быть… Но, пожалуй, позже нам придется поговорить об этом подробнее.

Вот теперь Ника радовалась своей неосторожности. «Поговорить позже» — это может означать отсрочку того, страшного… А любая отсрочка на руку Шерману. Он придумает, он сумеет…

— Там было еще шесть имен, — сказала она. — Нескольких из этих людей убили.

— Их ликвидировали, — строго поправил Довгер. — По разным причинам они стали или могли стать опасными. К примеру, Долинская, экстрасенс. В известном смысле с ней было проще всего — мы сообщали ей обо всех случаях, где она могла проявить свое ясновидение, а потом устраивали так, что к ней обращались нужные люди. Она была очень полезным агентом, проникла во многие сферы… Человеку трезвомыслящему трудно вообразить, как далеко и широко расползлось мракобесие… Но она изначально была обречена, мы не могли использовать ее долго. Экстрасенс, чей дар подтверждается, слишком привлекает внимание.

— А другие?

— С другими было сложнее. Ведь имеющиеся у нас результаты сканирования должны были совпадать с интересами взятых на заметку людей. Такие совпадения нечасты… Но вот искусствовед Растригин с нашей помощью обнаружил рукописи Мусоргского, астрофизик Губарев сделал открытие, Щербаков захватил телекомпанию, Незванов — кресло в думе… И так далее.

— За что их приговорили?

— Как грубо, — поморщился Довгер. — Ваша лексика… Ну, пусть будет так. Одних за пьяную болтливость, других за склонность к хвастовству, третьих за любопытство. Мы стремимся устранять не столько реальные, сколько потенциальные угрозы на основе психологического и ситуационного анализа. Не забывайте, это люди с червоточиной! Знали они очень мало, но могли натолкнуть других на нежелательные размышления.

— Несмотря на их собачью преданность?

— А каких качеств она добавляет, кроме самой себя? Мы надували эти мыльные пузыри, и они закономерно лопались в свое время.

— Ни один из них не стал реципиентом?

— Нет. Как они могли стать? Для этого подходят лишь…

— Настоящие люди?

— Да, настоящие люди, — согласился Довгер.

Перед глазами Ники закачались какие-то отвратительные, тошнотворные зеленые тени. Комок подступил к горлу. Она готова была не то расплакаться, не то свалиться в обморок. Взгляд ее остановился на хрустальной пепельнице. Тяжелая… Попасть точно в висок — «и дух вон из жабы», как написано где-то у Алексея Толстого.

Нет, всерьез Ника об этом не думала. Убийство Довгера, будь оно даже ей по силам, стало бы лишь еще одним убийством в этой ужасной очереди в ад. Она искала выход переполнявшей ее ненависти и не находила. Машинально она накручивала на палец провисшую цепь, приковывавшую ее руку к механизму за стеной — сильно, до боли в побелевших суставах. Шерман смотрел на нее, он видел, что с ней происходит.

— Ваш проект «Мельница», — сказал он с подчеркнутым спокойствием, — это чистейшее безумие. Я не говорю о ликвидированных агентах, о похищениях людей и многом, о чем вы умолчали. Это все очевидно, лежит на поверхности и нимало вас не беспокоит. Я говорю о судьбе человечества…

— Мистер Шерман! — воскликнул Довгер, всплеснув руками. — Если вы надумали читать мне проповеди о счастье человечества…

— Не о счастье, — резко оборвал его Шерман. — Речь идет о самом существовании человечества. Проект «Мельница» способен уничтожить ваш мир.

— ВАШ мир? А вы, стало быть, не принадлежите к нашему миру?

— Тот мир, который вы построите, — уточнил Шерман. — И вас вместе с ним.

— Почему же? Вас смущают пресловутые искушения абсолютной власти? Или то, что рухнет цивилизация, основанная на секретах, а фактически на лжи — от семейного до государственного уровня?

— И это тоже… Но это второстепенно. Неужели вы, ученый, не отдаете себе отчета в том, с чем играете? Вы похожи на подростка, дорвавшегося до штурвала сверхсовременного атомного бомбардировщика. Ему кажется, что он может так красиво полетать, а если нажать вот на эти кнопочки, будет еще красивее… Неужели вы ни разу не задумывались о том, на какие силы во Вселенной можете выйти, к каким источникам подключиться, какие шлюзы открыть? И вы не закроете их вновь. Троньте камешек, и вас снесет лавина. Неужели вы ни разу не задумывались об этом?

Забыв о своем намерении держаться подальше, Довгер подошел вплотную к столу, грузно оперся на него и посмотрел прямо в глаза Шерману.

— Я сейчас задумался о другом. — Он выговорил эти слова негромко, но очень внятно. — Кто ВЫ, мистер Шерман? Долгие годы я изучал образцы с инопланетного космического корабля. Чужая цивилизация для меня не гипотеза, а доказанный факт. Но именно сейчас, слушая вашу речь, я задумался о том, что в наш мир может проникнуть извне не только мертвая материя…

На испытующий взгляд профессора Шерман ответил таким же долгим взглядом:

— Разве так важно, кто я и откуда? Разве это больше взволновало вас, чем сказанное мной?

— Нет, нет. — Довгер отошел от стола и говорил теперь уже как будто сам с собой. — Будь вы не с Земли, выводы из общей теории Времени были бы вам известны. И вы знали бы все и сразу, а не играли в шпионов… Но… Кто доказал, что вне Земли есть только одна цивилизация, а не множество? И что мы знаем об их взаимоотношениях, этике, социальной психологии, представлениях о допустимом и недопустимом? Они могут быть очень, очень разными, а их пути развития, их интересы — несовместимыми.

Он расхаживал по комнате, размахивая руками, бормоча под нос еще что-то, потом остановился и повернулся к Шерману.

— Нет, невозможно. Это не может случиться вот так… Это… паранойя. Я слишком долго был рядом с чуждым…

— Почему бы вам не допросить меня под вашим наркогипнозом? — предложил Шерман. — Вы сняли бы многие вопросы.

Довгер улыбнулся как-то почти беспомощно, его самоуверенности заметно поубавилось:

— Если идея исходит от пришельца, она не что иное, как ловушка. Признания же земного человека меня не интересуют.

— Но вас должны интересовать мотивы. В целом вы правильно описали, как я попал сюда, но вы ошиблись в мотивировке. Не присвоить достижения проекта «Мельница», а разрушить его — вот чего я добивался, и только что я объяснил вам почему. А вы ломаете голову, на какой планете я родился. Да не все ли равно? Задумайтесь о последствиях!

— Вот тут вы правы, мистер Шерман. — Довгер вновь обрел точку опоры. — Не все ли равно, с какой вы планеты… Что вы хотите остановить? Прогресс науки, колесо познания? С таким же успехом можно отменить закон всемирного тяготения или обратить вспять бег Земли вокруг Солнца. Вы — обскурант. Что вы говорили там о последствиях? Когда-то боялись атомной бомбы, а она вот уже столько лет хранит мир…

— Я хочу остановить не колесо познания, — возразил Шерман, — а один конкретный проект, преждевременный и опасный для этой планеты, возникший в результате цепи случайностей. Посмотрите непредвзято на ваши методы! Вы вслепую ковыряетесь в недрах той же атомной бомбы.

Казалось, Довгер не слышал последних слов. Он стоял у стены и смотрел сквозь нее… Словно там было окно, за которым он мог увидеть ответы — те, которые надеялся увидеть.

#### 11

Стальные стены бокса сомкнулись вокруг профессора Илларионова. Равномерное подмигивание индикаторов, жужжание магнитных и лазерных накопителей, линии на экранах осциллографов — все теперь приобрело для него смысл и значение. Он больше не был Алисой в стране ночных кошмаров, он вернулся как один из создателей этой страны.

Прежде чем занять место в пустующем боксе, предназначенном для реципиента (пустых боксов было всего шесть), он отключил внешний контроль и мониторинг, потом отрегулировал наклон кресла. Сегодня он станет реципиентом — он, Андрей Владимирович Илларионов, но реципиентом особым. Ему не понадобится вживлять в мозг все электроды по им же самим разработанной процедуре. Он пойдет напрямую, другим, более грубым методом. Искупление… Профессор Илларионов одинок среди врагов. Он не может добраться до жизненных центров комплекса, не может добраться до эллонов — его остановят еще до первого шага в святую святых. Но сюда, в Темную Зону, у него есть доступ, и отсюда он нанесет свой удар.

Профессор Илларионов не мог бы объяснить и самому себе, откуда пришла уверенность. Да и была ли это уверенность или только надежда? Если человек твердо знает, что он должен сделать, это еще не значит, что он непременно достигнет цели. У профессора Илларионова не было расчетов, не было научных выкладок и обоснований. Было интуитивное озарение (но разве не так совершаются великие открытия?) и мучительное сознание вины. Но гениальные озарения всегда подготовлены неустанными тяжкими трудами. А у Андрея Владимировича было чувство, что он НЕ ЗАСЛУЖИЛ озарения, что оно пришло ИЗВНЕ. Как тот опустошающий, всепроникающий взгляд, неопределимый и абсолютно реальный… Приказ извне. Был ли он или профессор просто таким образом защищался, подсознательно ища опору в угаданном пути? Этот вопрос не имел права на существование, теперь уже нет.

Движением пальца профессор включил настроенную машину. Сверкающая дуга низринулась к его голове, присоски багровых щупалец впились в виски. От нестерпимой боли Илларионов закричал. Словно миллионы микроскопических осколочных бомб взорвались в центре его мозга, и каждый осколок ранил нервные окончания. Скальпель механического хирурга рассек его лоб, кость была мгновенно просверлена пустотелым буром, сквозь который в мозг проник единственный электрод. С гудением приблизились жерла криптионных пушек. Обезумевшие осциллограммы плясали тарантеллу. Таких нагрузок аппаратуре не давал еще никто и никогда. В теории считалось, что дольше нескольких минут она не выдержит, разрушится сама и разрушит мозг реципиента.

Илларионов стремительно погружался куда-то очень глубоко. Боль не ослабевала, но уже не она была главным содержанием происходящего. Он мчался по туннелю между жизнью и смертью, между временем и пространством; он сам был временем и пространством в непостижимом единстве. Золотое и черное смешивались в нем, золотые врата раскрывались, черные воронки кружащейся тьмы поглощали их. Над всем царствовал протяжный звук, настолько низкий, что человеческое ухо не могло бы слышать его — но он был, черно-золотой звук.

А потом прояснилось, и профессор увидел себя летящим над утренней долиной. Римские войска двигались по ней, сверкали на солнце шлемы, желтые четырехугольные щиты, оконечности длинных копий легионариев, грозно над их строем высился значок когорты. Но вот воинственные крики пронзили воздух, зазвенели мечи. Римляне бросились на преграждавшую им путь варварскую орду. Людские массы столкнулись, смешалась. Кровь и вопли, вопли и кровь; профессор ощутил себя в самом сердце войны, одновременно продолжая парить в небе. Каждый удар меча рассекал его плоть, и каждая смерть была его смертью.

В яростный лязг металла врезался треск автоматных очередей. Немецкие «шмайссеры» били с близкого холма, оттуда наступали боевые порядки в полевой форме вермахта. Какой из сражавшихся сторон они спешат на помощь, сказать было невозможно, пули равно поражали тех и других. «Мессершмиты» и «хейнкели» проносились над полем битвы, гремели разрывы бомб, хлестали наотмашь пулеметные очереди. Завязался воздушный бой — самолеты со свастиками были атакованы американскими «стелсами» и «аврорами». Внизу появились солдаты-киборги, их манипуляторы сверкали при ярком солнце, под их тяжелой поступью содрогалась земля. Молниями вспыхивали испепеляющие лазерные лучи. И зловещим апофеозом этой странной МЕТАВОЙНЫ всех против всех материализовалась в долине чудовищная машина. Она скрежетала гигантскими гусеницами, она разворачивалась, давя людей. Это был Джаггернаут, совершенный механизм уничтожения, вооруженный всеми мыслимыми орудиями смерти, и он сжигал все вокруг в пылающем атомном огне.

Профессор стал не только многократной смертью, он стал войной, он преобразился в ее существо, но лишь на краткий миг, чтобы, взмывая все выше и выше, оказаться в холодной Вселенной. Он летел к черной дыре, к горизонту событий, но не для того, чтобы бесследно исчезнуть за гранью материи. Теперь он знал, ЧТО смотрело на него, когда он был еще другим, потому что ОНО было здесь. Оно дышало, хотя в космической пустоте нечем дышать; оно видело, хотя у него не было глаз. Оно могло отправиться куда угодно, но в том не было необходимости, оно присутствовало везде. Воля, чистая Интенция, сотворение и крушение мира — вот чем было то, в чьи пределы вторгалось сознание профессора Илларионова, разъятое и соединенное. И, как смертью, как войной, он стал этой Интенцией, на одно восхитительное и страшное мгновение он мог управлять ею, он мог направлять ее. И он собрал ее энергию воедино, в могучий пронизывающий луч, проваливаясь вдоль него вновь в Темную Зону, в бокс, к своей боли, к своим дымящим, искрящим аппаратам.

Он знал, куда направить луч, и у него было время для этого. Чистейшая энергия вселенской Интенции хлынула вверх, навстречу потокам криптионов. Она нашла другого человека, она ворвалась в его мир и заполнила его собой.

Этим другим человеком был Виктор Генрихович Довгер. Он отдыхал в своих апартаментах на уровне М, но что такое отдых ученого? Его мысль трудится всегда. Поэтому Довгер поначалу не придал значения безотчетной тревоге, жжению в сердце, усиливающейся ломоте в висках. Это просто симптомы переутомления…

Но ему становилось все хуже. Сознание раскололось пополам, а затем раскололся надвое и он сам. Сидя в кресле, он с ужасом видел себя, корчащегося в предсмертной агонии посреди комнаты. Да, эта извивающаяся в судорогах призрачная фигура — не отдельная от него копия. Теперь он был и собой, и этой фигурой, он видел себя и с той и с другой стороны, теми и этими глазами. И два Довгера испытывали взаимную ненависть, в каждой части раздвоенного единства жило то, что отчуждалось другой частью. Но испытывали они и потребность в слиянии. Отталкиваясь, как одноименные полюса магнита, они притягивались, как разноименные.

Тот Довгер, что сидел в кресле, встал и шагнул… Не к своему двойнику — к СЕБЕ. И его второе «я» потянулось к нему, но сила отталкивания разбросала их. Призрачный Довгер рухнул на диван. Черты его лица исказились, стерлись, проступило иное лицо — воплощение всего, что именуется Злом. Как таинственный портрет Дориана Грея, как зеркало, умеющее отражать темные стороны вещей, это лицо было одной из его сущностей. Губы шептали, умоляя о помощи, о слиянии, о спасении… Поздно.

Схватившись за сердце, Довгер упал на ковер. Лицо существа, лежащего на диване, перестало быть кошмарной маской… Оно ПЕРЕСТАЛО БЫТЬ. Призрак отправился туда, куда рано или поздно попадают все призраки, — в страну Небытия. Он растворился в нескончаемой тьме.

Энергия, вызвавшаяся это мощнейшее возмущение стабилизирующих полей реальности, распространялась теперь по радиусам. Ей предстояло рассеяться во Вселенной, ибо то, что произошло, было флуктуацией, а любая флуктуация недолговечна. Но прежде чем навсегда покинуть Землю, ее расширяющаяся и слабеющая волна коснулась еще двух людей.

Шермана и Нику держали в камере на одном из самых нижних уровней — может быть, Y или X. Почему-то их не разлучили, возможно, чтобы прослушивать их разговоры, хотя это и противоречило тому, что говорил Довгер. Цепи были и здесь; Шерман пытался открыть замки, но безрезультатно.

Первой беспричинное как будто беспокойство (впрочем, какое уж там беспричинное при всех ее бедах! Скорее, неожиданное) почувствовала Ника. Раньше она читала о том, как люди иногда ощущают чью-то далекую смерть, но по опыту такое было незнакомо ей. И все-таки…

Встревожился и Шерман. Ника видела, что он как будто прислушивается к чему-то, а ведь было абсолютно тихо.

— Что-то случилось? — спросила она, надеясь, что он поймет.

— Думаю, да, — сказал он. — Равновесие нарушено.

— Равновесие? У меня странное чувство, что где-то… умер человек.

Шерман еще некоторое время сидел в напряженной сосредоточенности, потом покачал головой и произнес:

— Нет, Ника… Нет. Никто не умер, и тем не менее это смерть. Умер не человек. Умерло зло в одном человеке.

— Умерло… Зло? Я не понимаю, Джон.

— Я не могу тебе объяснить.

— Почему?

— Ника, тебе только кажется, что я все могу и все знаю. На самом деле это далеко не так.

— Не так?

— Нет, — сказал Шерман.

#### 12

Дверь камеры отворилась, и вошел старик. При взгляде на него Ника подумала, что ему, должно быть, лет сто… И лишь постепенно, приглядевшись, она с изумлением узнала профессора Довгера. Да, это был он, и он даже не слишком изменился, если не считать глубже залегших морщин на лбу и в уголках глаз. Почему же в первый момент Ника увидела человека незнакомого и очень, очень старого? Она не могла ответить себе.

Профессор закрыл дверь, молча прошел к столу и сел на табурет. Он сидел без движения с полминуты, потом произнес хрипловатым голосом, так не похожим на его прежний уверенный голос:

— Прослушивание отключено. Мы можем поговорить. Я хочу сказать вам…

— Я знаю, — тихо промолвил Шерман.

Без удивления, устало Довгер посмотрел на него.

— О, вот как… Но… Все равно. Я намерен покончить с проектом «Мельница». Вы, разумеется, свободны.

Ника потеряла дар речи, но быстро опомнилась и протянула к Довгеру скованную браслетом с цепью руку.

— Тогда для начала, профессор, освободите нас от этого!

— Да, конечно… Сейчас.

Вытащив из кармана маленький ключ, Довгер отомкнул замок на браслете Ники и проделал то же самое с браслетом Шермана.

— Я начинаю вам верить, — сказала Ника, потирая запястье. — Но знаете, я хотела бы и что-нибудь понять, для разнообразия.

— Я видел собственную смерть, — сказал профессор. — И я нашел человека в Темной Зоне… Андрея Владимировича Илларионова. Он не реципиент, он один из моих сотрудников.

— Что с ним? — спросил Шерман.

— Пока плохо, но он выберется. Мы успели обменяться несколькими фразами… Это ему мы все обязаны. Все люди.

Для Ники эти слова мало что осветили, но она помнила и свои странные ощущения, и краткий разговор с Шерманом. Не то чтобы ей этого хватало, однако она чувствовала, что вряд ли добьется большего.

— Задача будет нелегкой, — продолжал Довгер. — Я не смогу действовать в открытую, и мне придется…

— Вам придется, — перебил его Шерман, — под каким-либо предлогом временно прекратить эксперименты и постараться спасти, восстановить реципиентов. Тех, кого еще возможно спасти… А предлог… Ну, например, новая методика…

— Подождите. — Довгер недоумевающе нахмурился. — Временно?

— Примерно на месяц.

— А что случится через месяц?

— Эллолы на уровне Z разрушатся. Необратимо, полностью, и так, что это будет выглядеть самопроизвольным распадом, обусловленным какими-то их неизученными свойствами.

— Почему они должны разрушиться?

— Я установил дезинтеграторы на уровне Y. Ради этого я и прорывался к одиннадцатому вентилятору, самому близкому.

— Мои люди все обыскали там и ничего не обнаружили.

— Дезинтеграторы трудно найти из-за их малых размеров. Они устанавливаются из небольшого контейнера, который затем сам распадается вследствие простой химической реакции. И они требуют настройки на эллоны, а дело это сложное и не такое скорое, заранее их нельзя подготовить. Вот меня чуть и не пристрелили ваши парни! Если бы не Ника…

— Дезинтеграторы, — повторил Довгер почти шепотом. — Какие дезинтеграторы, мистер Шерман? Никто не знает в точности, что такое эллоны. Тем более никто не может знать, как разрушить их дистанционно при помощи… Таких технологий не существует… На Земле.

Шерман улыбнулся:

— Ну почему же? Ведь образцы с эллонами были вывезены из Германии, не так ли? Почему вы уверены, что они достались только русским, что другие образцы после войны не попали, скажем, в Америку, что с ними не велись там работы, в результате которых и были созданы дезинтеграторы?

— Вы установили дезинтеграторы, — пробормотал Довгер, внезапно будто утративший интерес к вопросу о земных и неземных технологиях, а вероятнее, понявший бесперспективность этой темы. — Проект «Мельница» был обречен… Зачем же вы убеждали меня, что он опасен?

— Разве я имел шанс вас убедить? Но попробовать-то стоило… Я ведь шел в какой-то мере наугад. Я не знал и сейчас не знаю, все ли эллоны находятся на уровне Z. Если где-то отдельно хранится еще хотя бы один… И потом, дезинтеграторы действуют медленно. Минимум тридцать суток. В течение этого срока вы вполне могли переместить некоторые эллоны — из предосторожности или по любой иной причине, — а радиус досягаемости дезинтеграторов крайне мал… Я мог бы уничтожить проект, но только если бы мне повезло.

— Вам повезло, — сказал Довгер. — Все эллоны там, и я не собирался их перемещать… Жаль только беднягу Илларионова. Его подвиг становится чуть ли не напрасным, запоздалым. Но без него…

— Напрасным! — воскликнул Шерман. — Напрасное бессмысленно. О чем вы говорите, профессор! Разве то, что произошло с вами, бессмысленно?

— Я уж помолчу о том, что вы сделали бы с НАМИ за этот месяц, — язвительно вставила Ника. — А другие реципиенты? Один месяц может сохранить им разум! И разве после крушения проекта ваши убийцы не прикончили бы их, охраняя ваши черные секреты?

Натянутая до предела струна гнева прозвенела в ее голосе, но и в мыслях она не отводила себе и Шерману одну и ту же судьбу. Стать реципиентами — это она допускала, но умереть — нет. Так ли велика была ее вера в Шермана, в его способность не сдаться и выиграть даже в объятиях страшных машин, пожирающих мозг? Или она думала сейчас исключительно о несчастных жертвах, о людях, которые продолжают страдать и в этот момент? Как бы то ни было, она не удержалась от мстительного наставления, надобности в котором и сама не видела.

— И вы, профессор, вдребезги разобьетесь, но вернете этих людей к их обычной жизни, вы их вырвали из нее, вы в долгу перед ними!

Она не получила отповеди, дескать, не подобает ей поучать старого человека, мучимого виной, — а именно такой отповеди, пусть смягченной, она ожидала от Шермана. Но Шерман снова обратился к Довгеру:

— К тому же искушения проекта весьма велики… Можете ли вы гарантировать, что кто-то из ваших сотрудников не похитил часть эллонов или не попытается сделать это в ближайшее время?

— Конечно, я могу это гарантировать! Но… — Довгер запнулся.

— Вот именно, «но»! А теперь изнутри вы возьмете это под особый контроль с новых позиций. Потом, демонтаж проекта… Если бы не Илларионов, он сопровождался бы большой кровью. Кровь — это печать на дверях молчания. Только вы сумеете провести все так, чтобы избежать кровавых развязок. Так что менее важным дополнением выглядит скорее не подвиг Илларионова, а мое… наше с Никой предприятие.

— Нет, — возразил Виктор Генрихович. — Наблюдение за зоной размещения эллонов ведется не мной одним. Я не смог бы уничтожить эллоны, мне бы просто не дали сделать и шага. Без ваших дезинтеграторов проект продолжался бы — не с одним руководителем, так с другим. А попытайся я предать проект огласке… Вы понимаете.

— А теперь?

— Что теперь?

— Я спрашиваю об огласке.

— Нет, мистер Шерман. Проект «Мельница» должен остаться окруженным стеной молчания навсегда. Правда о «Мельнице» и УНР будет подобна взрыву, слишком далеко все зашло, интересы слишком многих людей переплетены здесь. Если я не буду действовать по-прежнему как глава проекта и высокопоставленное лицо в УНР, меня уберут… Хорошо, все мы смертны. Но ведь тогда я не смогу вызволить реципиентов, предотвратить ликвидации, устранить многочисленные ростки посеянного мной зла… А правда о проекте все равно будет похоронена, со мной или без меня. И вот еще что, мистер Шерман…

— Да?

— Я, лично я, глубоко убежден в том, что правда об инопланетном корабле, едва не погубившем наш мир, и о тех силах, в контакт с которыми вступил Илларионов, не должна стать известной. Тот, кто соприкоснется с ней, уже не будет прежним… Не будет прежней, соприкоснувшись с этой правдой, и целая цивилизация. Может быть, в будущем человечество вновь столкнется с той же угрозой, и тогда правда станет необходимой. Видимо, нужно продумать способ сохранения информации и доступа к ней, когда меня не станет… Какой-то институт хранителей, посвящение и преемственность… Не знаю пока. Но я был бы счастлив, если бы потребность в этой правде не возникла у человечества никогда.

— Я согласен с вами, профессор, — просто сказал Шерман. — И так как моя миссия завершена, а дальнейшее в надежных руках, я хотел бы возвратиться в Санкт-Петербург.

— Вы можете улететь сегодня же, через два часа рейс… Я уже придумал, как объяснить ваше возвращение… Но, мистер Шерман… обстоятельства могут сложиться так, что мне будет трудно обойтись без помощи такого человека, как вы. Как я мог бы…

— Боюсь, что никак. Меня ждут, и вскоре я буду далеко. Увы, не в моих силах предоставить вам какой-либо канал связи со мной. Но я обещаю, что вас не оставят одного. Вы ничего не заметите, не ощутите… Но если придется туго, вам постараются помочь.

— Благодарю вас, мистер Шерман. — Старый профессор с достоинством наклонил седую голову.

— Не спешите меня благодарить. Постараются — не значит непременно помогут. Уж не принимаете ли вы меня и впрямь за всемогущего пришельца, готового в любую минуту высадить внеземной десант? Будь все так легко… Нет, профессор. Здесь, напротив, все очень сложно, а потому рассчитывайте в основном на себя.

— Я всегда рассчитывал на себя. Перемена в знаке тут ничего не прибавит и не убавит… Но есть человек, на которого я могу положиться полностью. Человек, способный оказать мне реальную поддержку, обладающий немалым влиянием. Я говорю о Диане.

— Диана?! — встрепенулась Ника. — Но ведь… Она осеклась и умолкла. Профессор посмотрел на нее с улыбкой:

— Да, Диана, мой друг, мой соратник. У нас бывают столкновения, споры, но все это до принятия мной решения. Помните — «это моя страна, права она или нет»? И я прекрасно знаю, как относилась Диана к проекту «Мельница». Она заплатила цену, которую приходится платить женщине, если она женщина, а не кукла. Я знаю и то, как она отнесется к известию о крушении проекта… И она поможет мне.

— Я рад, что вы не одиноки. — Шерман протянул Виктору Генриховичу руку, и тот пожал ее.

— Займемся деталями вашего отъезда…

Тон профессора изменился, и на какое-то мгновение Нике показалось, что перед ней прежний Довгер… Но нет. «Тот, кто соприкоснется с этой правдой, уже не будет прежним»… Довгер соприкоснулся не с правдой о Силе, но с самой Силой.

«Я видел собственную смерть…»

#### 13

«А в таверне, в бокалах немного вина, и в угасших сердцах еще меньше надежды, и нет чаши, однажды испитой до дна, и ничто не бывает под луною, как прежде»…

Песня летела над Веной, над золотым Штраусом, над золотым шаром Сецессиона. Далекая, она достигала дома Рольфа Pay на излете, и Pay приходилось прислушиваться, хотя он стоял у открытого окна.

— «Нет чаши, однажды испитой до дна», — повторил он в ритме уличного певца. — Каково, Йохан? Кто это сочинил? Не удивлюсь, если автор никому не известен. Это песня Вены, она не разгадана, как Вена, и так же прекрасна.

— Это так, Рольф, — согласился Фолкмер, наливая «Баллантайн» в свою опустевшую рюмку, — но я был бы тебе весьма благодарен, если бы ты закрыл окно. Все-таки сегодня прохладно.

Pay выполнил просьбу и обернулся.

— Словом, Йохан, последнее сообщение Каспера двусмысленным не назовешь…

— Оно туманно, — заметил Фолкмер.

— Это из-за спешки… Но главное совершенно ясно. Проект закрыт, с ним все кончено. Материальная основа исчезла. Единственное, что нам теперь остается, — подумать, как быть дальше.

— Да. — Фолкмер пригубил шотландское виски. — Весь мир нам не достался. Утешает то, что он не достался и Довгеру…

— Что сожалеть о мире? — сказал Pay с улыбкой. — Если игра заканчивается, она заканчивается. Не всегда удается выиграть, и вовсе не это меня беспокоит, а другое. Насколько серьезны угрозы твоего таинственного Шермана?

— Угрозы покончить с делом Клейна в Штернбурге?

— Не просто покончить, а так, чтобы подставить нас.

Фолкмер задумчиво повертел в руках рюмку:

— Не могу ответить сколь-нибудь однозначно, Рольф. Да ведь ты и не ждешь от меня однозначного ответа?

— Конечно, но это ты с ним говорил, а не я.

— Да… Я не знаю, Рольф. Если тебя интересуют мои впечатления…

— Именно они, — подтвердил Pay.

— Понятно, что он был нацелен на проект «Мельница». Но вот намерен ли он также заняться Клейном и нами… Клейном — возможно, а что касается нас… Я не хитрил с ним, я выполнял обязательства, и не моя вина… Ну ладно, моя, но он должен понять! У меня сложилось мнение, что он профессионал. Вряд ли профессионал озаботится личной местью. Но это все пустопорожние спекуляции. Мы даже не знаем, жив ли он.

— Надежнее считать, что жив и опасен, — произнес Pay и взял со стола бутылку. — Не он, так его друзья. Исходя из этого, что ты предлагаешь?

— Гм… — Фолкнер покачал головой. — Осталось у нас что-нибудь от оперативного фонда?

— Кое-что есть, — кивнул Pay. Он налил себе немного «Баллантайна» и вернул бутылку на стол.

— Но на дворец в сказочной стране уже не хватит?

— Нет, — усмехнулся Pay. — На дворец — нет… А на то, чтобы поначалу обосноваться в сказочной стране, — пожалуй… Потом мы как-нибудь заработаем и на дворец.

— Не сомневаюсь. — Фолкнер отсалютовал рюмкой. — Ты начинаешь смотреть на вещи совсем как я, а это многое обещает… Итак, мои предложения. Без шума создать в некоей сказочной стране финансовую базу, такую, чтобы потихоньку работала на нас автоматически, но самим туда не торопиться. Подготовить коридоры, документы и прочее — мгновенного действия. И очень внимательно присматривать за Клейном. Если в тишине хоть одна муха пролетит — все, нас здесь уже нет. А если, как я надеюсь, не пролетит, мы ничего не теряем. Сказочная страна может пригодиться и для другого, если выбирать ее с умом.

— Я и сам думал о чем-то похожем, — признался Pay. — Это все твои идеи?

— Это верхушка айсберга… Но начинать нужно сегодня, сейчас. Учитывая наши обстоятельства, мы и так опоздали. — Фолкнер вздохнул. — И все-таки жаль «Мельницу». Замысел был неплох, а воплощение — вполне занятным. Мы могли бы заработать на документальном бестселлере об этой операции. Исключительные права на экранизацию и все такое.

— «И целого мира мало», — процитировал Pay название кинофильма о Джеймсе Бонде.

— В этом роде. Но возиться с целым миром — это как-то уж очень связывает, ты не находишь, Рольф? А то так раздуешься от собственного величия, что перестанешь ценить простые радости.

— Наоми, Клаудиа?

— Да, конечно… И хорошее виски мне больше нравится в бутылке, а не в цистерне. Так что вместо того чтобы хандрить…

— Разве я хандрю? — удивился Pay.

В ответ Фолкнер посмотрел на него так, словно собрался иронично изречь какую-то древнюю мудрость, может быть, даже в духе Экклезиаста, но почему-то передумал, и мудрость осталась неизреченной.

#### 14

Ника поставила видеокассету, и вечные «Битлз» в который раз отправились в свое Волшебное Таинственное Путешествие. Поглядывая в сторону кухни, где колдовал изгнавший ее оттуда Шерман, она разлила по бокалам белое вино, закурила, устроилась на диване. Она наслаждалась поистине странный чувством безопасности в собственной квартире, утраченным и вновь обретенным. Это было как возвращение после слишком долгого отсутствия.

Угадать все компоненты принесенного Шернаном блюда Ника не сумела бы, даже если бы и попыталась. Как он покупал их, она тоже не видела, ждала в машине. Кажется, там был сыр… Да, сыр — наверняка, и еще что-то воздушное, тающее на языке. Шерман кормил ее с рук, и пели «Битлз», и на Нику НИКТО НЕ СМОТРЕЛ — извне.

Краем своего бокала она прикоснулась к бокалу Шермана.

— Голова совсем пустая, — пожаловалась она. — Не могу придумать, за что мы выпьем… Вернее, не могу выбрать, так много всего… Выбери ты.

— Что тут выбирать, — возмутился Шерман. — Разве не очевидно, что за мои поварские таланты?

— Да, — улыбнулась Ника, — это да… — Она отпила немного вина из бокала. — Джон, — произнесла она с нежностью и тревогой, — Джон… Неужели я никогда не узнаю, кто ты?

— Ты знаешь, кто я, Ника. Мы достаточно пережили вместе, чтобы узнать.

Шерман чуть сжал плечо Ники, и этого жеста оказалось довольно — она защебетала о другом:

— А как, должно быть, трясется бедняга Фолкмер! Ну и здорово досталось ему от Дианы….. Когда нам профессор рассказывал на аэродроме и я его представила привязанного голым к кушетке… Сильно! Знаешь, хоть он и прохиндей, мне его жалко. Вечно теперь будет бояться, как бы ты не выдал его Клейну…

— Я его не выдам, — засмеялся Шерман, — но не хочешь ли ты, чтобы я слетал в Вену и успокоил его?

— Нет. — Ника обняла Шермана, прильнула к нему. — Такого подарка он не заслужил. А вот Штернбург… Можно ведь раздавить это гадючье гнездо и не трогая Фолкнера.

— Ника, я открою тебе маленькую тайну…

— Да?! — Она заглянула в его глаза.

— Я не шпион. Скорее, я ученый, которому была поручена конкретная миссия. Исправлять же все несовершенства этого мира не входит в мою задачу, да и не по силам мне. Штернбург… Ну, все нити в руках профессора. Насколько я понял, Диана обещала Фолкмеру прикрыть его касательно Клейна, но она вряд ли обещала заботиться о процветании клейновского предприятия.

То, что сказал Шерман о Клейне, Фолкмере и Диане, Ника выслушала не очень внимательно — ей важнее были слова о нем самом, о его миссии. Она вспомнила их давний разговор.

— Однажды ты рассказал мне как пример… О катастрофе с космическим кораблем, о том пассажире, что остался в шлюзе без кислорода… Теперь все иначе. Теперь ты спас того, кто был в шлюзе.

Лицо Шермана омрачилось. Он отвернулся от Ники, зачем-то переставил тарелку на столе.

— Нет, — проговорил он медленно. — Того — нет. Но, может быть, другим людям здесь, на Земле, повезло больше.

— Может быть, повезло?! — воскликнула Ника. — Что это значит? Ты избавил их от…

— Нет, Ника, нет. Никого и ни от чего я не избавил. Космос велик… Огромен! Сейчас и ты знаешь, что земная цивилизация не одинока. Ежесекундно во Вселенной происходят миллиарды событий. Некоторые из них прямо влияют на события на Земле, как падение того корабля-странника с эллонами. Другие влияют не так явно или только могут повлиять, если сами люди… В этом все дело, Ника! Кого и от чего могу избавить я или кто-то еще? Каждый из нас попросту старается лучше сделать свою работу, иногда с большим успехом, иногда с меньшим. Но только сами люди, все вместе… Их объединенное сознание может проложить дорогу, способно избежать угроз настоящего и будущего, космических и земных — или неспособно.

Ника снова придвинулась ближе к Шерману:

— Все это для меня слишком сложно. Вселенная, космос, взаимосвязи… Я обычная девушка, которая видела, что ты сделал.

— Ну да, видела, — сказал Шерман с полуулыбкой. — По телевизору. Отсиживалась в безопасном месте и вполглаза следила за трансляцией: а что это он там делает?

— Да ну тебя! — Губы Ники прижались к губам Шермана, и она прервала поцелуй лишь для того, чтобы произнести еще несколько слов. — Давай оставим космос в покое. Мы здесь. Разве этого мало?

Шерман поцеловал ее в ответ и вдруг отстранился, как будто неожиданно вспомнил о чем-то.

— О, Ника… Я же не запер машину!

— Какие пустяки… Неужели тебя расстроит, если ее и уведут?

— Но это не моя машина. Она принадлежит моим друзьям, и я должен вернуть ее.

Он поднялся с дивана, сунул руку в карман и достал ключи.

— Дай ключи мне, — попросила Ника. — Я спущусь и запру машину.

— Нет, там еще надо настроить хитрую сигнализацию… Я сделаю это сам.

Легко, мимолетно он прикоснулся рукой к ее щеке, и столько грусти было в этом прикосновении, что сердце Ники замерло, переполняясь этой грустью. Без труда Ника могла бы придумать повод спуститься вместе с Шерманом, могла пойти с ним и без всякого повода. Но она не придумала и не пошла. Она даже ничего не сказала. Он вышел в прихожую; хлопнула дверь.

Долго, долго Ника смотрела ему вслед. Она не ждала. Она знала, что он не вернется.

### Эпилог. ДОЖДЕВОЙ ПЕС

#### 1

5 сентября 2001 года


Монотонный шум дождя за окном усыпил Нику. Она много работала и очень устала, а тут еще этот дождь… Она прилегла на диван, чтобы отдохнуть, но почти сразу уснула и спала крепко до тех пор, пока ее не разбудил телефонный звонок.

Кто бы там ни был, отвечать не хотелось. Ника повернулась лицом к стене, но телефон трещал снова и снова. Настойчиво кто-то домогается… Со вздохом Ника села на диване, вытянула руку и сняла трубку.

— Алло, — сонно пробормотала она.

— Алло, Ника?

— Я слушаю…

— Ника, это Максим Радецкий. Не забыли меня?

Остатки сна мигом испарились. Не забыла ли она Максима Радецкого? Конечно же забыла. Кому приятно помнить о человеке, представляющем собой самую гнусную разновидность вора, крадущем чужие мысли и чувства? О человеке… Да нет, не о человеке — о мрази слишком ничтожной, чтобы страдать в Темной Зоне, но отправлявшей туда других, настоящих людей? Она забыла… А он, оказывается, жив. Ну надо же!

Вот именно такую фразу она и произнесла в телефонную трубку:

— О, вы еще живы… Ну надо же!

— Вы не рады меня слышать?

— Почему же, рада… Рада вам сказать, что сейчас побегу на кухню и выпью много-много холодной воды.

После паузы, в которой угадывалось недоумение, прозвучал осторожный вопрос:

— Зачем?

— Затем, что меня тошнит от вашего голоса, и я хочу, чтобы меня поскорее вырвало. Затем, что вы — подонок, и я жалею о том, что пыталась спасти вашу жизнь. И вот еще что. Доказательств вашей подлости у меня нет… Пока нет, но, надеюсь, они вскоре найдутся у других людей. Напрасно вы напомнили мне о себе, теперь уж я о вас не забуду. Порядочный человек в такой ситуации покончил бы с собой, так ведь то порядочный. Впрочем, как бы мог он очутиться на вашем месте?! А вам остается только бежать от позора куда глаза глядят. Беги, кролик, беги!

В последние слова Ника вложила столько презрения, что ошеломленный и растерявшийся Радецкий жалко залепетал:

— Ника, я не понимаю… Вам что-то наговорили обо мне, это все неправда… Нам надо встретиться, я вам все объясню… Я вам все…

Ника швырнула трубку, схватила носовой платок и вытерла ладонь так тщательно, словно телефонная трубка, которую она держала, была покрыта мерзкой пачкающей слизью. И отправилась на кухню — правда, не пить холодную воду, а заваривать чай.

И тут позвонили в дверь.

Ника поставила полный чайник на конфорку, зажгла газ и поспешила в прихожую. Она открыла дверь без опаски — давно миновали времена, когда дверной звонок мог повергнуть ее в состояние, близкое к панике. Наверное, она стала теперь даже слишком беспечной — ведь мало ли кто может явиться к одинокой девушке? Но Ника ничего и никого не боялась, в глубине души она была уверена, что ничего плохого не случится с ней. Была ли эта уверенность ее собственной или какие-то иные силы отвечали за нее? Ника не задавала себе таких вопросов, зная, что ответа не найдет. Она просто открыла дверь.

За порогом стояла собака. Обыкновенная большая дворняга коричневой масти, насквозь промокшая под дождем, с умными грустными глазами. Собака как собака — судя по форме ушей, отдаленный потомок сеттера или спаниеля, сохранивший еще примесь благородной крови.

Увидев эту собаку, Ника машинально взглянула на лестничную клетку, чтобы посмотреть, кто нажал кнопку звонка — ведь не собака же. Но лестница была пуста. Что ж, это легко объяснить. Кто-то проходил мимо, решил помочь ждущей перед дверью собаке, позвонил и пошел дальше своим путем. Наверное, так.

— Здравствуй, пес, — тепло сказала Ника, присев перед собакой на корточки.

К ее удивлению, собака кивнула. Ну, возможно, и не кивнула, но сделала определенное движение головой сверху вниз. В этот момент Ника заметила, что собака что-то держит в зубах… Пластмассовую коробочку?

Эту коробку — темную, размером с полпачки сигарет — собака положила к порогу и выжидательно посмотрела на Нику. Только когда Ника взяла коробку, собака радостно тявкнула, встряхнулась и побежала вниз по лестнице.

— Пес, подожди! — крикнула Ника вслед. — Зайди погрейся и перекуси что-нибудь!

Но собаки уже и след простыл. Вернувшись в комнату, Ника подошла к окну. Ей хотелось увидеть, куда собака направится из подъезда, но из-за дождя она ничего не разглядела.

Усевшись на диван, Ника включила торшер и открыла коробку.

Там, в углублении бархатного ложа покоился драгоценный камень. Он излучал ровный, ласковый бледно-розовый свет, а в его прозрачной толще посверкивали голубые звездочки. В самой сердцевине камня горела золотая звезда, яркая и чистая, подобная крошечному Солнцу.

Камень с Марса. Такой, о каком рассказывал Шерман, такой, о каком мечтала Ника в детстве. «Найти такой камень — большая удача», — говорил ей Шерман. А Ника сказала: «Я узнала бы его, если б увидела».

Она увидела… И она узнала.

Ника снова бросилась к окну, распахнула его, потом накинула куртку и выбежала на улицу.

— Пес, пес! — звала она в дождевую темноту.

Никакого отклика, и неудивительно. Не станет же попусту вертеться поблизости хорошо обученная собака (а дворняжки очень умны и переимчивы). Тот, кто ее привел и позвонил в дверь, мог ждать внизу и теперь давно ушел вместе с собакой… Да и в любом случае у собак бывают имена — просто на «пса» они не отзываются.

Но, может быть, все произошло иначе и где-то на соседней улице собака нырнула в какую-нибудь колышущуюся световую стену — возникшее на мгновение зеркало пространств. И сейчас очень, очень далеко отсюда тот кто называл себя Джоном Шерманом, уже гладит ее за ухом, негромко хвалит и улыбается.

#### 2

6 сентября 2001 года


В отдельной больничной палате, где лежал Борис Кедров, имелись и цветной телевизор, и видеомагнитофон, и музыкальный центр, не было разве что компьютера. Стоила такая палата дорого, выздоравливающий Кедров и надеяться не мог, что его поместят в подобные апартаменты. К своему немалому изумлению, он узнал, что палату оплатили вплоть до его выписки некие анонимы, представившиеся его друзьями. Поначалу Бориса озадачила и встревожила неожиданная благотворительность. Официальным лицам он отвечал, что ничего не помнит о том вечере, о нападении, а вот теперь… Что за игры, почему? Не потому ли, что в отдельной палате до него легче добраться? А если и нет, не будет ли потом предъявлен счет за услуги, выставлены условия?

Его сомнения и страхи развеяла Ника. Не вдаваясь в подробности, она ответила ему «нет» на оба вопроса, а когда она ТАК говорила, он верил ей. Она догадывалась, кто эти таинственные друзья. Люди профессора Довгера, либо… «Если придется туго, вам постараются помочь». Это было сказано Шерманом профессору, но могло относиться не только к нему.

Теперь, когда врачи не ограничивали посещения, Ника бывала у Бориса почти ежедневно. Они болтали подолгу, но серьезных тем она избегала. Борис обижался и требовал, однако постепенно отступился от своих попыток, особенно когда заручился обещанием Ники рассказать ему все сразу после выписки. На самом деле состояние его здоровья уже не беспокоило Нику, он вполне окреп для любых тем. Но она тянула время, потому что еще не решила, что и как ему рассказать.

Сегодня она пришла под вечер. Борис крутил по видео ленту с фильмом Тарковского «Солярис», принесенную Никой в прошлый раз, и они досмотрели ее вместе под горячий чай и апельсины. Когда фильм закончился, Ника сказала:

— У меня есть кое-что особенное для тебя.

— Ух ты! — Кедров изобразил смешную гримасу. — Как я обожаю получать подарки, мэм!

— Это не подарок. Это нечто особенное… Твое собственное.

На раскрытой ладони она протянула Борису его часы, замечательный немецкий хронометр фирмы «Эрленкениг». Он широко раскрыл глаза… Молча взял часы и сделал то, чего Ника и ожидала: заглянул под верхнюю крышку.

— Как видишь, там нет списка, — подтвердила Ника.

— Э-э, гм… вижу, но… Почему ты решила принести мне часы, да и как они к тебе попали? Я не думал, что… И список… Слушай, я чего-то не понимаю.

— Я сняла их с твоей руки, когда нашла тебя без сознания в твоей квартире. Сняла именно для того, чтобы посмотреть, нет ли чего внутри, зная твою привычку. А потом они служили мне чем-то вроде талисмана. Они придавали мне сил… И вот я возвращаю их тебе.

— Но список, Ника!

— Список и стал всему началом. Не будь его в часах, все могло бы повернуться совсем по-иному.

— Ты распутала эту историю!

— Ну, не я одна… Но, в общем, да.

— И расскажешь мне ее сегодня!

— Нет, — усмехнулась Ника. — После выписки.

— Ну, знаешь… Тогда почему ты сегодня принесла часы и заговорила об этом?

— Потому что. Хотя это твои собственные часы, подарком они быть не могут…

— Ника! Да если они так много значили ДЛЯ ТЕБЯ, то для меня они лучше любого подарка!

— Спасибо.

— И я дарю их тебе.

— Спасибо, — повторила Ника, улыбнувшись. — Так вот, я принесла их сегодня потому, что вчера получила другой подарок. Очень дорогой для меня. И я решила немного приподнять занавес.

Она достала из сумочки футляр, раскрыла его, и палата наполнилась розовым свечением, голубыми искрами, по стенам побежали отблески золотого света.

— Что это? — прошептал Борис. — Как красиво!

— Камень с Марса.

— Что? А, понятно, так называется… Но что это — рубин? Нет, слишком светлый, и эти звезды…

— Нет, Борис, это не название. Я думаю, это действительно камень с Марса.

— Ты меня разыгрываешь.

— Вряд ли.

— Но послушай, до Марса еще толком не добрались! А если бы какая-нибудь автоматическая станция долетела и вернулась с этим камнем, он должен стоить дороже всех драгоценностей Земли!

Ника засмеялась, захлопнула футляр, убрала его в сумочку и легонько поцеловала Бориса в щеку.

— Выписывайся скорее. Мне не терпится сесть за компьютер и сразиться с тобой в бильярд, особенно в «двадцать четыре цента». Помнишь, как ты жульнически срезал четвертак, когда шел на двадцать четыре? Я этого не простила и не прощу.

— Это не жульнически! Это по правилам!

— Вот и я буду мстить по правилам. — Она встала. — Ну, мне пора… До завтра?

— До завтра, — кивнул он и спохватился. — Возьми часы!

— Пусть пока побудут у тебя. — Она направилась к двери. — Я на них загадала.

— Постой! Ты совсем-совсем ничего не хочешь мне рассказать?

Она обернулась в дверях:

— Сегодня — нет.

Когда она вышла на улицу, было уже темно. Свежий прохладный ветер, который дул весь день, очистил небо от вчерашних дождевых облаков. Над пустынным проспектом мерцала одинокая красноватая звезда. Однажды Ника приняла ее за Марс, но тогда она ошиблась. Эту звезду звали Алтейя. Теперь Ника знала ее имя, хотя в астрономических справочниках его наверняка не найти.

«Так назвал ее другой народ… У которого, быть может, больше оснований давать звездам имена».