# Страж. Тетралогия

Алексей Юрьевич Пехов

Стучит молот загадочного кузнеца, создавая из пламени кинжалы. В землях княжеств, среди гор, заброшенных деревень, Темнолесья и на морском берегу беснуются темные души. Весь мир замер в ожидании аутодафе — оглашения приговора, который изменит привычный порядок вещей. На пустынной дороге вьется пыль, принося кровавые жертвы, и людям необходима помощь Братства стражей. Кто-то из них должен разгадать тайну и отправиться в путь, полный новых опасностей и приключений.

## Страж


### История первая. Ведьмин яр

Ворон на ржаном поле не было, что и неудивительно при таком пугале. Будь я мало-мальски разумной вороной — встретив подобную страхолюдину, летел бы до княжества Лезерберг, вопя во всю глотку от ужаса.

Путало было неприятным.

Недобрым.

Злым.

Оно торчало на палке, затянутое в дырявый солдатский мундир времен князя Георга, в широкополой, надвинутой на глаза соломенной шляпе с растрепанными полями. Голова — мешок, сшитый из рубища и набитый непонятно какой дрянью, казалась одутловатой и непомерно большой. Нарисованная черной краской линия рта — зловещая ухмылочка на все лицо — заставляла задуматься о психическом состоянии пугала.

— Улыбка, что называется, мороз по коже, — отметил Проповедник.

Я не ответил, лишь раздраженно дернул плечом, и он замолчал. Меня больше заинтересовал серп в правой руке страшилы. Он был покрыт странным буроватым налетом. Возможно, ржавчина, а может, и нет. Я не настолько любопытен, чтобы проверять. Но, судя по улыбке пугала, не удивлюсь, если где-нибудь в меже лежат чьи-то кости. Кто знает, что делает оно ночью, когда вокруг залитые лунным светом поля и на проселочной дороге появляется одинокий путник?

Я бросил на пугало еще один оценивающий взгляд и сказал:

— Наверное, ты свирепеешь оттого, что изо дня в день приходится стоять в этом забытом богом месте под ветром, дождем и снегом. И надо думать, тебя порядком допекло гонять ворон. Если хочешь, можешь присоединиться к нашей маленькой компании. Не обещаю, что будет интересно, но всяко лучше, чем торчать на ржаном поле.

Услышав мои слова, Проповедник расхохотался и вытер кровь, текущую из проломленного виска:

— Зачем тебе этот страшила, Людвиг?

— Мне так хочется.

Он фыркнул, слишком громко и театрально, поправил окровавленный, давно уже не белый воротничок своей сутаны, но не стал меня убеждать оставить затею, за что я был ему безмерно благодарен.

— Что скажешь? — обратился я к пугалу.

Оно ничем не показало, что услышало меня. Лишь ветер трепал торчащую из-под соломенной шляпы паклю волос и пригибал ржаные колосья.

— Ну, как знаешь, — равнодушно сказал я ему, поднимая с земли свой дорожный саквояж, — Если надумаешь, догоняй.

Я пошел прочь, и Проповедник пристроился в шаге за мной, напевая «Anima Christi»,[1] на этот раз переложив ее на мотив одной золянской песни. Проповедник у нас еще тот безбожник и богохульник. Такого, как он, даже среди кацеров[2] Витильского княжества не сыщешь. В былые годы Псы Господни с радостью отволокли бы его на костер, но теперь времена уже не те, и Проповедник частенько глумится над обряженными в черные сутаны братьями по вере. Ему все сходит с рук.

Перед поворотом я оглянулся. Пугало стояло там же, где и раньше.

— Может, ему нравится гонять ворон? — пробормотал мой спутник.

— Не исключаю такой возможности. В любом случае — стоило попытаться.


Проселочная дорога виляла среди неубранных полей и казалась давно заброшенной. Никаких следов. Впрочем, впечатление было обманчивым. Люди здесь появлялись, о чем свидетельствовала хотя бы свежесколоченная изгородь. Мы дошли до перекрестка, где основной тракт вел к Виону, третьему по размеру городу княжества Фирвальден.

В воздухе пахло жарким летом и грозой, собирающейся на востоке. Неугомонные ласточки носились над самой землей, кузнечики стрекотали, как угорелые. В общем, ничего интересного. К сельским пейзажам я равнодушен. И если бы мой конь не захромал и его не пришлось продать какому-то жуликоватому типу, стал бы я рассматривать окрестные пасторали столь придирчиво.

Возле дорожного столба, отмечавшего мили, я остановился, мельком взглянул на сухую фигуру Проповедника, подумал наточить кинжал, но на дороге показался регулярный дилижанс, за что я тут же возблагодарил свою удачу.

Кучер остановил громыхающую на ухабах карету, я заплатил ему за проезд, радуясь, что до города ехать меньше часа и мои кости не успеют превратиться в порошок от тряски. Я забрался в экипаж, сел на едко пахнущее кожей сиденье, поприветствовав пассажиров. Их было всего трое, так что внутри оказалось просторно. Проповедник куда-то делся. Или поехал вместе с кучером, или решил прогуляться пешком. Я не беспокоился о нем. Вот уж кто-кто, а этот зануда от меня никуда не денется, проверено опытным путем.

Я сунул саквояж под сиденье, запихнув его ногой поглубже. Сидевшая рядом со мной пожилая дама крайне кислой наружности и в черном чепце подарила мне не слишком восхищенный взгляд и сжала черепаховую ручку сумки, словно опасаясь, что ее ограбят. Я мило ей улыбнулся, но должного эффекта не произвел. Для нее я был слишком странным господином, который путешествует пешком по проселочным дорогам.

Напротив меня вольготно расположился молодой человек в черном бархатном берете с вышитой эмблемой Савранского университета, заведения уважаемого и престижного. Судя по всему, господин студент возвращался в родные края на каникулы. Глаза у него были проворными, так что он почти сразу же заметил кинжал, показавший рукоять из-под моей расстегнутой вельветовой куртки. Безошибочно определив род моей деятельности, он нахмурился, и следующие двадцать минут я находился под расстрелом его взгляда, полного праведного молчаливого возмущения.

Мне было ровным счетом все равно, и его назойливое внимание меня ничуть не раздражало. Наконец студент прокашлялся и сказал запальчиво:

— Таким, как вы, не место в свободном княжестве!

— Спасибо за информацию, — вежливо поблагодарил я его, поглядывая на третьего пассажира.

Кажется, он улыбался, во всяком случае, глаза у него были веселые.

— Я презираю вашу работу!

Вот ведь повезло оказаться рядом с наслушавшимся прогрессивных вольнодумцев дураком. Другой бы на моем месте уже выбросил юного борца за справедливость из дилижанса, но я как человек миролюбивый лишь пожал плечами:

— Поэтому, чтобы вас не раздражать, я не стану ее делать прямо сейчас.

Он нахмурился, не понимая, и я спросил:

— Как вы считаете, сколько в дилижансе пассажиров?

— Разумеется, нас только двое!

Сосед студента, действительно, веселился. Плечи его тряслись от смеха.

— Спешу вас огорчить, молодой человек. Нас здесь четверо.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего — с большой опаской, словно я вот-вот на него кинусь, но я как ни в чем не бывало продолжил, ткнув пальцем в даму в чепце:

— Здесь едет женщина. Судя по одежде, едет уже не первый год.

Она посмотрела на меня с обидой и отвернулась к окну, произнеся губами какое-то ругательство.

— А рядом с вами сидит очень интересный персонаж.

Как я понимаю, военный. Во всяком случае, на нем порядком испачканный мундир артиллериста княжества Лезерберг с нашивками уорэнт-офицера второго класса. Помните тот трехлетний конфликт, когда Фирвальдену показалось, что ущемляют его территориальную целостность? Кажется, парень оттуда. Пулей ему оторвало нижнюю челюсть, так что зрелище, я бы сказал, не очень аппетитное. В данный момент этот бравый вояка дышит вам в ухо, а кровь из его раны капает вам на плечо.

Студент дернулся, машинально посмотрел на свою чистую одежду, хотел что-то мне сказать, но, увидев по глазам, что я не лгу и не смеюсь над ним, побледнел.

— Вы шутите? — прохрипел он осипшим голосом.

— С такими вещами я никогда не шучу, уж можете мне поверить.

Он почувствовал себя очень неуютно со мной. Стал бросать взгляды на пустые сиденья, пытаясь увидеть то, что ему видеть не суждено.

— И вы… не собираетесь ничего делать? — нервно спросил студент.

— Нет. Не собираюсь. Во-первых, у меня выходной. Во-вторых, вы этого не одобряете.

Было еще и «в-третьих» — не все души опасны для человека. Далеко не все. А я не убиваю тех, кто просто хочет жить. Даже если их жизнь мало чем похожа на человеческую. Но я не стал говорить об этом вслух. Идейный молодой человек совершенно не заслуживал подобных откровений.

Он сидел, напрягшись, косил глазами по сторонам, облизывал языком пересохшие губы. Несколько раз студент почти убедил себя в том, что я лгу ему, но первобытный страх перед неведомым оказался сильнее. Он заколотил по стенке дилижанса, заставив кучера остановить его, и с круглыми от страха глазами вывалился на улицу.

Что характерно, даже не попрощавшись. Вместе с ним покинул карету и уорэнт-офицер. Его вся эта ситуация развлекла.

— Зачем вы так с бедным мальчиком? — не выдержала дама, когда дилижанс набрал скорость, и я стал подпрыгивать на сиденье.

— Бедный мальчик любит судить людей и презирать то, чего он не слишком понимает. Пусть ему будет это уроком.

Она покачала начинающей седеть головой:

— Это очень жестоко.

— Отнюдь. Жестоко было бы сказать, что за ним сошел еще один пассажир.

— Зря вы едете в Вион, — вдруг сказала она.

— Я должен о чем-то знать? — резко спросил я, поворачиваясь к ней.

Женщина не ответила, и всю оставшуюся дорогу мы провели в молчании. Когда дилижанс остановился на центральной городской площади, аккурат напротив ратуши, я вышел на улицу.

Гроза приближалась. Я чувствовал это. Не пройдет и часа, как она меня нагонит, накроет город.

Стихийный овощной рынок возле начала узкой улицы, ступеньками поднимающейся на парковые террасы, спешно закрывался. Продавцы собирали прилавки, убирали товар в корзины, грузили на телеги. Городские законы позволяли торговать приезжим в пределах стен лишь до трех часов дня. Звонница собора Святого Николая — серо-черной громадины, возвышающейся над Вионом, — как раз призывала на нону.[3] Двое стражников с арбалетами и при пистолетах за поясами, обязанные следить за тем, чтобы закон соблюдался, то и дело посматривали на пока еще ясное небо, а не на торговцев.

Я покачался на каблуках, думая, что делать дальше. Заключив, что неплохо бы для начала оставить вещи, а затем заняться делом, направился по Глотской, подальше от южных ворот, через которые приехал. Я знал отличный постоялый двор всего лишь в пяти минутах от центра.

Дома в Вионе были большими, светлыми, покрытыми ярко-красной шестиугольной черепицей, придававшей им немного сказочный вид. Мне нравилось здесь бывать гораздо больше, чем в столице княжества, где растянутый вдоль озерных берегов город походил на какую-то жалкую лягушку, которую переехало тележное колесо. Фирвальден — огромное княжество, затерявшееся среди дремучих лесов и бескрайних полей, — место много лучшее, чем думают его жители. И душ здесь встречается гораздо меньше, чем в других областях.

За всю дорогу до постоялого двора я увидел лишь одну — бледный мальчишка лет десяти, раскинув руки, бродил по коньку крыши пекарни. Заметив мой взгляд, он помахал рукой. Я, сам не знаю почему, улыбнулся.

Проповедник появился внезапно, как это обычно и бывает, вытер кровь, стекающую по щеке.

— Жители напуганы, — сказал он мне, наблюдая за прохожими.

— Я уже заметил.

В воздухе пахло едва сдерживаемым страхом, и этот запах, едкий, словно лошадиный пот, и опасный, как бешеный волк, постепенно захватывал мысли горожан.

Владельцем постоялого двора оказалась женщина. Она без проблем нашла мне комнату в мансарде, под самой крышей, где из высоких треугольных окон прекрасно было видно улицу, соседние дома с ажурными занавесками за стеклами и множеством цветочных горшков на подоконниках. Все цветы были яркими, веселыми и милыми, но из-за витавшего в городе страха казались попавшими сюда из какого-то другого мира.

Я бросил саквояж на стол, открыл его, задумчиво посмотрел на содержимое.

— Как думаешь, что здесь происходит? — Проповедник расположился на стуле.

Я глянул на его желтоватое, покрытое морщинами лицо.

Вместе мы уже девять лет. Я нашел душу под Мальмом, когда наемники его величества Александра-Августа сожгли несколько деревень. Проповеднику не повезло. Какой-то урод раздробил ему висок ударом рукоятки палаша.

— Скоро узнаю. Пойдешь со мной?

— Не хочу, — мотнул он головой.

Ну и отлично. Во всяком случае, хоть немного отдохну от его назойливого общества.

Во дворе стало заметно, что небо сильно потемнело. Ветер, налетевший на город, бился лбом в изящные флюгера, заставляя те крутиться, словно механические волчки.

Гремело почти каждую минуту, улицы опустели, а запах страха стал еще более едким, чем прежде. Разумно было бы спросить, что случилось, у первого же встречного, но по своему опыту я знаю — требуется опросить как минимум десять человек, чтобы хоть один из них рассказал хотя бы половину истины, а не сказки и досужие домыслы.

Так что я решил потерзать свое любопытство еще совсем немного и узнать все от авторитетных людей. Такие, на мой взгляд, должны пребывать в ратуше. Сегодня была пятница, последняя неделя месяца, а значит, в государственном учреждении будут те, кому можно задать нужные вопросы.

Когда я пересекал площадь, начался дождь. Тяжеленные капли с громкими шлепками падали на мостовую, разлетались мелкими брызгами на мои сапоги. Их ленивое падение позволило мне дойти до дверей практически сухим и спрятаться под козырек в тот момент, когда небеса лопнули и столбы воды обрушились на Вион, словно во время великого потопа.

Двое стражников, которых я уже видел возле овощного рынка, удивились моему визиту.

— Куда? — спросил седовласый ветеран с лихо закрученными усами.

Я молча откинул куртку, показывая висящий на поясе кинжал.

— Покажи. — Он и бровью не повел.

Я вытащил оружие из ножен, протянул ему. Стражник изучил черное, обоюдоострое, узкое, хищное лезвие, в толще стали которого бушевал целый океан тьмы, посмотрел на рукоять, набалдашник которой был из настоящего звездчатого сапфира, вернул мне.

— Вы очень вовремя. Я провожу.

Он плечом толкнул дверь, придержал ее для меня, провел пустыми, полутемными коридорами на второй этаж. — Подождите, я скажу, что вы пришли. Провожатый оставил меня в одиночестве, и я смотрел, как по стеклу текут реки воды, а противоположная сторона площади превращается в серое, размытое пятно. Ну и хорошо. Жара последней недели была порядком утомительна. Особенно если находишься в дороге. Надеюсь, что хоть теперь станет немного прохладнее и рубашки перестанут липнуть к телу.

Дверь распахнулась, и ветеран пригласил меня войти. Сам он остался снаружи.

В большом зале с широченными окнами стоял длинный стол. За ним восседали пятеро мужчин.

Двое были благородными, это видно и по одежде, и по их хмурым лицам. Еще один — лысый старик с сильными, крепкими руками, судя по муцету,[4] каноник, член местного соборного капитула. Рядом с ним — тучный мужчина с эмблемой торговой гильдии на парадной ленте, вряд ли уроженец этого княжества, скорее всего, сигизец или илиатец. И последним, во главе стола, восседал широкоплечий господин с густой бородой ржавого цвета и тяжелой парадной цепью мэра на шее. Он сразу взял быка за рога:

— Вы позволите увидеть ваш кинжал, господин..?

— Господин Людвиг. Людвиг ван Нормайенн. — Я вытащил оружие, положил на полированный стол, толкнул его вперед.

Человек с цепью поймал клинок, изучил с разных сторон, взглядом спросил, хотят ли все убедиться в том, что я действительно тот, за кого себя выдаю. Легкие отрицательные покачивания головами были ему ответом. Что же, тем лучше. Кинжал вернулся ко мне, скользя по столу, точно по льду. Я ловко убрал его обратно в ножны.

— Присаживайтесь. Желаете вина?

— Благодарю.

Мэр самолично встал из-за стола, взял кувшин, чистый бокал, налил мне красного терпкого:

— Вы из Альбаланда?

— Верно.

— Довольно далеко от нашего княжества. Что вас привело сюда?

— Интуиция. Он хмыкнул:

— Тогда нам повезло, что Бог направил вас сюда. Я — господин Отто Майер, мэр Виона. Это члены магистрата, благородные господа Вольфганг Шрейберг и Хайн Хоффман. Каноник Карл Вернер и представитель Лавендуззского союза господин Гельмут Подольски. Сегодня в городе случилось немыслимое. На старом кладбище, что возле часовни Святой Маргариты, произошла пляска смерти.

Его тяжелый взгляд уперся в меня, но я лишь осторожно ответил:

— Такое случается. Кто-то пострадал?

— Нет. Но страху натерпелись. Город в ужасе. Многие боятся выходить за пределы стен.

Особого ужаса я не заметил, но мэру виднее.

— Что-то заставило мертвых подняться, господин ван Нормайенн. И городской управе очень бы хотелось, чтобы в Вионе все стало тихо. Как прежде.

На улице грохотал гром. Сухо, с надрывом, словно пушки на поле боя. Я отпил вина, исключительно в порядке вежливости, и поднял взгляд на напряженные лица:

— У вас происходит пляска смерти. На кладбище со святой землей. А что же Псы Господни? Это их работа. Не моя.

— Городской инквизитор сейчас в отъезде. А вы — страж душ.

— Это немного разные вещи, — с сожалением покачал я головой. — Но я посмотрю, что можно сделать, и попробую вам помочь.

— Замечательно. Город в долгу не останется.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Еще бы они мне не заплатили, когда скелеты пляшут возле изгороди «Две коробочки» или «Пастуший танец».

— В последнее время в городе происходило еще что-нибудь необычное?

— Необычнее totentanz? — невесело усмехнулся Отто Майер. — Не думаю.

— Крысы покинули город, — неожиданно сказал купец Подольски. — На моих торговых складах вот уже две недели ни одной серой твари, а раньше — кишели. И у конкурентов та же история.

— Уже что-то.

Хайн Хоффман, тонкогубый субъект в дорогой одежде, при шпаге и рубиновых пряжках ветерана Лезербергской кампании, перестал изучать свой бокал с вином и произнес:

— Не только крысы ушли, почтенный Подольски. Не только… Душ тоже почти не стало. Вы должны это были заметить, господин ван Нормайенн.

Я помедлил, стараясь скрыть удивление:

— Видящие — большая редкость.

— Я не Видящий. — Он тоже помолчал. — Но вот моя жена обладает толикой такого дара. Конечно, не столь сильного, как у вас, стражей душ, но достаточного, чтобы иногда замечать тени, которые обитают рядом с живыми. Она мне рассказала об изменениях в городе.

Я сделал себе заметку поговорить с какой-нибудь душой. В первую очередь с Проповедником. Он-то должен был хоть что-то почувствовать. По одному эти события выглядят не так, чтобы важно, но все вместе, одновременно, заставляют задуматься.

Нечто происходит. Нечто непонятное и странное. Я чувствовал, как у меня сосет под ложечкой. Обычное состояние перед тем, как мне на голову рушатся неприятности. Стоило послать всех к черту и отправиться своей дорогой, благо я здесь проездом, но не по-людски это, бросать целый город. К тому же Проповедник мне потом плешь проест. Он, несмотря на свой гнусный характер (из-за которого, кстати говоря, больше не жилец), — добрая душа и моя ходячая совесть, которую крайне тяжело заткнуть.

— Нужен ли вам аванс? — спросил мэр.

— Нет. Я не смогу назвать вам цену, пока не определю, в чем проблема. Когда понадобятся деньги, я сообщу.

— Какая-нибудь помощь?

— Если потребуется, дам знать. — Я встал. — Спасибо за вино. Доброго вечера.

Они попрощались. В глазах троих была надежда. Купец смотрел с сомнением. Каноник мрачно. Он бы предпочел, чтобы с этим разбирались Псы Господни.

Представьте себе, я тоже.


Дождь лил, не переставая, вода текла по сточным канавам, пенилась в них, забирала с собой всю грязь с мостовых. Улицы были пустыми и пахли, несмотря на свежесть, все так же едко и неприятно. Страх никуда не исчез. Лишь спрятался в закоулках, пережидая ненастье. Пока я добрался до постоялого двора, из меня можно было выжать пару морей, и еще останется на несколько больших озер.

Когда я вошел внутрь и колокольчик звенькнул, привлекая внимание хозяйки, я сказал ей:

— Горячей воды, горячего вина, сухих полотенец и какой-нибудь еды. Все принесите в комнату.

Она наконец-то увидела звездчатый сапфир на рукояти кинжала, ее глаза округлились, и женщина разом повеселела:

— Сейчас все будет готово, господин Людвиг.

Вот так всегда. Часть людей боится таких, как я, из-за нашего дара видеть и уничтожать вольные души. Часть ненавидит. Но когда какая-нибудь озверевшая душа начнет вредить живым или еще что-то случается — я сразу становлюсь желанным гостем. Впрочем, чести ради, надо сказать, что большинство разумных людей относится к стражам душ вполне спокойно. В отличие от тех же Псов Господних, мы стараемся приносить как можно меньше проблем.

Оставляя за собой огромные лужи, я вошел в комнату. Здесь кое-что изменилось. Проповедник валялся на моей кровати и слушал, как дождь барабанит по подоконнику. А за столом сидело Пугало. Оно подняло на меня взгляд, кивнуло и не проронило ни слова. Быть может, не хотело разговаривать. А может, не умело. С одушевленными никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Хозяйка вместе с юной дочкой принесла мне полотенца и воду, конечно же не заметив других своих «постояльцев». Пугало тут же заинтересовалось девчонкой и не спускало с нее взгляда, пока та не ушла.

— Даже не думай, — сказал я ему ровным тоном.

Оно помедлило, опустило плечи, признавая мое право давать ему такие приказания, достало серп и начало очищать его от ржавчины. Я был рад, что мы решили кое-какие вопросы сразу.

Пока я менял одежду, вытирался и приводил себя в порядок, принесли еду.

— Почки, — сказал Проповедник мечтательно. — И фасоль с томатами.

Я отстегнул пояс с тяжелой пряжкой, бросил его вместе с кинжалом на кровать и пересказал им разговор в ратуше.

— Я ничего не чувствую, если ты к этому, — поднял руки в обезоруживающем жесте Проповедник. — Видит Бог уже девять лет, совсем ничего.

Он рассмеялся, довольный собственной, неказистой шуткой, затем стал более серьезным и, размышляя, протянул:

— Все это, конечно, странно, Людвиг, но души могли уйти по множеству причин.

— Угу, — мрачно сказал я, орудуя вилкой и ножом. — Отправиться в паломничество к святым мощам. Куда-нибудь в Дискульте. Не мели чушь. Что-то произошло, и они сочли нужным убраться как можно дальше и быстрее. Город пуст — я чувствую это.

— Ну, не так уж он и пуст. Помнишь того мальчишку на крыше?

— Предлагаешь мне в такую погоду лазать на уровне четвертого этажа?

— Упаси боже, сын мой. Чего доброго, ты свернешь себе шею, и тогда я точно помру со скуки.

Пугало в разговоре не участвовало. Оно точило серп.

К утру гроза закончилась, уползла на запад, уже не в силах даже ворчать. Выглянувшее из-за облаков солнце озарило мокрые алые крыши, приведя в восторг уличных голубей.

Проповедник и Пугало отсутствовали. Я быстро оделся, спустился вниз, отказался от завтрака и поспешил к западным воротам через толчею, которая здесь образовалась из-за субботнего рынка, заполонившего весь городской центр. Запах страха был тут же, но гораздо более слабый, чем вчера. Он сменился тревожным ожиданием. Я видел и слышал, как люди обсуждают произошедшее накануне событие, поминутно крестясь и призывая святых заступников.

Они искренне полагали, будто это защитит их от зла. Не буду преуменьшать силу божественной молитвы, даже если ее читает не клирик, а обычный человек, но у меня большие сомнения, что подобное средство поможет остановить следующую пляску смерти. Как говорится, раз уж начались танцы, то продолжаться они будут до бесконечности.

С праздничной гулянкой мертвецов в последний раз я встречался в кантоне Люс, когда в одной деревеньке скелеты ни с того ни с сего решили сплясать на Сретение, да еще затащить в свою пляску забаррикадировавшегося в церкви священника. Чем он им насолил, вот уж не знаю, но Псы Господни в два счета уложили «клиентов» в могилы. Сам я в подобном усмирении участия не принимал, хотя и имел необходимый опыт. Веселые скелеты — не моя основная работа. Я страж душ. Ловлю и уничтожаю тех, кто причиняет зло людям.

— Тебе следует расширить список своей охоты, — заявил появившийся рядом Проповедник. — Души — божьи агнцы по сравнению с живыми. Вот уж кто причиняет зло друг другу в неисчислимых количествах.

— Если я иногда позволяю слушать мои мысли, то это не значит, что ты должен каждую из них комментировать.

— Ну, комментарий всяко верный, Людвиг, — усмехнулся он, затем участливо спросил: — Ты завтракал?

— Нет.

— Вот именно поэтому ты поутру такой злой. Идем, тебе следует поесть.

Я заворчал, но зная, что он прав, зашел в неплохой трактир, замеченный мной во время прошлого приезда в Вион. Здесь готовили отличную яичницу с белыми грибами и сыром. Да и пиво, темный июльский лежак, было выше всяких похвал.

Пока несли еду, Проповедник расправил сутану, на которой и так не было никаких складок, по-птичьи склонил голову набок и, хлопая глазами, начал рассказывать:

— Душ, действительно, немного. Я спозаранку обежал город, за что можешь сказать мне спасибо… — Он сделал паузу.

— Спасибо.

— Но встретил лишь троих. Все пришлые, появились или вчера, или сегодня. Одна, достаточно аппетитная дамочка, если бы ее двести лет назад не переехала телега, даже видела totentanz собственными глазами. В общем, из наших никто ничего не знает. Впрочем, двое, проведав, что здесь страж душ, решили убраться, пока целы.

— Ты явно расписал меня как чудовище. Проповедник состроил грустную мину, дождался, пока передо мной поставят тарелку, и заметил:

— Тебе прекрасно известно, что некоторые из вас уничтожают каждого, кого увидят. Слишком велик куш, для того чтобы пройти мимо. Ты — большое исключение из правил.

— Если ты думаешь, что заставишь меня краснеть, то глубоко ошибаешься. Тебе случайно не попадался мальчишка?

— Видел. На звоннице. На самой вершине шпиля. И он не планировал спускаться вниз.

— Что мешало тебе подняться наверх? Судя по всему, эта душа из местных.

— Я боюсь высоты с тех пор, когда был ребенком.

— Ты не можешь умереть, упав сверху.

Он скорчил мину и промолчал. Я понимал, что от некоторых старых привычек нельзя избавиться даже после смерти. Знавал я одну даму, которая при виде мышей падала в обморок, хотя уже лет восемьдесят как была мертва.

— А что Пугало? — Я глотнул пива.

— Ушагало еще до рассвета. Куда — не ведаю. Оно, знаешь ли, не слишком разговорчивое. Лучше б ты пригласил какую-нибудь девицу. Хотя бы глаза радовались.

— Мне нужна была не душа, а одушевленный.

— Кстати, в колокол на соборе Святого Николая вселилась какая-то, прости Господи, паскуда. Кто-то из темных. Очень нехороший.

Я кивнул, отмечая для себя, что надо сказать об этом мэру. А там уж пусть каноник ладаном машет или инквизиция свои фокусы устраивает. Злой одушевленный в соборном колоколе — крайне неприятное соседство. Подобный звон настраивает людей отнюдь не на божественный лад. Скорее наоборот. Горожане становятся жестокими и раздражительными. И начинают болеть. Конечно, не сразу. Для этого должны пройти годы, но чем быстрее избавиться от подобного одушевленного предмета, тем лучше для всех.

— Что мы имеем, — сказал я, вытирая рот салфеткой. — Из города ушли крысы, словно корабль собирается пойти ко дну.

— Очень образное сравнение, сын мой. Очень образное. Крысы — темные существа, и в них есть частичка души, хотя светлой назвать ее язык не повернется. Когда случаются беды, крысы, наоборот, приходят, но не уходят. Во время чумы сорокалетней давности, говорят, они текли по улицам, словно река.

— Крысы уходят, только если им грозит опасность. Что их могло напугать — вот в чем вопрос.

— Что-то достаточно серьезное, чтобы я начал чувствовать себя неуютно, Людвиг. Раз другие души разъехались, значит, и для нас здесь небезопасно.

— Итого мы имеем бегство крыс, душ и пляску смерти. Великолепный наборчик, ничего не скажешь.

— У тебя хоть какие-то догадки есть? — грустно вопросил он.

— Я простой страж, Проповедник, а не теоретик магии или религиозный теолог. С подобным я никогда не сталкивался, и точка. Клянусь моим кинжалом, давно я так не жаждал, чтобы поблизости оказался какой-нибудь инквизитор.

— Все как обычно — инквизитор за порог, черт в дом.

— Не накликай.

— Его уже накликали и без нас, — возразил он мне.

— Людвиг ван Нормайенн?

Мужчина, подошедший к моему столу, был одет как законченный модник. Думаю, его костюм обошелся в целое состояние, на которое я мог бы кутить бесконечно долгое время. Одни алые лакированные башмаки чего стоили! А если говорить о серебряных пуговицах на сюртуке отличнейшего качества и бриллиантовых запонках на рубашке из настоящего саронского шелка… М-да. Этот господин умел привлечь к себе внимание. Моим он завладел безраздельно.

— Не имею чести быть знакомым.

— Называйте меня Александром.

Судя по его холеному лицу и шляпе с пером, за Александром тянулось еще, по меньшей мере, три-четыре имени и длинная родовая фамилия, включающая какой-нибудь титул.

— Могу я присесть?

Я пожал плечами. В последнее время этот жест входит у меня в привычку. Насмотрелся на Проповедника.

Незваный гость легонько стукнул короткой тростью по стулу, где все еще сидел мой невидимый спутник, и холодно спросил:

— Вы позволите?

Когда стул освободился, визитер с удовольствием сел, а я заинтересовался им чуть больше, чем раньше. Человек видит души, и он не страж. Взгляд совсем другой… Да нас не так и много, чтобы позволить себе не знать друг друга. Следовательно, выходит, что он либо от инквизиции, из Видящих (хотя для клирика наряд у него довольно странный), либо из Носителей Чистоты…

Я ошибся. К Носителям — этим сумасшедшим идиотам, которых давно следовало удавить из-за того, что они обожали убивать всех, кто может общаться с душами, считая, что таким образом люди набираются грехов — он тоже не относился.

На серебряном жетоне, порядком затертом и потемневшем, который он протянул мне, были выбиты цифры и фраза «Lex prioria».[5]

— Это, так сказать, чтобы не ходить вокруг да около, — улыбнулся он.

Мне этот господин не понравился сразу, в первую очередь исключительно из-за близко посаженных маслянистых глаз. Я ждал подвоха и дождался его.

— Чем я заинтересовал «Lex talionis»?[6]

— Простые формальности.

— Настолько простые, что, судя по номеру на вашем жетоне, со мной ведет беседу один из высших жрецов Ордена Праведности?

Он тонко улыбнулся, и его улыбка говорила, что особых объяснений я не дождусь. Положив трость на стол, мужчина спросил:

— Вы вчера приехали в наш замечательный город?

— Верно.

Думаю, он и так это прекрасно знал.

— Позволите дать вам полезный совет?

Я почему-то подумал, что его совет мне понравится куда меньше самого советчика. Так и случилось.

— Уезжайте из города, господин Людвиг. Сейчас вы здесь совершенно ни к чему. Оставьте это дело Псам Господним. Ваша работа — ловить опасные души. А здесь, кроме этого унылого священника, я уже неделю не видел ни одной.

— У меня возникает вопрос, почему Орден Праведности столь обеспокоен какой-то банальной пляской мертвецов?

Александр рассмеялся, но веселья в его смехе было немного:

— Вы чужеземец. И не слишком хорошо понимаете местные законы. Возможно, у вас, в Альбаланде, все как-то иначе, и рядовой страж может полезть, как это говорят местные, собирать хмель в чужой огород, но мы следим за выполнением закона. А наш закон гласит, что не дело стража заниматься пляской смерти. Это не ваша область. Оставьте ее тем, кто в ней понимает. Инквизитор прибудет завтра.

— А до тех пор вы будете просто сидеть и смотреть, пальцем о палец не ударите?

— Орден надзирает за тем, чтобы стражи не злоупотребляли своей властью и не добирались до дармовой силы. Чтобы Носители Чистоты не покидали своей страны, а если покинули, то не входили в просвещенные города. И чтобы Видящие не чесали языками направо и налево о том, кто иногда живет среди нас. Но мы не занимаемся магией и… скажем так, странными божественными проявлениями.

Ага. Вот как это теперь называется — божественные проявления. Господь Бог щелкнул пальцами, и скелеты пустились в пляс во славу нашего Иисуса. Притом что подобные танцы на могилах — темные проявления. Стоило бы натравить на Орден церковников. За богохульство. Просто так. В качестве небольшой встряски.

— Слышали великолепный лозунг: «Ne noceas, si juvare non potes»? He навреди, если не можешь помочь. А в этой истории вы совершенно бессильны. Сделаете только хуже. Так что послушайте мой дружеский совет. Уезжайте. С проблемой справятся и без вас.

— Очень ценю ваше дружеское расположение, господин Александр, — с иронией сказал я. — Но я обожаю Вион и мечтал здесь пожить недельку.

Он усмехнулся, встал из-за стола:

— Что же — живите. Но это дело оставьте. Я вернул ему усмешку.

Мы друг друга отлично понимали.

— Сколько вы набрали лет жизни, господин Людвиг? — участливо спросил он.

— Боюсь показаться невежливым, но это не ваше дело. — Мой голос стал холоден.

— Разумный человек должен уметь использовать отпущенные ему дни, страж. Иногда, даже накопив большие деньги, ростовщик забывает, что он смертен. Мы ведь понимаем друг друга?

Очень хотелось воткнуть кинжал ему под подбородок и посмотреть в его глаза, но я лишь счастливо улыбнулся:

— Конечно. Я серьезно подумаю над вашими словами. Мне начинает казаться, что в них есть глубочайший смысл.

— Отрадно видеть разумного человека. Позвольте оплатить ваш завтрак. Всего доброго.

Он бросил на стол несколько монет, довольно крупных для того, чтобы покрыть еще обед и ужин, и ушел, поскрипывая своими чудесными алыми ботинками.


Можно сказать, что я клокотал от ярости. Этот разряженный хлыщ посмел мне угрожать, и это несмотря на то что Орден Праведности имеет право лезть в мои дела, только если я нарушу законы государства и стражей.

От них всегда несло падалью. Законники никогда никому не помогали, считая себя выше этого, словно стояли над всеми нами, людьми со способностями…Жрецы из Lex prioria живут и варятся в собственном соку, сидя на деньгах княжеств и королевств. Корольки платят им, потому что боятся таких, как мы, и считают, будто подданные с особым даром, служащие государству за деньги и власть, смогут контролировать природу магии.

Стражи вынуждены соблюдать законы государства, в котором находятся. В большинстве своем — это достаточно легко, особенно если правительство не лезет в наши дела и не требует от нас невозможного. Мы миримся с социальными и политическими обстоятельствами. Лишь иногда они — досадная помеха в нашей работе. Но когда рядом появляется кто-то из Ордена Праведности, день, можно сказать, испорчен. Потому что слово «помеха» здесь совершенно не подходит. Эти ленивые ублюдки иногда готовы сесть тебе на шею и оттуда высказывать «бесценные» распоряжения и руководства, прикрываясь правилами и законами.

Стражи душ стараются как можно дольше избегать внимания Lex talionis. И не злить этих господ. Чаще всего они знают и умеют гораздо меньше нас, но за ними государство, а этот зверь, даже если он всего лишь мелкое герцогство на задворках обитаемых земель, разорвет любого.

У Ордена есть силы, возможности и средства ловить тех, кого они считают преступниками. Деньги, людские ресурсы стражи и тайной полиции. Армия, наконец. Я помню, как в Южной Дискульте охотились на одного из нас, нарушившего негласные правила. Его обложили, словно волка, гнали к горам, а затем убили, и Орден повесил его голову на шест в самом центре столицы, чтобы все знали, что происходит с теми, кто идет против него.

— Ты намерен отступить? — прервал молчание Проповедник.

Я посмотрел на него с сомнением:

— Вроде ты уже давно ходишь за мной. Когда это я отступал без особой нужды?

— Думаешь, он спустит тебе неповиновение?

— Номинально я ничего не нарушаю. Как ты помнишь, городской совет сам нанял меня. Никаких преступлений. Он не может привлечь власти.

— Не будь наивным, Людвиг. Этот господин, дай ему волю, сам что-нибудь нарушит, а обвинит тебя.

— Я буду осторожен, — сказал я и поднял правую руку вверх ладонью, словно давал клятву. — Обещаю.

Мне следовало задуматься, почему Орден так всполошился лишь из-за появления стража в Вионе? Они настолько разнервничались, что снизошли до угроз — это дорогого стоит. Мне стало любопытно, какой у них интерес в этом деле? Неужели, действительно, боятся, что я напортачу и здесь станет еще хуже? Вряд ли. Очень вряд ли. Господин Александр знает мое имя, а значит, должен знать и репутацию.

Тогда что им нужно? Почему Ордену так важно убрать стража душ из города, раз они решили его припугнуть и даже не опасаются, что я доложу об этом своим?

Я не знал ответов на эти вопросы. Мне следовало быть поосмотрительнее и помнить о господине с жетоном высшего жреца.

Сенные ворота были заперты, что неудивительно. Кладбище возле часовни Святой Маргариты находилось за городской стеной, и стражники не желали, чтобы хоть что-то проникло оттуда сюда. Кроме засова какие-то ретивые люди додумались завалить врата бочками и перегородить телегами. Как будто это могло спасти их от мертвецов.

Воины сидели возле караулки и выглядели не слишком радостными оттого, что сегодня их направили торчать возле Сенных.

— Закрыто! — крикнул мне один из них, возившийся со смешным лохматым щенком.

Я показал ему кинжал:

— Открывайте.

Он крикнул начальника, уже немолодого сержанта с пропитым лицом. Тот лишь бросил взгляд на звездчатый сапфир, пожал плечами:

— Калитку откроем. Но возвращаться вам придется через другие ворота. Я не буду ломать голову, кто рвется с той стороны.

На том и договорились.

Стоило мне и Проповеднику выйти на дорогу, как стальная калитка за нами захлопнулась.

Чуть дальше, за большим мельничьим хозяйством, работающим даже сейчас, несмотря на близкое соседство с кладбищем, из-за березовой рощи, находящейся возле речного рукава, торчали башни Вионского монастыря малиссок.

Монастырь был богатый и известный. Не только в Вионе. И не только в этом княжестве. Поговаривали, что церковь ссылает в него прогрессивно настроенных женщин из других церковных орденов. Но с учетом того, что женщины эти обычно из очень обеспеченных семей, средств белым стенам не занимать.

Кладбище находилось по дороге к монастырю. Здесь уже лет двадцать никого не хоронили, и оно пришло в некоторое запустение. Заросло бурьяном, подорожником, крапивой и шиповником. Старая часовня с посеревшими от времени стенами и давно уже не отпираемой дверью смотрелась тут совершенно уместно. Такое же забытое богом место, как и все, что находится вокруг.

Кладбищенскую ограду красили, наверное, во времена, когда людей на земле еще не было, настолько ржавой и убогой она была. За оградой торчало Пугало, рассматривающее могильные кресты.

— Ну надо же! — удивился Проповедник — Кто бы мог подумать. Привет, соломенная голова!

Пугало его проигнорировало. Повернулось к нам сутулой спиной и пошло бродить между могилами, пока не скрылось за серым склепом, накрытым сверху плющом, словно снегом.

Погост был разорен, могильные плиты расколоты, комья земли разбросаны. Часть крестов и памятников покосились, а то и вовсе упали. Я остановился возле куста шиповника, на колючей ветке которого висел желто-коричневый обрывок ткани — все, что осталось от погребального савана. Множество следов костлявых ног на сырой после дождя земле говорили о том, что веселье здесь разыгралось не на шутку.

— Никогда не видел пляску смерти, — сказал Проповедник, с некоторой осторожностью взглянув в ближайшую от него разверзнутую яму.

— Значит, тебе повезло. Радость на подобном празднике напускная. Кости веселятся до той лишь поры, пока поблизости нет живых. Они утягивают прохожих в танец, а затем уводят за собой в могилу.

— Разумеется, кроме таких, как ты.

— Стражи им не по зубам. Плясать мы не слишком горазды.

Проповедник понимающе усмехнулся, провел сухим пальцем по своей окровавленной щеке.

— Впрочем, все, что я сказал выше о плясунах, относится лишь к стихийным порождениям силы. Когда она не направлена.

— Например, на город, — понял он.

— Ну, тут, скорее, все было наоборот, — подумав, произнес я, поглядывая на дыру в заборе и протоптанную через кустарник тропу. — Но в прошлом, когда Псы Господни еще не везде протянули свою длань, ведьмы натравливали пляшущие кости на неугодных.

— Прекрасно помню гравюры, где скелеты уводят епископа, девушку, короля и нищего за собой.

Между могилами снова появилось Пугало. Оно шло медленно, все так же сутулясь, и остановилось недалеко, прислушиваясь к нашему разговору. До моих ушей долетел отдаленный колокольный звон. Били полдень в центральном городском соборе. Клич его громкого, тяжеловесного колокола подхватили другие церкви, а затем, почти с минутным опозданием, загудели колокола в монастыре церковного ордена малиссок.

Пугало поежилось, ему было не слишком приятно ощущать этот звон, но, как я и думал, оно оказалось куда сильнее многих встреченных мною одушевленных. Впрочем, ничего удивительного, раз оно шастает по святой земле и не тает от этого.

Проповедник затянул «Oratio ad Sanctum Michael»,[7] взяв за основу популярную в моем княжестве пастушью песню, но изменил свой голос на пару октав, отчего тот зазвучал очень жалобно и дребезжаще. Он смог завладеть вниманием Пугала, которое не ожидало такого поворота событий и теперь таращилось на горе-певца из-под надвинутой на «лицо» шляпы.

Я с сомнением покачал головой:

— Гореть тебе в аду, приятель.

Проповедник даже не думал прерываться. Он любил петь и занимался этим, как только ему приспичивало прочитать молитву. На мой взгляд, по нему плакали все балаганы. Они потеряли потрясающего клоуна. Впрочем, боюсь, что долго Проповедник выступать бы не смог. За такие выкрутасы его б точно упекли в сумасшедший дом. Или сразу отправили к отцам-дознавателям.

Я внимательно изучил кладбище, обошел его по периметру, убедился, что все до одной могилы пусты. По сути дела, с места снялась и куда-то уперлась целая прорва мертвецов, никого не предупредив.

Одно я мог сказать точно, душами здесь и не пахло. А вот темной магией — сколько угодно. Это был аромат сырой дубовой коры и дегтя, едва ощутимый даже для меня, но, наверное, любой представитель инквизиции почувствовал бы его, не дойдя до ограды ста шагов.

Пугало зачем-то залезло в одну из могил, потопталось в ней, с шумом выбросило оттуда разваленные, гнилые доски и комья земли. Проповедник пожал плечами. Он не понимал, что происходит.

Я еще немного побродил по кладбищу, отмечая, что сторожка смотрителя выглядит столь же запущенной, как и весь погост. Затем нарисовал несколько фигур, орудуя мелом по уцелевшим поверхностям могильных плит, и смог выяснить, где использовали магию подъема.

Нигде.

Судя по фигурам, никакого ритуала здесь не проводили, и стихийный всплеск произошел по совершенно неясной для меня причине.

— Вид у тебя такой, словно ты обнаружил в карманах пропажу денег.

— Что-то в этом роде. При подобных всплесках totentanz не выходит за пределы погоста. Но, как видишь, мертвецы ушли. Такое бывает только во время ритуалов или если ограда не освящена.

— Она освящена.

— Знаю. Уже проверил. Что заставило уйти кости — смогут понять только слуги Церкви. Они большие специалисты в делах борьбы с колдовством и чертовщиной.

Подошло Пугало, поманило меня за собой с загадочным видом, скалясь своей застывшей, жутковатой улыбочкой.

— Не слишком разумно, Людвиг! — предупредил Проповедник. — Я бы сказал, даже опрометчиво. Разумеется, для тебя.

— Пугало право. Следует прогуляться по лесу.

— Не желаю видеть мертвых в таком ничтожном и несчастном виде. Не по-божески это, зреть детей Господа в столь жалком состоянии.

— Считаешь, что, когда придет Судный день и наступит Всеобщее воскрешение, они будут выглядеть лучше? — с иронией спросил я.

Вместо ответа он пропел, кстати говоря, достаточно мелодично:

— Lacrimosa dies ilia qua resurget ex favilla judicandus homo reus…[8]

— Ну, так оставайся здесь или иди на постоялый двор, — не выдержал я.

— Учти! Помрешь, останутся твои кости среди берез и осин! — кричал он мне уже в спину.

Я махнул ему рукой, и он, повысив голос, начал петь гимн с самого начала. Странное зрелище для тех, кто видит. Душа священника с окровавленным лицом бродит по разоренному кладбищу и вдохновенно поет о Дне Гнева. Хочешь не хочешь, а поверишь во Второе пришествие.


Лес жил своей жизнью. Шелестели старые березы, журчал чистый, начинающийся с ключа на заливном лугу ручей, полз мимо корневищ рогатый жук с лаковым панцирем, слышался отдаленный крик кукушки.

Вот уж кто — пророчица смерти. Плохая птица. Темная. Куда хуже тех же самых ворон, которых принято ругать и относить к слугам Дьявола. По мне, так кукушка может принести бед гораздо больше, чем целая стая черных птиц. Надо всего лишь задать неправильный вопрос, а потом расхлебывать последствия. Если, конечно, успеешь их расхлебать, прежде чем на тебя обрушатся глад, мор, саранча и какая-нибудь озверевшая душа в придачу.

Тропа от сотен прошедших ног никуда не делась.

Петля ла в подлеске, уводя меня в самую чащобу. Был яркий день, так что я не слишком опасался каких-нибудь неприятностей, лесных духов или иных существ, планируя выбраться отсюда еще задолго до заката.

Пугало тащилось следом за мной, шагах в двадцати, то появляясь из-за деревьев, то отставая. Странное оно все-таки. Пользы от него, скорее всего, ни на грош, но я был рад его компании и тому, что здесь не один.

Из-под ног выскочила серая крыса, вильнула голым розовым хвостом и скрылась в траве. Было видно, как пригибаются травинки там, где она бежит. Что же. Значит, не одни мертвые подались в леса. Крысы из Виона тоже решили немного побыть в единении с природой.

Лес стал гуще, пропали залитые солнечным светом полянки и просеки. Перестали встречаться вырубки. В большом количестве появились звериные тропы и следы. Местность постепенно менялась, начались осины, я стал спускаться в низину, как раз вдоль ручья. В некоторых местах она оказалась заболоченной, пришлось искать обходной путь.

Первое бело-желтое пятно я увидел совершенно случайно, когда повернул голову направо. Присмотрелся, прищурив глаза, и разглядел сидевший на пеньке скелет. Тот не двигался. Поправив пояс, чтобы кинжал был под рукой, я поспешил в эту сторону и был вознагражден нелепой картиной.

Лес был запружен мертвыми. Старые кости, непонятно как соединяющиеся друг с другом, находись везде, куда ни кинь взгляд. Некоторые лежали, словно спали, — часть из них оказалась присыпана серыми, прошлогодними листьями. Другие стояли, третьи сидели, а четвертые даже висели, зацепившись руками или ногами за нижние ветви деревьев, словно постиранное, а теперь сушащееся белье. Где-то поодиночке, а где-то и группами, мертвые захватили этот участок леса, не желая спокойно лежать в могилах.

Никто из них не шевелился, хотя мой дар позволял чувствовать, что они не совсем мертвы. Я шел, поглядывая по сторонам, скорее с любопытством, чем с опаской или отвращением. Некоторые скелеты оказались большими оригиналами и застыли в величественных позах, или совершенно смешных, или гротескных.

Вот мыслитель сидит на камне, подперев костяным кулаком желтую скулу. Здесь — юноша фехтует невидимым клинком, застыв в Bedrohe mit Zornort.[9] А эта парочка самозабвенно целуется, слившись в костлявых объятиях и соприкоснувшись друг с другом оскаленными улыбками. Там, дальше, поэт декламирует свои вирши на радость десятку восхищенных слушателей. А возле кособокой осины беседуют о чем-то два почтенных мужа. И рядом с ними, упав крестом, замаливает грехи какой-то монах. Чуть дальше — пахарь с невидимым плугом, сразу за ним, рядом с покрытыми мхом камнями, женщина баюкает несуществующего младенца.

Их было чертовски много, этих мертвецов.

Когда я проходил мимо, несколько черепов повернулись в мою сторону, и теперь я шагал, провожаемый взглядами пустых глазниц. Пожелтевший скелет, где-то потерявший левую руку и большую часть ребер, увязался следом за мной, привлек внимание еще двоих, судя по позам, резавшихся в кости, но эта троица довольно быстро отстала, отвлекшись на порхающую между деревьями бабочку-капустницу.

Некоторые из «лесных гостей» были обряжены в остатки погребальных саванов, но большинство скелетов оказались просто голыми. На них не было видно даже малейших признаков плоти.

Достаточно далеко от того места, где я находился, между деревьями я заметил женщину. Она была невысокой, крепко сбитой, в сером жилете и длинной юбке. У нее были грязные, немытые, растрепанные седые волосы, крепкие руки с облупленными ногтями и творожисто-белое, рыхлое лицо, на котором не оказалось ни глаз, ни носа, лишь обрюзгший рот — на гладкой, словно коленка, коже.

Я цокнул языком. Убавляющая мясо. Экая неприятность. Вот уж кого не думал здесь встретить. В любом другом случае я не оставил бы ее у себя за спиной и исполнил бы свою работу, но сейчас, уничтожая душу, я рискую взбаламутить это тихое царство. Неизвестно, сколько придется успокаивать пляски и хватит ли у меня на это сил.

Поэтому я прошел мимо, дав себе слово вернуться и прикончить мечущуюся душу прежде, чем она кого-нибудь убьет. Но, к большому удивлению, впереди, прямо на своем пути, я увидел еще двух убавляющих мясо. Они играли в чехарду, с каким-то остервенением прыгая через спины целой вереницы скелетов. Пугало ими нисколько не заинтересовалось, прошло мимо, направляясь в самую густую часть чащобы. Туда, где мертвых было особенно много.

Заметив меня, души перестали развлекаться, переглянулись и сделали шаг в мою сторону. Я без суеты достал кинжал. Увидев черное лезвие, они остановились, еще раз посмотрели друг на друга. Было понятно, что между ними происходит какой-то разговор.

Наконец, они отошли в сторону, уступая мне дорогу, и вновь занялись своими странными играми. Я чувствовал их голод и желание убить меня, но также — их страх. Убавляющие не слишком разумны, в том смысле, что некоторые другие злые сущности предпочитают убраться как можно дальше, если я оказываюсь рядом. У этих же тварей чувство самосохранения почти отсутствует.

Я помянул Дьявола, когда увидел сидящую в траве четвертую убавляющую. Эта полировала снятый с ближайшего скелета череп, нежно протирая его краем подола своей изодранной юбки. Четыре души вместе, когда их и по одной-то редко встретишь. Что могло заставить подобных созданий собраться?

Я резко обернулся и увидел, что к тем, что играли в чехарду, присоединилась первая, и теперь все трое смотрят на меня. Впервые я почувствовал себя несколько неуютно.

— «Уходи, пока цел», — прозвучал у меня в голове голос Проповедника.

Разумеется, никакого Проповедника и близко не было, он остался далеко на кладбище, а все это — лишь мое разыгравшееся воображение, но я решил принять превентивные меры. Достал из кармана мелочь, не глядя, бросил ее себе за плечо, скороговоркой пробормотав нужные слова. Теперь, если они пойдут за мной, монеты их остановят.

Полировавшая череп оторвалась от своего занятия, ее безликое лицо оказалось покрыто отвратительными язвами. Меня так и подмывало прикончить убавляющих, но и эта агрессии не проявила, поэтому я, повернувшись к ним лицом, отступал спиной, пока все четверо не скрылись из виду.

Черт знает что происходит! Столько тварей раньше я видел только на полях сражений. Им здесь нечего делать. Ни плоти на мертвых, ни беззащитных живых. Впрочем, вполне возможно, что они обитали на старом кладбище, и пляска смогла закружить и их, притащив в лес.

Кажется, я пришел в самый центр сборища мертвых, потому что количество черепов на поляне превышало все возможные пределы. Словно грибы после дождя. Затхлый запах костей заглушал другие ароматы. Пугало, не шевелясь, торчало у кромки леса, отвернувшись от меня и склонив голову набок, словно к чему-то прислушивалось.

Понимая, что ходить мимо костяков можно довольно долго, я спросил у первого же скелета:

— Я ищу вашего короля. Где он?

Тот щелкнул челюстью, даже не повернувшись в мою сторону. Зато его сосед поднял руку, указав мне нужное направление.

Король totentanz при жизни, наверное, был рыцарем. Во всяком случае, в руке он держал ржавый фламберг, а на голове его торчал помятый хундсгугель с поднятым забралом. Да и осанка у его величества была прямой, словно в позвоночный столб вбили кол.

— И что вам в земле не лежится, как всем приличным мертвецам? — спросил я у него. — Город перепугали, кладбище стоит пустое. Нехорошо.

— Не стражу нас учить, что делать и как спасать себя, — прозвучал у меня в голове шелестящий шепот короля. — Мы не вернемся, пока это не кончится.

— Не кончится что? — не понял я.

— Не кончится то, зачем они это делают.

Добиться вразумительных ответов у меня не получилось. Точнее, король не собирался их давать. Я поборол раздражение, подбирая в голове подходящие слова. С подобным явлением я мог только разговаривать, как какой-нибудь обычный человек. Оно не обязано мне подчиняться или отвечать на вопросы. Я не Пес Господень, чтобы кости при моем приближении прыгали как шелковые и выполняли любой приказ, в том числе и «марш обратно в могилу».

Но спросить я ничего не успел, потому как из-за деревьев появились четверо убавляющих плоть. Еще три, те самые, которых я видел раньше, вышли с другого конца леса. Одна отсутствовала, моя мелочь ее все-таки задела.

— Беги, — равнодушно сказал король мертвецов.

Я, оскалившись, ничуть не хуже, чем он, крутанул кинжал меж пальцев.

Семеро! Развелось рядом с Вионом гадин! От них уже не скроешься. Догонят, выпьют жизнь, и поминай как звали.

Одним движением руки в воздухе я расчертил на земле широкого «осьминога». Король, кажется, усмехнулся, но говорить ничего не стал. Пугало как назло куда-то делось, впрочем, помочь бы оно мне не смогло при всем своем желании. Очень немногие одушевленные умеют причинять вред душам. Да еще таким сильным и злобным.

Они уже неслись на меня, выставив руки со скрюченными, грязными пальцами. Я хлестанул по воздуху кинжалом, начертил спираль, и передо мной появился длинный золотой шнур. Схватив его, я что есть сил дернул на себя, и пространство с одного бока собралось складками, выпятилось пузырем, искажая вид всего, попадающего в него. Я тянул и тянул, напрягая мышцы, а затем, когда троица почти добежала до останавливающей фигуры, отпустил шнур.

Пространство распрямилось с потрясающей скоростью, разгладилось и тут же громко хлопнуло. Оно стало тетивой, а злобные души арбалетными болтами. Им хорошенько врезало, и они полетели в обратном от меня направлении.

Что с ними стало дальше, я не смотрел, потому что четверка с другой стороны уже достигла нарисованного «осьминога».

Как только первая из них пересекла границу, так сразу начала «дымиться». Фигура пила из души ее силу, то, что сдерживает убавляющую в нашем мире. Но слишком медленно. Чтобы исчезнуть, призрачной женщине требуется находиться на этом месте больше двух минут, а у меня нет столько времени.

Я с разбегу ударил ее плечом, а затем локтем, и взятый обратным хватом кинжал вошел в ее тело. Она взвыла и перетекла в клинок.

Мгновенная дрожь в руках, легкий приступ тошноты, звон в ушах. Некогда обращать внимание на такие мелочи.

Три ее товарки уже были в круге. Резко подняв руку, я направил на них открытую ладонь, и ближайшая ко мне убавляющая тут же упала на землю, дергаясь и пытаясь встать. Из-под нее вверх уходил пар, словно она была рыбиной, попавшей на раскаленную сковороду.

Вторая бросилась мне в ноги, и я ударил ее в лицо сапогом, одновременно воткнув кинжал в шею третьей.

«Остались пятеро!» — промелькнуло у меня в голове.

На плечи рухнула тяжесть, я почувствовал, как ломит виски, как двоится зрение, скороговоркой произнес фразу, взмахнул руками, плеснув невидимым для человеческого глаза пламенем на тех, кого отправил с помощью золотого шнура прочь и кто слишком быстро успел вернуться. Кинжалом резанул повисшую у меня на плечах, что есть сил крутанулся, освобождаясь от хвата, перекатился по земле и вбил свое оружие в сердце той, что была пригвождена к земле.

Сверху на меня упала еще одна тварь, обхватила руками шею, пытаясь задушить. Я взревел, видя, как к ней спешит подмога. Ситуация складывалась — хуже не придумаешь. Я терял силы, словно пробитый пулей бурдюк с водой, а их все еще было много. Чертовски много.

На пределе своих возможностей, встав на ноги, я тут же рухнул на спину, придавливая душу к земле, заставляя ее всем телом ощутить начертанную фигуру. Помутневшее зрение отметило прыгнувшую тень. Машинально я выставил кинжал, позволив ей напороться на него, ощущая, как клинок трясется от переполнившей его силы. Кто-то вцепился мне в ноги и я, теряя сознание, активировал фигуру, созданную мной еще накануне вечером.

Земля просела от удара, взвыло, в воздухе закружились знаки, каждый из которых падал на души, впивался в их плоть, ослаблял. Ту, что сидела на моей груди, снесло. Я почувствовал, как захват на шее ослаб, саданул назад локтем, поднялся и, развернувшись, опустил кинжал на гадину.

Это потребовало от меня, порядком выпитого душами, просто нереальных сил. Так что я почти сразу упал опять, уже зная, что уцелевшая меня точно прикончит. Надвинулась чернильная тьма, с воем, криком, диким хохотом и громом барабанов. А затем мрак рассеялся, пришли серые сумерки, и я, все еще удерживая кинжал влажной ладонью, попытался разглядеть, что происходит.

Быстро начало светлеть, колдовство, упавшее на лес, стремительно рассеивалось.

И я увидел девушку.

Ее одежда была ослепительно-белой. Белый берет, короткий мужской камзол, рубашка с кружевным воротником и рукавами, штаны для верховой езды и даже сапожки. Тем более впечатляюще смотрелись красные вкрапления, словно кровь, пролившаяся на нетронутый снег. Алое фазанье перо в берете, алая рубиновая брошка на горле, алая строчка по воротнику, рукавам камзола и сапогам.

Она шла по дымящейся земле, держа в руках, затянутых в белые перчатки, черный кинжал с сапфировым набалдашником. Остановившись рядом с последней, почти развоплотившейся душой, девушка подняла на меня светло-карие глаза и спросила:

— Не возражаешь?

Я покачал головой и вытер кровь, текущую из невесть каким образом разбитой губы. Кинжал спасительницы добил последнюю из убавляющих.

— Привет, Синеглазый, — сказала девушка.

— Здравствуй, Гера, — поприветствовал я ее. — Вот уж кого не ожидал встретить, так это тебя.

— Признаться, и я не думала, что мы столкнемся. Извини, надо успокоить их. — Она убрала кинжал в ножны.

Скелеты, которых встряхнула магия и схватка, бушевали, щелкали челюстями, стучали костями, собирались в круг для танца. Король, положив фламберг на плечо и опустив забрало шлема, готовился отдать приказ начинать пляску. Не знаю, что делала Гертруда, но получалось у нее хорошо. Уже через минуту костяки вновь начали расползаться по лесу, застывать в самых нелепых позах, впадать в спячку.

Эта девушка не только страж душ, но и колдунья. Ведьма, если хотите. В классическом смысле этого слова. То есть при нужде может и метлу оседлать, и проклятие наслать.

Король вернулся на свое место, демонстративно отвернувшись от меня, и забрало поднимать не спешил. Бой на поляне и мои фигуры основательно повредили множество скелетов. Часть костей рассыпалась без всякой надежды быть собранными вновь.

Я уже поднялся, хотя меня все еще мутило и в ногах была гадкая слабость. Гера, ни слова не говоря, протянула мне маленькую фляжку.

— Только не алкоголь.

— Это молоко, Людвиг. Пей. Сразу же стало легче.

— Подумать только, Синеглазый совершил еще одно чудо — расправился за один раз с толпой убавляющих плоть? Сколько их было всего? Шестеро?

— Семь. Если считать и ту, что ты прикончила.

В ее глазах что-то сверкнуло, но я не был готов поручиться, что угадал эмоцию.

— Такие подвиги только магистрам совершать.

— Ну, я не магистр, — проворчал я. — И без тебя я бы не выжил. Ты здесь какими судьбами?

— Если честно, то совершенно случайно. Ехала в столицу, но почувствовала этих, — последовал кивок в сторону скелетов. — Решила посмотреть, что такое. А нашла тебя. Насмешка судьбы.

— Да уж… — Вот и все, что я мог сказать.

— Идти можешь? — спросила она.

— Конечно. Ты пешком?

— Оставила лошадь на дороге. Я их усыпила ненадолго. Потом начнут буянить. Не отставай.

Она пошла вперед, а я поплелся за ней, любуясь ее гибкой фигурой. За то время, что мы не виделись, Гера отрастила короткую косу, вплела в белые волосы алую ленту. Во всем остальном она ничуть не изменилась с момента нашей последней встречи. Точнее расставания. И надо сказать, расстались мы не в самых лучших отношениях. На самом деле я чудесным образом избежал превращения в жалкую гусеницу. До сих пор не знаю, что остановило вспыльчивую колдунью.

С того времени я не видел Гертруду, хотя пытался отыскать ее, но каждый раз мы оказывались в разных странах, занятые собственными делами. И вот теперь встретились.

Она обернулась и с подозрением поинтересовалась:

— Чему ты улыбаешься?

— Рад тебя видеть.

Она фыркнула, но комментировать это не стала. Сказала лишь:

— Поначалу я тебя даже не узнала. Раньше ты бороду не носил. Похож на пса. Смешного. И лохматого.

Я машинально потрогал недельную «щетину». Росла она совершенно бесконтрольно, да еще отчего-то разных цветов. От светло-песочного до темно-русого, цвета моих волос. Действительно, словно пятнистая дворняга.

— Вернусь в Вион, побреюсь.

— Не надо. Мне нравится. Ты забавный. Я озадаченно промолчал.

— Признала только по кольцу. Польщена, что ты все еще его носишь.

Кольцо сделала мне она. Я носил его на безымянном пальце левой руки — три плоских полоски из белого, красного и желтого золота, завитые несложной спиралью. На каждой полоске выбиты руны крапивы, руты и толокнянки. Ведьма говорила, что когда-нибудь это кольцо спасет мне жизнь. Я и верил и не верил. Вот уже второй год оно у меня на пальце, но пока еще ни разу не помогло. Впрочем, и не помешало тоже.

— Мне нравится.

Она резко остановилась, потянулась к кинжалу, но я поспешно сказал:

— Не тронь его. Это мой.

Пугало появилось из-за мшистых камней, подозрительно посмотрело на Геру и уже не спускало с нее глаз.

— А где Проповедник? — Она тоже наблюдала за одушевленным, и ее глаза нехорошо щурились.

Было видно, что сдерживает Геру от действий только моя просьба.

— Решил меня не сопровождать.

— Как всегда струсил. Ты хотя бы знаешь, что это такое?

— Он одушевленный. И хватит о нем. Гертруда сокрушенно вздохнула:

— Иногда я поражаюсь твоему безрассудству, Синеглазый. Ну, смотри. Как знаешь. Но я бы не очень-то доверяла этому.

— У нас с ним негласное соглашение.

— Любишь ты окружать себя странными душами, — сказала она, видя, как Пугало присоединилось к нам. — Кстати говоря, что ты здесь делаешь? Ведь не за убавляющими же плоть ты пошел в одиночку?

Я пересказал ей случившиеся события, и рассказ длился как раз до той поры, пока мы не оказались на дороге. Ее лошадь, каурая красавица, стояла не привязанная совсем недалеко от кладбища.

— Меня ждут дела в столице, но твоя история заинтересовала, Людвиг. Если позволишь, я остановлюсь на ночь в Вионе. Хочу сама посмотреть, что к чему.


— Святые угодники! — подскочил Проповедник, когда я вошел в комнату. — Во что ты, черт тебя побери, ввязался?! Иисусе Христе! А она тут откуда?!

— Привет, Проповедник, — сказала Гера, равнодушно скользнув по нему глазами. — Все еще торчишь здесь, вместо того чтобы вкушать благодать в раю?

— Не тебе говорить со мной о рае, ведьма! — возмутился тот.

— Между прочим, официально зарегистрированная ведьма. — Она села на стул, сняла перчатки, бросила их на стол. — Грамота с печатью Псов Господних прилагается.

Проповедник терпеть ее не может. Гертруда уроженка карманного герцогства Барбург, где взгляды на колдовство куда более терпимые, чем в других странах. Проповедник родом из Лезерберга, самого консервативного княжества в этом регионе. Он не может понять, почему Церковь не оттащила колдунью на костер, а стражи приняли ее к себе.

По мне, так все просто. Двоюродный дядя Геры — кардинал Барбуга. У Церкви, вопреки мнению обывателей, свой взгляд на людей, владеющих запретными чарами. Если такие люди признают власть папы, распятие, причастие и Святую Троицу, то есть шанс, что их существование одобрят. Хотя бы потому, что ведьмы на службе у Церкви гораздо лучше знают собственную магию, а значит, могут помочь справиться с теми, кто несет в мир зло и анархию. Разумеется, инквизиция накладывает на лояльных темных некоторые ограничения и обеты, да и следит за их поступками с большой тщательностью, во всяком случае, первое время.

Именно по этой причине ее взяли к нам. Гера обладает не только даром, но и магией, которая недоступна никому из нас.

— Хватит стенать, Проповедник, — сказал я, доставая бутылку вина.

Пугало село во главе стола и начало точить серп. Хотя, по мне, это являлось бесполезным занятием. Им и так уже можно было бриться.

— Касательно твоего рассказа, на мой взгляд, так нет ничего загадочного. — Гера ловко швырнула свой берет на мою кровать. — Во всяком случае, в поведении крыс и пляске мертвых.

— С интересом выслушаю.

Проповедник хмыкнул с явным пренебрежением, но на него никто не обратил внимания.

— Крыс принято считать слугами тьмы. Многие называют их тотемными зверьми мелких бесов.

— Ну, с учетом того, что они разносят чуму и губят зерно, в этом нет ничего удивительного.

— Обычное заблуждение, Людвиг, — сказала Гертруда. — Крысы пользуются бедствиями, но тьму, настоящую тьму, не переносят. Поэтому стараются держаться от нее как можно дальше.

— Считаешь, что в Вионе тьма?

— Или скоро будет. Нечто готовится, я это чувствую, но что именно — сказать тебе не могу. Послезавтра я буду в столице и сразу же пойду к Псам, сообщу им, что дело серьезное.

— Думаю, им уже доложили, — резонно заметил я. — Ты все еще оказываешь услуги клирикам?

— А разве у приличной колдуньи есть другой выбор? — усмехнулась она. — Скрываться от инквизиторов весь остаток жизни не по мне. Что касается пляски смерти, то ты ошибаешься — с кладбища их подняли.

— Но никакого ритуала там не проводили! Я уверен!

— Верно. На погосте никто ничего не делал. Смею предположить, что колдун не хотел, чтобы его волшебство обнаружили так быстро. К тому же всегда есть шанс, что делом займется кто-нибудь не слишком опытный в делах темной магии, даже если это люди инквизиции. Уже бывали случаи, когда то или иное явление списывали на стихийное проявление дьявольских козней. Но поверь мне, Синеглазый, это дело рук колдуна. Или ведьмы. Будь у меня время, я бы осталась с тобой и поискала то место, где он проводил ритуал. Следы, как их ни прячь, остаются. Главное знать, что искать.

— Я не знаю, — хмуро пробурчал я.

— А тебе это и не нужно. — Она примиряюще улыбнулась. — Ты ценишься совсем за другую работу. Оставь это дело на инквизицию. Они умеют справляться с подобным.

— Псы Господни, как видишь, не здесь. Я обещал помочь.

— Твои обещания сведут тебя в могилу, — подал голос Проповедник.

— На этот раз соглашусь с ним, — кивнула Гертруда. — Но, зная тебя, понимаю, что ты не отступишься. Ты думал, почему ушли души?

— Причин может быть тысяча. — Я пожал плечами.

— Разберись с этой причиной, и поймешь, что случилось. Удивляюсь тебе — полез к скелетам, вместо того чтобы найти того мальчишку. Он может многое знать.

— Я планировал этим заняться после обеда.

— Уже ужин. И через час начнутся сумерки. Не думаю, что разумно лезть наверх в темноте.

В ее словах был серьезный резон, так что мне пришлось согласиться и отложить поиски.


Гертруда уехала перед рассветом, даже меня не разбудив. Я просто почувствовал, что постель рядом со мной пуста, но не стал просыпаться, пока небо не посветлело. На столе лежала записка, написанная знакомым мне аккуратным почерком.

Всего лишь два слова: «Будь осторожен».

— Она что-нибудь сказала? — спросил я у Проповедника.

Тот сидел в глубокой тени, там, куда не попадал свет еще бледного утреннего солнца, и я видел лишь силуэт.

— Сказала, что оторвет мне голову, если я тебя оставлю как в прошлый раз, — недовольно ответил он.

Пугало выглядело задумчивым и смотрело в окно.

— Нам всю ночь пришлось проторчать в общем зале, пока вы тут развлекались, умники.

— Ах, прости, — сказал я, не чувствуя никакого раскаяния.

Я думал о Гере. Она была похожа на кровавый буран, что иногда несется по пустым дорогам. Прилетела и исчезла, оставив после себя одни лишь воспоминания. Наша личная жизнь с ней — настоящая катастрофа, в которой мы оба мало что понимаем.

Хозяйка внизу была наряжена в выходное платье. На улице тоже почти все люди оказались в новой, чистой одежде. Я удивленно пересчитал дни, но не смог вспомнить ни одного праздника, который могли бы отмечать в городе. Взяв проходящего мимо шорника за плечо, я спросил:

— Какой сегодня день, приятель?

— Что? — не понял он.

— Сегодня праздник? Почему улицы чистые, а одежда на всех новая?

— С луны ты, что ли, свалился? Епископ Урбан приезжает в Вион.

— Сегодня?

— Ну! Прослышал в пути, что на нас беды темные падают, мертвецы из земли встают, и свернул с дороги к Папе, чтобы быть с нами. Службу будет проводить в соборе Святого Николая. Может, хоть одним глазком увижу.

Озадаченный, я пошел дальше по улице, то и дело поглядывая на крыши.

Я много слышал про епископа Урбана. Он — достаточно серьезная фигура среди святош. Собственно говоря, старикан является наместником Папы в Фирвальдене, и его власть ничуть не меньше, чем у князя. Урбана называют святым человеком и истинным защитником Церкви. Праведные поступки и никаких грехов. В последнее время жена князя сильно к нему прислушивается, и оттого его светлость, чтобы порадовать супругу, перестал уж слишком грешить. Да к тому же выпустил несколько законов, кои были удивительно неудобны для некоторых господ. Например, для Ордена Праведности, который в последнее время начал раздражать клириков в этом княжестве. И говорили, что Урбан прижмет их к стенке, вообще выпроводив из страны.

Впрочем, и благородным от святоши тоже попало. Он не одобрял пьянства, лжи, взяток и прелюбодейства. Точно так же, как и игнорирование исповеди. А то, чего не одобрял епископ, в последнее время не одобрял и князь.

— Но если князь всегда остается князем, и его власть считается бесспорной, то епископ — пришлый чужак, назначенный Папой, — прочитал мои мысли Проповедник.

На этот раз я не стал ему пенять, что он лезет в мою голову:

— Да. Такие приходят и уходят. И когда уйдут, все обычно возвращается на круги своя.

— Но Урбан уходить не спешит, — усмехнулся Проповедник. — Я слышал, ему предлагали внеочередное право получить белую лошадь с красным покрывалом и золотыми поводьями,[10] но он отказался уезжать из Фирвальдена.

— На него покушались уже восемь раз. Дважды никого не нашли, хотя Псы Господни носом рыли землю. Один раз убийцу разорвала толпа верующих. Ну а остальных ждал костер.

— Это говорит лишь о том, что у епископа хорошая охрана.

— Не думаю, что его молитва поможет Виону. Хотя люди немного успокоятся.

— Да они особо не нервничают, — хмыкнул мой спутник. — Всегда знал, что в Фирвальдене живут какие-то тугодумы.

— Запах страха витает повсюду, хотя граждане и выглядят спокойными. Если пляска повторится или случится что-то еще, город взорвется. Так что епископ приехал вовремя. К тому же с ним будут Псы Господни. Не едиными молитвами сильна Церковь.

Усмешка Проповедника показалась мне не слишком веселой:

— Ты собираешься посетить мероприятие?

— Нет. Мне следует найти мальчишку. Следующие три часа я ходил, задрав голову к крышам, и поэтому у меня чертовски затекла шея. Кроме того, один раз я едва не попал под почтовую карету, что нисколько не улучшило моего настроения. Проповедник начал ныть, как ему это все уже надоело и пора бросить заниматься чепухой, но я был достаточно упрям, чтобы не сдаваться.

Душу я увидел случайно, решив свернуть в узкий переулок, чтобы избежать толчеи на одной из центральных улиц Виона. Паренек сидел на высоком коньке, выступающем над крышей, и беспечно болтал ногами. Я помахал ему рукой, он помахал в ответ.

— Могу я к тебе подняться? — крикнул я, чем сильно перепугал прохожего.

Он счел меня ненормальным, который разговаривает с самим Господом, раз орет, обращаясь к безоблачному небу. Мальчишка кивнул, Проповедник застонал и сказал:

— Мне, конечно, жутко любопытно, но я не полезу.

— Не возражаю, — сказал я. — Ты только перепугаешь ребенка своим видом.

— Он и сам выглядит не очень. Свалился с крыши, вот теперь там и будет лазать до Второго пришествия Господа.

Я отмахнулся, пытаясь понять, как можно забраться наверх. Не обращая внимания на гавкающего на заднем дворе пса, нашел приставную лестницу, ведущую на сарай, а с него — на кровлю. Хозяин, коловший дрова вместе с сыном, завидев бесцеремонного незнакомца, поудобнее перехватил топор, но я, не вдаваясь в подробности, показал ему сапфир на кинжале.

Он побледнел, явно считая, что рядом с его жилищем поселилась злобная душа, кивнул и, сцапав сына за воротник, втащил того в дом, захлопнув за собой дверь.

На крыше произошли некоторые изменения. Рядом с мальчишкой сидело Пугало и кидалось набранными камушками в ругающегося внизу Проповедника.

— Не учи ребенка дурному, — попросил я того.

— Это я учу?! Господи Иисусе! Ты посмотри, чему его учит этот страшила! — завопил Проповедник, потрясая кулаками.

— Привет, — сказал я ребенку. — Не обращай на него внимания. Он не так плох, как кажется.

Вблизи мальчик выглядел еще более бледным и худеньким. Вокруг голубых глаз залегли синие круги, рубашка с одного бока намокла от крови, и было видно, как под ней выпирает сломанное ребро. Мне стало ужасно жаль его. Порой я начинаю сокрушаться, что могу лишь забирать неприкаянные души, но не могу возвратить им полноценную жизнь. Не уверен, что даже Бог на такое способен.

— Я знаю, кто вы, — произнес он. — Светлый страж.

— Кто? — опешил я.

— Светлый страж, — решительно повторил он. — Мне про вас рассказывали. Те. Другие. Которые сейчас ушли. Вы убиваете лишь злых из нас. Остальным не стоит бояться вашего кинжала. Если только они не попросят вас об этом сами.

Пугало одарило меня заинтересованным взглядом, а я пытался прийти в себя. Не знал, что я настолько прославлен среди душ.

— Хочешь попросить? — осторожно спросил я у него. Он поежился, словно от сквозняка, потом сказал:

— Я заблудился. Говорят, там хорошо. Лучше, чем здесь. И не так больно по ночам.

Я никогда не слышал, чтобы им было больно. Это что-то новенькое.

— Я не знаю, как там, приятель.

Он вздохнул и перестал об этом говорить.

— Мне нужна помощь, — сказал я. — Расскажешь, куда ушли другие?

— Их прогнали. Меня тоже хотели прогнать, но я быстро бегаю. — Его синие губы улыбнулись.

— Как прогнали? — не понял я.

Он нарисовал в воздухе нечто похожее на морского конька. Фигуру. Общее изгнание из места. Я знал, что это такое.

— Большой был рисунок? — быстро спросил я.

— Ага.

— Ты видел, кто его рисовал?

— Человек в красных туфлях.

Одного такого я знал. Выходит, у господина Александра есть таланты и опыт настоящего стража.

— Потом ты его встречал?

— Ага. Встречал. — Мальчишка болтал ногами, поглядывая по сторонам, и было видно, что разговор ему не слишком интересен. — Позавчера. Он рисовал другие знаки.

— Какие?

— На месяц похож. Узкий. Вот такой. — Движением тонкого пальца он попытался воспроизвести изображение. — Только здесь словно вырез. А тут вот такая вот штука.

Внутренне я похолодел. Фигурой эта «штука» не была. Я видел ее в университетских книгах во время обучения своему ремеслу. И однажды мы обсуждали ее с Герой. Все гораздо серьезнее, чем можно было предположить.

Пугало, увидев контур рисунка, едва не сверзилось вниз, на Проповедника, околачивающегося на улице.

— Где он ее рисовал? — стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, спросил я.

— Вон там. — Мальчишка показал пальцем на восток. — Прямо на крыше. Он меня не заметил.

— Спасибо, — поблагодарил я его.

Крыша была очень приметная. Да и само здание тоже. Собор Святого Николая.


Судя по часам на Цветочной площади, было без четверти двенадцать. Всего пятнадцать минут оставалось жить епископу Урбану, а так же всем, кто слушает его в соборе. Я не был уверен, что успею хоть что-то сделать, но попытаться стоило.

Мне пришлось мчаться сквозь толпу, запрудившую улицы, распихивая всех локтями. В спину неслись ругательства и проклятия. Поняв, что этой дорогой я успею только для того, чтобы увидеть, как из церкви выносят погибших, я бросился в узкое переплетение улиц, переулков и задворков старого города. Я худо-бедно помнил путь и знал, что, если свернуть на приметном перекрестке, возле угловатого дома, в котором скрывалась аптека, можно выскочить к стене северного нефа огромного собора.

Шум центральных улиц на какое-то время стих, я слышал лишь свое тяжелое дыхание. Проповедник и Пугало давно отстали. Людей становилось все меньше и меньше, зато, свернув за аптекой с запыленной витриной и подняв голову вверх, я увидел звонницу на фоне неба, зажатого с двух сторон высокими стенами домов, жмущихся друг к другу в узком переулке.

Бегущих следом за мной я услышал, только когда остановился, чтобы перевести дух. Двое господ в шапках зажиточных горожан без всяких экивоков обнажили стилеты и бросились на меня. Это была очень досадная задержка.

Я поднырнул под руку со стилетом, разворачиваясь, полоснул нападавшего кинжалом по ребрам, разрывая его подбитую ватой щегольскую куртку. Второй господин ткнул меня обратным хватом, я ответил ложным ударом с финтом, и он, закрывая шею и надключичную ямку, открыл подмышку, чем я и воспользовался.

Раненый тонко взвизгнул, отскочил к стене и сполз по ней, зажимая рукой хлещущую кровь. Его товарищ, несмотря на глубокий порез на правом боку, атаковал меня снова. Я блокировал его локоть предплечьем и, используя вражескую руку, как рычаг, отправил противника в полет к стене, затем припечатав лицом к ней же. Кинжал мелькнул у него под коленом, и больше я мог не думать о том, что эта парочка станет для меня помехой.

Вот только появилась другая препона. Господин Александр, на этот раз одетый просто и неброско, закрывал мне дорогу к церкви. С ним были еще четверо. У всех в руках арбалеты. Я, сам того не желая, быстро оглянулся назад, но переулок был слишком длинный, чтобы они в меня не попали.

Магистр Ордена, заметив мое движение, дружелюбно улыбнулся:

— Вы ведь не думали, что мы не будем за вами следить, господин Нормайенн? Право, мне кажется, я зря говорил вам о ростовщике, который копит, но не может потратить. Memento mori.[11]

— Очень ловкой была идея поднять кладбище, — сказал я. — Епископ не мог мимо такого проехать и оказался в ловушке, которую вы для него устроили. И души вы прогнали тоже ловко. На тот случай, если какой-нибудь страж что-нибудь от них узнает.

— Ну у нас получилось не со всеми. Но это уже неважно. — Он дал знак арбалетчикам выйти вперед. — Последнее слово.

— Вселить тварь в колокол тоже было прекрасной идеей, но Церковь вам этого не простит.

— Нам? — делано удивился он. — А при чем здесь мы? Это все колдуны и ведьмы. А быть может, благородные, не слишком довольные епископом? Пусть Церковь и князь спрашивают с них. Хотя… Вы знаете, Людвиг, я начинаю думать, что здесь замешаны стражи душ. Одного как раз подстрелят сегодня.

В этот момент на них сверху упало Пугало. Эффект был почище появления Дьявола во плоти в благочестивом монастыре непорочных малиссок. Правда, отсутствовали гром, молнии, адское пламя и вонь серы. Но все равно впечатляюще.

Страшный серп рассек господину Александру, единственному из тех, кто мог его видеть, левую ногу от бедра до стопы. Я прыгнул в сторону и перекатился по грязной мостовой, и два болта с шелестом пролетели мимо. Больше не стреляли, потому что старина Пугало устроил кровавую жатву. Ничего не понимающие люди падали на алую от крови мостовую с рассеченными шеями и распоротыми животами.

Александр, приподнявшись на локте, ударил в одушевленного серым облаком, тот пошатнулся, несколько соломинок в его шляпе закрутились, словно от сильной жары. Потом Пугало подошло к раненому и одним широким движением острого серпа отрубило тому голову. А затем с удовольствием улеглось в кровь.

Я ему не мешал, потому что уже несся по переулку. Выскочил к церкви, бросился вдоль ее стены к центральной площади. Впереди было настоящее столпотворение. Стражники и люди в приметных рясах Псов Господних.

— Остановите молитву! — заорал я. — Остановите молитву!

Не заметить и не услышать меня было довольно сложно. Двое крепких парней с бритыми затылками, по недоразумению обряженных в рясы, обернулись. Один попытался схватить меня своей похожей на лопату лапищей за шиворот, но я увернулся от него, врезался в корпус другого, да так, что тот охнул и отступил на шаг. Но свой успех я развить не успел. В моей голове зазвучала церковная музыка, ноги стали ватными, и я рухнул на колени, словно собирался прочесть молитву.

Мне тут же скрутил руки один из монахов, я открыл рот, но пудовый кулак второго врезался мне в живот. Совершенно ненужная мера. Я и так лишился возможности говорить. Язык просто прилип к моему небу. Быстро подошел человек в темно-коричневой рясе старшего инквизитора, тот самый, что ударил по мне своей благочестивой магией, процедил сквозь зубы:

— Утащите смутьяна подальше.

— Эй, глядите-ка! — сказал тот, что двинул меня, прекратив свой оперативный обыск.

Он протянул мой кинжал старшему инквизитору:

— Кажись, страж.

Колокол пробил двенадцать, и я застонал от отчаянья. Инквизитор, совсем еще молодой парень, наклонился ко мне и сказал быстро, четко, не спуская с меня взгляда:

— Говори, страж. Но если закричишь…

— Остановите молитву. На крыше собора символ Ведьминого яра, а в колоколе — темная тварь.

Надо отдать должное этому священнику. Он не сомневался, не медлил, не расспрашивал подробности. Бросился к центральным воротам, где все было запружено народом, но я уже понимал, что поздно. Он не успеет. Один из монахов побежал вместе с ним, другой остался со мной, все еще стальной хваткой держа меня под локоть, на хитром болевом.

— Пусти! — сказал я, видя, как из-за угла появляется окровавленное и очень довольное собой Пугало. — Это надо остановить прежде, чем сюда налетят души со всего княжества.

Он заворчал, но, слыша, как дружно, в один голос, ахнула толпа у входа в собор, понял, что там все же что-то происходит, и отпустил меня. Я бы мог ему сказать, что ворота собора, скорее всего, стремительно зарастают кирпичом, но он уже и сам видел, как это происходит с витражными окнами и маленькими калитками.

Я вырвал из его рук свой кинжал и кинулся туда, где из стены торчали вбитые стальные скобы. Лез я как заправский матрос, и Пугало, следившее за мной снизу, становилось все меньше и меньше. Колокол бил, не переставая, и было понятно, что подчиняется он отнюдь не воле звонаря. Его громкий гул разносился по всему Виону, и мне казалось, что с каждым ударом я рассыпаюсь, словно песочный домик.

Ведьмин яр — высшая магия колдунов. Огромный, требующий колоссальных сил, времени и точности написания символ, созданный лишь для того, чтобы призвать к тому месту, где он нарисован, как можно больше злобных душ. Колокол, в который вселили нечисть (и глупости то, что действительно крупная нечисть боится колокольного звона), служит в данном случае призывом.

Идеальное убийство. И страшное. Все, кто сейчас находится в соборе, обречены. Потому что церковная магия слишком медлительна, чтобы справиться с душами, которые хлынут из мрака. Именно поэтому подобными сущностями занимаемся мы, стражи.

Набат грохнул над головой так, что я оглох. На кураже я забрался выше всех городских зданий, исключая шпили соборов и церквей. В отличие от Проповедника, я не боялся высоты, а то бы уже давно грохнулся вниз. Опоры здесь почти никакой не было, а скобы успели проржаветь. Я бы с радостью поменял этот путь на тот, что должен проходить внутри собора, по спиральной лестнице, ведущей прямо на звонницу. Но выбирать не приходилось.

Когда я перевалил через высокие каменные перила, оказавшись рядом с гудящим колоколом, то, кажется, оглох второй раз, и теперь навсегда. Его мерные, ритмичные удары лишили меня слуха. Звонари были мертвы, и колоссальный предмет раскачивался сам по себе. С двух сторон ко мне потекли два худых, тонких, словно истаявших, существа. В них с трудом можно было узнать человеческий облик, который они когда-то носили.

Я выкрикнул слова, не слыша себя, махнул рукой, и первый худяга споткнулся и упал. Второй едва не сцапал меня, но мне удалось воткнуть в душу кинжал и выпить ее прежде, чем он смог меня коснуться. Однако первый уже ловко, точно пружина, вскочил — лишь для того, чтобы на его плечи обрушилась тяжеленная молитва того самого молодого инквизитора, который задавал мне вопросы.

Пес Господень последовал за мной, бледный и взмокший, едва-едва перебрался через преграду, мешком упал на пол. Он, как и я, знал — колокол первопричина всех бед. Если его уничтожить, Ведьмин яр потеряет большую часть своей силы, души исчезнут, а с остальным можно будет справиться без особых проблем.

С тех пор как начался звон, прошло, наверное, минуты четыре. Вокруг звонницы уже вились первые души — серые размытые пятна, постепенно собирающиеся в воронку, которая вот-вот должна была прорваться и уйти сквозь крышу вниз. Туда, где находились люди. У меня никогда не хватило бы сил уничтожить всех тех, кто пришел на зов.

Я бросился вперед, в воздухе рисуя кинжалом фигуру за фигурой. Но черный ореол вокруг потемневших бронзовых стенок не рассеялся, а, казалось, наоборот, сгустился. В отчаянье я ударил по нему кинжалом, но не тут-то было. Сильный толчок в грудь был таким, что не поймай меня инквизитор, лететь бы мне до брусчатки всю высоту звонницы.

Он что-то мне прокричал, но, разумеется, я не услышал. Священник отстранил меня, опасно близко подошел к гигантскому колоколу, молитвенно сложил руки и, закрыв глаза, опустил голову. Я увидел, как нечто зашевелилось в глубине бронзы, словно в ней ему стало тесно. Мелькнул лохматый локоть, появились и исчезли наполненные ненавистью и злобой алые глаза. А затем черная пелена, окружающая бронзовый монолит, пошла трещинами и лопнула, словно яичная скорлупа.

В чем Святой курии не откажешь, так это в том, что она знает, как поступать с бесовским отродьем. Мы ударили одновременно. Я — кинжалом, инквизитор — размашисто перекрестив и щедро облив текущей из распятия лучистой божественной благодатью.

Клинок вошел в бронзу, словно та была живой плотью. Такой же мягкой и податливой. Колокол содрогнулся и выплюнул из себя темно-коричневое, лохматое, дурно пахнущее, похожее на паука и одновременно на собаку существо. Оно щелкнуло страшенной пастью возле моих ног, едва не откусив голень, и взвыло так, что даже я, будучи совершенно оглохшим, его услышал.

Демон ревел и бился в судорогах, обливая площадку звонницы черной кровью, хлещущей из раны, оставленной моим кинжалом. Кровь на солнечном свету бурлила, шипела и испарялась. Инквизитор отодвинул меня, указав кивком головы в сторону лестницы, и, не дрогнув, возложил руку на голову адова отродья. Его длинные, тонкие пальцы впились в жесткую шерсть подобно клещам. На этот раз силу молитвы священника почувствовал даже я.

Впрочем, я не стал наблюдать за результатом. Инквизитор прав, каждая секунда на счету. Уничтоженный демон умолк, но тех, что он успел созвать, вполне хватит для того, чтобы причинить массу неприятностей людям.

Витая узкая лестница, поворот за поворотом, вела вниз. Перил не было, лишь толстая веревка в центре, за которую следовало держаться, чтобы не покатиться по ступеням и не превратить все свои кости в мелкие осколки. Я пренебрег этой мерой безопасности, прыгая сразу через несколько ступеней, и достиг дверцы, выводящей на крышу, в предельно сжатые сроки. Замка не было, зато камень, зарастивший проем, задержал меня почти на минуту, прежде чем я смог выскочить под открытое небо, задрать голову и увидеть над собой снижающееся бледно-серое облако.

Несколько отдельных душ уже умудрились проникнуть под крышу собора. Я чувствовал их метания, их ненависть и ярость. А также слышал непередаваемый крик запертых внутри сотен людей. Растерянных, испуганных, мало что понимающих. В этих криках, стенаниях и обжигающей человеческой панике призванные твари купались, как акулы в кровавой воде. Иногда в темноте били яркие вспышки молитв инквизиторской магии клириков, которые не потеряли контроль над собой и пытались бороться со случившимся. Но нарисованный над ними Ведьмин яр сводил их попытки на нет.

На площади, которая прекрасно была видна мне с такой высоты, тоже царило безумие. Кто-то в панике бежал прочь, кто-то, наоборот, наседал вперед, вытягивая шею, чтобы понять, что происходит. Стражники старались управлять толпой, священники — выбить запертые врата. Пока безуспешно.

Черканув по воздуху кинжалом крест накрест, я создал фигуру, способную удержать этот вал несколько секунд, и начал закрашивать Ведьмин яр, рисуя поверх него фигуру за фигурой, поступая точно так же, как ныне покойный господин Александр. Морские коньки — общее изгнание из места всех неприкаянных душ.

Надо мной трещали и рвались узы, но, несмотря на то что в глазах то и дело темнело, я завершил рисунок, затем начал произносить слова, и когда контуры на покорябанной черепице стали наливаться светом и пульсировать, откатился в сторону, оказавшись в опасной близости от края крыши.

Серое облако начало рассеиваться. Вначале медленно и неохотно, а затем все быстрее и быстрее, пока в чистом, прозрачном небе не осталось ни намека на угрозу. А потом сверху ливанул дождь, стеной обрушившись на собор, и яркая радуга, распустившаяся над звонницей, была мне самой лучшей наградой.


Дилижанс задерживался, как это частенько с ним бывало, и Проповедник ходил по площади с недовольным и надутым видом, словно все ему здесь были обязаны. Я сидел на дорожном саквояже, несколько потяжелевшем после того, как городской совет Виона выдал мне мою награду, и рассеянно поглядывал по сторонам. Люблю этот город, но сейчас следует от него немного отдохнуть и отправиться куда-нибудь на запад, где нет танцев скелетов и жизнь немного спокойнее.

Во внутреннем кармане моей куртки лежало тяжелое золотое кольцо, украшенное крупным темным рубином — подарок от епископа Урбана. Разумеется, у него не нашлось времени встретиться с каким-то стражем, но он, стоит отдать ему должное, хоть как-то смог показать, что благодарен.

По площади прошел очередной молельный ход. Весь город захлестнуло религиозное рвение, и на то была масса причин. Все молились Господу, благодарили его за спасение и разве что не устраивали пляски. Случившееся в соборе очень быстро обросло слухами и превратилось в чудо. Епископ тут же стал еще более святым, чем он был, раз смог прогнать самого Диавола. Бесспорная победа Церкви.

Проповедник вчера сказал, что он возмущен, как вся слава досталась кому-то другому, и теперь об этом растрезвонят не только на это княжество, но и на весь цивилизованный мир. Иногда он говорит сущие глупости. Я рад, что все внимание приковано к епископу, а не ко мне. Братство стражей не слишком ценит дешевую популярность, и этому есть множество причин. Одна из них — работать становиться крайне тяжело.

— Мертвецы позавчера ночью вернулись на кладбище, — сказал Проповедник, присаживаясь рядом.

— Знаю.

— Но, наверное, не знаешь, что маршировали они, как солдаты его величества Луи.

— Шутка в стиле их короля. Будь у них барабаны, думаю, эффект был бы еще сильнее.

Он понял, что мне совершенно неинтересна тема пляски смерти, буркнул ругательство.

— Не богохульствуй, — попросил я его.

— Бог простит.

— Бог только и делает, что всех прощает. Не думаешь, что рано или поздно ему это надоест?

— Меня это заботит гораздо меньше, чем то, что теперь сделают с Орденом Праведности.

— Думаю, ничего. Орден уже объявил Александра отступником, преступником, проклятым и самим чертом. Они найдут десятки свидетелей и сотни свитков, где будет сказано, что этот человек давно не имеет с ними ничего общего и прочее, прочее, прочее. Большие игры, в которые я не собираюсь не только играть, но даже ими интересоваться. У меня другая забота — души.

Пугало, сидевшее рядом, не обращало на наш разговор никакого внимания. Оно наблюдало за смазливой молоденькой продавщицей булочек. Девчонка, что тут скрывать, была очень хороша. Жаль, что умерла.

— Они начали возвращаться в Вион. — Проповедник улыбнулся.

Через несколько минут появился дилижанс.

На противоположной стороне площади показался мой старый знакомый — господин студент. Пройдя половину пути, молодой человек заметил меня, остановился как вкопанный, несколько секунд колебался, затем презрительно скривился, сплюнул на брусчатку и направился прочь.

Воистину некоторых людей жизнь ничему не учит.

Я обменялся вежливым кивком с уорэнт-офицером второго класса, который все также сопровождал студента, встал, поднял дорожный саквояж и вместе с Проповедником и Пугалом направился к дорожной карете.

### История вторая. Ключ от рая

Дом эпохи Клемента Вседержателя находился на узкой, увитой диким виноградом улице, в самом центре Старого города. Вывеска «Фабьен Клеменз и сыновья» была неброской и маленькой, но знающим людям говорила о многом. Я переложил саквояж в другую руку и толкнул дверь. Колокольчик над моей головой звякнул хрустально и нежно, и почти тут же рядом оказался привратник в темно-бордовой ливрее, которая едва не лопалась на его плечах. По плоскому лицу, переломанному носу и ссадинам на огромных кулаках сразу угадывался род занятий этого человека — вышибала. На его поясе висел корд в дорогих ножнах. Не удивлюсь, если за стойкой лежит шестопер или какая-нибудь дубинка. Впрочем, для костолома у него были изысканные манеры и умение вести себя вежливо, что для компании, где он работал, совершенно неудивительно.

— Вы в первый раз у нас, господин? — спросил он, ощупывая глазами мою одежду на предмет спрятанного оружия.

— Нет, — ответил я и, чтобы избежать лишних вопросов, расстегнул куртку, показывая кинжал.

Привратник кивнул, приглашая меня к стойке. Там, закатав рукав, я протянул правое запястье, охранник провел над ним ивовым прутиком, и веточка дернулась в его руках. Мужчина довольно улыбнулся, взялся за новенькое перо, окунул в чернила и со скрипом написал на бумаге ряд только ему понятных закорючек.

— Будьте любезны следовать за мной, господин.

Громила провел меня в прекрасно обставленную комнату.

— У нас есть превосходное нарарское бренди из герцогских виноградников. Или желаете чего-нибудь другого?

— Благодарю, не стоит.

Он поклонился и вышел, оставив меня в одиночестве. Я повертел головой, с интересом разглядывая комнату. В этом представительстве «Фабьен Клеменз и сыновья» я не был, потому что город Тринс никогда не лежал в сфере моих интересов. Работы всегда немного, душ мало, а те, что есть, редко причиняют вред людям. Здесь кругом сплошные святые места, темным мятежным созданиям слишком плохо, чтобы просто существовать, не то что устраивать пакости местным жителям.

Появившийся на пороге господин в корне отличался от встретившего меня привратника. Невысок ростом, сутул, обычен лицом, неприметен одеждой и скуп на жесты. Подобные люди никогда надолго не задерживаются в памяти. Их и описать-то сложно, а запомнить — подавно. Все клерки этой компании внешне похожи друг на друга, словно родственники. Остается только догадываться, где месье Клеменз набирает столь непримечательных персонажей.

— Господин ван Нормайенн, — прошелестел сотрудник, — прошу вас сюда.

На маленьком прилавке стояла ажурная клетка с механическим скворцом. Птичка склонила голову, придирчиво изучила меня черными бусинками хрустальных глаз. Скворец был необычным. Я узнал в нем одушевленного.

— У нас есть на него лицензия. — Клерк заметил мой интерес— Хотите посмотреть, страж?

— Я здесь не за этим. Предпочитаю решать деловые вопросы.

— Замечательно. — Бледные губы неприметного господина тронула улыбка. — Желаете внести деньги на депозит?

Я вытащил из дорожного саквояжа тяжелый кошелек:

— Да. На мой счет. Двадцать процентов от суммы переведите, пожалуйста, на счета Братства стражей.

Стандартная процедура. Братство находит, воспитывает и готовит нас, а мы отдаем ему часть заработанного. Ради всеобщего блага.

Клерк высыпал золотые монеты на прилавок, быстро сложил их в три ровных столбика. Сделал отметку в бухгалтерской книге:

— Двадцать литавских флоринов, или сорок дукатов, или тридцать два чергийских гроша.

Я кивнул, подтверждая верность его слов. Он жестом попросил показать запястье, коснулся его ивовым прутиком, внося новые, видимые только ему цифры.

— Вас ожидает корреспонденция. Если вы подождете минуту, я принесу ее.

Я нахмурился. Никто не должен был знать, что я появлюсь здесь. Я направлялся в столицу княжества Фирвальден, чтобы повидаться с Гертрудой, которая собиралась быть там до конца лета, и заехал в Тринс исключительно ради одной ночевки. Но, как оказалось, для кого-то мой путь секретом не был, и они обратились в «Фабьен Клеменз и сыновья».

Эта компания надежна, как мой кинжал, и множество ее филиалов, разбросанных по всем цивилизованным странам, дают некоторым людям возможность пользоваться их услугами, а также не опасаться за свои вклады, поскольку при всей своей внешней незаметности они отличаются от других одной очень характерной чертой — независимостью.

«Клеменз» не зависят ни от Лавендуззского торгового союза, ни от местных городских правителей, ни от бригад наемников, ни от нас, ни от князей, ни даже от Церкви. Во всяком случае, пока еще ни у кого не получилось заставить компанию раскрыть конфиденциальные данные о клиентах. Хотя бы потому, что все — торговые союзы, мэры и ландграфы, герцоги и князья, наемники и маги, кардиналы и епископы — являются клиентами этой фирмы. Они берут у нее в долг, они хранят в ее надежных недрах свои средства и тайны. И никто не желает, чтобы их маленькие секреты стали достоянием гласности.

Вернувшийся клерк протянул мне узкий конверт. Перламутровая печать Братства выглядела достаточно свежей и яркой, чтобы я спросил:

— Когда пришло письмо?

— Час назад.

— Могу я узнать, кто его принес?

— Нам не разрешено открывать информацию такого рода. Извините.

Я кивнул, ничуть не удивившись, вскрыл магическую печать, приложив к ней палец, и она превратилась в дым, пахнущий сожженными травами. На плотном листе был записан код — сложный набор цифр и букв. Пришлось повторить его дважды для того, чтобы запомнить.

— Огня, пожалуйста, — попросил я.

Клерк принес свечу, и я сжег конверт вместе с посланием, наблюдая за тем, как они превращаются в пепел. Настроение испортилось. Кажется, мне придется забыть о том, чтобы встретиться с Гертрудой. Во всяком случае, на какое-то время.


Возле Девы Марии Снежной — величественной и совсем еще не старой церкви, построенной дедом нынешнего князя, сидели пятеро просящих подаяние. Дело у них шло не шатко ни валко. Во вторник, да еще и поздним утром, прихожан было мало, и скупы они оказались безмерно. Несколько стертых медяков, лежащих на дне кружек для милостыни, казались сущей насмешкой над заработком.

Поэтому язык не повернулся бы назвать нищих благостными. Скорее уж наоборот. Они то и дело цапались друг с другом, словно шелудивые дворняги. Их ругань разносилась по площади, но никто не обращал на нее внимания, хотя страсти медленно, но верно накалялись. Одинокий стражник, появившийся с Наклонной, со скукой на лице поглядел на разрастающийся скандал, прислонил тяжеленную аркебузу к стене и занялся заточкой корда. Его совершенно не волновало, что скоро кроме ругательств нищие начнут применять более весомые аргументы — костыли и клюки. При том, что выглядели господа просящие отнюдь не калеками. Крепкие и здоровые, на радость всем армейским вербовщикам.

К вящему разочарованию Проповедника, который с подчеркнуто презрительной миной наблюдал за спором нищих, драка все-таки не началась. Исключительно из-за моей скромной персоны. Точнее оттого, что в моей руке появилась четверть литавского дуката. Серьезная монета, особенно для таких плутов, как они.

— Что нужно сделать, добрый господин? — тут же спросил один, самый жуликоватый.

Спросил без заискивания, с профессиональным интересом наемника и голосом, ничуть не похожим на жалостливое нытье попрошайки, которым он говорил совсем недавно, протягивая кружку в сторону одной из прихожанок.

— Меня интересуют новости. Правдивые и проверенные. Насчет Каменной пустоши. Нужно знать, кого упекли туда за последние четыре дня. Поименно. За что взяли, кто арестовывал, кто подписывал приговор, на сколько осудили и самое главное — где содержат.

Его дружки переглянулись, а он прищурился и посмотрел на меня оценивающе:

— Хитрое задание.

— Но и плата более чем щедрая.

Проповедник вздохнул так, словно я отдаю его, а не свои деньги. Глаза жуликов вновь обратились на четверть дуката. Крайний слева облизнул губы и сказал:

— Мы постараемся, господин.

— Получите еще четверть дуката, если к вечеру я узнаю то, о чем прошу.

Это их очень воодушевило. Я кинул монету главному:

— Имеет смысл говорить, что я пойму, если вы поете мне песни?

Еще один оценивающий взгляд.

— Не будет песен, господин. Не за такие деньги. Если что-то разнюхаем, то вы это узнаете. Если нет — не обессудьте. Аванс назад не вернем.

— Я в курсе, как заключаются сделки в Тринсе.

— Как мы вас найдем?

— Встретимся «Под русалкой», сразу после звона на комплету.[12]

Они, похватав кружки и костыли, бесшумно растворились в толпе.

— Вечно ты пользуешься услугами всякого сброда, — презрительно произнес Проповедник, когда я направился прочь от церкви. — Такие ножом пырнут не дорого возьмут.

— Меня радует, что ты печешься о моем здоровье, — пробормотал я так, чтобы не привлекать внимание окружающих, которые не слишком нормально относятся к людям, разговаривающим с невидимым собеседником.

— У меня в этом деле свой интерес. Без тебя обязательно найдется какой-нибудь страж, который отправит меня в рай. Рядом с тобой я как за каменной стеной.

— Спасибо за откровенность.

Он пожал плечами, немного похожий на старого, надутого пеликана, которого зачем-то обрядили в сутану:

— Наше существование — вопрос некоторого везения. Рано или поздно мы попадаемся на глаза тем стражам, которые гораздо менее щепетильны, чем ты. А таких достаточно много. Правилами вашего Ордена не запрещается отправлять встреченную на пути душу на Божий суд, хотя «Кодекс теней»[13] это и не приветствует.

— Жесткие правила уничтожения касаются только тех, кто вредит людям. С остальными следует поступать по мере разумения, — возразил я. — Лично я считаю, что если душа желает задержаться в нашем мире и ведет себя тихо и мирно, ради бога. Когда настанет ее час, уйдет сама.

— Ты в меньшинстве. Слишком это лакомый кусок — свободные души. Некоторые из вас пытаются собрать их как можно больше, не отличаясь особой деликатностью.

— Не всем это нравится. И речь идет отнюдь не обо всем Арденау.[14] Среди наших магистров тоже нет единения в вопросах собирания душ. Слишком велик соблазн, слишком значительна награда.

— Ходят слухи, что у некоторых из вас есть запасные кинжалы, хотя это строжайше запрещено. Такое оружие не попадает под проверки вашего Братства, а также Ордена Праведности и церковников, а значит, можно не бояться, что тебя поймают за тем, против чего резко выступает Святой Престол.

— Ерунда. Каждый кинжал уникален. Оружейников, способных создавать их, слишком мало. Всего две семьи, занимающиеся этим из поколения в поколение. И если ты думаешь, что они не под пристальным наблюдением, то ошибаешься.

Проповедник пожевал губами и промолвил:

— Люди всегда найдут способ обмануть других людей. Ты ведь не будешь отрицать, что души, благодаря стражам, покидают этот мир? И необязательно злые сущности.

— Не буду.

Знавал я таких ребят. Их не пугал даже церковный гнев и пристальное внимание Ордена Праведности. Кстати, почти все они плохо кончили.

Еще несколько столетий назад Папа Иоанн Шестой скрепил золотой буллой[15] документ «De animis existentiis et legibus ad eas res pertinentibus»»,[16] где было сказано, что Церковь резко против, чтобы кто бы то ни было из рабов божьих вмешивался в вопрос существования невинных душ без персонального одобрения и письменного разрешения священников. Святой Престол искренне считает, что души «в руках Божьих, и негоже людям лезть в дела Его». По разумению Церкви, раз души не спешат к воротам в рай, значит, их время не пришло. Разумеется, подобный церковный закон не касался злых душ, так сказать «вредящих людям по Дьявольскому наущению».

— Не все соблюдают правила, Людвиг. — Проповедник смотрел, как детвора пускает в луже кораблики.

— Это в природе человеческой. Вот уж чему я никогда не буду удивляться.

— Пойду прогуляюсь. Давно здесь не был.

— Увидишь Пугало, скажи ему, где мы остановились. Он не ответил мне ни да ни нет и свернул за угол. Порой старый брюзга становится невыносим, и я начинаю удивляться, почему терплю его рядом с собой.

Я пошел вниз по Колбасной, чувствуя, как начинает припекать солнце. В княжестве царила настоящая жара, и поговаривали о скорой засухе. Судя по реке, протекающей под городскими стенами, если не будет дождей еще недели две, — наступят не самые лучшие времена.

Трактир «Под русалкой» находился недалеко от Замшелых ворот, возле которых начинался оживленный фирвальденский тракт. Но из-за высокой цены на проживание, еду и вино здесь было удивительно свободно, чего не скажешь о соседних заведениях. Народу туда набивалось, как альбаландских селедок в тесную бочку — дверь не закроешь. Лично я в подобных местах стараюсь бывать как можно реже и предпочитаю возможность сидеть за столом в одиночестве, а не в окружении сомнительных личностей.

Впрочем, от недостатка клиентов трактир «Под русалкой» никогда не страдал. Здесь останавливались те, кто ценил тишину, комфорт и хорошую кухню и готов был платить за это гораздо большие суммы, чем принято в придорожных заведениях в этой части города.

Сейчас кроме меня в зале было совсем немного посетителей. Никто друг другу не мешал, все были заняты едой и беседой. Я сел за свободный стол, махнул хозяину, чтобы принесли холодного пива.

— И что теперь? — Проповедник — моя головная боль. Как и она, он любит появляться неожиданно. — В чем смысл очередного дурацкого поручения Братства?

— Я так надеялся, что ты отправился гулять надолго, — вздохнул я.

— А я так надеялся, что у тебя хватит ума отказаться.

— От некоторых вещей отказываться себе дороже.

— Так что они хотят?

— Просят помощи в поисках одного человека. Хартвига Нитца. Уроженца Тринса. Его поймали на мошенничестве два дня назад, отправили в Каменную пустошь, а затем куда-то перевели. Куда — никто не знает.

— И зачем, скажи мне, грешному, этот проходимец нужен стражам? И на кой, прости господи, черт, ты занимаешься тем, что ведешь розыски пропавшего?

— Насчет первого ничего не скажу, насчет второго — потому, что меня попросили люди, гораздо более влиятельные, чем я. Я не могу игнорировать приказы, даже если ты продолжаешь считать, что каждый из стражей — вольная пташка, которая себе на уме.

Мне принесли пива, и Проповедник, скривившись еще больше, чем обычно, отвернулся, не желая продолжать беседу.


Пугало так и не появилось, что меня, в отличие от вновь разговорившегося Проповедника, совсем не беспокоило. Он же, не переставая, ныл, что черт знает, чем оно может заниматься, когда остается без моего присмотра.

— Ты видел его серп? А его улыбку? Это же форменное сумасшествие! Да по сравнению с ним наемные солдаты — агнцы Божьи, поющие «Господи, да будет воля твоя».

— На всякий случай напомню тебе, что один из этих агнцев лишил тебя жизни.

Проповедник скрипнул зубами, явно от досады, и сказал:

— Ты понимаешь, что если оно окончательно сбрендит и накромсает кого-нибудь на кусочки, а об этом узнают власти, у тебя будет куча неприятностей? Ты ответственен за то, что стянул его с ржаного поля.

— Пугало не так плохо, как ты думаешь, — беспечно отозвался я, слыша, как городские церкви начинают звон на комплету.

— Возможно, мы говорим о разных Пугалах? — ехидненько поинтересовался Проповедник, вытирая кровь со щеки. — Я о том, что похоже на оживший кошмар. Такое, знаешь ли, молчаливое, с изогнутым ножом для кровавой жатвы, порубившее в Вионе несколько человек.

— Если Пугало зарвется без всякой на то причины, я это узнаю. И его ждут неприятности. Оно об этом, представь себе, тоже знает и будет следовать правилам. Но если тебя беспокоит одушевленный, то терзай не меня, а его. Найди и приглядывай.

— Я что, похож на няньку? К тому же оно меня игнорирует.

— Тебя все игнорируют, кроме меня, — «утешил» я его. — Потому что у тебя невыносимый характер.

— Ага. Вон у тех типов он конечно же несравнимо лучше.

Я оглянулся.

В дверях стояли двое из попрошаек, что я нанял. Правда, нищими они уже не выглядели. Никакого рванья, никакой грязи. Горожане мелкой руки, живущие явно неправедным трудом. Хозяин и его прислужники закрыли им дорогу, полагая, что подобным людям здесь делать нечего, но я показал, что они пришли ко мне, и их с явной неохотой пропустили.

Первый был тот самый заводила, игравший роль главного. Второй, судя по лицу и повадкам, любил выбивать из людей деньги кулаками. Желательно в темном переулке.

— Угостите пивом? — бесцеремонно спросил глава маленькой шайки. — Говорят, здесь оно отличное.

Я усмехнулся, но попросил для них кувшин нефильтрованного. Они расценили мою добрую волю как проявление слабости, и громила, хрустнув костяшками пальцев, проронил:

— Надо бы добавить за дельце, добрый господин. Проповедник зло сплюнул на пол, но, кроме меня, к сожалению, этого никто не видел.

— Цена уже обговорена. Я заплачу деньги, если ваши новости будут мне интересны. Если ты чем-то недоволен, можешь проваливать прямо сейчас, — негромко и вполне дружелюбно ответил я ему.

Он нахмурился, собрался было обидеться, но получил пинок под столом от своего товарища и занялся пивной кружкой, предоставив спутнику вести переговоры.

— Это было непросто, добрый господин. Пришлось попотеть, чтобы хоть одним глазком заглянуть в тюремные книги.

— Уверен, что в итоге ни ты, ни тюремщики внакладе не останутся. Переходи к делу.

«Нищий» ухмыльнулся, понимая, что не сможет выжать из меня даже медяка, отхлебнул пива, вытер рукавом пену над верхней губой и сказал:

— За четыре дня к ним поступило двенадцать человек. В тюряге осталось только шестеро. Про них рассказывать?

— Нет. Кого выпустили?

— Купца из Ровалии, попавшегося на неуплате пошлины городской управе. Точнее, он забыл дать взятку нужным людям, провел в тюрьме день, вчера за него выплатили деньги, и он был отпущен. Сразу же покинул город. Одного забрала инквизиция. Аптекарь с Подвижнической, что у церкви Ангела. Вышел в срамном виде на улицу, это сочли бесовскими проявлениями. Сейчас его, наверное, уже поджаривают на решетке. Потом был мошенник, совсем недолго дурил местных, обещая даровать им чистоту для их грешных душ. Вчера его забрали из камеры и вывезли.

— Куда? — не показывая эмоций, лениво поинтересовался я.

— Никто не знает. Даже солдаты. Приехали какие-то люди и забрали, показав печать мэра.

Плохие новости.

— Продолжайте.

— Еще одного отправили на кладбище из-за тюремной драки. И двое согласились встретиться с армейским вербовщиком. Их несколько часов назад перевели в полк, на северную границу. Это все.

Я задумчиво постучал пальцем по столу, переглянулся с Проповедником. Нужной информации мне не предоставили, но зажимать монету я не стал и вручил им причитающуюся плату.

— Если вам что-нибудь еще понадобится, добрый господин, только дайте нам знать. Всегда рады услужить, — сказал плут.

Их как ветром сдуло, и Проповедник с ехидцей спросил:

— И что ты будешь делать теперь?

— Постараюсь не обращать на тебя внимания, — буркнул я, вставая.

Мой собеседник не обиделся и остался сидеть на лавке, решив больше меня не раздражать. Во всяком случае, хоть какое-то время я смогу побыть в одиночестве.

В самом дурном из своих настроений я поднялся в комнату, отпер дверь и не слишком удивился, когда увидел сидевшего за столом высоченного плечистого детину с аккуратной смоляной бородой, пушистыми ресницами и пронзительными карими глазами. Кожаная рубаха на нем едва не трещала по швам, стоило гостю только пошевелиться и немного напрячь мышцы.

— Привет, Карл. Будь как дома, не стесняйся.

— Здравствуй, Людвиг, — любезно ответил страж, сверкнув белыми зубами. — Извини, что без приглашения. Это Гансик, можете быть знакомы.

Возле окна стоял еще один гость — худой, белобрысый, с уставшими, покрасневшими глазами. Гансик, по первому впечатлению, умер собственной смертью, и лишь хорошенько приглядевшись, я увидел темное пятно на его правом боку. Душа кивнула мне без всякого интереса и энтузиазма.

— Ты надумал поиграть в шпионов? — Я снял куртку, бросил ее на кровать. — Честное слово, к чему письма?

— Скажи это Братству. Я получил точно такое же.

— Интересно, — сказал я без всякого интереса.

— Ага. — Карл повозился, поудобнее устраиваясь на скрипнувшем под ним стуле. — Еще как. Так что обратиться за помощью в «Клеменз и сыновья» было самой лучшей возможностью. Они не сдают своих клиентов.

— Как ты узнал, что я в городе?

— Увидел тебя утром, когда ты проходил в ворота. Братству подумалось, что ты по старой привычке заглянешь решить финансовые вопросы, как это сделал я. Мы с тобой не любим таскать с собой лишнюю наличность.

— Пора менять свои привычки, — пробормотал я. — Мне тебя нечем порадовать. Я не знаю, куда делся этот тип.

— Зато я знаю, — широко улыбнулся Карл. — Гансик, в отличие от нас с тобой, смог сесть черту на хвост.

— Надеюсь, это образное выражение, — кисло ответил я ему.

Когда я встречаюсь с Карлом, мой энтузиазм очень быстро пропадает, и порой я даже перестаю любить свою работу. Потому что обычно такие встречи ничем хорошим не заканчиваются.

— Разумеется. Парня упекли в монастырь иеравитов. Святого Августина, если быть точным.

— Это ведь конгрегация,[17] да? Непорочное Сердце Девы Марии, если не ошибаюсь.

— Угу. Братья-затворники. Большие молчуны.

— Он политический заключенный?

— Людвиг, тебе ли не знать, что политических упекают не в монастыри, а под землю. И выбраться они оттуда смогут лишь во время Второго пришествия Спасителя.

— И зачем понадобился этот человек?

— Братство свалило на меня это дело так же неожиданно, как и на тебя. Буквально вчера я получил послание. Нашим старикам понадобился парень, но к тому времени, как я об этом узнал, его уже повязали на торговой площади, сочли преступником и отправили в тюрягу для дальнейшей экзекуции с помощью розг. Пока я пытался его вытащить, он внезапно исчез. Словно Дьявол, на которого побрызгали святой водой.

— Но теперь ты его нашел и можешь продолжить то, что тебе поручили. А я с чистой совестью отправлюсь по своим делам, — пожал я плечами, садясь напротив него.

— Не все так просто, — пожевав губами, сказал Карл. — У меня для тебя не слишком приятные новости.

— Почему я не удивлен? Стоит нам только встретиться, как сразу возникают неприятности. Помнишь лисецкий бунт, когда толпа едва не насадила нас на пики? А старые медные шахты и встречу с окуллом? Я уже не говорю о том, что нам едва не оторвали головы, когда мы с тобой сунулись в Прогансу, и Носители Чистоты опознали в нас стражей. И, несмотря на все эти события, ты хочешь еще раз меня втравить в какую-то дурно пахнущую аферу?

— Не я, — тут же сказал он, подняв на меня карие глаза. — Это приказ сверху, от которого не отобьешься.

Я прищурился, посмотрел на Карла. Мы были знакомы больше десяти лет, несколько раз вместе работали. Карл — обстоятельный и опытный страж, но ему не везло с напарниками. Они достаточно быстро отправлялись на божий суд, и я пока был единственным исключением.

— Хорошо. Выкладывай, — вздохнул я. — По крайней мере, вначале выслушаю, а затем уже тебя отправлю.

— Заметано. Хочешь вина?

— Чувствую, сегодня оно мне не повредит. — Я потер виски, которые жутко ломило.

Проповедник, старая дохлая образина, оказался прав, нечего было заезжать в Тринс.

Гансик, сложив руки на груди, отвернулся к окну. Карл, обрадованный, что я временно не мечу громы и молнии, достал из своей сумки пузатую бутыль, сбил сургуч с пробки, подцепил ее черным зазубренным кинжалом. Пробка чпокнула, выскочила, и он наполнил глиняные кружки, которые были слишком неказистыми для столь хорошего белого вина.

— Меня в городе уже знают, и моя персона ни для кого не является загадкой. А вот ты — темная лошадка, Людвиг. До поры до времени. Пока Тринс знает только об одном страже. Поэтому если ты согласишься помочь и мы будем действовать быстро, все останутся с носом.

— Пожалуйста, поподробнее про этих «всех».

— Все это все. Церковники, городские власти и Орден Праведности.

— Твою мать! — с чувством сказал я, услышав о последних. — А эти уроды каким боком влезли в твою историю? Во что тебя, а теперь и меня хотят впутать, Карл?

Он помолчал и осторожно ответил:

— Дело странное, если честно. Этот парень, Хартвиг Нитц, внезапно заинтересовал очень многих людей. Крайне популярная фигура в Тринсе последние несколько дней.

— Что он совершил? Превратил воду в городском фонтане в вино или взглядом лечит прокаженных?

— Парень, судя по всему, внезапно стал Видящим. Твердил что-то про души и прочее.

— Этого слишком мало, чтобы его упекли в монастырь или им заинтересовался Орден.

— Но он заинтересовался. И начал поиски. А городские власти спрятали Хартвига за святым забором, ожидая отмашки из столицы или пока страсти не поутихнут. Представь, что будет, если Орден найдет его быстрее, чем Братство. Ты ведь знаешь, как наши магистры свирепеют, когда их обыгрывают. Никому из них это не понравится. А значит, с меня живьем снимут шкуру, потому что я провалил щекотливое задание. Мне надо доставить парня в Богежом.

— Это почти сто миль на северо-запад. Самая граница с Бьюргоном.

— Да. Но ближе никого из стражей нет. Вот дело и взвалили на мои плечи.

— Пока не появился я. И теперь ты перекладываешь его на мои.

— Верно мыслишь. — Карл не отвел взгляда. — Магистры написали мне, когда ты заглянешь в город, и обязали передать тебе их приказы. Люди Ордена дышат мне в затылок. Они либо докопаются до кого-то из городского совета, либо понадеются, что я наведу их на парня. Получается — у меня есть реальный шанс водить их за нос, а ты в это время скроешься вместе с Хартвигом.

— Чтобы скрыться, надо сперва вытащить его из монастыря. Ты, видно, с ума сошел, если хочешь привлечь внимание церковников.

Он запустил пятерню в бороду, рассеянно «расчесал» ее и сказал:

— Я не могу тебя заставлять, Людвиг. Если ты откажешься — пойму. Но подумай, раз Орден проявляет такую активность, да не где-нибудь, а в Фирвальдене, где после истории с епископом Урбаном он на плохом счету, значит, все серьезно. Не знаю, зачем им этот парень, но он достаточно важен, коль уж они так суетятся.

— Да. Это очень подозрительно. Не случись истории с Урбаном, городские власти не смогли бы скрыть от Ордена правду. Но долго они все равно не продержатся и рано или поздно выдадут нужную информацию.

В любом случае трактир придется сменить. Если все так нешуточно, умные люди достаточно быстро смекнут, куда ходил Карл, и проведут ниточку ко мне.

— Это нужно Братству.

— Вот только не надо про Братство и его нужду, Карл! — тут же окрысился я. — Всю патетику и «надо» ради «надо», без всяких объяснений, оставь для зеленых юнцов. Меня давно уже не поймать на подобную удочку. Мы с тобой работаем, чтобы избавлять мир от темных сущностей, а не играть в политику и лезть туда, где оторвут голову из-за какой-нибудь никому не нужной глупости!

Гансик разглядывал меня так, словно видел впервые. С уважением, хотя я ничего особенного не сказал.

— Но ты поможешь? — спросил Карл почти что жалобно.

— Помогу. Тебе. За мной долг после того февральского брода, когда ты меня вытащил из воды.

— Спасибо, — проникновенно произнес он и тут же перешел на деловой тон: — Все надо сделать быстро. Желательно сегодня ночью. Я отвлеку всех, кого смогу, а ты довезешь парня до Богежома.

— Угу. Всего лишь пара пустяков. Понадобятся лошади. И деньги. И кое-какие вещи.

— Я подготовлю. Ты не пожалеешь.

Я не стал криво усмехаться, но представил, что скажет на все это старина Проповедник.


Проповедник не сказал ничего. Даже идиотом не стал называть. Лишь покрутил пальцем у проломленного виска и вздохнул, как лекарь над постелью безнадежного больного, которому не помогло кровопускание. А вот когда узнал, как я планирую оказаться в монастыре, произнес с горечью, что до таких преступлений он, человек церковный, никогда не опускался и участвовать в подобном мероприятии не планирует.

Мораль у старины Проповедника такая же гибкая, как фаледская сталь. Гнется туда, куда прикажут. С одной стороны, ему ничего не стоит осквернить причастие, с другой, проникнуть в обитель монахов, обрядившись в их одежду, — преступление против веры. Впрочем, я даже был рад, что его со мной не будет. Опять бы стал путаться под ногами.

Был поздний вечер, солнце закатилось, но небо оставалось светлым по горизонту, вспыхнув ало-оранжевой пеленой. Полотняные ворота у же закрывались, но я успел покинуть город, выйдя из него вместе с шестью пилигримами, отправляющимися в Нарару, чтобы поклониться мощам святого Луки. Правда, на паломников они были похожи лишь благодаря серым плащам. Во всем остальном — настоящие наемники. Под плащами бряцала целая гора оружия, что, впрочем, и неудивительно в связи с ночной прогулкой. Я бы, на их месте, поостерегся путешествовать по пустым полуночным дорогам. Мало ли кого на них можно встретить.

Я оставил путников сразу после моста через обмелевшую реку, свернув на дорогу к монастырю, находившемуся меньше чем в четверти мили от городских стен. В воздухе висел густой запах остывающей земли, душистого клевера и теплого летнего ветра, весь день носившегося где-то над бескрайними пастбищами. Я шел вдоль реки, в зеркальной воде которой теперь отражались лиловые облака. Их животы скрывшееся солнце окрасило темно-бордовым.

Под берегом, в густых камышах, несколько раз что-то гулко плеснуло. Возможно, это рыба ударила хвостом, а быть может, кто-то иной. В любом случае я не собирался туда лезть, чтобы проверить. Кто бы там ни прятался, пусть даже тинник или топлун, меня это не слишком сейчас заботило. Уверен, если речные жители начнут докучать наземным, те найдут способ с ними справиться. Сетью, порохом или отравой. Люди всегда придумают способ, с помощью которого можно избавиться от неугодных соседей.

Дорожный саквояж пришлось заменить старой торбой, так как она привлекала гораздо меньше внимания. Бело-черное монашеское одеяние с широкими рукавами и глубоким капюшоном оказалось мне вполне впору. Вместо пояса я повязал пурпурную веревку, говорящую о том, что я принял обет молчания. Карл позаботился о моем маскараде и легенде. Последняя была неказиста и проста: мне рекомендовалось помалкивать и побольше мотать головой, благо веревка должна была избавить меня от большинства глупых вопросов.

Я немного волновался оттого, что мог попасть впросак с монастырским укладом, которого я ни черта не знал. Спасало лишь то, что я удачно умел корчить из себя идиота. Главное, держаться как можно более уверенно и нагло. Тогда половину твоих ошибок спишут на дурной характер.

Когда до монастырских стен оставалось всего ничего, я увидел на дороге Гансика. Он свернул в рощу, и я последовал за ним через лопухи и крапиву.

Две лошади стояли привязанные к деревьям, прикрепленные к их седлам дорожные сумки оказались пузатыми. Гансик ткнул в одну из них пальцем:

— Здесь Карл приготовил для тебя подарки.

Я расстегнул застежку, запустил руку внутрь и нащупал гладкую деревянную рукоять небольшого пистолета. А затем еще одну.

— Фербергские.[18] Хорошо, — сказал я, извлекая оружие на свет.

Подобные игрушки появились лет десять назад, серьезно потеснив арбалеты. Впрочем, я все же предпочитаю пользоваться последними. Шумят меньше и не надо постоянно следить за зажженным фитилем. Арбалет, кстати говоря, тоже был приторочен к луке седла. Но его, в отличие от пистолетов, я трогать не стал. Такую штуку под монашеской одеждой не спрячешь.

— Что с Карлом?

— За ним ходят двое законников, — сказал Гансик. — Час назад они заглядывали в «Под русалкой», пытались узнать, что он там забыл.

— Значит, времени еще меньше, чем мы думали. Кстати, ты не видел в Тринсе кого-нибудь из одушевленных?

— Нет. Внутри тебя ждут наши старые друзья. Вот здесь лежит кошелек. Отдай его им. Карл передает пожелания удачи.

Не ответив ни слова, я отправился обратно на дорогу. Отсюда до монастыря идти было не больше трех минут спокойным шагом. Возле запертых ворот, небольших, но на первый взгляд очень надежных, горели факелы.

На мое счастье, у аскетичных иеравитов принято вести себя замкнуто, потому как я не собирался выбривать на голове тонзуру — но никого из них не смущало, что человек прячет лицо под капюшоном, а руки — в рукавах. А уж обеты молчания здесь и вовсе встречались на каждом шагу, что мне было абсолютно на руку. Пару часов мой спектакль не вызовет ни у кого подозрений, а большего и не надо.

Я взялся за тяжелое кольцо калитки, несколько раз бухнул им о металлическую пластину и принялся ждать. Что хорошо в монашеских орденах — они всегда пускают на постой своих братьев, не оставляя их ночевать на пороге. Очень по-христиански, на мой взгляд.

Окошко в калитке распахнулось, на меня глянула злобная пропитая рожа. Увидев мою одежду, она буркнула:

— Из какого монастыря, брат?

Я с сожалением покачал головой. Он наконец-то разглядел в сгущающихся сумерках мой пояс-веревку, ругнулся и тут же получил затрещину от кого-то невидимого. Скривился, захлопнул окошко, загремел засовом, отпер калитку, держа в руках фонарь:

— Заходи.

Я сделал шаг и оказался в монастыре, очень надеясь, что выйти отсюда будет столь же просто, как войти.

Кроме привратника здесь были еще двое. Пожилой монах, с лицом очень похожим на помятую сливу, который и отвесил подзатыльник товарищу за то, что тот выругался, и верзила, возвышавшийся над нами на две головы. По мне, драться с таким — очень близко к самоубийству. Справиться с подобной тушей можно, только если уронить на нее мельничный жернов.

— Ты из богомольцев? — спросил пожилой. Я кивнул.

— Давно дал обет? Я покачал головой.

— С каждым, кто приходит к нам, знакомится отец-настоятель. Но сейчас он спит, так что придется ему увидеть тебя утром. Мы дадим тебе приют, хлеб и воду, брат. И присмотрим, чтобы ничего с тобой не случилось. Иди за мной.

Так просто?! Впрочем, чего им меня расспрашивать? Все равно не отвечу.

Мы пошли по дорожке, мимо зеленых лужаек и цветочных клумб. Старик вел, здоровяк сопел в спину, словно живая гора.

Наконец, мы прошли мимо колодца возле наземного павильона и остановились.

— Там мастерская и библиотека. Базилика прямо. Направо трапезная, за ней зал капитула и монашеские кельи. — Старый монах посмотрел в глубину моего капюшона и закончил: — Тот, кого ты ищешь, находится за трапезной.

Я кивнул. Теперь понятно, что за люди в монастыре должны были мне помочь.

— Пройдешь мимо кухни, потом по тропе, огородом. Там найдешь одежду для него. Затем свернешь направо и еще раз направо. Войдешь в малую часовню, минуешь главный неф, выйдешь через калитку. Перед тобой будет здание. Его охраняют двое, из городских. Твое появление их не удивит, они ждут еду, постарайся оставить их в живых.

— Хорошо, — сказал я, делая шаг вперед, но он остановил меня едва заметным движением.

— Это не все, что ты должен знать. Настоятель попросил еще кое-кого охранять пленника. Брат Парвус умер несколько лет назад, но остался в монастыре. Я слышал, что сейчас он в подвале. Мы будем ждать у ворот. Иди с Богом.

Я еще раз кивнул, передал им кошелек, который старикан проворно спрятал в широком рукаве, и быстро направился по тропе, провожаемый их взглядами. Монахи ложатся рано, а пробуждаются, когда еще не рассвело, так что сейчас монастырь спал. Меня видели лишь ночные бабочки с бледно-серыми крыльями, вьющиеся вокруг висящих вдоль стен масляных фонарей.

Возле кухни, свернувшись клубочком у поленницы, дрыхла маленькая лохматая псина. Она дергала во сне лапами и видела свой десятый собачий сон. Монастырский сад, совсем небольшой и подсвеченный лунным светом, встретил меня вязкой тишиной. Здесь росли несколько фруктовых деревьев, но основное пространство было занято грядками с капустой, репой и луком.

Одежда для узника лежала в корзине, рядом с продуктами и бутылкой вина. Взяв плетеную ручку, я ощутил достаточно большой вес и вошел в малую часовню через распахнутые двери. Внутри пахло свечами, плавленым пчелиным воском, ладаном и едва ощутимо — жженым сахаром.

Сквозь окна на пол нефа, ограниченного с двух сторон грубоватыми каменными колоннами трехсотлетней давности, падали серебристые лунные лучи, и тени, лежащие на моем пути, были темно-синими и непередаваемо густыми. Эхо от шагов летело к покатому своду, отражалось от него и растворялось в ночи. Миновав часовню, я вновь оказался на улице, в дальней части монастыря, недалеко от монастырских складов и стены, за которой темнел лес.

Прямо напротив находилось одноэтажное здание с частично разобранной крышей. Внутри оказалась старая конюшня, с устланным сеном полом и пустыми стойлами. У самых дальних от меня, над выходом, горел фонарь, и сидели двое мужчин.

Они услышали мои шаги и повернулись в мою сторону. Один, загорелый и жилистый, встал. Второй даже не оглянулся — смел с бочки игральные карты и начал вновь тасовать колоду.

— Наконец-то, брат, — сказал загорелый. — Мы уже умираем с голо…

Я без расшаркиваний швырнул в него тяжеленную корзину. Он упал вместе с ней на землю, я оказался рядом, подхватил выпавшую бутылку и саданул по голове картежника. Голова выдержала, впрочем, как и бутылка. Но человек свалился без сознания, а я добавил первому, уже взявшемуся за стилет, и отбросил ногой оружие в сторону. Склонившись, приложил пальцы к его шее, почувствовал биение пульса и довольно кивнул. Все прошло как нельзя лучше.

Брат Парвус появился внезапно. Он полностью оправдывал свое имя[19] — маленький, невзрачный человечек в монашеской рясе. Вот только руки его были черными и обугленными до костей. Душа двинулась на меня, и я извлек кинжал из ножен. Он остановился, не донеся ногу до пола. Прищурился.

— Ты не связан приказом и можешь отступить, — тихо сказал ему я. — Я не вижу в тебе зла, а значит, необходимости в моей работе нет. Если, конечно, ты не станешь мне мешать.

— Я пообещал настоятелю, что пригляжу за этим человеком, — негромко возразила душа, бывшая ранее монахом. — Ты пришел убить его, страж?

— Спасти. Им интересуются разные люди, и я не уверен, что он протянет долго.

— Ваше Братство ничуть не лучше остальных… — Парвус сделал шаг назад. — Хорошо, я поверю твоему слову.

— Почему?

— Настоятель связался со светскими властями. Это не слишком хорошо для обители и несет неприятности. В любом случае я не желаю умирать во второй раз из-за незнакомого мне человека.

Он пошел прочь, и я, подняв засов, оказался в маленькой подсобке конюха. Хартвиг Нитц не спал, и в полутьме я увидел, как блестят его глаза.

— Ты не похож на монаха и священника, — негромко сказал он мне. — И вряд ли пришел в такой час, чтобы меня исповедать.

Я оглянулся, убедился, что брат Парвус исчез, убрал кинжал.

— Если тебе нужна исповедь, я готов это сделать, но только быстро.

— К черту исповедь, страж. — Он встал на ноги и вышел на свет.

Хартвиг оказался моим ровесником, но на голову ниже меня и гораздо уже в плечах. У него было живое лицо, быстрые глаза и великолепный кровоподтек на правой скуле. Губы тоже были разбиты, а когда он улыбнулся, я увидел, что одного зуба у него как не бывало.

— Ты не тронул монаха, хотя он может быть опасным для людей, — задумчиво сказал пленник, испытующе глядя на меня.

— Может и хочет — вещи разные. Душа не желает зла другим, а потому мне она не интересна. Ты обладаешь даром Видящих?

— Я вижу тех, кто живет по соседству с нами, — ровно ответил он. — Для чего ты здесь?

— Хочу вытащить тебя из той ямы, в которую ты угодил.

Он прищурился:

— А дальше?

— Планирую доставить в Братство.

— Да ну? — Он неприятно улыбнулся. — Зачем мне это? Чем ваша «свобода» лучше той, что у меня уже есть?

— По крайней мере, там никто не будет тебя бить.

— Весомый аргумент, — серьезно кивнул Хартвиг, но я видел, что он все еще колеблется.

— Послушай, приятель, — сказал я ему. — Я слышал, что ты наворотил дел и привлек к себе ненужное внимание. Не знаю, что ты натворил, но теперь от тебя не отстанут. Ни Братство стражей, ни Орден Праведности. Думаю, через несколько дней присоединится и Церковь, узнав о нашем интересе. Так что выбор, с кем быть, у тебя небольшой.

— Предпочитаю оставаться одиночкой.

Один из двух оглушенных стражников тихо застонал.

— Не в этом мире. — Я протянул ему одежду монаха. Хартвиг вздохнул и принял ее.

— От городских властей я ничего не жду. Они себя уже показали с «лучшей» стороны. Орден упечет меня в яму какого-нибудь спрятанного в горах замка. А церковники законопатят в монастырь, где охрана будет посерьезнее, чем у этих аскетов. Так что я предпочту стражей. Во всяком случае, пока у меня не появится возможность от вас отделаться.

— И чем ты будешь заниматься, когда убежишь? — поинтересовался я, делая для себя заметку внимательнее за парнем приглядывать.

— Спасу этот мир от самого себя. Как тебе такое? Я лишь усмехнулся.

Когда мы достигли центрального двора монастыря, здесь произошли кое-какие изменения. Я увидел их сразу, стоило мне выйти из-за угла кухни. Ворота были распахнуты настежь, и внутри монастырского двора торчали пятеро незнакомцев. Двое из них сидели в седлах, а трое беседовали с той парочкой монахов, что совсем недавно указали мне путь.

Я разумно шагнул назад, в тень, и Хартвиг чуть в меня не врезался.

— Кто это? — прошипел он мне на ухо.

— Так сразу не разберешь. Но в том, что они пришли за тобой, не возникает сомнений.

«Проклятье! Неужели монахи настолько продажные сволочи?» — спросил я у звезд на небе, но те и не думали отвечать.

Старикан во дворе между тем получил увесистый кошелек, гораздо более внушительный, чем тот, что дал мне Карл, и указал новоприбывшим дорогу. Грубо говоря, он ткнул пальцем прямо в меня, но, благодаря тому, что ночь была темная, мы остались невидимы. Не желая искушать судьбу, я развернулся и велел Хартвигу:

— Живо, за мной.

Мы обогнули угол кухни, пересекли крыльцо и ввалились в большой пустынный холл с погашенным очагом. Хартвиг не стал прикрывать дверь, оставив небольшую щель, так что мы оба видели, как три вооруженные фигуры протопали по огороду в сторону часовни.

— Так кто они? — вновь спросил мой спутник.

— Повторяю. Мне это неизвестно. Я знаю лишь одно: ждать от них чего-то хорошего — глупо.

— Что ты делаешь?

— Зажигаю фитили. Слушай внимательно, если начнется переполох, держись у меня за спиной.

Сжав в каждой руке по пистолету с тлеющими фитилями, я отправился в обратном направлении. Во дворе произошли очередные изменения — монахи лежали порубленными, а один из «гостей» как раз вытирал клинок, испачканный в крови привратника. Другой обыскивал труп старика, чтобы забрать кошель.

Смелые ребята, раз они решились совершить убийство в монастыре. И глупые, если считают, что князья Церкви так просто это оставят. Некоторых людей события, подобные истории Белой стены[20] ничему не учат.

Они увидели нас, когда мы подошли к колодцу. Я без всяких расшаркиваний вскинул руки и нажал на спусковые крючки. Фитили чиркнули в воздухе, пистолеты грохнули огнем и едким дымом. Одному пуля раздробила колено, другому попала чуть выше, в бедро. Я отбросил бесполезное оружие, достал кинжал, подошел к лошадям, перерезал подпруги, чтобы хоть как-то задержать возможную погоню, а затем склонился над одним из раненых.

Он стонал, зажимая руками простреленную ногу. Проверив его карманы, я забрал деньги, считая, что они будут нелишними, и показал спутнику добытый серебряный жетон:

— Знаешь, что это такое?

— Да, — кивнул он. — Орден Праведности такие носит. Дорога перед монастырем расцвела грохотом и огнем.

Находившийся там человек, как видно, торопился, поэтому пуля, вместо того, чтобы оторвать мне голову, прошла рядом. На пару секунд я ослеп от вспышки и едва не получил тяжелой аркебузой по лицу, но Хартвиг ловко подставил нападающему подножку. Тот упал, я ударил его ногой, схватил замешкавшегося помощника и потащил к лесу, где были спрятаны наши лошади.


— Доброе утро, Людвиг, — услышал я над ухом голос Проповедника.

Открыв глаза, я увидел его «светлый» лик на фоне сосен, залитых солнечными лучами.

— Ты нашел Пугало?

— Нашел. — Душа посмотрела по сторонам. — Оно где-то здесь. Наверное, опять ушло бродить по полям. Кстати говоря, если тебе интересно, то твой спутник намеревается сбежать. Прямо сейчас.

Эти слова заставили меня подскочить и сбросить одеяло. Босиком я направился по влажной траве к лошадям, возле которых возился Хартвиг.

— Думаешь, сможешь удержать меня силой? — с вызовом спросил он.

— Думаю, что смогу, — миролюбиво ответил я ему. — Но не буду.

Мне показалось, он давно так не удивлялся. Даже про лошадь забыл.

— В смысле? — нахмурился беглец, подозревая подвох.

— Путь до Богежома не близкий, и я не смогу денно и нощно не спускать с тебя глаз. Если ты захочешь убежать — значит, убежишь. Так что все мои потуги задержать тебя против твоей воли — бесполезны.

— В принципе его можно связать, — подсказал Проповедник.

— Какая злобная душа у тебя в друзьях! — еще сильнее нахмурился Хартвиг и заработал от Проповедника, действительно, недружелюбный взгляд:

— Чего мне с тобой быть добрым?! Он шеей рисковал, чтобы тебя вытащить, а ты убегаешь, словно неблагодарная свинья! Отказ от благодарности является грехом.

— Успокойся, — попросил я Проповедника, видя, как лицо человека краснеет не то от гнева, не то от смущения. — Хочешь уезжать, Хартвиг, скатертью дорога. Я посижу здесь, в лесу, на травке, и дождусь, когда ты вернешься. Если за три часа не появишься, отправлюсь тебя спасать.

— Спасать? — озадаченно повторил тот.

— Хватит придуриваться, — попросил я, старательно скрывая раздражение. — Мы полночи неслись полями и огородами, а погоня дышала нам в спину. Если ты считаешь, что о тебе забыли, то глубоко заблуждаешься. Нас будут искать. На дорогах и в городах. Конечно, небольшая фора есть, потому что они не знают, в каком направлении мы движемся. Но это лишь до той поры, пока нас не увидят. Дальше в том, куда мы едем, не разберется только идиот. Исходя из всего вышесказанного, раз ты оказался такой нужной всем фигурой, тебя сцапают достаточно быстро. Или соглядатаи на дорогах, или возле городских ворот, или в какой-нибудь таверне.

— Ты преувеличиваешь, не так ли?

— Просто я знаю, как умеет охотиться Орден. Можешь мне поверить, они не любят выпускать добычу из зубов…

— Как и Братство стражей, — перебил меня Хартвиг, но я продолжил тем же ровным тоном:

— Ты заблуждаешься насчет Братства, потому что нас мало. Организовать грамотную облаву на большой территории не в наших силах. Стражи действуют в одиночку и лишь иногда парами. Но не Орден. У законников полно наемников и тех, кто у них в долгу, в том числе я говорю и о власти. Разумеется, не всегда и не везде. К примеру, здесь, в Фирвальдене, у особого закона в последнее время множество проблем, поэтому, скорее всего, им придется справляться своими силами.

— Каких проблем? — заинтересовался он.

— Сейчас это совершенно неважно. Но даже без поддержки солдат, курьерской почты и правительственных постоялых дворов они — серьезная угроза. Тебя найдут и загонят, как зайца. На этой многообещающей ноте позволь нам расстаться. Забирай лошадь и проваливай. Если тебе повезет, вернешься в ближайшее время. Если нет — вини только себя.

Я повернулся к нему спиной и потопал обратно к своей лежанке, уже зная, что он никуда не денется.

Так и случилось. Когда я обувался, он сел рядом:

— Как твое имя, страж?

— Людвиг.

— А его? — Хартвиг ткнул пальцем в Проповедника. Я помедлил:

— Называй его Проповедником. Он не любит, когда к нему обращаются по его настоящему имени.

Старый пеликан поджал губы, но от комментариев воздержался.

— В чем выгода Братства? Зачем я им? — Хартвиг в упор посмотрел на меня.

— Ты ждешь честного ответа? — вопросом на вопрос ответил я. — Совершенно без понятия. До вчерашнего дня я не знал о твоем существовании и, думаю, ничего бы не потерял, если бы не узнал. Может быть, ты мне поведаешь, какие тайны скрываешь, раз вызвал такой неожиданный ажиотаж среди совершенно разных людей?

Он, несмотря на мой крайне ироничный тон, внезапно опустил взгляд и закусил губу:

— Не думаю, что это так уж важно.

— Ну, только в том случае, если ты хочешь понять, зачем ты Братству, — невинно пожал я плечами. — Я всего лишь оказываю услугу коллеге, который не смог тебя сопровождать. Довезу до Богежома и сдам в руки тех, кто в курсе. Если тебе любопытно — лично у меня никакой выгоды нет, хотя ты меня заинтересовал.

— Да неужели? — Он глянул на лошадей, явно раздумывая, не отправиться ли ему в дорогу одному.

— Ты нужен Ордену, а я не слишком люблю Lex talionis, точнее, я его совсем не люблю и с огромной радостью не дам им заполучить тебя. Цеховые противоречия, знаешь ли.

— Скорее политика.

— Я страж. Политикой пусть занимаются магистры и те, кому это нравится.

Он рассмеялся:

— У меня создается такое впечатление, что ты живешь в несколько ином мире. Политикой занимаются все, хотят они этого или нет.

— А он тебя уел, — неожиданно влез в разговор Проповедник.

— Заткнись, — попросил я. — Возможно, ты и прав, Хартвиг. Хотя бы потому, что ты, судя по всему, увяз в этой политике, как в болоте. Так что тебе предстоит решить, и решить быстро, от кого принять помощь, иначе ты уйдешь в трясину с головой.

Он цокнул языком, посмотрел не на меня, а на Проповедника и глухо сказал:

— Все решено. Я уже говорил, что менять Братство на Орден, Церковь или княжескую милость не буду. Из двух зол, как говорится, выбирать приходится меньшее.

— Приятно слышать, — сказал я, вставая с земли. — Рад, что ты мыслишь позитивно и понимаешь — в одиночку тебе будет хуже, чем со мной. Пора в дорогу. Позавтракаем в седлах.

Мы ехали до полудня, через поля, на которых уже собрали рожь, под ясным, готовящимся к скорой осени небом и палящим солнцем. Проповедник восседал на крупе моей лошади, хотя не нуждался в подобном способе передвижения. Он все утро молчал, и его молчание выражало высочайшую степень неодобрения. Я подозревал, что все дело в этой авантюре, поэтому в какой-то момент не выдержал и произнес:

— Давай, мой друг. Скажи, что я неправ.

— Ты неправ, — тут же откликнулся он. — Карла ты выручал гораздо чаще, чем он тебя. Долгов на тебе нет.

— Это ты так считаешь. Впрочем, меня интересовало несколько иное. Что ты узнал о Хартвиге?

Последний тут же повернул голову в мою сторону и напрягся. Проповедник молчал так долго, что я уже начал думать, что он меня игнорирует. Но он все-таки ответил. Осторожно, словно ходил по тончайшему льду:

— Людвиг, я искренне считаю, что тебе некоторых вещей лучше не знать.

— Это почему же?! — тут же откликнулся Хартвиг.

— Он, знаешь ли, крайне совестливая натура, хотя на первый взгляд так не кажется, — откликнулся Проповедник. — Тут же пожалеет, что связался с тобой.

— Я ничего дурного не сделал!

— Болтай дальше, — попросил я старого пеликана. Тот вздохнул и нехотя ответил:

— Твой спутник, Людвиг, до последнего месяца работал картографом при городском земельном совете. Но, как оказалось, у него есть маленькая слабость: по всем христианским законам он с чего-то решил, что за помощь ближнему своему ему воздастся.

— И в чем выражалась эта помощь? — Я посмотрел на Хартвига.

— Я умею снимать с людей темные грехи, — ответил тот.

— Свершилось чудо, — пробормотал я. — Очень большое преступление. Обычно прощением грехов занимаются исповедники.

— Ты не слушаешь, — поморщился тот. — Не прощение грехов, а полное снятие. Исповедники облегчают совесть, но не стирают с души темные пятна. А я это делаю. Что?

Он увидел, как мое лицо окаменело, а губы Проповедника скривились, словно ему предложили съесть какую-то падаль.

— И давно у тебя… такие способности? — мягко поинтересовался я.

— Я стал видеть души и уметь их исцелять на это Благовещение, после того как меня ударило молнией. — Он расстегнул ворот своей черной рубахи, и я увидел след от страшного ожога.

— Лучше бы она тебя убила, приятель, — посмотрел я на него с сочувствием.

— Даже не буду спрашивать, почему ты это сказал.

— А я все же отвечу. Ты представляешь угрозу для этого мира, и я не слишком понимаю, почему тебя не прикончили сразу.

— Его взяли люди маркграфа Валентина Красивого, — обмолвился Проповедник. — Ходят слухи, что его милость еще тот грешник, и сковородка в аду для него не только приготовлена, но смазана маслом и хорошенько подогрета. Как говорится, скворчит и ждет.

— Понимаю, — протянул я. — Его милость решил облегчить свою страдающую душу от пары-тройки грехов, чтобы его пропустили через райские врата. Что же. Очень разумно с его стороны позаботиться об этом, но крайне глупо выбрать исполнителей-идиотов, которые перепугались собственной тени настолько, что вытащили тебя из надежной камеры и перепрятали в монастырь.

— Что ты делаешь? — Хартвиг увидел, как я разворачиваю лошадь.

— Спасаю твою шкуру. Забудь о Богежоме.

— А я ведь говорил, что тебе лучше не знать! — ехидно произнес Проповедник, обращаясь ко мне. — Ты разве не слышал, Хартвиг, что у Людвига есть столь интересное свойство души, как совесть? Он не собирается везти тебя на жертвенное заклание.

— Да почему, черт вас подери?! — вскричал тот.

Я направил лошадь к нему, подъехал практически вплотную и сказал:

— Потому что ты опасен. Для Братства, для Церкви, для всех, кто получает власть с помощью душ и чудес. Да о чем я с тобой разговариваю! Ты, как видно, полный идиот, не видавший в своей жизни ничего, кроме карт Фирвальдена, раз решил рассказать людям о своих способностях!


Он не сопротивлялся и не спорил. Кажется, до Хартвига начало доходить, что ситуация гораздо более серьезная, чем ему представлялось. Он хмурился, молчал, но мне не перечил и с разговорами в дороге не лез, за что я был ему очень благодарен.

Нам пришлось выбраться на лесную дорогу, окруженную кленами, ветви которых были переплетены друг с другом, образуя тенистый купол, пропускавший через себя темно-зеленый свет. В другое время я обязательно полюбовался бы подобным великолепием природы, но не теперь.

Я был достаточно зол, в первую очередь на себя, что поддался на уговоры Карла. Уверен, он в курсе всего, но утаил это от меня, иначе я бы и пальцем не пошевелил ради его авантюры. Теперь же есть три варианта — привезти Хартвига в Богежом и надеяться на милость магистров, а следовательно, собственноручно убить человека, который мне доверился, потому что милости перед такой угрозой от Братства не будет. Отпустить его на все четыре стороны и знать, что его поймают достаточно быстро и опять же убьют. Или же довести до границы княжества и рассчитывать, что дальше он сможет о себе позаботиться.

Я хотел поделиться своими размышлениями с Проповедником, но не успел. Впереди, на дикой лесной дороге, появились всадники. Они выезжали из-за поворота один за другим, неспешно, медленно и неумолимо, словно смерть, шествующая во время чумы от города к городу.

Наездники были удивлены встрече не меньше моего и не проявили никакой агрессии, просто чуть-чуть подогнали лошадей с явным желанием узнать, кто мы такие. Проповедник, как и я, увидел ало-золотые мундиры солдат маркграфа и помянул Сатану и весь сонм его многочисленных бесов.

— Что мне делать? — Хартвиг тоже достаточно быстро сообразил, чего ждать от этой встречи.

— Разворачивай! — гаркнул я.

Наши внезапные действия не укрылись от солдат. Подул влажный, горячий ветер, и лошадь подо мной обмякла, словно из нее в одно мгновение вытащили все кости.

— Прочь! С дороги! Прочь! — крикнул я, неловко спрыгивая вниз.

Всадники уже неслись к нам со скоростью ветра. Проповедник молился и ругался одновременно, бормоча слова на корявой латыни. Плоть лошади таяла на глазах, я схватил арбалет, сумку с болтами и, словно ныряльщик за устрицами, головой вперед, прыгнул в придорожные кусты.

Спина удиравшего Хартвига то и дело мелькала между деревьями. Я припустил за ним, через густой, мешающий бегу подлесок, слыша, как на дороге раздаются крики и резкие команды.

На бегу я забросил арбалет за спину, догнал Хартвига, дернул его за плечо:

— Не туда. Вдоль дороги. Быстро!

Мы неслись через кустарник, мимо молодых кленов, уже зная, что преследователи рассредоточиваются по лесу. Затем я вновь изменил направление, двигаясь в самую чащу. Хартвиг, не привыкший к таким стремительным броскам по пересеченной местности, дышал тяжело, вытирал текущий со лба пот.

— Передохни минуту, — сжалился я, снял арбалет и начал крутить ворот.

Крики, приглушенные расстоянием, раздавались в противоположной стороне.

— Это ведь люди маркграфа.

— Верно, — сказал я, наблюдая за тем, как зубцы подтягивают тетиву. — Здесь недалеко замок Латка. Они, как видно, направлялись туда.

— Но теперь ищут нас.

— Угу. — Я положил болт в ложе, думая, куда подевался Проповедник. — Готов?

— Да. — Руки у него немного дрожали.

— Бежать не будем, но пойдем быстро. Как только устанешь, сразу скажи мне.

— А что случилось с твоей лошадью?

— Надо полагать, среди них оказался колдун, потому что на церковную магию это совсем не похоже.

— Колдун?! Но разве их не принято сжигать?

— Только тех, кто плохо себя ведет, не чтит церковных законов или не служит богатому покровителю. Вроде маркграфа Валентина. Маркграфство в княжестве все равно что государство в государстве, так что ему позволено иметь собственного… скажем так, волшебника. Все, двинулись.

Троп не было, идти приходилось «как повезет», и достаточно быстро кленовый лес превратился в смешанный. Гораздо более густой, влажный и темный. Меж корней текли узкие ручьи, по берегам которых росли густые папоротники. Голоса преследователей окончательно затихли, но я не обольщался.

С ними колдун. А для нас этот факт означает лишь одно — большие неприятности. Поэтому я сохранял осторожность, жалея, что на влажной земле прекрасно видны наши следы. Хартвиг зазевался, споткнулся о выступающий корень, с грохотом хлопнулся в ручей, подняв в воздух кучу брызг.

Ругаясь, встал, весь мокрый и грязный. Я смотрел на зеленую безмятежную стену за своей спиной.

— Нам повезло, что у них не было с собой собак. — Хартвиг отжимал стянутую через голову рубаху.

Я не стал с ним спорить. Он и так слишком нервничал.

Еще минут через двадцать мы оказались среди замшелых деревьев с грубой, потрескавшейся корой, хвощей, ежевичных кустов и тенистых полян. На одной из таких, заросшей ядовитыми грибами и бледно-голубыми незабудками проплешине я сел меж бугристых, похожих на руки великана, корней, пристроил арбалет на колени. Хартвиг повалился рядом, отдуваясь и смешно шмыгая носом.

— Ты знаешь куда идти, Людвиг?

— Вон там замок Латка, значит — в этом направлении Тринский тракт, а там, если я все правильно понимаю, течет Грейн. Надо перебраться на другую сторону реки, так мы окажемся на землях, не принадлежащих маркграфу.

Я заметил, как сойка с бледно-голубыми полосками на крыльях сорвалась с ветки дальней осины, и взял Хартвига за плечо:

— Тихо. Они здесь.

Он быстро кивнул и вжался в развилку между стволами, надеясь таким образом спрятаться. Как и я, Хартвиг вглядывался в заросли и слушал лесные шорохи. Наконец я увидел, как между двумя старыми кленами мелькнуло красно-золотое одеяние.

Первый из преследователей, в лихом черном берете, положил на плечо аркебузу, покрутил головой. До него от меня было шагов сорок. Его товарищ что-то негромко сказал и пошел прочь, в противоположную от нас сторону. Я видел, как аркебузер поправил сбившуюся перевязь. Стоит ему всего лишь повернуть голову в нашу сторону — и игра в прятки закончится.

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял арбалет, прицелился в ярко-красную полосу на его груди, очень надеясь, что мне не придется стрелять. Хартвиг рядом со мной втянул в себя воздух, потому что солдат маркграфа обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. В то же мгновение мой напряженный палец нажал на крючок, освобождающий тетиву.

Болт вжикнул и по самые летки вошел в шею человека, пробив ему гортань. Тот упал в густой хвощ, и я не сомневался в итоге своего попадания.

— О черт! — пораженно сказал Хартвиг. — Ты его убил!

Я, не слушая картографа, напряг мышцы, взводя арбалет. У меня это получилось, я даже успел зарядить его, когда совершенно неожиданно появился приятель убитого, выскочив оттуда, откуда я совсем не ждал. Я развернулся целясь в него, но он вскинул руку, и мой арбалет завязался узлом, превратившись в бесформенное нечто. Человек прыгнул, замахиваясь на меня раскрытой, горящей бирюзой ладонью, за которой в воздухе оставался огненный шлейф, а я в ответ швырнул ему в лицо сломанное оружие.

Он этого не ожидал, не смог закрыться от удара и грохнулся на землю с разбитыми губами и распоротой щекой. Упал сильно, но попытался встать, чтобы швырнуть что-то в меня, однако Хартвиг, подскочив ближе, саданул его ногой в живот, и я, оказавшись рядом, прижал коленом плечо противника к земле, а затем приставил кинжал к его адамову яблоку:

— Даже не думай, колдун!

Он ожег меня взглядом и расслабил мышцы, показывая мне открытые ладони. По его лицу и губам текла кровь, щека опухала, но в целом он был в порядке, если не считать некоторой потрепанности.

— Я тебя знаю, — сказал он. — Ты страж и сопровождал Гертруду на балу летнего солнцестояния полтора года назад.

— Я тоже тебя помню. Поэтому ты еще жив, — негромко ответил я ему.

— Да славится твоя память в веках, — произнес он. — Глупо было нападать на людей маркграфа. Такое он не простит. Даже стражу.

— Об этом у меня голова как раз не болит. — Я был напряжен, он видел это и поэтому не совершал никаких магических глупостей. Понимал, что даже если и наложит на меня какое-нибудь проклятие, кинжал под моим весом все равно успеет войти в его шею, как в мягкое масло.

— Не глупи, — осторожно сказал колдун, чувствуя на натянувшейся коже опасное острие. — Нам нужен только твой спутник, и с ним будут хорошо обращаться. А ты можешь идти на все четыре стороны. Я замолвлю за тебя словечко перед его милостью.

— Что скажешь, Хартвиг? — спросил я, прекрасно зная ответ.

— Спасибо, но как-то не хочется.

Колдун не успел заметить, как кинжал исчез от его шеи, и я взял ее в сложный удушающий «замок». Он дернулся, забил ногами.

— Пожалуйста, не сопротивляйся, — попросил я, еще сильнее сжимая руки.

Он ожег меня яростным взглядом, затем его глаза задернулись поволокой, и колдун потерял сознание. На всякий случай я подержал его еще несколько секунд и только после этого отпустил.

— Он жив? — с тревогой спросил Хартвиг.

— Разумеется. Не собираюсь убивать без нужды. Особенно колдуна, иначе все сообщество ведьм на меня взъестся. Он полежит какое-то время, как раз достаточное для того, чтобы мы ушли отсюда.


Придорожный трактир «Ездовая корова» с огромной вывеской, изображавшей очень довольную жизнью пегую буренку под рыцарским седлом позапрошлого века, стоял в некотором отдалении от деревни, у большого капустного поля и совсем рядом с берегом широкого, медленно текущего Грейна.

Из постояльцев в нижнем зале находились два купца с цепями Лавендуззского союза. Оба важные, в дорогой одежде из лучшего сигизского бархата, с многочисленными перстнями на пальцах. Их слуги и охрана остались на улице, рядом с телегами, а господа неспешно поглощали каплунов и дорогое ветецкое вино из личных запасов трактирщика.

Еще одним, ставшим на постой, был господин в приметных красных чулках странствующего маэстро фехтования. Я не видел застежки на его поясе, так что ничего не мог сказать о том, к какой школе он принадлежит, но, судя по берету с шашечками, она находилась в Южном Огерландере. Рядом с мастером, возвышаясь над столом, торчала рукоять двуручного меча с необычайно сложной гардой.

Кроме постояльцев были и просто посетители, в основном местные, пришедшие из деревни. Ремесленники и крестьяне — всего пятнадцать человек — пили пиво, не обращая на нас никакого внимания.

Мы решили остановиться здесь на ночлег. Хартвиг, отказавшись от еды, ушел в комнату, я же сидел за столом, решая, что делать дальше и где добыть лошадей. Когда в трактире появился Проповедник, я ничуть не удивился:

— Ты никогда не можешь потеряться насовсем, — вместо приветствия сказал я ему.

— Я заблудился, как овца потерянная,[21] — процитировал он. — Ты бегаешь так быстро, что за тобой не успеть.

— Скажи уж честно, что ты терпеть не можешь стычек и Драк.

— В отличие от Пугала, я не кровожаден, — заявил Проповедник, усаживаясь напротив. — Кстати говоря, оно пришло со мной, сейчас сидит в курятнике. Мне кажется, несушки со страху забыли, что такое нести яйца. Хотел с тобой поговорить. Не то чтобы я волновался… Грубо говоря, мне плевать на твои поступки, но ты слишком рискуешь. Магистры могут разозлиться.

— Магистры в любом случае разозлятся, — не согласился я с ним. — Это их обычное состояние.

— Ты нарушаешь приказ.

— Ты ведь знаешь, что я не могу поступить иначе. Везти Хартвига, словно овцу на закла…

Я не договорил, потому что предмет нашего разговора спустился в зал, подошел к стойке, взял две кружки с пивом и направился к столу.

— Его жизнь стоит таких неприятностей?

Я посмотрел Проповеднику в глаза, сказал негромко:

— Любая жизнь стоит неприятностей. Особенно, если из-за тебя она может прерваться.

— Надо поговорить. — Хартвиг поставил передо мной одну из кружек. — Если не в Богежом, то куда мы едем? Я помню местность, сам составлял карты, это другое направление, земли При под боком. И почему ты вдруг поменял решение?

— Если говорить о первом вопросе, то сейчас наша цель как раз При. До него всего три дня пути. Это морское государство не любит Фирвальден почти так же, как его не любит Лезерберг. Старые территориальные споры, еще со времен Крестовых походов на хагжитов, сыграют нам на руку. Я доведу тебя до границы, а ты уже самостоятельно доберешься до Пулу. Там, в порту, сядешь на первый же корабль и уплывешь. Если поступишь по уму — когда прибудешь на место, сядешь на еще один, который будет плыть еще дальше. А там тебе придется затеряться и сидеть тихо, точно мышка.

— Уплыть? Покинуть княжество? Ты с ума сошел?! У меня здесь семья!

— Жена? Дети? Родители?

— Нет. Дядюшка.

— Думаю, ему не очень приятно будет хоронить племянника. Давай я тебе очень доступно объясню, какой ты дурак. О, я верю, что у тебя есть способности. Не сомневайся. Если бы их не было, никто бы за тобой так не бегал. Скольких ты успел избавить от грехов, прежде чем тебя сцапали?

— Ну, двоих, — нахмурился Хартвиг.

— Не так уж и плохо.

— Но слишком мало. Людей с мраком в сердцах очень много. Я хочу спасти как можно больше.

— Думаешь, за твои заслуги Папа подарит тебе свои алые башмаки, а ангелы проводят в рай с трубами и пением? — ехидно спросил я.

— Было бы неплохо, — нагло ответил он.

Я стал серьезным и, наклонившись к нему, сказал:

— Не будет ангелов, Хартвиг. И папских башмаков. И людской благодарности тоже. Последняя — гораздо большая редкость, чем первое и второе. И мир тебе не спасти.

— Отчего же? — Он отхлебнул пива, посмотрев на меня из-за кружки. — Если я пойму, как управлять моим даром и как этому можно научить других людей…

— Придурок, прости господи, — обреченно вздохнул Проповедник, слушавший наш разговор. — Или опасный идеалист, что, впрочем, одно и то же. Послушай Людвига, сиди, как мышка. И тогда, возможно, ты проживешь достаточно долго для того, чтобы увидеть райские кущи.

— Он хочет сказать, что как только ты начнешь применять свой дар — сразу быстро умрешь, — пояснил я. — Ты умеешь очищать души. Понимаешь это?

— Конечно, — с достоинством ответил он. — Но можно подумать, я такой первый.

— Нет, не первый, — усмехнулся я, не чувствуя никакой радости. — Был еще один человек. Кажется, его звали Иисусом.

Хартвиг поперхнулся пивом и закашлялся.

— Честное слово, я не могу понять, почему ты не видишь всей опасности твоей ситуации, — устало сказал я. — Ты умеешь делать то, что не делает никто другой. Картограф Хартвиг, по сути дела, является гарантированным пропуском в рай. Как ты думаешь, сколько власть имущих вцепятся из-за тебя друг другу в глотки? Каждый хочет оказаться в райских кущах, а не в чистилище. И он ради этого пойдет на все, на любые преступления, потому что ты снимешь пятна с его души за эти поступки. Ты станешь очень ценным приобретением. Тебя запрут в золотой клетке, а может, в каменном мешке, и будешь спасать не мир, а одного князя, или герцога, или короля, или кардинала. Представь себе, князья Церкви рвутся попасть в рай не меньше простолюдинов, и у некоторых за душой достаточно много грехов, чтобы опасаться будущего. Даже наместник бога на земле не снимает пятна, а всего лишь отпускает грехи.

— Пока я слышу только о клетке, но не о смерти, — напомнил мне Хартвиг.

— Изволь услышать и о ней. Есть люди, которые убьют тебя за твои способности. Кто-то из зависти, кто-то из страха, кто-то из религиозного рвения, а кто-то из личной выгоды. Потому что ты представляешь угрозу. Для Церкви, к примеру. Они вряд ли готовы к тому, чтобы появился новый Сын Божий.

— Я не Сын Божий, — возразил он.

— Что с того? Найдутся люди, которые сделают тебя им. Поставят под свое знамя, повернут против Святой курии. В мире полно еретических учений. А если с ними будет Христос, способный на такие чудеса, не значит ли это, что правда на их стороне?

Хартвиг прикусил губу, задумался.

— Скажи, какому клирику понравится, что ты делаешь то, что не умеют они? Из-за еретических государств Церковь теряет стабильную власть, ты — тот, кто может пошатнуть ее еще сильнее, а потому солдаты Христовы постараются уничтожить тебя. Монахи из ордена святого Каликвия занимаются этим с зари христианства, и я бы не рискнул вставать на их пути. А если ты попадешь в руки Ордена Праведности, они вытрясут из тебя все, что ты знаешь, в надежде на то, что твоим способностям, действительно, можно научиться. Ну и потом закопают тебя в каком-нибудь безымянном овраге, чтобы ты не научил еще кого-нибудь.

— А Братство? Что сделают стражи?

Я вздохнул, оперся локтями о стол, поглядел по сторонам, но никто не интересовался нашей беседой.

— Братство, мой друг, убьет тебя довольно быстро и без всяких колебаний. Мне кажется, ты жив лишь потому, что они не уверены, не научил ли ты еще кого-то тому, что умеешь сам. Когда магистры убедятся, что ты такой — единственный и уникальный, — ты умрешь. Видишь ли, для многих из нас ты представляешь весьма серьезную опасность. Темные души остаются в этом мире лишь потому, что боятся ада. Грязные и злые, измененные, они живут среди людей, и такие, как я, охотятся на них и уничтожают. Ты же — хочешь очистить людей, из которых появляются объекты моей охоты.

— Разве это плохо, избавить мир от темных чудовищ?

— Хорошо. В твоем понимании. Но вот только стражи останутся без работы. Потому что если появятся те, кто чистит пятна, и их будет много, Братство станет историей. Никто из нас этого не хочет.

— Речь ведь идет не о том, что я берусь за чужую работу, — сказал Хартвиг, и взгляд его стал пристальным и понимающим. — Я знаю, что стражи получают, уничтожая души. От этого тяжело отказаться.

— Я бы сказал, невозможно, — тихо ответил я ему. — Именно поэтому тебя убьют. Чтобы не отказываться, и чтобы ты не попал в руки нашим врагам — Ордену, который бы обратил твои умения против нас. Твоя жизнь висит на волоске. Как только мой друг Карл поймет, что в Богежоме нас ждать не стоит, магистры перестанут выжидать.

Хартвиг провел пальцем по краю кружки:

— Но ты, несмотря на все сказанное, меня спасаешь.

— Пытаюсь спасти.

— Это неважно.

Я переглянулся с Проповедником и сказал:

— Я тоже идеалист. Мне претит мысль, что я везу тебя на заклание, ибо мне не нравится библейская история про отца, решившего отдать своего сына в жертву Богу. Есть в этом что-то противоестественное тому, чему учит Всевышний. Что до угрозы от тебя — на мой век душ хватит. Если ты и изменишь мир, то очень нескоро. Стражи не всегда справляются с темными сущностями, потому что их слишком много, и поэтому люди гибнут. Я не вижу беды, если всем станет чуточку легче, и они перестанут бояться тех, кто живет рядом с нами.

— А что Братство?

— Я скажу, что ты сбежал. Несколько наивно, но пусть они попробуют проверить.

— Тебе так просто этого не спустят, — скривился Проповедник.

Я знал это, но не хотел обсуждать. Ни к чему. И так каждому понятно, что я идиот, рискующий всем ради незнакомого человека. Впрочем, у меня была в этом своя цель — я искренне верил, что живой Хартвиг для будущего гораздо важнее, чем мертвый. А тот, кто так не считает, пусть посмотрит на останки людей после того, как на них напала одна из темных душ.

Лично я хотел бы надеяться, что в будущем темных сущностей среди нас не будет.


Лошадей удалось купить только за Вертенштайном, после того как мы полдня топали на своих двоих. Мечтать о такой роскоши, как дилижанс, не приходилось.

Мне не понравился человек, крутившийся недалеко от нас, пока я торговался с продавцом. Поймав мой взгляд, незнакомец поспешно растворился в толпе. Оставалось лишь гадать, кто это был — карманник, которого я спугнул, или соглядатай. В любом случае я решил не искушать судьбу и свернул на дикие лесные дороги, подальше от основных трактов. В одной из таких рощ Хартвиг и познакомился с Пугалом.

Оно неподвижно стояло возле рябины, надвинув соломенную шляпу на глаза, и казалось форменным разбойником, поджидающим одинокого путника. Увидев его, мой спутник чуть не свалился с лошади.

— Господи, что это?! — вскричал он. — Ты его видишь, Людвиг?!

— Вижу. Знакомься, это Пугало. Оно иногда путешествует со мной.

Оно выдержало мой взгляд. Я удовлетворенно вздохнул — никаких жертв во время своего отсутствия страшилище не нашло. Оно соблюдало наши негласные договоренности.

— Оно темное. Чернее ночи. Там, внутри, — сказал Хартвиг.

— Никогда не встречался с одушевленными? — негромко спросил я.

— Одушевленный? Он? Не знал, что они так же, как души, могут быть невидимы для обычных людей.

— У некоторых одушевленных есть такая способность, — подтвердил я, глядя, как Пугало вышло на дорогу и поплелось следом за нашими лошадьми. — Если, конечно, у них достаточно сил для этого. Тогда они могут покидать предмет, в котором зародились, и гулять где пожелают. Но время от времени им следует возвращаться в свою оболочку, чтобы отдохнуть. Так что иногда Пугало отправляется на свое ненавистное ржаное поле.

— Всегда хотел узнать, как в предмете зарождается душа.

— Никто не знает. Теологи, ученые, клирики и профессора просвещенных университетов спорят до сих пор. В Библии об этом ни слова, но, как ты знаешь, Святое Писание трактуют кто во что горазд. — Я с намеком посмотрел на Проповедника. Он любитель искажать содержимое молитв и библейских цитат. — Иногда предметы становятся одушевленными, и их сущность либо светла, либо темна.

В большинстве своем им нет дела до людей, но порой случаются и исключения. Как с Пугалом.

— Я мог бы попытаться очистить его от тьмы, — предложил Хартвиг.

Услышав это, Проповедник расхохотался, а страшило взялось за серп. Я успокоил его жестом, сказав спутнику:

— Не думаю, чтобы ему было интересно потерять свою сущность.

— Ты ведь страж, что тебя может связывать с таким темным существом?

— Мое мировоззрение говорит мне, что ни одно зарождение души не происходит без причины, какой бы та ни была. И не всегда темная сущность, даже такая опасная, как наш общий друг, причиняет вред людям.

— Он — причиняет.

— В прошлом — да. Но теперь у него есть шанс исправиться и направить свою кровожадность на добрые дела.

Хартвиг посмотрел на меня так, словно я его разыгрываю. Впрочем, он близок к истине. Пугало опасно, я сознаю это. И, на мой взгляд, лучше, чтобы оно было со мной, чем осталось на том поле, совершенно без присмотра. Я в состоянии сделать так, что оно пожалеет, если его серп коснется невинных жертв. А убивать… Я уверен, что выйду из поединка победителем, но не уверен, насколько целым, чтобы насладиться победой.

Убийство — не выход, а всего лишь следствие наших поступков. Если его можно избежать, я только «за».

— Я слышал разговоры о том, что, если в зародившейся душе царит тьма, винить за это следует бесов. Вроде как они вселяются в предметы, точно в людей.

— Ну, тогда в Пугале сидит что-то покрупнее рядового беса, — осклабился Проповедник. — Какой-нибудь Бегемот или Асмодей, никак не меньше.

— Заткнись! — прорычал я. — Скоро ночь. Накликаешь на наши головы, старая ворона!

Он обиделся, но чушь пороть перестал. Мы с Хартвигом выехали из рощи, остановившись на границе большого необработанного поля. Далеко-далеко впереди, в лучах вечернего солнца сверкала гладь Етлацких озер. Мы медленно направились в их сторону, не желая подгонять уставших лошадей.

Несмотря на ранний вечер, все еще припекало, и горячий, густой, точно патока, воздух сильно пах разнотравьем. Хартвиг закатал рукава рубахи и невинно поинтересовался:

— Могу я задать вопрос?

— Попробуй.

— Сколько душ ты уничтожил?

— Знаешь, я не имею такой привычки считать сделанную мною работу. Много.

— Достаточно много для того, чтобы прожить лишний год? Или два?

Я небрежно пожал плечами. И вправду не знаю, сколько из них забрал мой кинжал.

— Многие стражей не любят. — Хартвиг говорил небрежно, но от меня не укрылось, что его интересует этот вопрос— Считают, что вы получаете незаслуженно дополнительные дни жизни.

— Все верно. В Ровалии, Витильска и Прогансу мы вне закона. Да и в некоторых других местах тоже. Поэтому я не спешу носить кинжал на всеобщее обозрение.

— Каково это — иметь такой дар, Людвиг?

— Я могу то же самое спросить тебя о твоем. Иногда от этого устаешь, иногда нет. Многие умирают от зависти из-за того, что мы способны немного продлить свою жизнь.

Хартвиг рассмеялся:

— Извини, страж, но смерть одной души от твоего кинжала добавляет половину дня к жизни, дарованной тебе Создателем, — это не немного. Чем больше душ уничтожишь, тем дольше проживешь. Я слышал, некоторым из ваших магистров давно перевалило за сотню лет, притом что стариками они отнюдь не выглядят.

— Можно накопить сколько угодно дней жизни, но в итоге умереть из-за того, что упал с лошади. Или в тебя воткнули стилет. Или ты просто-напросто простыл и помер от горячки. Так что всякое накопление может закончиться ничем.

— Но ведь если повезет — это шанс прожить гораздо дольше, чем тебе отпущено при рождении, к тому же не слишком-то старея.

— Не спорю, — дипломатично ответил я.

— Знаешь, когда я был маленьким, то мечтал стать таким, как ты. Все время ждал, что в дверь постучит страж и заберет меня в свою школу. Но он не пришел, и сейчас я начинаю понимать — хорошо, что так получилось. Я желал лишь жить долго, а не помогать другим.

— Жить долго — естественное желание любого разумного человека. Поверь мертвецу, — скрипучим голосом сказал Проповедник.

— Скажи, Хартвиг, что с моей душой? — спросил я. — Много ли на ней пятен?

— Я думал, ты никогда не спросишь, — улыбнулся он. — Они есть, впрочем, как и у всех людей. Кто из нас безгрешен? Но ничего такого, чего тебе стоило бы бояться. Хочешь, я очищу ее в два счета?

— Благодарю, но не стоит.

— Интересно почему? — Он склонил голову набок.

— Мои грехи — только мои. Мне за них и отвечать. Не желаю, чтобы кто-то вмешивался в мою душу. Извини, если обидел.

— Да нет. Не обидел. Я прекрасно тебя понимаю.

— Я считаю, то, что ты делаешь — жульничество, — безапелляционно заявил Проповедник. — Это все равно что держать в рукаве несколько фараонов[22] во время карточной игры. Конечно, неплохо прийти к святому Петру чистеньким и уверенным в том, что он распахнет перед тобой райские врата. Но это…

Они начали диспут и спорили до тех пор, пока мы не подъехали к озерам. За ними начинались бесконечные деревушки, растянутые вдоль границы княжества.

Приличный трактир с минимальным количеством клопов мы нашли не сразу и, поставив лошадей под навесом во внутреннем дворе, остановились на ночлег.

Ложась спать, я думал о том, что еще один день прошел, и до цели осталось совсем немного.


Последнюю ночевку перед При мы провели в открытом поле. Я не желал рисковать, даже несмотря на то, что дороги оставались спокойны. То ли нас потеряли, то ли, действительно, у страха глаза велики, и Хартвига искали куда меньше, чем я думал. Лично меня такое спокойствие вполне устраивало. Оставалось только радоваться, что у кого-то не хватило сил и умения на облаву.

Проповедник высказал идею, что, если бы все желающие добраться до картографа действовали вместе, нас бы давно уже нашли. Я был склонен с ним согласиться. Поодиночке им просто не хватает ресурсов, чтобы быть вездесущими и перекрыть все дороги.

Край, по которому мы ехали, был глубокой провинцией, находящейся на самом юго-востоке Фирвальдена. Аграрная область, где практически не встречалось крупных городов, но зато было полно деревушек, не отличалась большим количеством населения и путников, несмотря на близость При. Торговые тракты лежали западнее, а здесь была тишь да гладь, именно поэтому я и выбрал это место.

Не могу сказать, что мы с Хартвигом сдружились, слишком мало времени друг друга знали. Картограф оказался неплохим человеком, пускай и с несколько идеалистическими взглядами, из-за чего постоянно вступал в прения с желчным Проповедником.

Мы остановились на границе, отмеченной всего лишь старым каменным столбом.

— Здесь мы простимся, — сказал я. — Мне придется вернуться назад, в Тринс, и сказать своим, что я тебя упустил. Постарайся нигде не задерживаться и поскорее добраться до Пулу. Держи, здесь пятнадцать дукатов. Этого тебе должно хватить и на плавание, и на то время, пока не обустроишься на новом месте.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил он меня, протягивая руку.

Я пожал ее, искренне пожелав:

— Удачи.

Он улыбнулся и поскакал прочь. Я смотрел ему вслед, пока Хартвиг не пересек деревянный мост через небольшую речку и не скрылся за мельницей. После этого развернул лошадь и неспешно направился назад.

В единственном постоялом дворе, большом и светлом, с цветочными горшками на окнах, утопающих в герани и фиалках, я встретил Карла. Высокий страж сидел за столом, не притрагиваясь к вину, и ждал меня. Улыбка, адресованная мне, вышла у него виноватой и сочувственной.

Я нахмурился, подошел, сел.

— Здравствуй, Людвиг, — сказал он. — Извини, что все… так получилось с этим парнем. Это не в моей власти…

— Ты следил за мной? — прищурился я.

— Нет. Не было нужды. Сам ведь сказал, привычки пора менять. Было понятно, как только ты узнаешь, что к чему, — в Богежоме ждать тебя не имеет смысла. При — единственное и самое близкое место, куда ты мог направиться.

— Ты сумел меня удивить, — сухо ответил я.

— Я здесь ни при чем. Тебе письмо от магистров со следующим приказом.

Он положил конверт на стол, и я, не глядя, спрятал его в карман.

— Они решили, что будут делать с этой проблемой? Карл вздохнул, посмотрел на меня виновато и с сочувствием сказал:

— Все было решено изначально. Я сделал свою работу. Ты сделал свою работу. Другие сделают свою. Извини.

Я вскочил, с грохотом опрокинув стул.

— Не надо, — сказал он мне тихо. — Все равно уже поздно.

Я оскалился, точно зверь, и, не сказав ему ни слова, выскочил на улицу.

…Лошадь неслась галопом, и дорога мелькала передо мной со скоростью мысли. Горячий, пряный ветер бил в лицо. Деревья, мост, мелководная река, мельница, и снова деревья уходили за спину, терялись в облаке поднявшейся пыли.

Я нашел его в придорожной канаве, среди больших лопухов, на листьях которых, словно смола, блестели темно-красные капли. Хартвиг лежал на спине, глядя незрячими глазами в бездонное, ожидающее осени небо. Я не стал считать оставленные кинжалами раны на его теле. Их было много.

Слишком много, чтобы я смог об этом когда-нибудь забыть.


В последние дни я часто думал о последствиях моего поступка. О том, к чему это могло привести не только Братство, где магистры слишком дорожат своей властью, но и весь мир. Каков был шанс, что Хартвиг поймет и научит других? Ничтожный, но его нельзя было исключать.

Что бы произошло? Изменилось ли все, что окружает нас? Стали ли люди другими? Лучше и чище, чем сейчас? Достойнее и честнее? Или же, наоборот, все стало бы только хуже, и мир погряз в войнах и тьме?

Я никогда этого не узнаю.

Знаю лишь, что поступил так, как считал правильным. Прежде всего, для себя. Но сделал слишком мало для того, чтобы спать спокойно.

### История третья. Ангел смерти

Ущербная луна, старая и больная, плыла сквозь сапфировую ночь без всякой цели. Ее давно ничто не интересовало и не тревожило, тоска, овладевшая ею, проникала в сердца тех, кто смотрел на нее слишком долго. Волки, в этот сезон покинувшие леса и пришедшие в долину полноводной Месолы, выли протяжную песнь смерти, и не было тех, кто мог бы их прогнать.

Ранняя осень на севере прибрежных областей Каварзере была теплой и душистой, наполненной ароматами бесконечного летнего солнца, пронзавшего землю жаркими лучами с самого начала весны, а также ласковых дождей, приползающих от Аческих гор и щедро орошающих знаменитые виноградники этой страны.

С далекого моря дул легкий бриз, принося в окруженную холмами долину запах соли и высоких хагжитских кедров, чья древесина славилась на весь мир. Молочная дорога, сотканная из сотен звезд, спиралью рассекала небо, сверкая и искрясь, точно драгоценные камни в свете тысяч свечей.

Прекрасная ночь, если разобраться, жаль, что у меня не получится вкусить все ее прелести.

Я, не щадя, гнал коня, используя шпоры и яростно прижимаясь к влажной гриве. Стук копыт сливался с симфонией звенящих в холмах цикад, и я летел по ночному Солезинскому тракту, непривычно пустому, а оттого зловещему, молясь, чтобы животное выдержало, не подвело. Мимо кипарисовых рощ, мимо маленьких сказочных ферм, в окнах которых не горело ни единого огонька, я все ближе и ближе был к своей цели.

Конь едва не споткнулся, и я, не желая рисковать, сбавил темп, даря ему небольшую возможность для отдыха. Животное было третьим за последние сутки. Первое пало вчера, под замком Кастель-дель-Эльмо, второе — сегодня после обеда, возле оцепления, где нес стражу смешанный полк гвардейских стрелков, усиленный отрядами кондотьеров южных провинций. Мне дали этого, я берег его, сколько мог, но становилось понятно, что к утру от него будет мало пользы, потому что жеребец уже шел неровным шагом, тяжело дышал, фыркал, разбрасывая с морды пену.

Дорога петляла меж виноградников. Пурпурные и темно-лиловые грозди давно созрели, но собирать их было некому. В этом году вина можно не ждать. Не будет молодого «Бароло» с легкой горчинкой, не будет ни терпкого и пряного «Барбареско», ни миндального «Вальполичелло», ни легкого «Монтачино». Вина, которыми всегда славилась страна, так и останутся здесь, на виноградных ветках.

На одном из поворотов я ощутил тяжелый смрад разложения, сочащийся из зарослей дрока. Это уже не первый раз, когда я «нырял» в вонь, окутывающую тракт. Говорят, дальше все еще хуже.

Впрочем, куда уж хуже — я не знал. Деревни, через которые я проезжал, практически вымерли. Что происходит в самом Солезино, можно только догадываться. Но, как сказал мне Проповедник, когда я показывал подорожные усатому лейтенанту, чья рота перекрывала дорогу:

— Готовься к самому скверному.

Я был готов, потому что однажды уже видел нечто подобное. Пусть мне тогда было всего лишь пять лет, но я прекрасно помнил липкий ужас тех дней, приправленный сладковатым запахом мертвой плоти.

Стук копыт я услышал задолго до появления всадников. Когда шестеро мужчин в темных плащах, низко надвинутых на глаза шляпах и закрывающих лицо повязках вылетели из-за поворота, они увидели меня, резко осадили взмыленных лошадей, и двое, с короткими копьями-флагами выехали вперед, угрожающе опустив оружие.

— Вы больны? — Голос у говорившего из-за повязки звучал приглушенно, но я расслышал усталость и страх.

— Я страж. Мы не болеем.

Из-за их спин выехал всадник в богатой одежде. Его небрежный жест дал слугам понять, что угрозы нет, и они подняли копья, продолжая зорко следить за мной.

— В Солезино эпидемия, — сказал он.

— Я знаю, ваша светлость. Поэтому и спешу туда по просьбе, отправленной в Братство кардиналом Бонифацио Амманати.

Мужчина не стал удивляться, откуда я узнал, кто передо мной. По флагам все и так понятно: белый конь на голубом поле, вставший на дыбы и давящий копытами виноградные гроздья. Герцог ди Сорца, собственной персоной. И, судя по юному голосу и тому, что прежний герцог был гораздо старше и толще, когда я его видел, — передо мной один из его отпрысков.

— Кардинал мертв. Как и епископ вместе со всем соборным капитулом. Он успел освятить большую территорию на пустыре, чтобы туда свозили трупы, но и только.

Я остался невозмутим. Моих целей это никак не нарушало.

— Вы из областей? Как обстоят дела в других частях страны? — спросил герцог.

— В деревнях вот уже вторую неделю свирепствует болезнь, ваша светлость. Вилоццо заперся от мира, в церквях истово молятся, но вряд ли мор обойдет их стороной.

— А Ровиго?

— В Ровиго болезнь пришла пять дней назад. Бегущих из города расстреливают солдаты, и жгут огнем колдуны на холмах. Легнаго превратился в кладбище. Уцелевших там нет.

Новоявленный герцог выругался.

— А что с трактами?

— Все перекрыты по приказу короля. Ветеция и Литавия предоставили Каварзере поддержку армией. Чтобы никто не проник за пределы карантина. Покинуть территорию не удастся даже вам, ваша светлость. Он невесело рассмеялся:

— Я знаю, что перед мором все равны, страж. Кроме тебя. Впрочем, и тебе стоит опасаться за свою жизнь. Быть может, благодаря собранным душам к вам не липнет никакая зараза, но люди завистливы и могут убить за такой дар, особенно когда в городе царит безумие.

— Я запомню предупреждение, ваша светлость, — поблагодарил я его. — Не приближайтесь к границам карантина. Это опасно.

— Я отправляюсь в свой охотничий дом, в холмах. Чтобы пережить болезнь. Или умереть. Как рассудит Бог. Прощай, страж.

— Прощайте, ваша светлость.

Маленький отряд растворился в бархатной ночи, среди стрекота цикад и далекого волчьего воя. Я подождал еще минуту и направился своей дорогой. Впереди, над холмами, было видно далекое зарево — в Солезино бушевали пожары.

Я миновал несколько деревень-пепелищ, а затем оказался возле разрушенного моста через Лукарво — приток Месолы. По счастью, брод был всего лишь в нескольких десятках ярдов выше по течению, и конь без труда его миновал, перевезя меня на противоположный берег. Здесь, на камне, восседал Проповедник. В кустах бродило Пугало.

— Вы, ребята, просто скороходы. — Я был рад их видеть. — Думал нагнать вас гораздо раньше.

— Тебе, в отличие от нас, требуется сон, — ворчливо сказал Проповедник. — Пока твоя телесная оболочка отдыхала, я сходил в город.

Его мина говорила сама за себя:

— «И раздражали Бога делами своими, и вторглась к ним язва».[23] В восторге только Пугало.

— По нему незаметно. — Я бросил взгляд на темный силуэт, остервенело срезающий серпом верхние ветви кустарника.

— Я напомнил ему, что ты расстроишься, если оно не будет паинькой.

— Правильно сделал. Вы идете со мной?

Он крутанул головой так, словно у него судороги:

— Нет уж! Уволь! Мне противен один вид такого количества трупов. Если ты не возражаешь, я подожду тебя здесь.

— Прямо здесь? На камушке? — на всякий случай уточнил я.

— Тут гораздо лучше, чем там. Точнее там настолько все плохо, что, умей я спать, меня бы мучили кошмары.

— Возможно, я задержусь надолго, — предупредил я его.

— Что с того? Ты же знаешь, я умею быть терпеливым. Если соскучусь, найду тебя в городе. Береги свою шею. Там черт-те что творится. Мародеры, сумасшедшие, святые, умирающие и мертвые носятся по улицам, выпучив глаза от ужаса, а за ними по пятам ходит смерть.

— Я удивлен. В проповеднике из деревушки под Мальмом умер настоящий поэт.

— Во мне много кто умер, Людвиг, — горько ответил тот. — Но мои мучения позади. А тех, кто сейчас гибнет из-за эпидемии, действительно, жаль. И я не хочу это видеть, потому что слишком слаб.

Он запел один из пасхальных гимнов, давая мне понять, что разговор окончен.

— А ты идешь со мной? — обратился я к Пугалу. Оно тут же кивнуло.

— Как я мог в тебе сомневаться, — пробормотал я, стукнув коня каблуками. — Ну, не отставай.

И Пугало не отставало. Когда было надо, оно двигалось удивительно быстро, словно туман, стелющийся над землей. Впрочем, вскоре я забыл о его молчаливом присутствии — с одушевленным тяжело вести беседу, потому что говорить приходится только мне одному.

Теперь трупы стали появляться на дороге. Кого-то смерть застала, когда он шел пешком, кто-то ехал на телегах со своим скарбом, а кто-то навсегда остался в золоченой карете, из которой были выпряжены лошади. Некоторые умерли совсем недавно, другие очень давно. Но мертвых оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. Беглецы, желающие покинуть город, прошли здесь в первые дни эпидемии, почти месяц назад, разнося мор по стране и умирая уже в окрестностях Легнаго, окружающих его деревень и монастырей.

Конь нервничал, ему не нравилось то, что лежало на дороге, и я его вполне понимал. Зрелище было крайне отталкивающим. А вот Пугало несколько раз останавливалось, склоняясь над мертвецами и продолжая, как и прежде, беспрерывно скалиться улыбочкой идиота. В отличие от меня, чувствовало оно себя превосходно.

Вереницу душ я встретил перед огромнейшим дубом, в лучшие времена росшим рядом с маленьким дорожным трактиром, служившим хорошим приютом, а сейчас пустым, с выбитыми окнами и сгоревшим сараем. Во дворе, в свете умирающей луны, белели тела в исподнем, лежащие на пожухлой траве. Этих убил не мор, а арбалетные болты. Скорее всего, сюда нагрянул кто-то из мародеров.

Души шли от города бесконечно длинной цепочкой. Мужчины, женщины, старики и дети. У всех было одно и то же выражение на лицах. Смерть от юстирского пота[24] — не самая приятная доля. Она искажает черты в немом, бесконечном крике ужаса, заставляя мышцы застыть и окаменеть, а кожу стать темно-синей, почти черной.

Я натянул поводья и остановился. Душ было больше двух десятков, колоссальная цифра для одного города за столь короткое время.

Тот, кто шел первым, поднял на меня взгляд пораженных бельмами болезни глаз.

— Есть ли среди вас те, кто желает уйти? — спросил я у них. — Я готов избавить вас от такой не жизни. Тот, кто не хочет, может двигаться дальше.

Страшные лица, одно за одним, обращались ко мне.

— Мы все хотим уйти, — прошелестел у меня в голове голос самого первого.


Кинжал в ножнах до сих пор вибрировал. С тех пор как оружие выковал кузнец, ему еще ни разу не приходилось пить так много за один раз. Меня тоже немного трясло, горло саднило, а в пальцах ощущалось сильное онемение. Сбор вышел щедрым, но я был ему не рад.

Пока я работал, избавляя их от страданий подобного существования, Пугало пристально наблюдало за каждым моим жестом, за каждой фигурой, которую я создавал. Оно всегда питало какой-то нездоровый интерес к моему дару и тому, что я делал. Впрочем, судя по ощущениям, которые от него исходили в такие моменты, смотрело оно на меня, точно на горную гадюку, с выражением одновременного интереса, отвращения и священного ужаса. Моя работа и привлекала его, и отталкивала одновременно.

Теперь же оно выглядело несколько задумчивым для того, чтобы обращать внимание на мертвых, и отстало от коня шагов на пятьдесят, то и дело скрываясь за поворотами дороги. Я услышал стук копыт за спиной и увидел всадника в темном плаще и одеждах цветов герцога ди Сорца.

На этот раз у мужчины не было на лице повязки. Он был старше меня лет на десять, на висках уже появилась седина, темные волосы на лбу начали редеть, но его взгляд был ясным, а движения точными и уверенными.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию до города, страж? — спросил он.

— Присоединяйтесь, — сказал я, ничего не имея против, хотя и удивляясь. — Вы сняли повязку, это необдуманно. Как говорят врачи, загнивший воздух и миазмы способствуют распространению болезни.

— От повязки все равно не было никакого толку, — отмахнулся он. — Я болен.

Похоже, этот дворянин покинул своего герцога, заметив у себя первые признаки недуга. Я посмотрел ему в глаза и проронил:

— Мне жаль.

— А мне — нет. За этот месяц я повидал столько мертвецов, что они трогают меня столь же сильно, как останки какой-нибудь козы или кошки. А с учетом того, что я тоже уже мертвец…

Он не закончил.

— Не все умирают от юстирского пота. — Я попытался вселить в него надежду.

— Конечно. — равнодушно ответил он. — Один из двухсот или трехсот заболевших выздоравливает. Но надо быть очень везучим сукиным сыном, чтобы так посчастливилось. А я, представьте себе, невезуч. Никогда не выигрывал в азартные игры, ни на скачках, ни на львиных боях, чего уж говорить об игре со Смертью? Впрочем, не думайте, что я опустил руки. У меня еще есть как минимум несколько чудесных часов в вашей компании. А если фортуна улыбнется, я протяну пару дней.

— Вы уверены, что больны?

Он закатал рукав, показав легкую сыпь на тыльной стороне предплечья. Я с сожалением цокнул языком.

— Меня зовут Людвиг ван Нормайенн, — сказал я, протянув ему руку.

Он пожал ее, улыбнулся:

— Ланцо ди Трабиа, кавальери герцога ди Сорца, к вашим услугам, страж.


С каждой минутой пути зарево впереди разрасталось.

— Пожары бушуют уже третий день, — ответил на мой невысказанный вопрос ди Трабиа. — Горит юго-западная часть города и пригороды.

— Кварталы бедняков?

— Не только. Герцог, прежде чем уехать, приказал поджечь два уцелевших корабля в порту, чтобы зараза не распространялась дальше. Его отец не желал этого делать, думал, что сможет уйти, если ветер переменится.

— Не ушел бы. В море дрейфовало несколько кораблей, под завязку набитых мертвецами. Они пытались изолировать себя от болезни, но пот их настиг. Возле Дикой косы стоит флот. Он расстреливает чумные суда и сжигает их брандерами. Новый герцог поступил правильно. Вы знаете, с чего начался мор?

— С детей, — с горечью сказал солезинец. — Они полезли под Кавильский холм. Там проходила старая городская клоака, засыпанная после землетрясения тысяча сотого года. Из нее были входы в старые гроты христиан. До того памятного землетрясения была вспышка болезни, которую привез корабль с Востока. Когда все кладбища оказались забиты трупами, заболевших стали относить в святые гроты. Считалось, что это должно спасти их от мора.

— Как я понимаю, вышло наоборот, — мрачно ответил я.

— Никто этого не знает. Произошло землетрясение. Входы вниз оказались засыпаны, и тысячи больных остались заживо погребенными. Со временем, когда наш город отстроили вновь, а о болезни вспоминали, как о страшном сне, про гроты особо не говорили. И отрыть не пытались, понимали, что себе дороже. Если и живет опасность где-то под землей, то под толщей камня. Мало кого она беспокоила.

— И что же произошло?

— Во второй месяц весны жители Солезино ощутили легкие толчки. Потом все стихло, а в конце лета, в воскресенье, тряхнуло так, что восточная часть стены Перской башни рухнула прямо на рыбный рынок, убив несколько десятков человек. Говорили, что это недоброе предзнаменование. Так и случилось. Через неделю в городе началась вспышка юстирского пота.

Пугало прислушивалось к этой истории с не меньшим вниманием, чем я. Ланцо потрогал свой лоб, поморщился и продолжил:

— Как видно, эти земные сотрясения, названные соборным капитулом не иначе, как попыткой Дьявола вырваться из ада в наш мир, вскрыли надежно запечатанные гроты со старыми костями. Детвора обнаружила трещину в земле, сунулась туда из-за какой-то своей игры, и Дьявол выбрался наружу. Остальное вы знаете.

Это точно. Меньше чем за две недели эпидемия расползлась по всему полуострову. Перепуганные люди бежали прочь из Солезино, унося с собой болезнь и распространяя ее по всем областям.

Впереди, из кустов на дорогу выбрались две тени. Они кряхтели, грубо ругались и тянули следом за собой упирающуюся исхудавшую корову. Заметив нас, люди бросили свое имущество и снова скрылись в зарослях. Лишь качающиеся ветви указывали на то, что они только что находились здесь, и это было не наваждением.

— Проклятые мародеры. — Кавальери ди Трабиа убрал руку с эфеса шпаги. — Люди от мора как с ума посходили. Одни ждут смерти, другие — пришествия, третьи пытаются разбогатеть и дохнут на ворованном. В первое время, когда началась болезнь, стража еще держала город в узде, но затем начались грабежи, убийства и насилие.

— Представляю, о чем вы говорите. В Альбаланде произошла незначительная вспышка пота, когда я был еще ребенком.

— У вас тоже грабили склады, богатые дома и насиловали женщин?

— Не в той степени, что в Солезино. Наша стража сразу перебила всех, кого смогла поймать. Без суда и следствия. Здесь, как я понимаю, этого не случилось.

— Иногда мне кажется, что мы оказались в аду, — с тоской сказал мой случайный спутник. — То безумие, что творилось на улицах Солезино, похоже на чистилище или его преддверие.

— Так и есть. К сожалению, — проронил я, через несколько минут молчания. — Вы подобрали отличное слово — чистилище. Весь вопрос лишь в том, как люди станут вести себя перед лицом неминуемой и страшной смерти.

— В основном как звери, — усмехнулся он. — В природе человеческой превращаться в диких собак во времена, когда следует становиться праведником. Ожидание смерти хуже самой смерти. Люди искушаются соблазнами, страхом, Дьяволом и совершают безумства, за которые им придется расплачиваться на божественном суде. Я внимательно посмотрел на него и сказал:

— Вы весь дрожите. У вас жар?

— Немного, — кивнул Ланцо.

Его лицо, только что розовое, побелело, осунулось, на лбу появились капли пота.

— Здесь есть, где остановиться? Постоялый двор?

— Нет! — решительно отрезал он. — Моей выносливости вполне хватит для того, чтобы дотянуть до города.

— Тогда поспешим.

Мы летели сквозь густую ночь, навстречу зареву пожара. Пугало порядком отстало, но я не беспокоился о нем. Оно, как верная собака, всегда будет следовать за тобой и найдет, если вдруг потеряется.

Колокольный звон, монотонный, унылый, беспрерывный, мы услышали, когда холмы с виноградниками остались далеко позади, а на фоне медленно светлеющего неба показались далекие стены Солезино.

— Они когда-нибудь прерывались? — спросил я у Ланцо.

Он понял, что я говорю о колоколах, и отрицательно покачал головой:

— Нет, страж. Кардинал перед смертью дал распоряжение бить в набат, пока в городе есть хоть один живой христианин. Но это нам не слишком помогает, как вы видите.

Церковь считала любую болезнь дьявольскими проявлениями и дыханием демонов, а колокольный звон, как известно, пугает большинство нечисти. Во всяком случае, так думают священники, хотя у нас, стражей, несколько иное мнение. Церковный набат может отогнать мелочь, но для серьезных существ он не более чем досадная помеха. А уж о том, чтобы таким способом уничтожить мор, и речи не идет. Это ни разу не помогло во время предыдущих эпидемий пота, Черной смерти, а также таких «легких» недугов, как лепра или брюшной тиф. Собственно говоря, болезням было начхать на молитву, распятие, святую воду и все колокола мировых соборов. Хотя я нисколько не умаляю силу этих вещей и самой Церкви, но их мощь лежит в несколько иных областях.

Дубовая роща рядом с дорогой смердела смертью. Воду из вытекающего из-под деревьев ручейка я бы не осмелился пить даже под угрозой расстрела. Судя по множеству белых тряпочек, накрученных на нижние ветви деревьев, это место являлось объектом паломничества.

— Кто из святых был здесь? — поинтересовался я.

— Петр, — неохотно ответил Кавальери. — Но это не спасает от болезни. Здесь я вас оставлю.

— Это неразумно, синьор, — возразил я. — Я не вижу тех, кто там лежит, но прекрасно их чувствую. Им святость места не помогла. Да оно теперь и не похоже на святыню.

— Я задержусь ненадолго. Где-то здесь остался мой брат. Раньше я был связан клятвой герцогу, теперь же ничто не мешает мне найти его тело.

— Сейчас ночь, вам ничего не разглядеть.

— Боюсь, что до утра я ждать не могу. До города осталось недалеко, вам лучше всего въезжать через Розовые ворота. Это прямо, мимо старых чумных ям, а за сгоревшей мельницей поверните налево.

— Благодарю вас за помощь и компанию, — искренне сказал я. — Надеюсь, что вы сумеете преодолеть болезнь, и очень сожалею, что ничем не могу вам помочь.

Он вежливо улыбнулся:

— Прощайте и берегите себя, синьор Людвиг, — а затем, натянув повязку на нос, направил лошадь к дубам.


Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что набаты бьют лишь в двух церквях из тех двадцати девяти, что располагались в городской черте. На Санта-Марии-сопра-Авене и Санта-Марии-делла-Налетте, в юго-восточной, самой богатой части города, вытянувшейся вдоль правого рукава Месолы, гремела бронза, а во всех остальных районах стояла гнетущая тишина. То ли звонарям не было никакого дела до приказа кардинала, то ли они давно умерли или бежали из города.

Конь шел с большой неохотой, упрямился, косился на тянущуюся справа от меня городскую стену. Его пугали тяжелый запах мертвечины и гул колоколов. Вокруг витали такие миазмы, что даже в середине лета, в самую жару, на поле боя через неделю после сражения, я не ощущал ничего похожего. Глаза слезились, желудок, несмотря на то что я всегда считал его железным, бунтовал, и к горлу то и дело подкатывал липкий комок тошноты. Солезино превратился в разверзнутый склеп, и я бы многое дал, чтобы оказаться как можно дальше отсюда. Уже достаточно давно я снял шейный платок, повязал его на лицо, закрывая нос и рот, но стало не намного легче.

В отличие от меня, Пугалу здесь явно нравилось. Оно приободрилось и ковыляло впереди, вот-вот собираясь пуститься в пляс. Я знал, что оно чувствует и какие желания его обуревают. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, затем я негромко сказал:

— Сейчас многие умирают, но это не значит, что тебе есть до них дело. Они не твоя забава, и я бы расстроился, если бы ты решил питаться их болью.

Оно тут же помрачнело, словно солнце во время затмения, хотя лыбиться не перестало. Улыбка у Пугала столь же опасная штука, как его серп. Некоторых она должна была пугать до потери пульса. Я немного прикинул и нашел компромисс:

— Синьор Ланцо сказал, что еще не всех убийц, насильников и мародеров забрала болезнь. Я знаю, тебе нужна свежая кровь, иначе рано или поздно ты сорвешься, и от этого всем нам будет только хуже. Так что не вижу причин сдерживать твой серп в тех случаях, если ты встретишь настоящих шакалов и гиен. Но пообещай мне, что будешь умерен и не станешь рубить всех жителей направо и налево.

Оно поспешно кивнуло, опасаясь, что я передумаю.

Имею ли я право спускать его с поводка? Проповедник сказал бы, что нет. Но он пока далеко, так что некому бередить мою совесть. К тому же я не видел трагедии в смерти существ, которых по ошибке сочли людьми.

— Я направляюсь в палаццо кардинала, и, если ничего не изменилось, там будут другие стражи. Постарайся не попадаться им на глаза. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Пугало выслушало, снова кивнуло, и наши дороги разошлись. Оно потопало в сторону догорающих развалин пригорода и кварталов бедняков. Ветер сейчас как раздул оттуда, пролетая над левым рукавом Месолы, узким и порожистым, вливающимся в морской залив с юго-запада, и приносил запах гари, золы и едкого дыма, которые хоть немного сглаживали смрад смерти.

Поле, находящееся за городскими стенами, превратилось в огромное кладбище. В первые дни эпидемии жители копали братские могилы, теперь же, когда стало не до этого, трупы сваливали в небольшие ямы или просто-напросто в кучу, у леса, как можно дальше от стен.

Здесь в предрассветном свете каркало воронье, и бродили жалкие тени — те, кто выжил и пытался похоронить своих родственников. Впрочем, кроме них, я уверен, были и иные существа, ничуть не напоминающие людей и приползшие из леса полакомиться мертвечиной. Я объехал это место стороной, глядя, как на берегу реки горят несколько погребальных костров для тех, кому не хватило места в могилах.

Когда я въезжал в настежь распахнутые ворота, мимо проехал воз, груженный мертвыми. Лишь малая их часть была облачена в саваны, остальных болезнь изуродовала до неузнаваемости, во все стороны торчало смешение рук и ног — темно-синих, высохших, покрытых коркой запекшейся крови. Двое мужчин, правящих возом, в разорванных на груди рубахах и колпаках, скрывающих лица, вели под уздцы уставшую лошадь. На меня они даже не посмотрели.

Узкая улица, поднимающаяся в горку, была пуста, если не считать нескольких трупов тех, кто умер этой ночью. Их еще не успели убрать, и ворон, сидевший на карнизе трактира, как раз собирался отзавтракать. До улицы Обезьян отсюда было кварталов семь, и я предполагал, что зрелище меня ждет не из приятных. Во всяком случае, не такое, с которого стоило бы начинать новый день. Но я ошибся. Мертвых было гораздо меньше, чем я думал. В этих районах все еще ходили уборщики, кричали, надрывая голос, что собирают трупы.

При мне двое молодцов выволокли из дома целую семью и стали бросать умерших на мостовую. В доме, надрываясь, плакал ребенок. Его вынесла какая-то старуха и понесла прочь, подальше от мертвых родственников.

Я проехал мимо Санта-Мария-делла-Налетте — красивой церкви, сложенной из розоватого камня, на колокольне которой не смолкал набат. Здесь оказалось довольно много людей, свято молившихся о прощении. Где-то четверть из них выглядела больными. Изможденный священник помогал прихожанам, чем только мог.

Повсюду царили смерть, отчаяние и страх. Люди уже не сражались за свои жизни. Они просто ждали решения высших сил, кому из них жить, а кому умереть. Эта овечья покорность, отупляющая сознание, была не менее страшна, чем сама болезнь.

Я пересек горбатый мост через узкий речной канал, мельком взглянув на раздувшиеся трупы, плавающие в воде, и оказался в богатых кварталах, где меня ждали разоренные дома и палаццо с выбитыми окнами и дверями. Многие особняки сожрало пламя недавнего стихийного пожара, но большинство из них уцелело. Фонари, подвешенные на стальные крюки, горели лишь в редких местах, отчего здесь было темно и мрачно.

Одиночные горожане, изредка попадавшиеся мне на пути, сами казались сотканными из тьмы, призраками, жизнь которых уже завершена. Мимо прошла заплаканная женщина, баюкая на руках узелок. Она плакала столь жалобно, что я окликнул ее, желая помочь, но несчастная покачала головой в темном кружевном платке и даже не остановилась.

Из-под опрокинутого стола, выброшенного со второго этажа зажиточного дома, метнулась крыса. Впереди улицу пересекла легкая невысокая тень. Кажется, ребенок, но я не был готов за это поручиться. Вполне возможно, что это кто-нибудь из иных существ, умудрившихся пробраться в город. Сейчас для них наступила настоящая вольница, ведь люди вокруг дохнут как мухи.

Тяжелые волны смерти густой рекой вытекали из молчаливых домов и из-за заборов, из парков, церквей и разоренных лавок, смешиваясь с липким страхом, убивающим тех, кто еще держался на ногах, точно так же, как убивал их мор.

Возле старых платанов три упитанные собаки рвали лежащий на животе, порядком разложившийся труп. Рядом с этой ужасной картиной сидела женщина в дорогом бордовом бархатном платье. У нее были прекрасные золотистые волосы, которые не мог затемнить даже властвующий на улице мрак. Она еще была жива и тихо стонала, но ее окровавленная кожа уже приобрела бледно-голубой оттенок. Было понятно, что этот час она не переживет.

Юстирский пот — страшная штука. Он начинается совершенно невинно — с легкой сыпи на незначительном участке кожи, обычно на тыльных сторонах запястий или предплечьях. Затем сыпь разрастается, превращается в темно-синие волдыри, которые лопаются кровавой пеной, с ознобом, жаром, потливостью, болью в костях и суставах, сухостью во рту. После приступа лихорадки начинается сильная рвота, резкая боль в животе, судороги. Это может чередоваться с новыми волнами лихорадки, а может сразу привести к последнему этапу.

Сквозь кожные поры, словно пот, начинает сочиться кровь. Многие из заболевших бредят, многие впадают в агрессивное безумство, бешенство, остановить которое можно лишь клинком или пулей, и это милость для тех, кто встал на дорогу такой смерти. Потому что утром ты можешь быть здоров, а к ночи уже стать посиневшим, скрюченным трупом, который зароют в землю, разумеется, если будет кому этим заниматься.

На воротах большой усадьбы висело прибитое гвоздями изуродованное тело. Его ноги были обглоданы до костей. Слишком рано для людоедства, до голода еще далеко, люди гибнут быстрее, чем кончаются продукты на складах и в лавках, а значит, здесь погулял кто-то из темных душ, потому что на собак это никак не похоже — слишком большие зубы.

Страх притягивает темные души. Они безумеют от его едкой вони и приходят к живым лишь для того, чтобы сделать их мертвыми.

— Пейте! Веселитесь! Радуйтесь! — высокий, срывающийся женский голос раздался справа.

Полуобнаженная девица, в одной лишь юбке, с розовым венком на голове, облитая вином и все еще сжимающая кубок в руке, пьяно хохоча, выскочила из дома, развернулась и угодила в объятия мужчины-преследователя. Он обнял ее, бережно и осторожно, потянул за собой, что-то шепча на ухо.

— Радуйтесь! — громко крикнула она, всхлипнула и разрыдалась.

Мужчина отвел ее к стене, пропуская мула, тянувшего за собой телегу с трупами. «Дон-дон-дон» пел колокольчик, оповещая всех, что можно отдать сборщику тех, кто умер. Женщина плакала, не переставая. Когда я уже покидал улицу, до меня донесся приглушенный, отчаянный крик:

— Радуйтесь!

Но радости в Солезино не чувствовалось.

«Кра-кра-кра!» — гортанно кричали вороны на покатых городских крышах. Для них настало настоящее раздолье.

Кто-то красной краской написал на белоснежной стене старой церквушки: «Господи, спаси всех нас!» Не знаю, услышали ли его на небесах, но в маленьком парке, сразу за церковью, был настоящий ад. Количество мертвецов на земле не поддавалось исчислению. Три, может быть, четыре сотни одетых, раздетых, богатых, бедных, мужчин, женщин, детей, стариков, благородных синьоров, торговцев и священников. Несмотря на рассвет, здесь было полно мух, а ветви всех окрестных деревьев были заняты обожравшимися воронами.

Среди нагромождения синекожих людей с изуродованными, застывшими в немом крике лицами танцевал старик со всклоченной, неопрятной бородой. Он вопил что-то нечленораздельное, подкидывал ноги, приседал, размахивал руками и двигался боком, словно старый краб, исполняющий пляску святого Витта. Вместо одежды на нем были какие-то лохмотья и совершенно новый меховой колпак, слишком дорогой для такого оборванца.

Судя по виду танцора, ему нравилось сходить с ума на кладбище под открытым небом, среди разлагающихся трупов. Я бы проехал мимо, если бы за этим безумием не наблюдала душа.

Она была темной, несмотря на то, что ее тело мягко светилось перламутровым блеском. Высокая, выше любого человека, с узкими кошачьими глазами, длинными, похожими на паучьи лапы, пальцами и улыбкой на зависть моему Пугалу. Она скалилась ровными, блестящими, человеческими зубами, покачивая массивной головой в такт движениям старика. Тварь точно так же, как и человек, наслаждалась нелепым танцем.

Я натянул поводья, думая, что это может быть — потому что ни о чем подобном раньше никогда не слышал. Душа заметила меня и усмехнулась мерзко, с чувством собственного превосходства. В один удар сердца оказалась рядом с не видящим ее стариком, наклонилась, вцепилась челюстями сзади в его шею, мотнула головой, словно пес, вырывая большой кусок окровавленной плоти.

— А-а-а-а! — заорал старик, выпучив глаза. — Меня поцеловал Дьявол! Меня поцеловал Дьявол!

Из его шеи бил фонтан крови, он бросился прочь, но споткнулся о мертвое тело, упал и больше уже не поднялся. Я создал фигуру, обрушив на перламутровую гадину невидимое пламя, но она ловко уклонилась, перепрыгнула через оград}-, вскарабкалась по стене, оказалась на крыше и, послав в мою сторону зловещий и многообещающий взгляд, сгинула.

Я чертыхнулся, бросился наперерез, надеясь, что долго по крышам она не пробежит, так как квартал заканчивался. Нырнул в узкий смрадный проулок, где кто-то стонущий схватил меня за край штанины. Я вырвался, ударил ногой, она угодила во что-то тошнотворно-мягкое, кто-то всхлипнул, закричал, заголосил, я нырнул в дверной проем, пролетел через комнату, едва не опрокинув стол с грязной посудой, выпрыгнул в разбитое окно, сорвав плечом тонкую занавеску. Оказавшись на улице, я задрал голову вверх, удерживая наготове знак.

Прошла минута, за ней другая, но тварь так и не появилась.

Лишь очередной собиратель трупов посмотрел на меня и сказал из-под плотной повязки:

— Чего зря бегаешь? Покойников выноси, парень.

Я выругался и пошел обратно, решив больше не лезть в переулки. Когда я вернулся к коню, которого (какое чудо!) никто не украл, мертвого старика среди трупов не было. Душа умудрилась меня надуть. Пока я бегал, словно дурак, она вернулась и забрала свою добычу.


Палаццо кардинала Амманати фасадом выходил на площадь Трех фонтанов. Для того чтобы попасть на нее, мне пришлось бы проехать по Сальной, извилистой и сейчас неспокойной. Я услышал, как оттуда раздаются одиночные выстрелы, решил не рисковать по-пустому, свернул возле позорного столба налево и переулком добрался до ограды палаццо с противоположной от площади стороны. Ворота были заперты, пришлось повозиться, подбирая фигуру, способную справиться со сталью. После наложения чар, я сунул кинжал в замочную скважину, и когда раздался хруст, взял коня под уздцы, толкая решетчатые створки плечом.

Раньше здесь стояла охрана, но теперь никому не было дела до тех, кто приходит. Меня никто не остановил и не спросил, что я тут забыл. Я закрыл ворота, накинул на них цепь, создавая иллюзию того, что их не трогали.

За время моего блуждания по городу уже достаточно рассвело, чтобы можно было рассмотреть большой инжировый сад и широкую дорожку, ведущую к идеально круглому пруду с кувшинками и неподвижной водой.

Под дальними деревьями с низкими ветвями и широкими листьями находилось несколько свежих могил. Аккуратных и ухоженных, разительно отличающихся от того кошмара, что я видел в других частях Солезино.

Со стороны палаццо появился большой черный мастино. Он остановился в десяти шагах от меня, мощный и мускулистый, со вздыбленной шерстью на толстом загривке, понюхал воздух, узнал меня, вильнул некупированным хвостом.

— Здравствуй, Тигр, — сказал я.

Пес смело подошел, позволил потрепать себя по голове и легкой трусцой направился к зданию, в котором светилось несколько окон на втором этаже. Пожилой человек в повязке и парадной ливрее ждал меня на крыльце:

— Вы страж, синьор?

— Да, — ответил я.

— Ваши друзья наверху. Я позабочусь о лошади.

— Вы один из слуг кардинала?

— Последний из них, синьор.

Тигр взбежал по широкой мраморной лестнице, и я последовал за ним. Мои шаги и цоканье его когтей гулким эхом отражались от пола и неслись к высоким расписным сводам. В зале, куда привел меня пес, тотчас же улегшийся на бок возле потухшего камина, все еще горело множество свечей.

За столом сидели трое стражей.

— А вот и провинившийся, — сказал русоволосый, уже немолодой мужчина с глазами цвета стали и приятным, открытым лицом. — Ты сильно разозлил магистров, парень, раз тебя прислали ко мне, в эту выгребную яму, будь она проклята во веки веков.

— А что сделал ты, Пауль, чтобы сюда загреметь? — спросил я, бросая на пол свою сумку.

Он усмехнулся и разгладил пышные усы:

— Я был здесь с самого начала эпидемии. А вот Шуко[25] и Розалинда привлекли к себе внимание законников, за что их отправили подальше с глаз Ордена.

— Наши неприятности — это ерунда, — сочным баритоном произнес мускулистый чернявый цыган с рубиновой серьгой в ухе. — Мы с Рози, по сравнению с тобой, Синеглазый, всего лишь провинившиеся младенцы. А ты наворотил серьезных дел, и если бы не Карл, прикрывший тебя, все могло закончиться гораздо более плачевно. Магистры в этом месяце явно не в духе.

— Что может быть хуже города, подыхающего от юстирского пота?

— Твоя смерть, — негромко проговорил Пауль. — До меня дошли кое-какие слухи. Ты нарушил прямой приказ и попытался спрятать какого-то парня. В Братстве на ушах стояли. Так что тебе повезло. Очень сильно. Можешь мне поверить.

Я вспомнил Хартвига, лежащего в окровавленных лопухах, не стал ничего объяснять, сел на свободный стул и сказал:

— Привет, Рози. Извини мои дурные манеры сегодняшней ночью. Я рад тебя видеть. С каждым днем ты становишься все красивее и красивее.

— Спасибо, дорогой. Ты, в отличие от этих мужланов, умеешь говорить комплименты, — сверкнула девушка улыбкой.

Рози прекрасна, как только могут быть прекрасны уроженки Тивиты, самой солнечной провинции Нарары. Миндалевидные глаза, оливковая кожа, красивый рот, тонкие брови и чудесная фигура. В последнее время Розалинда предпочитает носить шляпы-треуголки и стрижется коротко, так, что на голове остается лишь колючий острый ежик, но ее это нисколько не портит.

— Я говорю тебе комплименты все пятнадцать лет, что мы женаты, — хмыкнул Шуко и налил мне граппы. — Выпьем за встречу.

Я слишком устал в дороге, так что от граппы сразу же зашумело в голове, хотя вкус изюма был очень приятен.

— Мы говорили о душах. — Живой, подвижный Шуко подмигнул мне. — О том, когда мы их увидели впервые. Когда ты встретил свою первую душу, Людвиг?

— Черта с два я тебе скажу об этом, — ответил я ему.

— Это такая тайна? — полюбопытствовала Розалинда.

— Нет. Скорее неприятные детские воспоминания.

— Они у всех неприятные, — согласился Пауль. — Моя первая душа была темной, и, признаюсь, я перепугался до чертиков. Мне было восемь лет, и ползун выглядел крайне отталкивающе.

Я усмехнулся и вопреки собственному желанию сказал:

— Мне было шесть, и на центральной городской площади только что сварили в кипятке королевского повара-отравителя. Зрители были довольны до писка. Варили парня долго и со вкусом, а я вместе с уличными мальчишками залез повыше, чтобы видеть эшафот. Так что когда рядом со мной появился сваренный вкрутую преступник, я едва не умер от страха. На следующий день меня забрали из приюта в Братство. Твое любопытство удовлетворено, Шуко?

— Вполне. А еще хотелось бы знать…

— Отстань от него, — перебил Пауль, вставая из-за стола. — Не видишь разве, что Людвиг не в духе? Завтра пойдем с тобой в госпиталь, Синеглазый. Там полно мертвечины, и темные сползаются со всех частей города, словно крысы к зернохранилищу. Пойду, обойду территорию. Тигр, за мной!

Мастино тут же вскочил и последовал за хозяином.

— Старый дурак, — проворчал Шуко, опрокинув в глотку еще одну рюмку.

— Полегче, милый, — попросила Рози. — Он все-таки мой учитель.

Страж скривился и тут же пояснил:

— Прости, если обидел тебя, но Солезино не то место, где ты должна быть. Пауль знал, что нас посылают сюда, половина совета числится у него в друзьях. Он мог замолвить за тебя словечко перед магистрами.

— Мог бы, — согласилась она, наблюдая за тем, как я подвинул к себе блюдо с инжиром, виноградом, хлебом и сыром. — Но тогда бы ты отправился один, а я, как ты знаешь, не осталась бы в стороне.

Шуко и Рози закончили учебу на два года раньше меня, и сколько я себя помню, всегда были не разлей вода, хотя многие не понимали, что может связывать цыгана, пускай и крещеного, и женщину из вполне уважаемого в Тивите рода. Они были странной, привлекающей к себе внимание парой, но благодаря тому, что являлись стражами, плевали на законы и те предрассудки, что были против цыган во многих странах.

— Если тебе интересно мое мнение, Людвиг, то мы занимаемся бесполезным делом, — сказал Шуко после недолгого молчания. — Мы спасаем людей от злобных душ, но горожане все равно гибнут сотнями. Двадцать пять тысяч умерло за неполный месяц. Почти восемь тысяч в неделю. И это только в Солезино.

— У меня для тебя нет слов утешения, — ответил я.

— А у Пауля они есть. Он говорит, разумно думать, что мы уничтожаем души для собственного благополучия, продлевая свои годы. Клянусь Богом, Солезино великолепная кормушка для нас. Ничуть не хуже, чем для других падальщиков! Мы жируем, словно гиены, потому что ни одна душа не желает существовать в таком виде и после таких мучений. Они все приходят к нам и умоляют о милосердии.

— Не заводись, Шуко, — сказала Рози. — Мы ничего не можем сделать, кроме того, что умеем. Мне так же обидно, как и тебе, что, спасая людей от душ, мы не можем спасти их от болезни, и они погибают.

— Не удивлюсь, если Пауль притащил тебя и меня заодно, чтобы мы подкопили пару лишних лет.

— Я не исключаю такой возможности, — дипломатично ответила Розалинда. — Но не думаю, что это причина, по которой мы сюда попали. Орден начали раздражать наши лица, и Братство поспешило сменить для нас обстановку.

Она встала со своего места, гибко потянулась:

— Идем, Синеглазый, я покажу тебе твою комнату.

— Мы решили ее выбрать для тебя, благо в последнее время в палаццо они все очень быстро освободились, — невесело усмехнулся цыган.

— Откуда вы знали, что я здесь появлюсь?

Я поплелся за ними, уже мечтая, как грохнусь в постель и забудусь сном.

— Гертруда сказала.

— Вы видели ее?! — удивился я.

— Мельком. Тебе письмо от нее.

Она протянула мне совсем небольшой конверт, запечатанный знаком — стилизованным цветком эдельвейса. Я поблагодарил, убрал его во внутренний карман и спросил:

— В городе я наткнулся на странную темную душу, и мне не удалось ее прикончить. Она словно бы облита жидким перламутром. Вы с таким в Солезино не сталкивались?

— Нет, — тут же ответил Шуко.

— А вот я помню, что один из Видящих, прежде чем умереть, говорил о демоне из перламутра, — задумчиво заметила Розалинда, — но я не придала этому никакого значения. Поинтересуюсь у Пауля, когда он вернется, если тебя это беспокоит. Вот твоя комната. Постарайся выспаться, времени у тебя не так уж много.

Они ушли, я запер дверь, исключительно по старой привычке, сел на кровать и вскрыл письмо от Гертруды. На бумаге была всего лишь одна строчка:

Я попытаюсь все уладить. Пожалуйста, будь очень осторожен.

Возможно, последняя фраза всего лишь простое беспокойство. Но с учетом того, что я знаю о Хартвиге, и что магистры на меня крайне злы, она приобретает несколько иной оттенок.

Очень для меня неприятный.

Всю ночь мне снилась перламутровая тварь, заглядывающая в мое окно. Она беззвучно скалилась, но даже ее зловещая ухмылка не заставила меня проснуться. Я слишком устал для того, чтобы охотиться за душами.


После того как я нашел тело Хартвига и вернулся в деревушку, Карла на постоялом дворе уже и след простыл. Много позже я был рад этому обстоятельству, потому что наша встреча могла закончиться очень скверно для нас обоих. Старина Карл это прекрасно понимал, потому и исчез.

В письме, которое он передал, магистры предлагали нехитрый выбор: или немедленно вернуться в Арденау, где мне придется предстать перед судом, обвиняющим меня в несоблюдении интересов Братства и попытке нарушить его благополучие, или отправиться в Солезино и подчиняться приказам Пауля. Разумеется, я выбрал меньшее из зол, пожелав нашим магистрам всего самого наилучшего.

У меня и раньше были трения с частью совета по простой причине — они чванливые ублюдки, слишком зажравшиеся и не желающие входить в положение тех, кто носится по странам и рискует своей шкурой.

— Не спи и займись завтраком. — Шуко, болтавший ложкой в тарелке улиточного супа, отвлек меня от тяжелых мыслей. — Наслаждайся едой, пока есть такая возможность. Скоро запасов в городе не останется, и будем готовить ворон.

— Я надеюсь убраться из Солезино гораздо раньше. — К еде я приступать не спешил.

Цыган разочарованно вздохнул, откусил порядком черствого хлеба и сказал с набитым ртом:

— Все в руках Пауля. А зная учителя Рози, могу сказать, что он и с места не сдвинется, пока поблизости есть хоть одна темная душа. Так что скорее Солезино вымрет, чем мы отсюда уберемся.

Я взял кусок сахара, отправил его за щеку.

— К середине дня ты пожалеешь, что голоден, — посулил мне страж.

— К середине дня я пожалею, что сыт, — возразил я. Он рассмеялся и отстал от меня.

— Что будете делать?

— Мы с Рози проверим кафедральный собор. На хорах появилась какая-то дрянь. Надо разобраться с ней, пока не пострадали последние из священников.

— Кто у них теперь за главного?

— Капеллан из соборного пареклесия.[26] Самая высшая должность из всех оставшихся, — сказал Пауль, входя в залу. — Ты готов, Людвиг?

— Вполне.

— Тогда бери Шуко и отправляйтесь в госпиталь. Узнайте, чем можете помочь лекарям.

— Что?! — вскричал цыган, поднимаясь со стула и разом забыв о супе. — Я никуда не пойду без Розалинды!

— По счастью, не ты здесь командуешь, — равнодушно ответил Пауль. — Рози сегодня идет со мной.

— А что она думает об этом?

— В отличие от тебя — не спорит. Послушай, — смягчился он, — я говорил с капелланом. То, что поселилось в Санта-Мария-дель-Фиоре, не по зубам одному. Здесь нужна крепкая пара. Ты часто неуправляем, а с Людвигом я раньше никогда не работал. Он известный одиночка. Я знаю, как действует Розалинда, потому что сам ее обучал. Поэтому сегодня она идет со мной, а вы с Людвигом отправляетесь в госпиталь.

— Если ты считаешь, что дело серьезное, не лучше ли нам всем отправиться в собор? — спросил я.

Он задумался на мгновение и с видимым сожалением покачал головой:

— Я обещал лекарям помочь. Им и так тяжело, откладывать больше нельзя. Не беспокойся, мы справимся. А вы вычистите госпиталь.

Пауль свистнул Тигра и ушел. Шуко, не сдерживаясь, начал ругаться. Я не знал цыганского, но, судя по выражению его лица, сейчас звучали сплошные проклятия. Когда проклятия закончились, он швырнул полупустую тарелку с супом в стену.

Я ему не мешал. Пусть выпустит пар прежде, чем начнется работа. Наконец, Шуко немного пришел в себя и, все еще злобно ругаясь, подхватил со стола фальчион.

— У тебя есть оружие? — хмуро спросил он у меня. — В городе небезопасно.

— Рейтарский палаш на седельной сумке. Пойду схожу за ним.

— Я сейчас спущусь, только поговорю с Розой.

Я прошел по пустому дому, слыша, как единственный из оставшихся слуг гремит посудой. Пауль сидел на крыльце, курил трубку, рассеянно поглаживая Тигра по голове.

— Он перестал кипеть? — спросил у меня страж. — Да.

— Шуко слишком вспыльчив.

— Ты всегда относился к нему с предубеждением. Он затянулся, выпустил дым:

— Да. Этот парень — несдержанный дурак, которому случайно достался дар, иначе он бы давно уже угодил на костер во время очередного погрома. Цыгане притягивают тьму, тебе ли этого не знать.

— Любой притягивает тьму, если совершает зло. Так учат нас на проповедях.

Пауль внимательно посмотрел на меня, хмыкнул:

— Ты несколько изменился за те четыре года, что мы не виделись.

— В чем же?

— У тебя появились весомые аргументы в спорах.

Я рассмеялся, пожал плечами и направился в конюшню. Палаш лежал на сумках, я взял его, пристегнул к поясу. Прямой клинок с односторонней заточкой был средней длины. Мастером в фехтовании меня не назовешь, шпагу и рапиру терпеть не могу и вряд ли выстою против настоящего маэстро, но в уличной рубке смогу себя защитить. Участие в нескольких военных кампаниях во времена моей молодости преподало мне пару неплохих уроков боя.

Когда я вернулся к крыльцу, Пауль и Розалинда уже уходили, а Шуко, напряженный и взъерошенный, провожал их злым взглядом.

— С ней все будет в порядке, — успокоил я его.

— Конечно, будет. Потому что иначе я его убью.

— Надеюсь, ты этого ему не сказал.

— А стоило бы. Ладно. Пошли в госпиталь. Госпиталь находился за Керениским холмом, там, где Месола расширялась перед самым впадением в море. Он прятался среди кипарисов и платанов, в старом квартале, совсем недалеко от полуразрушенного стадиона, помнившего другие народы, населявшие эти земли задолго до того, как появился современный Солезино. Госпиталь организовали монашки из ордена урсулинок еще в те благословенные и светлые времена, когда орден был влиятелен, и никто не помышлял о том, что его уничтожат за пару дней, обвинив женщин в плотских утехах с Дьяволом и отправив на костер несколько тысяч несчастных.

Монашки исчезли, а госпиталь остался. Это было четырехэтажное здание с собственной часовней, одним концом примыкавшей к развалинам монастыря, куда оттаскивали мертвых. Мы подошли с Серпантинной крайне неудачно, на мой взгляд, так что пришлось пройти через монастырь, чтобы не делать круг вокруг лесистого холма.

На людях, что работали во дворе, я увидел тюремные робы.

— Каторжники? — спросил я у Шуко.

— С галер. Они сами вызвались искупить свои грехи.

— Интересная форма покаяния. Мне кажется, что сбежало больше половины.

— Так и есть. — Цыган говорил глухо из-за плотной повязки на лице. — Многие сбежали, но есть и те, что остались. Самое удивительное, что заболевают они гораздо реже, чем остальные. Хочешь не хочешь, а в Бога поверишь.

Я хмыкнул, не желая продолжать дискуссию из-за смрада. Открытые могилы и большой двор были заполнены трупами, вид которых оказался ужасен. Я был рад, что не стал завтракать. Мор не ведал жалости, и невидимая смерть, должно быть, устала работать жнецом, слишком многих ей пришлось забрать с собой.

Одни погибшие посинели, другие почернели и распухли. Сотни тысяч мух гудели в воздухе, ползали по гниющим, обливаемым раскаленными солнечными лучами телам.

Два священника поливали их слабенькими заклинаниями, но этого было недостаточно для того, чтобы уничтожить всех насекомых. Церковники опасались, что такое количество мух может привлечь сюда своего повелителя — Вельзевула.[27] Разумная предосторожность, хотя, на мой взгляд, несколько запоздалая. Демон, распространяющий болезни, уже успел побывать в Солезино, и никакие молитвы святому Франциску — его главному противнику — не помогут.

Каторжники копали могилы, крюками стаскивали трупы в канавы, засыпали негашеной известью и землей.

— Будем надеяться, что покойникам отпустили грехи, а то темных прибавится.

Шуко достал из кармана пузырек, вылил половину себе на повязку, оставшееся отдал мне. Я смочил духами тряпку, закрывающую мой нос, и вошел следом за напарником в двери госпиталя.

Здесь кроме смрада, уже привычного для города, пахло целебными снадобьями, камфарой и целым букетом пряных трав. Несмотря на середину дня, окна оказались закрыты, отчего воздух был густым, раскаленным и убийственным по количеству едких ароматов, способных уничтожить даже здорового человека, не говоря уже о больном. К тому же почти все окна затянули плотной тканью, отчего здесь царил полумрак.

— Да тут половина помещений отравлены, — сказал я.

Шуко подошел к душе, сидевшей на пороге. Еще не старая женщина, в лохмотьях и со сбитыми в кровь ногами, умерла отнюдь не от пота. Судя по всему, это было достаточно давно, так что ее внешний вид сильно отличался от тех, кого застала эпидемия.

— Здесь есть темные?

Она подняла глаза от пола, увидела нас, вздрогнула, отшатнулась.

— Мы не причиним тебе вреда, — попытался успокоить я ее. — Ты нам не нужна.

Женщина облизнула сухие губы, прошептала:

— Они там, в залах. Мне пришлось уйти.

— Скольких ты видела? — Цыган, прищурившись, вглядывался в полумрак.

— Троих, на нижнем этаже, но их больше. Ночью они расходятся по городу. Не трогайте меня. Пожалуйста.

— Не тронем, — пообещал я ей и последовал за Шуко.

Огромные, широкие залы были завалены людьми. Мертвые лежали в лазарете рядом с живыми, в духоте, тесноте и смраде. Те, кто еще дышал, метались на соломенных матрацах, кричали, стонали, звали врачей и бога. Впавших в безумие связывали.

Судя по всему, люди умирали так быстро и так часто, что покойников просто не успевали выносить. Зато каторжники, облаченные в плотные фартуки, постоянно приносили новых заболевших.

Среди больных ходило довольно много людей из числа монашеских орденов, богомольцев и обычных добровольцев.

— Сколько среди них врачей? — поинтересовался я.

— Не так много, как раньше. Ни одного магистра не осталось. Несколько лиценциатов[28] и бакалавров, а также хирургическое братство. Во всяком случае, так было несколько дней назад, что сейчас — не знаю. Ну что? Расходимся?

— Давай. Так будет быстрее. На тебе этот и второй этаж. Я возьму третий, четвертый и чердак.

— Угу. А я еще проверю подвал.

Он со щелчком раскрыл бритву. Шуко предпочитал ее стандартному кинжалу стража. Надо сказать, что действовал этой штукой цыган очень умело и быстро.

Я пожелал ему удачи и быстро поднялся по грязной лестнице, на которой лежало несколько трупов разной степени разложения. Мимо меня с воем пролетел какой-то доходяга и с противным хрустом врезался головой в каменный пол.

Шуко внизу выругался.

— Займись делом, прежде чем очередной самоубийца не упадет тебе на голову! — крикнул я ему, перегнувшись через перила.

— Этот урод испачкал кровью мои сапоги!

— Замечательно! Половина душ не устоит перед ней и передумает бежать!

Он выругался повторно, и я, покачав головой, вернулся на свой этаж. Возможно, я слишком черств, потому что не испытываю жалости, ужаса или отвращения перед всем этим разверзнувшимся безумием, но когда ты видишь только трупы, одни трупы и ничего, кроме трупов, в какой-то момент тупеешь от этого кошмара.

Я медленно шел по третьему этажу, перешагивая через лежащих людей. Мертвых и живых, стонущих, требующих воды, причастия, свободы, смерти, еды, света, воздуха и избавления от мучений. Я старался дышать ртом и посматривал по сторонам.

— Кто вы? — Ко мне подошел мужчина в маске в виде птичьего клюва, внутрь которого была забита ароматическая соль, чтобы спасать от запаха и болезни.

На человеке была шапка гильдии лекарей, так что я просто показал ему кинжал с сапфировой рукоятью.

— А… страж. Если вы о душах — я никого не видел. Люди умирают и без их присутствия.

— Я осмотрюсь.

— Пожалуйста. Если это поможет хоть кому-то, буду только рад. — Он повернулся к слуге: — Ромео, дай пациенту толченого митридата[29] с оливковым маслом.

— Это помогает? — удивился я.

— Маэстро Ги де Шолиак из Руже считает это идеальным средством от восьмидесяти четырех недугов. Лишним оно всяко не будет.

— Это убьет пациента, — сказал пожилой мужчина, промокающий губкой лоб больному.

Губка была мокрой от крови.

— Откуда хирургу[30] быть в курсе фармакологии? — с нескрываемым презрением заявил лекарь. — Вы даже латынь не знаете, а потому никого не спасете.

— Не спорю, — согласился мужчина. — Я, в отличие от вас, рассуждающего о Галене с кафедры университета, являюсь практиком и признаю, что против мора я бессилен. Поэтому говорю вам — дадите ему митридат, он умрет через полчаса.

— Не мелите чушь! — взорвался врач.

— Вам когда-нибудь стоит побывать на поле боя, где ваша академическая медицина с ее схоластическим методом лечения становится совершенно никчемной, а пила, ланцет, крючки для разведения ран, игла и нить творят гораздо большие чудеса, чем все бездарные теории Ги де Шолиака, вместе взятые.

Я оставил их, так и не узнав, чем кончился спор, и двинулся дальше. Душ не было, лишь больные, мертвые и те, кто их лечил. Последние делали это кто во что горазд. К нарывам прикладывали пиявок, ящериц и высушенных жаб. Закидывали ложками толченые порошки, заливали тинктуры, втыкали иголки, читали по-латыни откровения святых, вливали в открытые раны оливковое масло и святую воду, прижигали сыпь раскаленной кочергой, вчетвером удерживая воющего больного, кровью зарезанных голубей окропляли горящие в лихорадке тела. Все эти действия мало чем помогали, а на мой взгляд, лишь вредили, и я рад был, что никогда не нуждался во врачах.

Стражи, благодаря душам, которых они уничтожили, никогда не болели, а хорошего лекаря найти в нашем мире очень непросто. Слишком много вокруг шарлатанов, над которыми нет никакого контроля.

Я прошел весь зал насквозь, но так и не увидел ни одной души, зато почувствовал несколько фигур — Шуко повезло больше, чем мне. Я вернулся обратно и начал подниматься по лестнице, когда меня окликнул давешний врач с «клювом»:

— Эй! Наверху ничего нет. Туда уносят умирающих и делают им последнее кровопускание.

Я поблагодарил его и конечно же проигнорировал совет, кляня этих коновалов за глупость. Никогда не верил, что кровопускание может кому-то помочь, иначе на войне от этого бы никто не умирал. Потеря крови ослабляет человека, но никак не ставит его на ноги, что бы там ни говорили ученые мужи.

И еще я точно знаю одно — свежая кровь и приближающаяся агония для многих темных душ это все равно что корень валерианы для кота. За уши не оттащишь.

Так и случилось.

Первую тварь в образе немытой, крылатой старухи я увидел, стоило мне войти в темный, смрадный зал. Она сидела на едва вздымающейся груди немолодой женщины и слилась с ней в невидимом поцелуе, собираясь вытянуть последние капли жизни. Увидев меня, старуха распростерла крылья и, забыв о добыче, ринулась прочь.

Я швырнул ей вслед призрачным пламенем, превратил в комок огня, и она дымящейся, но все еще существующей в этой реальности грудой упала на мертвецов. В дальнем углу что-то завыло, зачавкало… я, не глядя, кинул туда две фигуры, подбежал к бабке, опрокинув таз с несвежей кровью, и воткнул в нее кинжал.

В висках заломило, зрение раздвоилось, но я тут же взял себя в руки. Главную тварь я убил, теперь осталась мелочь. Впрочем, «мелочи» оказалось немало. Мои чары высветили их из мрака, и я увидел бледные фосфоресцирующие тела. Трое походили на больших собак с львиными пастями, и две оказались стройными девушками с крюками вместо рук и темно-желтыми лицами. Ниляды и лакальщицы.

Первые, перестав поглощать мертвую плоть, дурно воя, бросились на меня. Две другие, словно туман, подхваченный ветром, полетели к лестнице, ведущей на чердак.

Я ругнулся, чиркнул кинжалом по спине распростертого под ногами трупа, рисуя фигуру «северного камня».

— Убирайтесь отсюда! — успел я крикнуть мало что понимающим лекарям.

Первая из ниляд, вытянувшись в прыжке, бросилась на меня. Я отскочил назад, и труп, над которым пролетела душа, оглушительно лопнул, разбрызгивая во все стороны бирюзовые ошметки, оставляющие за собой синие полосы в воздухе. Большинство из них врезались в душу, и ее тяжеленное, одеревеневшее тело перекувыркнулось через голову, грохнувшись на бок. Я добил ее кинжалом.

Люди с воплями бросились прочь, но я был слишком занят, чтобы обращать на них внимание. Следующая душа получила в бок призрачным пламенем и, воя, начала носиться по помещению, пока не растаяла окончательно.

Третья, оказавшаяся самой проворной, клацнула страшными челюстями рядом с моим коленом. Я едва не задел ее кинжалом, но она по-тигриному развернулась, прижалась к земле перед прыжком, и мне пришлось пнуть очередной тазик с кровью. Тот влетел ей аккурат в тупоносую морду. Душа ошалела от дармового угощения, замедлилась, потеряв всякую ориентацию, и я вогнал лезвие ей под загривок.

Кинжал задрожал, меня замутило, какой-то больной в ужасе попытался отползти в сторону, призывая святых. Я бросился вперед, перепрыгивая через лежащие тела. Следовало поспешить, прежде чем лакальщицы совьют кокон, в котором сольются в единое целое и станут гораздо опаснее, чем каждая из них по отдельности.

Сверху, с лестницы, ведущей на чердак, в меня швырнули трупом. Я едва успел уклониться от этого зловонного снаряда. И тут же прилетевшая человеческая голова со всей силы ударила меня в грудь, я не удержался, упал, сложил пальцы, не глядя, отправил вверх фигуру. Она ударилась в потолок, совсем недалеко от чердачной дверцы и вниз полетели щепки и густая пыль. Оранжевые линии побежали над моей головой, закрутились водоворотом и выплюнули человекоподобного карлика.

Он зашипел, оскалив тонкие иглы зубов, я выхватил из воздуха золотой шнур, хлестнул им, словно кнутом, захватывая ноги души, дернул на себя, стал подтаскивать метателя тухлятины, пытавшегося задержать меня.

Душа растеклась, превратилась в плачущего ребенка, пытаясь смутить меня, словно какого-то новичка. Но я был безжалостен, и противник перетек в мой клинок.

Хитрая гадина пряталась до последнего. Ребра от удара ныли, но я, стараясь не обращать внимания на боль, начал подниматься по лестнице.

Чердак оказался заваленным рухлядью пространством, где сквозь не слишком целую с западной стороны крышу били солнечные лучи, и в их свете плавал целый сонм потревоженных пылинок. Я остановился, пытаясь разглядеть, куда подевались лакальщицы. Под потолком шли тяжеленные дубовые балки, на которых держалась крыша. На них легко можно было спрятаться и более крупным сущностям.

Бледный, едва различимый даже для моего глаза, росчерк вылетел из-за груды дурно пахнущего тряпья с такой скоростью, что, если бы стрелок взял чуть ниже, он бы попал мне в лицо. Мой кинжал вспорол воздух и врезался в плотную, невидимую стену. Рукоять стала ледяной, однако я приложил вторую руку, с усилием прочертил горизонтальную линию. С клинка сыпались искры, но следующие три плевка поглотил щит.

Фигура, отправленная в сторону невидимого стрелка, прошла сквозь тряпье, ухнула, но никакого особого эффекта не произвела. Следующий росчерк, столь же быстрый, как и прежние, заставил мою защиту задрожать.

Кинжалом я срезал у себя прядь волос, бросил на пол, плюнул, швырнул на эту примитивную обманку заговор, который так долго берег. По залу остался суетиться мой призрачный двойник, каждая секунда существования которого жрала мои и без того не великие магические силы.

Лакальщицам, а точнее тому, чем они стали, теперь пришлось охотиться сразу за двумя зайцами. Это дало мне время подготовиться и создать мелом нужную фигуру в тот самый момент, когда щит растворился и плевок ударил мне в правую руку. Она тут же потеряла всякую чувствительность, повисла плетью, и я выронил кинжал. Приехали!

Впрочем, душа тоже получила на орехи. Две лакальщицы слились, спиной к спине, в двуликое существо с четырьмя руками и ногами, которое очень напоминало какого-то паука, сбежавшего из ада. Сейчас оно пыталось сбросить с себя серебристые нити, прожигающие его плоть, и поэтому плюнуло в меня лишь раз, но промазало. Я поднял кинжал левой рукой, бросился к «пауку», он встал на дыбы, словно медведь, и взвыл, когда клинок погрузился в его живот.

После того как от души не осталось ничего, кроме сильного запаха озона, я сел прямо на пол, воткнув кинжал в растрескавшиеся доски. Следовало перевести дух. Сняв с пояса флягу, я напился молока. Шум в ушах немного стих, зрению вернулась обычная острота, но правая рука так и осталась онемевшей.

Я посидел еще немного, пытаясь заставить себя встать, спуститься на зловонный четвертый этаж и найти Шуко, когда шорох над головой заставил меня поднять взгляд к потолку. Морда перламутровой твари находилась так близко от моего лица, что будь она живой, я мог бы почувствовать ее дыхание.

Я остался спокоен, видя, как ее губы складываются в ухмылку. Вне всякого сомнения, она меня узнала так же, как и я ее.

Упав на спину, я схватился за воткнутый в пол кинжал, гадина протянула ко мне жилистые руки и тут же проворно отпрыгнула в сторону, избежав струи призрачного пламени.

Появившийся на чердаке Шуко ударил еще раз, и еще, и еще, кидая знаки. Но попасть в нее так и не смог. Душа с грохотом пробила в крыше дыру и была такова.

— Ты появился вовремя, — переведя дух, сказал я, все еще лежа на спине. — Очень вовремя.

— Твоему хладнокровию можно только позавидовать, — произнес цыган, разглядывая место моего сражения с лакальщицами. — Ты был на волосок, Синеглазый.

— Скажи мне то, чего я не знаю, — проворчал я, убирая оружие в ножны. — Помоги.

Он протянул руку и помог мне встать.

— Лакальщица в трансформации? — Шуко глянул на мою безжизненную руку. — Тебя сильно зацепило?

— Ерунда. Через полчаса все пройдет.

— Об этой гадине ты говорил нам с Рози?

— Угу. — Я посмотрел на дыру в крыше. Преследовать ее все равно поздно. Бегает она гораздо быстрее нас.

— Кажется, она тебя преследует.

— Это могло быть и совпадением, — заметил я и сменил тему: — Ты закончил с делами?

— Нашел троих. Судя по всему, какое-то время госпиталь останется чистым, я поставил останавливающие фигуры. Давай возвращаться в палаццо. Пауль и Рози должны уже быть там. Следует рассказать им о том, что произошло.

Я не возражал.


Мы возвращались через руины Апельсиновых кварталов — той части Солезино, которую сильнее всего разрушило недавнее землетрясение. Дома новых застроек все до одного превратились в обломки, а здания прошлых веков и те, что возвели на старых фундаментах, находились в разной степени поврежденности: от сетки трещин на желтых фасадах до едва держащихся стен, в любую секунду способных рухнуть на дорогу. Самым монолитным оказался старый дворцовый комплекс императоров прошлого, расположенный на каменистом, пребывающем в сильном запустении и поросшим лесом холме — длинная колоннада рядов и большой куполообразный храм, отстроенный последним императором в честь богов и превращенный в церковь в эпоху расцвета христианства.

Район был совершенно вымершим, он опустел еще до начала мора, поэтому за всю дорогу мы встретили лишь стаю одичавших собак, облаявших нас издали. Шуко швырнул в них камень, и этого оказалось достаточно для того, чтобы свора убралась куда подальше.

— Зачем мы пошли здесь? — недовольно спросил я у него, с трудом перебираясь через колонну, рухнувшую поперек дороги.

— Во-первых, я устал от трупов на каждом углу. Во-вторых, хочу тебе кое-что показать.

— Надеюсь, это того стоит.

— Уверен, что ты оценишь.

Я недоверчиво хмыкнул, но решил не торопить события. Спустя десять минут он привел меня к огромной груде камней, в которой с трудом можно было опознать некогда величественное здание.

— И что это? — равнодушно спросил я, оглядывая развалины.

— Логово Ордена Праведности, — осклабился цыган. — Им крепко досталось.

— Неужели никто не выжил? — изумился я.

— Верно. Достаточно серьезный удар по Ордену в этом регионе. Чтобы восстановиться, им потребуется несколько лет.

— Всему краю потребуется несколько лет, чтобы прийти в себя. И лет двадцать, чтобы восполнить население. Скоро начнется голод, затем полное безвластие, отсутствие товаров и прочие беды. Солезино придется постараться, чтобы стать таким, как прежде.

— Ну, до этого дня мы точно не доживем, если только не соберем всех существующих темных душ, — рассмеялся цыган. — Я не вижу на твоем лице особой радости.

Я пожал плечами:

— В Ордене полно гнид, все время вставляющих нам палки в колеса, но случившееся здесь меня не радует, впрочем, как и не печалит. Мне глубоко плевать на Орден, и я предпочитаю вспоминать о нем пореже. А пинать мертвецов… не по мне.

Он хмыкнул и решил ничего не отвечать.

Мы шли в молчании, и постепенно разрушенные кварталы остались позади, вновь начались улицы с трупами и немногочисленными прохожими, и я опять натянул маску. Шуко двигался чуть впереди. Он прекрасно знал город, вел меня какими-то проулками, сквозь арки внутренних дворов, где царили траур и тихий плач, мимо заколоченных лавок, через вымершие улицы. Трижды мы встречали души погибших, просивших нас о милосердии.

Продвигаясь к палаццо кардинала, я думал о странной перламутровой твари. Она была необычной, я бы даже сказал парадоксальной, и явно имела на меня зуб. Так некстати вспомнился ночной сон и эта тварь под окном. Если бы сон был реальностью, то меня бы уже не было в живых.

Я дал себе слово — прежде чем лечь спать, поставить под окном ловушку.

Какой-то пьяница прицепился к нам на перекрестке, увязался следом, вопя, что мы должны разделить с ним выпивку, прежде чем сдохнем и мухи залезут к нам в глазницы. Шуко послал его куда подальше, но выпивоха, разумеется, не отстал, лишь обиделся, полез в драку, схватил меня за куртку, за что тут же получил в зубы.

Темную душу мы встретили возле городской ратуши, среди распластавшихся мертвых и умирающих. Она сидела, поджав под себя ноги, и впихивала в немаленькую пасть оторванную человеческую руку, хрустя костями и противно чавкая. Мы разобрались с ней довольно быстро, хотя и привлекли внимание местных. Вместо благодарности в нашу сторону понеслись проклятия, так что пришлось уходить довольно быстро. Завернув за угол, мы со спокойного шага перешли на бег и пронеслись несколько кварталов, путая следы.

Сейчас многие готовы убить стражей хотя бы за то, что нам не надо бояться мора. А драться с горожанами, даже если это человек пятнадцать — двадцать и половина из них уже болеют, — глупейший и ненужный риск. Лучше убраться подобру-поздорову. Мы поступили совершенно верно, так как, свернув на поднимающуюся наверх, увитую виноградными лозами улочку, услышали в отдалении гневные крики преследователей.

Они не нашли нас, побежав в совершенно ином направлении, и Шуко послал им вслед несколько ругательств, а затем сказал мне:

— Неблагодарные ублюдки! Мы спасаем их от порождений мрака, а они в ответ только и ждут, как бы нас прибить.

— Не могу их винить. Людей очень гневит, когда рядом не такие, как они, — ответил я ему. — А уж когда человеку не надо бояться мора, который в любой момент может отправить тебя к праотцам… Но да, неблагодарные ублюдки. Согласен.

— Чертовы идиоты! — сплюнул Шуко.

Мы двинулись через квартал Веселых ночей, местечко, всегда славившееся лучшими девочками со смуглой кожей и блестящими черными волосами. Женщины Каварзере известны своей красотой и любвеобильностью. Проповедник частенько называл таких блудницами, впрочем, сам был не прочь на них поглазеть при случае.

Квартал Веселых ночей — известная улица Солезино, но сейчас она находилась не в самом лучшем виде. Кроме наших шагов здесь раздавалось лишь карканье сытого воронья да тихие стоны умирающего за оградой ближайшего дома. Воздух был густым и прогорклым — тянуло мертвечиной и горелым мясом. Люди лежали на мостовой и в сточных канавах. В основном женщины, жившие и работавшие здесь.

Шуко склонился над одной из них, с разорванной одеждой, полуголой и уже с неделю как мертвой, сокрушенно покачал головой:

— Когда мор только начался, квартал не трогали. Здесь было много крепких ребят, защищавших своих девочек. Но неделю назад грабежи докатились и сюда. Половина сутенеров к тому времени передохла, у уцелевшей стражи и так забот полон рот, так что насильникам и убийцам было где порезвиться.

— И этих людей мы еще пытаемся спасать, — с отвращением сказал я. — Мне кажется, им это совершенно не нуж…

У Шуко была крайне неприятная особенность — он вначале атаковал, а потом разбирался, что к чему. Так что когда на вымершей улочке появилось задумчивое Пугало, цыган долбанул по нему изгоняющей фигурой.

— Берегись! — оглушительно заорал я.

Пугало, несмотря на то что выглядело как полнейший идиот, соображало быстрее молнии. Оно услышало мой крик, пригнулось, фигура прошла над его соломенной шляпой.

— Ты что?! — крикнул мне цыган, яростно сверкнув глазами.

— Стоять! Я сказал — стоять! — рыкнул я, закрывая собой Шуко и показывая тому рукой, чтобы он не лез вперед.

Пугало уже было рядом, занося серп для удара. Оно было в ярости и жаждало крови цыгана. Я не знаю, как мне удалось сказать ему спокойно:

— Найди Проповедника и будь с ним. С тебя достаточно Солезино.

Всего лишь на секунду мне показалось, что оно ослушается, но Пугало только недовольно тряхнуло плечами, запахнуло расстегнувшийся солдатский мундир, отвернулось, с досадой черкануло серпом по стене здания, оставив на ней длинный след. Хромая, оно отправилось прочь.

— Черт побери, Людвиг! Ты знаком с этим?! — Шуко тоже был на взводе.

— Да. Можно сказать и так, — произнес я. — Это мой… спутник.

— Одушевленный?! Темный одушевленный с силой как у десяти окуллов?! А то и двадцати! Да он же ходячая смерть! Ты, часом, не чокнулся?!

— Прекрати орать.

Цыган задохнулся от возмущения, щелкнул бритвой, закрыв ее, убрал в карман.

— Вот что я тебе скажу, Синеглазый. Ты играешь даже не с огнем — с тьмой. Таких тварей надо сразу же убивать.

— Эта тварь намного опасней, когда за ней не приглядывают, и убить ее не так-то просто.

— Я не знаю, какая душа зародилась в огородном пугале, но в ней нет ничего чистого.

— Да в половине из нас этого нет! — рассмеялся я. — Если ты беспокоишься обо мне — не стоит. У нас с Пугалом деловые отношения — оно не мается от скуки, а я терплю его компанию.

— Можешь говорить что угодно, но если я встречу его еще раз, то убью.

— Дело твое, — тут же сменил тон я. — Только если меня не окажется рядом, и оно выпустит тебе кишки, Розалинда вряд ли этому обрадуется.

Он вздохнул и сказал:

— Ты дурак, ван Нормайенн, и эта дурость когда-нибудь тебя убьет. Вечно ты заигрываешь с тем, к чему не стоит приближаться.

Шуко о Пугале больше не разговаривал, и за полчаса мы добрались до палаццо. Вошли так же, как и я вчера, через инжировый сад.

Слуга открыл нам дверь.

— Господин Пауль и госпожа Розалинда уже вернулись? — спросил я у него.

— Никак нет, синьоры. Их еще не было. Мы с Шуко переглянулись.

— Что-то они долго, — с тревогой произнес цыган. — Отсюда до Санта-Мария-дель-Фиоре гораздо ближе, чем до госпиталя. А ведь мы провозились половину дня, да и шли обратно кружным путем.

Я задумчиво почесал бровь:

— Ты прав. До городского собора двенадцать кварталов. В принципе они должны бы уже вернуться.

— Я иду туда! — решительно сказал цыган. — Ты со мной?

— Конечно.

Мы стали спускаться по лестнице, кода дверь отворилась, и в палаццо ввалились стражи.

Розалинда была бледна и не скрывала своего испуга. Куртка Пауля оказалась разодрана на плечах, сам он — весь в пыли, а на лице кровоточили свежие ссадины.

— С тобой все в порядке? — Шуко бросился к жене. Губы у нее затряслись, но она сдержала эмоции и закатала рукав.

— Твою мать! — потрясенно сказал я, разом забыв все другие слова.

— Этого не может быть, — натянуто рассмеялся Шуко. — Это просто невозможно!

— Но, к сожалению, это есть, — устало сказал Пауль, садясь на ступеньки.

Я взял Рози за запястье, внимательно осмотрел. Сомнений больше не было, но я лишь сказал:

— Странный след, словно чьи-то пальцы.

— Идем, тебе надо лечь. — Цыган пришел в себя и решительно взял жену под локоть. — А с тобой я поговорю позже.

Он послал стражу свирепый взгляд, который не предвещал тому ничего хорошего, но Пауль даже не посмотрел на него, разглядывая свои узловатые руки.

— Рози, все будет в порядке, — сказал я девушке. — Мы найдем способ избавить тебя от этого.

— Спасибо, Людвиг. — Она постаралась улыбнуться и ушла вместе с Шуко, напуганная и потрясенная, как и все мы.

Пауль задумчиво сжал и разжал кулаки, глухо произнес:

— Стражи не болеют. В том числе и юстирским потом. Случившееся невозможно.

— Я привык доверять своим глазам. Розалинда оказалась исключением из этого правила — сыпь очень приметная. И у нас меньше суток, прежде чем она умрет. Так что, быть может, ты просто расскажешь, что у вас там произошло?

— Мы пришли в собор и полностью его проверили. Центральный неф, правый неф, левый неф, хоры, орган, киворий.[31] Ничего. Ни одной темной души. Тогда мы разделились, я направился посмотреть преддверие, а Розалинда хотела еще раз проверить северный неф. Я вернулся к ней, когда услышал шум драки. Там была душа, Рози смогла ее ранить. Я смог отогнать темную и…

— И?

— Эта тварь убила моего пса! — с ненавистью сказал Пауль.

— Мне жаль Тигра.

Он кивнул, поиграл желваками и сказал, рубя фразы:

— Я бы выследил ее и добил, но Рози упала и начала кричать. Эта гадина успела схватить мою ученицу за запястье.

— Вот почему сыпь на ее руке напоминает отпечатки пальцев, — пробормотал я. — Ты связываешь касание темной души с болезнью Розалинды?

— Связываю и тут же убеждаю себя, что это невозможно.

— Невозможно, если страж заболевает юстирским потом. Куда темная потом делась?

— Не знаю. Было не до нее. Спряталась где-то в глубине нефа. Я поставил блокирующую защиту, прежде чем увел Рози. Черт меня побери! Никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным!

Я слишком устал, не выспался, был голоден и нуждался в отдыхе, но не мог этого себе позволить. Если существует душа, способная заразить болезнью стража, то ее следует уничтожить. Но перед этим надо понять, как избавить жену Шуко от болезни.

— Надо вернуться, — сказал Пауль, опередив меня. — Вернуться и еще раз обыскать собор. Возможно, эта перламутровая гадина еще там. В чем дело?!

Думаю, от злости, появившейся на моем лице, нехорошо стало бы даже Пугалу.


Осеннее солнце, до сих пор не растерявшее своего жара, уползало в сторону бесконечных холмов, срывалось с небосклона, меняло цвет и заливало Солезино красным вечерним светом. Дома, деревья, заборы, церкви и палаццо, вода в Месоле, люди и мертвецы — все они словно искупались в крови. Это продолжалось всего лишь несколько минут, а затем свет потускнел, уступив недолгим сумеркам, мгновенно превратившим город в место еще более неуютное и неприятное, чем днем.

За два квартала до собора мы встретили хагжита с разрешительными лентами Лавендуззского торгового союза, позволяющими ему находиться в христианских землях.

— Газир![32] Газир спустился с небес и распахнул темные крылья зла над страной неверных! — выл он, сидя перед дверью разоренной лавки.

Хагжит тоже был болен, и когда мы подошли слишком близко, плюнул в нашу сторону, сотворив в воздухе охранный знак. Я положил руку на эфес палаша, видя, что рядом с ним, на коврике, лежит длинный восточный кинжал, испачканный в крови. Но человек так и остался сидеть на пороге, лишь грозил нам проклятиями своего бога. По мне, так его богу тут делать совершенно нечего — наш отлично справился, наказав жителей Солезино за какие-то, неизвестные мне, проступки.

— Поскорей бы все это закончилось, — глухо сказал Пауль.

Мне оставалось лишь догадываться, что он имеет в виду под «всем»: эпидемию, гибель города или наш поиск темной души. Я мало общался со стражем, который был старше меня почти на двадцать лет. Мы пересекались всего лишь несколько раз — в Арденау, где я когда-то учился, и во время проверки наших кинжалов на предмет уничтожения чистых душ. Я слышал лишь, что он опытен, хотя порой бывает излишне резок и груб, но Рози отзывалась о нем хорошо, и мне этого всегда было достаточно. До сегодняшнего дня.

Пауль, словно чувствуя мои мысли, посмотрел на меня с подозрением и спросил:

— Считаешь меня виноватым?

Я спрятал руки в карманы легкой куртки, обошел труп толстяка с раздувшимся животом и усмехнулся:

— Тебя больше должно заботить, что считает Шуко.

— Меня не слишком интересует мнение вспыльчивого цыгана. В отличие от твоего.

— Да, я считаю, что ты виноват. — Я не видел причин лгать. — Ты не должен был оставлять ее одну.

— Рози — опытный страж.

— Который уже больше десяти лет работает плечом к плечу с мужем и всегда может рассчитывать на поддержку напарника. Ты же знаешь, что те, кто долго работает в паре, в одиночку частенько теряются. Инстинкты заточены совершенно под другие действия.

— Я оставил с ней Тигра.

— Позволь, я не буду это комментировать. Ты совершил глупость, отправив девушку одну. Сделал то, чего никогда бы не сделал Шуко, и если она умрет — это будет на твоей совести.

— Она не умрет!

— Буду на это надеяться.

Кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фиоре уже накрыли густые тени, и лишь на шпилях его парных колоколен угасали блики солнечного света.

— Там есть люди? — спросил я, разглядывая массивное здание.

— Здесь проводились службы, пока не умер кардинал. — Пауль рассеянно провел рукой по щетинистому подбородку. — Затем прихожане перебрались в Санта-Мария-сопра-Авене и Санта-Мария-делла-Налетте.

— Почему?

— Люди стали говорить, что в округе слишком многие умерли странной смертью, — равнодушно ответил Пауль. — Да и смерть кардинала и почти всего высшего духовенства города на пользу не пошла. Собор заперли от греха подальше.

— И как мы туда попадем? Через окна?

— Ключи кардинала. — Страж потряс связкой. — Впрочем, тебе-то зачем беспокоиться о таких пустяках?

Его усмешка была пренеприятной.

— Не понимаю тебя.

— Я помню, как ты влез в кабинет своего учителя и уничтожил несколько бесценных свитков. Отличный взлом.

Я хмыкнул. Взлом был не отличный. Я просто вынес дверь плечом, взял со стола бумаги и швырнул их в огонь. Великое дело.

— Ты дурак, Людвиг, прости меня за эти слова.

— Если ты объяснишься.

— Ты совершил глупый поступок, лишился покровителя среди магистров. А затем умудрился поругаться с другими магистрами, хотя стоило бы промолчать.

— Я не люблю молчать, когда болваны пытаются управлять моей жизнью.

— Вот я и говорю — дурак. Ты настроил против себя многих в Братстве, хотя рядовые стражи тебя уважают и ценят. И если прошлые грехи можно было списать на молодость, то твой последний номер — перечеркнул это. Не думаю, что тебе забудут и простят неповиновение.

— Несмотря на то, что это было в плане магистров?

— Какая разница? — Пауль подошел к маленькой железной дверце возле левого нефа и сунул в скважину фигурный ключ. — Ты страж, которому до конца жизни придется бегать из города в город, выполняя приказы других.

— Звучит обнадеживающе.

— Ну да. — Он скривился, распахнул дверь, жестом показал, чтобы я заходил первым. — Мотаться до старости по странам, жить в тавернах и на постоялых дворах, месить грязь на дорогах и бесконечно рисковать. Это хорошо в пору юношеского романтизма. Тебе уже за тридцать, пора задуматься о будущем. Сдохнешь где-нибудь на проселочной дороге, вместо того чтобы жить в Арденау, грести деньги лопатой, продлевать жизнь до бесконечности и править другими.

Он убрал ключи в карман, и мы оказались в полумраке маленькой комнатки. Судя по всему — подсобного помещения, заставленного сломанными лавками и старой церковной утварью.

— Не всем нравится править, Пауль.

— Ты смог бы. Из тебя был бы толк, если бы ты умел держать язык за зубами.

— Я ни о чем не жалею. Они повели себя бездарно, в тот первый раз, когда я решился сказать об этом, — отправили на смерть не опытных стражей, а детей. Шестеро из девяти человек моего выпуска погибли. Я, Львенок и Ганс, царствие ему небесное, тогда уцелели лишь чудом.

— Выжили сильнейшие. Это была обычная проверка. Такое происходило и раньше. — Страж склонился в полумраке над масляными фонарями.

Его слова взбесили меня, и я сказал:

— А ты? Ты уже давно не молод, Пауль, но сам на побегушках и исполняешь приказы магистров, словно мальчишка.

Он рассмеялся:

— Еще не вечер. Скоро я вернусь в Арденау. Надо лишь разобраться с этой тварью и дождаться, когда в Солезино закончится эпидемия или исчезнут все души.

Сверкнули искры, зажглись фитили.

— Ты еще больший оптимист, чем я, — пробормотал я, взяв один из фонарей.

Пауль вновь звякнул ключами, открыл дверь кладовки, и мы вышли в огромный темный зал совсем рядом с алтарем. Я выкрутил фитиль на максимум, но этого было недостаточно, чтобы осветить все помещение. Массивный кинжал Пауля с тихим шелестом покинул ножны. Я достал свой, подняв фонарь в левой руке повыше.

Северный неф все еще защищала фигура, которую здесь оставил страж. Рядом с ней лежало растерзанное тело пса. Пауль отвернулся, скрывая от меня свои эмоции, я коснулся пальцами рисунка, лизнул их, почувствовал нестерпимую горечь.

— Она пыталась пройти через барьер, но неудачно. Когда вы сюда заходили утром, все двери были закрыты?

— Да.

— Тогда как она сюда проникла?

— Разбила центральный витраж. К сожалению, это не какой-нибудь бес или адова тварь, иначе бы в собор она в жизни не сунулась.

— Как знать, как знать. Она может быть еще здесь. Разделимся.

— Ты же говорил…

— Я ведь не Розалинда. Света от наших фонарей хватит, и если двигаться вдоль стен, то вполне возможно, мы ее не пропустим. Если только тварь не затаилась где-нибудь под потолком.

Пауль двинулся вдоль восточной стены, я — вдоль западной. Фонарь высвечивал из мрака острые грани квадратных колонн, разделяющих неф на две части, латинские письмена, фрески, мраморные фигуры ангелов, святых, спящих львов и поверженных драконов… Свечи в бронзовых подсвечниках давно растаяли, и белый воск застывшими наплывами лежал на темно-бордовом мраморе.

Мне крупно повезло, что рядом нет Проповедника. Вот уж кто точно сейчас бы ныл на все голоса и называл меня придурком. Как будто я без него не понимаю, сколь рискованно стало находиться в Солезино. Теперь юстирский пот опасен и для меня.

Мраморные саркофаги вдоль стен казались слишком вычурными. Я прислушался к себе, но кости епископов, покоящиеся в гробах, не излучали никакой магии. Ни светлой, ни темной. Останки спали и даже не думали как-то заявлять о себе в мире живых.

На покатом потолке парили темные крылатые силуэты серафимов. Сейчас они казались угрожающими, вот-вот готовыми ринуться вниз, с пламенными мечами и гневом божьим на устах. Мне бы их помощь точно не помешала.

Мы дошли до конца нефа, где находился большой оранжево-желтый витраж с белоснежным голубем, несущим в клюве оливковую ветвь.

— Пусто, — сказал Пауль.

— Ты проверил потолок?

— Я, по-твоему, зеленоротый щенок?! — тут же вскипел страж. — Ее здесь нет.

— Окна целы. Двери закрыты. Значит, она здесь. Или… мы проглядели лазейку.

— Давай проверим еще раз. Но я говорю — здесь никого, кроме нас.

— Возможно, эта тварь и сильна, но даже такой, как она, не хватит сил пройти сквозь стену кафедрального собора. Тебе ли не знать, как их защищают церковники.

— Мне прекрасно известно, что любую защиту можно обойти, — возразил Пауль. — Церковь могущественна, но отнюдь не всесильна. Бывали случаи, когда темные души нельзя было удержать привычными способами, и я не удивлюсь, что эта из таких.

— Не стану спорить. Но я впервые слышу о темной душе, касание которой вызывает одну из самых страшных болезней. Она как-то связана с мором в Солезино.

— Она его распространяет, сынок! — Страж, как и я, внимательно осматривал темный зал. — Проверим весь собор?

— Да. Но прежде еще раз обойдем неф. Я чувствую, мы что-то упустили.

Мы поменялись местами, и теперь уже я шел вдоль восточной стены. Здесь было все то же самое — саркофаги, статуи святых в нише, полутьма, полусвет и тревожное ожидание. Я каждое мгновение ждал нападения, но тени шевелились лишь от моего фонаря, а не из-за темной души, жаждущей моей крови.

Над гробницей Григория Третьего возвышался скорбный ангел в изорванной одежде. У него было печальное, расцарапанное лицо и слезы на мраморных щеках. Я прошел бы мимо, если бы черты статуи не напомнили мне лицо Гертруды. Я даже остановился, любуясь этой знакомой красотой. Просто удивительное совпадение — изваяние, возраст которого почти два с половиной столетия, и Гера, живущая сейчас, оказались столь похожи.

Я сделал шаг к ангелу, и щеки коснулось легкое дуновение сквозняка. Нахмурившись, я поставил фонарь на гробницу, провел рукой по воздуху, стараясь понять, откуда дует. Присмотревшись, увидел темный зазор между статуей и стеной. Он был совсем небольшой, и его основную часть скрывали ангельские крылья.

— Пауль! — позвал я стража. — Я нашел кое-что интересное. Посмотри.

Он подошел, бросил быстрый взгляд, хмыкнул, забрался на гробницу, ощупал трещину, затем попытался сдвинуть статую:

— Это или тайник, или ход. Вряд ли душа его двигала, ей достаточно небольшой щелочки, чтобы просочиться отсюда. Тяжеленная штука. Помоги.

Мы навалились на преграду всем весом, но она даже не шелохнулась.

— Должен быть какой-то секрет, — сказал я.

Секрет нашелся не быстро. Пауль, чертыхаясь, упорно и методично ощупывал каждый выступ, пока ангел плавно не отъехал в сторону, держась на невидимых креплениях.

Я заглянул в узкий проем:

— Здесь прямой коридор.

Стены в нем были голые, пахли холодом и едва ощутимо — ладаном. Безликий ход, всего-то шагов тридцать, вывел нас в округлый зал, из которого начинались четыре лестницы. Две уходили вверх и еще две — вниз. Пауль усмехнулся:

— Перекресток.

— И что в этом смешного? — не понял я.

— То, что перед тобой бесполезные крысиные лазы. Такие есть во многих церквях и монастырях, отстроенных в прошлых веках. Почти никакого смысла при огромной трате труда. Лестницы, скорее всего, связывают между собой помещения собора. Надо только определить, в какую сторону направилась наша дичь.

— У меня создается впечатление, что дичь — это мы.

— Боишься заболеть юстирским потом?

— Мне тяжело внушить себе мысль, что я могу чем-то заболеть. Я еще не думал о страхе.

— А я боюсь, парень. Не хочу превратиться в истекающий кровью, заживо гниющий, безумный обрубок. Поэтому предпочитаю считать себя охотником. Ее надо прикончить, и сделать это быстро.

Я признал верность его слов, подошел к ближайшей лестнице, уводящей вверх.

— Это путь на хоры или к органу.

— Значит, соседняя — в комнаты епископа. Вряд ли нам туда. Сейчас соображу кое-что. — Пауль корябал острием кинжала по полу.

Я опознал первые элементы фигуры и, прислонившись спиной к холодной стене, негромко произнес:

— Слишком щедро для того, чтобы узнать направление. Ты потеряешь часть сил больше чем на час. В подобной охоте это может быть чревато неприятностями.

Он поднял на меня стальные глаза:

— Пустое предупреждение, Людвиг. Я и так это знаю. Но у нас нет времени бегать по всем крысиным норам в тщетных поисках сбежавшей души. Песка в часах Рози становится с каждой минутой меньше.

— Предлагаю вариант, — тут же сказал я. — Фигуру завершу я, и мы разделим ее эффект на двоих.

— Глупо ослаблять обоих. — Теперь Пауль даже не поднял головы от рисунка.

Я был не согласен с ним, но спорить не стал. Упрямый черт этот Пауль, бодаться и убеждать его совершенно бесполезно. Поэтому я занялся своими делами, чем и привлек его внимание через несколько минут:

— «Связывающие кандалы». Однако… Вижу, уверенности в тебе просто отбавляй.

Я довел линию фигуры до конца, закрепил узлом и, глядя, как она растворяется в воздухе, произнес:

— Душа уже дважды сбегала от меня и один раз от тебя. Согласись, в этом есть некая последовательность. Мне бы не хотелось, чтобы подобное продолжалось до бесконечности.

— Ну, поглядим, что получится, — фыркнул он. — Все. Готово.

Один из концов его фигуры замерцал золотистым, указывая, словно компас, на правую нижнюю лестницу. Пауль зачерпнул света на ладонь, шагнул на первую ступеньку, но я бесцеремонно отодвинул его в сторону:

— Пойду первым.

— Как хочешь.

Держа в одной руке фонарь, а в другой кинжал, я начал спускаться и через двадцать шагов оказался на площадке, где в стене ржавели скобы для факелов.

— Знаю, где мы, — осмотревшись, сказал страж. — За стеной начинаются усыпальницы клириков. Но этот ход ведет ниже.

После площадки мы прошли очередной короткий коридор и оказались на выдолбленных в камнях ступенях круговой лестницы. Мы спускались чуть больше пяти минут, стараясь идти осторожно и без лишнего шума. Лестница оказалась времен постройки собора, на влажных растрескавшихся стенах торчали бледные корни пробившихся сюда растений, и были еще видны старые фрески. Путь закончился решеткой — совершенно новой, не проржавевшей, с надежным навесным замком. Я разрушил его точно так же, как и тот, что запирал калитку в кардинальском саду.

Петли сухо скрипнули, впуская нас в помещение, в котором не было ничего примечательного. Стены грубо обработала кирка, потолок был шероховатым и низким. Дальняя сторона небольшой пещерки оказалась сильно завалена обломками рухнувшего перекрытия. Среди завала виднелся проход между двумя нависшими валунами, готовыми прихлопнуть любого, кто рискнет под ними пройти.

— Кто-то пытался расчистить эту стройку.

— Не думаю, — возразил я Паулю. — Это сделало землетрясение. Видишь, камни достаточно старые, обвал произошел очень давно. И никто сюда не лез. Но когда тряхануло вновь, порода сместилась и открыла проем. Давай посмотрим, куда он ведет.

Пришлось встать на четвереньки, и фонарь в руке сильно мешал передвигаться. Проползая под нависшими глыбами, я старался не думать, что будет, если им надоест держаться на честном слове, и они рухнут мне на голову. Оказавшись на той стороне, я встал на ноги, отряхнул штаны от грязи и, осматриваясь, стал дожидаться Пауля.

— Катакомбы. Времен зарождения христианства, судя по всему. — Страж появился рядом не скоро.

— Угу. Понятно, куда святоши пробили свой тайный ход. Здесь ведь должны быть мощи святых, и не те, которые принято показывать толпе. Обладающие реальной целебной силой. Вход в катакомбы был давно потерян, не так ли? Но, кажется, клирики знали еще один.

— Точнее они его продолбили. Идем.

Прямые стены, прямые потолки, колонны и арки, оставшиеся со времен древних императоров, когда о христианстве еще даже никто не слышал, а люди предпочитали молиться целому сонму разнообразных богов. Кое-где попадались ниши, в основном пустые. Останков было на удивление мало. Кости, покоившиеся на каменных ложах, побурели от времени.

Первые три зала мы прошли быстро, практически не задерживаясь. Перед разветвлением Пауль замешкался, посмотрел на огонек в своей ладони.

— Направо.

Свет от фонаря упал в нишу, где сидел скелет. Почувствовав наше движение, он клацнул челюстями, стал с хрустом подниматься, но Пауль ударил его ногой, и кости рассыпались.

— Нечего тут шалить, — сказал страж. — Нам вниз.

Круглая шахта, затянутая паутиной, со скользким полом, по которому стекала вода, затем череда залов еще более старых и зловещих, чем верхние. Строители прошлого все создавали на совесть, словно какие-то бородатые скирры, забравшиеся с помощью мотыг и кирок в сердце земли. Следы недавнего землетрясения были видны повсюду — трещины, сколы, лопнувшие колонны, разбитые саркофаги, но потолок держался, и таких завалов, как тот, первый, под которым пришлось пролезать, — не было.

Свет фонаря то и дело высвечивал фрески, в которых без труда узнавались Адам и Ева с сыновьями, Крещение Господне, Добрый Пастырь, выброшенный в море Иона, голубь и ангельские вестники. Рисунки были примитивными и в большинстве своем неумелыми, но с удивительно яркими цветами, прекрасно сохранившимися среди этой тяжелой влажной сырости.

Здесь был даже маленький храм Феникса, одного из богов прошлого, выполненный из гипса и сохраненный первыми последователями Петра, еще не такими жестокими, как те, что пришли после и сочли уничтожение еретических учений своей прямой обязанностью. За храмом начинались захоронения, в основном открытые, в нишах. Но также встречались аркосолии мучеников, грубые саркофаги с христианскими крестами и кубикулы — небольшие усыпальницы, расположенные по обеим сторонам от основного коридора. Свет в руке Пауля не указал ни на одну из этих комнат, поэтому мы были избавлены от того, чтобы заглядывать в каждую из них.

Мы миновали несколько лестниц, когда-то ведущих наверх, а теперь разрушенных и превратившихся в груды камня. Открытый саркофаг, сооруженный уже в эпоху расцвета катакомб, до сих пор украшали цветы. Полевые ромашки и колокольчики были свежими, словно их сорвали всего лишь несколько минут назад.

— Неплохо для полутора тысяч лет, — сказал Пауль, узловатыми пальцами перебирая лепестки. — Как новенькие. Думаю, клирики много лет жалели, что потеряли сюда доступ.

Я молча кивнул, рассматривая лежащие в саркофаге кости. Они лучились бледным, теплым светом. Не ярким, скорее тусклым, не способным ничего осветить, но очень заметным и приятным для глаз.

— Здесь написано на арафейском, — прищурился Пауль, изучая выбитые на стенке усыпальницы письмена. — Язык, на котором говорил Христос.

— И ты понимаешь?

— Ни черта. Разве что вот это слово — Савл,[33] — в его голосе слышалось сомнение.

— Ну, это точно не тот Павел. Того обезглавили в Дискульте, совсем недалеко от места, где умер Петр.

— Кто знает… Сам видишь, святой целительской силы в этих костях хватает.

— Да. Вижу, — сказал я и с некоторым трепетом взял фалангу мизинца.

— Ты что делаешь?!

Вот уж не ожидал увидеть на лице Пауля такое удивление.

— Ты сам сказал — в мощах целебная сила. А Рози умирает. Возможно, они смогут помочь.

— А если перед тобой один из апостолов? — поинтересовался страж.

— Не говори глупости. Их давно уже растащили по церквям и храмам, как и крест Спасителя, и гвозди, которые в него забивали. Всем прихожанам требуется прикоснуться к святости.

— Еще скажи, что ты не безбожник.

— Можешь удивляться, но я вполне себе верую и даже бываю на причастии.

— А причащает тебя эта душа, которая частенько с тобой таскается, — Проповедник, — рассмеялся Пауль, но я остался невозмутим.

— Святой Савл, уверяю тебя, был бы не против совершить еще одно благое деяние, спасти стража, который в будущем спасет множество жизней добрых христиан.

— Ты богохульник и прагматик.

— Было бы так, меня бы уже поразила божественная молния.

— Как будто Богу есть дело до того, что ты позаимствовал чужие кости. — Пауль только рукой махнул.

Проповедник меня бы съел живьем за такое кощунство, но я планировал вернуть мощи на место, как только мы разберемся с болезнью Розалинды.

Следующий зал оказался крепко потрепан содроганием земли. В полу зияла настоящая расселина, темная и зловещая, как бездна, ведущая прямо в ад. Туда, вместе с частью саркофагов и костей, провалилась половина помещения.

— Только не говори, что нам туда.

— Больше некуда. Дальше завал, — хмуро отозвался Пауль.

Я поискал глазами по полу, поднял небольшой камешек и бросил его в бездну. Спустя недолгие секунды раздался едва слышный удар.

— Глубоко. Там что-то вроде пещеры или грота.

— Сейчас посвечу. — Страж сбросил с ладони огонек, и мы оба, склонившись над дырой в полу, смотрели, как он медленно планирует вниз.

Свет озарил острые выступы на стенах, уходя все ниже и ниже, пока не превратился в маленькую песчинку. Коснувшись дна, огонек начал медленно разгораться, разрастаясь в размерах, а затем засиял ровно и сильно. Прежде чем он погас, мы с Паулем хорошо рассмотрели дно и, несмотря на высоту, сразу поняли, что там лежит.

— Кости, — сказал мой спутник. — Сплошные кости. Они едва ли не устилают пол, Людвиг. Отродясь не видал столько скелетов.

— Кажется, я знаю, что мы нашли, — мрачно ответил я. — Землетрясение сыграло злую шутку с Солезино. Это святые гроты, те самые, из которых вынесли юстирский пот.

— Пролом в них образовался за городскими стенами.

— Ну а этот открылся в заброшенных катакомбах. Возможно, есть и другие входы в них. Так что история с душой принимает крутой оборот.

Пауль почесал в затылке:

— Хочешь сказать, что она является основным разносчиком заразы? Демоном болезни, как бы ее назвали лекари?

— Подумай сам. Внизу несколько тысяч умерших. Они сползлись туда во время первой эпидемии, уповая на чудо, но его не произошло, случился катаклизм, вход в гроты оказался завален. Представляешь, что произошло дальше?

Его глаза были бесстрастны, когда он произносил:

— Они умирали от мора, голода, нехватки воздуха, ужаса и безнадежного отчаяния. Один Господь знает, какие драмы разыгрывались там, в полной темноте. Наверняка — убийства, а возможно и людоедство тех, кто перенес мор и пытался выжить.

— Не людоедство — пожирание мертвечины. Все это — отличная почва для темной души. Она родилась среди них, впитав в себя все плохое, что там случилось, и даже святость места не остановила ее появления.

— Ей пришлось довольно долго там торчать, прежде чем у нее возникла возможность выбраться. Нам придется вернуться и найти веревку достаточной длины. Если, конечно, тварь ждет нас там, а не бегает по городу, разнося заразу.

Мы в молчании пошли назад, и две наши тени скользили по стенам, то укорачиваясь, то удлиняясь. Оказавшись в верхних залах, я высказал гнетущую меня мысль:

— Как ты думаешь, если мы ее уничтожим, мор закончится?

— Не могу даже предположить. Никогда не слышал о подобных гадинах, и строить теории сейчас все равно что сооружать песчаный замок на океанском побережье.

Возле провала, ведущего в собор, вновь пришлось опуститься на четвереньки и, рискуя, ползти над ненадежными камнями. Пауль появился сразу за мной, всклоченный и порядком злой на то, что нам не удалось достичь конечной цели.

Я хотел сказать ему что-нибудь ободряющее, но вместо этого заорал, предупреждая об опасности. Жемчужная душа беззвучно появилась прямо за его спиной и в следующее мгновение стремительным ударом сломала стражу позвоночник. Оглушительно хрустнуло, и верхняя половина тела Пауля подбила мне ноги, заставив грохнуться на пол и выронить кинжал. Фонарь моего погибшего спутника разбился, взметнув пламя к потолку. Но было не до пожара, который едва не лизал подошвы моих сапог.

Душа улыбалась многообещающе и зловеще. Она протянула лапу, как и я зная, что мне не успеть взять клинок. Я усмехнулся ей в ответ и ударил «Связывающими кандалами», очень надеясь, что ей будет так же больно, как и мне. Во всяком случае, ее вой едва не оглушил меня, пока я пытался не потерять сознание.

Преодолевая слабость, забыв о засевшей в сердце острой игле, я поднял клинок, сделал шаг к бьющемуся на полу чудовищу, но оно зашипело, изогнулось, едва не задев меня, и пришлось отступить. Второго шанса мне не дали. Душа метнулась обратно к проему, нырнула в катакомбы, спустя мгновение камни рухнули, закрывая проход и поднимая с земли вековую пыль.

Я бросился к лестнице и успел прежде, чем за моей спиной рухнул потолок.


Ночь была тревожной и на удивление прохладной. Колокола на двух церквях звонили с обреченной покорностью судьбе и тому, что принесет Солезино следующий день. В районе Летелле, сразу за кипарисовым парком, разгорались пожары, слышались выстрелы и немногочисленные крики.

Я быстро шел по улице, держа в руке обнаженный палаш, потому что пару кварталов за мной крались какие-то тени. То ли мародеры, то ли кто-то из иных существ. Они отстали возле высохшего фонтана, отвлекшись на громкие стоны, доносящиеся из распахнутых окон старого дома.

Воздух, как и прежде, был заражен запахом, исходившим от многочисленных трупов, но мой нос, не вынеся суток пребывания в умирающем городе, сжалился надо мной и практически потерял чувствительность. На лице еще осталась кровь Пауля, острая игла в сердце превратилась в ноющую боль, и я знал, что времени у меня не слишком много. Если повезет — то несколько часов, до того как душа придет меня прикончить.

Луна, плывущая по небу, была еще более старой и несчастной, чем прежде. Ее тусклый зловещий свет выхватывал темные контуры трупов на дороге и хрипящих умирающих. Большая повозка, запряженная волами, освещенная тремя фонарями, стояла, перегораживая улицу. Четверо мужчин в плотных балахонах и масках-клювах, которые, как считалось, отпугивали болезнь, втыкали вилы в мертвых, с натугой поднимали их и грузили на повозку.

Чем не картина из ада? Один из команды ткнул мертвеца в живот, и тот взвыл. Собиратель трупов чертыхнулся, тут же добил раненого и встретился со мной глазами.

— Все равно ему оставалось жить не больше часа! — запальчиво попытался он оправдаться передо мной, хотя я не сказал ему ни слова.

Его партнер был менее любезен и, перехватив вилы достаточно узнаваемым хватом старого вояки из линейной пехоты, грубо крикнул:

— Проваливай! И без тебя дел хватает.

Возможно, в другое время я бы с ним поспорил, но сейчас надо было быстрее добраться до Розалинды и подготовиться к встрече с опасным противником, а не затевать ненужную драку.

За поворотом за мной увязалась старуха, внешностью смахивающая на сказочную ведьму — только лопаты не хватало для того, чтобы запихивать в печь младенцев. Она кричала мне, что я адово отродье и меня следует предать в лапы Псов Господних. Позже бабка послала мне в спину проклятие и убралась в темную, смердящую подворотню.

Я вошел в кардинальский сад, испугав крадущуюся в тенях кошку. На освещенном крыльце сидел Шуко и задумчиво изучал раскрытую бритву. Заслышав мои шаги, он поднял на меня взгляд, и я увидел, как сильно осунулось его лицо за эти часы.

— Как чувствует себя Рози? — спросил я, прежде чем он задал вопрос о том, куда делся Пауль. — Я нашел для нее лекарство.

— Ты опоздал, Людвиг, — устало сказал он. — Сейчас ей нужны только цветы.


Рассвет был больным и тягостным, словно затянувшаяся агония. Небо на востоке посветлело, и казалось, что солнце запуталось где-то в облаках и навеки застряло в них. Солезино, как и прежде, продолжал вымирать. Пожары в Летелле догорали, скармливая темно-синему небу с потускневшими звездами дым и гарь.

Шуко шел впереди меня, засунув руки в карманы безрукавки, и я не представлял, каково ему сейчас. Слов утешения у меня для него не было. Рози умерла слишком быстро, почти сразу же после того, как ушли мы с Паулем. Болезнь сожрала ее меньше чем за два часа, оставив от прекрасной девушки лишь изуродованную оболочку.

Узнав о том, что случилось, я молча сходил в сарай рядом с конюшнями, вернулся с лопатой и начал рыть могилу под одним из инжирных деревьев. Шуко сам принес Рози, завернутую в атласную штору, ставшую ее саваном. Затем он начал читать молитву на своем родном языке, и я не мешал ему. Просто стоял рядом и ждал.

Мы вместе засыпали могилу землей, и я рассказал ему о том, что случилось в катакомбах. Казалось, он не слушает, но когда мой рассказ был завершен, произнес:

— Я сам убью ее.

Зная, что спорить бесполезно, я лишь похлопал его по плечу.

Сейчас мы шли насквозь через город, к древней арене императоров, расположенной недалеко от пустырей и ипподрома, где раньше устраивались триумфальные парады в честь победы железных легионов. Это было идеальным местом для того, чтобы устроить ловушку — далеко от жилых районов, много пространства и есть где спрятаться.

На нас напали, когда мы проходили через бедные кварталы. Неширокие улицы были завалены трупами, сложенными вдоль стен, словно мешки с песком, и приходилось идти по узкой дорожке меж смердящих останков и выпирающих из груды тел рук и ног. На лица мертвых с провалившимися глазами и оскаленными зубами я старался не смотреть. Слишком запоминающееся зрелище.

Вопреки всему, нападавшими оказались не темные души, а люди. Пятеро агрессивных оборванцев, половина из которых обезумела оттого, что они больны, набросились на нас с двух сторон на маленькой площади, где возле перевернутой телеги с оторванным колесом пировало воронье, объедая скудную плоть, оставшуюся на костях мертвецов.

Люди ничего не просили. Они просто кинулись на нас, желая прикончить чужаков, зашедших на их территорию. Шуко, не раздумывая, влез в бой, оставив для меня только двоих. Один был вооружен кинжалом, другой вилами. Он ткнул меня ими в лицо. Я сбил древко вверх, плашмя ударив по нему палашом, оказался рядом, дернул мужчину за локоть, толкая на человека с кинжалом.

Мужик с вилами взвыл, когда клинок не успевшего среагировать соучастника воткнулся ему в живот, а я, не собираясь дожидаться, когда они придут в себя, подскочил к уцелевшему, замахиваясь оружием. Он закрылся левой рукой, правой вытаскивая кинжал из тела товарища, но мой рейтарский палаш перерубил ему руку возле запястья и с противным звуком развалил голову, словно спелый арбуз.

Шуко так и не достал ни рапиру, ни пистолет. Он горел холодным гневом, и сейчас этот гнев был направлен на шакалов, преградивших ему дорогу к мести. Черная бритва вскрыла глотку первому, располосовала лицо второму и уже оставила несколько глубоких порезов на руках у третьего. Горожанин был последним из тех, кто еще оставался на ногах и держал оружие. Заметив, что он в меньшинстве, мужчина бросился наутек, но Шуко настиг его в конце улицы и, не слушая воплей о пощаде, прикончил. Вернувшись, он добил раненого, и я не собирался читать цыгану лекцию о святости человеческой жизни. Успел присмотреться к убитым и увидеть на их шеях ожерелья из отрезанных ушей.

Болезнь и хаос заставляет выползать на свет слишком много мрази, которая в обычной жизни старается вести себя тихо и сдерживать свои порывы. Во всяком случае, эти господа больше никому не причинят вреда.

Мы добрались до арены после рассвета. Ближайшее отсюда жилье находилось больше чем в семи сотнях ярдов, место в городе считалось недобрым, что и неудивительно — раньше здесь пролилось много крови.

Огромное круглое строение было частично разрушено. Оно устояло перед землетрясениями, пожарами и бегом времени, но не выдержало натиска людей. Когда отстраивались ближайшие к арене районы Солезино, на камни пустили стены колоссального цирка и полностью разобрали внешний периметр. Арену окружали пустыри, поросшие барбарисом и боярышником, куда летом приходили пастись козы, а сейчас не заглядывали ни живые, ни мертвые.

Шуко нырнул в черный проем, я последовал за ним. Квадратные колонны, каменный кирпичный свод, несколько очень крутых лестниц уводили вверх, на зрительские трибуны. Здесь было темно и мрачно, да еще к тому же грязно. Цепью коридоров мы вышли к центральному залу, который открывал дорогу на саму арену. Пол, когда-то деревянный, теперь отсутствовал, и глубокие шахты подземелья, где до начала представления держали животных и рабов, только и ждали тех, кто свалится в них и переломает себе все кости.

Пришлось искать обходной путь, забравшись на второй ярус, а затем спускаясь вниз. Здесь мы с Шуко разошлись.

— Обойду по кругу, расставлю ловушки, — сказал он.

— Дублируй фигуры и постарайся перекрыть все щели. Сам видел, как она проворна.

Цыган нехорошо усмехнулся:

— Постараюсь быстро вернуться. И его поглотил мрак коридора.

Меня слегка знобило, так что я поднял воротник куртки и, щурясь на свет, вышел на нижнюю трибуну. Каменные сиденья тянулись по кругу покуда хватало взгляда. Трибуны были разбиты на сектора и ярусы, которые кое-где еще «украшали» статуи богов с отбитыми головами и руками. Они, в отличие от скульптур портика, находились в безобразном состоянии. Три яруса арок, венчавших арену, словно короны, уцелели в первозданном виде лишь с восточной и северной сторон огромного эллипсовидного сооружения. Остальные рухнули внутрь, разбив ряды скамей, и высились мраморными грудами, уродуя прекрасное здание.

Каменную арену, где некогда погибали тысячи бойцов, а звери рвали первых христиан на части, теперь покрывал слой земли, на котором росла пожухлая трава. Я спрыгнул вниз с достаточно большой высоты, отстегнул пояс с палашом, бросив его на землю, вытащил кинжал, оглядывая бесчисленные трибуны. Иронично отсалютовав клинком тысячам невидимых зрителей, оставшимся в прошлых веках, я принялся за работу.

Время поджимало, я спешил, старался не ошибаться, то и дело поднимал взгляд от создаваемых фигур, но трибуны оставались пусты. Вся подготовка заняла чуть больше получаса, и, кажется, я со времен своих выпускных экзаменов не рисовал столь сложных комбинаций, связывая их между собой своей жизненной силой. Чертеж системы можно было назвать идеальным, он способен изжарить почти пять десятков душ, прежде чем исчезнуть.

Работая, я взмок, словно таскал мешки. Сбросил куртку, закатал рукава. На дальней трибуне появился Шуко, махнул мне рукой, показывая, что все в порядке, и вновь исчез. Не скажу, что я оставался хладнокровным. Давно мне не встречалось таких противников, так что я несколько нервничал, думая об исходе схватки, хотя и доверял цыгану. В этой охоте я всего лишь приманка, и Шуко придется самому захлопнуть ловушку. А до этого момента мне предстоит постараться не умереть.

Я еще раз проверил фигуры, застывшие вокруг меня знаки, ожидающие своего часа, и сел на землю, убрав кинжал в ножны. Звездчатый сапфир на рукояти покрылся инеем и был чертовски холодным.

В который раз я подумал — какое счастье, что поблизости нет Проповедника. Эта неприкаянная душа с удовольствием называет меня дураком, ослом и недалеким идиотом, а также осыпает цитатами из священных книг. Например, про псов, возвращающихся к падали, словно глупец, повторяющий глупость свою.[34] Обязательно сказал бы, что, к примеру, Пауль бы точно не отдал свою жизнь на милость Шуко, опасаясь его вспыльчивости и излишних эмоций.

Я закрыл глаза, вспоминая Розалинду и ее учителя. Глухая тоска подтачивала меня изнутри. Нас, стражей, слишком мало осталось, и каждый год становится все меньше и меньше. Мы гибнем в городах, деревнях, на заброшенных кладбищах и в дремучих лесах, пытаясь защитить людей от злых душ. И каждая наша потеря хорошо видна во время ежегодных сборов в Арденау, когда кресло товарища или знакомого остается пустым. Мы привыкли забывать об эмоциях и не оплакивать наших мертвецов, потому что каждый из нас в любой миг своей жизни знает, что может не вернуться после встречи с одной из темных сущностей. Мы стараемся стать черствыми, в первую очередь для самих себя, чтобы выжить тогда, когда эмоции могут погубить.

Нас так воспитывали, иногда выбивая жалость, горе и сострадание палками, как бесполезные чувства, способные убить стража ничуть не хуже, чем нерасторопность при встрече с окуллом.

Это правильно. Но порой мне кажется, что мы перестаем быть людьми и становимся бездушным оружием с холодным разумом, у которого совсем нет сердца. Иногда это обстоятельство меня чертовски пугает.

Время тянулось бесконечно. Солнце появилось вначале в самой нижней арке арены, затем — в средней, наконец, в верхней и, преодолев портик, неспешно поползло по небу. Я расслабился и, закрыв глаза, ждал.

Волноваться не имело смысла. Я знал, что она придет, потому что деваться ей было некуда. «Связывающие кандалы» сковали нас навеки, и разбить их можно было лишь со смертью одного из связанных. Эта фигура тянула из темной души силу, жгла ее, и та жаждала избавиться от свалившейся на нее напасти. Как только тварь оправится — она придет и постарается прикончить стража, причинившего ей страдание.

И она пришла. Я почувствовал ее присутствие, открыл глаза, положил руку на кинжал. Душа предчувствовала ловушку, поэтому сохраняла осторожность, ходила кругами, и я чувствовал, как ее злоба и ненависть то приближаются, обжигая иглу в моем сердце, то отдаляются. Наконец, она решилась — выползла из мрака на свет, на арену, и мою спину пронзил ее злобный взгляд.

Благодаря «Кандалам», я видел все глазами жемчужной твари, убившей моих товарищей. Видел, как шаг за шагом сокращается расстояние между нами, и старался дышать глубоко и ровно, не обращая внимания на пот, скатывающийся по моей спине и промочивший рубаху.

Рано. Слишком рано.

Еще чуть-чуть.

Ближе. Чтобы у темной не было даже малейшего шанса сбежать. Мои пальцы крепко, до боли, сжали рукоять кинжала, и в тот момент, когда она прыгнула на меня, я со всего маху воткнул клинок в землю.

Впитавшиеся в песок фигуры взорвались, обжигая саму основу темной части души, я откатился, хлестанул золотым шнуром, оттягивая воздух так, что он ударом отправил моего противника на следующую ловушку.

Беззвучный гром заставил арену содрогнуться. Часть арки на южной стене с грохотом рухнула вниз, расколовшись на множество каменных осколков. Душа бросилась прочь, к выходу, но нарисованный мной гигантский контур сдерживающего круга не дал ей возможности пробиться. Она ударилась в стену раз, другой, а затем развернулась, клацнула зубами и кинулась в мою сторону.

Я выкрикнул формулу ослабления, прыгнул назад, на спасительный островок, взвивая вокруг себя все то светлое, что было во мне. Меня окутало мягкими пушистыми крыльями, и тварь, врезавшись в эту преграду, покатилась по земле, задевая фигуру за фигурой, каждая из которых причиняла ей все больший и больший ущерб.

Вся точно рассчитанная мной схема сработала, словно бесценный фейерверк, который запускают на Пасху в княжестве Сарон. Я щурился, следя за тем, как сущность мерзкого создания начинает подрагивать и тускнеть. Но, как и любой фейерверк, ловушки закончились неоправданно быстро, и из всех козырей в моем рукаве остались лишь кинжал и опыт, а душа все еще продолжала держаться на ногах, и в ее глазах было обещание мне всей боли мира.

Я начал отступать к выходу, держа кинжал в вытянутой руке, защищаясь от противника. Мне предстояло заманить ее туда, где фигуры и знаки Шуко завершат начатое.

Темная метнулась влево, затем вправо, попыталась подцепить меня рукой за ногу, дотянуться, коснуться, но я был настороже, и кинжалу не хватало лишь малости, чтобы пронзить ее. Она вилась волчком, быстрым и опасным, я стал выдыхаться, но смог допятиться до условленного места.

А затем в дело вступил цыган. В воздухе, словно распахнутые книги, закружились знаки. С каждой секундой они разгорались, набирая все большую высоту за спиной души, а затем, достигнув наивысшей точки, рухнули вниз. Первая пятерка упала недалеко от темной, с грохотом подняв землю и проламывая каменный пол сцены. Душа развернулась к новой угрозе, и оставшиеся знаки попали ей в грудь и голову, смяв, протащив и раскатав в лепешку.

Я, несмотря на жар, вытащил из воздуха золотой шнур, оплел ноги корчащегося в пламени изгнания жемчужного уродца, не давая тому уйти.

— Давай! — заорал я Шуко.

Шнур резко дернулся у меня в руках, сдирая с ладоней кожу, из глаз брызнули слезы, и я пропустил момент атаки. Не знаю, что там придумал цыган, но это было впечатляюще. Золотой трос просто-напросто растаял у меня в руках, мои зубы клацнули, волосы встали дыбом, а пол под ногами вздулся пузырем, и во все стороны шибанули разноцветные лучи, защитившие от души, которая, несмотря на все раны, желала добить меня.

Это была самая живучая тварь на моей памяти. Мы потратили на нее весь свой дар, можно сказать, уронили на нее гору, но она продолжала сопротивляться и не желала покидать наш мир.

Шуко неожиданно оказался рядом, помог мне подняться:

— Давай прижмем ее к стенке.

В его словах слышалась холодная ненависть.

Мы двинулись на душу, и она стала пятиться, угрожающе шипя. На ее морде появился испуг, так как кинжал и бритва не оставляли ей никаких шансов. Я собрал остатки своего дара, плеснул ей в морду невидимым пламенем. Душа в отчаянье кинулась в сторону, ударилась в преграду круга, и тот, не выдержав этого напора, растаял.

— Черт! — заорал Шуко и бросился следом за беглянкой.

Я не отставал до тех пор, пока мы не покинули арену. Лишь на пустырях, потеряв последние силы, упал и не смог подняться.

— Не упусти ее! — крикнул я вслед убегающему цыгану.

Меня вырвало, скрутило дугой, и я пожалел, что во время драки обронил флягу с молоком. Сейчас бы она мне очень пригодилась.

Я не помню, как оказался на ногах, как побежал следом за ними к жилым кварталам Солезино. В голове билась одна мысль — не дать ей уйти, набраться сил, выжить. Понимал, что второго шанса прикончить ее у нас не будет.

Я догнал их возле рынка, где цыган кружил вместе с душой в танце смерти. Вокруг были разбросаны человеческие тела — темная явно пыталась сожрать их, чтобы хоть как-то набраться силы, но ей не дали этого сделать.

Дрожащим пальцем я стал создавать знак. Из носа потекла кровь, заливая мне губы и подбородок. Пришлось встать на колени, иначе земля собиралась выскочить у меня из-под ног. Я швырнул получившееся неказистое творение прямо в спину Шуко. Он сверкнул, словно ангел, принесший весть для Девы Марии, душа от неожиданности зажмурилась, и черное лезвие бритвы раз и навсегда избавило Солезино от этой напасти.

Я запрокинул голову и смотрел на утреннее осеннее небо, не чувствуя ничего, кроме вселенской усталости.


Колокола в Солезино гремели в каждой церкви, и в их громоподобном гуле на этот раз слышалась не обреченность, а надежда. Я остановил коня, дожидаясь Шуко. Он подъехал, без всякого выражения посмотрел на меня, затем на воду в Месоле, после на поле, где закапывали не похороненных, и начал набивать трубку. Раскурил, затянулся, произнес:

— Сплошное ликование. Ходят и прославляют Господа. Как обычно. — Он нехорошо усмехнулся. — Порой мне становится приятно быть орудием в руках Его. Потому что если нас не присылает Господь, то кто же еще? Ты знаешь, что в городе появилась святая реликвия? То ли палец, то ли фаланга какого-то святого. Многие даже поговаривают, что самого Христа.

— Да, я слышал, что благодаря ей исцелились многие заболевшие, — ровным тоном ответил я, и от воспоминания, что не успел к Рози, сжалось сердце.

— Исцелились… — задумчиво протянул цыган. — Ну, значит, так было суждено.

Я тронул коня, и Шуко направил своего следом.

— Куда ты теперь? — спросил я у него, наблюдая, как из-за леса появляется цветущая, молодая луна.

— Точно не в Арденау. Мне надо многое обдумать. — Он привстал в стременах, посмотрел назад, на вечерний город. — Уже три недели не было ни одного заболевшего. Мы чертовски хорошо поработали, Синеглазый.

И я был склонен с ним полностью согласиться.

### История четвертая. Белая колдунья

Проповедник притворялся спящим. Актер из него всегда был никакой, обмануть ему меня никогда не удавалось. Он всем своим видом показывал, что обижен и чертовски устал, хотя не представляю, как может устать душа, которой не нужна ни еда, ни сон?!

Все началось с того, что его утомила поездка в регулярном дилижансе. Он беспрерывно ерзал на сиденье, стонал, словно фамильный замковый призрак, ворчал, тяжело вздыхал, поглядывал в маленькое окошко и через каждые полчаса спрашивал, когда же мы приедем? Ему не нравились неровная дорога, медленная скорость из-за дождя, болтанка и скрип жестких рессор. Я ему в кои-то веки тоже не нравился. Хотя бы тем, что решил отправиться в дорогу на исходе октября, на неделю раньше планируемого срока, оставив уютное логово в дешевом трактире, в котором снял маленькую комнату несколько недель назад. Проповеднику она чем-то приглянулась, он целыми днями валялся поперек кровати, донимая меня историями из своей жизни и наблюдениями за миром. Так что, когда я решил проверить регион на предмет темных душ, старый пеликан возмутился и завопил, словно я вытаскиваю у него рыбу из клюва.

В итоге, когда он меня окончательно достал (дорога и так была тошнотворной), я попросил его заткнуться или сойти и отправляться пешком. Он замолчал. И сделал вид, что спит, прекрасно понимая, что никого этим не проведет.

Души никогда не спят.

А вот я, в конце концов, задремал. Кроме меня и Проповедника, в дилижансе никого не было, а путешествие по расползшимся из-за осенней непогоды дорогам оказалось чертовски утомительным и долгим.

Я проснулся, только когда почувствовал, что мы остановились. Кучер стучал по крыше, привлекая мое внимание. Я высунулся и спросил:

— В чем дело?

— Ваша остановка, господин. Приехали, — ответил мужчина, кутавшийся в теплый кафтан.

Пугало, сидевшее с ним рядом, важно кивнуло.

— Не вижу, чтобы мы были в Рюдинге.

— Идите вон по той дороге. Доберетесь минут за сорок. — Кучер указал кнутовищем куда-то в серые, грязные поля и, видя, что я собираюсь возражать, развел руками: — Не проеду. Застрянем и будем торчать до утра. Я и так выбился из графика.

Я ругнулся. Проповедник за моей спиной злорадно хихикнул. Очень захотелось отвесить ему хорошего тумака, но я лишь мотнул головой. Пугало неохотно спрыгнуло прямиком в грязь, как оказалось, оно ужасно любило кататься и непременно рядом с кучером. Еще одно из интересных проявлений характера, которых с каждым месяцем нашего знакомства становилось все больше и больше.

Я поднял воротник моей длинной куртки и надвинул широкополую шляпу с пером на самые глаза, чем явно польстил Пугалу, которое носило свою, соломенную, на тот же манер. Впрочем, хорошее настроение одушевленного улетучивалось по мере того, как мы продвигались вперед по сельской дороге, все дальше и дальше отходя от центрального тракта. Оно ненавидело сельские просторы, слишком напоминающие ему одно безымянное ржаное поле в окрестностях Виона. Думаю, потому, что наторчалось там на целую жизнь вперед.

— За каким дьяволом, прости господи, тебе потребовалось переться в эту жалкую деревушку? Неужели ты не напутешествовался?

— Тебе разве неизвестно такое слово — работа? Моя работа предполагает длительные поездки, в том числе приходится заглядывать и в такие дыры, как Рюдинг.

— Мало тебе было Солезино? Ты вернулся из него перекошенный, словно на тебе бесы плясали. Мог бы и отдохнуть немного.

— Я уже наотдыхался! — огрызнулся я.

Память о Солезино для меня была тем же самым, что для Пугала — напоминание о его поле. Я очень надеялся, что больше никогда не вернусь в город, который для меня теперь всегда будет смердеть смертью, ужасом и болью. Сны, что остались со мной после случившегося, были кошмарны. Почти каждую ночь я оказывался в кромешном мраке, с тусклым масляным фонарем в руках, то и дело выхватывающим из темноты лишь мертвецов с лицами Рози и Пауля, а где-то там, за пределами света, пряталась усмехающаяся перламутровая тварь. И, как назло, у меня при себе не было моего кинжала, а лишь бесполезный против души ржавый серп Пугала.

— Не хочешь рассказать о том, что там случилось? — смягчил тон Проповедник.

— Нет.

— Так я и думал, — поджал он губы и отстал.

Мы шли с Пугалом бок о бок, и каждый думал о своем. Оно — о теплой крови и агонии, а я о теплой комнате и обеде. И у меня и у него мысли в эти минуты оказались достаточно примитивны и отнюдь не высокодуховны.

Было по-осеннему промозгло и холодно. Дождя, слава богу, не ожидалось, но ветер над полями носился леденющий и сырой, так что я порадовался, что надел под куртку теплый вязаный свитер. Листопад давно закончился, земля под деревьями пожелтела, и лишь на некоторых ветках торчали жалкие листочки, которые вот-вот собирались улететь куда глаза глядят.

Я старался двигаться по обочинам, они, по крайней мере, не расползлись, точно останки беса, хорошенько облитого святой водой. Сама же дорога представляла из себя маленький грязевой ужас вперемешку с лужами-озерами, по которым вполне могли плавать небольшие парусные флотилии.

Рюдинг отнюдь не деревня, а мелкий городишко, находящийся на графских землях и имеющий от господина кое-какие налоговые привилегии за какие-то прошлые заслуги перед гербом. Он сгрудился вокруг холма, вершину которого венчал маленький охотничий замок с игрушечными стенами и двумя воздушными башенками недавней постройки — с правой еще даже не успели разобрать леса.

От замка вниз узким извилистым серпантином спускались улочки. Дома — преимущественно каменные, с коричневой черепицей и ажурными флюгерами. Чуть дальше, возле большого незастроенного пространства (то ли площадь, то ли кладбище, отсюда не разглядишь), торчала церковь. Старый замшелый камень, седой и неотесанный, добыли еще во времена первых Крестовых походов на хагжитов, а затем превратили в угрюмое строение, больше похожее на крепость, чем на божий дом.

— Хотел бы я знать — есть ли здесь приличный трактир? — поинтересовался Проповедник, как будто для него это имело какое-то значение.

— На приличный трактир у меня не хватит денег, — ответил я.

— Ну и как тебе ощущать себя нищим? И какого, прости господи, дьявола, ты отдал почти все сбережения Шуко?

— Ему предстоит долгое путешествие в землях, где никто не слышал о «Фабьене Клемензе и сыновьях».

— Как будто здесь о них слышали! Уверен, никто тебе не даст взаймы.

— Мне вполне хватит, чтобы себя прокормить. Если здесь есть работа, то будут деньги. А нет — послезавтра я планирую оказаться в Оттерупе. Там полно банков.

Почти при въезде в городок раскинулось небольшое поле с темно-оранжевыми тыквами. Вот уж не знаю, почему их до сих пор не собрали, по мне — так давно пора, но оранжевые пятна на темно-коричневой земле смотрелись весело. Пожалуй, тыквы были самой яркой краской в окружающем пейзаже.

— Глянь на Пугало, Людвиг. — Проповедник обратил мое внимание на нашего спутника.

Пугало стояло возле ограды и таращилось на своего соломенного двойника.

— Видать, встретил друга, — хмыкнул старый пеликан.

— Порой твои шутки совершенно не к месту, — сказал я. Он не согласился с моим утверждением, привычно вытер кровь со щеки и выдал еще один комментарий:

— Небрежная работа. Я такого страшилу в жизни не испугаюсь. Жалкое зрелище. К тому же он еще и промок, в отличие от нашего. Эй! Эй! Ты что удумало?

Пугало, не обращая на него внимания, перебралось через ограду, оказалось рядом с коллегой. Обошло по кругу, внимательно разглядывая, а затем, постояв несколько мгновений, выхватило серп.

Два быстрых взмаха, и несчастное страшило развалилось на куски вместе с шестом, на котором торчало. На мое счастье поблизости никого не было, иначе бы пошли разговоры о чертовщине, да еще и меня к этому приплели.

— Чего это оно? — озадаченно спросил Проповедник.

— Видно, тоже не понравился его внешний вид, — совершенно серьезно произнес я.

Пугало между тем подошло к ближайшей тыкве и подняло ее с грядки.

— А это, как я полагаю, военный трофей, захваченный на территории врага, — прокомментировал я его действия.

— Мародер! — возмутился Проповедник.

— Если хочешь тащить ее с собой, то будь добр идти в одиночку, — сдерживая смех, сказал я Пугалу. — Не желаю, чтобы за мной по воздуху плыла тыква. Меня точно отправят на костер за колдовство и за то, что я собираюсь украсть городской урожай. Найдешь Меня после.

Оно не возражало.

Трактир, на вид не грозивший мгновенно опустошить мой худой кошелек, я нашел спустя десять минут и с радостью ввалился в теплый пустой зал. Хозяин очень удивился моему появлению, но мы быстро сторговались о комнате и ужине. Я сумел сбить цену, поселившись на первом этаже, и за едой расспросил его о том, есть ли в городе какие-нибудь неприятности.

— Кроме отсутствия клиентов? Никаких, — ответил мне хозяин.

Я решил не верить на слово и успел до темноты обойти улочки. Не встретив ни одной души, ни хорошей, ни плохой, вернулся обратно в комнату. Пугало уже сидело за столом и под внимательным взглядом Проповедника вырезало в тыкве рожу. Работало оно неспешно, все тем же серпом, и личико у овоща получалось не в меру злобным, зубастым и отталкивающим.

— Приехали, — сказал я, повалившись на постель. — Когда владелец трактира ее завтра обнаружит, он сочтет меня сумасшедшим. Ты решило отпраздновать скорый конец октября?

Оно отрицательно покачало головой, разумеется, ничего мне не объясняя. Я не стал гасить свечу и заснул со светом, слушая, как работает Пугало да ворчит на него Проповедник.


Наутро тыква была готова, и на меня свирепо скалилась зубастой пастью круглая оранжевая харя с прищуренными хищными глазенками. От нее явственно веяло жутью, и я, приподнявшись на локте, долго разглядывал произведение пугальского искусства.

— Ну и как тебе? — язвительно поинтересовался Проповедник моим мнением. — По мне, так будь я жив и увидь такое ночью, испугался бы до полусмерти.

Пугало, наслаждавшееся результатом, посмотрело на меня, ожидая вердикта. Я сказал, что думал:

— У нашего приятеля настоящий талант скульптора, точнее резчика серпом по овощам. Работа мастерская. Ничуть не хуже, чем у папских мастеров, делающих усыпальницы для понтификов.

Оно приняло похвалу и поклонилось.

Неспешно одевшись, я отправился в общий зал — следовало позавтракать, а затем поговорить с бургомистром и получить от него бумагу для Братства, подтверждающую, что я был в его городке, иначе потом не дождешься взносов от городской управы. Поди докажи без гербовой печати, что мы соблюли договор и проверили эту дыру на отсутствие темных душ.

За пустым столом сидела девушка в ослепительно-белой одежде. Белый берет с алым фазаньим пером лежал рядом с высоким бокалом вина. Она сбросила куртку с меховой подкладкой на лавку, оставшись в рубашке с высоким воротником и кружевными рукавами. Алая рубиновая брошь на горле сверкала живым огнем, лишь стоило тусклому осеннему свету попасть на камень.

Она улыбнулась мне:

— Привет, Синеглазый.

— Здравствуй, Гера. — Я сел напротив, не скрывая того, что рад ее видеть. — Что-то подсказывает мне, наша встреча неслучайна.

Еще одна улыбка.

— Можешь удивляться, но, узнав, что ты в Солезино, я начала о тебе беспокоиться. Так что когда ты сошел в гавани Пулу, мои славные шпионы тут же сообщили об этом. Но мне пришлось разбираться с делами в Фирвальдене, так что я не успела прибыть достаточно быстро, потеряла твой след и нашла его только после Зугбурга.

— Поспешила за дилижансом? — догадался я.

— Ага. — Она взяла бокал с вином, задумчиво посмотрела на меня сквозь стекло. — Но ты сошел в этом богом забытом месте. Так что я потеряла лишний день, разыскивая тебя. И нашла как раз вовремя.

— Что-то серьезное? — нахмурился я.

— О нет! — беспечным тоном сказала она, но ей не удалось меня обмануть. Я слишком хорошо знал ее.

— Выкладывай, — попросил я. — Что стряслось?

— Говорю же — ничего. Просто волновалась о тебе. Я слышала о Рози и Пауле. Очень жаль, что они погибли.

Я кивнул, думая о том, как быстро среди стражей распространяются новости.

— Я уже сходила к бургомистру и взяла для тебя бумагу. — Гертруда сменила неприятную тему. — Так что в Рюдинге тебе больше делать нечего. Составишь мне компанию до Оттерупа?

— С радостью. — Я решил отложить вопросы до той поры, как она будет готова на них ответить. — Но я пришел сюда пешком.

— Именно поэтому я позаботилась купить тебе лошадь. Где твоя компания?

— В комнате. Проповедник будет рад тебя видеть.

— Ценю твою иронию. — Она набросила на плечи куртку. — А тот одушевленный все еще шастает с тобой?

— Угу.

Она вздохнула, но удержалась от упреков и предостережений. Знала, что это не подействует.

Много позже, уже в Оттерупе, когда стемнело и колокол большого монастыря известил о начале ночной службы, а я водил рукой по ее обнаженной спине, Гертруда сказала:

— Мы не виделись с лета, Синеглазый. Ты здорово разобрался тогда с делами в Вионе, и я слышала, что епископ Урбан среди твоих должников. Это хорошая перспектива на будущее, если тебе потребуется сильный покровитель.

— А он мне потребуется? — Моя рука на секунду остановилась.

Гера сладко потянулась, посмотрела на меня из-под белых мокрых локонов, упавших на ее лицо:

— Никогда не знаешь, что может понадобиться стражу, Людвиг. Наша жизнь полна событий, и большинство из них — неприятны. Каждый из нас наживает врагов, некоторые — могущественны и злопамятны, поэтому желательно, чтобы и друзья были не слабее. Епископ — это твоя защита, если случится что-то плохое.

— Он всего лишь епископ. Его могущество не распространяется дальше Фирвальдена.

— Это лучше, чем ничего.

Я помедлил, посмотрел в кромешный мрак за окном, прежде чем задать колдунье свой следующий вопрос:

— У меня появились неприятности, о которых я не знаю?

Гера мягко села, потянулась за моей рубашкой, лежащей на стуле, закуталась в нее, словно в халат, и начала заплетать волосы в короткую косу.

— У тебя куча неприятностей и… куча врагов, которых ты приобретаешь с ошеломительной скоростью. Во-первых, конечно же Орден Праведности. Мне думается, что им давно никто так не давал по зубам. Их миссия свернула все дела в Фирвальдене, вызвав недовольство клириков, а следовательно, и властей. В некоторых других странах к ним проявляют излишнее внимание, не давая спокойно и шагу ступить. Позиции Ордена на политической арене крепко пошатнулись, из их рук стали уходить деньги, и они начали терять расположение друзей. Лавендуззский торговый союз перестал ссужать им гроши, флорины и дукаты.

— Но ведь их не поймали на горячем. Официально «Ведьмин яр» был создан неизвестными еретиками.

— О да. — Она небрежно улыбнулась. — Нескольких даже поймали и сожгли на потеху толпе, чтобы никто не думал, будто Церковь оставит эту историю без ответа. Но следы ведут в Орден, несмотря на представленные им доказательства того, что господин Александр действовал по собственной инициативе. Теперь законникам придется долго замаливать этот грешок.

— Их, разумеется, простят.

— Вне всякого сомнения. — Она рассеянно взяла с прикроватной тумбочки свой кинжал, гораздо более узкий, чем мой, со сложной, вычурной гардой и темным сапфиром. — Князья Церкви тоже люди, им, как и нам, нужны деньги, просто — в гораздо больших объемах. Так что со временем обо всех конфликтах забудется, и все будет как прежде. Но пока Орден слишком многое теряет. Ты нарушил их планы по укреплению в Фирвальдене, чтобы распространять влияние дальше, на восток. Вместо этого законники с треском вылетели из страны и потеряли одного из своих.

— Могу представить, как они злы, — усмехнулся я.

— Не можешь, — холодным тоном сказала она. — Злость магистров по сравнению с их злостью — досадная мелочь, неспособная даже испортить тебе настроение.

— Испортила. Они забросили меня в Солезино.

— Теперь ты понимаешь, насколько сильнее злится Орден Праведности? Они не спустят с тебя глаз. Малейшая ошибка, Людвиг, и ты пропал.

В ее голосе слышалось волнение, и я сказал как можно мягче:

— Я постараюсь не допускать ошибок, Гера.

— Мне кажется, этого мало, — печально ответила она. — Они вполне могут спровоцировать или подставить тебя. Только не бесись, но я считаю, что лучше для тебя будет остаться на какое-то время в Арденау.

Она прекрасно знает, насколько сильно я ненавижу родной город и как недолго предпочитаю в нем находиться. Едва только у меня появилась такая возможность — я сбежал оттуда и появлялся не чаще двух раз в год, когда следовало посетить штаб-квартиру Братства. Самое неуютное и в то же время самое безопасное место.

— Твое предложение не лишено смысла. — Я не стал отрицать очевидного. — Но прятаться бесполезно — эта история может затянуться на долгие годы. Я буду осторожен. Обещаю. Лучше расскажи мне, каких еще Львов и Левиафанов[35] мне следует опасаться?

— Маркграф Валентин Красивый, — сказала она, глядя мне в глаза.

— По-ни-маю, — протянул я. — У меня появились серьезные причины не появляться в землях этого господина.

— Очень разумно, Синеглазый, маркграф неприятный тип.

— Я в курсе историй о его… подвигах. Говорят, он очень злопамятный, а также, что в него вселился бес, поэтому милорд так жесток.

— Насчет беса — врут, инквизиция его проверяла, а вот по жестокости он даст фору любому бесу. Слышал историю о том, как он поступил со своими младшими братьями?

— Угу. Один до сих пор гниет в замковой башне. И говорят, он убил свою мать. Есть еще какие-то угрозы?

— Возможно, но я о них не слышала.

— А что магистры?

— Все как всегда, Людвиг. Небольшие трения в совете, небольшое недовольство друг другом, мелкая грызня, дележ новых учеников, интриги. Ничего не изменилось с тех пор, как мы окончили школу. Что касается тебя, то твои друзья замолвили за тебя словечко.

— Глупая ситуация — не находишь? Они знали, как я поступлю, специально выбрали меня для этого, а затем еще и решили поиграть в обиженных. Карл мог убить Хартвига и в Тринсе.

— Карл не убийца, Людвиг, — вкрадчиво сказала Гера. — Кроме тебя и него, в том регионе никого не было, а магистрам пришлось решать быстро, иначе бы человека перехватил или Орден, или кто-то еще. Его срочно требовалось вывезти и только потом голосовать, как поступить. Все опасались, что он еще кому-то рассказал о своих умениях.

— Они все решили заранее, и Карл…

— Карл был точно такой же пешкой в их игре, как и ты. О настоящих планах он узнал уже после встречи с тобой.

Она права. Карл не вонзал свой кинжал в Хартвига. Это сделали другие люди.

— Скажи мне, почему ты принял так близко к сердцу смерть этого человека? — осторожно поинтересовалась Гертруда. — Ведь вы были знакомы всего несколько дней.

— Сам не знаю почему, но я чувствую свою вину, что не смог его спасти.

— Ты и так сделал для него очень много.

— Недостаточно для того, чтобы он выжил, — горько сказал я. — У меня была возможность изменить мир. К добру или худу — не знаю. Этот парень был ключом к новой жизни, а я оставил его, хотя следовало проводить до корабля. Глупо и самонадеянно было считать, что я всех перехитрил и он в безопасности.

— Ты собираешься мстить?

— Мстить? — удивился я. — Кому? Целому Братству? Это бессмысленно. Месть вообще в большинстве своем лишена смысла, если только ты не можешь найти более веских причин для того, чтобы умереть. Нет. Я не буду мстить, Гера, можешь не волноваться. Я пока не настолько безумен. Но мне было бы интересно узнать имена убийц.

— Зачем? — резко спросила она. — Что это даст тебе?!

— Иногда мы работаем в парах, так вот я бы не хотел, чтобы кто-то из них был моим напарником. Не уверен, что смогу доверять ему. Ты знаешь их имена?

— Знаю, — после некоторого колебания ответила мне девушка. — Но ты же понимаешь, что не могу сказать. Это не моя тайна.

— Понимаю и не собираюсь настаивать, — развеял я ее опасения и вернулся к прежней теме: — Значит, вопрос с магистрами решен?

— Да, — уверенно ответила она. — Никто из наших не будет вставлять тебе палки в колеса. Разумеется, если, оказавшись в Арденау, ты не выкинешь какой-нибудь фокус и не испортишь все, что я сделала для тебя.

— Ты со мной, как с мальчишкой, — улыбнулся я. — …Спасибо.

— Не благодари. — В ее голубых глазах заплясали лукавые чертики. — Я ведь ведьма, а любая ведьма совершает добрые дела, только если ей требуется ответная услуга.

Я расхохотался:

— Ну, вот мы и подошли к самому важному! Выкладывай. Кстати говоря, ведьмы — страшные и злые бабки. Ты не такая. Предпочитаю называть тебя колдуньей.

— Как черта ни назови, святым он не станет, — весело усмехнулась она. — Помнишь, какая завтра ночь?

— Еще бы. Последняя в октябре. Псы Господни будут рыскать по дорогам и устраивать облавы на окрестных холмах, в надежде, что накроют шабаш.

— Я лечу на один такой, и мне нужен спутник. Надеялась, ты составишь мне компанию.

Я тихо присвистнул, откинулся на подушку, изучая на потолке каждую трещинку.

— Как-то не ожидал, что мне доведется кататься на метле, — осторожно сказал я.

— Не говори глупостей! — возмутилась Гера. — Я что, крестьянка, чтобы седлать скамьи да скалки?! Никаких метел! Отправимся, как приличные люди.

— А скажи, пожалуйста, ты думала о риске появления среди ведьм, нечисти и иных существ? Тебя не порвут на клочки за… некоторое отступничество от стандартных догм?

Я увидел, как глаза Гертруды расширились, и она подалась вперед:

— Это что-то новенькое, Синеглазый! Ты знаешь о «Догмах тьмы»?![36]

— Слышал краем уха, — ответил я. — Так что насчет риска? Ты колдунья, но под крылом Церкви, а истинные подобного не любят.

— Не все истинные опасны, и не все ненавидят таких, как я. На шабаше все зависит от Королевы пляски. Как она решит, так и будет. Но я не собираюсь лететь на какую-нибудь окрестную гору, к тому же туда меня не приглашали. Речь идет о замке Кобнэк, где состоится осенний бал для искушенных в великом искусстве и чародействе. Тех, кто остался по эту сторону черты, не истинных.

Понятно, о ком она говорит. Среди обладающих колдовским даром есть множество людей на службе Церкви, братств, торговых союзов, наемных отрядов, князьков, герцогов, городов и королей. Они поменяли свою свободу и риск взойти на костер на более-менее спокойную жизнь, достаток и служение сильным мира сего.

— О нет! — простонал я. — Шабаш и оргия на Вересковой горе — куда не шло, но бал в замке!.. Ты же помнишь! Я чуть с тоски не умер на вашем балу в честь празднования летнего солнцестояния. Даже магистры представляют из себя куда менее унылое зрелище.

Гертруда фыркнула:

— Не путай провинциальный бал в Барбурге, куда приползают наши деревенщины, и празднование в замке Кобнэк, где собирается весь цвет волшебства и чародейства! Это ежегодный сбор, там будут все.

— Кобнэк… я не припомню такого замка в Фирвальдене. Где он расположен?

— В Бьюргоне, в сердце Кайзервальда, — с невинным видом ответила мне Гера.

Я улыбнулся, не желая кроить кислые мины и тем ее расстраивать:

— Кайзервальд — проклятый лес, который обходят стороной все разумные люди. И почему я не удивлен, что для праздника колдуны найдут самое неприятное из всех возможных мест? Это лучший выбор для того, чтобы провести ночь, когда веселится вся нечистая сила. Ни за что бы не пропустил такое событие.

— Ты серьезно? — Ее светлые брови поползли вверх.

— Конечно, — солгал я, не моргнув и глазом.

— Кого ты хочешь надуть, Синеглазый?! Ведьму? — возмутилась она.

Я обезоруживающе улыбнулся:

— Ты права, Гера. Мне не нравится идея попасть на сборище чародеев, да еще и в таком месте, но с другой стороны — твоя компания компенсирует любые неудобства. Черт возьми, возможно, это будет забавно!

— Забавно будет нечто иное. Причитания твоего дружка Проповедника.


Проповедник счел своей прямой обязанностью встать в позу оскорбленной невинности, которая к тому же отличалась излишне язвительными комментариями. Его чуть паралич не разбил, когда он услышал, куда меня смогла заманить Гертруда. Он ее и так едва переносит, а скорое событие дало повод его языку быть крайне несдержанным. Душе удалось вывести даже меня, и к концу дня я едва сдерживался, чтобы пинком не отправить ее на улицу.

До него дошло, что я не в настроении, поэтому он перебросил свой ораторский пыл на Геру, взывая к ее совести. Крайне неудачный способ убедить ведьму чего-то не делать. В итоге он плюнул и затянул гимн инквизиции, многозначительно поглядывая на нас, в особенности когда зазвучал куплет про костер. Гертруда, достаточно вспыльчивая и несдержанная, в этот вечер являлась образцом настоящего спокойствия и вытерпела Проповедника так, словно он был безмолвным камнем.

— Вы пара дураков! — в конце концов сдался он. — Я понимаю ее, Людвиг, она колдунья, но ты-то зачем лезешь в бесовское гнездо?!

— В этом гнезде, милый мой, полно приличных людей. Осмелюсь сказать, что их там даже больше, чем среди тех, что когда-то собирались послушать твои проповеди, — не поднимая головы от книги, ответила Гера.

Он хрипло рассмеялся, открыл было рот, чтобы сказать какую-то мерзость, но увидел мой предостерегающий взгляд и подавился словами.

Пугало участия в беседе не принимало. За все время нашего знакомства оно так и не произнесло ни слова, и я начал думать, что оно немое со времен внедрения одушевленного. Страшило сидело на полу, и рядом с ним лежала тыква-рожа с горящей свечкой внутри, что делало вид овоща еще более жутким и зловещим, чем раньше. Утром Гертруда уделила моему спутнику пристальное внимание, и они почти час играли в гляделки. Я так и не понял, кто из них победил, но, кажется, оба были довольны тем, как провели время.

Я не спрашивал у девушки, что она смогла увидеть внутри одушевленного, а она воздерживалась от комментариев, лишь по ее лбу пробежала тонкая морщинка — свидетель неуверенности и тревоги. Благодаря своим способностям Гера видит в предметах гораздо больше, чем обычные стражи, но с учетом того, что мне так ничего и не было сказано, я решил, что лично для меня никакой опасности нет.

К вечеру, когда до темноты оставалось всего ничего, прямо к постоялому двору подкатила карета, украшенная золотистой резьбой, с лакированными дверцами и чистыми стеклами. Кучер был одет в теплый меховой плащ, рукавицы и толстый шерстяной камзол с неизвестным мне гербом. Одежда на вознице была дорогой и чистой, чего не скажешь о самом человеке. Крысу он, конечно, не напоминал, но некое сходство с каким-то грызуном у него было — крупные, торчащие из-под верхней губы зубы, острый нос, маленькие глазки. Рожа худющая и злобная, да еще и прыщавая.

Когда мы вышли во двор, слуга как раз обтирал пучком соломы пару великолепных гнедых жеребцов. Увидев Геру, он подскочил, низко поклонился, приветствуя. Меня он ожег презрительным и несколько раздраженным взглядом, но поклон решил все же отвесить, только гораздо менее почтительный.

— Рады вас приветствовать, госпожа. Рады приветствовать, — зачастил он сиплым голосом. — Вы как всегда обворожительны. Пожалуйте сюда. Позвольте…

Он предупредительно распахнул дверцу, опустил раскладные ступеньки и едва не лопнул от злости, когда я подал руку Гертруде, чтобы помочь ей забраться внутрь. Он явно рассчитывал сделать это сам. Кучер скривился, скрипнул зубами, но промолчал, выместив свое зло на Пугале, которое влезло на козлы, усевшись на свободное место и поставив тыкву под ноги.

— Пошло вон! Хочешь кататься — лезь на крышу! Кыш! Пугало предпочитает решать недоразумения без всякого применения дипломатии. Грубо и радикально. Поэтому оно обнажило серп, решив разобраться с этим вопросом раз и навсегда.

— Ладно! Ладно! — тут же пошел на попятную возница. — Сиди, если охота. Мне-то что?!

Я усмехнулся, обошел карету и столкнулся с мрачным Проповедником.

— Поеду с вами, — безапелляционно заявил он мне.

— Если хочешь. Залезай.

— Ну уж нет. У меня от твоей подружки изжога.

— Она не моя подружка, — внес я суровую ясность, опуская тот факт, что у него не может быть изжоги.

— Ну твоя бывшая подружка, — не сдался он. — Устроюсь сзади, в корзине, где возят багаж. Ваше общество меня порядком утомило.

Кожаные сиденья с мягкими спинками оказались чрезвычайно удобны. Я уселся напротив Геры и сказал:

— Человек видит Пугало, и его это нисколько не смущает.

— Он не человек. Полукровка. В предках были копняки,[37] поэтому у него есть возможность видеть невидимое и управлять этими лошадьми.

Мы выехали из города и свернули с тракта на проселочную дорогу. Разбитую и грязную.

— Кому принадлежит карета?

— Хозяину бала, разумеется. Он рассылает не только приглашения, но и транспорт. Герцог Элиас Войский. Слышал о таком?

— Конечно. Четвертый брат короля Бьюргона. Не знал, что он балуется колдовством.

— Прилично говорить, что он занимается алхимией, астрологией и математикой. Никакого колдовства, это не пристало потомку такой благородной ветви.

Да. Очень благородная. Захудалые бароны, устроившие сто пятьдесят лет назад восстание, свергнувшие слабовольного короля и создавшие новую династию. Умные, жестокие, идущие к своей цели, но никак не благородные. Они не могли похвастаться своим родством со старыми фамилиями и никогда не являлись даже самыми дальними претендентами на престол.

— Замок в их собственности?

— Я бы не сказала. Кобнэк — странное место. Иногда он принимает их, иногда — нет. У него долгая история, а скала, на которой стоит крепость, еще помнит кровавые ритуалы прошлых верований и первых людей и нелюдей Бьюргона. На что ты смотришь, Синеглазый?

— На тебя. Прекрасно выглядишь.

На ней было великолепное вечернее платье из ослепительно-белого материала, похожего на шелк. Удивительно-целомудренное, без всяких вырезов, с высоким воротником и длинными рукавами с легким кружевом на манжетах — оно между тем притягивало взор к ее фигуре. Конечно же в наряде не обошлось без алого — тонкая нитка бус, серьги и кольцо были украшены рубинами.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Платье сшили кветы.

— Духи-паучата? — удивился я. — Я считал, что они — вымысел.

— Они помогают только ведьмам, и то если хорошенько попросить. Твой камзол, кстати говоря, тоже они делали. Тебе он идет. Жаль, что ты не взял шпагу.

— Это было бы смешно — я и шпага. Смотрелось бы очень нелепо, особенно оттого, что я не умею ее носить. Достаточно кинжала.

Гертруда хотела возразить, но тут раздался протяжный леденящий душу вопль, от которого в моих жилах почти застыла кровь.

— Не думала, что его глотка способна на такой подвиг, — хладнокровно заметила колдунья.

Проповедник между тем издал новый вопль, еще более жуткий, чем прежний. Я выглянул в окно:

— А я все думал, как мы доберемся до Бьюргона из Фирвальдена. Ну… во всяком случае, это лучше, чем лететь на метле.

Земля медленно удалялась, широкий тракт сузился, превратился в полоску, запетлявшую меж грязных квадратов мокрых полей и серо-желтых пятен вечерних рощ. В отдалении промелькнула деревушка — серо-коричневые крыши, плетни, водяная мельница, кладбище. Промелькнула и сгинула за холмами, будто ее и не было.

— Я не знала, что он боится высоты, — сказала Гера, прислушиваясь к богохульствам Проповедника, которые тут же подхватывал ветер.

— Боится, — сказал я, распахнул дверцу, схватился залакированную ручку и, опасно высунувшись наружу, крикнул ему:

— Если хочешь, лезь к нам!

— Это твой самый подлый поступок, Людвиг! А все потому, что ты связался с гадкой ведьмой! Чтоб ее черти взяли! — донесся отчаянный ответ.

— Понятно, — сказал я самому себе, захлопнул дверь и пояснил Гере:

— Он решил путешествовать с ветерком.

— Я слышала. — Ее глаза были нехорошо прищурены. — Черти взяли? Я не отправляю его туда, где ему самое место, только потому, что ты меня об этом попросил. Тебе повезло приручить самую бесполезную и отвратительную из всех существующих душ, Синеглазый.

— Он не так уж плох, если к нему привыкнуть, — спокойно отозвался я. — А насчет чертей… Проповедник несколько испуган, а когда он испуган, то его язык — главный его враг.

Страж хмыкнула, прислушалась к крикам:

— Главное, чтобы он не стал нашим врагом. Его вопли слышны на небесах, мы поднялись к ним достаточно близко. Как бы нас не поразили молнией из-за старого дурака.

В тоне Гертруды не слышалось тревоги, из чего я заключил, что ее фразы — риторические. Минут через десять Проповедник выдохся и заткнулся, а может, просто привык к полету на волшебной карете.

Деревья стали совсем крошечными, земля отдалилась еще сильнее и укуталась в пелену бледной дымки собирающегося тумана. Мы повернули на северо-запад, что было очень разумно, так как тем самым карета избегала пролета над крупными городами, где, в отличие от необжитой местности, обязательно кто-нибудь задерет голову к небу и увидит чертовщину.

Следующие часы мы летели со все увеличивающейся скоростью, пейзаж за окном менялся с пугающей быстротой. Реки, озера, холмы, леса, деревни, городки и дороги исчезали позади, едва успев показаться на глаза. Трижды мы влетали в непроглядный туман — низкие дождевые облака, и тогда по стеклам ползли капли.

— Хотела поговорить с тобой насчет Солезино, — сказала Гера.

— Я весь внимание, — без всякого энтузиазма отозвался я.

— Тебя могут спросить, что произошло в городе. Постарайся уклониться от прямых ответов.

Я подозрительно посмотрел на нее:

— Кто может знать об этом? Впрочем, о чем это я! Вокруг полно ведьм и колдунов. Другой вопрос — какое им дело до всего этого?

— Я не знаю, это была рекомендация из Братства. Как я поняла, они пытаются скрыть факт существования той души, с которой ты так ловко справился.

Со словом «ловко» страж явно загнула. После той авантюры я четыре дня лежал пластом. Да и Шуко чувствовал себя не лучше.

— Мне кажется, магистры опасаются, что в случившемся могут обвинить Братство. — Гертруда подалась ко мне, перейдя на шепот. — Мы знаем природу душ лучше, чем все остальные. Орден Праведности несколько раз пытался заикаться о том, что стражи умеют управлять темными душами. Если общественность узнает, что эпидемия юстирского пота началась из-за души, Братству не избежать вопросов и подозрений. Можем и не отмыться, даже если обвинения будут звучать нелепо и глупо.

— Соглашусь с тобой. Толпа в такие сказки верит. Она кивнула, закусила губу и сказала:

— Я должна кое в чем признаться. Не хочу тебя ставить перед фактом, когда все случится. Я еду на бал не только ради веселья… Хочу украсть одну вещь.

— Ты меня изумляешь, — после недолгого молчания выговорил я. — Что это? Сердце летучей мыши или горсть сушеных лягушачьих глаз?

— Тебе плохо удается ирония, Синеглазый. Мне надо стащить душу, и это не моя прихоть, а приказ магистров.

— Могу ли я узнать подробности?

— Она живет в Кобнэке достаточно долго. Стражи узнали о ней двадцать лет назад, но никто не смог туда попасть. Четырежды пытались пройти через Кайзервальд, просто разведать, но никто так и не вернулся, погибнув или в лесу, или в замке. Только теперь у Братства появилась возможность проникнуть в Кобнэк. Это первый бал, который проводят здесь, и следующего случая, возможно, придется ждать еще двадцать лет.

— И для этого, разумеется, нужен страж с колдовской кровью, других туда не позовут. — Мне не нравилось то, что могло случиться.

— Ты тоже там будешь, пускай и благодаря мне. Высший круг приглашенных имеет такое право — привести с собой спутника или спутницу. Дело все в том, что никто из стражей не справится с поручением. Здесь потребуется не только наш природный дар, но и умение колдовать.

— Что такого в душе, которая так нужна магистрам?

— Мне не сказали. Но Войские прячут ее от всех, перевезя из столицы в замок с помощью колдовства. Она знает тайны, которые могут быть полезны Братству.

— Дай догадаюсь. Бьюргон планирует заключить военный союз с Прогансу против герцогства Удальн. Войским это жизненно необходимо, а Прогансу, где мы вне закона, настаивает, чтобы Бьюргон перестал нас признавать. Арденау рискует оказаться в изоляции, а это для нас очень невыгодно. Магистры желают помешать образованию союза?

Гера просто кивнула.

— Я бы поступил точно так же, но шантаж королевской династии (если есть, чем шантажировать, разумеется) может выйти боком.

— Зависит от того, какую информацию смогут вытянуть у души. Короли рано или поздно уходят, Людвиг, — жестко сказала она. — Династии имеют неприятную особенность — вымирать. А стражи, люди с даром, будут появляться всегда. Если сейчас проявить слабость, дать правителям объединиться ради войн и захвата земель, другие могут последовать их примеру. Никто не хочет платить нам за нашу работу. Уже сейчас многие считают, что мы бесполезны, потому что мало кто способен увидеть результат. Когда нам не дадут работать, душ, застрявших здесь, разведется, как саранчи во время Господней кары. А Церковь не справится с таким потоком, потому что их дело гонять бесов и ведьм, а не невидимых сущностей. Мир изменится, погрязнет в ужасе и боли разъяренных темных, и даже мы тогда не справимся.

Я понимал, о чем она говорит. Мы, стражи, поддерживаем хоть какое-то равновесие, умудряясь отправлять темных тварей в небытие, но нас слишком мало, и если их станет больше — наших кинжалов на всех не хватит.

— Что требуется от меня?

— Прикрыть мне спину, когда начнется заварушка. А до того момента веселиться и держать ушки на макушке. Спасибо, что ты со мной поехал.

Я лишь улыбнулся.


Хотя небо и оставалось светлым, на нем уже было полно звезд, а вот внизу достаточно стемнело, чтобы вся земля превратилась в непроглядную черную кляксу. Поэтому огромное, пульсирующее пламя костра я увидел издалека.

— Смотри, — привлек я внимание Геры.

— Начинается шабаш на Сальной горе. А вон там, видишь искорку, праздник на Яблоневом холме. Настало время ведьм.

Это уж точно. Огни вспыхивали далеко внизу, словно путеводные маяки. На берегу широченной реки, приглашая вылезти из воды тинников и топлян; на старом кладбище возле заброшенной деревни; на лесной опушке, окруженной со всех сторон мрачными, искореженными тьмой деревьями. И, разумеется, они загорались на холмах и горах. Я насчитал больше двадцати пульсирующих точек.

— Никогда не видел такого? — шепнула мне Гера. Я отрицательно покачал головой:

— Во всяком случае, не с высоты. Удивительно манящее зрелище. Можно сказать, что я заворожен и потрясен.

— Это сродни сказке, Синеглазый. Я тебя прекрасно понимаю, — серьезно сказала девушка.

Я посмотрел в ее пронзительно-голубые глаза, оказавшиеся близко-близко и, не удержавшись, поцеловал колдунью в губы.

— Что на тебя нашло? — с иронией спросила она.

— Маленький аванс за грядущие неприятности.

— Не будет неприятностей, — уверенно ответила Гера. — Не в такую ночь.

Я хотел возразить, что именно в такую ночь неприятности и случаются, но промолчал.

В быстро гаснущем небе между тем отмечалось повышенное движение. На шабаш слетались ведьмы и иные существа. Хлопали крылья, стучали копыта, летали метлы, лавки, хомуты, оглобли, кочерги, горшки, башенные часы, комоды и даже медные ванны. На пустом возу, пронесшемся мимо нас под опасным углом и тут же ухнувшем вниз, с визгом промчалась пестрая компания девушек и парней. Какая-то благородная дама (если судить по шляпке с пером), совершенно обнаженная, летела на черном козле, разглядывая себя в ручном зеркальце. Старая ведьма на огромной книге поравнялась с нами, сплюнула и показала неприличный жест. Гера тут же зашептала заговор, избавляясь от проклятия истинной ведьмы, ненавидящей таких предательниц, как она.

Толстый мужик, с брюхом, словно маленькая гора, пытался нас нагнать, чтобы швырнуть в окно клубок из перепутанных дождевых червей, но кучер резко вильнул в сторону и стегнул агрессора кнутом, так, что тот тоненько завизжал. Четыре существа со слюдяными, как у саранчи, крыльями, сделали круг над нами, спев обидную песенку про колдунью-белоручку, не познавшую истинную прелесть настоящего шабаша.

Не все из тех, кто слетался к кострам, относились к нам плохо. Медоволосая девушка с прекрасными стройными ногами, обхватывающими страшную двуручную секиру, послала нам воздушный поцелуй, а сухонький старичок в мантии прославленного Вашского университета, не иначе как профессор, путешествующий с помощью сложного стеклянного прибора, состоящего из колб и реторт, улыбнулся и приложил два пальца к четырехугольной шапочке-конфедератке, салютуя нашей карете.

Параллельно нам и немного ниже проплыл сбитый из дубовых бревен плот с огнями по углам. Творившаяся там оргия заставила Проповедника прийти в себя и потрясенно выдать в воздух несколько замысловатых ругательств, на которые дружным хохотом и воем ответила дюжина черных красноглазых котов, скачущих на белоснежной собаке-переростке.

— Закрой рот, Синеглазый, — с легкой насмешкой сказала Гертруда. — Ты словно только что родился.

Я с трудом оторвал взгляд от переплетающихся тел, среди которых встречались и совсем не человеческие, но все, как одно, женские и привлекательные, и вернул ей насмешку:

— Надеюсь, что в Кобнэке будет нечто подобное.

— Как же. Жди.

— Ты смотри-ка! Епископ! Клянусь всеми святыми! Мимо меня только что пролетел епископ на дымящем кадиле! — раздался вопль Проповедника.

— Эка невидаль! — фыркнула Гертруда и, бросив взгляд в свое окно, заорала: — Влево, забери тебя тьма! Влево!

Карета резко накренилась, словно галера, избегающая таранного удара. Меня вжало в стенку, Гера упала сверху, сделав пасс руками и закричав на гортанном языке. Воздух вспыхнул голубым, грохнуло, грянул надсадный вой. Я успел разглядеть мужчину в старых пластинчатых доспехах, путешествующего на полуразложившемся мертвеце. Рыцарь едва не ударил по карете булавой, горящей темно-зеленым светом, но резкий маневр и магическая преграда помешали ему осуществить задуманное.

— Сукин сын! Ублюдок! — зарычала Гера. — Ну, ты у меня сейчас получишь, адское отродье!

С ее пальцев с сухим треском сорвалась молния, ударив рыцаря в нагрудник. Бьющийся в конвульсиях человек соскользнул с мертвеца и беззвучно рухнул вниз, растворившись в ночи. В следующее мгновение летающий покойник превратился в черный дым.

Теперь ругались уже двое: Проповедник и кучер. Они удивительно гармонично дополняли друг друга.

— Кто это был? — спросил я у Гертруды, поправляя камзол.

— Тот, кто очень хотел нас прикончить. И ему это почти удалось, — уклончиво ответила девушка. — У меня были старые счеты с одним уродом из Лонна. Вот и свиделись. Надеюсь, его расплющит о землю, а черти спляшут на его костях «Две коробочки», а затем утащат в ад!

— Вижу, он тебе очень насолил.

— Не без этого, — ответила она, немного остывая. — Смотри! Смотри! Дракон!

Огненный змей алой кометой рассек воздух и пронесся вровень с каретой. Больше всего он был похож на зубастого речного угря и летел, словно плыл в воздухе, разбрызгивая вокруг себя искры и пламя. Дракон был огромный, даже больше часовой башни Арденау, а его голова с желтыми стеклянными глазами внушала одновременно восторг и ужас. Около минуты он двигался в том же направлении, что и мы, затем взял резко вверх, словно копье пронзил низкие облака — они вспыхнули алым, а затем стали гаснуть, и светились тем меньше, чем дальше улетало невиданное существо.

— Совсем молоденький! Только вылупился! — Голос Геры звенел от восторга.

— Не хотел бы я встретиться с его родителями.

— Эти не злы, особенно если их не тревожить. Не то что черные. Кстати, мы почти добрались, под нами Кайзервальд.

Я глянул вниз, но увидел только чернильный мрак.

Здесь не летали истинные ведьмы и колдуны. Шабаши остались позади, на юго-востоке, так что когда я заметил впереди двенадцать белых медведей, запряженных в хрустальную карету, которую сопровождали блуждающие огоньки, я понял, что это уже кто-то из приглашенных в Кобнэк.

Наш кучер решил устроить гонки, гикнул, хлестнул кнутом, заставляя лошадей бежать быстрее. Мы достаточно скоро нагнали невиданный экипаж, светящийся изнутри чистым, лучезарным светом. Женщина, ехавшая в нем, была в фиолетовом платье, с длинными темными волосами, собранными в сложную прическу.

— Не смотри ей в глаза, — быстро предупредила Гертруда, разглядев пассажирку, но было слишком поздно, мы уже столкнулись взглядами.

Глаза у незнакомки оказались странными: ни зрачка, ни радужки, ни белка — сплошная тьма, словно смотришь в речной омут. Она улыбнулась красивыми, полными, алыми губами, и мне в одно мгновение стало жарко, а во рту пересохло.

— Ай! — дернулся я, когда Гера ущипнула меня за руку. — Ты что?! Больно же! Ух, черт меня побери…

— Ты слишком часто упоминаешь чертей, Людвиг. Поосторожнее с этим ночью, особенно такой, как эта. Слова могут становиться материальными. Пришел в себя?

— Да… Кажется. Она говорила со мной и…

— И показала тебе, что будет, если останешься с ней наедине. Не скрою, очень приятные видения. В свое время они даже меня восхитили. Но постарайся не поддаваться ее чарам, для тебя это может плохо закончиться.

Хрустальная карета осталась позади, и я поежился:

— Кто… что она такое?

— Одна из гьйендайвье.

— Госпожа страсти?! Но ведь этих существ уничтожили, еще когда христианство только пришло на наши земли! Всех вырезали под корень, а детей утопили в море.

— Как видишь, не всех. Эта уцелела и приглашена на вечеринку. Ее зовут Асфир, если тебе интересно, и она очень опасна, особенно для мужчин, особенно если положит на них глаз. Да.

— Что «да»? — не понял я.

— Отвечаю на твой вопрос, — рассмеялась она. — Ты в ее вкусе, так что будь осторожен. А вот и Кобнэк.

Замок был освещен блуждающими огнями, словно дворец из рождественской сказки. Он вырос на отвесной скале, возвышающейся над мрачным лесом, тянущимся на многие мили. Два ряда мощных зубчатых стен, шесть охранных башен по периметру и седьмая, квадратная и самая высокая, с широченной площадкой на предпоследнем этаже. На нее со всех сторон приземлялись гости.

Мы были гораздо выше Кобнэка, поэтому кучер заложил вираж и начал плавно опускать карету по широкой спирали. За время приземления мы сделали несколько сужающихся кругов над крепостью, так что я мог хорошенько ее рассмотреть.

— Что скажешь? — поинтересовалась моим мнением Гера.

— Его явно возводили не люди. Или не только люди. Здесь поработала магия.

— Верно. Сейчас так уже не строят. Говорят, чернокнижник, которому он раньше принадлежал, вызвал для этого демона.

— Дурак.

— Разумеется, дурак. Как только последний кирпич был уложен, демон сожрал своего господина с потрохами.

Теперь уже нас обогнали. Массивный широкоплечий мужчина в светло-желтом меховом плаще до пят, в низкой шляпе и с шейным платком, закрывающим лицо, спускаясь вниз, проскакал мимо на лохматой лошадке, прижимаясь к гриве, а затем настала наша очередь.

В опасной близости от кареты промелькнула вершина сторожевой башни, стена… и мы плавно опустились на площадку для приема гостей.

На этот раз кучер успел первым и, донельзя довольный этим, подал руку Гере, которая с благодарной улыбкой приняла помощь. Проповедник выбрался из корзины с перекошенным лицом, буркнул:

— Мне надо пройтись.

Он поплелся к ведущей вниз лестнице, ругаясь и поминая каждую секунду мерзких ведьм, коим давно уже пора на костер. Пугало продолжало сидеть на козлах, нежно прижимая к груди свою тыкву.

— Ты еще куда-нибудь полетишь? — спросил я у кучера.

— Нет. Вы последние были… господин. В конце ночи я отвезу вас обратно.

— Оно может остаться в карете? — кивнул я в сторону Пугала.

Копняк-полукровка собрался мне возразить, но вмешалась Гертруда:

— Я была бы вам очень благодарна.

— Пусть сидит, если хотите, — тут же оттаял он. Я подошел к Пугалу и попросил:

— Будь добр, веди себя прилично. Как ты видишь, здесь полно ведьм, и если их что-то разозлит, я вряд ли смогу тебя прикрыть.

Оно обиженно кивнуло, мол, я не собиралось делать ничего плохого.

Я взял Геру под руку, и мы пошли по ярко освещенной площадке в сторону мраморной лестницы, ведущей в башню. Позади на посадку заходила хрустальная карета, и я хотел убраться с глаз Асфир как можно быстрее.

Перед нами шел пехотный капитан с нашивками гвардейского полка из Сигизии. Он только что прилетел на тяжеленной аркебузе и теперь, взвалив ее на плечо, скрипел новенькими, начищенными ботфортами.

Встречающая делегация была на редкость разношерстной. Кроме двух вышколенных слуг-людей в темно-синих парадных ливреях здесь стоял почетный караул из козлоногих анжгрисов, вооруженных серебряными трезубцами. На их обычно голые мускулистые торсы были натянуты черные сорочки и камзолы, сливавшиеся цветом с шерстью на лохматых ногах. Неприятные лица, соединявшие в себе и человеческие и животные черты, выглядели отталкивающе — искаженные, с крючковатыми носами, глубокими складками, темной кожей, козлиными бородками и бледно-желтыми глазами с вертикальным зрачком. Когда мы проходили мимо, анжгрисы негромко стукнули пятками трезубцев, приветствуя нас.

Возле самых дверей нас ждали две улыбчивые девушки и существо, названия которого я не знал. Больше всего оно напоминало двуногого таракана с длинными, в два человеческих роста, тараканьими усами. Они противно шевелились, точно так же, как и жвалы на получеловеческом лице.

— Что это было? — спросил я, когда мы миновали встречающих.

— Житель Кайзервальда.

— Надеюсь, их не будет за столом, иначе мне кусок в горло не полезет.

— Кстати, у его народа неплохие магические задатки, — заметила Гера дипломатично, — особенно если это касается некромантии.

— А что, некромантия теперь разрешена просвещенным миром?

— Ну, если ее назвать танатологией,[38] то многих это перестает пугать. К тому же попробуй доберись до тараканов, сидящих в Кайзервальде.

Снизу лилась музыка, раздавался смех и гул множества голосов. Когда мы вошли в длинный, ярко освещенный зал, анжгрис в ливрее оглушительно стукнул церемониальным жезлом и громогласно провозгласил:

— Госпожа Гертруда фон Рюдигер со спутником! Празднование ничем не отличалось от обычных балов и пиров. Никаких пляшущих на столах обнаженных красоток, прыжков через пламя, нечеловеческих воплей, запаха серы или что там еще должно быть на приличном ведьмовском шабаше? Все чинно и пристойно, если не считать юной ведьмы в остроконечной шляпке, страстно целующейся в уголке с колдуном. Я даже испытал некоторую степень разочарования от столь унылого торжества.

Особой магии и чародейства тоже заметно не было, если исключить сияющие шары-фонари, плавающие под потолком. В соседнем зале в танце кружились пары и грохотала музыка. Гера лишь бросила туда взгляд и сказала:

— Держись рядом, следует поздороваться с герцогом.

— Тебе не кажется, что помещения здесь куда больше, чем должны быть?

— Все верно, — безразлично ответила она, кивнув какой-то знакомой. — Так многие чародеи поступают. Со своими комнатами я проделала такой же фокус. Знаешь ли, очень удобно — если надо, хоть на лошади скачи по столовой.

Трое мужчин, которые в обычной жизни вряд ли бы заговорили друг с другом (один с цепью бургомистра, другой — сущий головорез с большой дороги, а третий — крестьянин, судя по его рубахе, штанам и обуви), травили байки и дымили трубками. Рядом на руках кавалера хохотала дама. Чуть дальше слуги разносили кувшины с вином. На нас посматривали, но без особого интереса и любопытства, а когда анжгрис объявил о появлении госпожи Асфир, так и вовсе все внимание оказалось направлено в другую сторону.

— Гертруда, рада видеть тебя в добром здравии! — помахала веером какая-то женщина, по внешности — миловидная тетушка из зажиточных горожан.

— И я вас, госпожа Белладонна.

Высокий старик с залысинами и бакенбардами оказался рядом, элегантно поцеловал моей спутнице руку и сказал мне:

— Вам крупно повезло, молодой человек.

Он растворился в толпе, прежде чем я успел что-нибудь ответить.

В меня едва не врезалась стая хохочущих крылатых миниатюрных людей. Гера негромко рыкнула на них, и каменные феи, а это были именно они, звеня и пища, ринулись к потолку, гонять шары света.

В следующем зале можно было ослепнуть от бриллиантов на женщинах и золота на костюмах мужчин. Здесь сильно пахло грозой, сиренью, свежей весенней зеленью, а также дорогим табаком. На стенах, задрапированных редчайшим шелком, висели гербовые щиты и огромные картины с пейзажами гор и лесистых рощ.

Герцог Элиас Войский сидел в кресле с резными ножками и, опустив руку на вычурный подлокотник, с живейшим интересом слушал высокого воина-кондотьера с алым платком на шее, в кирасе и с тяжелой шпагой.

У герцога был мощный подбородок, глубоко посаженные глаза, густая светлая шевелюра и тонкий шрам под левым ухом, тянущийся по углу челюсти, словно какой-то вьюн. Он поднял на нас темные глаза, как видно, узнал Гертруду и расплылся в улыбке.

— Ваша светлость, спасибо за приглашение на бал, — сказала Гера.

— Госпожа фон Рюдигер, я рад, что вы смогли прийти. — Его голос был неожиданно громким, гулким и сочным. Таким хорошо командовать на полях сражений.

— Позвольте представить вам моего спутника, господина Людвига ван Нормайенна.

— Будь моим гостем, страж. — От его пытливого взгляда не укрылась рукоять моего кинжала.

— Почту за честь, ваша светлость, — поклонился я.

— Хорошо ли вы добрались?

— Спасибо. Великолепно, — вежливо ответила моя спутница.

— Как поживает ваш дядюшка?

— Вполне здоров, благодарю вас.

— При случае передайте ему наши наилучшие пожелания. И мои и моего брата-короля.

— Всенепременно.

— А теперь не смею вас задерживать. Веселитесь, сегодня замечательная ночь. — Движением руки он показал, что мы можем быть свободны.

— Что ты о нем думаешь? — спросила у меня Гертруда, когда мы отошли подальше.

— Я думаю, что, если он узнает о том, что ты хочешь сделать, он порвет нас голыми руками, — тихо ответил я.

— Как странно… у нас абсолютно одинаковые мнения, — подтвердила она мои самые худшие опасения. — Это говорит о том, что все надо сделать хорошо.

— Насколько он могучий колдун?

— Достаточно серьезный противник. У него гораздо больше времени, чем у меня, чтобы читать запрещенные книги и учиться у мастеров. Мне все-таки приходится в основном охотиться за душами.

— Что будем делать теперь?

— Ты — ничего. Погуляй по залу, только сам ни к кому старайся не лезть. Публика здесь встречается странноватая, в том числе и зловещая. Мало ли к чему могут привести тебя разговоры с ними. Возьми себе вина да сядь в уголке. Я поговорю с парой знакомых и потихоньку улизну. Если не будет никаких проблем, я все быстро закончу.

— Лучше бы мне пойти с тобой.

— Я не смогу протащить двоих через ловушки и не потревожить ведьм и чародеев. Пожалуйста, подожди меня здесь.

— Будь осторожна, — напоследок напомнил я ей.

Гера очаровательно улыбнулась мне и растворилась в толпе. Я вздохнул, постоял несколько минут, разглядывая странный, пестрый, совершенно непохожий друг на друга народ, и, тревожась за Гертруду, без всякой цели направился по залу, игнорируя компании.

— Людвиг! Вот это да!

Меня бесцеремонно схватили за рукав, и я увидел Львенка.

— Привет, Вильгельм. Какими судьбами ты здесь? — спросил я, старательно скрывая удивление.

Своего однокашника я никак не ожидал встретить в Кобнэке.

— Хотел спросить тебя о том же. — Он был несколько навеселе. — У тебя прорезался колдовской дар?

— Нет. Я с Герой.

Львенок вытянул губы трубочкой, что для него было высшей степенью удивления:

— Вы вновь сошлись? Слушай, старик, я жутко рад за вас обоих. Это надо отметить.

Он подхватил с ближайшего стола кувшин с вином и, не давая мне возможности ответить, сказал:

— Меня пригласила одна очаровательная озерная ведьма. Очень милая, горячая штучка. — Он покрутил головой. — Только что была здесь. Ума не приложу, куда она могла подеваться. Я-то сюда приехал исключительно из любопытства. Когда еще представится такая возможность — повеселиться на балу у колдунов.

Мы с ним одинакового роста и сложения, у нас есть сходство в лицах. Когда мы учились, многие считали нас братьями. У Львенка более светлые волосы, чем у меня, к тому же он наотрез отказывается их стричь, отчего по утрам они частенько напоминают львиную гриву. Сегодня он собрал ее в толстый «конский» хвост, перевязав серебряной цепочкой, украшенной сапфирами.

Страж разлил вино, протянул мне бокал:

— За встречу, дружище. Сколько мы с тобой не виделись? Год?

— Два.

— Да, точно. Последний раз я не успел в Арденау на общую встречу. Задержали дела на юге Ветеции, так что добрался до Альбаланда только весной, когда вы уже все разъехались по странам. Я все время торчал в Дискульте. В этом году там работы было выше крыши. Души словно взбесились… Я слышал, у тебя неприятности с магистрами.

— Все в прошлом.

— Ну и славно. — Он залпом осушил бокал, ухмыльнулся. — Как могут встретиться два стража? Только на шабаше у ведьм. Кстати, где ты потерял Гертруду?

— Надо полагать, там же, где и ты свою ведьму.

Мы поболтали с ним еще с десяток минут, в основном делясь новостями и вспоминая старое. Львенок — открытая душа, и в нем присутствует некая детская наивность, но страж он хороший.

— Ты слышал, что в Ольском королевстве собираются начать войну с Чергием? — спросил он у меня. — Если они не передумают, к весне станет жарко, и у нас найдется работа.

— Ну, она есть и без всяких войн.

— Не спорю, но поля сражений всегда были рассадником для всяких тварей. Ты в курсе, что на дорогах Шоссии появилась новая напасть? Темные души не покидают тела после смерти.

— Это что-то новое. Уверен? Откуда новости?

— Матильда принесла на хвосте. Она только оттуда вернулась. Души управляют телами изнутри, стараются вести себя как обычные люди. На первый взгляд, особенно сразу после смерти, даже и не определишь, что перед тобой покойник. Нападают на путников, пожирают плоть, пока не лопнут. Магистры отправили в Шоссию десять стражей, чтобы вычистить эту дрянь… А вот и моя спутница!

Очаровательная смуглая женщина с короткими волосами, одетая в изумрудное платье-чешую, помахала ему, подзывая к себе.

— Извини, пойду танцевать. Она мне все уши прожужжала, мечтая о плясках. — Вильгельм пожал мне руку. — Береги себя, Людвиг.

— Ты тоже.

Распрощавшись со стражем, я подошел к столу, заваленному едой и заставленному напитками чуть ли не до потолка. Тем удивительнее было, что никто не спешил занять здесь места. Делать мне было все равно нечего, лезть знакомиться с колдунами, демонологами, некромантами, алхимиками и магами не входило в мои планы, так что я сел на первый попавшийся свободный стул, держа полупустой бокал вина в руках. И тут же почувствовав чей-то взгляд, обернулся. Но рыжеволосая девушка с очаровательными кудряшками и слишком бледной кожей резко отвернулась от меня и поспешила прочь, ловко избегая столкновений с гостями. Я увидел, что на ее спине сквозь небесно-голубое кружевное платье проступает кровь.

Нахмурившись, я решил последовать за душой, но тут рядом со мной остановился один из гостей:

— Господин ван Нормайенн, не возражаете, если я присяду?

Его лицо показалось мне смутно знакомым. Я прищурился, узнал его, улыбнулся:

— В Вионе на вас была немного иная одежда, отец-инквизитор.

— Решил, что мое истинное облачение будет несколько нервировать гостей его светлости. — Пес Господень, помогавший мне справиться с «Ведьминым яром», сел напротив меня. — Тогда я так и не успел вас поблагодарить за спасение всех, кто находился в соборе.

— А я вас — за помощь. Странно встретить священника в такое время и в таком месте.

— Должен же кто-то за ними приглядывать, — едко заметил инквизитор. — Я здесь совершенно официально. Старый договор между Церковью и лояльными колдунами.

Он так и не представился, а я не спешил узнать его имя.

— Я слышал, что вы были в Солезино месяц назад. У вас исключительная смелость. Войти в город, где царит мор…

— Стражи не могут заболеть, — негромко ответил я, а перед глазами у меня в этот момент возникло лицо погибшей Розалинды.

— Дело не в смерти, не в физической смелости, а в духовной. Не каждый человек отважится нести свет и спасение туда, где поселилась тьма.

— Мне далеко до святого, — улыбнулся я. — Надо было просто выполнить работу.

— Конечно. Именно так и должно быть — долг приводит к результату, если ты веришь в свое дело. До меня доходили слухи о том, что двое стражей дрались с кем-то возле древней арены. Будто бы даже земля дрожала, и молнии сыпались с неба. Что там произошло?

Спросил он небрежно, как бы между делом, но меня это не обмануло.

— Обычные издержки нашей работы. Мы слишком устали, потеряли контроль, а потому переусердствовали с внешними эффектами.

— Понятно. — Пес Господень цепким взглядом прошелся по толпе, запоминая людей и лица. — Вы знаете, в чем отличие колдунов от стражей?

— В даре, которым нас наградил Всевышний, — ответил я так, как нас учили в Арденау.

— Это обтекаемые слова, господин ван Нормайенн, хотя они и верны. И стражи и чародеи обладают тем, что обычные люди называют магией. Отличие лишь в том, что колдуны могут наносить вред людям своей магией, а стражи — нет.

— Вот как? — Я не слишком-то был с ним согласен.

— Ну, мы не рассматриваем редкие частности, вроде знака, врезавшегося в прохожего, вместо того чтобы попасть в находящуюся в шаге от него душу. Как говорится, случайно убить можно чем угодно. Но факт в том, что знаки и фигуры, а также все, чем владеете вы, — направлено против тех, кто уже давно умер, и совершенно бесполезны против живых. В отличие от этих господ. — Он кивнул на многоцветную компанию гостей. — Проклятие, чары, заговор или даже убийство для них пара пустяков. Их магия имеет четкую цель.

Я не стал говорить, что волшебство клириков не слишком далеко ушло от магии колдунов и чародеев. Оно также может влиять на людей, в отличие оттого, которым обладаем мы, стражи.

— И какой из этого вывод? — спросил я, не понимая, к чему вообще весь этот разговор.

— Очень простой, — спокойно ответил священник. — Стражи угодны Господу, потому что они избавляют мир от зла, следуя в этом рука об руку с Церковью.

— В некоторых странах так не считают, хотя там живут истинно верующие.

— Ну, я говорю это вам не для того, чтобы углубляться в вопросы большой политики и давнего противостояния. А лишь для того, чтобы вы поняли меня. Стражи совершают благое дело, и Господь награждает их за это с щедростью, потому что ведает о ваших подвигах. Лишние дни жизни за каждую темную душу, как вы знаете.

Я кивнул.

— Но Бог может и отвернуться от тех, кто нарушает заветы или ослушается приказов Пап.

— Не понимаю вас, святой отец.

— Скажу прямо, господин ван Нормайенн. Слухи о Солезино ходят самые разные, в том числе и бредовые. Мне поручено докопаться до истины. И если эта истина окажется неприглядной, то стражи не смогут избежать ответственности. А вас не спасет даже хорошее расположение епископа Урбана.

— Надеюсь, вы разрешите интересующие вас вопросы, святой отец. Возможно, вам стоит поговорить с кем-то из магистров Братства. Думаю, они знают больше моего.

— Благодарю за совет. Именно так я и собираюсь поступить в самое ближайшее время. Желаю вам удачи, господин ван Нормайенн.


Геры нигде не было видно, и я волновался, не зная, что и думать, кляня себя за то, что уступил ее просьбам и отпустил одну. Томительное ожидание слишком затягивалось, прошел уже час, как она отсутствовала, а это могло броситься в глаза. Неужели что-то пошло не так?

Я постарался стать незаметным, отойдя в дальний полутемный угол зала — самое удобное место, чтобы не бросаться в глаза, но видеть всех окружающих. Инквизитор покинул зал, присоединившись к герцогу и его окружению, чему я был рад. Его угроза меня нисколько не испугала, и я не волновался, что ему что-то станет известно. Никаких преступлений стражи не совершали, а насколько я мог узнать Пса Господня, он достаточно разумен, честолюбив и честен, чтобы рыть яму тем, кто, действительно, невиновен. Этот человек ведет себя куда правильнее, чем принято считать, когда речь заходит об инквизиции.

Ко мне подошло существо, облаченное в лимонно-желтый кафтан. Оно было лохматым, со свалявшейся шерстью, нереально длинным носом и розовым крысиным хвостом. Голым, влажно блестевшим, похожим на дождевого червя.

Не говоря ни слова, оно уселось на собственный зад, хрипло хихикнуло и начало недовольно коситься в мою сторону. Но, в конце концов, занялось ловлей блох (во всяком случае, я надеялся, что оно ловит именно их), перестав зыркать в мою сторону.

Я решил пройтись по залу, посмотреть, не появилась ли Гера, но моя прогулка ничего не дала — увидел лишь Львенка, увлеченно болтающего со своей озерной ведьмой. Рядом с фонтаном, над которым кружили райские птицы, была небольшая давка. Я разглядел в центре мужской толпы край фиолетового платья гьйендайвье и понял, отчего возник такой ажиотаж.

— Страж? — промурлыкали в этот момент за моей спиной. — Настоящий страж? Второй за вечер?

— Нам везет, Эмили.

Передо мной стояли две весьма аппетитные ведьмы. Одна — брюнетка, с темными глазами и полными губами, слишком алыми и привлекательными, чтобы я не заподозрил на них маленькую магию. Вторая — пышная блондинка с капризным лицом и порочным взглядом.

— Дамы, — легко поклонился я, уже начиная догадываться, что попал в оборот.

— А он милый, Лаура. Не находишь? — спросила черноволосая.

— И в отличие от многих других не клюнул на Асфиру. Возле этой суки сегодня небывалое оживление. — В зеленоватых глазах блондинки промелькнула ненависть.

Промелькнула и тут же угасла, сменившись охотничьим азартом голодной пантеры.

— Хотела бы я знать ваше имя, — промурлыкала она, заходя сбоку и отрезая мне путь к вежливому отступлению. — Стражи в нашем обществе — исключительная редкость, и всегда найдутся загребущие коготки, которые успевают украсть вас, прежде чем я окажусь рядом.

Я не успел ответить, потому что черноволосая оказалась в опасной близости от меня и проворковала:

— Стражи… Скажи, незнакомец, как так получилось, что каждый из вас столь привлекателен, что я схожу с ума от вожделения? Какой вы магией обладаете, что любой из вас для меня становится самым желанным во всем мире?

— Остынь, Эмили. Ты тут не одна. — Блондинка тоже пошла на штурм, прижавшись ко мне с другого боку. — Пусть мальчик сам решит, какая из нас ему больше по нраву.

Но прежде чем я успел ответить, раздался другой голос:

— Вы обе драные, старые кошки, и ни один нормальный мужчина, если он не сумасшедший, не будет иметь с вами дел. Уж лучше лечь в постель с Асфир, чем терять время на таких, как вы.

Говорившая женщина оказалась стройной и гибкой, как ива. У нее были серебристые глаза, я таких никогда не видел, очень резкие, высокие скулы, узкий подбородок и твердые губы. Ее блестящие волосы рассыпались по открытым плечам, а длинное серебристо-голубое, отливающее металлом платье, словно собранное из множества стальных капелек, удивительно ей шло.

— Зачем пожаловала, Софи? — зло прошипела блондинка. — Он занят!

— Впервые я готова признать, что ты права, Лаура. Он занят и отнюдь не вами. Страж пришел с Гертрудой.

Их лица сразу же стали кислыми, а в глазах пропал интерес.

— Чтобы ее черти забрали! И тебя заодно, — разочарованно прорычала черноволосая сереброглазой Софии и, гордо подняв голову, удалилась вместе со своей подругой.

— Какое внезапное отступление, — произнес я. — Оно позволило по-новому взглянуть на этот мир. Спасибо, госпожа София. Я Людвиг.

— Просто София, без госпожи. — Голос у нее был, словно утренний ветер, дующий с гор. — У Гертруды репутация крупной хищницы, так что мыши не стали задерживаться, что с их стороны очень разумно. Порой они столь внезапным появлением разума удивляют даже меня. Ты танцуешь?

Я не смог сдержать улыбку:

— Получается, что вы еще более крупная хищница, чем Гертруда?

— Скажем так — мы слишком хорошо знакомы и понимаем последствия, чтобы вцепляться в глотку друг другу.

Я предложил ей руку, не видя ничего криминального в одном танце. Но направляясь туда, где гремела музыка, вдруг обратил внимание, что на нас внимательно смотрит здоровенный бугай в светло-желтом меховом плаще, шляпе и с шейным платком, скрывавшим его лицо. Это был тот самый тип, что обогнал нашу карету на лохматой лошадке.

В танцевальном зале пела флейта и стрекотали сверчки. Гремели барабаны, мелодично звякали колокольцы, и мягко трубили духовые инструменты. Началась череда медленных танцев, пришедших к нам из Ровалии, и пары плавно плыли по паркету, свет был приглушен, а сотни крупных светляков мерцали на потолке, словно живые звезды.

Я обнял Софию за тончайшую талию и повел в танце, следуя сразу за высоким мужчиной с оленьими рогами и девушкой из крестьян рубежей Золяна.

От сереброглазой женщины приятно пахло кедрами, словно солнечные лучи нагрели древесную кору. Она хорошо танцевала, гораздо лучше, чем я, была невесомой и изящной. София молчала, прикрыв глаза, слушала музыку, и я украдкой бросал взоры на ее странное и в то же время прекрасное лицо.

На первый взгляд она казалась сущей девчонкой — восемнадцать, не больше. Но по манере поведения, осанке, тому, как она разговаривала, и морщинкам, то и дело появляющимся вокруг лучистых глаз, было понятно, что ведьма далеко не молода. Я не знал, кто из иных существ вмешался в ее кровь, но предполагал, что она намного старше меня.

— Возраст несущественное понятие, Людвиг, — негромко сказала София. — Во всяком случае, для моего народа.

— Вы гилин? Или альта, раз читаете отголоски мыслей?

— Ни то ни другое. Мы живем на Янтарном берегу, рядом с океаном, в лесах, где редко кто появляется.

Я не знал, кто там живет, но понял, о каком месте идет речь.

— Вы о западных лесах Эйры? Темнолесье?

— Верно. Впрочем, сейчас это неважно. Я не случайно пригласила тебя на танец и хочу, чтобы ты выслушал меня внимательно и запомнил все, что я скажу. У меня было видение, и я решила, что стоит о нем рассказать… Опасайся висельника на перекрестке, он принесет тебе беду. Бойся снежных стен, они не дадут тебе шансов. Избегай света, ведущего из мрака, — это твоя смерть.

— И что это означает? — после краткой заминки спросил я у нее.

— Не знаю, — с сожалением ответила она. — Видения просто приходят, но не всегда их можно объяснить. Иногда они не значат ничего и развеиваются, как дым на ветру.

Иногда, чтобы сбылись, должны пройти годы. А порой — осуществляются через несколько дней после своего появления. Я всего лишь проводник и буду рада, если мои слова помогут тебе.

Музыка смолкла, все еще звеня в наших ушах.

— Спасибо за танец, Людвиг, — сказала ведьма, отступая. — Если окажешься в моих землях, буду рада тебя увидеть.

— Это вам спасибо, София.

Она кивнула, принимая благодарность, и удалилась вместе с оленерогим мужчиной и горбатой старухой, облаченной в бархатную накидку. Я проводил женщину долгим взглядом, не зная, что думать о висельниках, снежных стенах, свете и тьме. Понимать ли ее слова буквально или это всего лишь образы, которые могут означать все что угодно?

— Удивительная встреча, — сказал невысокий мужчина, преграждая мне дорогу. — Помнишь меня, страж?

— Прекрасно, — холодно ответил я колдуну, с которым в последний раз виделся в лесу, во время бегства вместе с Хартвигом.

— Мой господин, маркграф Валентин Красивый, шлет тебе свои искренние пожелания доброго здоровья и надеется увидеть лично на своих землях.

— Поблагодари маркграфа от меня за столь трогательную заботу, но вряд ли я смогу посетить его гостеприимный дом.

— Его милость очень терпелив и не теряет надежды с тобой познакомиться, впрочем, как и я. У меня перед тобой должок, страж. — Он коснулся шрама на щеке, оставшегося после брошенного мной в него арбалета. — Мой благодетель очень опечалился, когда узнал, что мы упустили картографа.

— Сожалею, что тебе пришлось пережить трепку.

— Думаешь, ты сможешь отвертеться? Ты серьезно так думаешь? О тебе слишком многое известно, чтобы ты так просто ушел от ответственности.

— С интересом послушаю, что тебе известно такого, чего не известно мне, — с иронией произнес я.

— Тебе кажется, что у маркграфа нет возможности раскопать прошлое стража? — нехорошо усмехнулся колдун. — Ты родился в Арденау. Отец был сержантом в егерских войсках и погиб во время Третьей войны с Прогансу. Мать, истинная католичка, из талежских[39] белошвеек, убита мародерами во время краткой вспышки юстирского пота. В пять лет ты оказался в приюте, в шесть — в Братстве. В молодости участвовал в двух военных кампаниях — против Прогансу, а затем против Гестанских княжеств. Показал себя неплохим солдатом. Засветился во время лисецкого бунта, когда вместе с другим стражем спас бургомистра от озверевшей толпы черни. Водишь дружбу с ведьмой и…

— Всего доброго, — рассеянно сказал я, потому что у входа в зал Проповедник махал руками и корчил страшные рожи.

Речь колдуна не тронула меня. Он, действительно, не сказал мне ничего нового и не узнал ничего тайного, так что я не стал слушать дальше и пошел к душе, зная, что здесь слуга маркграфа не станет затевать скандал. Его взгляд жег мне спину, но я плевать хотел.

— В чем дело? — спросил я у Проповедника.

— Гертруда тебя зовет, она возле кареты. Поспеши. — Он выглядел встревоженным и напряженным.

Старый пеликан на побегушках у колдуньи, которую ненавидит, это из ряда вон выходящее событие. Даже на миг не могу представить, что должно было случиться, чтобы он сподобился на такую жертву. Я не стал ничего у него спрашивать, чтобы не привлекать внимания окружающих своими разговорами с несуществующим, поэтому лишь мотнул головой, чтобы он шел вперед и показывал дорогу.

Пока мы шагали через комнаты, а затем по лестнице, ни один козлоногий анжгрис меня не остановил и не спросил, куда я направляюсь. Они стояли на карауле, сжимая трезубцы и глядя сквозь меня, словно окаменели. Несколько слуг, встреченных по пути и занятых доставкой подносов с пустыми бокалами на кухню, лишь поклонились.

Я вышел во внутренний двор и сразу же увидел знакомую карету, стоящую далеко от горящих факелов, а поэтому темную и мрачную. Пугало восседало на том же самом месте, где я его оставил. Гера сидела у колеса, на земле, и над ней хлопотала миловидная тетушка с веером, которую звали Белладонной.

Увидев, что прекрасное платье на животе Гертруды пропитывается кровью, я произнес вслух самое грязное из моих ругательств.

— Какой грубиян. Где ты только его откопала, душенька? — неодобрительно покосилась на меня тетушка-ведьма, продолжая колдовать над раненой.

— Все в порядке, Людвиг, — сказала страж, на щеках которой не было и намека на румянец.

— Я вижу, что это не так. Серьезно ранена?

— Уже нет, — произнесла Белладонна. — Я поставлю ее на ноги через несколько минут, но было бы здорово, молодой человек, если бы вы не стояли столбом, а занялись важным делом. Вам следует убираться отсюда и как можно скорее. Найдите лошадей.

— У него не получится, Белладонна. Они не станут его слушать.

— Я найду кучера, — предложил я.

— Нет. Тот сразу же донесет своему господину.

Пугало спрыгнуло с козел, показало мне, что все сделает, и уже через минуту вело лошадей. Проповедник нервно постанывал, поглядывал на стены и освещенные башни, опасаясь, что вот-вот начнется переполох.

— Как это случилось? — спросил я у Геры.

— Ошиблась. Они усилили защиту, наверное, из-за бала, и я пропустила одно хитрое проклятие. Еле вывернулась.

— Тебе это не слишком помогло, — веско заметила госпожа Белладонна. — Если бы я не почувствовала кровь, ты бы уже протянула ноги.

Я подался вперед, кажется, начиная понимать, кто она такая. Глаза ведьмы на мгновение мигнули ярко-красным, а сквозь личину миловидной тетушки проглянул истинный облик — седовласая голова с розовой кожей, большие уши, острый клюв-хоботок.

— Старга?[40] Старга на службе у Церкви?!

— Показать патент? Каждый хочет выжить, дружочек. Не желаю закончить как мои подруги — с колом в сердце и выпотрошенным животом, начиненным сельдереем. Спокойное существование требуется любому разумному существу.

— Вы же не можете выжить без ежемесячной охоты.

— Я и охочусь, — спокойно сказала она, продолжая заниматься раной Геры. — Каждый месяц. Если бы ты знал, сколько Церковь находит еретиков, которых затем приговаривают к смерти. Поверь, для них я гораздо более гуманный вариант, чем костер.

Пугало тем временем впрягло лошадей и, усевшись на козлы, взялось за поводья. Проповедник, после недолгого колебания, безостановочно стеная, присоединился к нему.

— Ты сможешь ими управлять? — спросил я у Пугала. Оно коротко кивнуло.

— Очень надеюсь, что оно не врет, и это не злая шутка, — сказал Проповедник. — Пожалуй, я зажмурюсь.

— Ну вот, — довольно сказала старга. — Теперь ты как новенькая, милочка. Тебе и твоему другу лучше исчезнуть, пока они не поняли, что произошло. У вас удручающе мало времени.

— За мной долг, Белладонна. — На щеки Гертруды вернулся румянец.

— Твой дядя его уже выплатил, оставив мне жизнь, — сказала кровопийца.

Я сел в карету следом за Герой и захлопнул дверцу, жалея о том, что не умею управлять волшебным экипажем.


Пугало правило лошадьми из рук вон плохо. На взлете мы едва не задели колесами зубчатую стену, затем рухнули вниз, к вершинам деревьев и только после этого худо-бедно стали набирать высоту. Но все равно нас крепко болтало, словно на корабле во время шторма.

Гертруда нервничала, то и дело поглядывая в окно на Кобнэк, который с каждой минутой уменьшался в размерах.

— Все в порядке. Мы вырвались, — сказал я ей.

— Не думаю. Я сильно наследила из-за раны, надо было остановить кровь, так что я не могла думать о расставлении наговоров. Наверное, они уже знают и ищут вора среди гостей. Наша удача продлится до тех пор, пока охранники не заметят пропажу кареты.

— Тебе удалось украсть душу?

Она улыбнулась и вытащила из-под ворота платья кулон в виде ограненного со всех сторон хрустального шарика. Он светился ярко-голубым.

— Ее не надо было красть. Она сама согласилась сбежать. Мне оставалось только прочитать заклинание, чтобы сделать ее незаметной.

— Это девушка? В голубом платье, с раной на спине?

— Нет. Что за девушка?

— Видел ее на балу. Я вообще много кого успел увидеть. Ты знаешь Софию?

— Что она тебе сказала?! — резко, словно удар бича, произнесла Гертруда, разом отвлекшись от окна.

— Ничего особенного, — невинно ответил я. — Мы просто потанцевали…

— Просто потанцевали, Синеглазый?! Кого ты хочешь обмануть? Пророчица не общается ни с кем ради танцев! Она вообще не выходит из Темнолесья, если ей нечего сказать! Так что будь любезен, объяви вслух, что тебе предрекли, и перестань меня пугать.

Я вздохнул и произнес врезавшиеся в память слова:

— Опасайся висельника на перекрестке, он принесет тебе беду. Бойся снежных стен, они не дадут тебе шансов. Избегай света, ведущего из мрака, это твоя смерть.

— Плохо, — нахмурилась колдунья.

— Почему плохо? — озадачился я.

— Потому что ничего непонятно, Людвиг! И я не знаю, как тебе помочь.

— Она сказала, что с пророчествами ничего не ясно. Они могут и не случиться.

— Только не пророчества Софии. Эти происходят с завидным постоянством.

— Тебе она тоже что-то говорила?

— Очень давно. В том числе и о тебе. Как видишь — сбылось.

Я не стал уточнять, что сбылось — наша встреча, наша разлука, или новая встреча, или еще что-то. В некоторых вопросах я становлюсь совершенно нелюбопытным.

— А, проклятое Пугало! — выругалась Гера, когда карета заложила резкий вираж и формирующееся вокруг ее рук сияние погасло, потому что колдунью резко швырнуло в сторону. — Держи ровно, сукин сын! Нам главное — преодолеть Кайзервальд. Потом можно будет сесть и постараться спрятаться. Когда светает?

— Не раньше, чем через четыре часа. — Я посмотрел на близкие звезды.

— Я пытаюсь скрыть карету от преследования, но при такой болтанке проще создать голема, чем сделать самое простое волшебство. Заткнулся бы твой Проповедник.

Проповедник вопил, словно его резали, уже несколько минут. Я не прислушивался, считая, что это очередной приступ страха, но, как оказалось, ошибся.

Нас ударило так, что я взлетел над сиденьем, врезался головой в соседнюю стену, и из глаз посыпались звезды. На какое-то мгновение мне показалось, что карета перевернулась и я, выпав из нее, лечу к земле. Или, наоборот, вверх, к звездам и луне.

Когда я смог, наконец, понять, где верх и где низ, то увидел произошедшие вокруг изменения. Крыша экипажа была оторвана вместе с частью левой стенки, а лакированная дверца болталась на одной петле, вот-вот грозя отвалиться. Гертруда, по счастью, не пострадала и теперь с ожесточенным лицом колдовала.

— Вы оглохли, что ли?! — Рожа Проповедника заглянула к нам через дыру. — Я битый час орал, что за нами погоня! Господи Иисусе!

Дымчатая лимонная пиявка колоссальных размеров пролетела в опасной близости, бесшумно, точно призрак. Вторую распылила Гертруда, прямо за «кормой». Три твари с крыльями, размах которых был похлеще чем у всех существующих птиц, неслись за нами. Можно было даже не спрашивать, что им от нас надо.

Гера сверлила их взглядом, и крылья у одного из преследователей вспыхнули — он пламенной кометой понесся к мрачным деревьям Кайзервальда. Два его товарища резко взяли вверх, разошлись в стороны, набирая высоту, а затем свалились на нас, словно черти, выпущенные из табакерки. Пугало заставило карету вильнуть, мы с Гертрудой, обхватив друг друга, упали на пол, и оттуда колдунья нанесла свой удар.

Ей удалось уничтожить оба почти доставших нас выстрела и одну из двух тварей, но уцелевшая, в самый последний момент, распахнув крылья, замедлила скорость и прицепилась к нам лишним пассажиром, из-за чего карета просела вниз, а лошади возмущенно заржали. Проповедник наградил гадину богохульством (что совсем нам не помогло), а я воткнул в лохматую свиную рожу кинжал (что помогло лишь отчасти). Тварь отвлеклась на меня, и Гертруда дунула на нее изо всех сил, превратив в ночного мотылька. Я хлопнул ладонями, желая его прибить, но промазал, а в следующую секунду бабочка уже осталась далеко позади.

— Мы снижаемся! — сказал я, увидев, что верхушки деревьев приблизились и проносятся под нами с угрожающей скоростью. — Пугало, черт тебя побери! Мы падаем!

Ветер свистел в ушах, я успел схватить Гертруду, прижать ее к полу, накрыв собой, напрягся, ожидая удара, но резкое падение внезапно прекратилось, и карета, пускай и существенно приложившись о землю, выдержала удар, лишь колеса жалобно скрипнули.

— Проваливаем! — грифом каркнул Проповедник у меня над ухом, скатываясь на землю. — Святые мученики!

Да что с вами такое?! Двигаетесь, словно оглушенные улитки! Хотите, чтобы с вас кожу спустили?

У меня было великое желание сказать ему что-нибудь, подходящее к случаю, о том, что он, в отличие от нас, не может ощутить, каково это — болтаться в карете, словно жуки в брошенной к небу коробочке, но времени, действительно, не было. Подхватив Геру, я покинул наш искалеченный экипаж. Пугало, не вдаваясь в разъяснения, швырнуло мне под ноги свою любимую тыкву, от души, с силой, хлестануло завопивших от боли лошадей кнутом, и карета почти вертикально взмыла в небо и скрылась за вершинами деревьев.

— Это чудовище еще более сумасшедшее, чем я думал, — потрясенно сказал Проповедник, задрав голову к небу.

— Очень мило с его стороны увести погоню, — пробормотала Гертруда, освобождаясь из моих рук. — Еще немного, и я начну уважать одушевленных. К деревьям! Живо!

Мы рванули с центра небольшой поляны под прикрытие густых ветвей, а меньше чем через минуту три черных крылатых силуэта на мгновение закрыли звезды.

— За Пугало я не волнуюсь, — произнес я. — Думаю, они его даже не увидят. В конце концов, оно в любой момент может вернуться на ржаное поле.

— Ты так и будешь таскаться с тыквой? — осторожно поинтересовалась колдунья.

Я посмотрел на зубастую рожу, пожал плечами:

— Буду, пока не надоест. Быть может, Пугало вернется раньше. Не хотелось бы его расстраивать по пустякам. Все-таки оно нам чертовски помогло. Что ты делаешь?

Гера лишь тряхнула головой, показывая, чтобы я ей не мешал, сложила вместе средние и указательные пальцы на обеих руках, провела ими, разрезая воздух. Из белых порезов потекла «кровь», пахнущая кленовым сиропом и корицей. Она щедро пролилась на землю, добралась до наших ног.

— Не дергайся! — резко сказала мне моя спутница.

Я ощутил щекотку, а затем легкий холодок, когда белая волна поползла по щиколоткам к голеням и начала подбираться к коленям. Гертруда, с которой тоже происходили такие же изменения, была спокойна, и я, доверяя ее знаниям, остался на месте. Когда белая дрянь достигла макушки колдуньи, я едва смог различить ее силуэт.

— Чтоб Люцифер жарил мне пятки! — возопил Проповедник. — Все казни Есфарские! Куда вы делись?!

— Мы здесь. Не ори.

— Слышу твой голос, Людвиг, но не вижу тебя. Опять ты связался с проклятым колдовством! Хорошим это не кончится!

— Ты можешь заткнуться?! — прорычала Гертруда. — Или мне воспользоваться кинжалом?

Угроза из ее уст звучала серьезно, и Проповедник, подавившись следующим нравоучительным откровением, нахохлился и сел под деревьями, отвернувшись от нас.

— Мы невидимы для волшебного поиска, Синеглазый, — пояснила мне колдунья. — А они будут искать, когда поймут, что в карете нас нет. Это случится в самое ближайшее время.

Ее предсказание сбылось. С грохотом по небу пронесся отряд всадников на лихих конях. Они двигались на юг, в противоположную от улетевшего экипажа сторону. Затем пролетели крылатые.

У меня начали затекать ноги, но Гертруда не спешила снимать заклятие, и я терпеливо ждал. Еще один отряд, меньше прежнего, пролетел на север. Двое ангжисов на широком ковре сделали над нашей поляной круг, улетели и тут же вернулись. Ковер коснулся земли, и один из козлоногих осторожно двинулся вперед, держа в руках трезубец.

Я много слышал об этом племени иных существ. Они умны, хитры, ловки и помимо прочего — отличные воины. Затаив дыхание, я смотрел, как ангжис обходит поляну, переговариваясь со своим приятелем на грубом, гортанном языке. Он прошел мимо нас, так никого и не увидев, но я не расслаблялся, потому что уже знал, мимо чего он пройти не сможет.

Так и случилось. Увидев на земле следы от колес и лошадиных подков, ангжис резко выпрямился, что-то крикнув напарнику, и Гертруда, не мешкая, нанесла удар, швырнув в следопыта что-то невидимое, но действенное.

Он растекся в воздухе кровавой кляксой, забрызгав останками всю поляну. Его товарищ вжался в ковер, который стремительно рванул в небо. Гера выскочила из-за деревьев, крича громко и пронзительно.

Весь доступный свет втянулся в ее раскрытые ладони, погрузив лес в непроглядный мрак, а затем огненным ураганом вырвался вверх, окутав и ковер и всадника пламенным коконом. Летательное средство, разом потеряв управление, накренилось, врезалось в деревья и бесформенной горящей паклей упало на землю, хороня под собой обгоревший труп.

— И как тебя земля носит после такого колдовства, ведьма? — сказал Проповедник, глядя на оторванную голову первого козлоногого, лежавшую у него под ногами.

Гера, вновь ставшая видимой, зарычала и обернулась ко мне:

— Держи свою бесполезную собачку на поводке, Людвиг. Еще одно тявканье с ее стороны, и я за себя не отвечаю!

Я подошел к Проповеднику и шепнул ему:

— Для своего же блага — перестань с ней цапаться. Может, ты не помнишь, но если ее порядком разозлить, она теряет над собой контроль. Устрой небольшое перемирие. Это лучшее, что ты можешь сделать в данной ситуации.

Он, кажется, внял. Посмотрел на сердитую колдунью и наигранно-дружелюбным тоном сказал:

— Ладно, мир. Будем словно брат и сестра.

Он замурлыкал молитву святому Лаврентию, изменив мотивчик на какую-то любовную балладу, тем самым притворившись, что и думать забыл обо всех разногласиях.

— Их найдут, — сказал я Гере.

Она смотрела на догорающее пламя.

— Не исключено. Мы где-то на границе Кайзервальда, и до обжитых земель отсюда меньше дня пути. Так что, если поторопиться, к вечеру можем выйти из леса.

— Мы уже почти сутки на ногах. Нужен отдых, иначе волшебство станет тебе менее послушно.

— Ты прав, Синеглазый. Нам придется остановиться и поспать, но не сейчас. Ближе к рассвету, когда уйдем как можно дальше. Какое-то время я смогу заметать следы, но это лишь задержит их, полностью обойти погоню — не получится.

— Не хочу никого раздражать, но не могли бы вы посмотреть на это? — раздался напряженный голос Проповедника.

Тыква, которую я на краткое время оставил под деревьями, величаво плыла по воздуху в нашу сторону. Она светилась изнутри ярко-оранжевым, выставляя на обозрение свою зубастую рожу, и была уже не материальной, а более похожей на душу или…

— Одушевленный предмет, — прошептала Гертруда и после некоторого колебания решила не вынимать кинжал.

Я сделал шаг навстречу этой штуке, осторожно протянул руку. Тыква послушно остановилась, давая себя рассмотреть.

— Одушевленный, вне всякого сомнения, — согласился я с колдуньей. — И очень знакомый. Все то же наполнение, что и у Пугала, но в минимальном количестве. Тыква гораздо слабее.

— Ты уже ей и имя дал? — фыркнул Проповедник, с подозрением глядя на скалящийся в его сторону предмет. — Впрочем, с логикой не поспоришь. Тыква она и есть тыква.

— Мне кажется, твое Пугало перелило маленькую толику себя в новый сосуд. — Гертруда быстро обрела пошатнувшееся спокойствие. — Разве одушевленные на такое способны?

— Выходит, способны. Во всяком случае, та сущность, что живет в деревенском страшиле, — точно. Эй, погасни. Ты привлекаешь к себе внимание с воздуха.

Огонь в тыкве послушно потускнел, а затем исчез.

— Великолепная компания у нас подобралась, — язвительно произнес Проповедник. — Ведьма, которая немного страж. Страж, который дружит с ведьмой. Душа, которая непонятно что с вами, грешниками, забыла, и одушевленная тыква, которая своим видом может напугать даже Вельзевула. Нам самое место в Кайзервальде. В глаза мы точно бросаться не будем.


Ночной переход через лес оказался довольно тяжелым. Мы шли до самого рассвета, пока не начал моросить дождь. Только тогда остановились под аркой, образованной мощными древесными корнями, выпирающими из-под земли, словно щупальца кракена. Полог, созданный Герой, бледным куполом защищал нас от влаги. Черный лес, осенний и мрачный, с темным желто-коричневым ковром из опавших листьев казался каким-то кладбищем. Из-под корней начал сочиться туман, повис бледным облаком, сквозь который были видны графитовые древесные стволы и острые ветви.

Я снял камзол, протянул Гертруде, но девушка отрицательно покачала головой.

— Холодно. Замерзнешь, — сказал я ей.

— Только не в платье, которое сшили кветы, — устало улыбнулась она. — Оно, конечно, порядком испачкалось в крови и грязи, но в нем было бы уютно и в лютый мороз.

Моя спутница на мгновение закрыла глаза:

— Прости, очень устала. Следует выспаться.

— Считаешь, что погоня от нас не отстанет? Их не слышно и не видно уже несколько часов.

— Кайзервальд велик, и им потребуется время, чтобы нас найти, но они найдут. Желательно покинуть лес, это охотничьи угодья герцога и родина ангжисов. Проще затеряться в городе, чем здесь. Ш-ш-ш… Смотри.

Меж деревьев, в тумане, появились фигуры. Мужчины и женщины шли беззвучно, не разговаривая друг с другом, стремясь куда-то на восток.

— Кто это? — шепотом спросил я.

— Те, кто возвращается с шабаша.

— Но почему пешком? Не по небу?

— Это грандиозный расход сил, особенно в светлое время суток. Не каждый способен на такое колдовство. К тому же путешествовать таким образом после восхода — значит привлечь к себе ненужное внимание. Согласись, опасно влетать в окно своей спальни на метле, когда тебя может увидеть вся улица.

— Но сейчас они далеко от города.

— И им надо туда же, куда надо нам, — продолжила Гертруда. — Впрочем, с ними мы не пойдем, потому что их проверят первыми. К тому же отнестись к нам они могут вовсе не так дружелюбно, как хотелось бы. Давай спать.

Я подозвал Проповедника, отгонявшего от себя Тыкву, словно назойливую муху:

— Тебе все равно нечем заняться. Походи по окрестностям, если что-то заметишь — буди.

Он недовольно скривился, но решил оказать нам эту маленькую услугу и поплелся прочь, ворча о бездельниках, которые по собственной глупости загнали себя в неприятную ситуацию.

Благодаря колдовству опавшие листья вокруг нас были теплыми и уютными, словно пуховая перина. У меня возникло ощущение, что сейчас не холодная осень, а середина лета. Лишь запах увядания да шелест промозглого дождя за пологом разрушали это впечатление.

Я обнял Гертруду, она благодарно засопела, устраиваясь, и сказала:

— Извини, что втянула тебя в это.

— Все будет хорошо, выберемся. Мы с тобой побывали в переделках гораздо худших. Помнишь того безумного короля мертвых, с Полынного холма? А огненную душу в подземельях инквизиции?

Я почувствовал, как колдунья слабо улыбнулась, а затем уснула. Некоторое время я лежал, слушал шум дождя, несколько раз мимо прошел Проповедник, затем туман стал еще более густым, окутал лес и наше убежище дымчатым одеялом, и я заснул следом за Герой.


Мы шли через Кайзервальд уже довольно долго, преодолев искушение двигаться по тропе, которой ранее прошли возвращающиеся с шабаша ведьмы и колдуны. Я опасался засады.

— В чем дело? — спросила у меня Гертруда, видя, что я остановился, отведя в сторону гибкие ветви.

— Не уверен, что мне не померещилось, — сказал я, пристально вглядываясь вперед. — Голубое платье. На какой-то момент мне показалось, что я увидел душу из Кобнэка. Ту девушку, о которой я тебе рассказывал, помнишь?

Она кивнула, встала рядом, изучая лес.

— Душа из замка здесь? Считаешь, она с теми, кто нас ищет?

— Я не вижу других причин ей идти за нами, а, следовательно, нас ждут скорые неприятности, потому что она приведет погоню.

— Куда провалилось это Пугало, когда оно так нужно? — буркнул Проповедник.

Всю дорогу он был необыкновенно молчалив и впервые подал голос.

— Ты же его знаешь. Оно принадлежит самому себе. Вернется, когда захочет.

— Ну да. Мне твоя позиция известна — пусть бродит, где хочет, лишь бы людей не резало.

Нам пришлось пробираться через мшистые угодья, где жили лохматые, похожие на ежей создания, ухающие, воющие и пытающиеся изгнать нас со своей территории, распространяя гнусную вонь. Затем в еловом лесу мы наткнулись на берлогу какой-то твари — вокруг были разбросаны лосиные, оленьи, кабаньи, медвежьи и даже человеческие кости, над которыми основательно поработали чьи-то зубы. Пришлось возвращаться, обходя это место по широкой дуге. На наше счастье тот, кто разбросал эти кости, либо спал, либо был далеко и так и не узнал о приходе чужаков.

Когда начались бесконечные рябиновые рощи, мы встретили сутулого жгуна, неспешно обвязывающего веревкой большую вязанку дров. Он дружелюбно поздоровался, спросил, нет ли лишнего табачка, с сожалением вздохнул, когда мы виновато развели руками.

Я внимательно поглядывал по сторонам, но больше мне не удалось увидеть девушку в голубом платье. Погоня, следовавшая по небу, днем летать не решалась или просто моталась где-то в других краях, далеко от нас, и мне очень хотелось верить, что нас потеряли. Но, зная не понаслышке о том, как иногда хитро преследуют дичь, давая ей возможность расслабиться, успокоиться, потерять бдительность, а после добывают с легкостью, — я все время ожидал неприятностей.

— Очень жалею, что у меня нет арбалета с двумя десятками болтов. И палаша, — пожаловался я на судьбу.

— Надо было взять один из трезубцев козлоногих, — укорил меня Проповедник.

— Ты пробовал их поднять? Они тяжелее двуручников, и по лесу с такими шестами ходить очень непросто.

— Ну-ну. Драться кинжалом, конечно, проще, — возразил он мне, но я не стал влезать в спор.

Тыква, наш новый бессловесный спутник, плыла то впереди, то позади, порой исчезая из видимости на долгое время. При других обстоятельствах я бы посвятил ей все свое внимание, как явлению крайне необычному, но не сейчас, когда один герцог хочет вернуть украденное и наказать воров.

— Какая она? Душа, которую ты забрала? — спросил я у Гертруды.

— Девочка, не больше двенадцати лет. Ее держали в фигуре, так что мне пришлось разрушить чужую работу, чтобы вызволить пленницу.

— Ее, конечно же, убили?

— Несчастного ребенка ударили по голове или чеканом, или молотком.

— Что она знает такого, что может быть опасна для целой династии Бьюргона? — с недоумением пробормотал я, совершенно не ожидая, что мне ответят.

— Судя по одежде, она из тех времен, когда пришел конец прошлой династии. Остального не знаю и не желаю знать. Это смертельные тайны, и даже мне опасно к ним прикасаться. Предпочитаю доставить душу в Арденау, а там уже пускай с ней разбираются те, кто любит возиться с политикой.

— Ты очень нелюбознательная ведьма, — заметил Проповедник.

— Когда дело касается моей жизни — совершенно нелюбознательная. У меня было несколько знакомых ведьм, их страшно распирало любопытство, действительно ли Ситризаил столь красив, как об этом пишут в демонических книгах.

— И как? Книги были правы?

— Ведьмы не смогли рассказать. Представь себе, демон заставил их съесть собственную требуху, а затем утащил в ад оставшееся.

Проповедник долго оценивал услышанное, затем прочистил горло и произнес:

— Очень… образный пример.

Гертруда усмехнулась, и тут мы услышали отдаленный собачий лай.

— Иисусова плащаница! — подскочил Проповедник. — А вот и охотнички по ваши души! Бежим!

— Псы бегают быстрее, — не согласилась Гертруда, оставшись на месте. — Разве не слышишь, что они взяли след? Теперь их должны спустить с поводка. Стоим на месте. Я смогу с ними справиться.

Лай приближался, становился звонче, злее, азартнее. По мне, здесь и хороший охотничий арбалет не поможет — пока прибьешь одного, начнешь перезаряжать, остальные с радостью вопьются тебе в глотку.

Четыре черных лохматых пса выскочили из рябинника, летя, словно выпущенные стрелы. Они едва касались лапами земли, в три секунды преодолев большую часть расстояния между нами.

Гера ничего не делала. Ровным счетом ничего. Но псы, словно почуяв что-то, замедлили бег, заскулили и поползли к ней на брюхе.

У Проповедника челюсть отвалилась в буквальном и переносном смысле.

— Это же йомернская порода. Они с щенячьего возраста признают лишь одного хозяина и слушаются только его!

— Я все-таки ведьма, — с достоинством ответила Гертруда.

Она шевельнула пальцем, и звери, страшно зарычав, бросились назад. Туда, откуда только что прибежали.

— Пусть охотники сами разбираются с теми, кого выпустили, — мстительно произнесла колдунья.

Мы поспешили прочь. Разумеется, я прислушивался, но крики были столь слабы, что я счел их своим разыгравшимся воображением.


— Скоро вечер, — напомнил нам Проповедник в очередной, кажется, двадцатый раз. — А мы до сих пор торчим в Кайзервальде.

— В отличие от нас, ты можешь этого не делать, — напомнил я ему. — Бери Тыкву за компанию, и дождитесь нас на границе леса.

— Боюсь, с такой скоростью, как у вас, я сам скоро стану Тыквой или Пугалом на том месте, где стоит вас дожидаться. Так мы заблудились?

— Нет. Направление верное.

— Тогда почему мы еще в лесу?

— Потому что Пугало высадило нас там, где это было можно.

— Говорил я вам, Людвиг — идите по дороге. Тут безопаснее, тут безо… Опасность! — завопил он, глядя куда-то мне за спину и тем самым спасая жизнь.

Я машинально прыгнул в сторону, и арбалетный болт, пролетев мимо, ударился в древесный ствол.

Гертруда уже швырнула в высыпавших из-за деревьев охотников лиловое проклятие, и мы бросились прочь. Тыква летела у меня над головой и издавала хрюкающие звуки, что я расценил, как глумливое хихиканье. Ее (или Пугало, которое ею управляло) погоня чертовски забавляла.

— Как жаль, что песики не прикончили всех ублюдков!

Я хотел сказать Проповеднику, что надо довольствоваться тем, что имеешь, но берег дыхание. За спиной загудел ловчий рожок. Гертруда легко подпрыгнула, крича сущую бессмыслицу, ударила рукой по воздуху, тот со звоном отозвался, и снежный отпечаток ладони, висящий в двух с половиной ярдах над землей, медленно угас.

Когда впереди загудел второй рожок, мы изменили направление, побежав вправо, тем самым надеясь сбить погоню со следа.

Тыква продолжала хрюкать, и я с раздражением подумал, что было бы здорово оставить ее здесь. Еще один болт пролетел ярдах в четырех, теперь уже целились в Гертруду. Заклинание, оставленное девушкой за спиной, грохнуло и взвыло, когда мы пробрались через цепляющийся за одежду кустарник и вывалились на большую поляну.

А затем появились шестеро всадников в одеждах цветов герцога. Они тут же пустили лошадей в галоп, показывая тем самым, что не собираются брать пленных.

— Не думай обо мне! Защищай себя! — крикнула Гертруда, взлетев в воздух, словно птица, и сделав кувырок через голову, так что подол ее перепачканного платья раздулся пузырем.

Мне стало не до того, что там происходило в дальнейшем, потому что один из этих господ едва не перерубил меня пополам. Я отскочил, он пролетел мимо, лишь для того, чтобы уступить место своему товарищу. Я не нашел ничего иного, как воспользоваться фигурой искажения пространства, обратив ее на себя. Человек к такому нечувствителен, он даже не увидит, что произошло, а животных это сильно смущает.

Лошадь, чтобы избежать столкновения с непонятным для нее препятствием, резко остановилась, и всадник, не удержавшись в седле, перелетел через голову, со всего маха грохнувшись на землю. В полете он потерял эспадон, чем я тут же воспользовался, но применить оружие так и не успел. Все было кончено.

Останки людей и лошадей пожирали появившиеся из ниоткуда отвратительные мучнистые черви. Они пульсировали, поглощали плоть, двигая оранжевыми мощными челюстями. Проповедник всем своим видом показывал, что его сейчас стошнит, Тыква хранила задумчивое молчание, а Гертруда сидела на изрытой копытами земле, баюкая сломанную левую руку. Ее белые губы скороговоркой шептали одни и те же слова. Сущая бессмыслица, кроме четырех строчек:

Жилы и мясо,
Кости и кровь.
Все, что сломалось,
Сложится вновь!

От мертвецов к ней стягивались бледно-сизые дымки, которые окутывали острый осколок кости, выпирающий из разорванного рукава платья.

Ловчие рожки прогудели совсем близко, и мне стало понятно, что с поляны мы не уйдем. Тащить находящуюся в колдовском трансе Геру опасно, прежде всего для нее самой. Случаи, когда колдунов отвлекали во время создания заклинания, и это боком выходило и им самим, и окружающим, бывали. Гертруда еще во время нашего с ней знакомства предупреждала, чтобы я не трогал ее, когда она находится в таком состоянии. Девушка никогда не бросала слов на ветер и никогда не шутила с тем, что касается магии, и я хорошенько запомнил ее слова.

На дальнем конце поляны, в просветах между деревьями, появились ловцы.

— Проповедник, ответь мне на один вопрос, — спокойно произнес я, не реагируя на то, что один из охотников целится в меня из арбалета.

— У? — Он смотрел в том же направлении, что и я.

— Тебе еще не наскучило со мной находиться? Потому что в ближайшие несколько минут я собираюсь умереть, если, конечно, ты мне не поможешь.

— Что надо сделать?

Удивительно, он почти не колебался, хотя в его голосе проскользнули нотки сомнения.

— Беги к ним как можно быстрее. Если поторопишься, и нам повезет, мы с тобой еще пообщаемся.

— Хочу напомнить, что они меня не увидят. При всем своем желании я не смогу их напугать даже своим голым задом, и взаимодействовать с ними у меня тоже не выйдет. Я ведь не темный.

— Просто беги, а? — раздраженно рыкнул я, потому что теперь в меня целились четверо, и у одного из них была аркебуза. — А когда я закричу, тут же мчись обратно со всех ног.

Слава господу, хоть я и редко возношу ему молитвы, Проповедник перестал спорить и задавать глупые вопросы. Подобрал сутану, чтобы было проще бежать, тем самым оголив бледно-синие щиколотки и волосатые ноги, и бросился в сторону наших преследователей. Тыква было увязалась за ним, но, почувствовав, какую фигуру я создаю, осталась на месте. В пустой Тыкве ума оказалось на десять Проповедников. Я ощущал «руку» Пугала в этой штуке, и оно, кажется, было без ума от свалившихся на нас приключений.

Я сделал шаг в сторону, закрывая собой Гертруду, продолжающую находиться в трансе, на тот случай, если они все-таки будут стрелять, и поднял руки вверх, показывая, что не вооружен. Это несколько смутило преследователей, потому что подобного шага они от меня никак не ожидали. Мой поступок дал мне еще двадцать секунд, чтобы как раз закончить задуманное и чтобы Проповедник успел до них добраться. Душа, оказавшись рядом с восьмеркой людей и десятком ангжисов, стала прыгать, махать у них перед носом руками и всячески поносить их, но они, как и следовало ожидать, ничего не видели и не слышали.

Пес Господень был прав, когда говорил, что волшебство стражей не может причинить вред живым существам и опасно лишь для тех, кто уже давно мертв. Ни у кого из нас нет атакующих заклинаний, чтобы остановить врага, как это сделает любой мало-мальски опытный колдун или священник-инквизитор. Ни проклятий, ни благословений. Лишь черные кинжалы с сапфирами на рукоятках. Но, как говорится, у любого правила есть свои исключения, а точнее хитрости, которыми некоторые из нас время от времени пользуются, несмотря на возможные серьезные неприятности со стороны Ордена Праведности.

Мой дар не мог повлиять на охотников, но он отлично работал на Проповеднике. Хитрость в том, что у меня не получится использовать дар, если поблизости не окажется подходящего объекта — души. Именно на этом строился мой расчет, и именно это я использовал, вызвав знаки. Они тремя круглыми шарами замерцали над лесом и камнем рухнули на находящегося рядом с охотниками Проповедника.

— Беги!!! — что было мочи гаркнул я, приведя преследователей еще в большее замешательство.

Душа поняла, что должно произойти через несколько секунд, и понеслась так, что пятки засверкали. Невидимые знаки упали туда, где только что стоял Проповедник, и исчезли, не обнаружив своей цели. Но каждый из них, прежде чем отправиться в небытие, лопнул, разбрасывая вокруг неиспользованную силу.

Клочья вздыбившейся земли, сухой травы и человеческих тел взлетели высоко-высоко в небо. Проповедника тоже хорошо приложило по спине, он пронесся над поляной, словно святой, обретший умение летать, вопя от ужаса. Впрочем, приземлившись, кричал он уже от злости и негодования.

Я же, не слушая его, бежал к огромной воронке, сжимая в руке эспадон. Тыква летела рядом, хрюкая довольно и важно, словно свинья, которую только что облагодетельствовали корытом сытных помоев.

Вся влажная пожухлая трава была в крови. Останки лежали не только под ногами, но и кровавыми лохмотьями висели на древесных ветвях. Одуряюще воняло пижмой (побочное проявление возникновение знака в этом мире) и смертью. Я впервые в жизни использовал подобный «фокус» и был несколько поражен эффектом. У меня появилась кощунственная мысль, что, возможно, в какой-то степени Орден Праведности поступает верно, запрещая стражам совершать подобное.

Не скажу, что я был опечален гибелью преследователей, но мне, человеку, которому приходилось убивать в силу обстоятельств, убивать честным железом, в поединке, было не слишком приятно смотреть на то, что произошло благодаря моим способностям. Все-таки уничтожение душ и живых существ — вещи разные. Как-то Карл говорил мне, что в подобные моменты можно ощутить себя равным богу. Но я почему-то ощутил себя равным какому-нибудь демону или злокозненному колдуну, что мне совершенно не понравилось.

В живых остались лишь двое. Ангжис, контуженный и окровавленный, встал на колени и выстрелил в меня из арбалета, промазав шагов эдак на тридцать. Пока он перезаряжал, я подскочил к нему и ударил клинком по горлу, не желая становиться мишенью. Оставив мертвеца, я поспешил к человеку в ливрее слуги герцога, который полз прочь, надеясь скрыться в кустах.

Я догнал его, и он, слыша шаги, повернулся в мою сторону, показывая пустые руки. Его уже немолодое лицо было искажено от ужаса и отчаяния.

— Пожалуйста, господин! Не убивайте! Окровавленный эспадон в моей руке произвел на него самое удручающее впечатление.

— Пожалуйста! Я всего лишь слуга! Пощадите!

— Расстегни пояс.

— Что? — не понял он, дернувшись от звука моего голоса.

— Пояс. На нем корд. — Острием длинного клинка я указал на оружие.

Он дрожащими руками сделал, что велено.

— Встань. Сколько вас?

— Я не знаю, господин. Три, может, четыре отряда в разных местах. Я правда не знаю.

Может, он врал, а может, и нет. Мне было все равно.

— Знаешь, где город?

— Д-да. Недалече. Там. К утру можно управиться.

— Тогда уходи туда. И не возвращайся. Второй раз я могу тебе не поверить. Уходи.

Он не заставил себя упрашивать, смылся в лес, только его и видели. Тыква выразила всем своим видом неодобрение моему мягкосердечию и демонстративно поплыла обратно к Гертруде и Проповеднику. Я беспокоился о колдунье, но прежде взял арбалет ангжиса и четырнадцать болтов.

— Ты сукин сын, Людвиг! — безапелляционно заявил Проповедник, наставив на меня дрожащий палец. — Да падут тебе на голову все кары небесные, как мне едва не упали твои ублюдочные знаки! Я чуть не погиб!

— Тебе ровным счетом ничего не грозило.

— Святая невинность Девы Марии! Ты что, весь разум потерял, когда связался с этой ведьмой?! — завопил он. — Ты разве не видел, как этих несчастных перемололо невидимыми жерновами! Да мука получается и то крупнее! Представляешь, что бы от меня осталось, если бы я не был столь проворен?!

Я склонился над Гертрудой, все еще находящейся в трансе. Кость больше не торчала из ее руки, но кровь до сих пор сочилась.

— Тебе представилась уникальная возможность спасти нам жизни. В раю это зачтут. А пока просто позволь сказать, что я очень благодарен.

Это несколько примирило его со случившимся и теми моральными травмами, которые он заработал. На всякий случай я влил еще немного меда:

— Позволяю тебе напоминать мне о твоем подвиге в любое время и по любому поводу.

— Я непременно этим воспользуюсь, — ядовито произнес он, все еще дуясь. — А также попрошу запомнить, что это был первый и последний раз, когда я попался на твою удочку. Больше я в таких фокусах не участвую. От них слишком сильно попахивает дьявольщиной.

Я не стал ему говорить, что и сам не горю желанием использовать свой дар подобным образом, так как увидел, что на краю поляны стоит уже знакомая мне девушка в голубом платье. Я сделал шаг в ее сторону, и она поспешно отступила за деревья.


— Удивительно, — произнесла Гертруда, задумчиво разглядывая свою руку и осторожно шевеля пальцами. — Проповедник, ты меня поразил до глубины души.

— У ведьм не может быть души, — буркнул тот.

— Крайне философский вопрос, — улыбнулась она. — Не знаю, как у других, но поверь, моя душа находится при мне. Так вот, ты меня поразил, и я беру свои слова обратно. От тебя все-таки есть толк.

Проповедник громко, презрительно фыркнул, но было видно, что он очень доволен этим неожиданным признанием.

Мы остановились на краткий отдых уже в сумерках, когда осенний лес засыпал, а ледяной ливень вытекал из низких облаков с неторопливой покорностью судьбе, заливая все вокруг холодной безнадегой. Свод волшебного купола, как и в прошлый вечер, защищал нас от влаги, земля нагрелась от колдовства, даря комфорт и уют. Единственное, чего не было, так это еды. Мы были голодны, и наши животы то и дело требовательно напоминали нам о себе.

Где-то далеко что-то ревело и трещало, ломая подлесок, а затем угомонилось, оставив лишь шелест бесконечного дождя по буро-желтым, опавшим листьям.

Рука у Гертруды зажила, хотя по ее осунувшемуся лицу было видно, что заклинание лечения далось ей нелегко. Я сказал об этом, на что колдунья усмехнулась и заметила:

— По гримуару Марбаса,[41] для лечения лучше использовать свежую кровь младенца и только что убитого с помощью удушения пожилого человека в пропорции два к трем. Желательно, чтобы она настоялась несколько ночей на перекрестке, рядом с которым растет таволга. Как ты помнишь, мне пришлось употребить для этого собственные силы. Ничего. Завтра все будет в порядке. А уже сегодня я планирую ночевать в трактире.

— Мы пойдем ночью?

— До темноты почти час. Мы успеем. Тьма!

С неба, на плаще, словно на распахнутых крыльях, на нас упал человек. Я прыгнул к арбалету, но тот словно свинцом налился.

Гертруда сдула с ладони проклятие, оно окутало незнакомца и растаяло, не причинив ему вреда.

— Будем считать, что вы переволновались, и поэтому вашу встречу нельзя назвать гостеприимной, — сказал он, касаясь ногами земли.

Этого громилу я уже видел на балу — тот самый, что скакал на лохматой лошадке, а теперь прибыл налегке. Приметный плащ из желтого меха, шляпу и платок, закрывающий лицо, я узнал без труда.

— Чего тебе здесь понадобилось, Януш? — зло спросила Гертруда, вскакивая на ноги, и вокруг нас замерцал купол.

— Сядь и убери кинжал, страж, — велел колдун. — Я терпелив, но отнюдь не свят. Не стоит тебе делать глупости. Ты слишком ослабла, Гертруда, чтобы быть для меня опасной, и это меня не остановит. — Он ткнул пальцем в мерцание. — Вас было очень сложно найти, в Кайзервальде оказалось слишком много людей. Отдай то, что ты взяла, и я уйду.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно ты все понимаешь, — глухо сказал он. — Я прилетел в Кобнэк за тем же, за чем и вы, но ты меня опередила. Душа нужна мне.

— Скажи честнее — она нужна Ордену Праведности, которому ты служишь, — холодно отозвалась девушка.

— Пусть так, — не стал спорить мужчина. — Важно другое, сейчас я смогу справиться с вами. Ты перешла мне дорогу. Он — использовал дар для убийства людей, хотя стражам это запрещено. Я могу арестовать его и в цепях отвести в тюрьму Ордена. И даже Братство его не спасет оттуда, Гертруда.

Во время этого разговора Тыква флегматично летала вокруг стоянки, изредка клацая челюстями, но когда Гера упомянула Орден, одушевленный овощ остановился как вкопанный и недобро уставился на Януша. Человек заметил, что я смотрю в сторону, скосил глаза, но ничего не увидел. Слуга Ордена не обладал даром, он был всего лишь колдуном.

— Возможно, стоит отдать ему душу, Гертруда, — тихо сказал я.

Она удивленно воззрилась на меня. Проповедник сдавленно кашлянул.

— Если он из орденцев, у нас могут быть неприятности, — уточнил я. — Но если мы заключим сделку, то Орден Праведности о нас забудет?

— Да, — тут же ответил Януш. — Вы отдаете мне душу. Я оставляю вас в покое. Орден ничего не узнает.

Тыква понимающе хрюкнула и подлетела к нему сзади, буравя затылок колдуна взглядом.

Гертруда наконец тоже обратила на нее внимание, но пока не поняла, что происходит. Хотя догадалась, в каком направлении следует действовать.

— Ты скотина, Януш! — прорычала она, вытащив из-за ворота цепочку с кулоном. — Сколько тебе заплатили законники за эту работу?

— Гораздо больше, чем тебе. Потому что не в правилах Братства оплачивать труды собственных стражей. Как видишь, быть с Орденом гораздо выгоднее.

— Я так не думаю, — негромко произнес я, и Януш подавился воплем, потому что Тыква, перестав церемониться и примеряться, в один укус оторвала ему руку.

Я отвернулся, не желая смотреть на кровавое пиршество. Вопли продолжались всего несколько секунд, затем раздалось поспешное чавканье, сытая отрыжка, и на месте, где только что стоял человек, остался лишь окровавленный плащ и пустая тыква, без всякого намека на присутствие одушевленного.

— Что это было, Людвиг? — От случившегося проняло даже Гертруду, о Проповеднике и речи не было. Из-за кустов раздавались молитвы вперемешку с богохульствами.

— Надо полагать, мастер Пугало решил принять участие в беседе, — осторожно произнес я. — Оно с чего-то крайне невзлюбило представителей Ордена. В Вионе прирезало Александра, а здесь ему никакого дела не было до того, что происходит, пока оно не узнало, что это человек Ордена.

— Оно его сожрало, Людвиг! — крикнул Проповедник из-за кустов. — Сожрало с костями и потрохами! Ничегошеньки не оставило!

— Спасибо, я вижу!

Я подошел к тыкве, поднял ее, изучил, отбросил в сторону.

— Ушло, — сказала Гертруда.

— Верно. Отобедало и решило не задерживаться.

— Ты ведь ему не разрешал набрасываться на людей! — Проповедник, наконец, явил свой бледный лик из кустов.

— В данном случае при всем своем желании я не могу сказать, что не рад его помощи. Впрочем, я поговорю с ним, когда мы увидимся.

— Очень тебе советую! Пока оно не сожрало тебя!

— Проповедник, погуляй где-нибудь, — негромко сказала колдунья.

— Зачем?

— Затем, что двое людей, которым надо поговорить с глазу на глаз, тебя об этом просят, — ответил я.

— Нужны мне ваши тайны, — процедил он и отправился в лес.

Гертруда проводила его взглядом, убедилась, что он ушел, и произнесла:

— Я уже говорила тебе несколько раз и скажу еще — мне не нравится Пугало.

— Я тебя вполне могу понять. Но, согласись, в данном случае без его помощи нам бы пришлось нелегко.

— Не стану спорить. Это так. Но ты ведь понимаешь, что ходит рядом с тобой. Тот, кто зародился в обычном полевом пугале, — натура черная. Темная душа, Людвиг. Очень сильная. Я бы сказала даже — сильнейшая. Пока он под твоим контролем. Но что будет, если он озвереет? Набросится на кого-то… — И, видя, что я хочу возразить, продолжила на тон выше: — Не говори мне, что дело в шляпе! С демонами ни в чем нельзя быть уверенным!

— Ты считаешь, что это демон?

Она вздохнула, посмотрела на окровавленный плащ Януша, мокнущий под дождем:

— Это существо очень сильно и необычно. И если это не кто-то из демонических легионов, то точно равный им. Не знаю ни одного одушевленного, который был бы столь странен, от которого веяло бы такой угрозой и которое было способно переливать себя из одного предмета в другой. Ты никогда не задумывался, что надо было твоему Пугалу, раз оно присоединилось к тебе?

— Я сам пригласил его. Потому что оно убило многих из тех, кто прошел мимо. Я уже как-то говорил — лучше оно будет рядом со мной, чем без меня.

— Почему ты сразу его не уничтожил?

— Ты сама сказала, что этот одушевленный, истинную природу которого мы не знаем, очень силен. Да ты посмотри — кто из темных может себя так сдерживать, чтобы не насыщаться кровью и смертью каждое мгновение! К тому же я ощутил его отчаянье. Там, на ржаном поле. Оно было на грани, и я…

— Сжалился над темным одушевленным, — покачала головой колдунья. — Только ты способен на столь странные поступки, Синеглазый. Я не знаю, куда заведет тебя это знакомство. Честно, не знаю. Но склонна предполагать самое худшее. Я говорю об этом в последний раз, но тебе стоит подумать о последствиях прежде, чем они произойдут. Пугало недоброе. У него могут быть свои цели. И когда оно их достигнет, ты можешь пострадать.

— Я приглядываюсь к нему и постараюсь разобраться с тем, что оно такое. Если появятся хотя бы малейшие признаки опасности, и я почувствую, что оно перестает быть послушным, я с ним разберусь. Обещаю.

— Пора в дорогу. — Она встала, тем самым показывая, что тема закрыта. — Я страшно голодна и если не поужинаю, то съем твоего Проповедника, который столь бесцеремонно подслушивает.


Мы покинули Кайзервальд с наступлением темноты, почти сразу после того, как перепугали колонию фосфоресцирующих огней, которые вылетели из-под поваленной коряги и, сердито мигая, скрылись в чаще, неодобрительно вереща.

Пустыри, начинающиеся за лесом, были мрачным местом и заканчивались деревенским кладбищем, как оказалось, достаточно беспокойным. Рядом с крестом, завернувшись в новенький саван, стояла какая-то жердина с огромными красными глазами. Она не шевелилась, даже когда мы прошли в двадцати шагах от нее.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю. Кто-то из темной нечисти. Для живых она не опасна.

— Проповедник бы сказал иначе.

— Он ничего не скажет, потому что труслив и решил обойти кладбище стороной.

— Возможно, и нам стоило так поступить, — сказал я, увидев, что возле каменной ограды, где находились самые старые могилы, шевелятся тени.

Они, шелестя, увязались за нами, ловко прячась за крестами и плитами, стелясь по земле, пока Гере это не надоело и она не кинула в них серебристой искоркой. Тени взвизгнули и бросились во мрак.

— А вот от этих ничего хорошего не жди. Кладбище-то запущено, раз нечисть слетается. Стоит поговорить со священником, когда рассветет. Земля теряет свою святость.

— Такое вообще возможно?

— Если поблизости сильная ведьма, то запросто. С десяток темных ритуалов, пара младенцев, пяток ворон и большое желание сделать зло творят недобрые чудеса. Ну, слава богу, наконец-то! — с облегчением вздохнула она.

Впереди показались огни. Вокруг Кайзервальда, хотя лес и считался темным, а порой и проклятым, расположилось достаточно много поселений. Опасностей, как таковых, на окраинах леса было мало, зато выгоды получалось гораздо больше, чем риска. Грибы, ягода, зверье, а также ценная древесина и золотоносные ручьи на самом юге лесов, возле которых уже лет семь растут новые города.

Деревня при ближайшем рассмотрении оказалась небольшим городком в одну улицу. С собственной ратушей и двумя постоялыми дворами, находящимися напротив друг друга, аккурат рядом с Мазацким трактом. Конечно, это была еще та дыра, и до крупных населенных пунктов предстояло добираться на лошади день, а то и два, но, вне всякого сомнения, здесь ночевать гораздо приятнее, чем в ночном лесу.

— Сходи, пожалуйста, проверь, много ли там людей и нет ли кого-нибудь подозрительного, — попросил я Проповедника.

Он не стал как обычно роптать, а просто сделал то, что просили, почти мгновенно вернувшись.

— Только местные. В одном — человек пять, и в другом — четверо. Кто из приезжих будет сидеть в этой дыре? Кстати, тот постоялый двор, что справа, кажется мне более приличным. По крайней мере, у хозяина на роже не написано, что он ворюга.

Мы последовали его совету.

Все четверо посетителей, а также хозяин, хозяйка и две служанки уставились на нас так, словно мы были выходцами из бездны. Впрочем, их можно понять. Двое странных незнакомцев в такой глухомани, в некогда белых, а теперь испачканных грязью и кровью рваных нарядах, да еще и пришедших ночью откуда-то со стороны то ли кладбища, то ли Кайзервальда.

Один из посетителей даже перекрестился, столь поразило его наше появление.

Говорить, что мы стражи, было очень неразумно, нас до сих пор искали, но, оставаясь инкогнито, мы могли нажить еще большие неприятности, особенно если жители здесь суеверны. К тому же с Ночи Ведьм прошло всего ничего, обязательно найдется кто-то, кто «видел» нас в небе на помеле, и хорошо, если все закончится доносом в инквизицию. А вот если они перепугаются настолько, что решат учинить самосуд, то у нас возникнут серьезные проблемы.

Поэтому я, не колеблясь, показал общественности кинжал с черным лезвием. Все разом вздохнули с облегчением, на лице хозяина воссияла приветливая улыбка, и он засуетился:

— Страж, в наших краях! Пожалуйте, милсдарь. Пожалуйте. Вижу, тяжело вам пришлось. На мерзких ведьм охотились?

Проповедник хихикнул, с большим значением посмотрев на Геру. Люди порой даже не в курсе, чем занимаются стражи, приписывая им что угодно, вплоть до охоты на драконов и рыбалки с целью вытащить из омута очередного проказливого черта.

— Совершенно верно, — не стал переубеждать я его.

— Развелось тварей в последнее время. Не далее как прошлой ночью натерпелся наш город страху. Летали они с визгами и воем. Глаза дьявольские, с тележное колесо каждый, изо рта выскакивала огненная харкотина, а у Альдеры, что в конце улицы живет, даже молоко скисло. Чего изволите?

— Нужна хорошая комната. Чистая одежда мне и моей даме. Еда, бутылка вина и много горячей воды.

— Все сделаю в лучшем виде. Вот только с одеждой… такой хорошей и красивой, как у вас, у нас не найдется. Простые платья.

— Это неважно.

— Идемте, я провожу вас в комнату. Проповедник уселся на лавку, поближе к болтающей компании. Понимал, что на ночь мы все равно выгоним его из комнаты.


— Помоги, пожалуйста, затянуть шнуровку, — попросила меня Гера, повернувшись спиной и перекидывая волосы через плечо на грудь. — На севере Бьюргона ужасные фасоны платьев.

— Ничего. Доберемся до нормального города, куплю тебе привычную одежду, — утешил я, ловко затягивая узлы.

На ее обнаженной шее висел мягко сияющий кулон с душой.

— Ты не узнавал насчет лошадей?

— Узнавал. Бессмысленно. Здесь они большая редкость.

Дилижанса тоже не предвидится. Он приходит сюда один раз в две недели.

— Что будем делать?

— Пойдем пешком до следующего города, там продают лошадей.

Было раннее утро. Хмурое, облачное, разумеется, дождливое. Оно окрасило мир в унылые серо-коричневые оттенки, от которых веяло безнадегой. Густая дымка сочилась из земли, словно кровь из ран, и туман, смешивающийся с дождем, вызывал лишь одно желание — не вылезать из постели и не покидать уютной комнаты.

Гертруда тоже посмотрела в окно и сказала:

— Хорошо, что нам дали плащи.

— Как ты себя чувствуешь?

— Заговоры лечения всегда давались мне с большим трудом. — Она улыбнулась. — Силы придется восстанавливать несколько дней. Жду не дождусь, когда окажусь в Арденау, Синеглазый.

— Могу тебя понять, — сказал я, открывая перед ней дверь.

Я расплатился с хозяином, который был безгранично счастлив лишней серебряной монете, и вышел на холод. Гертруда отправилась к церкви, чтобы поговорить со священником о том, что происходит на городском кладбище. Я терпеливо ждал ее возвращения, кутаясь в плащ, ежась и негромко перебрасываясь колкостями с Проповедником, который пребывал в дурном настроении.

Когда появилась колдунья, не сговариваясь, мы втроем пошли по пустынной улице. Тракт оказался узким, отвратительно-грязным и залитым лужами. Туман быстро проглотил городок, название которого мы так и не удосужились узнать. Проповедник хранил тяжелое молчание, хмурился и думал о чем-то своем, то и дело машинально вытирая кровь на виске.

— Мне не дает покоя душа из Кобнэка, — сказал я, когда мы пересекли реку по разваленному деревянному мосту, бревна которого оказались страшно скользкими и такими ненадежными, что диву можно даваться, как здесь умудряются проезжать повозки.

— Ты о девушке, которую дважды видел в лесу? Я заметила ее сегодня утром, под окном, когда только проснулась. Смогла с ней поговорить. Она не опасна для нас, не беспокойся.

— Но ты не будешь отрицать факта, что она следит за нами? Ведь не просто так она теперь таскается вслед.

— Не спорю, так и есть.

— Рассказать не хочешь? — ровно поинтересовался я, видя, что она не склонна продолжать объяснения.

— Я дала ей слово никому ничего не рассказывать.

— Что за чушь?! — возмутился Проповедник, изнывающий от любопытства. — Какое к чертям собачьим слово?! Ведьмы не держат слова, это противоестественно их темной натуре! Да и обещать что-то душам… Людвиг, скажи своей…

— Отстань, — беззлобно бросил я ему, зная, что если Гертруда что-то пообещала, то уже не отступится. — Раз девчонка не опасна, мне нет никакого дела до нее и женских секретов.

— Женщины — сосуд Дьявола! — презрительно сказал старый пеликан.

— Надо думать, ты в этом вопросе мало что понимаешь и к сосуду никогда не припадал, — тут же вспылила колдунья.

Проповедник ответил богохульством и неприличным жестом. Просто душка. Гера скрипнула зубами, но оставила его нападки без внимания, тогда он решил поставить финальную точку в споре, произнеся замогильным, пророческим тоном:

— Мое предчувствие, которое никогда не ошибается, говорит мне о том, что мы еще схлопочем неприятностей от этой души.

С учетом того, что предчувствие Проповедника ошибалось по двадцать раз на дню, никто не обратил внимания на его предсказание.

— Сколько мы уже идем? — спросила Гертруда, когда вымерший тракт начал петлять меж рябиновых рощ.

— Часа полтора, — ответил я. — Может, два. Туман постепенно расходится, уже позднее утро.

— Клянусь святым Андреем, я в жизни столько не путешествовал, сколько после смерти, — пожаловался Проповедник, шагающий по противоположной стороне дороги.

— Никогда не поздно посмотреть мир, — отозвалась Гертруда.

— Мне, признаться честно, он порядком надоел, когда я был еще жив. А о том, как он мне опротивел после смерти, я и говорить не хочу, ведьма. Бесконечные дороги, города, деревни, кони и экипажи сводят меня с ума. Из года в год Людвиг колесит по странам, и мне приходится таскаться за ним.

— Я тебя разве заставляю? — возмутился я. — Ты сам напросился в компанию. Чего теперь жалуешься?

— Между прочим, я спас тебе жизнь, — осклабился он. — Так что теперь тебе придется слушать мои жалобы ежедневно.

— Как будто раньше я занимался чем-то другим. Пугало и то лучше тебя. Оно хотя бы молчит.

Он оттянул пальцем воротничок сутаны, врезавшийся ему в шею:

— Кстати, как раз хотел поинтересоваться — где его носит?

— Оно насытилось кровью, так что какое-то время его не ждите, — ответила вместо меня Гертруда. — Скорее всего, дрыхнет там, где ты его нашел, Людвиг. В оболочке огородного пугала.

— Оно вернется, — уверенно сказал я. — Я уже не раз мог в этом убедиться. Меня больше заботит то, что мы до сих пор на территории Бьюргона. А герцог Элиас — младший брат короля, и пропажа души, скорее всего, должна была всполошить всю семейку.

— Я все это знаю, Синеглазый. Патрули на трактах, соглядатаи в городах. Если они будут действовать быстро, то мы совсем скоро станем главными врагами королевства, и на нас начнется полноценная охота. Скорее всего, они подключат еще и Орден.

— Позовите Пугало! — театрально возвысил голос Проповедник. — Оно пропустит все веселье! Кстати, ты же ведьма, в конце концов. Сделай что-нибудь. Измените себе внешность или там… сотвори невидимость и летающую карету. Или награди всех преследователей поносом, чтобы им было не до вас!

— Отрадно знать, что ты столь высокого мнения обо мне, — иронично отозвалась Гера. — Проклятие поноса мой самый коронный фокус.

Проповедник понял, что над ним издеваются, и заявил:

— Чтобы черти взяли это бесполезное колдовство. Какой от него тогда прок, если нельзя делать самые простые вещи? Одни сплошные неприятности и закономерный итог — пыточная в инквизиции, а потом и костерок.

Ветер разогнал туман, открыв дорогу, далекую стену мрачного Кайзервальда, уже давно превратившуюся в черную полосу на горизонте, и черные фигурки всадников, скачущих по полю.

Я выругался, рванул ремень висящего за спиной арбалета. Тройка конных стремительно приближалась.

— Кажется, это за нами, — совершенно спокойно сказала Гертруда. — До рощи мы не добежим. Нас достанут раньше.

— Напусти на них тех отвратительных червяков! — посоветовал Проповедник.

— От них не будет никакого толка, когда среди тех, кто к нам приближается, есть такой сильный колдун, — еще более спокойно ответила она. — Его светлость, собственной персоной.

Второй отряд всадников, состоящий всего из четверых человек, выехал из-под прикрытия рябиновой рощи, отрезая нам путь к бегству, хотя в этом и не было никакой нужды.

Я прицелился в того, кто скакал первым, выпустил болт, который тут же ушел вертикально вверх и исчез в небе. А затем у арбалета лопнула тетива, словно ее ножом перерезали.

— Черт! — сказал я, отбрасывая бесполезное оружие в сторону и берясь за эспадон.

Проклятие Гертруды, болотный смерч, воняющий гнилью и ряской, накрыл всадников и сгинул. В следующую секунду уже ей пришлось защищаться, и возникшая из воздуха огромная стальная секира, рассыпалась металлическим порошком, окутавшим нас с ног до головы.

— Господи! Господи! Заступница Дева Мария! Вы пропали! — запаниковал Проповедник, в отчаянии заламывая руки.

— Самое время тебе за нас помолиться, — серьезно ответила ему Гертруда, сплюнув пыль.

Удивительно, но он рухнул на колени и начал читать молитву, коверкая и путая слова. Всадники приблизились, остановили лошадей, окружив нас.

— Госпожа фон Рюдигер, какая встреча, — поприветствовал ее герцог, игнорируя меня. — Вас не узнать в этом платье. Поверьте мне — то, что было на балу, гораздо больше идет той, кого называют белой колдуньей.

— Благодарю за комплимент, ваша светлость, — ответила Гера без всяких эмоций. — Что заставило вас путешествовать по провинции в такой промозглый день?

Он покачал головой и рассмеялся:

— Ваша наглость, Гертруда, не знает границ! Я пригласил вас в свой дом, принял вместе с вами еще одного стража, был любезен и гостеприимен. И как вы меня отблагодарили? Обокрали! Своровали реликвию моей семьи!

— Вы о той душе, что может уничтожить всю вашу семью? — любезно спросила Гера. — Право, у некоторых странные реликвии.

— Я рад, что вы не отрицаете факта кражи. Подумать только, магистр Братства оказалась мелкой воришкой.

Магистр?! Я бросил быстрый взгляд на девушку, но она и бровью не повела.

— Не отрицаю. Но мне любопытно, что вы собираетесь теперь делать? — Она была сама любезность, и я, не понимая, что происходит, ждал.

Проповедник молился.

— Ну, перво-наперво, я убью вашего спутника, — холодно ответил герцог.

Я не успел отскочить, зато Гертруда, явно готовая к такой ситуации, закрыла меня собой, широко распахнув руки. Заклинание врезалось в нее, отскочило и упало на крайнего всадника, который вместе с лошадью превратился в едкую слизь.

— Вашей светлости все-таки не стоит забывать, что он разговаривает с ведьмой, а не с одной из своих бесполезных любовниц, — с презрением сказала Гера, от одежды которой шел пар.

Лошади сходили с ума, слуги тоже были напуганы, и на их лицах читалось одно — они желали убраться как можно дальше от того места, где колдуны выясняют отношения.

— Ты мне не ровня! — с презрением отозвался герцог, успокаивая лошадь. — И прекрасно знаешь, что я раскатаю тебя в лепешку, несмотря на твои таланты!

— Но и вам не уйти целым. А уж вашим людям и подавно, — сказала она, и я увидел, как у многих появляется на лицах еще больший испуг. — Поэтому я еще раз хочу узнать о ваших планах. Надеюсь, на этот раз они будут куда более разумны.

— Никаких компромиссов! — отрезал он.

— А вот я предлагаю договориться. Я отдам украденное и обещаю не оказывать сопротивления, если вы отпустите Людвига, — вкрадчиво произнесла девушка.

— Что?! — взревел я.

Она вскинула руку, и я, вопреки собственному желанию, заткнулся, больше не имея возможности спорить.

— Он здесь ни при чем, ничего не крал и ни о чем не знал. Всего лишь защищал меня, когда я попросила о помощи.

— И я должен поверить, что два стража не действуют заодно? — глумливо рассмеялся чародей.

— Я молю о том, чтобы вы сохранили ему жизнь, — тихо произнесла Гертруда.

Я попытался возразить жестами, но и это у меня не получилось. Ведьма скрутила меня по рукам и ногам, превратив в безмолвную неподвижную фигуру. В глазах герцога появился хищный блеск:

— Хорошо. Вы отдадите украденное мне немедленно и без всяких торгов. А потом отправитесь со мной в Кобнэк и, если будете шелковой, ваш страж, возможно, доживет до того дня, когда сможет воспользоваться жизнями собранных душ.

Гертруда дрожащей рукой вытащила кулон, сняла с шеи и кинула ему. Его светлость наклонился в седле, поймав цепочку, поднес мягко пульсирующий кристалл к глазам, победно улыбнулся:

— Чудесно, госпожа фон Рюдигер. Мне нравится, когда вы становитесь послуш…

Кристалл с мелодичным звоном лопнул, и во все стороны полетели мелкие стеклянные осколки, один из которых до крови расцарапал щеку герцога.

— Глупая шутка! — прорычал Элиас Войский в тот самый момент, когда я обрел способность двигаться.

— Эта шутка называется последствиями, ваша светлость, — ответила Гертруда. — Любой поступок рано или поздно приводит к расплате. Вы конечно же знакомы с баронессой фон Гляу.

Рядом с лошадью герцога стояла рыжеволосая девушка с очаровательными кудряшками и бледной кожей. На ее небесно-голубом платье медленно, но неумолимо проступала кровь. Я моргнул, думая, что зрение меня подводит, но душа, действительно, была видима не только для тех, кто обладает даром. Судя по всему, Гертруда насыщала ее своей колдовской силой, поэтому и не могла сражаться с герцогом на равных.

Его светлость между тем побледнел ничуть не хуже девушки, а его губы и вовсе посинели.

— Что?! Это невозможно!

— Вам ли не знать, что в магии возможно все. — Гертруда придирчиво изучала свои ноготки. — Вы убили ее, когда вам было семнадцать? Или восемнадцать? Наверное, это очень обидно, когда тебе отказывают.

— Как она тут оказалась?! — Он старался сдерживаться, не смотреть на свою жертву, платье которой уже наполовину стало кровавым, и я увидел в его глазах глубинный ужас.

— Признаться честно, это моя вина.

— Что ты сделала, глупая ведьма?! — заорал он, брызгая слюной.

— Когда я добывала вот это, — Гера с улыбкой показала еще один кулон, вытащив его из кармана, — мне пришлось уничтожить фигуру, которая сковывала душу. Кроме этой фигуры была еще одна, точно такая же. Я на всякий случай стерла и ее. Разбираться было недосуг, я была ранена и сочла, что это резервное удержание, но, как оказалось после беседы с баронессой, мой поступок освободил ее. Выпустил на свободу после пятнадцати лет заключения. Вы, разумеется, этого не заметили, а баронессе ничего не оставалось, как следовать за нами и надеяться, что я помогу ей. Видите ли, она хотела, чтобы вы смогли увидеть ее и знали, почему умрете.

Он выругался и швырнул в душу заклинание, которое не причинило той никакого вреда.

— Бессмысленная попытка, — с насмешкой сказал я. — Тут нужна помощь стража. И знаете, ваша светлость, на этот раз мне отчего-то помогать совершенно не хочется. А тебе, Гера?

— Спасать убийцу? Это не в моих правилах. Вашей светлости придется расплатиться за содеянное, и я могу вам лишь посочувствовать.

Он больше не ждал, развернул коня, пытаясь бежать, но вылетел из седла, словно врезавшись в невидимую стену. Попытался встать, оглушенный, ошарашенный и перепуганный, но девушка уже склонилась над ним, улыбнулась, и человек зашелся в вопле ужаса. Слуги, не выдержав, бросились прочь.

Крик герцога перешел в булькающий вой. А затем наступила благословенная тишина.


Хрустальный кулон качался на цепочке прямо у меня перед глазами. Грани кристалла ловили тусклый солнечный свет, отражали его зеленоватыми искрами. Я задумчиво всматривался в глубину камня, наблюдая за мягкой пульсацией находящейся там души.

— Словно чье-то сердце бьется, — наконец сказал я, возвращая кулон Гертруде.

— У меня была точно такая же ассоциация. — Она выглядела уставшей после целого дня пути, но держалась на редкость хорошо.

Сейчас мы сидели в дилижансе, который совсем скоро должен был отправиться в Альбаланд.

— Удобное вместилище для переноски душ. Я сама его придумала. Хочешь, засуну в такую Проповедника?

— Не дамся! — тут же заявил тот.

— Да я и не сомневалась.

— А попробуешь затолкнуть меня туда насильно, ведьма…

— Боюсь, такой ход не получится. Нужно добровольное согласие. Это обязательное условие.

— Расскажи, кто из вас придумал сыграть такую штуку с герцогом? — задал я мучивший меня вопрос— Ведь баронесса была темной, ты могла ее убить, даже не выслушав.

— Но я выслушала, Людвиг. Она просила помощи. Месть держала ее в нашем мире, но она была слишком слаба, чтобы самостоятельно ее осуществить, так что требовалось хорошо подумать, как это провернуть. Мне пришлось постараться, чтобы дать ей силы для взаимодействия с живой материей и сделать видимой для тех, у кого нет дара. Жаль, что подобные вещи практически опустошают мои колдовские умения. Я посадила бедняжку баронессу в запасной кулон и оставалось лишь дождаться, когда нас найдет герцог.

— Я бы не назвал ее бедняжкой, — заметил Проповедник. — Лично я не умею сделать так, чтобы с человеком случилась подобная оказия.

— Тебя не запирали на пятнадцать лет в фигуре, — пожала плечами Гертруда. — Это хуже тюрьмы.

— Надеюсь, его светлость хорошо чувствует себя в аду, — проронил я. — Когда ты собиралась мне сказать?

— О том, что меня сделали магистром? — нахмурилась она. — Вообще не собиралась, Людвиг. Я знаю, как ты их «ценишь», и не думала, что сейчас нам стоило об этом разговаривать. Извини меня.

— Не за что извиняться. Я просто удивлен, — ответил я, не испытывая ни злости, ни обиды. — Я слышал, что освободилось одно место, но не предполагал, что назначат тебя.

— Их выбор понятен. Папа стар и болен, говорят, он не доживет до следующей Пасхи. А мой двоюродный дядюшка имеет некоторое влияние среди кардиналов, его многие поддерживают, так что есть шансы, что он сможет возглавить Святой Престол, если, конечно, Бробергер и Нарара отдадут за него свои голоса. Поэтому Братство решило подсуетиться.

— Их поспешность оправданна — родственница Папы среди магистров улучшит общение с Церковью, — кивнул я. — Понимаю, почему ты согласилась.

— Ни черта ты не понимаешь, Синеглазый, — неожиданно зло ответила она. — Да, меня беспокоит судьба Братства, и я рада его укреплению. Слишком сильно последние десять лет нас давит Орден. Но это не причина. Я согласилась на условии, чтобы от тебя отстали. Ты знаешь, что был приказ тебя убить после того, как ты ослушался в истории с Хартвигом?! Их расчеты в твоей предсказуемости обратились прахом, потому что ты смог провести его мимо всех наших патрулей! В Братстве страшно перепугались и с трудом тебя нашли.

— Меня сочли неблагонадежным? — горько спросил я.

— Именно. Мне стоило огромного труда уговорить их отправить тебя в Солезино!

— Так вот кого надо благодарить…

— А какие еще могли быть варианты? Тебя бы прикончили на каком-нибудь постоялом дворе или в дороге только потому, что никто до сих пор не знает, что тебе рассказал картограф. В охваченный эпидемией Солезино магистры, по крайней мере, не стали лезть, а когда немного успокоились, я заключила с ними договор. Тебя не трогают, словно ничего и не было, а я становлюсь номинальным магистром, который продолжает выполнять свою прежнюю работу и обеспечивать связь с клириками. Дилижанс тронулся, и я вздохнул:

— Мне стоит сказать тебе спасибо, Гертруда. Ты пошла на слишком большие жертвы.

— Ерунда, — ответила она. — Колдунья, страж, теперь еще и магистр. На ведьму не липнет никакая зараза. И вообще, это ты разреши мне поблагодарить тебя за помощь.

— Можно и мне сказать спасибо, — вмешался Проповедник. — Не забудьте, что я не только спас ваши жизни, но и молился Господу так истово, что он забрал ваших врагов к себе.

Несмотря на горечь в душе, я рассмеялся. И Гера вместе со мной.

### История пятая. Чертов мост

Бургомистр, стоящий рядом со мной, едва слышно вздохнул, и его упитанное лицо, украшенное щеточкой жестких усов, стало еще более несчастным и озадаченным, чем пять минут назад.

Я подошел к самому краю моста, глянул вниз, в белесую бездну ущелья, на дне которого вилась черная лента горной реки.

— М-да… Когда это произошло?

— В начале ноября, — ответил бургомистр. — Пришел сюда, встал на край и сиганул вниз.

— Думаю, все его кости превратились в крупинки, — сказал Проповедник, стараясь не подходить к краю. — У него явно были не все дома, раз он на такое решился.

Настроение у меня было хуже некуда. Я рассчитывал добраться до Котерна, где меня ждали дела, но этот тип влез в дилижанс, умоляя о помощи.

— Вы уверены, что самоубийца был стражем?

— Уверен. Когда его отскребли от камней, то нашли кинжал с черным лезвием и сапфиром. У кого, кроме вас, они еще есть?

— Хороший вопрос. Свидетели его смерти были?

— Конечно нет. Здесь редко кто появляется в это время года. Перевалы уже засыпаны снегом, теперь до весны через них в Жмут при всем желании не доберешься. Ездят кружным путем, через Котерн, а там уж по предгорьям.

— Тогда кто же его нашел?

— Местный художник. Он часто сюда приходит — рисует Волосы хульдры.

Чертов мост, удивительно длинный для того, чтобы не падать, сложенный из серых, с зеленым налетом камней, немного горбатый и неказистый, висел над пропастью лишь благодаря гению неизвестного строителя, упираясь в возвышающиеся над ним отвесные скалы. С одной из них срывалась текущая с плато река, превращаясь в огромный, белопенный водопад, бесконечно падающий в ущелье, поднимая в воздух тучу ледяных брызг. Они оседали на камнях и перилах, превращаясь в ледяные наросты и сосульки. Водопад был настолько близко от моста, что казалось, ревущий поток зацепит тебя и утащит следом за собой в пропасть.

— Однако и зрение у вашего художника. Как у орла. — Я вновь посмотрел вниз и едва смог различить отдельные камни. — Кто занимается расследованием?

— Никто, — пожал плечами губернатор. — Властям Дерфельда не интересны самоубийства.

Я скрипнул зубами. Не в правилах стражей умирать таким образом. За всю свою жизнь я не слышал ни об одном, кто бы решил уйти из жизни. Стражи погибали постоянно, но вовсе не оттого, что кидались с мостов.

— Получается, он погиб около двух недель назад. Следовательно, его уже закопали?

— За кладбищенской оградой, так как священник запретил хоронить совершившего смертный грех на святой земле.

— Город хоть что-то полезное сделал? — Я начал свирепеть.

Лежать стражу на неосвященной земле — оскорбление для Братства.

— Конечно. Магистрат отправил письмо в Арденау с курьерской службой, приложив к нему описание кинжала.

— А сам клинок?

— Полагаю, с ним поступили согласно закону.

— Хотел бы я на него взглянуть…

Бургомистр пожал плечами и осторожно поинтересовался:

— Так вы разберетесь, что произошло? Я задумчиво посмотрел на него:

— Вы же сами сказали, перед нами обычное самоубийство.

Он погладил усики и произнес, словно размышляя:

— За свою жизнь я видел только трех стражей. Ни один из них не собирался сводить счеты с жизнью. Конечно, не знаю, как насчет этого парня — встретиться с ним не пришлось, но, мне кажется, здесь нечто иное. В Дерфельде последнее время творится что-то странное. Не спрашивайте что — я не знаю. Это ощущение, а оно меня еще никогда не подводило.

Проповедник, не желая больше находиться на мосту, который исключительно по капризу Провидения все еще висел между небом и землей, начал ныть, что здесь нам все равно не узнать ничего интересного. Вопреки обычаю, на этот раз я был с ним совершенно согласен.

— Есть спуск вниз? Бургомистр живо кивнул:

— Да, но не здесь. Следует вернуться в Дерфельд и оттуда пойти по старой южной дороге. Часа за полтора можно добраться.

— Не быстрый способ, — промолвил я, подув на озябшие пальцы.

Пугало так не считало. Оно оказалось на краю перил, сделало шаг и рухнуло вниз. Проповедник успел только ахнуть.

— Странное чувство юмора у вашего приятеля, — сказал бургомистр, который, как и я, смотрел на камнем падающее Пугало. — У него явно какие-то проблемы с головой.

Это было забавное утверждение, притом что затылочная часть головы бывшего бургомистра города Дерфельд напрочь отсутствовала.

— Так вы поможете? — спросила душа.

— Посмотрю, что можно сделать, — уклончиво ответил я.

— Другой тоже так сказал, — ответил бургомистр.

— Другой? — нахмурился я. — В Дерфельде есть еще страж?

— Да. Приехал дня три назад.

— Имя помните?

— Я и ваше имя не спрашиваю. Память на имена чужаков у меня еще при жизни была плохая.

— Кто тебя так? — Проповедник не смог скрыть своего любопытства.

— Любовник жены, — ответил бургомистр, пощупав рану. — Знаю, выглядит ужасно.

— Его нашли?

— На следующий день. И их судьба гораздо менее завидна, чем моя.

— Хм, но вы-то все еще тут, — сказал я.

Он покосился на мой кинжал, со вздохом произнес:

— Не могу оставить свой город. Нынешний бургомистр неопытен, а я здесь тридцать лет управлял, каждую травинку знаю. Помогаю ему, чем могу.

Еще одна неутешная душа, считающая, что ей рано в лучшие миры. На своем веку я таких повидал — не счесть.

Бургомистр остался вздыхать на мосту, а я отправился в город по серпантину дороги, тянущейся вдоль старых скал Агалаческих гор. Проповедник догнал меня через десяток минут, с нетерпением спросив:

— Что думаешь обо всем этом?

— Ничего. У меня нет никаких мыслей и предположений. Человек прыгнул с моста, только и всего. На это у него мог быть миллион причин, его души поблизости я не вижу, так что просто спросить и закончить все быстро — не получится.

— Души стражей успокаиваются навеки.

— Спасибо, я помню, — буркнул я. — Зайду в магистрат, постараюсь узнать подробности. Разыщу приехавшего стража, если он все еще в городе. Возможно, спущусь к реке, хотя и считаю последнее бесполезной тратой времени и сил. Следы давно остыли.

Я не знал, кто из наших умер, возможно, это был тот, кого я хорошо знал, быть может, даже один из моих немногочисленных друзей. Неизвестность — хреновая штука. Можно гадать до бесконечности, но обычно все догадки рушатся прахом, потому что ты все равно не готов к тому, что тебя ждет.

От Чертова моста до Дерфельда было минут двадцать быстрой ходьбы. Дорога хорошо промерзла от ночного холода, но без ледяной корки, иначе спускаться по такой — сущая морока. Снег, выпавший прошлым вечером, лежал на земле, словно тонкая зефирная прослойка альбаландских пирожных. Он не выдерживал солнечных лучей, подтаивал и по краям становился рыхлым и пористым.

Теплая куртка, штаны и кавалерийская меховая шапка с лисьим хвостом пригодились мне в путешествии и дарили комфортное тепло, а вот вязаные перчатки не спасали от носящегося среди скал холодного ветра, и пальцы мерзли.

Дерфельд располагался в месте слияния рек, вырывающихся из двух туманных и нелюдимых ущелий, словно спущенные с цепи псы. Высокие холмы, окружающие его со всех сторон, лишали жителей прекрасного вида снежных гигантов, но стоило подняться чуть повыше, как раз на ту высоту, где я находился сейчас, и горная цепь, разрезающая Фрингбоу на две неравные части, лежала как на ладони.

Дерфельд был шестым по величине городом королевства, власть здесь принадлежала графам из старой фамилии Луаз, которая могла поспорить знатностью своих предков со многими королевскими династиями из соседних государств. Замок Шкар, располагавшийся недалеко отсюда и венчавший скалистый холм, словно огромная пятизубая корона, уже лет восемь пустовал. Старый граф предпочитал более теплый климат, проживая на юге королевства, а молодой виконт останавливался в городском дворце, а не в древней, тяжело протапливаемой обители пращуров, в окружении сквозняков и фамильных призраков.

В прошлые года, когда Фрингбоу еще не был королевством, а существовал как несколько раздробленных княжеств, которые вели между собой бесконечные локальные войны, Дерфельд снискал себе боевую славу, а его жители — репутацию серьезных бойцов, которые терпеть не могли, когда к ним из-за перевала лезут соседи.

Наемные отряды из Дерфельда ценятся до сих пор по всему миру. Их с удовольствием нанимают многие, в том числе и торговый Лавендуззский союз, у которого в Фрингбоу большое представительство. Впрочем, теперь город не так грозен, как раньше. Княжеств не существует уже несколько веков, и здесь, в центре страны, горожанам нечего опасаться. Тихое местечко, где из достопримечательностей лишь камень, на котором когда-то пару минут посидел святой Лука, в честь чего здесь впоследствии отстроили большой монастырь, да летний фестиваль петушиных боев, на который съезжаются любители этого зрелища со всех концов государства. Во всем остальном — ничего необычного. Город как город. Со своими судьбами, историями, трагедиями и жизнями.

Таких везде хватает.

В Дерфельде, несмотря на близкое соседство с горами и скорое начало зимы, снега было удручающе мало, хотя заморозки случались каждую ночь, и поутру ветви деревьев, стальные флюгера и траву покрывал необычайно красивый иней.

Большинство жилых домов здесь сложены из серого кирпича, частенько сверху обитого темным деревом. Крыши из коричневой черепицы — неравносторонние, одна половина короче, чем другая, чтобы снег не задерживался и сползал вниз. Резные перила, лесенки и балкончики создавали некий уют, а летом здесь должно быть очень красиво из-за многочисленных цветочных горшков, которые хозяйки вывешивают на улицу.

Сейчас же улицы казались голыми, неуютными и холодными. На церкви рядом с приземистой ратушей единожды ударил колокол, извещая о том, что уже час дня. Ему тут же ответили монастырские звонницы.

Сам монастырь, находившийся на скале, над рекой, отсюда казался крохотным, хотя, думаю, он не уступал размерами графскому замку Шкар, находящемуся на противоположной стороне долины.

Душа бывшего бургомистра вытащила меня из дилижанса, следующего в Котерн, ранним утром, и я, порядком раздосадованный тем, что уступил, отправился к мосту только после того, как мне показали приличный постоялый двор, где я оставил саквояж.

Теперь следовало зайти в ратушу и поговорить с нынешним, на этот раз живым, бургомистром, но городская управа оказалась закрыта.

— Нам здесь не рады, — заключил Проповедник.

Я пересек прямоугольную площадь, всю заваленную промерзшими лошадиными яблоками, и оказался рядом с табачной лавкой, возле которой стояли двое мужчин.

— Где можно найти бургомистра? — спросил я.

— А тебе зачем? — не слишком приветливо отозвался один из них.

— Хочу поговорить о важном деле.

— С одним тут уже поговорили, да так, что половину башки снесли, теперь ищи его на кладбище.

— Да ладно тебе, Тим, — сказал другой, маленьким ножичком распаковывая пачку табака. — Смотри, парень. Пойдешь по этой улице, мимо мясного ряда. За ним свернешь направо и через дом — еще раз направо. Там тебе любая собака скажет, где он живет.

Я поблагодарил его и пошел прочь, слыша, как первый выговаривал за моей спиной:

— Какого хрена тебе было ему показывать? Видно же, что не местный. А вдруг и правда прибьет?

— Какая разница? — беспечно отозвался второй. — Что, город новых бургомистров не найдет?

Я усмехнулся — горожане, как и везде, обожают свою власть. Просто на руках готовы носить.

— Ты сегодня ироничен, как никогда, — сказал мне Проповедник.

— А ты как всегда невоспитан. Я уже устал повторять, хватит лезть в мою голову.

— Мне скучно.

— Это не оправдание. Если нечего делать — сходи за Пугалом.

— Два часа в одну сторону ради сомнительной компании с молчаливым страшилой? Ха-ха, — мрачно изрек он. — Оно вторую неделю само не свое. Рыскает, словно волк, каждую ночь. Приходит под утро, только когда ты просыпаешься.

— Оно не сделало ничего предосудительного.

— Как же. Если оно никого не начикало своим серпом, значит незапятнанно, словно Дева Мария, что ли? Быть может, оно заглядывает в окошки к девственницам, которые знать не знают, что за чудовище изучает их прелести.

— Старый извращенец, — пробормотал я себе под нос. — Только ты занимаешься подобным.

— Между прочим, я все слышал! — оскорбился он.

Я отступил к стене, пропуская трех конных егерей в лихих лохматых шапках набекрень, темных шерстяных мундирах и коротких меховых плащах.

— Ты дуешься на Путало лишь потому, что оно вот уже третий день подряд обыгрывает тебя в «Королевскую милость[42]».

— Ничего подобного! — возмутился Проповедник. — Дело совсем не в проигрыше!

— То есть ты считаешь, что за девять лет твоего блуждания за мной я не успел хорошо изучить твою обидчивую натуру? — задал я риторический вопрос.

— Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен,[43] — с достоинством произнес он.

— Я тебя умоляю, оставь цитаты из святых книг. Все равно большинство из них ты не читал ни при жизни, ни тем более после смерти!

— А что ты хочешь от обычного сельского проповедника? — усмехнулся он. — Грамоте я обучился отнюдь не в юношеском возрасте.

— Поэтому половина фраз, которые ты запомнил, выходят у тебя исковерканными и путаными. Не говоря уже о церковном языке. Даже Пугало коробит, когда ты начинаешь распевать молитвы.

— Оно просто завидует моему голосу.

— Молодой господин, купите булочку. — Бойкая голубоглазая девчонка в меховой повязке на пшеничной голове, торговала сдобой за утлом от мясных рядов.

Она приветливо улыбнулась мне, и я купил у нее крендель с сахарной глазурью и яблочной начинкой.

— Она сама как булочка, — сказал Проповедник. Я не ответил, был слишком занят сдобой.

Один из домов, на первый взгляд ничем не отличающийся от остальных на этой улице, привлек мое внимание. Уже немолодая женщина поднялась на его крыльцо, отомкнула дверь и скрылась в здании. Я не понял, что меня смущает, поэтому остановился, встал напротив, чтобы не мешать людскому движению и, доедая крендель, хмурился. Затем осознал — у нее в руках был высохший пучок трав. Если конкретно — таволга, шиповник и рубус.[44] Ничего предосудительного, если не располагать сведениями, что подобное сочетание растений в новолуние увеличивает колдовскую силу. А до новолуния оставалось всего лишь несколько дней.

Возможно, это совпадение, а возможно, я только что видел местную ведьму. Она крайне неосторожна и беспечна, раз ходит с таким букетом по улице. Знающие люди есть везде, и не факт, что первым делом они не побегут к Псам Господним.

Я обернулся на дом колдуньи и увидел, как на втором этаже слабо дрогнула занавеска. За мной наблюдали. Проповедник, в отличие от меня, ничего не поняв, продолжал беспечно болтать.

До ведьмы мне не было ровным счетом никакого дела, так что я пошел своей дорогой.

Мужчина, указавший мне направление, не соврал, и первый же прохожий показал на трехэтажный дом бургомистра. Я постучал в дверь, которая через минуту распахнулась, и сразу откинул полу куртки, показывая кинжал пожилому слуге.

— Сейчас сообщу, — кивнул он. — Вам придется подождать.

Ждать пришлось в светлой комнате, где главным украшением был камин и огромные оленьи рога. Бургомистр, дородный мужчина в теплой распахнутой шубе, вошел в нее стремительно и сказал, даже не представившись:

— Нет!

Я переглянулся с Проповедником, и тот пожал плечами, говоря тем самым, что тоже не понимает, что происходит.

— Что нет? — уточнил я.

— Не заплачу.

— За что?

Бургомистр нахмурился и сказал:

— Мне сказали, что вы страж.

— Верно.

— Стражи обычно уничтожают темных душ.

— И снова в точку. — Я решил проявить терпение.

Он начал понимать, что я ни черта не понимаю, и недоуменно вопросил, всплеснув руками:

— Так вы не по поводу темной души?!

— В Дерфельде есть темная душа?

— Так я о том и толкую, страж! Так вот — мой ответ «нет». Не заплачу даже медяка. Ваш коллега уже успел содрать с меня десять цехинов,[45] предназначенных для рождественских празднеств, которые мне пришлось вытащить из городской казны. Город больше не может тратить такие суммы.

— Я пришел к вам не по этому вопросу. Бургомистр нахмурился, водрузил на голову ромбовидную ондатровую шапку, которую до этого держал в руках:

— Погибший страж?

— Верно.

— Я уже все рассказал вашему коллеге.

— Теперь придется рассказать мне, — стальным голосом произнес я, потому что этот тип уже начал меня доставать. — Если, конечно, вы не желаете, чтобы Братство проводило полноценное расследование в вашем городе.

Он обреченно вздохнул:

— Хорошо. Не возражаете, если мы пройдемся? Я тороплюсь на заседание купеческих общин.

Я кивнул, и мы вышли на улицу, оставив Проповедника в доме. Того заинтересовала фарфоровая статуэтка танцовщицы, работы литавских мастеров, и он крутился вокруг нее, стараясь запомнить все детали, начиная от стройных белых ног и заканчивая короткой синей юбочкой.

— Что вы хотите узнать?

— Как было его имя?

— Марцин. Совсем еще молодой парень.

Стража с таким именем я не помнил. Возможно, кто-то из новичков. Я слишком редко бываю в Арденау, чтобы знать в лицо все выпуски.

— Что он здесь делал?

— Обычная ваша проверка, никаких душ у нас не было, так что он походил, а потом исчез. Подумали, уехал, даже не подписав бумаги, пока его тело не нашел художник. Я приказал отправить письмо в Братство, как только узнал о трагедии.

— Вы поступили совершенно правильно. Что-нибудь еще можете сказать?

— Да нет… — Он небрежно кивнул, отвечая на приветствие горожанина. — Нормальный парень. Дружелюбный и веселый. Жить бы ему и жить… Что его на Чертов мост потянуло, ума не приложу. Начальник городских караулов порасспрашивал жителей, но ничего конкретного узнать не смог. Выходит, что и стражи порой отчаиваются в жизни, несмотря на то, что она у них длиннее, чем у обычных людей. Ну, мы пришли. Мне пора.

— Мне нужен его кинжал, — сказал я, загородив ему дорогу.

— Орден Праведности уничтожил его в тот же день, как мы нашли труп.

Я нахмурился:

— В городе есть представитель Ордена?

— Конечно, — с некоторой обидой произнес он. — Дерфельд все-таки не занюханная деревня! Госпожа Франческа сломала клинок при свидетелях. Был я, наш священник, начальник городских караулов и кастелян его милости графа. Все по закону.

— Осколки выброшены?

— Их похоронили вместе со стражем, как этого требуют правила.

— В городе в последнее время происходило что-нибудь странное?

— Только появившаяся темная душа. А так — тишина, да покой.

— Где ее видели?

— В старых амбарах, у реки Каменистой. По счастью, она не спешит выползти на улицы, хотя мы уже пригласили инквизитора.

— Он здесь не поможет.

— Поэтому я и заплатил проезжающему стражу. Вы ведь не забыли, что город больше не даст денег? — напомнил он мне, прежде чем уйти.

Я направился прочь, понимая, что ничего более узнать от него не смогу.


Старые амбары располагались на берегу бурлящей Каменистой, которая, несмотря на холод, и не думала замерзать. Серо-голубая ледниковая вода гремела, словно пехотные боевые барабаны, возвещающие о начале атаки. На противоположном берегу уже начинались необжитые земли — холмы, покрытые ельником, которые поднимались все выше и выше и, наконец, превращались в горы.

Городской заплеск,[46] в отличие от другой стороны реки, был низким, голым и завален гладкими округлыми серо-белыми камнями разной величины, которые за многие годы хорошенько обтесала вода. Идти по ним было нелегко, они оказались скользкими от наледи.

До жилых кварталов отсюда далековато. Вокруг — глухие окраины, где местные держат огороды. Судя по всему, раньше старые амбары принадлежали маслобойне, которую снесла поднявшаяся река во время одного из весенних паводков. Теперь большие просторные строения пришли в упадок, и из пяти зданий полностью сохранилось лишь одно — самое дальнее от реки. Все остальные выглядели столь жалко, что о том, чтобы их восстановить, не могло быть и речи.

Оскальзываясь и чертыхаясь, я подошел к уцелевшему строению в тот момент, когда дверь распахнулась и амбар выплюнул из своего чрева человека. Тот пролетел пару ярдов, ловко приземлился на руки и, совершив перекат, встал, ругаясь на чем свет стоит.

Из барака раздался издевательский замогильный хохот.

Мужчина сплюнул, увидел меня, и на его красивом лице отразилось удивление:

— Клянусь всеми святынями нашего мира, я не верю, что это ты!

— Привет, Львенок, — сказал я. — Что ты сделал со своими волосами?

Его светлые волосы были гораздо короче, чем прежде. Хвост достигал всего лишь середины лопаток. Он скривился, словно я потоптался на его любимой мозоли:

— Помнишь ту озерную ведьму, которую ты видел в Кобнэке? Мы немного повздорили, когда под утро добрались до ее очаровательного домика.

— Злить ведьму? Ты с ума сошел, — сочувственно произнес я, так как имел некоторый опыт общения с некими ведьмами. — Она могла устроить нечто и похуже.

— Что может быть хуже?! — не согласился он.

— И какую же бестактность ты ей сказал?

— Никакой. Ей просто не понравилось, что я был любезен с Асфир.

— У-у-у… — протянул я, вспомнив черноглазую красотку. — Я начинаю понимать озерную ведьму. Гьйендайвье сцапала тебя, да?

— Конечно нет! Мы просто поговорили! — решительно заявил Вильгельм, хотя я сомневался, что Львенок с его темпераментом ограничился одними лишь разговорами. — В общем, мы повздорили, и она отчекрыжила мне волосы. До сих пор не растут.

— Советую тебе найти ее и извиниться.

— После того, как она нашла засос Асфир на моей шее? Не думаю, что это поможет, — огорченно буркнул он. — Мне кажется, что к ее озеру теперь вообще лучше близко не подходить.

Из амбара вновь донесся хохот.

— Кто у тебя там? — Я посмотрел в темный провал распахнутой двери.

— Проказник. Ненавижу их. Никогда не мог с ними справиться с первого раза! Так ты не ответил, что тут делаешь?

Львенок явно не горел особым желанием лезть внутрь.

— Мне сказали, в Дерфельде умер страж, и попросили кое-что проверить.

— Я по той же причине. — Он отряхнул колени. — Прошло чуть больше месяца с Ночи ведьм, а кажется — целая вечность. Ты в курсе, что Гертруда стала магистром?

— Да, — ответил я тоном «не желаю это обсуждать».

— Понимаю тебя, приятель. В любом случае у нее все хорошо, если тебе это интересно.

— Ты ее видел?

— Как раз еду из Арденау обратно в Литавию. Вот, решил немного пополнить кошелек перед долгой дорогой. — Он кивнул на амбар.

— Тебе помочь? — Я помнил, что страж терпеть не может это племя душ еще со школьной скамьи.

Львенок помялся для вида и сказал:

— Будь это даже окулл, я бы не просил, но проказники для меня худшее, что только может быть. Знал бы, с кем столкнусь, оставил бы его в покое.

— Ну и оставь, — лениво ответил я.

Проказники хоть и считаются темными, но обычно редко причиняют вред окружающим. Ну, разумеется, кроме пары-тройки невинных шуток в день.

— Денежки уже получены, деваться некуда.

— Тогда пошли, — принял решение я, вынимая клинок. В амбаре пахло сыростью и холодом. Помещение было совершенно пустым, снаружи, сквозь дырявые доски, проникали тонкие ниточки солнечных лучей, и слышался гул реки.

Наверх вела приставная лестница, я хотел к ней подойти, но Львенок схватил меня за рукав:

— Даже не думай. Уверен, что последняя ступень обвалится, и ты загремишь вниз. Шутка вполне в стиле этой твари.

Я пожал плечами и долбанул в потолок подходящей фигурой. В следующее мгновение оглушенный проказник, больше похожий на лохматого бобра с человеческими руками, пролетел сквозь потолок и рухнул на пол, пуская из зубастого рта чернильные мыльные пузыри.

— О таком варианте я не догадался, — с сожалением произнес Львенок. — Не возражаешь, если его прикончу?

— Валяй, — пожал я плечами.

Он двинулся к оглушенной душе, а я отмахнулся от одного из парящих по помещению пузырей. Тот беззвучно лопнул, и я с удивлением уставился на свои пальцы, оставшиеся абсолютно чистыми. Шутка не в обычаях души, которая бы страшно радовалась, что я месяц не могу отмыть от чернил изгаженные руки.

— Это не проказник! — заорал я.

Львенок, всегда быстро соображавший, когда дело касалось общения с душами, ловко отскочил в сторону, рассекая воздух кинжалом крест-накрест, благодаря чему метнувшееся к нему тяжелое тело врезалось в преграду так, что из фигуры во все стороны брызнуло бесцветное пламя, словно сок из раздавленного апельсина.

Я уже почти активировал знак, но меня подхватила волна ледяного воздуха и крепко приложила о стенку амбара, так, что лопнули гнилые доски. Я упал, и пока Вильгельм устраивал с душой пляски, запустил руку во внутренний карман куртки. Дыхание перехватило, ребра ныли, я слышал рев «проказника» и чувствовал, как Львенок создает фигуру за фигурой, ослабляя стремительный натиск противника, пытавшегося до меня добраться.

Не глядя, я выгреб из кармана три золотых флорина, подбросил их в воздух, сплетая вокруг них свой дар, пока монеты не раскалились добела, обратив золото в чистый свет.

— Готов! — предупредил я Вильгельма.

Он отступил в сторону, разваливая кинжалом созданные им преграды. Душа с утробным рыком просилась в брешь, и я загнал вертящиеся у меня над головой монеты ей в глотку. Она поперхнулась, отшатнулась, и угодила под знак Львенка, выжегший почти всю ее суть. Ослепшая, оглохшая, потерявшая большую часть своих сил, душа все еще пыталась дотянуться до стража, так что я не стал ждать, когда она вновь подкачается силой, и завершил дело, воткнув в нее кинжал. Она перетекла в клинок, оставив мне в награду звон в ушах и легкую тошноту.

— Уф. — Вильгельм вытер рукавом лоб. — Вот это разминка. Одна из форм перевертыша, как я понимаю.

— Совершенно верно. Ловко он корчил из себя недотрогу, едва нас не обманул. Обычно стражи проказников не гоняют, думал, что и его мы оставим в покое. Если бы не твои принципы, я бы так и поступил.

— Иногда полезно брать деньги вперед, — пробормотал он. — Спасибо, старик. Твоя помощь оказалась очень кстати. В одиночку мне пришлось бы с ним повозиться.

Я решил не быть скромным и сказал:

— Тогда гони три дуката в компенсацию тех флоринов, что мне пришлось потерять.

— Не вопрос, — сказал он, отсчитывая монеты. — Здесь пять. Ровно половина от заработка.

— Возьму только три. — Я забрал с его ладони золотые кругляши, и он не стал настаивать. — Ванилью в амбаре не пахнет, значит, перевертыш появился здесь недавно. Зимой они впадают в неактивное состояние. Вполне удобная берлога, чтобы дождаться весны, а затем ползти питаться в город. А стать проказником — хорошая защитная реакция.

— Ну да. Какой страж будет терять время на пустого шутника? К тому же за них редко кто платит.

— Ну, только если за деловые переговоры не берешься ты, — усмехнулся я. — Сколько тебя помню, всегда умел выжать из городских властей гораздо более высокую цену, чем другие.

— У каждого есть свои маленькие таланты, — вернул мне усмешку Львенок. — Надо отметить встречу и удачное дельце. Где ты остановился?

— В «Скользком Льду».

— Ну, до тебя ближе, чем до меня. Значит, ты приглашаешь.

На постоялом дворе он заказал бутылку крепленого вина, на мой взгляд, слишком сладкого для того, чтобы получить удовольствие. Впрочем, я не спорил. Мне было ровным счетом все равно, что пить, особенно после того, как хозяин сказал, что молоко, которое я у него попросил, скисает уже третий день.

Проповедник и Путало торчали в комнате, собираясь сыграть в очередную партию «Королевской милости». Замызганные игральные карты, примитивно нарисованные картинки которых давно выцвели, они добыли в какой-то ночлежке и, не спрашивая моего разрешения, кинули мне в саквояж. Это произошло где-то недели две назад, когда я возвращался с севера, но заметил я их лишь недавно, после того, как эти умники начали резаться в азартные игры, не во время моего сна, а при свете дня.

Проповедник, который практически не обладал умением взаимодействовать с материальными объектами, прилагал множество усилий, чтобы удерживать карты в руках, и страшно завидовал Пугалу, которое могло хоть пасьянсы раскладывать.

— Здорово, Проповедник, — сказал Вильгельм. — Идет карта?

— Не твоими стараниями, — проворчала душа, показывая тем, что игра далека от идеала.

Львенок глянул на Пугало, но никакой бурной реакции не проявил. Лишь кивнул одушевленному, и то, после недолгого колебания, склонило башку в соломенной шляпе в ответном поклоне, продолжая идиотски улыбаться. Оно было в ударе и счастливо, что вновь оставляет Проповедника, который раньше кичился своим умением играть, в дураках.

Львенок подвинул стул, сел рядом с Пугалом, откупорил бутылку:

— Где у тебя стаканы?

— Были тут, — озадаченно произнес я, оглядывая комнату.

— А мы вот так! — улыбнулся Проповедник, покрывая расклад соперника. — Пугало убрало их к тебе в саквояж. Они на столе мешали.

— Вы, ребята, дождетесь, что меня из-за вас перестанут пускать в приличное общество, — покачал я головой, — Только славы мелкого воришки мне не хватало.

Я вытащил стаканы, поставил перед Львенком. Он разлил вино и объявил:

— Пожалуй, я перееду на этот постоялый двор. Здесь веселее.

— Милости просим. — Проповедник почти закончил партию, тогда как у Пугала на руках оставалось еще шесть карт.

— Именно поэтому ты шептался со служанкой внизу? — усмехнулся я.

— Чего время терять? — невозмутимо ответил он, откинувшись на стуле и заглядывая в карты Пугалу.

Оно возмущенно отпрянуло, пряча от чужого взгляда картинки, и стало выкладывать их на стол одну за одной, в порядке возрастания, вколачивая гвозди в гроб победы Проповедника. Тот выругался, выбросил свою оставшуюся карту и буркнул:

— Тасуй, еще раз.

— Проваливайте на подоконник, — велел я им. — У нас серьезный разговор.

Пугало беспрекословно послушалось, Проповедник, стеная, поплелся за ним.

— Интересный у тебя новый приятель, — отметил Львенок. — За встречу. Чтобы она была не последней, а друг всегда мог подставить плечо.

Стукнув стаканами, мы выпили вина, казалось впитавшего в себя всю прелесть раскаленного летнего дня.

— Новости из Арденау есть? — спросил я.

— Нет, все как обычно. Разве что Орден перестал наседать, и магистры вздохнули с некоторым облегчением. Законники за последнее время несколько утратили влияние на севере и востоке, хотя запад и юг их поддерживают. Ну, еще говорят, что нынешний выпуск из школы будет очень сильным. Мол, надежда Братства, новое поколение, гораздо более прогрессивное и послушное, чем некоторые из прежних учеников.

Он отсалютовал стаканом.

— Мне кажется, что с этим выпуском будет та же история, что и со всеми остальными. Шестеро из десяти не переживут первого года службы, а еще один умрет в следующие три года.

— Вполне возможно, что и так. Но магистры полны оптимизма, впрочем, крайне нездорового. — Львенок опрокинул вино в глотку, налил еще. — Ты знаешь, что Карл пропал?

Я нахмурился, показав ему рукой, чтобы продолжал рассказывать.

— Не явился на встречу, как этого требовал совет. С середины октября как сквозь землю провалился. В последний раз его видели в Фирвальдене, и, судя по всему, он страну не покидал.

— Есть догадки, что могло случиться?

Вильгельм развел руками, покосившись на карточных игроков:

— Дороги год от года опаснее. В городах ночью орудуют душегубы. Везде полно иных существ, половина из которых никогда не была дружна с людьми. Ведьм и колдунов я вообще не упоминаю. Еще Орден. Еще личные враги. Ну и нечисть, разумеется, никогда не успокаивается. Выбирай любой вариант, любую причину. Возможно, его просто что-то задержало, со мной такое бывало. А может, свалился с лошади и свернул себе шею или нарвался на кровавый буран. В любом случае я желаю старине Карлу удачи, хотя слышал, что между вами были какие-то трения.

— Надеюсь, что он выберется, — ответил я, не желая заострять внимание на эпизоде с Хартвигом.

— Нам только и остается, что уповать на надежду и собственный опыт, Синеглазый. Кстати говоря, я сказал той служанке, что ты мой брат, и разузнал, нет ли у нее такой же очаровательной сестрички, — подмигнул он мне.

— Отличная смена темы, — оценил я. — Давай вернемся к служанкам после того, как ты расскажешь мне о погибшем страже.

Львенок тут же приуныл, покачал стакан, глядя, как вино плещется по стенкам.

— Совсем мальчишка, выпустился в позапрошлом году, куратором была Аглая. Я видел тело перед похоронами, едва смог его узнать. Не знаю, что заставило его прыгнуть.

— Тоже считаешь, что это самоубийство? Вильгельм пожал плечами:

— Сперва предполагал, что это невозможно, затем, хорошенько расспросив людей, видевших парня, уже ни в чем не был уверен. Впрочем, нет. В одном я точно убежден — души здесь ни при чем. Я нарисовал на проклятом мосту фигуру памяти, никаких темных там не появлялось черт знает сколько времени.

— Не думал над тем, что его могли убить?

— Конечно, думал, Людвиг. Но страж в городе был недолго, с рутинной проверкой. Никаких ссор, драк и прочего не затевал. Во всяком случае, громких. Возможно, дело не в мести или кровных обидах.

— Ограбление?

— Кошелек был при нем. Мне кажется, парню, действительно, надоело жить. Ты же знаешь, не все выдерживают нашу работу.

— Таких отсеивают на первом этапе, в самом начале обучения. Они не становятся стражами и уж тем более не проходят выпускных испытаний.

— Ну, всегда есть вероятность ошибки.

— Господи Иисусе! Чтобы пекло поглотило тебя вместе с шляпой! Как, забери тебя все легионы демонов, ты это делаешь?! — вскричал Проповедник, в очередной раз проиграв Пугалу.

Мы на их возню не обратили внимания:

— Что бы ни случилось, узнать это будет сложно, — продолжил Львенок. — Те, кто видел парня, рассказывали мне, что в первый день он шатался по городу и окрестностям без всякого дела. Так они полагают. Думаю, он проверял улицы на присутствие темных. Остановился на том же постоялом дворе, что и я. Хозяйка вспомнила, что за день до смерти он показался ей каким-то странным.

— В смысле?

— Вел себя не так, как раньше. Был нервным и возбужденным. Отказался от завтрака, только попросил молока, но пить не стал, лишь посмотрел. Взял со стола солонку и ушел. На ночь не вернулся, а на следующее утро его нашли под мостом.

— Ты туда не ходил?

— Хотел сегодня, но, как видишь, пришлось возиться с душой. Теперь идти уже поздно. До темноты вернуться не успеем, а дорога там, надо сказать, не самая хорошая.

— Завтра я хочу туда сходить. Составишь мне компанию?

— Не вопрос. Хотя не думаю, что мы найдем там хоть что-то, но проверить надо, не спорю. Хотя бы для собственного спокойствия. Эй, ребята. Третий игрок вам не помешает?

— Мне все равно, — изрек Проповедник, следя за руками Пугала, тасующего карты. — Если оно не возражает.

Пугало не возражало.

— Давайте за стол. На что играете?

— На твою жизнь, — замогильным голосом сказал Проповедник. — На что мы можем играть, страж? Ты разве видишь у нас гору флоринов? На интерес. Хочу выиграть у этого жулика и не понимаю, как он так хитро мухлюет.

Вильгельм улыбнулся и сгреб розданные ему карты, а я завалился на кровать и, глядя в обитый деревом потолок, думал, что могло случиться с молодым стражем в таком уютном и спокойном городе, как Дерфельд.


Следующий день оказался еще более холодным и промозглым, чем предыдущий, хотя снега было все так же мало. Тонкая белая пыль едва покрывала каменистую, бегущую на спуск дорогу, лежала на ветвях деревьев, острых булыжниках и крутых склонах то ли больших холмов, то ли маленьких гор. Мы шли быстро, стараясь не мешкать и держаться поближе к скалам, а не к краю пропасти, на дне которой гудела река.

В первое время, особенно когда мы только оказались за городской чертой, было зябко, и я порадовался, что купил у хозяйки постоялого двора шерстяной шарф. Впрочем, благодаря быстрой ходьбе я согрелся так, что стало даже жарко. Львенок шагал впереди, и как всегда это было с ним с утра, выглядел хмурым и неприветливым. Половину ночи он резался в карты с душами и поэтому не слишком хорошо выспался. К тому же Путало разгромило соперников в пух и прах, без труда сведя на нет все их заговоры и коалиции.

Оно ушло, когда еще не рассвело, как всегда никому ничего не сказав и не оставив обратного адреса, в который раз проявив самостоятельность. Перед тем как отправиться в дорогу, Львенок показал Проповеднику пару карточных фокусов, и тот безапелляционно заявил, что сегодня нам придется справляться без его участия.

У старого пеликана появился новый бзик — обыграть Пугало во что бы то ни стало. Он не мог думать больше ни о чем другом.

Спустя час ходьбы дорога сузилась до неприличных размеров, да к тому же стала из рук вон плохой. Дураку ясно — ездили здесь в последний раз во времена столь отдаленные, что даже Крестовые походы в земли хагжитов по сравнению с ними — события совсем недавние.

— Нам туда, — сказал Львенок, подойдя к краю пропасти.

Я заглянул вниз:

— Издеваешься?

— Ничуть. Дорога ведет в деревню, где летом устраивают пасеки. А нам вниз, по этой тропе.

— Ты очень снисходителен к ней, раз называешь столь странный путь таким громким именем, как тропа, — с иронией произнес я. — Для него даже «ниточка» звучит внушительно.

— Ты куда? — спросил Вильгельм.

— Срублю деревце. Нужна хорошая палка. Я не собираюсь скакать по козьему маршруту без надежной опоры.

Как я и думал, палка пригодилась и за время долгого спуска несколько раз выручила меня, не позволив упасть. Львенок, шедший сразу за мной, то и дело чертыхался. Когда мы оказались внизу, на каменистом берегу реки, я задрал голову, глядя туда, откуда мы пришли. Хорошо, что с нами не увязался Проповедник. Вот уж кто бы ныл, не переставая.

Львенок снял перчатки, засунул их за пояс, на котором кроме кинжала висело излюбленное оружие наемных рот всех стран — короткая ровалийская шпага[47] с закрытой гардой.

— Теперь, судя по рассказам местных, нам надо вон туда, вверх по течению.

Еще двадцать минут пути нам на головы падал мелкий снежок, после превратившийся в сильную порошу, стихшую так же быстро, как и началась. Мы вошли в узкое ущелье с высокими отвесными склонами. Влажное и туманное, где некуда была деться от эха, рожденного рокотом несущейся вниз реки. Из-за витавшей здесь влаги, оседающей на камнях и скалах, кругом были ледяные наросты и сосульки, словно мы оказались в середине зимы где-то далеко на севере. Особенно меня поразили немногочисленные деревья — их ветви были скованы льдом, словно рыцари, одевшиеся в мощную броню.

Впереди из туманного марева появились косы срывающегося со скалы белопенного водопада. Он каждое мгновение извергал массу воды, которая тремя беснующимися гребнями врезалась в и без того неспокойную реку.

Я понял, что мы на месте, задрал голову, но едва смог различить тонкую ниточку Чертова моста, так велико было до него расстояние.

— Ты глянь, кто здесь, — привлек мое внимание Львенок.

— Почему-то я ни минуты не сомневался, что мы с ним встретимся. Оно любит загадки даже больше, чем ты.

Пугало, затянутое в порядком изношенный офицерский мундир времен князя Георга, стояло к нам спиной, не двигаясь. Оно казалось странным памятником, изваянием, гротескной фигурой, посвященной одновременно нелепости и жутковатому страху.

— Эй! — окликнул я его.

Оно неохотно повернуло «лицо» в мою сторону и поманило нас к себе.

— Что-то нашло? — полюбопытствовал я.

Пугало молча указало серпом перед собой. Львенок, несмотря на свою кажущуюся беспечность, не стал наклоняться вперед, явно опасаясь, что серп отчекрыжит ему голову. Я же, как человек менее рассудительный, когда дело касается тех, кто меня окружает, склонился и сразу увидел обильные следы крови.

Легкий запах, исходивший от этого места, был столь неуловим, что я не придал ему никакого значения, хотя какая-то мысль попыталась зацепиться за ощущение. Но ей не дали никаких шансов — меня окликнул Вильгельм:

— Людвиг, иди, посмотри. Как говорила Рози, царство ей небесное, похоже, мы нашли искомую точку — и вся история началась здесь.

— Что это? — спросил я у него, изучив найденное. Львенок пожал плечами:

— Черт его знает. А на что, по-твоему, похоже?

— На каракули, — не раздумывая, ответил я. — На паршивые бесформенные каракули.

Пугало, выглядывающее из-за спины Львенка, кивнуло, подтверждая мои слова. На большом плоском камне виднелись следы неестественных бурых потеков.

— У тебя слишком скудное воображение. Лично я вижу гротескную даму из породы блудниц верхом на сороконожке или… курице.

— Избавь меня бог от такого воображения, — проворчал я, присаживаясь на корточки перед странным «рисунком». — Это точно не магия или колдовство. Никаких всплесков или остаточных явлений. Что думаешь ты?

Он проводил взглядом отправившееся к водопаду Пугало, цокнул языком:

— Да, это не магия, здесь ты прав. Это не воск. И точно не сажа, иначе бы из-за снега она давно размазалась. — Львенок провел пальцем поперек одной из линий. — И не кровь. Странный состав. А какова вероятность, что эта штука не имеет никакого отношения к гибели стража?

— Не знаю… И вряд ли смогу узнать.

Я еще раз обошел каменистую площадку возле речного берега. Пугало каким-то неподдающимся разумному объяснению способом перебралось на ту сторону и теперь торчало в водопаде, разумеется, совершенно не намокая. Затем оно и вовсе пропало из глаз, скрывшись за белой стеной, в ледяных брызгах ревущей стихии.

Я вновь вернулся мыслями к разводам на камне. Странно и слишком заметно, чтобы на них не обратили внимания. Знак? Подсказка? Но кто его оставил? Ведь не страж же, упавший с небес. После такого приземления на острые камни не то что оставлять подсказки, даже «аминь» не успеешь сказать.

Двоих, появившихся оттуда же, откуда совсем недавно пришли мы, я увидел сразу. Они вынырнули из туманной хмари, следом за мелкими снежинками, не устающими падать сверху, и двигались друг за другом, без спешки и торопливости, но и не медля.

Я тихо свистнул, привлекая внимание Львенка к неожиданным гостям, и тот тут же положил правую руку на рукоять оружия.

— Клирики, — заметил он, когда я встал рядом, разглядывая приближающихся мужчин.

— Это совершенно не значит, что опасность миновала, — сказал я, и мы оба понимающе хмыкнули.

Первый мужчина был выше меня на голову и гораздо мощнее, что говорило о нем как о настоящем великане. Его иссиня-черный монашеский плащ из отличной овечьей шерсти, теплый и просторный, подпоясывал ярко-алый пояс, на котором висел меч в сафьяновых ножнах и с гардой, выполненной из скованных между собою колец. В мече было что-то не так, возможно в нем находился одушевленный, но я не успел разобраться.

— Каликвец,[48] — произнес Львенок. — Эти-то что здесь забыли?

Голова у монаха была непокрыта, так что я легко рассмотрел его округлое, добродушное, гладковыбритое лицо. Тонкие брови и оттопыренные уши придавали ему несколько смешной и наивный вид, но вот взгляд близко посаженных карих глаз говорил о том, что парень не так прост, как хочет казаться. К тому же его комплекция, помноженная на физическую мощь, и клинок говорили сами за себя.

Второй носил серый плащ пилигрима, наброшенный поверх теплой куртки, и узнал я его лишь вблизи, когда смог разглядеть лицо под низко надвинутым капюшоном. Пес Господень из Виона, с которым мы перекинулись парой слов в славном замке Кобнэк во время столь памятной мне Ночи ведьм.

— А, мастер ван Нормайенн, — сказал инквизитор, останавливаясь напротив нас— Так и думал, что найду вас здесь.

— Ваша осведомленность не перестает меня поражать, — сухо ответил я, не собираясь интересоваться, откуда он узнал о моем присутствии в Дерфельде.

— Издержки моей работы, — улыбнулся молодой клирик. — Это брат Курвус из монастыря Дорч-ган-Тойнн, что по милости Божьей и в силу своей службы оказал мне честь путешествовать вместе.

Высоченный монах кивнул, и на его губах появилась улыбка.

— Это господин Вильгельм дер Клюр, — представил я стража, наконец-то отпустившего рукоять ровалийской шпаги. — А это…

— Отец Март. — Пес Господень улыбнулся, заполняя паузу, наконец-то назвав свое имя. — Я рад встретить двух Божьих слуг в столь скорбном месте. Мои искренние соболезнования из-за смерти вашего друга.

— Неужели Церковь заинтересовала эта случайность? — произнес Львенок. — Какое дело инквизиции и боевому монашескому ордену до того, что касается стражей?

— Я осмотрюсь, святой отец, — негромко сказал брат Курвус и, дождавшись кивка, стал придирчиво изучать каждый камень.

— Не любите священников? — прищурился клирик.

— Люблю, но только достойных.

— Спасибо за честный ответ, страж. Не думал, что мы с вами так похожи. Я тоже, представьте себе, не жалую тех из моей братии, кто… слишком сильно грешит. Это вредит вере, а значит и спасению души. Мы стараемся отправлять таких священнослужителей в монастыри. Молитвы, вода, хлеб и работа прекрасно исправляют заблудших и вызывают их искреннее раскаяние.

— Мы нисколько не сомневаемся, что Церковь ведет нас из мерзкого прошлого, сквозь скверное настоящее в светлое будущее, за что ей и ее слугам честь и хвала, но вы ловко уклонились от ответа, святой отец. — Львенок не дал себя смутить. — Почему вас так интересует гибель стража?

— Есть кое-какие вещи, которые меня беспокоят, только и всего, — пожал плечами священник.

Он заметил, что я хочу уточнить кое-что об этих вещах, и, опередив меня, сказал:

— Позвольте мне пока ничего не говорить, господин ван Нормайенн. Обещаю вам, что как только ситуация прояснится, вы узнаете об этом первыми.

Львенок выглядел недовольным, но я не стал настаивать:

— Надеюсь, вы добудете больше сведений, чем мы. У нас пока никаких зацепок.

— Мы можем объединить усилия, — неожиданно предложил инквизитор.

— Согласитесь, святой отец, это сделать довольно сложно, особенно когда вы не спешите делиться информацией, — мягко сказал я ему, и Львенок поддержал меня сердитым кивком.

— Я не люблю обвинять кого бы то ни было, не имея на руках фактов, — ответил отец Март. — Любые мои слова сейчас — всего лишь домыслы, не имеющие под собой никакой основы, кроме пустых и бесполезных догадок. Если я ошибаюсь, то отправлю вас по ложному следу, и тогда эта тайна так и останется тайной. Думаю, ни я, ни вы этого не хотите. Мне, как и вам, важна истина. И вечером, если мои размышления найдут подтверждение, я готов поделиться с вами тем, что у меня есть.

— Идет, — согласился я, понимая, что не каждый день с тобой сотрудничает инквизиция.

У Псов Господних свои рычаги и свои способы получать информацию. Такого количества осведомителей, стукачей и шпионов нет даже у князей и королей. Так что вполне вероятно, они знают гораздо больше нашего.

— Что мы должны делать? — спросил Вильгельм.

— Узнать, где бывал и с кем говорил ваш друг в первый день своего приезда в город. Начните с художника.

— Того, который нашел тело? Они что, были знакомы?

— Разумеется. Художник его брат.

Мы с Львенком ошеломленно переглянулись. Никто в Дерфельде об этом даже не заикнулся.

— Я найду вас, когда закончу осматривать место смерти и поговорю с верными инквизиции людьми. Возможно, они знают какие-то подробности. — Отец Март накинул на голову капюшон.

— Вы видели камень? — спросил у нас подошедший монах и обернулся к инквизитору: — Там начертан символ Алгола.[49]

— Видели, но не знали, что это символ звезды Сатаны, — сказал я, стараясь вспомнить все, что мог слышать об этой звездочке.

— Его упрощенный вариант, впрочем, не менее сильный, чем истинная формула. — Брат Курвус не выказал удивления, что я немного понимаю в астрономии.

— Здесь замешано колдовство? — спросил Львенок и дождался небрежного кивка инквизитора:

— Я почти уверен в этом, хотя никаких следов его проявления нет. Кроме тела стража и символа.

— Обычно ведьмы скрывают следы ворожбы, — задумчиво произнес я. — Они не оставляют знаков на видном месте, так, чтобы каждый любопытный обратил на их труд внимание. После ритуалов все уничтожается.

— Именно это меня и смущает, поэтому я не желаю спешить, — сказал отец Март, убирая руки в рукава плаща. — Сейчас у меня есть четкий след, оставленный домашний адрес, но, боюсь, если идти по нему, мы окажемся совсем не там, где хотим оказаться.

— Считаете, что кто-то хочет направить вас по ложному пути, святой отец? — Я посмотрел в сторону водопада, но Пугало так и не объявилось.

— Некоторые порой именно так и поступают.

— А вы не думали о том, что рисунок остался из-за банальной небрежности? — проронил Львенок. — Такое ведь тоже случается.

— Случается, но не в этот раз, — ответил за инквизитора монах.

Чем «этот» раз отличается от «не этого», он объяснить не потрудился.

— Давайте не будем гадать, друзья мои. Встретимся через час после комитеты и обсудим, что успели узнать за день. Да хранит вас Господь, стражи.

За неимением выбора мы пошли прочь. Вскоре ущелье повернуло. Чертов мост, водопад и клирики скрылись в промозглой туманной дымке, и Вильгельм спросил:

— Ты знаком с отцом Мартом?

— Мы познакомились в Вионе, он мне тогда здорово помог.

— Я слышал о нем. Отец Март, Пес Господень, из клириков, имеющих доступ к Папе и действующий с разрешения коллегии кардиналов. Божий воин, наделенный серьезными полномочиями. Епископы на местах должны оказывать ему всяческую поддержку, несмотря на его невысокий сан. То же касается местных правителей. Его прозвали Молотом Ведьм.

— Судя по всему, монах, путешествующий с ним, является наковальней, — нерадостно пошутил я. — Не хотел бы я оказаться между ними во время удара. Отец Март обладает мощной церковной магией, я видел, на что он способен. Можно сказать, почувствовал это на собственной шкуре. Где ты о нем слышал?

— Ходили слухи. В какой-то степени он очень похож на нас — выполняет грязную работу, мотаясь по городам и трактам. Ловит нечисть, изгоняет бесов, сжигает ведьм. Все они очень любят сжигать ведьм.

В школе ходили слухи, будто мать Львенка была ведьмой, и ее сожгли после скорого и безжалостного суда инквизиции. Так что я могу понять, почему он не испытывает особого восторга от отца Марта, хотя и старается держаться в рамках приличий.

— Ты ему доверяешь? — поинтересовался он.

— Как и любому малознакомому человеку. Ну, возможно, чуть больше из-за его помощи в Вионе. А что?

— Пес Господень заинтересовался смертью стража. Как говаривал старина Ганс, мир его праху, это заставляет шерсть на моем затылке вставать дыбом. Во что влез мальчишка, раз сюда примчалась инквизиция?

— Будь я чуть наивнее, без труда поверил бы в подобное совпадение, — произнес я. — Могу сказать лишь одно — малыш наткнулся на нечто действительно серьезное, раз такое закрутилось.

— Символ Алгола несет в себе много тайных смыслов. Рисунок звезды Сатаны используют для наведения сильной порчи. Это основа достаточно мощного колдовства. Разумеется, самого темного.

— Я в курсе, Львенок. Значит, надо перекинуться парой слов с ведьмой, прежде чем до нее доберется инквизиция.

— Ха! — Он пнул подвернувшийся под ноги камушек. — Ты большой оптимист, Людвиг. Найти ведьму или колдуна в таком городе, это все равно, как если бы я…

— Не мели ерунды, — бросил я ему. — Не все ведьмы прячутся, и не всех ведьм сжигают. В Фрингбоу смотрят сквозь пальцы на тех, кого предпочитают называть знахарками. Разумеется, до той поры пока не начинает болеть скотина, умирать дети и скисать молоко…

Я в задумчивости остановился.

— В чем дело, Людвиг? — Он увидел мое озадаченное лицо.

— Назови мне причины скисания молока.

— Конечно же ты спрашиваешь не о естественных причинах, вроде того как выставить его на солнце?

— Верно. Скажи, что тебе приходит в голову?

— Ведьмины происки, — пожал он плечами. — Темное колдовство может дать такой эффект, особенно если заклинания пахнут дегтем.

— Верно, но это происходит, лишь когда колдовство творится рядом. Сейчас меня интересуют случаи отдаленного воздействия.

— Нечисть, — уверенно сказал Львенок. — Очень серьезная нечисть. От такой киснет не только молоко, но и мозги тех, кто слишком падок на искушения. Чтоб меня черти взяли! — Его тоже осенило. — Вчера ты просил молока, но оно было скисшее! А этот мальчик тоже заказал кружку молока, но даже к нему не притронулся! И теперь я знаю почему!

— Оно скисло, как и мое, — подтвердил я его догадку. — А это означает, что проблемы если и не во всем Дерфельде, то в большей его части.

— Скорее там, где прошла нечисть, — уточнил Львенок.

— Это должно быть нечто серьезное, раз творится такое.

— Необязательно, — не согласился он. — Нет иных предвестников. Ни стай воробьев, ни пламени, ни запахов, ни безумия людей. Возможно, это какая-то гнусь, практически не оказывающая влияния на окружающий мир.

— До поры до времени. Тебе ли не знать, что предвестники могут появляться со временем.

Мы начали подъем по скользкой тропе и теперь шли молча, размышляя. Поднявшись наверх, я отдышался, перевел дух и озвучил мучающую меня мысль:

— Раз инквизитор здесь, значит, нечисть не мелкая, Львенок. И мы приходим к самым важным вопросам: что это такое, и как оно появилось?

— Черт, бес, возможно — крайне сильный колдун, быть может… демон.

— Последнее вряд ли. Иначе бы в город приехал не один Пес Господень, а целая армия. На счастье людей, демоны крайне редко вылезают из ада, предпочитая отправлять сюда своих подручных бесов.

— Все когда-нибудь случается. Я хмыкнул:

— Тогда нам пора сматываться из города.

— Ты считаешь, что стража одолел обычный бес? — привел он контраргумент.

— Мы с тобой мыслим примитивно. Адских отродий не меньше, чем душ. Церковники создают по ним целые бестиарии и атласы, перечислив каждый легион адовых сил в шестистах томах. К сожалению, я не настолько подкован в этой области, чтобы рассуждать дальше известных каждому «черта» или «беса». Что до твоего вопроса, то мне кажется, с неопытным мальчишкой бес справится, особенно если тот не носит амулетов от одержимости. Чего уж проще, влезть в тело, заставить спрыгнуть и смыться. Что ты делаешь?

Львенок рылся в своей сумке. И вместо ответа показал мне медный амулет на шнурке, а потом надел его себе на шею:

— Не собираюсь прыгать откуда бы то ни было по чужой воле. Эта штука должна защитить. А у тебя есть что-нибудь?

— Кольцо от Гертруды.

— Ну и чудесно. Проведаем художника?

— Всенепременно. А после заглянем в гости к ведьме.

— Откуда ты знаешь, что в Дерфельде живет колдунья? — удивился он.

— Видел краем глаза. Мне кажется, она именно та, кем я ее считаю. Обычно люди такой профессии больше всех связаны с темной пакостью, из-за которой я не могу уже второй день выпить нормального молока.


Бургомистр без дела слонялся по центральной городской улице, слушая разговоры горожан и уныло вздыхая всякий раз, когда из здания магистрата выходил какой-нибудь чиновник. Увидев нас, душа оживилась и, подойдя, спросила:

— Узнали что-нибудь?

— Конечно, — с иронией ответил я ему. — Например, о том, что вы не все рассказали нам о художнике, который нашел тело.

— Что же я такого не рассказал? — удивленно захлопал глазами мертвый градоначальник.

— Он ближайший родственник стража, погибшего в вашем городе. Если быть точным, его брат.

— Какая ерунда! — вскричала душа. — Быть такого не может! Я бы знал.

— Никому не суждено знать все, — скучающим тоном произнес Львенок, наблюдая за тремя воробьями на карнизе.

Он искал очередные признаки присутствия нечистой силы, но птицы не собирались облегчать ему жизнь. Сидели, нахохлившись, порядком замерзшие, и плевать хотели на весь мир.

— Вас обманули! — продолжал упорствовать бургомистр.

— Святой официум? — резонно спросил я. Вот тут он заткнулся и поскучнел, промямлив:

— Художник здесь живет лет двенадцать. Почти ни с кем не общается. Про брата он ни разу не заикался.

— Он все время проводит в городе? — Львенку наскучили воробьи, и теперь он наблюдал за горожанками.

Его взгляд выбирал исключительно молодых и исключительно смазливых.

— Каждый июнь уезжал на месяц. Говорил, к родственникам.

Июнь — самое свободное время для учащихся в Арденау. Ко многим приезжают семьи. Готов поспорить, что был среди них и безымянный художник.

— Где он живет?

— Я провожу, — вызвался бургомистр, но Львенок отрицательно покачал головой:

— Лучше мы сами дойдем.

Душа не обиделась или не показала вида, что обиделась:

— Ну и чудесно, тогда успею сходить на собрание. Вам прямо, за церковью свернете на рынок, пройдете через него и окажетесь на улице Пшенной, дугой уходящей к реке. Шестой дом справа, под фазаном.

— Эта душа тебя вытащила из дилижанса? — поинтересовался Львенок, когда мы миновали телегу, возле которой ругался возница с модным франтом в коротких дутых штанах, алом плаще и высокой шляпе по последней нарарской моде.

— А кто же еще?

— Достал меня позавчера. Требовал, чтобы я передал от него послание нынешнему бургомистру, мол, тот неправильно ведет себя с углежогами и впоследствии это скажется на росте цен. Насилу отвязался.

— Некоторые и после смерти остаются куда более деятельными, чем многие живые. Вот рынок.

Несмотря на холод, середину дня и понедельник, торговая площадь была полна народу. Рынок, не умещавшийся на ней, расползся на соседние улицы, заставив их торговыми лотками и палатками.

— Не зевай. — Львенок дернул меня за рукав. — Нам насквозь. Ориентируйся на флюгер часовой башни.

За те дни, что страж провел в Дерфельде, он хорошенько успел изучить город и, в отличие от меня, чувствовал себя здесь, как дома.

Мы шли сквозь толчею, мимо чесночных колбас, грудинки и окорока, кудахчущих кур, последних оранжевых тыкв в этом году, корзин с первыми сборами зимних яблок, коробок с луком, мешками с семечками и лотков вкусной сдобы.

— Молодые господа, булок не желаете? — Давешняя бойкая голубоглазая девчонка ослепительно улыбнулась нам, предлагая свой товар.

Львенок тут же расплылся в ответной улыбке, завязал с ней разговор и забыл бы свою булку с кунжутом, если бы я не сунул ее ему в лапу. Расплачиваться тоже пришлось мне, потому что Вильгельм уже назначал свидание, и столь мелкие вопросы, как деньги, его совершенно не волновали.

— Вы братья? — спросила девушка.

— Нет, — рассмеялся я, взяв рогалик и отказавшись от сдачи. — Это было бы слишком жестоко для наших родителей.

— Удивительно. Внешне вы очень похожи, — сказала продавщица.

— Нас часто считают братьями, — не стал отрицать Вильгельм. — Причем Людвига, как более хмурого, старшим.

— И вовсе он не хмурый, — не согласилась девчонка. — Вы давно в городе?

— Пару дней.

— По делам?

— Проездом, путешествуем, — сказал я, не желая вдаваться в подробности, и Львенок кивнул, подтверждая мои слова.

Мы поговорили еще несколько минут, а затем, когда приятеля начало заносить, я постарался быстро распрощаться и увести его.

— Ты чего? Ведь нормальная девчонка, — недоуменно нахмурился он.

— Не спорю. Она замечательная, но, зная тебя… ты достаточно быстро растреплешь ей, кто мы такие.

— И что в этом плохого, Людвиг?

— Я пуганый, Львенок. В последний раз, когда ты рассказал одной милашке, кем мы являемся, толпа едва не закидала нас камнями. Многие крошки любят сплетничать, а нам приходится отдуваться.

— Вспомнил дела десятилетней давности! — проворчал он. — Это ведь было в Прогансу, где стражей не очень-то жалуют.

— А когда та пятерка на постоялом дворе в Витильска нас едва не прирезала, после того как ты показал черноволосой красотке кинжал, чтобы она была чуть более благосклонна? Сплетни расходятся быстро. Я спокоен за таких, как мы, в некоторых странах, но Фрингбоу всегда была пороховой бочкой. Могут носить на руках, а могут и пальнуть из аркебузы. Предпочитаю не рисковать. Так что когда пойдешь к ней на свидание, будь добр, скажи, что ты герцог или Папа, но не надо упоминать стражей.

Он знал, что я говорю дело. Тогда, в Прогансу, метко брошенный камень едва не проломил мне череп, и Львенку вместе с Гансом пришлось уносить меня буквально на руках. В некоторых странах и городах проще соблюдать осторожность и не привлекать к себе лишнего внимания. Работать становится легче, и дверь на ночь не надо припирать передвинутым шкафом.

Конечно, иногда я сгущаю краски, но многие из нас погибли только потому, что обыватели почему-то решали, будто мы являемся источником всех их бед, раз видим недоступное их зрению.

Мы с Львенком, не сговариваясь, свернули в молочные ряды, оказавшиеся удивительно пустыми. Торговцев было всего двое, и они едва не дрались за немногочисленных покупателей.

— Чего желаете? — спросил у Львенка дородный дядька в белом переднике, повязанном поверх мехового полушубка.

— Кварту молока, — тут же ответил тот, явно собираясь до смерти упиться таким количеством.

— Нету, — поскучнел продавец. — Даже пинты не будет.

— Распродали? — «огорчился» я.

— Да какой там! — Молочник добавил несколько крепких словечек. — Свежее утром привез. Все скисло, как будто сглазил кто, вот только на конкурентов грешить нечего, у всех одно и то же. Ума не приложу, как такое случилось?

Он сетовал еще с минуту, прежде чем я небрежно поинтересовался:

— А вчера тоже скисло?

Этот невинный вопрос его очень обидел:

— Вы что же думаете, господа хорошие?! У меня товар некачественный?! Я тридцать лет торгую, а до меня отец и дядья на этом месте стояли, и никто из покупателей никогда не жаловался! В первый раз у меня такое!

Он потерял всякое желание с нами разговаривать, и мы ушли, вновь забравшись в толпу и вынырнув из нее возле городской часовой башни, справа от которой начиналась Пшенная улица.

— Значит, еще вчера здесь все было в порядке, — бросил мне Львенок, едва не наступив на шмыгнувшую у него под ногами кошку. — Зараза распространяется?

— Точнее гуляет по городу, проявляясь то здесь, то там. Кто-то прошел мимо, отчего молоко и прокисло.

— И ручаюсь, что он выглядел не слишком приметно, раз никто в городе не говорит о рогатом чудовище, изо рта которого хлещет бесовское пламя.

Шестой дом по улице, на стене которого висел знак — фазан, был разделен на две половины. В одной находилась небольшая забегаловка, которой как раз и принадлежал этот фазан, служивший вывеской и способом завлечения прохожих, в другой жили постояльцы.

Дверь нам открыла старуха не слишком приятной наружности, завернутая в теплое одеяло:

— Чего вам?

— К художнику, — сказал я.

— А-а-а… клиенты. Вижу, свезло наконец Нэлсу, раз хоть кто-то решил заказать ему мазню. Давно пора, он уже на неделю задержал плату за комнаты. Проходите, второй этаж, прямо по коридору. И стучите громче! Он когда работает, ничего не слышит.

Лестница под ногами скрипела, стонала и охала, словно вот-вот планировала отдать богу душу, прихватив с собой и нас. Наверху резко пахло растворителем, маслом и едкой водой, которую используют хагжиты для смешивания красок. Дверей было три, я постучал в ближайшую, но шаги раздались из-за соседней — она распахнулась, и на пороге появился невысокий седовласый человек с пропитым лицом и слезящимися глазами.

— Я знал, что рано или поздно вы придете, — сказал он нам с порога. — Заходите.

Эта комната явно была жилой — здесь не так сильно пахло красками, хотя в углах стояло несколько картин разной степени завершенности, тут же находилась невысокая кровать с ворохом одеял, несколько стульев, стол, под которым валялись пустые винные бутылки, и часы — их не заводили лет, наверное, пять. Стрелки были опутаны паутиной, впрочем, как и маятник.

— Не думал, что стражи объявятся так быстро. — Художник сел на кровать, жестом показав на стулья. — Извините за мой вид, но времена не слишком удачные. Вы расследуете смерть Марцина?

— Пытаемся понять, что произошло, — уклончиво ответил Львенок.

Я предоставил ему вести беседу, а сам разглядывал картины. Почти на всех был изображен водопад, еще на двух — Чертов мост, а на остальных столь незначительные наброски, что и говорить об этом нечего. Еще одно полотно, незаконченное, а может — наоборот, представляло из себя столь бесцельную трату масла и мазню синим и белым цветом, что впору было задуматься о душевном состоянии его создателя. Надо сказать честно, все увиденное меня не впечатлило. Скажу прямо, особого таланта у господина Нэлса не наблюдалось. Проповедник, будь у него желание, нарисовал бы не хуже.

— Может, хотите вина? — Художник достал из-под кровати на четверть полную бутылку дешевого красного пойла.

Мы дружно отказались.

— Представляете, его похоронили на неосвященной земле, за оградой, словно собаку, — с горечью сказал он. — Вы собираетесь что-нибудь предпринять по этому поводу?

— Стражи бессильны против церковных законов, если, конечно, мы не сможем доказать, что смерть вашего брата — не самоубийство, — ответил я. — Мы постараемся разобраться в ситуации, но у нас не хватает сведений. Вы можете нам помочь?

— Всем, чем смогу, — грустно произнес Нэлс, залпом осушив стакан и вытерев губы рукавом. — Я слишком хорошо знал Марцина, у него не было причин искать смерти.

— Как часто он к вам приезжал? — Львенок прислонился к стене, засунув руки в карманы.

— После выпуска — каждые полгода. Мы сочли, что наше родство следует сохранить в тайне, в городе никто ничего не знал.

— В последний свой приезд как он себя вел? О чем говорил?

— Как обычно шутил и просил меня перебраться через горы, на юг. Говорил, этот город и водопад убивают меня. Я слишком ими заворожен. Это правда, отрицать не буду. Марцин обещал помочь с деньгами, купить мне комнаты, но я отказался. Сказал, не хочу уезжать.

— Как он отреагировал?

— Как обычно — мы поссорились, он ушел, и больше живым я его не видел.

— На следующее утро вы его нашли?

— Нет. Я отправился к водопаду через день после ухода брата и…

Он махнул рукой и плеснул себе остатки вина.

— Получается, еще целый день он был где-то в городе, — сказал я, глядя, как Нэлс берется за табачную трубку. — У вас есть предположения, чем он мог заниматься и с кем говорить?

Это был именно тот день, когда, по словам хозяйки постоялого двора, страж вел себя странно. Соответственно все его поступки могли иметь ключевое значение для того, чтобы мы докопались до истины.

— Он говорил с госпожой Лиони. — Художник поднес зажженную лучину к трубке, и я увидел, что у пламени бледно-голубой цвет.

Львенок это тоже заметил и подался вперед. Нэлс, которому, в отличие от нас, было ровным счетом все равно, какой огонь пляшет на его табаке, глубоко затянулся и, словно дракон, выпустил из носа сизый дым.

— Госпожа Лиони — поклонница моего таланта. Я часто пишу для нее картины, не только водопад. Мы с ней полгода уже как добрые друзья, она часто приходит сюда. Сейчас я пишу по ее заказу вот это.

Он указал на бело-синюю мазню, но ни я, ни Вильгельм даже не стали спрашивать, что на картине изображено.

— Госпожа Лиони сама вам рассказала о встрече? — поинтересовался я.

— Ее дочь приходила утром, чтобы высказать мне свои соболезнования и узнать, как продвигается работа. Они встретили Марцина тем вечером, когда мы поругались. А затем, на следующий день — на рынке, в молочных рядах.

— Где мы можем найти этих женщин?

— На Садовой. Это недалеко отсюда, если двигаться в сторону Мельничной улицы. Ее дом возле аптеки «У аиста».

Мы проговорили с ним еще полчаса, но ничего путного больше не узнали. Когда, распрощавшись первым, я вышел в коридор, то увидел, что дверь мастерской приоткрыта, и там бродит Пугало, с тоскливым видом изучая стоящие на мольбертах картины. Как видно, не только мне было не по вкусу творчество мастера Нэлса. Лишь дама Лиони отчего-то возлюбила этого художника.

Вместе с Пугалом мы спустились по лестнице и дождались задержавшегося Львенка. Из-за короткого дня смеркалось быстро, солнце уже почти уползло за заснеженные горы, и людей на улицах стало меньше, зато патрулей ночной стражи — больше. Чем мне нравится Дерфельд, так это своей безопасностью. В некоторых районах спокойно можно ходить ночью и не бояться, что тебя обдерут, словно липку.

— Ну и как тебе? — спросил я у Вильгельма.

— Бездарность. Я такую картину не повесил бы даже в сарае, — озвучил он мои собственные мысли. — Видел пламя?

— Разумеется. Постоянный голубой оттенок говорит о том, что нечисть была в доме. Если страж, действительно, оказался одержимым, то это осталось от него. Подобный эффект длится до недели, иногда двух. Я не удивлен, что он спер солонку, но лучше бы у него был амулет.

— Он не мог быть одержимым, Людвиг, — не согласился Львенок. — Иначе бы на следующее утро его не встревожило прокисшее молоко в кружке, и он бы не побежал к молочным рядам. Кстати говоря, по словам продавца, с товаром все дни, кроме сегодняшнего, проблем не было.

Я кивнул, соглашаясь с его словами. Пугало, словно отражение, повторило мое движение.

— Надо навестить поклонницу искусств. Отсюда недалеко, — сказал Вильгельм.

— Нет, — не согласился я. — Первым делом — ведьма. Она должна знать обо всем этом гораздо больше, чем любительница живописи. К тому же я хочу опередить инквизитора.

— Колдунья подождет еще один час? Мы весь день на ногах, даже не позавтракали. Если честно, я страшно хочу жрать.

Мой живот трезвонил о том же, так что я дал себя уговорить. Львенок завел меня в приличное заведение, находящееся в сухом погребе в нескольких шагах от рынка. Мы заказали еду, с сожалением отказавшись от пива. Несмотря на наличие амулетов, не желали рисковать. Даже малейшие порции алкоголя ослабляют духовную защиту, и ворота для нечисти оказываются приглашающе распахнуты. Так что, если в этой истории замешан бес, самое время позаботиться о собственной безопасности.

Внимание Пугала привлекла огромная бочка нарарского хереса, встроенная прямо в барную стойку. Она была пузатой и такой дородной, что, казалось, занимает большую часть помещения. Путало пару раз прошлось вдоль покатого бока, о чем-то размышляя. Затем вытащило серп и накорябало на бочке слово из трех огромных букв. Надо заметить, вполне материальное слово.

— Озорной тип, — без всяких эмоций оценил Львенок. Хозяин заведения, как раз шедший от нас с заказом, увидел надпись, и его едва удар не хватил. Сейчас мы были его единственными клиентами, так что, кроме нас, написать это было некому, но он прекрасно помнил, что когда шел к нам, буквы отсутствовали, а никто из нас из-за стола не вставал.

Минуту мужчина тупо смотрел на буквы, надеясь, что они исчезнут, как армии хагжитские, смытые морем, защитившим народ пророка Моисея, но чудо не спешило прийти в эту обитель. Он бросил на нас косой взгляд и, бормоча, ушел на кухню.

— Убери это, — сказал я Пугалу. — Быстро.

Оно, довольное произведенным эффектом, не возражало, провело по надписи рукой, возвращая боку бочки его первоначальный вид, а затем уперлось на улицу.

— Пошло расписывать стены и заборы? — спросил у меня Львенок.

Я хмыкнул, что он расценил, как подтверждение своей теории. Через какое-то время принесли еду, и отвернувшийся от нас хозяин подвальчика снова увидел свою бочку.

Надо сказать, что эффект был даже почище прежнего. Бедняга превратился в соляной столб, словно грешник из проклятого богом города Садодда. Наконец, дар речи вернулся к нему, и он осторожно поинтересовался у нас, занятых поглощением баранины с тушеными овощами:

— Скажите, а что вы видите вон там?

— Бочку, — невозмутимо ответил Львенок, набив рот едой.

— А на бочке?

— Ничего.

— Ничего, — эхом повторил мужчина и уполз обратно на кухню.

— Оно вполне способно сводить людей с ума. Можешь взять это на вооружение, — подарил мне идею Вильгельм.

— Вот уж дудки. — Я торопился нанести визит ведьме и очистил тарелку гораздо быстрее товарища.

В подвальчик спустилась девушка в теплом кроличьем полушубке, пушистой шапке и очаровательных рукавицах. Не спрашивая разрешения, она бухнулась на свободный стул, сказав нам:

— Привет, мальчики. Как настроение?

Львенка вечно находят его девицы. Мне это, разумеется, до большой луны, но всегда забавно наблюдать за его озадаченной физиономией и тем, как он пытается вспомнить ее имя, где они встречались, и не собирается ли она запустить в него чем-нибудь тяжелым.

Сейчас, судя по отразившемуся на лице Вильгельма тяжелому мыслительному процессу, он в упор не помнил бесцеремонную незнакомку, но улыбался радостно и счастливо. Девчонка была прехорошенькой. Судя по всему, откуда-то с юга. Быть может, Дискульте или Литавия. Кареглазая, с пушистыми ресницами и очаровательным овалом лица. Ее черные волосы были кудрявыми, и локоны так и лезли из-под пушистой шапки.

— Э-э-э… — протянул Львенок.

— Побереги свое красноречие, страж, — сказала она. — Мы не знакомы.

— Тогда самое время представиться.

Девушка посмотрела на меня, ухмыльнулась и положила на стол серебряный жетон с надписью «Lex ргіогіа».

— Будь я проклят! — выругался Вильгельм.

— Вы, стражи, столь предсказуемы, — с сожалением произнесла девица. — Стоит только вам узнать, что человек из Ордена, и вы тут же встаете на дыбы. Расслабьтесь, мальчики. Я не собираюсь устраивать вам неприятности.

— Устраивать неприятности обычная ваша работа, — холодно ответил я ей.

— Господин ван Нормайенн, ваша репутация говорит сама за себя. Вы слишком пристрастны, — огорчилась она, снимая шапку, отчего прекрасные локоны рассыпались по ее плечам. — Мы не звери, а уж я — тем более. Вполне себе живой человек, можете дотронуться до меня, если не верите.

Дотрагиваться не хотелось не только мне, но и Львенку, что говорило о многом. Судя по его виду, он желал только одного — свернуть ей шею. У Львенка были трения с Орденом, отчего однажды ему пришлось даже провести два месяца в городской тюрьме Богежома по сфабрикованному обвинению законников. И сидеть бы ему еще целый год, если бы я, Ганс и Иосиф его тогда оттуда не вытащили.

— Что вам угодно…

Она расценила мою паузу правильно и представилась:

— Франческа. Мне угодно знать, зачем двое стражей рыскают в моем городе? Как только я пойму, что ничего серьезного не произошло, тут же оставлю вас в покое. Обещаю.

Ее обещание звучало не очень-то искренне.

— Один из нашего Братства погиб в Дерфельде, — ответил Львенок. — Ты что-нибудь знаешь об этом?

— То же, что и все остальные. Его доконала жизнь, и он сиганул с Чертова моста. Значит, дело только в погибшем страже?

— Верно.

— Ладно, — сказала она. — Не буду вам мешать. Не шалите, иначе мне придется совершать неприятные поступки. Удачи, мальчики.

Она ушла, и Львенок с досадой сказал:

— Как будто она считает, что этим нас можно напугать. Весь аппетит испортила, тварь!

Я задумчиво провел пальцем по столу. Инквизиция, нечисть, теперь еще и Орден. Просто замечательно.


Было уже темно, когда мы добрались до дома, где жила ведьма. На первом этаже сквозь занавески пробивался свет свечей, и Львенок удовлетворенно кивнул:

— По крайней мере, она дома. Ты придумал, что ей сказать?

— Правду.

— Как бы она не выгнала нас взашей.

— Вряд ли она будет резать твои волосы еще короче, чем они есть.

— Я опасаюсь гораздо больших неприятностей, приятель, — хмыкнул он. — Дьявол знает, насколько она любит стражей, и какое у нее под вечер настроение. С ведьмами стоит вести себя осторожно.

— Чтобы это понять, тебе надо было всего лишь повздорить со своей озерной подружкой. Мои слова о том же самом не вызывали в тебе отклика целых десять лет.

— Все познается на личном опыте. Гляди, и Пугало здесь.

Оно стояло во мраке, возле двери, дожидаясь нас.

Я постучал, дверь тут же распахнулась, и в слабоосвещенном коридоре возник силуэт громилы. Мне потребовалась секунда, чтобы узнать монаха-каликвеца.

— Заходите, — сказал брат Курвус, отходя в сторону и открывая нам дорогу.

Удивляться не приходилось. Отец Март уже успел поговорить со своими осведомителями и сделал те же выводы, что и я. Львенок негромко ругнулся, раздосадованный нашим опозданием из-за ужина.

Мы вошли в большую комнату, где в очаге гудело пламя, а в подсвечниках медленно и величаво таяли два десятка свечей. Пламя, надо сказать, горело обычным цветом, что меня несколько опечалило. Если ведьма как-то и связана с этой историей, то она якшалась с нечистью не в собственном доме. Вполне разумная предосторожность.

В комнате пахло малиной, абрикосами, таволгой, зверобоем, чабрецом и мелиссой, хотя я нигде не видел пучков сухой травы. Запах был приятный и мягкий, он обволакивал со всех сторон, заставляя вспоминать о жарком лете, до которого еще было долгих полгода.

Ведьма сжалась на стуле, укрыв узкие плечи шалью, ссутулившись, положив руки на колени, и, волнуясь, кусала губы. Напротив нее, в глубоком кресле сидел улыбающийся отец Март.

— Господа ван Нормайенн и дер Клюр, добрый вечер. Отрадно знать, что Всевышний направляет вас так же, как и меня с братом Курвусом. По одним и тем же следам. Значит, истина где-то рядом. Это госпожа Агнесса, городская травница и знахарка, а это стражи, о которых я вам рассказывал.

Мы поздоровались, она ответила легким кивком.

— Мы с госпожой Агнессой старые друзья. Два года назад ее должны были сжечь на костре еще с тремя десятками ведьм, пойманных в кантонских землях, но Божье прощение настигло ее прежде, чем палач бросил пламя на вязанку дров.

Ведьму передернуло от этого воспоминания, но она его никак не прокомментировала.

— С тех пор она получила официальную регистрацию, патент, иногда оказывает услуги Церкви и живет спокойно. Пока кому-нибудь из Псов Господних не потребуется услуга. Что вы смогли узнать за день?

— А вы, святой отец? — Львенок не торопился раскрывать карты.

Я покосился на Пугало, слонявшееся без дела по дому. Его никто, кроме нас, не видел, разве что колдунья несколько раз недоуменно обвела взглядом комнату, не понимая, почему начинают потрескивать свечи. Она чувствовала чужое присутствие, но ее гораздо больше беспокоил улыбчивый и благожелательный инквизитор, сидевший в кресле напротив.

— Мои догадки в очередной раз подтвердились, и слова госпожи Агнессы тому доказательство. Но я был бы признателен вам, если бы вы рассказали о том, что смогли узнать. Мне нужна полная картина произошедшего.

— В Дерфельде появилась крупная нечисть, святой отец. Кто-то из бесов, как мы думаем. Нам кажется, он вселился в стража и заставил того спрыгнуть с моста.

— Интересная догадка, — прогудел монах, греющий руки возле очага.

В полутьме меч у него на поясе казался еще более грозным, чем при свете дня. Оружие смутило меня еще утром, но тогда я не стал докапываться, в чем тут дело. Теперь же, создав фигуру распознавания, я «повесил» ее на клинок и зажмурился, так как едва не ослеп, потому что по глазам ударила волна горячего белого света.

Я резко отвернулся, и это не укрылось от брата Курвуса.

— А спросить было нельзя? — добродушно пророкотал он. — Так недолго и обжечься.

— В клинке одушевленный. — Я пытался избавиться от ярких пятен, плавающих перед глазами. — Светлый одушевленный.

— Это ангельское благословение. Та малая часть, что доступна нам, — любезно пояснил инквизитор. — Братья каликвецы обладают несколькими подобными клинками.

— Они слишком мощные, чтобы растрачивать это на людей. — Львенок решил не повторять моих подвигов и не стал присматриваться к внутренней сути меча.

— Кто говорит о людях? — Монах в черном плаще снял с огня закипевший чайник. — Вы сами только что заявляли о бесах. Это лучшее оружие Господа против таких созданий.

— Значит, все-таки дело в бесе. Мы были правы.

— К сожалению, неправы, — опечалено произнес отец Март. — Желаете чаю?

Ведьма, не дожидаясь ответа, встала со стула, стала разливать кипяток по чашкам, и по комнате пополз запах заваренной клубники, земляники и смородины.

— Неправы? — удивился Львенок. — Молоко киснет, пламя горит голубым. Погибший взял с собой соль, но не успел воспользоваться ею. Соль — самое простое средство, чтобы отогнать нечисть. В чем мы ошиблись?

— В масштабах и размерах, страж. В масштабах и размерах. Помните колокол в Вионе, Людвиг? Так вот, в нем сидел бес, между прочим, самый обычный и мелкий.

Я помнил вывалившуюся из колокола лохматую, гнусную, смердящую серой тварь, которая едва не отгрызла мне ногу, и поежился.

— К сожалению, в Дерфельде призвали не беса, иначе мы бы давно уже его нашли и скрутили, а демона.

Вильгельм присвистнул. Госпожа Агнесса поднесла мне ароматную чашку, я поблагодарил. Она вежливо и не слишком искренне улыбнулась в ответ, и ее взгляд задержался на кольце, надетом на безымянный палец моей левой руки. Ведьма никак не прокомментировала увиденное, но на этот раз посмотрела на меня чуть более внимательно, чем прежде.

— Какого рода демон? — тихо спросил я.

— Мы не знаем, — неохотно ответил инквизитор. — Но то место, где погиб страж… Вы почувствовали запах от его крови? Ядовитая водяная лилия. Демонические атласы говорят о том, что такой аромат может распространять демон из третьего легиона ада, следовательно, это не мелочь.

— Что ему понадобилось в городе, и почему он выжидает? — Я отхлебнул чая.

— Вы в курсе местных легенд, страж? — Ведьма впервые подала голос.

— Нет. Не интересовался фольклором.

— Тогда послушайте. Интересная история, — сказал Пес Господень. — Лично мне она многое дала понять. Четыреста лет назад, когда во Фрингбоу бушевала очередная, не первая и отнюдь не последняя, междоусобица, Дерфельд остался без своего гарнизона. Граф, властвовавший здесь, неосмотрительно отправил войска на север, чтобы встретить противника в поле, но тот прошел двумя, казалось бы, непроходимыми ущельями, где тогда жили иные существа, не пропускавшие через свои земли людей. Вражеский полководец расплатился с ними, хотя история уже не помнит, как и чем, — его армии пропустили, он миновал гарнизон и оказался в трех днях перехода от города.

— Я всегда считал, что Дерфельд ни разу не брали штурмом. — Львенок сел на стул.

— История опровергает это утверждение. Жители города были в панике, они знали, что не смогут выстоять против армии головорезов, но отступать было некуда. Все дороги оказались перекрыты передовыми отрядами врагов. В то время в Дерфельде жил один человек, он, как и другие горожане, не желал умирать. Судя по всему, если он и знал тайное искусство, то из рук вон плохо. Иначе бы улетел на метле или придумал что-то более простое, чем вызов демона.

Брат Курвус, скалой возвышавшийся над нами, услышав эти слова, усмехнулся. Пугало перестало бродить, село на пол, заинтересовавшись и тоже решив послушать.

— Недоучка вызвал демона? И, как я понимаю, того, о котором тут говорят. Тварь из князей ада? — недоверчиво уточнил я.

— Поверьте моему опыту, Людвиг, при должном желании можно вызвать и Вельзевула. — Святой отец сложил пальцы домиком. — Другое дело, что после этого проще сразу воткнуть нож себе в сердце. Многих демонов призвать достаточно просто, они сами этого хотят. Пара бабкиных заговоров, одна темная книга, и вот уже у тебя за спиной стоит какой-нибудь Сарафул. Сейчас я говорю о простаках и глупцах, а не об опытных демонологах, создающих целые сонмы защиты и репетирующих каждую фразу вызова в течение месяцев. Однажды кухарка князя Лагонежа возжелала связи с инкубом и призвала его к себе за одну ночь, не зная ни одной магической формулы, имея лишь собственную похоть и кровь убитой соперницы. Люди слабы, и нечисть с радостью бросается на их призывы. Но продолжим. Демон согласился помочь, взамен потребовав у просителя его душу на четыре сотни лет. И за одну ночь он отстроил Чертов мост, соединивший обе стороны ранее непреодолимого ущелья, тем самым открыв дорогу на Жмут. Разумеется, кроме беглеца по мосту ушел весь город. Человек, отдавший за спасение жизни душу, был очень разозлен этим фактом. Он счел, что пожертвовал всем, в отличие от остальных, воспользовавшихся случаем спастись, ничего за это не заплатив. Тогда он предложил демону еще одну сделку — пусть тот оставит ему душу, а заберет всех тех, кто прошел по отстроенному мосту. Но сделку с демоном нельзя расторгнуть, если она уже заключена, и душа отправилась в ад вместе с ее новым владельцем.

— Это не объясняет, что потребовалось твари, способной за ночь построить колоссальный мост, в городе на этот раз, — негромко ответил я, ставя опустевшую чашку на стол.

— По договору, мост должен простоять четыреста лет, а затем рассыпаться, — негромко сказал отец Март. — Когда он будет разрушен, сделка прекратит свое действие, и демон вернется из ада обратно. Вернется хотя бы потому, что он теперь знает дорогу сюда.

— Постойте! — вскинулся Львенок. — Ничего не понимаю! Если демон все еще пребывает в аду, то кто тогда шастает по Дерфельду и портит молоко?!

— Его проводник, — ответила ведьма. — Тот, кто привел его сюда впервые. Скоро он получит душу, точнее то, что от нее осталось, назад.

— Призвавший демона сам стал нечистью?

— Я бы назвала это существо бездушным.

— Инквизиция сталкивалась с ними раньше. Они всегда являлись проводниками для более сильных тварей в наш мир, поэтому его следует уничтожить до дня, когда завершится сделка, — негромко изрек Пес Господень. — Бездушный, вне всякого сомнения, постарается натравить демона на город, он вряд ли простил, что живущие сейчас потомки тех горожан отделались гораздо проще, чем он.

— Как он выглядит? Как его найти?

— Он человек, — пророкотал монах. — И появился в городе не так давно. Некоторые признаки указывают на его присутствие. Скисшее молоко, голубое пламя, необычное поведение птиц в небе, умирающие деревья. Мы видели эти следы сегодня, но пока не смогли определить то место, где их больше всего. Точно не рядом с церковью и освященной землей.

— Мы считаем, что погибший страж каким-то образом узнал, кто этот человек, и поплатился за это. — Инквизитор попросил колдунью еще раз наполнить чашку. — Его убили, потому что никаких признаков одержимости в останках я не обнаружил.

— Если так, то его следует похоронить по всем обрядам, — сказал я.

— Разумеется, я сделаю это, если удастся совладать с демоном. Потому что в противном случае все мы позавидуем мертвому стражу, поскольку нас хоронить будет некому.

Эта угроза тяжелым камнем повисла в воздухе. Каждый оценивал услышанное.

— Требуются ли ритуалы для возрождения демона? — наконец спросил я у священников.

— Нет. Не требуется ни места, ни ритуала, иначе мы бы могли поставить ловушку, — произнес монах.

— Место все-таки есть — Чертов мост, — возразил ему инквизитор. — Там все началось, там и закончится. И время мы тоже знаем — полночь новолуния, которое произойдет в следующую ночь, когда выйдет срок договора. Мы все это знаем, но если дела сложатся именно так, то можно считать это очень неудачным вариантом. Наша цель — упредить, остановить того, кто призвал демона много лет назад, до новолуния, отправить в ад, чтобы проводник не смог вытащить чудовище.

— Город слишком велик, — сказала ведьма, поправляя шаль. — Найти нужного человека непросто.

— Приезжих не так уж много, — не согласился отец Март. — Их видят, про них говорят. Сейчас мои люди опрашивают всех, кого могут. Составляем списки, но время работает не на нас.

— Мы разговаривали с братом стража. В его доме пламя горело голубым цветом, — произнес я.

Монах вздохнул, взял со стула плащ и сказал:

— Немедленно проверю его.

— Художник не больно-то похож на нечисть, — изрек Львенок.

— Обычная бесовская история. Они частенько стараются не привлекать внимание до той поры, пока не становится слишком поздно.

— Не возражаете, если я прогуляюсь с вами? — предложил Вильгельм.

— Буду рад, — пророкотал монах, и они вместе направились к выходу.

— Это может быть не художник, — обратился я к инквизитору. — Владелица дома, бакалейщик, гости, заказчики.

— Если брат Курвус придет ни с чем, я пошлю других людей. Они постараются узнать обо всех, кто заходил в дом последнюю неделю.

— Нэлс говорил, что перед смертью его брат встречался с некой госпожой Лиони. Она любит картины и часто приходит к нему в гости.

— Проверим, — сказал отец Март.

— Еще чаю? — спросила госпожа Агнесса.

— Благодарю вас, но мне пора идти, — отказался я. — Позвольте вопрос, святой отец?

— Слушаю вас.

— Инквизиция ведь не случайно приехала в город?

— У нас большие архивы, — улыбнулся священник. — Святой официум собирает истории, мифы, легенды, ведет исследования и заметки. То, что случилось в Дерфельде, слишком заметная история, чтобы укрыться от нашего внимания. Когда пришло время — прислали меня.

— Не хочу вас обидеть, святой отец, но не кажется ли вам, что для того, чтобы совладать с настоящим демоном, требуется больше, чем один инквизитор?

— Иногда вы меня поражаете, Людвиг, — рассмеялся Пес Господень. — Чтобы одолеть демона, нужна лишь вера во всемогущество Господа нашего. Вера — лучшее оружие перед силами ада, ее страшится даже Сатана. Конечно, в Дерфельд можно было прислать и сотню инквизиторов, но это значит, что в других краях не останется тех, кто должен бороться с ересью.

— Ваша вера очень сильна.

— Да, это так. А ваша?

Я посмотрел в его светлые, насмешливые глаза и не ответил. Просто не знал, что сказать. Можно и нужно верить, но разум подсказывал мне, что этим оружием с демоном я точно не справлюсь. Возможно, у Пса Господня все получится иначе. Я готов молиться, чтобы это было так.

— Все будет так, как угодно Господу, господин ван Нормайенн, — наконец проговорил священник. — Я полагаюсь на его волю и верю, что нам будет сопутствовать удача, что мы спасем тысячи людей, живущих в этом городе. Господь привел меня и вас сюда неслучайно. Подумайте над этим. Увидимся утром.

Я распрощался и вышел на полутемную улицу. Было холодно, от луны осталась лишь тонкая ниточка серпа. Завтра она умрет, и, быть может, с ней умрет и город. Лучшим вариантом было бы уехать, но я медлил. Сам не знаю почему.

Направившись по пустой плохо освещенной улице к постоялому двору, я довольно быстро почувствовал, что за мной следят. Делали это вполне умело, но недостаточно для того, чтобы я не заметил. На ворюгу или разбойника преследователь был не похож, слишком осторожен и нерешителен, на кого-то из иных существ тоже — те из них, кто любит лакомиться людьми в городах, очень редко предоставляют такую возможность — себя обнаружить. Так что я продолжал идти своим путем, пока не услышал за спиной испуганный вопль, а затем сдавленный мышиный писк.

— Стоять! — рявкнул я, сразу поняв, что происходит, и бросился назад.

Старина Пугало прижало девушку к стене и держало возле ее горла свой страшный серп.

— Франческа, у тебя больше дел нет, кроме как следить за человеком, отправляющимся спать? — спросил я у представительницы Ордена Праведности.

— Убери от меня это, Людвиг! — зло прошипела она, стараясь не делать резких движений и скосив глаза в мою сторону.

Поза у нее была не слишком удобная. Пугало всем весом навалилось на нее сзади, сорвав шапку и взяв лапой кудрявые локоны, оттянуло их вниз так, что девушке пришлось смотреть высоко в звездное небо, обнажив беззащитную шею, которую холодило лезвие серпа.

— Отпусти, — сказал я Пугалу.

То неохотно исполнило приказ и в разочаровании шарахнуло оружием по каменной кладке близлежащего дома, высекая сноп искр. Франческа вздрогнула и осторожно потрогала шею.

— Чертова тварь! У тебя будут неприятности, страж, за то, что ты спустил ее на меня!

— Знаешь, что случится после? — рассвирепел я. — Я больше не буду просить его оставить тебя в покое. И мой друг с радостью поохотится на тебя, когда я буду занят разборками с Орденом.

Пугало оживилось.

— Ты блефуешь! — сказала девушка.

— Я блефую? — Я обращался исключительно к Пугалу. Оно отрицательно покачало головой, посмотрело на Франческу и провело себе пальцем по горлу. Многообещающий жест.

— Темный одушевленный! Ты якшаешься с тварью, которой не место в этом мире! — зло сказала она. — Знаешь, что будет…

— Ты глупая? — любезно поинтересовался я. — Я в любой момент могу повернуться и оставить вас наедине.

Она мрачно замолчала.

— Ты видишь его и знаешь, что ничего не сможешь ему противопоставить. Поверь, оно злопамятно и терпеть не может никого из ваших. Будешь о нем трепать — оно тебя найдет. Забудь о Пугале. Его не существует. Ты поняла?

— Поняла, — неохотно выдавила из себя она, кажется, наконец-то оценив угрозу.

— А теперь говори, что тебе надо?

— В городе что-то назревает, раз вы, ребята, по нему носитесь, словно две адские кометы. Я желаю знать, что вы задумали.

— Ты знаешь, что в Дерфельд приехал инквизитор?

— Знаю, хотя об этом пока не говорят. Отец Март из специального трибунала Святого официума по борьбе с ересью.

— Если есть вопросы — обратись к нему. А от меня отстань, я не расположен к беседам с законниками, если у них нет прямых обвинений. Доброй ночи.

Пугало отправило ей многообещающий воздушный поцелуй, отчего девчонку перекосило, и мы ушли.


Я ковырялся в яичнице, словно свинья в грязи, с тем лишь отличием, что свинья это делает с куда большим удовольствием, чем я. Утро не задалось с самого начала.

На улице валил снег, дул ледяной ветер, комната за ночь порядком остыла, а Проповедник оказался форменной скотиной. Он так вопил половину ночи, раз за разом проигрывая Пугалу партию за партией, что в итоге я озверел и выгнал его взашей из комнаты, чтобы постараться выспаться за оставшиеся несколько часов.

Разумеется, это не получилось, поэтому на мир я смотрел сущим волком.

Львенок появился, когда я уже покончил с завтраком. Вид у него тоже был хмурый и сонный, он тьма знает где пропадал и, судя по всему, ночевал не на постоялом дворе, а у какой-то девицы.

— Это не художник, — буркнул он, садясь напротив и кивая Проповеднику, недовольному ночевкой в общем зале. — Монах вчера проверил. Теперь по городу бегает целая сеть шпионов и доносчиков, записывая, где скисло молоко, где горит голубое пламя, а где воробьи в небе выстраиваются в слово «Иисус Христос» задом наперед. А между тем до прихода демона осталось несколько часов.

— Демон? — оживился Проповедник. — Какой демон? Что происходит?!

— Спроси у Пугала, — буркнул я ему. — Оно тебе все расскажет в лучшем виде.

— Ты же знаешь, что оно не разговаривает!

— Тогда у Вильгельма. Я схожу за курткой, у нас много дел.

Пока я ходил, Львенок ввел Проповедника в курс дела, и тот сразу заявил мне:

— Есть два варианта: умный и очень умный. Первый — свалить из города. Второй — свалить из города быстро.

— Ты этим и займись, а мы нагоним, — сказал я, показывая Вильгельму, что мы можем идти.

— Не валяйте дурака, стражи! Вы, в отличие от меня, смертны, а демон — это не черт и тем более не бес. Вы что, историй о демонах никогда не слышали?!

— Расскажешь нам как-нибудь вечерком, — улыбнулся ему Львенок, вставая из-за стола. — До встречи.

— Если эта встреча состоится, — нахохлилась душа, понимая, что ни в чем нас не убедит. — Во всяком случае, желаю вам большой удачи. Это все, что я могу для вас сделать.

— Знак Алгола нисколько не помог этому умнику. — На улице Вильгельм надел шапку. — Он собирался отправить инквизитора по ложному следу, чтобы тот вплотную занялся розыском ведьмы, но не знал, что ведьма-то с патентом. Кстати, она уехала.

— Ну, хоть кто-то следует советам Проповедника, — сказал я, натягивая на нос шарф, чтобы защитить лицо от ледяного ветра. — Пошли, найдем госпожу Лиони, если ее еще не нашел инквизитор. Где мы должны с ним встретиться?

— В «Под подковой», перед сумерками, если не узнаем ничего нового. Если узнаем, надо идти сразу в собор, там в курсе, кому следует передать информацию.

Госпожи Лиони, к нашему глубочайшему разочарованию, дома не оказалось, а ее соседка ничего не знала. Сказала, что не видела хозяйку уже несколько дней.

Следующие часы мы носились по городу, словно два озверевших пса, и везде нам сопутствовала неудача.

Время уходило сквозь пальцы, словно мельчайший золотой песок западных пляжей Илиаты, и с каждым часом я понимал, что катастрофа все ближе и ближе. По дороге мы вновь заглянули на рынок, молочники были довольны, с товаром ничего не случилось, а это означало, что сегодня никакая нечисть сюда не заглядывала.

Львенок купил нескольких карпов, заставив торговку вытащить из них сердца и печень. Озадаченная, она завернула рыбьи внутренности в бумагу и вручила ему. Вильгельм ушел от нее, даже не посмотрев на выпотрошенную рыбу.

— Только не говори мне, что ты и в самом деле собираешься жечь требуху, если прижмет, — сказал я ему.

— Если прижмет, дружище Людвиг, я начну жечь даже родную бабушку, — отмахнулся он от меня. — Запах должен отпугнуть демона.

— Ага. Вот только загвоздка в том, что демон не мелкий, и, скорее всего, ему это будет, как иголка в зад старине Пугалу. Лучше запасись святой водой.

Он ухмыльнулся и похлопал по фляге, висевшей у него на поясе:

— Уже. Кстати, держи. — Он сунул мне увесистый мешочек.

— Что это?

— Соль. Насыплешь твари на хвост и загадаешь желание.

— Не время для шуток. Смотрю, ты готов к тому, что ситуация выйдет из-под контроля.

— Она уже вышла, Синеглазый. Пора встречать неприятности. С утра я забил в стволы своих пистолетов, наверное, пуд соли крупного помола. Если уж тварь вылезет из ада, то я буду первым, кто испортит ей времяпровождение в нашем мире.

Настроен он был крайне решительно.

— Инквизитор не стал сообщать властям. — Страж смотрел, как снег засыпает город. — Бесполезно и только приведет к панике. Демон уничтожит потомков прошедших по его мосту, даже если они убегут на край земли. Кстати, я дал обет.

— Если бы я сейчас что-нибудь пил, то непременно бы подавился, — сухо сказал я.

— Ничего смешного. Если мы уцелеем, и инквизитор справится, то я готов побриться наголо.

Я хмыкнул, решив не говорить, что вряд ли бог клюнет на такую жертву. Ему гораздо интереснее вечная бедность, сидение на хлебе и воде, молчание или воздержание. Впрочем, если лысина Львенка поможет делу, я ничего не имею против.

Когда до сумерек оставалось не больше часа, а надежды почти не осталось, отец Март и брат Курвус сами нашли нас.

— Проверили всех, — сказал инквизитор, устало присаживаясь на скамью в маленьком трактире. — Не смогли найти лишь троих из списка тех, кто появился в городе в последнее время. Офицера егерского полка, его передислоцировали в Бибернау вчера утром, девушку из Косынки, деревушки, что в часе езды от города, и нищего, последнее время околачивавшегося возле рынка. Последних двух сейчас ищут.

— А офицер?

— Не думаю, что это он, иначе бы не уехал из Дерфельда.

— У нас тоже ничего, — поделился я неутешительными новостями.

— Тьма сгущается, стражи. Если вы хотите уехать, то самое время. Потом будет слишком поздно.

Я посмотрел на осунувшееся лицо Пса Господнего и сказал:

— Моя вера в успех не слабее вашей, святой отец. Он усмехнулся уголками губ:

— Значит, мы вместе встретим это испытание. Я собираюсь идти к Чертову мосту. Возможно, демона удастся изгнать.

— Это будет очень непросто.

— Не рассказывайте об этом тому, кто давно борется с нечистью, Людвиг. Я и так все прекрасно знаю. Мне следует зайти в церковь и оставить распоряжения местному проповеднику. Давайте встретимся здесь же, через полчаса.

— Мы будем ждать, — пообещал Львенок, и служители церкви ушли.

— Ну что, Людвиг. Нас ждет большое приключение? — спросил меня Вильгельм, криво улыбнувшись.

— Вроде того, приятель. Вроде того.

— У тебя есть какое-нибудь оружие, кроме соли?

Я расстегнул ворот рубахи и показал ему нательное серебряное распятие на цепочке:

— Надеюсь, за мою жизнь эта штука достаточно отравила мою кровь, чтобы сдох любой демон. Ну, кроме того, у меня есть пара забористых ругательств, которые я почерпнул от Проповедника… О, опять пришел!

Душа бургомистра встала рядом с нашим столом:

— Гроб Господень мы у хагжитов уже профукали, несмотря на пять Крестовых походов. Не говорите мне, что теперь демон будет плясать в моем городе!

— Слухи, как я погляжу, расходятся с катастрофической быстротой, — проворчал Львенок. — Извини, приятель, но здесь мы бессильны. Демоны — это не те существа, с которыми мы можем справиться одной левой.

— Что вы намерены делать?

— Пойти к Чертову мосту и дать твари такого пинка, который отправит ее обратно в ад.

— Скажите, вы видели в последнее время госпожу Лиони? — спросил я у бывшего бургомистра.

— Не мог я ее видеть. Она еще три недели назад уехала к племяннице в Жмут, — сказала душа, знавшая все городские сплетни.

Мы с Львенком переглянулись.

— Вы уверены? — уточнил я.

Это никак не вписывалось в схему. Если дама уехала три недели назад, то она не могла говорить с погибшим стражем за день до его смерти.

— Разумеется, я уверен! Она на моих глазах садилась в дилижанс, и я слышал, о чем она разговаривала.

— Хорошо. А где мы можем найти ее дочь? Бургомистр вытаращился на нас:

— Какая дочь?! У нее отродясь никакой дочери не было! Эй! Вы куда?!

Но мы, не слушая его, выбежали вон.


Я чувствовал себя идиотом. Львенок, как оказалось, тоже. Художник обвел нас вокруг пальца. А быть может, обвели его. Спросить у Нэлса не получилось — хозяйка дома не видела того с прошлой ночи, когда от него ушли монах и страж. То ли сбежал, то ли его заставила исчезнуть эта самая дочь госпожи Лиони. Не удивлюсь, если тело несчастного найдут поближе к весне, когда сойдет снег.

— Мы тоже дураки, — сказал Вильгельм. — Следовало меньше полагаться на его слова и все проверить самим. Даже не спросили у соседки Лиони о дочери! Узнали бы об этом еще утром!

Я ничего не сказал. Мы слишком много думали о демоне, и в итоге эти страхи сыграли с нами злую шутку.

— Спорю на что угодно, что девчонка и есть та, кого ищут, — продолжил Львенок. — Якобы приехавшая из Косынки. Тварь, выпущенная из ада в образе девицы, чтобы указать дорогу одному из слуг Сатаны.

Я был с ним согласен. В легенде не сказано, что это был мужчина, но мы отчего-то решили именно так.

Когда мы вернулись обратно в «Под подковой», ни инквизитора, ни монаха уже не было. Хозяин сказал, что священники заходили и тут же ушли. Отец Март и брат Курвус явно сочли, что. мы передумали и драпанули из города так, что пятки засверкали.


Мы шли, почти бежали, сквозь густую ночь по дороге, ведущей к Чертову мосту, и огни Дерфельда за нашей спиной становились все ниже, а затем и вовсе скрылись за скалой.

Впереди, в свете тусклых звезд, на фоне белоснежных пиков, появилась фигура в знакомой широкополой соломенной шляпе.

— Решило посмотреть финал истории? — спросил я у него.

Оно пожало плечами, словно говоря, что это еще неизвестно, закончится история или нет. Пугало было настроено гораздо более оптимистично, чем следовало ожидать. Право слово, судя по его виду, нам предстоит столкнуться с какой-то мелочью, а не со сверхъестественным существом, воевавшим на стороне Люцифера в последней битве на Небесах.

Когда стал слышен гром Волос хульдры, мы несколько замедлили шаг, чтобы отдышаться, и за двадцать шагов от моста нас окликнули. Убежище, расположенное на склоне и скрытое от тех, кто идет по дороге, массивными камнями, выпустило во мрак грузную фигуру монаха. Брат Курвус махнул нам рукой, приглашая присоединиться.

— Мы думали, вы решили поступить разумно, — произнес инквизитор, сидевший прямо на земле, расчищенной от снега.

— Вы ошиблись, святой отец. У нас возникло дело, и пришлось отлучиться.

Львенок сухо пересказал все, что мы успели узнать, и священник, переглянувшись с монахом, кивнул:

— Значит, все-таки девушка.

— Она придет?

— Конечно.

— И у вас получится ее остановить?

Брат Курвус кивнул в сторону прислоненного к камню арбалета, заряженного золотистой стрелой, с церковными письменами на наконечнике:

— Удастся.

— До полуночи еще два с половиной часа. — Инквизитор поплотнее запахнул свой теплый плащ пилигрима. — У нас есть время.

— И что будем делать? — Львенок подул на озябшие в перчатках пальцы.

— Советую вам помолиться, страж. Попросить у Господа терпения и сил, чтобы выстоять перед слугой Дьявола. И вам, Людвиг, это тоже не помешает.


Я порядком замерз и удивлялся, как святоши сидят, почти не двигаясь, на холодных камнях. Вновь пошел снег, мелкий и колючий. По дороге гулял злой ветер, и за неимением путников он бросался на торчавшее там Пугало, которое плевать хотело на подобные неприятности.

Львенок ежился, грел руки дыханием, косился на коленопреклоненного каликвенца, истово молившегося все это время, и лишь диву давался подобной стойкости к холоду. Облака закрыли звезды, и я не слишком хорошо представлял себе, который час. По всему выходило, что до полуночи осталось немного.

— Людвиг, — негромко позвал святой отец.

— Да?

— Относительно нашего разговора в замке Кобнэк. О Солезино. Помните?

— Прекрасно.

— Хочу сказать, что я допросил стража Шуко…

— Допросили? — удивился я, подняв брови.

— Простите, издержки работы. Поговорил со стражем Шуко. Меня полностью удовлетворили его ответы, так что больше ни к вам, ни к Братству у меня нет вопросов.

— Я рад, что все разрешилось, — сказал я, хотя, если честно, и думать забыл об этой проблеме, когда на нашу шею вот-вот готовится свалиться демон. — Вы создали ловушки?

— Да. Одну, еще когда мы были в ущелье, под мостом. Другая начертана на дороге. Вон там. — Пес Господень указал куда-то в сторону водопада. — Возьмите.

Он протянул мне какой-то моток.

— Что это?

— Веревка святого Иоанна. Он сам вязал на ней узлы. Ее вымочили в соленом море Святой земли еще во времена Крестовых походов. Она должна помочь против демона.

— Благодарю. — Я убрал подарок в карман. — Далеко до полуночи?

— Не больше пяти минут.

Последние минуты заставили меня понервничать. Внезапно брат Курвус, забыв о молитве, оказался на ногах и приложил палец к губам. Я ничего не услышал из-за гула водопада, поэтому просто выглянул из укрытия и увидел, что по дороге быстро идут двое. Я не видел их лиц, но, судя по фигурам, это были мужчина и женщина.

— В девушку, — негромко сказал инквизитор на молчаливый вопрос монаха.

От рук Пса Господня потянуло легким запахом ладана — он пробудил магию, которой обладал. Люди, о чем-то негромко беседуя, прошли мимо нашего укрытия, и брат Курвус, пристроив арбалет на камень, прицелился в спину девчонки, задержал дыхание и нажал на спуск.

Золотистый болт рассек воздух, но незнакомка, словно у нее глаза были на затылке, с непостижимой скоростью отскочила в сторону. Болт ударился в дорогу, на мгновение осветив скалы золотистым светом, я разглядел девушку и узнал ее. Булочница!

Ее лицо исказила злоба, и в следующее мгновение она опрометью бросилась бежать в сторону моста.

— Этот на вас! — крикнул инквизитор и проворно, точно горный козел, спрыгнул вниз, легко перемахнув через камни на своем пути.

Грузный и, казалось бы, неповоротливый монах его опередил и несся за беглянкой, обнажив меч.

Мы с Вильгельмом, не сговариваясь, оказались на дороге и приставили к человеку кинжалы.

— Пощадите! — заскулил он. — У меня нет денег!

— Твою мать! — ошеломленно и с чувством произнес Львенок, отведя кинжал. — Художник!

— С-стражи?! — Он тоже нас узнал. — Вы с ума… Что вы здесь делаете?!

— Вопросы задаем. — Я все еще держал кинжал в опасной близости от его бока. — Зачем вы сюда пришли? Кто эта девка? Что вас с ней связывает?!

— Но позвольте! — возмутился он. — Это наши с ней личные дела!

— С полминуты назад мимо вас пробежал инквизитор. Он вернется, и его вопросы вам понравятся гораздо меньше наших. Отвечайте, чертов дурак!

— Это дочь госпожи Лиони. Она сказала, что говорила с моим братом до его смерти, и сегодня мы можем поймать его убийц. Скажите, что происходит?! Почему на нее напали?

— Заманила его в качестве закуски для своего хозяина? — высказал предположение Львенок.

— Что? — не понял Нэлс— О чем вы говорите?! Глаза у него были круглые, ничего не понимающие, губы дрожали.

— Вы, идиот, едва не распрощались со своей жизнью, — «объяснил» Вильгельм. — Надо было додуматься идти ночью черт знает куда с девкой, которая так хорошо лжет. Это не дочь госпожи Лиони!

— Но она показала письма от нее!

В этот момент над скалами разнесся тоскливый стон, быстро перешедший в хруст, закончившийся оглушительным грохотом, заглушившим водопад. Через несколько секунд грохот повторился, но прозвучал гораздо глуше и тише.

Чертов мост приказал долго жить, оставив на той стороне проводника демона и священников. Пугало, находившееся все это время неподалеку, поспешило посмотреть на разрушения.

— Успели или нет? — встревожено спросил у меня Львенок, но я не знал ответа.

Мы втроем стояли и смотрели на то место, где последние четыре века находился Чертов мост. Художник на время оставил свои расспросы, лишь тяжело дышал, совершенно ничего не понимая.

Я глядел на тот берег, силясь разглядеть сквозь мрак меж снега и скал хоть какие-то признаки смерти проводника или появления демона.

— Удивительно. Просто удивительно, — через несколько секунд сказал Нэлс.

— Что вас удивляет, любезный? — раздраженно спросил я.

— Глупость клириков. От вас-то, конечно, ее можно было ожидать, но они…

В следующую секунду невидимая рука опрокинула меня на дорогу, больно ударив спиной о наледь, а затем протащила несколько ярдов к обрыву. Львенок рухнул рядом со мной, выронив кинжал.

Художник вздохнул, покачал головой:

— Обвести их вокруг пальца и заманить на ту сторону оказалось плевым делом, просто пара пустяков.

Я вскочил, бросился на человека, но получил невидимым стальным кулаком в живот, охнул и опять упал.

— Кто ты, черт побери, такой?! — воскликнул Львенок.

— Так, ты у нас явно самый тупой в компании, — с сочувствием произнес Нэлс и обратился ко мне: — А что ты скажешь, человече?

— Демон, — просипел я, пытаясь встать.

— Браво! — улыбнулся он. — Один умник все-таки нашелся!

Я знал, что у нас никаких шансов, но все-таки нащупал мешочек соли в кармане куртки, непослушными пальцами стараясь развязать тесемки.

— Но ведь монах проверил тебя!

— Я что, мелкий бес, которого можно вывести на чистую воду с помощью одного взгляда? — презрительно рассмеялся «художник». — У легенд две беды, страж. Им либо не верят, либо слишком сильно верят. Сейчас как раз второй случай.

— Зачем ты это нам говоришь, дьявольское отродье? — Рука Львенка уже была в его сумке, но он не мог воспользоваться пистолетами, пока не высечет огонь.

— У вас такие глупые лица, что я склонен поглумиться, прежде чем заставлю вас сожрать сердца друг друга, — пожал он плечами. — Сделка четко обговаривала мое появление за пятнадцать дней до ее завершения. Люблю, знаете, погулять по человеческим городам и покушать плоть.

Он довольно облизнулся.

— Конечно, есть риск, но, как видите, удача на моей стороне. А теперь, с разрушением моста, когда ко мне вернулась вся скованная им сила, не думаю, что меня остановят два жалких стража. Ну, кто хочет умереть первым?

Я швырнул в него соль, она попала на кожу, зашипела, но демон лишь рассмеялся:

— Уму непостижимо! Ты и вправду решил, что мне это повредит?! За это будешь умирать медленно!

— Одного не понимаю! — сказал я, отступая. — Зачем тебе возвращать проводнику его душу?

— И я не понимаю. И не собираюсь этого делать. В сделке такого не было. Я строю мост, спасаю ее, забираю душу, а через четыре сотни лет возвращаюсь с ее помощью назад и приятно обедаю жителями.

Я перебирал в уме фигуры, но ни одна из них не могла подействовать на потустороннее существо.

— Что это ты там делаешь? — Демон с любопытством посмотрел на огниво в руках Львенка. — Да ладно тебе. Неужели ты серьезно считаешь, что…

— Бах!

Я едва успел отскочить в сторону. Крупные куски соли угодили прямо в морду твари, вызывая удушливый дым и шипение. Окровавленная рожа с поврежденными глазами исказилась:

— Мне так нравилась эта оболочка, человек. Когда я появился тут, поблизости был только художник, малевавший водопад.

Я отбежал в сторону, видя, что Львенок зажигает фитиль на втором пистолете, и крикнул:

— Вот почему ты убил стража! Он догадался, что это уже не его брат!

Безглазое лицо повернулось ко мне.

— Бах!

Соль угодила в грудь, но эффект был такой же, как и раньше. То есть почти никакого — демон и не собирался исчезать.

Вместо этого мы вместе с Львенком опять упали, потому что на этот раз нам отказали ноги.

— Вы меня забавляете своим наивным упорством, — прорычала тварь из ада. — Я мог бы заставить вас выковырять пальцами мозг из собственных черепов, но поступлю иначе. Вы будете жить и отправитесь со мной в город, чтобы разделить пиршество. Стану запихивать вам в глотки человеческое мясо, пока вы не сойдете с ума!

Это было похоже на рождение какого-то отвратительного насекомого. Руками он разорвал себе рот, кожа с тошнотворным треском лопнула, и демон стянул ее с себя, точно чулок, а затем отбросил в сторону то, что когда-то было художником Нэлсом.

Не знаю, как такая туша умудрилась влезть в столь тщедушного человечка. Он был на две головы выше меня, в черной коже, шипах, с когтистыми ногами и чешуйчатым хвостом. Густая черная шерсть покрывала могучий торс и воняла так, что у меня сразу перехватило дыхание. На его зубастой, похожей на бычью, башке были три огромных, изогнутых золотистых рога, беззубый рот, с черным вывалившимся языком казался больше, чем сама бездна, а глаза, маленькие и белые, сверкали из-под тяжелых надбровных дуг.

Когда он сбросил кожу, вокруг вспыхнуло голубое демоническое пламя. Оно проворными змеями поползло по земле, взобралось по скалам, без труда сжирая камень, словно это сухие дрова, растопило снег, и вокруг стало светло, как днем. Пугало, наблюдавшее за всем этим со стороны, отступило в сторону, не желая касаться огня. Помогать оно нам не спешило.

Львенок в отчаянии швырнул в гадину свой мешок с солью, затем плеснул святой водой, за что почти тут же захлебнулся криком и потерял сознание.

Демон склонился над ним, и я крикнул, привлекая его внимание:

— Эй! Давай заключим сделку!

Он шагнул ко мне, по пути щелчком пальца разрушив ловушку инквизитора, оказался рядом, сгреб меня лапищей, притянув к себе так близко, что я увидел собственное отражение в страшных белесых глазах.

— Зачем мне это?! Твоя душа и так будет моей, человек!

— А как же азарт и риск? — прохрипел я. — Готов поставить душу в обмен на то, что ты не тронешь город.

— Не пойдет. Еще предложения есть?

— Да, — сказал я и хлестнул его веревкой Иоанна по морде.

Я оглох от его воя, упал вниз, и пока он корчился и выл, отбросил обгоревший кусок веревки в сторону. Ноги вновь работали, так что я схватил Львенка под мышки, намереваясь утащить как можно дальше. Я смог преодолеть ярдов двадцать, когда адово отродье подняло нас без помощи рук в воздух, а затем мы оказались висящими над пропастью.

— Кажется, стражам суждено падать вниз! — прорычал демон, через морду которого, наискосок, пролегала кровавая рана, по краям которой плясали языки пламени.

Однако упасть мы не успели, потому что метнувшийся из-за скалы силуэт кинул в демона чем-то круглым. Эта штука разорвалась у него на спине, и он взвыл, бросившись на землю, забыв о нас, пытаясь стереть текущее по коже и шерсти масло. Второй сосуд разбился о его золотой рог, вызвав новый вопль, от которого задрожали горы.

Франческа метнулась в сторону, избегая темного дыма, которым ослепший от боли демон пытался ее зацепить, и, отважно подскочив к нему, воткнула два спицеобразных кинжала под лопатку твари, а затем бросилась прочь, обратно по направлению к городу.

Мы с Львенком все это время висели над бездной.

На той стороне ущелья, рядом с водопадом полыхнула вспышка, и над пропастью протянулся тонкий, не шире ступни, мост из света. Два человека отважно бросились через пропасть, двигаясь по тонкой перемычке с неоправданной скоростью, на каждом шагу рискуя свалиться вниз. Прямо над нами пробежал могучий монах со сверкающим, точно кристалл, одушевленным мечом, на острие которого все еще была кровь, а за ним, отставая всего лишь на несколько шагов, инквизитор.

Я еще успел увидеть, как брат Курвус взвился в высоком прыжке, занося клинок над головой, и в следующее мгновение демон перестал держать нас, и мы с Львенком рухнули в пропасть.

Но в это мгновение я ощутил церковную магию, с хоралом благословений загремевшим в голове, и нас за шкирку, словно двух неразумных щенков, выбросило на край утеса, в снег, всего лишь в шаге от бездны.

Львенок так и не пришел в сознание, и мне с трудом удалось оттащить его на два ярда от края. Затем, потеряв силы, я ткнулся лицом в обжигающий снег. Его холод неожиданно вернул меня к жизни. Я встал и побежал туда, где происходила схватка.

Монах, окруженный голубым куполом своей веры, словно ангельским тетраимом, напирал, и кристальный меч с благословением высшего существа наносил противнику страшные раны, истекающие демоническим пламенем. Демон защищался с помощью короткой, дымчатой палицы, пытаясь прихлопнуть ловко перемещающегося вокруг него брата Курвуса. Отец Март бил чем-то невидимым, но вполне действенным для того, чтобы адское создание не могло добраться до Франчески, которая, свернувшись калачиком от боли, лежала прямо возле ног демона.

— Спаси ее! — крикнул мне Пес Господень.

Понимая, что в этой битве мои способности бесполезны, я бросился к законнице. Палица, которая должна была размозжить мне голову, врезалась в клинок монаха, защитившего меня от удара. Я «нырнул» вниз, выволок девчонку, забросил ее, несмотря на жалобные стоны, на плечо и понес прочь от свалки.

Положил у камней, подальше от продолжающего бушевать пламени, а она клещом вцепилась мне в руку, скуля от боли. У нее из носа пузырями шла кровь.

— Держись, — сказал я ей, зачерпывая снег и пытаясь остановить кровотечение.

Монах тем временем умудрился отрубить демону один из трех золотых рогов и запястье левой руки. Но дальше развить успех не смог. Раненая тварь была так же опасна, как и прежде. Брат Курвус уцелел лишь благодаря своему сияющему куполу, а выбитый из его руки клинок сверкнул в ночи и ухнул в пропасть. Демон шагнул к клирику, занося палицу, чтобы разбить голову, но тут на его пути встал отец-инквизитор, крестом раскинувший руки.

Оружие адского создания ударило не дрогнувшего отца Марта прямо в лоб и рассыпалось голубыми искрами. В следующее мгновение правая рука Пса Господнего вцепилась в шерсть на груди демона, заставив того упасть на колени.

— Вера моя крепка! — крикнул инквизитор. — И не тебе, мерзкий червь, вставать на пути Божьего воина! Ибо сила моя идет от силы Всемогущего! Да будет благословенно Его имя от века и до века, ибо любим мы Его всем сердцем своим, и всей душою своей, и всеми силами своими! Именем Его изгоняю тебя обратно в ад, ибо я верую, а ты трепещешь!

Двумя руками инквизитор вцепился в бычью голову, сдавливая ее что есть силы и, не отводя взгляда от белых глаз, читал молитву. Выло, ревело, земля дрожала, и со скал сыпались камни. Вокруг демона начал закручиваться белый вихрь, в следующую секунду из его глаз, рта, носа и ушей воссиял свет, и, превратившись в пламя, враг исчез, растворился в воздухе, оставив после себя на земле огромную подпалину.


Проповеднику сопутствовала удача, это было видно по его хитрым глазам и тому, как он то и дело косится в мою сторону. Я усмехнулся и положил мелкую карту в общий расклад.

— Я пас, — сказал Львенок, сбрасывая свой набор.

— Играю. — Франческа сдвинула несколько фишек в общую кучу.

— Ты блефуешь, — сказал я ей. — У тебя не больше одного оруженосца.

— А ты проверь, — усмехнулась она.

Львенок покачал головой и разлил вино. За последние четыре дня он несколько сблизился с симпатичной законницей, и, судя по всему, это его нисколько не волновало. Впрочем, меня это волновало еще меньше. Несмотря на предвзятое отношение к Ордену Праведности, я был благодарен ей за помощь.

Пугало с вызовом посмотрело на девушку, выложив неудобную для всех нас десятку.

— Так ты скажешь, наконец, что это было за масло, которым ты облила тварь? — спросил я у Франчески.

— Еще чего! Я не лезу в тайны Братства, а вы, мальчики, не лезьте в тайны Ордена. Спросили бы у инквизитора, пока он еще был в городе. Уверена, он знает, что это такое. А, чтоб тебя! Проклятое Пугало!

Она бросила карты на стол и взяла бокал из рук Львенка. Мне никак не удавалось привыкнуть к изменению его облика и лысой башке. Он все-таки выполнил свой дурацкий обет, но нисколько не переживал по этому поводу.

Я переглянулся с Пугалом, легко пожал плечами. Он ответил тем же. Проповедник, увлеченный просчетом расклада, не обратил на наше «общение» никакого внимания. Для вида пришлось сделать еще один ход, а потом сдаться, когда старый пеликан выудил припасенную цветастую картинку.

— Интеллект — великая сила! — напыщенно заявил он мне.

— Болтай, болтай, старый негодяй, — хмыкнул я, берясь за свой стакан. — Пугало не оставит от тебя камня на камне.

— Куда теперь собираешься, Людвиг? — спросил у меня Львенок.

Я покосился на Франческу. Благодарность благодарностью, но наивностью я никогда не страдал. Она поняла мои сомнения, улыбнулась и ничего не сказала.

— Еще не определился. Следует почитать корреспонденцию.

— Да! — заорал Проповедник. — Да! Так тебе, соломенная шляпа! Я все-таки выиграл! Выиграл!

Пугало, ничуть не расстроившись, село в уголке и начало затачивать серп. Проповедник ликовал, носился по комнате и даже не подозревал, что все это время мы ему поддавались.

### История шестая. Когти

Перекрестки — дурное место, особенно ночью, на перепутье лесной дороги, вдали от жилья. Нечисть любит плясать в такое время, скользя по лунному свету и поджидая дураков, которым не сидится дома.

Хуже такого перекрестка может быть лишь тот, где тебя встречает висельник.

Этот был именно таков.

Я увидел человека, повешенного на суку, издали и придержал жеребца, заставляя идти шагом. Полная ледяная луна прекрасно освещала болтавшегося мертвеца, и я успел увидеть, как что-то небольшое и темное спрыгнуло с его плеч и исчезло на дереве.

— Не хочу лезть с советами, но лучше бы тебе пришпорить коня. — Проповедник говорил дельные вещи, но это означало рисковать лошадиными ногами.

Дорога была ужасной.

— Это может быть черт, — посулил он мне, видя, что я не спешу поступать разумно.

— Скорее какая-то мелочь из иных существ. Падальщик. А быть может, обман зрения. Ночью чего только не покажется.

— Интересно, ты кого убеждаешь, меня или себя? — задумчиво вопросила душа.

— Раз такой умный, сходи и посмотри.

Разумеется, он никуда не пошел, и я направил коня вперед. Покойников я не боялся, но в такое время следовало сохранять осторожность.

Снежные сугробы искрились в лунном свете, тускло вспыхивая мертвым ледяным блеском. Они нависали над дорогами, которые зимой превратились в труднопроходимые, узкие тропинки. Труп, практически раздетый и босой, повис на пеньковой веревке, едва заметно покачиваясь.

Он был порядком проморожен, но, несмотря на это, кто-то умудрился обгрызть ему половину лица, и кости черепа белели так же, как и снег вокруг. В полной тишине, зимней, давящей, среди угрюмого мрачного леса, висельник казался очень уместным, хотя оставалось лишь гадать, кто и за какие проступки его здесь вздернул.

— Что ты там бормочешь? — спросил я у Проповедника.

— …Шестой висельник, которого ты встречаешь.

— Нет. Это седьмой на седьмом перекрестке с тех пор, как София говорила со мной в замке Кобнэк.

— И когда будет тот самый, которого тебе следует опасаться?

— Спроси чего-нибудь полегче. — Из моего рта вырвались облачка пара. — Возможно, он перед тобой, а, может, я встречу его лет через шестьдесят.

— Тебе этот покойник не знаком?

— Впервые вижу.

— Как ты можешь быть уверен? У него от лица почти ничего не осталось, все объедено.

Пугало стояло поодаль, улыбаясь и глядя на мертвеца так, словно тот был его лучшим другом. Оно отсутствовало почти месяц, пропав за два дня до Рождества, и я даже начал думать, что одушевленному надоело за мной таскаться и он не вернется, но в последнюю неделю января, когда морозы стали особенно лютыми, Пугало внезапно появилось в моей комнате, до чертиков обрадовав своим приходом Проповедника.

— Этого, думаю, уж точно не придется опасаться, — сказала душа.

— С чего ты так решил?

— Ну, он явно не собирается выбираться из петли и пробовать, каков ты на вкус.

— Пророчества иносказательны, Проповедник. Возможно, что после встречи с ним у нас начнутся неприятности, а, быть может, на этой же веревке подвесят и меня.

— Чтобы твой язык черти гвоздями прибили! Дева Мария! И этому человеку я еще спас жизнь?! — возмутился старый пеликан.

— Я всего лишь перечисляю варианты, не кипятись, — миролюбиво заметил я.

Проповедник ответил сварливым ворчанием, Пугало промолчало, висельник был равнодушен ко всем беседам, что велись под его босыми ногами.

Я в последний раз посмотрел на мертвеца и, миновав перекресток, выехал на заснеженный тракт.

Рождество застало меня на юго-востоке княжества Лезерберг, в глухой провинции. Там мне пришлось очищать маленький город от темных тварей, расплодившихся здесь после того, как рухнула дамба выше по течению и вода затопила кладбище, где хоронили преступников. Я намеревался отправиться в Фирвальден, в Вион, сразу после того, как покончил с делами, но вмешалось Провидение в виде погоды. Точнее, непогоды. Начались затяжные снегопады, и дороги засыпало так, что выбраться из чертова городка не представлялось никакой возможности. Я оказался заперт и предоставлен на растерзание вселенской скуки и Проповедника. Через две недели такой жизни я понял, как выглядит настоящий ад. Ни вино, ни женщины, ни игра в азартные игры с немногочисленными постояльцами трактира не могли спасти меня. Я умирал от безделья и от того, что где-то, за снежными наносами, продолжала бушевать жизнь.

Выехать из опостылевшего городка мне удалось лишь за неделю до Святой Агаты,[50] когда наконец-то до нас смог добраться дилижанс-сани. Разумеется, желающих свалить было выше крыши, но мне повезло занять свободное место, даже не воспользовавшись законными привилегиями, которые города Лезерберга обязаны оказывать Братству.

Добравшись до более цивилизованных областей, я оказался в Фирвальдене. Дороги оставались ужасными, снега намело столько, что некоторые паникеры заикались о скором апокалипсисе со всеми вытекающими последствиями.

На конец света это не слишком походило, лично я считал, что во время него будет гораздо жарче, примерно как в пекле, но оказалось, что у бога есть свои мысли на этот счет. Морозы стояли такие, что в дальний путь отправлялись лишь самоубийцы.

Люди и кони замерзали на трактах, птицы падали с небес, а деревья лопались, не выдерживая холода. Жизнь на улицах почти остановилась, и мне пришлось потерять еще неделю, ожидая, когда можно будет высунуть нос, не опасаясь того, чтобы превратить легкие в лед.

И теперь я спешил в Нарсдорф — город, от которого до Виона было шесть дней пути по зимним дорогам. Они, как я уже говорил, оказались куда хуже, чем можно было предположить, поэтому сегодня я потерял слишком много времени, барахтаясь вместе с конем в снегу, и в итоге застрял на ночь где-то на полпути между коммуной[51] Вальца и лесным массивом Гроленвальд, от которого все умные люди советуют держаться подальше не только ночью, но и днем. Лес издавна славился тварями, обитающими в его чащобе. В последние десять лет из-за попустительства властей там развелось множество нечисти.

Конь, несмотря на медленный темп езды, выбивался из сил и был слишком разгорячен, с трудом продвигаясь по занесенной снегом дороге. Судя по отсутствию следов, здесь никто не ездил уже дня три, если не четыре. Поэтому меня сразу насторожило то, что кусты, расположенные впереди ярдах в шестидесяти, растеряли весь снег и стояли голые.

— Возможно, здесь прошел какой-то зверь. — Проповедник, чтобы не скучать, обосновался у меня в голове.

— Пошел вон, — сказал я ему, разглядывая подозрительный участок дороги.

В этот момент кусты харкнули огнем и окутались клубами едкого порохового дыма. Не знаю, куда полетела пуля, но явно не в мою сторону. Стрелок был или мазилой от бога или просто-напросто поторопился. В любом случае я не стал ждать повторного выстрела, соскользнул с конской спины и, утопая почти по пояс в снегу, потащил животное к деревьям. Конь был испуган, сопротивлялся, но мне все же хватило времени, чтобы оказаться в укрытии, когда грохнуло еще раз, и теперь пуля стукнула в древесный ствол рядом. Я намотал уздечку на ближайший сук, чтобы животное не убежало, снял притороченный к седлу арбалет, перебросив его на плечо, и достал пистолет из сумки.

— Разбойнички, мать их! — Проповедник перепугался сильнее, чем я.

— Сходи проверь, сколько их там.

— И не подумаю! Отправь Пугало!

— Оно все равно ничего не сможет рассказать. И меня, в отличие от тебя, могут прихлопнуть. Так что будь добр, сделай, что я прошу.

Он отправился к кустам.

— Эй! — проорали оттуда. — Кобылу давай! И деньги! А сам иди, куда хошь!

— Без кобылы по такой погоде я далеко не уйду! — крикнул я в ответ, загоняя в дуло пулю и орудуя шомполом.

— А нам какое дело до твоих бед?! Кобылу давай! И деньги!

— Это я уже слышал, — проворчал я, поджигая фитиль. Где-то полминуты, пока я возился с оружием, царила тишина, затем все тот же голос поинтересовался:

— Эй! Ты там надумал али как?

— Думаю!

— Думай быстрее! Мы тут полночи мерзнем!

Вот идиоты. Они, действительно, считают, что я должен испытывать сочувствие к их профессии? Вот уж совесть меня точно не будет мучить, если они околеют от мороза.

Вернулся Проповедник:

— Их трое. Двое за кустами, у них аркебузы и топоры.

— А третий?

— Прямо за твоей спиной.

Иногда мне хочется убить Проповедника за его излишнюю любовь к театральным эффектам. Я развернулся для того, чтобы увидеть обряженного в собачью шубу разбойника с рогатиной, которая как раз собиралась воткнуться мне в живот, и выстрелил в темное пятно под капюшоном.

Пистолет бухнул так, что с дерева посыпался снег, а конь заржал и попытался освободиться от пут.

Разбойник упал с разваленной головой в сугроб, и снег под ним быстро стал напитываться кровью.

— Эй! Что там у тебя?!

— Ваш приятель! Потерял мозги! Проваливайте, если не хотите к нему присоединиться.

Из укрытия по мне вновь пальнула аркебуза, на этот раз они уже специально целились в моего коня, но пуля прошла выше. Я выстрелил из арбалета наугад и, как видно, не попал.

Меня это уже порядком достало, было понятно, что они не успокоятся и не отстанут. Я посмотрел на скучающее у дороги Пугало.

— Можешь забрать их себе, я плакать не стану.

Оно радостно подпрыгнуло, подбросило в воздух серп, виртуозно поймало его на лету и поспешило к душегубам. Когда одушевленный скрылся за кустами, оттуда раздался лишь один сдавленный вопль.

Я посмотрел на Проповедника, но на этот раз он не стал ничего говорить, а пропел заупокойную.

Отвязав коня, я вывел его обратно на дорогу.

— Между прочим, я спас твою жизнь во второй раз, — сказал мне старый пеликан. — Как тебе такое?

— На том свете тебе зачтется, — посулил я ему. Проповедник скривился, словно черт, которому сунули под нос ладан, и произнес несколько заученных в Фрингбоу неприличных ругательств. Я проехал мимо кустов, где деловито возилось Пугало, перепачканное кровью с ног до головы. Гибель людей, пытавшихся меня убить, ничуть не тронула мое сердце.

— Твой язык чернее ночи, — сказал Проповедник немного погодя. — Это же надо было так накаркать себе неприятности. Тебя едва не прихлопнули какие-то придурки, возомнившие себя разбойниками! Они даже стрелять не умели!

— На мое счастье. Кстати, насчет карканья. Еще скажи, что это висельник виноват.

— О, значит, не мне одному такая мысль пришла! Покойник вполне мог накликать беду, он ведь висел на перекрестке, а лучшего места для проклятий просто не существует.

— Таких мест полно. Начиная от захоронений с неосвященной землей и заканчивая уютными комнатами старушек, где в комодах хранится клубничное варенье.

Я натянул шарф на лицо, как это делал по старой привычке в морозы, и перестал отвечать на реплики Проповедника. Ему, в отличие от меня, холод был не страшен.

Дышать через шарф, конечно, влажно и душно, зато нос и щеки перестал щипать ночной мороз. Через час дорога окончательно покинула леса и рощи, выбравшись на продуваемую ветром равнину. Я увидел, как далеко-далеко впереди загорелись огоньки поселка, и почти в тот же момент где-то за деревьями подал голос одинокий волк. Ему из степи ответили еще несколько. Конь, хоть и устал, тут же пошел быстрее. Я не нервничая — зверье всегда можно отпугнуть или смутить, благо мой дар на такое способен.

Главное, чтобы это были просто волки, которых голод выгнал на промысел, как иногда случалось лютыми зимами, когда пропадали одинокие путники. А вот если это какая-нибудь нечисть в облике волков или того хуже — ругару,[52] то у меня точно такие же проблемы, как и у обычных людей. Однажды я встретился с ругару на юге Прогансу, среди замечательных лавандовых полей, где он охотился на симпатичных селянок, сжирая их вместе с костями, красными чепцами и башмаками.

Мне было двадцать, я как раз возвращался после завершения моей второй военной кампании, и даже слепой бы меня не спутал с селянкой в красном чепце, но, как оказалось, всегда бывают исключения в правилах.

В критических ситуациях я никогда не жаловался на свою реакцию, так что, когда он появился из-за живой изгороди, весь в засохшей крови, со свалявшейся шерстью и с хлопьями белой пены, текущей из зубастой пасти, я взял ноги в руки и дал такого стрекача, что ругару смог догнать меня лишь в тот интересный момент моей биографии, когда я научился взлетать на деревья без помощи крыльев.

Тварь попыталась повторить мой подвиг, но лишь оставила глубокие следы когтей на стволе. Я, обосновавшись на верхних ветвях, благословлял свою прыть и того лентяя, что не срубил деревце, растущее поблизости от лавандовых полей. Сделай он свою работу, и от меня остались бы лишь обглоданные кости (при должной удаче).

На этом дереве я просидел двое суток, привязав себя к верхушке с помощью ремня. Ругару оказался таким же упрямым, как я, караулил внизу, надеясь, что рано или поздно мне надоест, и я спущусь вниз. В том, что ждать помощи бесполезно, я убедился довольно быстро. Со сторожевой башни ближайшего замка зрители прекрасно видели, как я улепетывал от оборотня, но даже не попытались прикончить тварь.

Так что я провел свои не самые лучшие ночи между небом и землей, играя в гляделки с чудовищем. Наконец, когда сила луны стала слабеть, ругару перевоплотился в человека, и тут-то подоспела кавалерия из замка. Она изрубила ставшего неопасным противника в капусту и сожгла оставшееся, использовав на дровишки спасшее меня деревце…

Волки, обычные волки, завыли гораздо ближе, я увидел три тени, несущиеся по снегу нам наперерез. Конь перешел в опасный галоп, но я швырнул перед носом зверей фигуру, и она вынудила их оставить погоню.

Я постарался успокоить жеребца, но он все равно нервничал до тех пор, пока мы не оказались возле Вальца.

Городок встретил нас погашенными огнями в домах, светились лишь окна внушительного постоялого двора и его пристроек. Именно этот свет я увидел на тракте.

— Наконец-то уют, — сказал Проповедник и, не дожидаясь меня, пошел к дверям.

Мне же сначала пришлось разбираться с животиной, искать конюха, потом договариваться о комнате. Свободных не было, и хозяин предложил мне ночевать в сарае. Я резонно поинтересовался, зачем ему нужен замерзший труп к утру, он подумал и согласился уступить мне собственное жилье, содрав за ночевку втридорога. Я слишком устал, чтобы с ним торговаться, забросил на плечо сумку, сказав жуликоватому конюху, что если пропадет седло и сбруя, то лучше и ему исчезнуть навсегда вместе с ними и не доводить меня до греха, и отправился вместе с хозяином на постоялый двор.

После чистого морозного воздуха помещение оглушило меня одуряющей духотой, запахом немытых тел, гулом, песнями полураздетой девки с грязной головой, вонью протухшего лука, подгоревшего мяса и кислого эля, впитавшегося в доски пола.

В косяк был воткнут ржавый нож, самое примитивное средство для распознавания нечисти, если наложить на него наговор. Три длинных стола занимали все свободное пространство зала, и за ними теснилось множество людей. Они были одеты в платья благородных, куртки с гербами слуг, рясы монахов, плащи пилигримов, богатые шубы купцов и торговцев, камзолы странствующих наемников, дублеты солдат регулярных войск, туники ремесленников. Зима собрала под одной крышей множество совершенно разных людей, которых совершенно не смущали теснота, плечо и локоть соседа, а также его запах.

— Скотный двор! — презрительно сказал Проповедник. — Пойду поищу более приличное место.

— Интересно где?

— В церкви, Людвиг. В доме Божьем. Сейчас там никого не должно быть, кроме святых образов и мышей. Куда лучшее соседство, чем эта свиная конура. Увидимся завтра.

Старый пеликан отчалил, только его и видели. Однако в зале были и другие души. Женщина с обожженным лицом, словно в него ткнули поленом, и парень из купеческой свиты.

Трое типов характерной разбойной наружности резались в кости на самом краю ближайшего ко мне стола. Им хватило одного взгляда на меня, чтобы понять, что здесь ловить нечего, так что в игру меня не пригласили.

Судя по еде на столах, Великий пост здесь никого не смущал, и многие набивали желудки, несмотря на прошедшую Пепельную среду[53] и не дожидаясь конца марта. Лишь монахи, сверкая бритыми тонзурами, и странствующие пилигримы — заросшие бородами, в драной от долгого пути одежде — налегали на альбаландскую сельдь да карпов и линей.

— Будете есть? — спросил у меня хозяин.

— Карпа, в чесноке, без всякой квашеной капусты, — подумав, сказал я, решив, что рыбой здесь отравиться будет сложно. — Хлеб, мягкий сыр, зеленый лук есть?

— Угу.

— И молока.

— Молока?! — удивился он. — Молока нет, только эль.

— Вино найдешь? Есть бутылки, которые закрыты не в этой коммуне?

— Пара нарарских припасена, если угодно господину. Один чергийский грош за бутылку.

Я посмотрел на него так, что он вздохнул и понизил цену:

— Четверть чергийского гроша, а еда будет бесплатной. К вину.

— Две бутылки, — сказал я, увидев вошедшего в зал. — И удвой порции. А еще позаботься о кровати для моего друга.

Дождавшись утвердительного ответа, я пошел навстречу человеку, который стряхивал с бобрового воротника куртки снег.

— Здравствуй, Иосиф, — поприветствовал я его.

Черноглазый старик с легкой рыжиной в щетине, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Людвиг, сколько лет… Ты совсем не изменился, если бы не твоя борода. — Голос у него был резкий и неприятный, словно наждак.

Мы пожали друг другу руки.

— Это Герхард, — представил страж жмущегося к его ногам курносого мальчишку.

Тот неуверенно кивнул мне и моргнул покрасневшими глазами с пушистыми ресницами. Было видно, как он устал и как расстроен.

— Здравствуй, — улыбнулся я ему. — Хочешь есть?

— Да, — неуверенно ответил ребенок.

— Идемте, я уже позаботился о ночлеге и ужине.

Мы прошли через весь зал, и я поймал на себе взгляд человека, на голове которого красовался модный алый шаперон с декоративным петушиным гребнем. Несколько упитанный незнакомец был хорошо, я бы сказал, даже богато одет, у него имелась шпага и, как видно, тугой кошель. Поймав мой взгляд, он отвернулся и уткнулся в свой бокал с вином.

Мои инстинкты молчали, так что я лишь мысленно пожал плечами. Его я видел впервые, и от человека не веяло угрозой.

Комната хозяина постоялого двора не отличалась простором, но оказалась вполне уютна, с большой кроватью, и служанка как раз расстилала на полу матрас, сооружая дополнительную лежанку. Одна из стен помещения являлась стенкой печки, так что здесь было натоплено так, что я сразу же приоткрыл форточку.

— В тесноте, да не в обиде, — пробормотал Иосиф, расстегивая куртку. — Ну и жарища. Герхард, не стой столбом.

Мальчик снял овчинный тулуп, аккуратно сложил его, пристроил на полке и осторожно сел на краешек стула. Я стал расшнуровывать ботинки.

— Я слышал про Пауля. — Иосиф подошел к окну, заложив руки за спину. — Ты тогда с ним охотился?

Пауль был когда-то ближайшим другом стража, но лет пятнадцать назад между ними пробежала черная кошка, и с тех пор они не общались. Так что я несколько удивился вопросу, но ответил так же небрежно, как и он спросил:

— Да, в Солезино. Душа оказалась слишком сильной и хитрой.

— Жаль. Пауль, несмотря на всю свою любовь к власти, был хорошим стражем. Извини, если обижу, но мне кажется, магистром он стал бы куда лучшим, чем Гертруда.

— Мне не на что обижаться.

— Ну и славно. Откуда едешь?

— Застрял из-за снегопадов в Лезерберге, а так был во Фрингбоу. А ты?

— Из При. Везу мальчика в Арденау. У него яркий дар, было бы жалко потерять такой потенциал.

Герхард неуверенно улыбнулся. Мальчишка был порядком напуган, и я его понимал. Сам был таким, когда меня нашел Иосиф.

В дверь стукнули, принесли на двух подносах еду, вино и, о чудо — они все-таки расщедрились на стакан молока.

— Садись за стол, парень. — Я взял дело в свои руки. Иосиф за всю свою жизнь так и не понял, что слишком строг с новичками, отчего им, и так оторванным от своих семей, становится еще более одиноко.

Я поставил перед мальчишкой молоко и пододвинул тарелку с зажаристой жирной рыбиной.

— Вы тоже страж? — спросил он у меня.

— Конечно.

— Я нашел его, как и тебя, мальчик. — Иосиф, продолжая стоять возле окна, набивал трубку едким табаком. — Он стал хорошим стражем, одним из лучших. Возможно, ты тоже когда-нибудь будешь таким, как он.

Старик редко сподоблялся на лестный отзыв о своих братьях, так что я оценил его слова.

— А много злых душ вы уничтожили? — спросил Герхард, запихивая в рот хлеб.

— Вполне достаточно, — ответил я. — А ты уже видел их?

— Одну. — Мальчик нахмурился, и было понятно, что это воспоминание ему слишком неприятно, но почти тут же его лицо разгладилось. — Господин Иосиф плеснул на нее невидимым огнем и убил кинжалом. Было здорово и… страшно.

К середине ужина он уже разговорился, перестав чувствовать себя чужаком, а затем, когда тарелка опустела наполовину, его энтузиазм затих, и мальчишка стал клевать носом, а пока мы со стражем негромко беседовали, вовсе заснул.

Старик легко и неожиданно нежно поднял ребенка на руки, отнес на кровать, укрыл его одеялами, затем вернулся ко мне и сказал:

— Совсем умотался парень. Дорога даже для взрослого тяжелая, а уж для ребенка, никогда не бывавшего дальше собственной деревни, вовсе ужасна. Плохая зима, до Альбаланда придется добираться очень долго.

— У паренька сильный дар. Поздравляю.

Иосиф, на моей памяти, нашел больше детей с даром, чем все другие стражи. Обычно из любой своей поездки он привозит одного, а то и двух. Он говорит, что не ищет их, дети сами его находят.

— Я давно уже не радуюсь этому, Людвиг, — проскрежетал старик, сохранивший, несмотря на свои восемьдесят, удивительную силу, подвижность и бодрость духа.

В его клинке много собранных душ, которые помогают стражу все еще оставаться в форме. Тот, кто видит Иосифа впервые, считает, что ему нет и пятидесяти. Вполне неплохо для восьмидесятилетней «развалины».

— Почему? — негромко спросил я.

— Сколько из тех, кого я привел в школу, теперь мертвы? Тот же Ганс, твой самый лучший дружок. Где он теперь? А Мила, Натаниэль, Йохан, Матильда, Агата, Александр, Жанет, Михаил? Те, кого я нашел до тебя, и те, кого я привел после того, как ты оказался в школе, давно уже лежат в могилах. Число погибших слишком велико.

— У нас опасная работа, и ты первый, кто об этом знает. Лучше дать ребенку шанс в Арденау, чем позволить ему умереть просто так. Ни один из необученных детей с даром не доживает до совершеннолетия. Души уничтожают их или же приходит Орден Праведности. Я, честно, не знаю, что хуже.

Иосиф грустно улыбнулся:

— Ты вырос.

— Только сегодня заметил? — с иронией спросил я. Он виновато пожал плечами:

— Для меня каждый из тех, кого я привел в школу, всегда будет таким, каким я его увидел впервые. Ты встречал кого-нибудь из наших?

— За последние полгода — немногих. Карла, Гертруду, Львенка, Шуко… ты знаешь про Розалинду?

Он кивнул. Ее нашел Пауль, взял девочку в свои ученицы, и в итоге они оба навсегда остались в Солезино.

— Жаль цыгана. — Страж откинулся на стуле. — Хорошая была девочка. Смышленая.

Мы выпили за ее память, и я спросил:

— А ты где пропадал?

— Все лето и осень торчал в Ольском королевстве, дел было по горло. Ты уже слышал, что они все-таки начали войну с Чергием?

— Нет. В снежном Лезерберге было несколько напряженно с новостями. Что, воюют зимой?

— Пока мелкие пограничные стычки, но к весне разойдутся, чтобы устроить что-нибудь более крупное. Все-таки когда представители одной династии правят в двух странах, то рано или поздно наследники начнут претендовать на земли родственников. Возможно, султаны хагжитов поступают мудро, убивая младших братьев, впрочем, чего взять с еретиков? После Ольского королевства я заглянул в Альбаланд, потом поехал в При. Вот теперь — снова назад и опять через треклятый Бьюргон. Нашего брата там в последнее время не слишком жалуют.

— В смысле?

Он посмотрел на свои большие, тяжелые ладони:

— Возможно, я пристрастен, с виду-то все как прежде, но в крупных городах власть нас терпит и только. Один шпик сказал мне, что это потому, что стражи каким-то образом разрушили союз Бьюргона с Прогансу. Ну, ты помнишь их дрязги с Удальном? Я кивнул без всяких эмоций.

— Союз не состоялся, говорят, его величество скрипит зубами от злости, но не более того. Магистры что-то на него нарыли. Не знаешь, что?

— Нет. — Я почти не врал. — Стараюсь не лезть в большую политику.

— Это правильно, парень. Политика тварь еще та. Хуже окулла. Сожрет любого и не подавится.

Мы проговорили больше двух часов, делясь новостями и воспоминаниями, и легли далеко за полночь.

— Слушай, Иосиф, — сказал я, ложась на матрас и уступая ему кровать. — Если ночью в комнату завалится одно Пугало, очень прошу тебя, не бросайся на него с кинжалом. Оно это не любит.

Я дождался его обещания и крепко уснул.


Меня разбудил легкий шорох за дверью, а затем тихий стук. Мы проснулись со стариком одновременно, держа в руках кинжалы. Мальчик продолжал дремать.

— Кто? — спросил я.

За окном было еще темно, но я слышал, что в зале возобновился гул голосов тех, кто собирался в дорогу с утра пораньше.

— Добрый господин, это хозяин. Мне надо с вами поговорить.

— Пошел вон! Мы еще спим.

— Это касается оплаты за комнату.

Было понятно, что он не отстанет и рано или поздно разбудит ребенка.

— Сейчас приду.

Я услышал удаляющиеся шаги.

— Разберусь, — сказал я Иосифу. — Запри дверь.

Я вышел в зал, накинув на плечи куртку. Пилигримы как раз собирались уходить, а торговцы приканчивали огромную яичницу с беконом и сыром, бурно обсуждая, какую бог пошлет им погоду и успеют ли они добраться до Шнеппенбарга засветло.

Хозяин протирал кружки для эля не слишком чистой тряпкой. Я подошел к нему, спросил:

— В чем дело?

— Ни в чем, добрый господин. Простите, мне пришлось соврать вам, чтобы вы вышли из комнаты и не тревожили своего друга. Этот господин очень хотел поговорить с вами.

Он кивком указал на дальний стол, где сидел давешний тип в петушином шапероне. Хмурясь, я направился к нему и довольно неприветливо спросил:

— Что вам угодно?

— Присаживайтесь, господин ван Нормайенн, — сахарным голосом поприветствовал он меня. — Желаете завтрак? Я распоряжусь, только скажите.

— Вот ведь странно — вы знаете, кто я, но я не имею никакого представления, кто вы, — сказал я, не собираясь садиться.

Человек положил на стол серебряный жетон.

— Если у вас нет никаких обвинений, то я отправлюсь спать. — Жетон меня ничуть не тронул.

— Я хочу спасти жизнь вашего друга и щенка, которого он тащит с собой. Ну как? Я смог хоть немного заинтересовать вас?

— Горячий чай, колбасу и пшенную кашу, — ответил я. Он рассмеялся, подозвал хозяина, сделал заказ.

— Моя организация давно следит за вами, и я хотел бы предложить сделку.

— Слушаю. — Я не стал говорить ему, что куда безопаснее заключить сделку с Дьяволом, чем с законниками.

— Меня очень интересует, что произошло в Солезино и при каких обстоятельствах была разрушена наша штаб-квартира.

Я дернул бровями, несколько удивленный поднятой темой:

— А что в обмен?

— Мы забудем о трагической смерти господина Александра. Поверьте, это поможет избежать вам в дальнейшем множества неприятностей.

— Ну, к смерти господина Александра, который, попрошу заметить, по словам Ордена, был изгнан от вас, я не имею никакого отношения. Что касается Солезино, то случившееся в нем не является секретом — мор юстирского пота оказался ужасной трагедией, и, поверьте, я бы с радостью забыл о тех днях. Что касается здания Ордена, то землетрясение не щадит никого. Возможно, это кара Господня за какие-то грехи.

— Я разочарован, — поджал губы безымянный орденец с жетоном высшего жреца. — Вы не желаете быть откровенным, и это не пойдет вам на пользу. Что касается грехов, то если бы Всевышний карал за каждый грех, Арденау бы уже лежал в руинах, а все стражи превратились в соляные столбы.

— Это все, что вы хотели обсудить? — холодно спросил я.

— Ну что вы. Я всего лишь проявил личный интерес. А теперь, собственно говоря, дело, в связи с которым маленькие разносчики новостей трудились всю ночь, чтобы этот человек успел вас поприветствовать.

Мужчина, подошедший к нам, сел рядом с законником и улыбнулся мне, хотя его глаза оставались холодны:

— Эта встреча рано или поздно должна была состояться, Людвиг.

— Я удивлен. Личный колдун маркграфа Валентина в такой дыре, — сухо бросил я, слыша, как в моих ушах бьет тревожный набат. — Сегодня какое-то утро встреч, господин Вальтер.

— О, вы сочли за труд узнать мое имя, это льстит. Признаться, у меня была бессонная ночь, пока я сюда добирался, страж. Мне пришлось пошевеливаться, чтобы вас снова не потерять. Маркграф Валентин вновь передает приглашение посетить его гостеприимные земли. Замок Латка готов распахнуть перед вами свои ворота.

«Уверен, он распахнет не только ворота, но и тюремные подвалы», — подумалось мне. Но вслух я произнес:

— И вновь я с сожалением отказываюсь.

— Так я и думал. — У колдуна появилась неприятная особенность — поглаживать шрам на лице. — Но, если вы не заметили, ситуация несколько изменилась. Сейчас не Ночь ведьм, и мы не в замке Кобнэк. Мы в провинциальной дыре, где нет ничего, что помешает нам исполнить волю маркграфа.

— Одно уточнение, — сказал я, поднимая палец. — Отсюда до земель Валентина Красивого четыре дня пути на юг. Это не его владения.

— На ваше уточнение у меня будет другое уточнение, — притворно вздохнул законник. — Здесь нас ждет господин колдун, на улице — люди милорда, и, скажу вам по секрету, страж, они сущие головорезы.

— Думаете, меня это может испугать?

— Нет. Что вы. Конечно нет. — Он поднял руки в притворном жесте мира. — Всем нам известна ваша смелость.

— Тогда не вижу смысла продолжать разговор, — сказал я, вставая из-за стола.

— Но также всем известен ваш здравый смысл и то, что вы не любите, когда погибают невинные люди. Если вы будете упрямиться, господину колдуну, к нашему обоюдному сожалению, придется выполнять задание господина силой. Разумеется, эти действия не останутся без свидетелей. Ваш друг, страж, будет в курсе, а свидетели в таких делах никому не нужны.

— Я убью и его и малолетнего щенка, — без всякой злобы сказал Вальтер, и было видно, что он не лжет.

Убьет и не поморщится.

— У вас есть выбор, Людвиг. — Законник посмотрел на свои ладони. — Уйти сейчас вместе с нами, не поднимая шума, и тогда мальчик и старик будут жить. Или же начать упрямиться, и последствия этого будут очень неприятны…

Он с «огорчением» вздохнул.

— Что вы изучаете? — спросил я у него.

— Увлекаюсь хиромантией на досуге. Смотрю на свою линию жизни. Так каков ваш ответ? Уезжаем, или вы будете упорствовать?

— Какие у меня гарантии, что моих друзей не тронут?

— Слово колдуна, — сказал Вальтер.

Я усмехнулся, и он, правильно расценив мое недоверие, достал из кармана гвоздь, проколол большой палец, провел линию на столе, четко проговорив:

— Даю слово, что твоих друзей не тронут, они смогут ехать, куда пожелают, когда им это будет угодно. Клянусь в этом моей колдовской силой.

Кровавая линия на столе растаяла, и я, понимая, что меня приперли к стенке, сухо сказал:

— Хорошо, господа. Прокатимся, раз маркграф так этого хочет. Что касается вас, неизвестный господин-хиромант, то ваша линия жизни, бесспорно, лжет.

— Вы так считаете?

— Скажу даже больше, у меня есть предположение, что вы вряд ли дотянете до следующего утра.


Эскорт у меня оказался почетным, хотя и немногочисленным. Кроме законника и колдуна со мной отправились в дорогу еще пятеро. Не скажу, что они выглядели головорезами, но иллюзий на их счет я не испытывал — все понюхали пороха и крови в достаточных количествах для того, чтобы я проявлял осторожность. Их выправка, то, как они управлялись с лошадьми и как общались друг с другом, наводили меня на мысль, что эти люди не один год провели в армии. Маркграф собрал для меня хорошо сработанную команду сторожевых псов. По именам они друг к другу не обращались, да и вообще преимущественно молчали, так что я стал называть их для себя Первым, Вторым, Третьим, Четвертым и Пятым.

Они тут же взяли надо мной опекунство, двигаясь по обе стороны от моего коня, когда это позволяла дорога, и каждый час меняясь. Для них я был кроликом, которого надо довезти в целости и сохранности, и если он не собирается бежать и не думает кусать собак, им до него нет никакого дела.

Кролик планировал бежать и кусаться, но несколько позже, когда постоялый двор, где остались Иосиф с мальчиком, будет уже далеко. У меня отобрали пистолет, арбалет, палаш и мой кинжал, так что я был абсолютно беззащитен перед судьбою, если не считать кулаков. Мне связали руки, дабы я не надумал устраивать глупости в самый неподходящий для этого момент. Узду моего коня взял Четвертый, молчаливый небритый мужик лет сорока. Так что я путешествовал исключительно в качестве пассажира.

Ни Проповедника, ни Пугала со мной рядом не было. Не знаю, как они почувствовали ситуацию, но никто из них не стал показываться на глаза законнику, которому хватило бы совсем немного времени, чтобы понять, что они со мной. Возможно, старина Пугало и избежал бы проблем, но вот Проповедник точно бы схлопотал неприятности, как свидетель, способный кое-что рассказать другим стражам. Мне оставалось лишь надеяться, что он так и поступит — предупредит кого-нибудь, во что я вляпался. Старый пеликан сейчас бы обязательно сказал, что висельник на перекрестке все же принес мне беду и, пожалуй, я бы не стал с ним спорить.

Мороз спал, погода была ясной, а дорога на удивление торной. Мы все дальше продвигались на юг, к границе При, и на меня большую часть времени никто не обращал внимания. Лишь на остановках, в теплых постоялых дворах, за трапезой мне развязывали руки и сажали между двумя крепкими головорезами, да еще когда неохотно водили за сарай по нужде. В первую мою такую просьбу Второй взвел арбалет и без экивоков сказал:

— Прострелю ногу, если начнешь дурить.

Я не сомневался, что он так и поступит, так что был паинькой, но успокоить их мне не удалось. Я знал, и они знали, что рано или поздно у всех нас возникнут проблемы.

К вечеру небо затянуло, начал сыпать снег, мелкий и колючий. Пока еще не опасный, но, судя по всему, до хорошей метели оставались считанные часы.

— Вы не хотите рассказать о Солезино, страж? — в очередной раз спросил у меня законник.

— К чему такой интерес? Я, действительно, не понимаю.

Он несколько секунд испытующе смотрел на меня, затем сказал:

— Орден считает, что в распространении юстирского пота виновато Братство. Мы хотим знать, как вы это сделали.

— Ваши слова звучат абсурдно.

— Двадцать из тридцати высших жрецов нашего Ордена собрались на ежегодное совещание в Солезино. И именно в это время случился мор, тогда, когда, образно выражаясь, почти все яйца лежали в одной корзине. Сильный удар по тем, кто не дает вашему брату нарушать законы.

Я вспомнил перламутровую душу, разносящую мор, и сказал:

— Мне кажется, что у вас, в Ордене, собрались еще большие параноики, чем в Арденау. Надеюсь, землетрясение вы тоже записали на наш счет?

— Есть колдуны, которые способны вызвать дрожь земли.

— Вы не были в Солезино. То, что там произошло, способны сотворить лишь ангелы Господни или сам Всевышний. У колдунов кишка тонка. Если не верите — спросите у господина Вальтера.

— Уже спрашивал. Он придерживается вашего мнения.

— Вот видите, кто-то еще может размышлять здраво. Этот разговор встревожил меня. Вызов искусственного землетрясения, конечно, сущая чушь, но вот душа… У меня возникли некоторые сомнения, впрочем, тут же отброшенные, как безумные. Нас с Шуко эта тварь едва не размазала по мостовым Солезино, а Пауль с Рози не смогли пережить встречу с ней. И не скажу, что мы — самые слабые в Братстве. Ни одному нашему магистру не придет в голову выпустить на свободу подобную гадину.

К вечеру, когда снег усилился, а Тринский тракт разделился на две дороги, законник покинул наш отряд, о чем-то поговорив с колдуном. Мне он сказал:

— Вынужден откланяться, дела зовут. Возможно, когда-нибудь мы с вами еще встретимся.

— Не думаю, что это случится. — Я уже несколько раз видел за деревьями мелькнувшую фигуру в широкополой соломенной шляпе.

— Боюсь, вы правы. Вряд ли вам когда-нибудь суждено покинуть замок Латка. Закономерный итог для всех стражей, которые не слушают советов Ордена. Господин Александр был моим другом, и я рад, что вас настигло возмездие.

Сказав это, он поскакал по заснеженной дороге, быстро скрывшись в белой круговерти, поднятой ветром. Почти сразу же снегопад поглотил вышедшего из-за деревьев одушевленного в дырявом солдатском мундире времен князя Георга, и мне начало казаться, что возмездие настигнет законника, точно так же, как и господина Александра, — гораздо раньше, чем меня.


— Надо же тебе было так вляпаться! — ворчал Проповедник глубокой ночью, когда я лежал, привязанный к металлическим прутьям кровати.

Мои тюремщики не отличались особой наивностью и не оставляли меня на ночь предоставленным самому себе.

— И Пугало здесь не помощник. Оно странное и уже сто раз показало, что не будет тебя выручать, если только на дороге не подвернется какой-нибудь законник. Хочешь, я встану, и ты воспользуешься знаком, как это было в Кайзервальде? — Проповедник, как и я, понимал, что положение отчаянное.

— Спасибо за твою готовность пожертвовать собой, но, боюсь, я прибью не только их, но и себя вместе со всем постоялым двором. Они всегда слишком близко от меня, чтобы я швырялся ядрами себе под ноги.

— Что ты предлагаешь?

— Тебе придется найти стража и все рассказать.

— А если я его не найду? — резонно спросил он.

— Значит, отправишься в Арденау, там их как блох на боку дворовой собаки.

— Людвиг, ты знаешь, о чем просишь? Это недели пути, даже если я буду идти без остановки. Ты можешь так долго и не протянуть.

— Значит, надо протянуть. Советую тебе отправляться сейчас же. Возможно, сможешь нагнать Иосифа.

Второй услышал мой шепот, поднял голову от подушки:

— Спал бы ты, психованный. Иначе заткну рот тряпкой.

— Ты уж продержись. Я сделаю все, что смогу, — принял решение Проповедник.

Он ушел, и я остался один, надеясь, что о том, куда я пропал, рано или поздно узнают.

Утро третьего дня моих злоключений ознаменовалось тем, что колдун и Второй уехали вперед, оставив меня на попечение четверки наемников. До обеда я вел себя тихо, по возможности усыпляя их бдительность, пока не случилась остановка в небольшой деревушке, где господа решили отобедать. Мне кинули между рук куртку, чтобы никто не видел, что они связаны, провели за стол и посадили между Третьим и Первым.

Только после этого они соблаговолили снять путы, предварительно убрав со стола все острые предметы. Я наслаждался «свободой», попросив горячего чая и супа. Эти хмыри были такими же скованными, как обычно, дергаясь каждый раз, когда я решал пошевелиться.

— Расслабьтесь, ребята, — посоветовал я им. — Понимаю, что, если вы меня упустите, с вас живьем спустят кожу и повесят на стенах Латки в назидание остальным, но не доводите дело до абсурда.

Пятый посоветовал мне заткнуться и заняться супом, что я и делал, пока Четвертый, по уже известной мне привычке, не отправился изучать особенности местного отхожего места. Первый ничего не ел, ждал, когда я покончу с едой, чтобы связать меня и заняться своей, зато Третьему надоело ждать, и он принялся махать ложкой. Я взял в руки кружку с обжигающим чаем и, продолжая улыбаться Пятому, выплеснул кипяток в лицо Первого, тут же спиной упав с лавки.

Его вопль, подарил мне одну драгоценную секунду чтобы вскочить, и я вмазал кулаком в висок Третьему, который все еще держал в руках ложку. Прыгнул вперед, избежав цепких лап Пятого и нырнул к выходу, сбив по пути слугу. Встав на четвереньки, он задержал врезавшихся в него преследователей.

Я бежал изо всех сил к подсобным помещениям, за которыми начинался лес, понимая, что до конюшни с лошадьми по открытой местности я не дотяну — враз всадят болт в ногу. Пятый отставал шагов на двадцать, Третий и натягивающий штаны Четвертый только выползали из дома, а Первому было явно не до погони после купания в кипятке.

Я нырнул за угол, пробежал через амбар, схватив с верстака несколько гвоздей, сунул их в карман, затем подхватил стоявшие у дверей четырехзубые вилы, начал обегать амбар по кругу и оказался на старом месте, как раз в тот момент, когда последний из тройки преследователей нырнул в здание. Мне представилась прекрасная возможность воткнуть вилы Третьему в бок.

Он страшно закричал, но я, на разгоне, протащил его вперед, до стены, насаженным, точно на вертел. Палаш Четвертого чиркнул у меня над головой, я оставил вилы, перехватил его руку, крутанул на себя, бросая соперника через бедро. Он не ожидал от меня такой прыти, охнул, врезаясь спиной в верстак, но развить атаку я не сумел. Пятый навалился на меня сзади, прижав мои руки к бокам. Я мотнул головой назад, надеясь попасть ему в лицо, но не тут-то было. Держал он меня так ловко, что пнуть его тоже не получилось.

Четвертый как раз поднимался на ноги, Третий орал, вцепившись в окровавленное древко вил, и тут я совершил хитрость, расслабил все мышцы, превратившись в настоящее желе из Прогансу. Можно сказать, что я просто вытек из рук пораженного Пятого и с большим удовольствием воткнул здоровый гвоздь из своего кармана в его ляжку. Дал почти вставшему Четвертому ногой в зубы и, уже видя перед собой свободу, бросился прочь лишь для того, чтобы врезаться в мерцающую голубым снежную стену, невесть как выросшую на моем пути к выходу.

Половина тела, коснувшаяся ее, тут же онемела, я отшатнулся назад, лишь для того, чтобы врезаться во вторую такую же преграду, и рухнул на пол, бессильно хлопая глазами. София была права, снежных стен стоило бояться, потому что шансов к бегству они мне не оставили. Я увидел склонившегося надо мной встревоженного колдуна, а затем потерял сознание.


Замок Латка появился из-за густого леса столь же неожиданно, как оглашение смертного приговора. Расположенный на берегу прекрасного озера, на единственном холме в этой местности, он представлял собой настоящую крепость, но, казалось, она соткана из воздуха. Архитектор и строители здорово поработали, чтобы придать тройному кольцу стен и сторожевым башням иллюзию дворца фей из детских сказок. Настоящий пряничный домик с живущей в нем спящей красавицей и подвалом, набитым всевозможными чудовищами. Пожалуй, это был один из самых красивых замков, когда-либо виденных мною, но никакой радости я не испытывал.

Было в этой сказочной красоте нечто зловещее, что, впрочем, неудивительно. За века своего существования замок успел обрасти целым сонмом легенд и преданий, одно страшнее другого. Пугало, шедшее рядом со мной, тоже с интересом изучало мое будущее узилище. Оно не спешило убивать моих тюремщиков, а я не просил, опасаясь, что к хорошему подобные вещи не приведут — за неполную неделю оно уже перебрало крови, перерезав разбойников, а затем и законника. Если Пугало будет погружаться в кровь с такой периодичностью, то сорвется, и остановить его будет некому, мой кинжал сейчас далековато.

Охрана моя несколько поредела — рана Третьего оказалась серьезной, и его оставили на постоялом дворе. Вызванный лекарь не давал никаких гарантий, что тот выживет. Пятый хромал, лицо Первого было ошпарено кипятком, и только чудом можно было объяснить, что он не лишился глаз.

Надо сказать, ребята были крепко на меня злы, но колдун не только запретил им трогать пленника, но еще и наорал на них:

— Это страж, идиоты! Вы совсем забыли, с кем имеете дело?! Или думаете, что если два дня он вел себя тихо, то на третий не перегрызет вам глотки?!

Так что я отделался лишь парой незначительных зуботычин, пинков и оплеух. Право слово, в иной ситуации я счел бы это даже забавным — убивать собственных тюремщиков без всякого наказания, но чем ближе был Латка, тем меньше мне хотелось смеяться.

Мы подъезжали к нему по лесной дороге, минуя большую деревню у северного подножия холма, а затем начали взбираться наверх по серпантину, петляющему мимо вековых заснеженных сосен, до тех пор, пока слева не появилась внешняя замковая стена, сложенная из замшелых, красноватых глыб. Над головой хрипло каркало воронье, хлопая крыльями и кружась над сторожевой башней. Мне хватило лишь одного взгляда, чтобы рассмотреть висельников на балке, торчащей из стены, и насаженные на колья головы разной степени подпорченности.

А затем я увидел и вовсе такое, что заставило мое сердце подпрыгнуть, а Пугало — отшатнуться и остановиться. Линия, часть огромной фигуры, была протянута поперек дороги, сбегая вниз по склону лесистого холма. Не знаю, кто создал эту штуку, но она без всяких вариантов ограждала замок от любопытных душ и одушевленных. Никто из них не мог проникнуть внутрь при всем желании.

Я оглянулся назад, на Пугало, оставшееся на границе. Оно неожиданно подняло руку, словно прощаясь со мной, и я улыбнулся ему. Возможно, у нас еще появится шанс встретиться.

— Кто рисовал фигуру? — спросил я у колдуна. — Это работа стражей, не Ордена.

— На твоем месте я бы лучше помолился, — ответил тот. Загудела труба на сторожевой башне, и мы, миновав подъемный мост, въехали в большой, прямоугольный внутренний двор. Здесь нас встретил пожилой человек в дорогом кафтане и двое солдат с алебардами, в ало-черных мундирах расцветки маркграфа.

— Поздравляю, господин Вальтер, — сказал пожилой. — Вы удачно справились. Его милость уже ждет вас.

Второй и Четвертый повели меня следом за колдуном, через двор, к следующим воротам во второй стене. Пока мы шли лестницами, коридорами и галереями, я вспоминал все, что знал о маркграфе Валентине Красивом из династии фон Дербеков.

Маркграфство, ранее являющееся независимым государством, вошло в состав Фирвальдена около семидесяти лет назад, испугавшись возможной агрессии Лезерберга. Номинально слившись с могущественным соседом, оно сохранило большую часть своей независимости и даже приумножило доходы, являясь, по сути дела, маленьким государством в государстве. Отец маркграфа Валентина, Карл, умер при невыясненных обстоятельствах, когда его сыну едва исполнилось пятнадцать. Странная смерть на охоте привела к регентству матушку Валентина, правившую следующие три года. Как говаривали, она была помешана на сохранении молодости, поэтому предпочитала питаться сырым мясом молодок из окрестных деревень, считая, что это дарует ей вечную жизнь.

Когда инквизиция наконец об этом пронюхала (всего-то для этого потребовалась вечность!) и решила нанести в Латку неприятный визит, юный маркграф тоже «узнал» о деяниях матушки, поэтому недолго думая приказал ее задушить, а останки замуровать где-то в подвале. Инквизиция возражала против подобного самоуправства не слишком рьяно.

Следующие двадцать лет своего правления его милость немного повоевал на стороне Фирвальдена, немного попутешествовал и много-много творил мерзостей под защитой красивых стен. Говорят, что за два десятилетия он умудрился извести здесь чуть ли не тысячу людей из неугодных и провинившихся, но слухи, как это водится, остались лишь слухами.

Однако если хотя бы часть из них была правдой, то черти в аду уже подготовили для его милости крючья и гвозди, вскипятили масло и ждут с нетерпением его визита, приплясывая возле ревущего пламени. Ничего удивительного в том, что ему очень требовался бедняга Хартвиг, дабы избежать грядущей теплой встречи.

По узкой стене, где в смердящей клети, подвешенной на цепи над пропастью, сидел ощерившийся мертвец, меня провели в башню, по серпантинной лестнице вывели на открытый всем ветрам балкон, с которого в соседнюю башню была перекинута галерея с резными колоннами и статуями безмолвных ангелов, коих не трогало обилие казненных.

Опять начались коридоры, теперь уже жилые, теплые, пахнущие цветами, дорогими благовониями и заморскими пряностями, с многочисленными тихими и старающимися быть незаметными слугами. На стенах висело множество картин, преимущественно отражающих религиозные темы, и совсем не было оружия или гербовых щитов.

В обеденном зале, куда меня привели, в трех больших каминах ревело пламя. Возле накрытого стола лежали борзые, а несколько мужчин общались между собой, стоя возле высоких, украшенных витражами и зимними узорами окон. Молоденькие смазливые дамы шептались в уголке, а возле дверей застыли крепкие стражники в богатых ливреях и щегольских шаперонах.

Один из мужчин, невысокий, но крепкий, с красивым лицом, бросил на меня пронзительный взгляд и хлопнул в ладоши, привлекая внимание тех, кто находился в зале:

— Оставьте нас, господа.

Мужчины и женщины потянулись вон, отвешивая маркграфу поклоны и реверансы. Охранники вышли следом, закрыв за собой массивные двери.

— Ты не перестаешь радовать меня, Вальтер, — сказал хозяин замка Латка. — Я доволен твоей службой.

— Благодарю, ваша милость, — с достоинством поклонился колдун.

— Приблизьтесь.

Голос у него оказался властный, резкий, и было понятно, что он не привык, когда ему отказывают. Я не ждал от этой встречи ничего хорошего, так что медлил, и Второй несильно ткнул меня в спину, едва слышно прошипев:

— Двигай.

Взяв со стола серебряный нож для фруктов, маркграф ловко вскрыл гранат, одну половину протянув мне:

— В Сигизии в этом году замечательный урожай. Я купил несколько возов, белые гранаты ближе к концу зимы всегда имеют несколько пьянящий вкус. Попробуйте.

Я взял предложенный плод с зернами, мякоть которого была белой и полупрозрачной.

— Много о вас слышал, господин ван Нормайенн, и давно хотел познакомиться лично.

Он щелкнул пальцами, показывая, чтобы мы следовали за ним, на ходу впившись зубами в гранат и выплевывая кости на пол. Началась череда залов с парадными знаменами, вазами с зимними цветами и благоухающими вишнями гобеленами.

— Признаться, давно я так не ждал никого к себе в гости. Что же вас задержало?

— Нежелание приезжать в Латку.

Он задумчиво посмотрел на меня, кивнул:

— Что же, достаточно откровенно. Я оценил. Хотя, не скрою, ваша осторожность была разумной. Я ненавижу, когда мне перебегают дорогу. А вы это сделали дважды за неполные полгода.

— Не могла бы ваша милость напомнить мне о втором разе?

— Охотно. Только скажите тогда о первом.

— Картограф, которого вы искали.

— Верно. А второй раз, точнее первый — вы влезли в Вион и испортили все дело. Право, епископ Урбан уже достал меня своей благостью, и были все шансы избавиться от его присутствия на этом свете, если бы вы не сунули нос, куда не следует.

Значит, маркграф Валентин, как и некоторые другие дворяне, в коалиции против епископа, без пяти минут кардинала, и на короткой ноге с Орденом Праведности. Не удивляюсь, почему законник в петушином шапероне, увидев меня, отправил сообщение в Латку. Также теперь ясно, что господин Александр не самостоятельно создал «Ведьмин яр», а то я все время гадал, как это у него так складно получилось? Здесь нужен был опытный колдун, например такой, как господин Вальтер.

— Право слово, будучи в хорошем настроении, я убивал и за меньшее. Вы досадная помеха, ван Нормайенн, и я рад, что теперь все в прошлом.

— Не кажется ли вашей милости неразумным угрожать стражу?

— Не кажется ли стражу неразумным говорить об этом моей милости? — улыбнулся он, отбрасывая в сторону гранатовые корки и вытирая сок на подбородке ажурным платком. — Вы в моих землях и в моей власти, что может случиться? Свидетелей вашего появления здесь нет, ни живых, ни мертвых. Лишь мои слуги знают о госте из Арденау, однако, поверьте, они великолепно вышколены и будут молчать. Но полно угроз, они могут развлечь лишь недалеких людей. Я предлагаю вам свою дружбу.

— А что взамен? Он улыбнулся:

— Мне нравится, как быстро вы соображаете. Деловая хватка. Отлично! Получите свободу. Со временем, разумеется, когда я буду уверен, что вы… мой преданный друг. А пока станете жить в замке, ни в чем не нуждаясь. Ваши услуги мне конечно же понадобятся, начиная с обновления фигуры, которую вы, разумеется, видели. Я, представьте себе, ненавижу, когда по моим покоям бродят невидимые сущности. Найдется и иная работа, гораздо более интересная, за которую я буду вам щедро платить. Можете поговорить с господином Вальтером, поверьте, вы не будете ни в чем нуждаться. Что скажете?

Угу. Пока не прогневлю вашу милость, и тогда меня быстренько четвертуют или посадят в ту очаровательную смердящую клетку в назидание остальным.

— Стражи независимы, ваша милость, и вы это прекрасно знаете, — ответил я ему.

— Интересная форма отказа, такой я еще не встречал. Школа в Арденау вбивает в вас слишком много возвышенных глупостей, от которых вы не можете избавиться при всем желании. Бесполезная верность непонятно каким идеалам и безвольное пренебрежение собственными выгодами.

— Верность лишь долгу, к которому нас готовили.

— Мне становится скучно, — скривился маркграф. — Давайте на время оставим эту тему, чтобы вы могли немного подумать перед своим окончательным ответом. Хотите, покажу вам замок? Впрочем, нет. Есть более интересная демонстрация — я покажу вам свою небольшую, но бесценную коллекцию. Желаете увидеть?

— Ваша милость очень любезна.

— Решено! Идемте, ван Нормайенн. Думаю, вы будете впечатлены.

Сопровождаемые двумя наемниками, не спускающими с меня взглядов, и колдуном, замыкающим шествие, мы прошли через комнаты к широкой каменной лестнице. Поднявшись по ней, оказались возле дверей, где несли караул стражники.

— Мои личные покои, — сказал маркграф, проведя меня в большой светлый зал.

Дальняя от нас дверь, похоже, вела в череду хорошо натопленных комнат.

— Каждый правитель, ван Нормайенн, что-нибудь коллекционирует. Это дело вкуса и престижа, как вы понимаете. Например, король Бьюргона обожает полотна мастеров из Ветеции и Литавии, а один из его братьев, Элиас Войский, кстати говоря, куда-то запропавший после Ночи ведьм, очень любит алхимические книги хагжитских мудрецов. Король Прогансу, как человек утонченный, предпочитает женщин, и этих козочек у него целый двор, одна краше другой. Князь из Западного Гестанства неравнодушен к племенным жеребцам, в том числе и человеческого рода, а король Фрингбоу, как я слышал, любит драгоценные камни с Далеких островов, отдавая дань в основном рубинам и изумрудам. Султан Сарона, единственной варварской страны в нашем свете, любит механических птиц, да еще, чтобы они пели. А один из князей Лезерберга собирает редкие вина, впрочем, они у него надолго не задерживаются. — Маркграф рассмеялся. — Мой сосед из Бробергеpa отличается мудростью и изощренностью. Он вкладывает свои капиталы, собирая священные реликвии, которые прячет под надежной защитой неприступного замка Рудберг. Но, признаться, я никогда не интересовался копьем святого Лонгина, куском от креста, на котором был распят Спаситель, губкой из монастыря Святого Андрея, гвоздями, терном из венца и останками людей, пускай даже они трижды святые. Моя страсть куда как прозаичнее и проще. Хотя раздобыть новые экземпляры всегда было очень непросто. С некоторыми возникали определенные проблемы, и приходилось идти на жертвы.

Он достал из кармана резной вычурный ключ, отпер сложный замок на железной невысокой дверце, распахнул ее, приглашая меня войти в совсем маленькую круглую башенку-часовню. Свет сюда проникал через большие окна с ветецкими наборными стеклами, вдоль круглой стены расположились подставки, задрапированные синим, черным, белым, красным и зеленым бархатом, каждая из которых сверху была накрыта стеклянным колпаком. Под колпаками, на бархатных подушечках, лежали кинжалы.

Кинжалы стражей.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы сосчитать их — одиннадцать штук.

— Моя коллекция, — с гордостью сказал маркграф. — Отчего вы побледнели, дорогой гость? Неужели не нравится? Поверьте, за каждым из них скрыта своя занимательная история. Вот этот, к примеру, первый. Он оказался у меня, когда мне исполнилось семнадцать.

— Где их владельцы?

— Их владелец я! — отрезал он. — Господин Вальтер, не могли бы вы…

Колдун положил в протянутую руку маркграфа шелковый мешочек с алым шнуром, и я уже знал, что в нем хранится. Валентин Красивый вытащил из него мой кинжал, обнажил, довольно цокнул языком:

— Он воистину прекрасен.

Я дернулся в его сторону, и тут же стальные тиски Второго и Четвертого лишили меня подвижности.

— Ах, ван Нормайенн, вы так примитивно-предсказуемы, — вздохнул маркграф, кладя мой кинжал на свободную подставку и любуясь им, отойдя на шаг назад. — Впрочем, чего ожидать от стража? Скажу вам, как другу, когда-нибудь я соберу двадцать пять таких прекрасных клинков, каждый из которых впитал в себя несколько сотен душ и обеспечил вам, червям-падалыцикам, долгую жизнь и молодость. Есть люди, способные расплавить это оружие и выудить из них души, обменяв их на лишние годы. Думаю, пары сотен лет мне вполне хватит. Буду благодарен, если вы согласитесь мне помочь в этом.

Я послал его далеко и надолго, за что тут же получил кулаком в солнечное сплетение от Четвертого.

— Ну что мне с вами делать? — притворно вздохнул маркграф. — Вы ни в какую не желаете слушать умных людей и быть моим другом. Господин Вальтер, я, кажется, обещал вам кое-что?

— Ваша милость известна своей щедростью.

— Оставляю его в ваше распоряжение, но с одним условием: зубов не выбивать, костей и носа не ломать. Вообще не калечить. Я планирую поговорить с ним позже, когда будет желание. Всего доброго, ван Нормайенн. У колдуна к вам старые счеты, и я не вижу причин в них вмешиваться.


Капала вода. Неумолимо и медленно. Было холодно и сыро. Я пролежал так несколько минут, затем повернулся на спину и едва не застонал. Казалось, что по всему телу основательно прошлись палками, словно я ковер, из которого выбивали пыль.

Проклятый колдун!

Было темно, тусклый фонарь где-то за решеткой, отделяющий мою, похожую на бочку, камеру от основного коридора, практически не давал света. Впрочем, видеть я мог лишь одним глазом, правым. Левый заплыл, и, судя по всему, моей роже сейчас не позавидовали бы даже бездомные, живущие в трущобах Солезино. Внешне я вряд ли сильно от них отличался.

Я с трудом сел, чувствуя, как болит тело, справился с головокружением, с сожалением увидел, что с пальца пропало кольцо Гертруды. Его мне было жаль почти так же, как кинжала, с которым я не расставался со времен окончания школы в Арденау. На разбитых губах запеклась целая корка крови, но я отделался синяками, ссадинами и побоями. Колдун выполнил приказ, и переломов у меня не было.

Несмотря на холод и сырость, моя тюремная камера оказалась не лишена некоторых удобств, которые, признаться честно, меня удивили. Здесь стояла металлическая кровать, застеленная матрасом, на ней лежали несколько теплых овечьих одеял, овечья безрукавка и тулуп. Мне явно не грозило замерзнуть до смерти.

— Синеглазый! — раздался голос, от которого я вздрогнул. — Ты там живой?

— Кто? — прохрипел я едва слышно, затем напрягся и спросил: — Кто тут?

— Карл. Как ты?

— Нормально. — Я слез с кровати и, стараясь не обращать внимания на боль, подошел к решетке. — Даже не буду спрашивать, что ты здесь делаешь.

— Я дополнение к коллекции маркграфа. Впрочем, как и ты.

Через прутья я увидел его заросшее, похудевшее лицо. Камера стража находилась напротив моей, в такой же бочкообразной нише.

— Здорово тебя отделали, — посочувствовал Карл. — Что ты натворил? Наступил на любимую мозоль его милости?

— Вроде того. Давно ты здесь?

— Какой сейчас месяц?

— Февраль. Ближе к середине.

— Проклятье! Давно. С начала октября. Они меня взяли на лесной дороге, когда я проезжал недалеко от Латки.

— Что с нами сделают?

— Черт его знает. — Он пожал плечами. — Меня как сюда отправили, так я и сижу.

— Послушай, — озадаченно сказал я, изучив решетку. — Замка-то нет.

— Но я не советую тебе выходить, дружище.

— Почему?

Сильный скрежет был мне ответом. Он донесся из темного прохода, уходящего вниз, в недра земли. Затем раздался стальной звук, и Карл, отшатнувшись в глубь камеры, быстро сказал мне:

— Назад! Живо!

Я послушался его, отступив от двери и слыша все нарастающий скрежет. Какой-то узник в камере по соседству негромко заплакал, а отдаленный женский голос начал читать молитву, от страха глотая слова. Металл звякнул о металл, и перед решеткой остановилась душа.

Это была пожилая женщина, с благородной осанкой и растрепанной прической. У нее оказалось хищное, неприятное лицо и довольная улыбка. Душа как душа, если бы не ее руки — длинные, мощные, каждый палец которых заканчивался восьмидюймовым когтем, сотканным из самой тьмы.

— Твою мать! — выругался я, инстинктивно отшатываясь назад.

Душа зашипела злобной кошкой, скребанула страшными когтями по металлу, впилась глазами мне в лицо, и я резко отвернулся, чувствуя подступающую дурноту. Вот уж нет, сил с меня ты не выпьешь!

— Когда тебе надоест, — сказала она, — когда ты станешь умирать от тоски и отчаяния — позови и открой дверь. Все сразу кончится.

Через какое-то время я вновь посмотрел в коридор — ее уже не было, лишь плакал мой сосед из правой камеры да продолжала молиться женщина.


— За две недели пребывания здесь уже надо понять, что мы с тобой в глубокой заднице, Людвиг. Мы бессильны против окулла. Это не старые медные шахты, где нам пришлось совершить чудо, прикончив подобную тварь.

Карл был прав, окулл, одно из самых темных порождений среди душ, всегда считался крепким орешком. Его не могли уничтожить ни знаки, ни фигуры. Чтобы отправить подобную душу в небытие, требовались кинжалы. Только так, с помощью оружия стража и проворства, а также хитрости и храбрости, можно было выстоять против этого создания. Так что мы могли до бесконечности обливать тварь невидимым пламенем и валить ей на голову знаки любой мощности. Пока в руке не будет оружия с черным клинком и звездчатым сапфиром на рукояти, убить ее невозможно. Остановить с помощью сложной, в течение нескольких недель подготавливаемой фигуры — сколько угодно, а вот убить — нет.

Еще одной особенностью темной было то, что при желании она могла быть видимой для тех, кто не обладал даром. Этим она с удовольствием пользовалась, пугая заключенных.

За те две недели, что я томился в тюремном подвале замка Латка, мы о многом успели поговорить с Карлом. Темная душа оказалась мамочкой его милости маркграфа, которую тот прикончил, прежде чем приехала инквизиция. Насильственная смерть, плюс та жестокость, которой при жизни обладала маркграфиня, послужили толчком к появлению окулла, пускай для этого и потребовалось несколько лет.

Я не видел в этом ничего удивительного. Если регулярно пожирать ни в чем не повинных девушек, то при желании можно превратиться хоть в самого Сатану.

Окулл была стражем и владельцем подземелий, уходивших, по слухам, глубоко под замок и протянувшихся в толще земли чуть ли не до самого ада.

— Хуже всего, что она достаточно разумна, чтобы быть жестокой, — как-то сказал мне Карл. — Старая ведьма хитра, как демон во время заключения сделки. Она ждет, когда мы сдадимся, или издевается над Мануэлем.

Мануэль обитал в камере по соседству. Когда окулл приходила, а делала она это ежедневно, стоило лишь стражникам повернуть механизм, который разъединял нарисованную на металлической поверхности фигуру на две половинки, парень начинал плакать. Никто из нас не знал, кто он такой и за что сюда угодил, заключенный ни с кем не общался. Старуха частенько останавливалась напротив его решетки и шипела ему о том, что ее коготки уже заждались свежего овечьего мяса.

Темная не только убивала плоть, но и питалась чужими душами, вбирая их в себя, отправляя в небытие, из которого не было дороги ни в ад, ни в рай.

Иногда она приходила ко мне, но я, в отличие от Мануэля, не ленился посылать ее куда подальше, и ей довольно быстро надоела моя однообразная реакция.

Кроме Карла, меня и Мануэля в тюрьме содержали еще четверых. Слугу Хунса, который очень не вовремя опрокинул в обеденном зале серебряную супницу, облив горячим бульоном любимую гончую маркграфа. Изольду — бывшую фаворитку его милости, надоевшую ему до чертиков и сменившую шелка на мешковину. Вора Николя, осмелившегося взять на кухне плохо лежавшую, готовую отправиться на заклание курицу. И стража Надин, сидевшую в самой дальней камере, поэтому общение с ней было крайне ограничено.

Я плохо ее помнил. Видел несколько раз в Арденау, но никогда не разговаривал. Она была полноватой, уже начинающей седеть женщиной с непомерно большим носом и плаксивым голосом. Говорили, что она неплохо знала свое дело, хотя и была одиночкой, большую часть времени пропадая далеко на востоке — в Ровалии или Золяне. Карл хорошо о ней отзывался.

Надин торчала тут дольше всех нас — на следующий праздник Успения Богоматери[54] исполнится уже три года, как она угодила в лапы маркграфа. Надин успела застать здесь другого стража — без вести пропавшего восемь лет назад мужчину из выпуска Пауля. В один из дней его увели наверх, и назад он уже не вернулся. Его милость предпочитал время от времени обновлять свою коллекцию.

Никто из заключенных не ожидал ничего хорошего от приглашения подняться наверх. Это было все равно что открыть решетку и выйти на «свободу», отдавшись на милость окуллу.

Во всем остальном в замковом узилище было лучше, чем в других тюрьмах. Во всяком случае, кормили словно на убой — со стола Валентина Красивого. Я искренне считал, что на нас он проверяет наличие яда в своей еде, но не стал говорить об этом другим.

Я не терял надежды вырваться отсюда. Старина Проповедник обязательно приведет помощь. Гансика — душу, путешествующую с Карлом, убил законник во время нападения людей маркграфа, и он уже ничем не мог нам помочь. Впрочем, я не спешил рассказывать Карлу о моем ворчливом спутнике. В одной из камер запросто мог сидеть стукач, только и поджидающий, чтобы кто-нибудь из нас сболтнул что-то лишнее.

Я старался поддерживать себя в форме, учитывая порции рябчиков и кабаньего мяса со стола маркграфа — часто двигался, делал гимнастику. Карл не отставал, и если мы не тренировались или не спали, то подолгу беседовали друг с другом.

Фигура, защищавшая замок от проникновения душ, работала и в обратном направлении — окулл не могла уйти за пределы территории Латки. На решетке тоже висели фигуры, из-за чего у души не было возможности до нас добраться, но в качестве особого издевательства маркграф приказал не запирать двери. Слуга Хунс сказал, что богатые господа ставят деньги на то, кто из узников выбежит в коридор, решив покончить жизнь самоубийством в когтях окулла. Такие случаи уже бывали.

Когда в подвал спускались стражники, две половины металла на стене сводились рычагом, из-за чего срабатывала фигура изгнания, окулл отступала, и решетка, уходившая в дальний туннель, закрывалась, не давая душе приблизиться сюда. Когда они уходили, темную выпускали, и она гуляла, где ей вздумается. Тварь всегда была неподалеку, затаившись, ждала, и я чувствовал ее присутствие и ее жажду сожрать кого-нибудь.

— Какой сегодня день? — спросил я как-то у Карла, окончательно сбившись со счета.

— Десятые числа марта.

Я выругался. Получалось, что в каменной бочке я провел почти месяц, а от Проповедника ни слуху ни духу.

— Она всех нас убьет! — простонал Мануэль и, как обычно, заплакал.

— Заткнись! И без тебя тошно! — рыкнул из своей камеры Николя. — Проклятый нытик!

Изольда, которая в тюремном подвале ударилась в религию, молилась. Она делала это постоянно, прерываясь лишь на сон и еду, но никакая молитва не могла спасти ее от окулла. Как и вознести обратно в постель его милости.

Еще через два дня к нам привели нового гостя — заплаканную русоволосую девчонку из дальней деревни. Ее звали Мария, и вина девушки была лишь в том, что она налила слишком горячую воду в таз нынешней любовницы маркграфа, когда та мыла голову. Пришедшая под вечер окулл напугала девчонку до чертиков.

На следующее утро стражники пришли за Николя. Он кричал, выл, пробовал кусаться, но его довольно быстро и ловко скрутили и вытащили из тюрьмы, несмотря на мольбы о пощаде и крики, что это большая ошибка и он обожает его милость.

Спустя двадцать минут пришли за мной. Второй, Четвертый и Пятый. Последний перестал хромать, но продолжал смотреть на меня волком.

— Его милость тебя зовет. Пойдешь сам или тащить? — спросили у меня.

Я посмотрел на троицу наемников, на четверку стражников с арбалетами, которые они направили на камеры, откуда могли выскочить заключенные, и решил:

— Самому гораздо приятнее.

— Ну и хорошо. Выметайся из камеры. Маркграф не любит ждать.

Я выбрался в коридор, посмотрел на дальнюю решетку, где, запертая фигурой, шипела матушка его милости. Тот, кто сработал останавливающие чары, — настоящий мастер.

Они были надежны, как боевой топор в руках опытного наемника. Мы с Карлом пришли к выводу, что за их созданием стоял тот первый и неизвестный нам страж, сгинувший в Латке много лет назад.

— Удачи, Людвиг, — сказал Карл, стараясь выглядеть бодрым.

Я пожал его руку через решетку и отправился наверх.


Солнечный свет ослепил мои привыкшие к полумраку глаза, я запнулся о лестницу и обязательно упал бы, если бы Пятый и Второй не подхватили меня под руки.

— Без глупостей! — предупредил меня наемник. — Нам велели тебя не трогать, и если ты, придурок, расквасишь себе нос на ступеньках, никто не обрадуется.

Мне тут же захотелось стукнуться головой о стенку и посмотреть, что на это скажет маркграф. Возможно, кого-нибудь из них отправят в свободную камеру?

Было бы неплохо.

В замке оказалось тепло и светло, к тому же благоухало. В отличие от меня, не видевшего горячей воды уже целый месяц и не съеденного блохами только оттого, что они не водились в тюремных подвалах.

Меня вывели во внутренний двор, где сушилось выстиранное белье, и, миновав череду арок и калиток, возле которых несли караул сторожа, я оказался на внутренней, третьей замковой стене.

Я задохнулся от запаха ранней весны, поражаясь, насколько он прекрасен и свеж. Был март, ветреный и холодный, зато неизменно прекрасный, каким может быть любой день, если ты не торчишь глубоко под землей, словно какой-нибудь скирр из подгорного племени иных существ.

На широкой площадке стены, аккурат рядом с круглой башней, глядевшей на запад, стоял большой требушет, от которого еще пахло свежей сосновой стружкой. Он был направлен в сторону лесистого склона, куда-то за деревья.

На стене толпилось довольно много разряженного, словно на парад, народа. Милые дамы смеялись, кавалеры были галантны. Все ожидали чего-то интересного, и мне это совсем не понравилось. Развращенная угодливая публика была похожа на трупоедов. За дорогими духами, нарядами и красивыми лицами скрывались хищники, которые по команде своего хозяина бросятся и сожрут любого.

Колдуна, так ловко отделавшего меня, среди них не оказалось.

Маркграф Валентин Красивый был облачен в лазоревый камзол и широкополую шляпу со страусиным пером небесно-голубого цвета.

— А, ван Нормайенн, я рад, что вы сочли возможным посетить наше утреннее представление! Сегодня в моих лесах состоится великая ежегодная охота, и каждый из нас готов веселиться!

Многие любопытные взгляды обратились на меня. Половина из них излучала презрение, а вторая — отвращение. Думаю, любой из этих господ выглядел бы не лучше, пожив под землей, по соседству с окуллом. Впрочем, мне кажется, у многих из местных весельчаков все еще впереди, и они успеют наверстать упущенное. Как я мог убедиться, маркграф — крайне переменчивая натура.

— Желаете вина? — спросил он у меня.

— С удовольствием.

Он хлопнул в ладоши, и слуга тут же поднес мне кубок.

— Я хочу, чтобы вы оценили представление.

— Надеюсь, я буду оценивать его со стороны, а не в качестве одного из актеров? — спросил я, после некоторой паузы из-за дегустации вина.

Оно было слишком крепким, и я не стал злоупотреблять, размышляя, что будет, если я огрею его милость кубком по башке? Кажется, подумал об этом не только я, но и наемники, поэтому Пятый предусмотрительно встал рядом, закрывая мне дорогу к хозяину замка.

Маркграф на мои слова оглушительно расхохотался, и толпа придворных угодливо подхватила его смех.

— Разумеется, нет! Не в этот раз. Тащите его!

Трое стражников приволокли воющего связанного Николя.

— Господа! — обратился маркграф к зрителям. — Этот человек вор! И он заслуживает наказания.

По его команде стражники посадили приговоренного в пращу, и один сунул ему в руки курицу, которой связали ноги. Она кудахтала, билась, как и пленник, но деться никуда не могла. Николя орал, вопил, молил о пощаде. Я не выдержал, сделал шаг, и на моих руках тут же повисли наемники.

— Что вы хотели сделать, ван Нормайенн? — участливо спросил его милость.

— Ударить его кубком в висок.

— Как благородно! Похлопаем, господа! Такую христианскую жалость встретишь не каждый день!

Зазвучали аплодисменты и крики «браво».

— Кто выиграл в фанты, хотел бы я знать? — Маркграф посмотрел на толпу. — Жизель и Антоний, насколько я помню?

Двое улыбающихся молодых людей вышли вперед.

— И кто у нас будет подавать сигнал?

— Уступаю даме выбор, — галантно предложил Антоний с напомаженными усиками.

— Не желаю стрелять! — сказала черноволосая девушка. Антоний пожал плечами и взял с серебряного подноса, который принес слуга, пистолет. Девушка, хохоча, чмокнула кричащего приговоренного в щеку и взялась за клин, который приводил требушет в действие.

Мужчина посмотрел на маркграфа, тот благосклонно кивнул. Прозвучал выстрел, девица изо всех сил дернула клин на себя, груз упал, приводя в действие рычаг, и вопящий человек вместе с курицей взмыл в безразличное мартовское небо, улетая от замка все дальше и дальше, а затем, завертевшись, рухнул где-то в лесу.

Зрители вновь аплодировали.

— А теперь, господа, на охоту! И помните, что первый, кто найдет труп вора, получит приз — сто дукатов! Спешите! Я нагоню вас через несколько минут. Веселье только начинается.

Гомонящая многоцветная толпа чудовищ покинула стену.

— Как вам представление, ван Нормайенн? — спросил маркграф, и в его голосе больше не было напускной радости и веселья.

— Не в моем вкусе.

— Вы неплохо выглядите для заключенного. Придворные советуют сократить ваш рацион, но я понимаю, что это бесполезно. Вас, стражей, плохой кормежкой не сломить. Вы ещё не надумали стать моим слугой?

— Не надумал.

— Как жаль. Я пригласил вас для того, чтобы продемонстрировать вам мою новую игрушку в действии. И хочу сказать, что когда в следующий раз у меня возникнет желание вас увидеть, а вы ответите мне отказом, в пращу я посажу вашего друга. Слышал, что стражи не любят, когда умирают другие стражи. Подумайте об этом на досуге.

На этот раз меня поколотили не так сильно, и я не валялся на матрасе без всякой надежды быстро прийти в себя. Возможно, и вовсе оставили бы в покое, если бы я не сломал челюсть Пятому, когда тот стал пихать меня кулаком в спину, подталкивая на ступенях.

После того как они дотащили меня до камеры, пришел личный лекарь маркграфа, молчаливый пожилой человек с холодными глазами. Он смазал мои ссадины какой-то едкой, пахучей дрянью и зашил рассечение на моем темени. Работал лекарь споро и быстро, за все время не сказав мне ни слова. Когда он ушел, я пересказал увиденное Карлу, догадываясь, что слушает меня не только он.

Вечером явилась душа маркграфини и прошипела:

— Тебе следует учесть, что мой сынок всегда сдерживает свои обещания. В восемь лет он поклялся придушить меня при случае, и, как видишь, это произошло. Так что думай быстрее, страж.

— Не вижу причин для твоего веселья, — сказал я ей. — Ты здесь такая же пленница, как и мы.

— Есть разница. — Глаза окулла мигнули алым. — Я могу выпить ваши душонки, а вы мою — нет.

— Тебя держит в застенках собственный сын.

Ее когти с силой ударили по решетке, так что молитвы Изольды и вопли Мануэля достигли заоблачных высот, отражаясь от низкого потолка многократным эхом. И без того злобное лицо стало еще злее.

— Убью тебя с огромным удовольствием! — прошипела она, прежде чем убраться восвояси.

Я послал ее к черту и завалился на кровать, но сон не приходил ко мне много часов.


— Эй! Сукины дети! Куда вы ее ведете?!

Крик Карла заставил меня подскочить на кровати. Темные силуэты стражников маячили в коридоре. Еще толком не проснувшись, я бросился к решетке и увидел, как мимо ведут поседевшую, сильно постаревшую и сгорбленную Надин. Она бросила на меня взгляд, который говорил, чтобы я не совершал глупостей и не пытался ее спасти, но я плевать хотел на ее просьбы. Надин была стражем, и этого для меня было совершенно достаточно.

Я распахнул дверь, что есть сил ударив ею по лицу одного из арбалетчиков, нырнул вниз, пропуская над плечом выпущенный болт с большим круглым шаром вместо острия. Карл уже вылетел следом за мной, смело бросившись на ближайшего стражника. Мы продержались ровно десять секунд, успев сломать два носа, одно запястье и получить в грудь и в живот по болту.

Арбалеты, несмотря на свою миниатюрность, били замечательно, и останавливающие болты оказались очень эффективны. Словно огрели дубинкой. Уцелевшие из караула поработали ногами, впрочем, без особого энтузиазма. Им хотелось убраться подальше от хихикающего возле решетки окулла.

Меня впихнули обратно в камеру, осыпав ругательствами и угрозами. Я рухнул на солому, вскочил, бросился обратно, лишь для того, чтобы в последний раз увидеть Надин.

Назад она не вернулась.

— Если бы из камер вышли все, то мы бы справились, — с ожесточением сказал Карл.

Третий день он, как и я, переживал, что нам не удалось спасти стража и оставалось лишь догадываться, что с нею сделал маркграф.

— Я человек маленький! — зло бросил Мануэль из своей камеры. — Это вы, господа, ловцы темных душ. А мне чего головой рисковать?

— Бесполезное сопротивление, — поддержал его Хунс— Пять лет назад уже затевали бунт, когда тут сидели лазутчики князя Иоганна. Они охрану одолели, взяли в заложники, стали требовать у его милости свободы, обещав порешить слуг. Так его милость поднял решетку и выпустил тварь. Только один бунтовщик успел спрятаться в камере, всех остальных сожрало это чудовище. И заключенных и охрану.

— Какая забота о собственных слугах, — произнес Карл. — А что стало с тем, кто спрятался в камере?

— Залили в задницу через воронку кипящее масло.

— Лучше бы я не спрашивал, — сказал Карл.

Беседу с Карлом я продолжил глубокой ночью, понадеявшись, что все уже спят. Говорили столь тихим шепотом, что едва слышали друг друга. Больше читали по губами.

— Ты что-нибудь надумал? — спросил страж. Я посмотрел ему в глаза:

— Особого выбора нет. Постараюсь выбить для тебя комнату наверху, а там что-нибудь придумаем.

Он кивнул, не споря и не удивляясь моему решению:

— Пусть будет так. Если бы у меня был кинжал, я бы рискнул выйти против нее один на один. Ты знаешь, где они хранятся?

— Да. Из тюрьмы в покои герцога есть прямая лестница. Но его милость не слишком спешит спуститься по ней и повидаться с родной матушкой.

— Значит, нам остается только ждать, когда тебя позовут.

Я кивнул. Не собираюсь самостоятельно бежать к его милости с просьбой взять меня под свое крыло. Если бы у Карла не было перспективы улететь с помощью требушета, я бы даже не думал ни о каком сотрудничестве.

Спустя несколько дней так ничего и не изменилось. Мы были предоставлены сами себе, и стражники, сперва злые на нас, понемногу успокоились, решив не портить нам жизнь и не гневить маркграфа.

У Марии оказался необычайно красивый голос, и она часто пела, несмотря на требования Мануэля прекратить. Окулл тоже пропала, словно ожидая чего-то. По нашим подсчетам, был уже конец марта, и я предполагал, что при самом худшем раскладе в начале мая кто-нибудь должен для нас что-то сделать. Уверен, что ни Гера, ни Львенок, узнав о случившемся, нас не бросят. Хотя вытащить пленников из Латки будет очень непросто. Впрочем, влияния Братства вполне хватит, чтобы сровнять замок с землей. Возможно, магистры от меня не в восторге, но я прекрасно выучил одно — своих на растерзание чужаков они не отдают, особенно если замешан Орден.

А Орден оказался замешан, и я стал крайне ценным свидетелем для того, чтобы подкосить его могущество. Грызня с Братством — это одно. А вот дополнительные доказательства того, что законники связались с маркграфом и вместе с ним покушались на слугу Церкви, мешавшему их власти, это совсем другое. Больше ереси и попыток отобрать у них деньги клирики не любят лишь одну вещь — когда кто-то пытается их убить или поставить на колени. Слуги божьи привыкли быть коленопреклоненными лишь перед Всевышним.

Как-то вечером, после того как, пребывая в дурном настроении, я швырнул в лицо тюремщику тарелку с филе морского окуня под маринадом, случилось нечто необычное.

Изольда молчала. Обычно после ужина она всегда молилась, и мы привыкли к ее высокому дрожащему голосу. А теперь висела глухая тишина, впрочем очень скоро нарушенная сдавленным воплем Марии.

— Не делай этого! — кричала она.

Я даже не понял сперва, что произошло.

— Карл, — позвал я.

Он завозился в своей камере, затем подошел к решетке: — Что?

Я тоже прислонился к решетке, пытаясь разглядеть, что происходит, и выругался, как и остальные. Изольда медленно шла по коридору, держа в руках самодельный крестик, сделанный из ручки сломанной деревянной ложки.

— Черт бы побрал эту дуру! — Карл положил руку на дверь, но я, увидев появившуюся из мрака окулл, рявкнул ему:

— Не смей выходить! Слава богу, он послушался.

— Остановись и вернись в камеру. Немедленно. — Мой голос звучал твердо, но Изольда лишь сказала:

— Вам больше нечего боятся — она не тронет вас, ибо я невеста Иисуса. Выходите и идите со мною в Царствие Небесное.

— Никому ее не слушать! — крикнул Карл и вкрадчиво обратился к Изольде, при этом смотря только на медленно приближающуюся мать маркграфа: — Послушай, девочка, у тебя очень мало времени. Вернись, пока не поздно!

— Ее нет. Она испугалась, ушла и больше не вернется. — Глаза Изольды горели фанатичным блеском, а окулл, наслаждаясь действом, не считала нужным появляться на глаза простым смертным.

— Она здесь, в десяти шагах от тебя! — заорал я.

Карл не выдержал, рванул дверь лишь для того, чтобы та изо всех сил захлопнулась у него перед носом, так как оказавшаяся рядом темная душа не позволила ему покинуть камеру.

— Сиди там, где сидишь, — прошипела окулл, склонила голову набок, изучая свою жертву, шагнула к ней, широко замахнувшись рукой.

Удар страшных длинных когтей, снизу вверх, распорол горло и сосуды, во все стороны плеснула кровь. Мануэль, увидевший смерть Изольды от невидимых ему рук, завопил от ужаса, и его вой забился испуганным голубем в ловчих тисках подземной тюрьмы.

Окулл воткнула обе когтистые руки в тело женщины, склонилась на ней, разевая внезапно увеличившийся в несколько раз рот и втягивая в себя золотистые искорки, вылетающие из жутко разорванного горла Изольды. Это было поистине страшно, видеть, как навсегда уничтожается чья-то душа. Когда все было кончено, окулл отбросила бесполезное, пустое тело, довольно улыбнулась мне:

— Ненавидишь меня? — Да.

— Выходи, страж. Одной души мне мало, они слишком редко попадают в мои руки.

— Гореть тебе в аду, старая ведьма.

— Вот только никак не найдется тот, кто меня туда отправит, — хохотнула она и скрылась во мраке.

Карл сидел на полу, закрыв лицо большими ладонями:

— Ты чувствуешь себя таким же беспомощным, как и я, Людвиг?

— Вроде того, — ответил я. — Мануэль, заткнись. Мануэль не затыкался и вопил, не переставая. Я слышал всхлипы Марии. Она перестала плакать лишь через несколько часов, глубокой ночью, а вот Мануэль не унимался. Его смех, слезы, молитвы, богохульства и полная околесица, которую он нес, говорили о том, что бедняга окончательно свихнулся.


— Карл, у меня есть кое-какая идея, — произнес я то, о чем думал всю неделю.

— Мне не нравится, как ты это говоришь.

— Приведите мне священника! Апокалипсис грядет, и всадники уже скачут по свету! — вопил умалишенный.

Карл высунул руку между прутьями решетки и швырнул металлической кружкой в камеру Мануэля. Тот глупо хихикнул и заткнулся, впрочем, ненадолго. Поврежденный рассудком несчастный сделал жизнь в замковой тюрьме невыносимой.

— Так о чем ты говорил? — уточнил Карл.

— Надо выбираться отсюда. — И?..

— У меня есть идея, и я прошу тебя не мешать. Обещаешь?

— Черта с два. Во всяком случае, пока не узнаю, что ты задумал.

— Сейчас увидишь, — сказал я, глубоко вздохнул, одним махом распахнул решетку и вышел в коридор.

— Ты с ума сошел?! — заорал Карл, вцепившись побелевшими пальцами в прутья.

— Я знаю, что делаю. Это наш единственный шанс выбраться отсюда.

— Что бы ты ни решил, это глупо… о черт!

Окулл вышла под свет фонаря, проведя когтями по камню, и раздался знакомый скрежещущий звук, от которого сводило зубы.

— Так, так, — произнесла страшная старуха. — Стражу надоело сидеть в своей маленькой норке. Интересно попробовать на вкус твою душу.

— Я хочу, чтобы ты пропустила меня, — сказал я ей, не слушая Карла.

— С чего бы мне это делать? — Она была уже слишком близко, чтобы я успел уйти.

Мы все трое это понимали.

— Я вернусь и приведу сюда твоего сына, — отчеканил я. Эти слова заставили ее сбиться с шага и изучить мое лицо в поисках насмешки.

— У тебя не получится, наглый страж.

— На дворе ночь. Лестница ведет прямо в его покои. Я вернусь быстрее, чем ты можешь подумать.

— Не разговаривай с ней. Не доверяй! — По взгляду Карла я уже видел, что он считает меня обреченным.

Душа оказалась рядом, остановившись почти вплотную, приложила когтистую ладонь к моей груди.

— Тук-тук-тук, — пропела она. — Твое сердечко, страж, словно у перепуганного котенка. Того и гляди выпрыгнет из груди. Может, ему помочь? Я едва могу устоять перед соблазном.

— Жизнь стража вряд ли порадует тебя так, как жизнь маркграфа Валентина.

— Я давно не разговаривала с сыночком. С тех пор, как он накинул шнур портьеры мне на шею.

Она зашла мне за спину, и я не стал поворачиваться следом за ней.

— Где гарантия, что ты вернешься, синеглазый страж?

— Я вернусь.

Она хмыкнула, провела когтями по решетке, задумчиво решая мою судьбу.

— Признаюсь, ты смог меня соблазнить. Валентин бы очень удивился, если бы я кого-нибудь выпустила живым из моих цепких пальцев.

— Куда больше он удивится, когда сам окажется в твоих руках.

По ее губам проползла голодная предвкушающая усмешка.

— Даже несмотря на это, не думаю, что мы сможем договориться, хитрый страж. Рано или поздно я вырвусь отсюда и сама поговорю с непослушным сыночком. Ты мне не нужен.

— Это случится не скоро. Фигуры, что держат тебя, очень сильны. Его милость может и не дожить до дня твоей свободы. А из могилы ты его не достанешь, если, конечно, не считать бесполезных костей.

Окулл кивнула, признавая мою правоту:

— Убедительно. Но справишься ли ты с тюремщиками? А что, если моего сына нет в покоях? Не зря ли я упускаю возможность сожрать две души за один день? Такое редко случается.

Темная положила мне руку на плечо, и сквозь куртку я почувствовал остроту ее ужасных когтей.

— Если мы пойдем вдвоем, то шансы на успех возрастут, — сказал я, посмотрев на Карла.

— Только дураки отпускают того, за кем не надо возвращаться. Нет, страж. Тебе придется все сделать самому. — Внезапно она подтолкнула меня рукой к двери: — Иди, пока я не передумала. В любом случае, если тебе не повезет, ты вновь окажешься здесь.

— Я вернусь, — пообещал я Карлу и направился по коридору.

Тюрьма находилась под Заемной башней, но из нее был проход через подвал прямо к тайной лестнице, ведущей в покои маркграфа. Соваться туда безоружным — не имеет смысла. Если охрана бдит в покоях его милости и днем и ночью, что частенько случалось у правителей, если там будут пажи или еще кто-то, то бросаться на нескольких людей с кулаками бесполезно. Так что я стал подниматься по короткой лестнице, к двери, на которой висела сложенная из двух половинок фигура. Здесь были засов и замок. Мне пришлось использовать пряжку от ремня вместо привычного кинжала. Я сунул ее в здоровую замочную скважину, активируя фигуру и разрушая замок, а затем потянул вверх, раскаленной полосой металла перерезая дверной засов.

Любой страж способен стать взломщиком, используя примитивные фокусы. Разумеется, не с каждой дверью такое пройдет, например литавские замки, защищенные от колдовства и дара, нам не по зубам, но эта хорошенько проржавевшая дверь была простой задачкой.

Я осторожно прикрыл ее за собой, чтобы защитная фигура продолжала действовать и сдерживала окулла. Впереди горел свет и раздавались голоса. Я прислушался. Говорили двое, но вполне возможно, что охранников было и больше.

Спасти в данной ситуации меня могла только внезапность. Я снял куртку, бросив ее на грязный пол, распахнул рубаху, подошел к давно погасшему факелу и, убедившись, что на нем осталось достаточно сажи, испачкал себе лицо и одежду. Насыпал на волосы песка, посадил на них клочья паутины, взятые со стены. Сложнее было с кровью, и я вышел из ситуации, поцарапав левое предплечье, а затем присосался к ранке губами, ничуть не хуже, чем упырь-старга.

Держа кровь во рту, я выглянул за угол, где в дрожащем свете свечей, за столом сидели два тюремщика, которые приносили нам еду. Они спорили о том, случайно ли на недавно прошедшей охоте, во время погони за благородным оленем подстрелили болтом господина Ферэ, да так, что он до сих пор харкает кровью и вряд ли дотянет до Страстной пятницы.

Я выскочил на них, словно черт из табакерки. Черный, запыленный, таращивший глаза и щерившийся окровавленными зубами. Взвыл, низко и хрипло, словно призрак, выбравшийся из склепа, и это произвело эффект.

Сидевший ко мне лицом кругломордый тюремщик издал сдавленный вопль, хватанул ртом воздух и рухнул под стол. Второй обернулся, увидел меня, заорал, как сумасшедший, и бросился прочь. Я нагнал его уже на лестнице, бросился на спину, схватив шею в замок, сдавил что есть сил и потащил, хрипящего и слабо сопротивляющегося, назад. Придушив для порядка, чтобы не дергался, отправился проверять его товарища, увидел искаженное ужасом лицо, вытаращенные, уже начинающие стекленеть глаза и ругнулся про себя. Раньше я только слышал, что некоторые умирают от страха, но никогда не думал, что сам стану причиной такой смерти, да еще из-за примитивного маскарада.

Я не ожидал такого результата. Планировал лишь сбить охранников с толку, выиграть несколько секунд, а в итоге оба оказались повергнуты за неполные две минуты. Право, я не учел близкое соседство с окуллом, которое должно было пугать их до чертиков.

Я связал потерявшего сознание стражника, привязав его к спине мертвеца, заткнул ему рот кляпом, поднялся наверх, запер дверь, ведущую в тюрьму, чтобы случайные гости из замка не заглянули на огонек. По идее до утра сюда никто не должен соваться, но, как это обычно бывает, обязательно найдется идиот, которому не спится.

Отыскать в караулке рычаг, активировавший фигуру, изгоняющую окулла, у меня не получилось. Или механизм оказался секретным, или расположен он был в каком-то ином месте — в любом случае я не мог вернуться за Карлом.

Оружия в тюремной караулке нашлось совсем немного — два корда, совершенно негодные для меня копья с наконечниками, больше похожими на шило, и короткая шпага с плохим клинком. Я порылся в столе, заглянул в шкаф, вываливая оттуда всякую дрянь, включая пустые винные бутылки, и нашел широкий нож с рукояткой из оленьего рога. Примитивный и маловыразительный, но с хорошим балансом. Я присоединил его к корду и кинжалу (последний мне требовался для вскрытия других дверей). Это оружие было гораздо лучше, чем неудобная для меня шпага, и я, надежно вооружившись, двинулся к выходу.

Надо сказать, что обратно, в тюремный коридор, я входил с большой опаской, но окулл не появлялась, и я побежал вдоль кирпичной стены, к дальней, знакомой двери. На ходу сунул в замок кинжал, разрушил его фигурой, однако попасть на лестницу сразу не удалось. Я постарался вспомнить, где находилась щеколда или засов, чтобы не тратить силы на разрушение дерева. Срезать петли мне не хотелось, это значило, что фигура больше не будет защищать вход в святая святых его милости, а, следовательно, окуллу больше не потребуется моя помощь.

Промыкавшись минут десять и взмокнув так, что грязь и сажа потекли по лицу, я наконец решил проблему и вышел на темную, неосвещенную лестницу. Держась рукой за внутреннюю стену, шершавую и ледяную, я начал подниматься по серпантину, стараясь беречь дыхание и считая ступени. Дважды я проходил мимо тайных дверец, из-под которых лился тусклый свет, и единожды слышал тихую музыку лютни и женский смех.

Поднявшись выше, я оказался на площадке, жалея, что не захватил из караулки фонарь. Эта дверь была сложна, обычный замок на ней отсутствовал, я помнил, как колдун, прежде чем отправить меня в камеру, нажимал на скрытый рычаг. Вне всякого сомнения, был он и с этой стороны.

Я нашел его после нескольких минут лихорадочных поисков, на уровне плеча, в виде скобы для факела. Прежде чем нажимать на нее, долго слушал, не раздастся ли из комнаты какой-нибудь звук?

Скоба удивительно мягко ушла в стену. Приоткрыв маленькую щелку, я заглянул внутрь. Зал был пуст, так что я смело выбрался наружу, очень надеясь, что маркграф все-таки находится в замке, а не где-нибудь в отъезде, на пути в столицу. Первое, что следовало сделать, оказавшись здесь, — запереть вход в покои. Стражникам придется постараться, чтобы выбить эти массивные, дубовые, окованные железом двери. Им потребуется таран или очень крепкая голова.

Я пошел дальше, проверяя каждую комнату, и застал его милость за чтением книги. Он сидел в ночной рубахе и колпаке, опустив ноги в таз с горячей водой, где плавали розовые бутоны, и с интересом листал фолиант о способах охоты на медведя.

Маркграф был не один, воду ему подливал тот самый миньон, что давал сигнал к выстрелу требушета. Он и заметил меня первым, схватился за пистолет, совершенно забыв, что у того не зажжен фитиль, и я швырнул в человека нож. Клинок угодил ему в грудь, но не убил. Я прыгнул на него, опрокинув на пол, добил кинжалом и резко откатился в сторону, так как длинная шпага из фаледской стали едва не разрубила мне ребра.

Маркграф Валентин Красивый, босой, в ночной рубашке, но вооруженный, твердо сказал:

— Ван Нормайенн, вы похожи на черта, и я намереваюсь загнать вас обратно в ад.

— Ваша милость выглядит слишком нелепо, чтобы бросаться громкими фразами. — Я вытащил корд. — Я пришел сообщить, что не планирую служить у вас.

Он атаковал так быстро и стремительно, что если бы не мой опыт общения с душами, то коварный выпад сделал бы дырку в моем сердце. Но я разорвал дистанцию, отмахнувшись кордом.

— Стража! К оружию! — крикнул маркграф, надсаживая глотку, а я тут же напал, отвернув лицо от взвизгнувшей перед глазами шпаги и пытаясь сократить расстояние между нами.

— Боюсь, до них слишком далеко, чтобы вас услышали.

— Я в состоянии убить тебя и в одиночку.

Он здорово погонял меня по залу, пользуясь преимуществом своего оружия. Я швырнул в него кувшин с кипятком, промазал, едва не поскользнувшись на крови убитого, вновь отступил и заработал легкую царапину на бедре.

— Первая кровь, — улыбнулся маркграф. — Теперь, пожалуй, пощекочем твой живот.

Двигались мы примерно с одинаковой скоростью, но мне было нелегко избегать встречи с холодным жалом.

Он, как любой из благородных, умел драться, фехтовать, и до его опыта, финтов, стоек и шагов мне было как до луны. Зато я знал, что такое уличная драка, борьба в переулке и рубка в плотном ряду пехоты, под выстрелами пушек, аркебуз и арбалетчиков. Я знал, как выживать, а он умел лишь убивать, и это сыграло злую шутку, когда я использовал против подлеца подлый прием.

Как только маркграф в очередной раз попытался рассечь мне лицо, я шагнул прямо под падающую шпагу, атакуя кордом и, в свою очередь, метя противнику острием в лицо. Ему пришлось блокировать, поддавливая мой клинок своим, и перенести вес на стоявшую впереди ногу. Разумеется, не было и речи о том, чтобы вывести из равновесия столь опытного фехтовальщика, держался он на ногах крепко, но зато я оказался достаточно близко, чтобы ударить его в колено, прежде чем он успел поменять стойку.

Его милость зашипел от боли, рухнул на здоровое колено, выставив шпагу так, чтобы я не успел до него дотянуться.

Я ухмыльнулся:

— Скорость это очень важно, не правда ли? Посмотрим, как вы догоните меня, хромая.

Я подошел к трупу убитого миньона, вытащил у него из-за пояса тяжеленный пистолет:

— Ваша матушка жаждет вскрыть вам брюхо, ваша милость.

— Стража! — вновь закричал он.

— Но я не буду отдавать вас в руки окулла, — сказал я, поджигая фитиль. — Право, это жестокая смерть даже для такого мерзавца, как вы.

— Что ты сделаешь, ван Нормайенн? Выстрел услышат и придут мне на помощь.

— Пистолет уравняет меня с вашей шпагой. — Я направил дуло ему в лицо. — Где ключи от часовни?

— Будь ты проклят!

— Говорят, что мой дар — мое проклятие, так что не раздавайте свои направо и налево, — равнодушно ответил я. — Еще раз спрашиваю: где ключи, иначе стреляю.

— В столе, — сдался он. — Верхний ящик.

Он не сделал попытки встать, значит, колено я смог повредить серьезно. Маркграф пристально следил за мной и, когда счел, что я достаточно отвлекся, воспользовался своим последним шансом, швырнув в меня шпагу, точно копье. Готовый к подобному, я пригнулся, и клинок вонзился в шкаф у меня за спиной.

— Отличный бросок, — оценил я. — Знаете, вы будете первым, кого я убью безоружным. Вам не стоило охотиться на стражей.

Он зло оскалился, стал отползать назад, перевернул стол с фруктами и взял в руку серебряный нож.

— Тем лучше, — сказал я, вырвав шпагу из шкафа, и шагнул к нему.


В маленькой часовне было холодно и темно. Я поставил подсвечник на пол, разбил окровавленной рукояткой шпаги стеклянный колпак, отбросил оружие в сторону и взял в руки свой кинжал, вздохнув глубоко, с облегчением, словно обретя частичку себя.

Я забрал все клинки, поочередно разбив стекла и уложив оружие в сдернутое с постамента покрывало из бархата. Не собираюсь оставлять собственность братьев и сестер в Латке. Обвязав бархат серебряным шнуром, я сунул тяжеленный сверток под мышку, вышел обратно в покои. Маркграф в окровавленной ночной рубашке лежал на полу, раскинув руки и оскалившись. Я подошел к нему и вырезал кинжалом на груди фигуру. Не было никаких признаков того, что ему грозит стать душой, но я не желал рисковать и оставлять в подарок человечеству какую-нибудь мерзкую дрянь.

Слыша, как за дубовыми дверьми раздаются встревоженные голоса и топот ног, я поспешил назад. Стражники и слуги все-таки переполошились. Скоро начнут выносить дверь, а если еще и колдун придет, то будет весело. Следует убираться как можно скорее. Я схватил стоявший на столе фонарь, нырнул в потайную дверь, захлопнув ее за собой, слетел по ступеням в подвал. Оказавшись рядом с камерами и так и не встретив окулла, выдохнул с облегчением:

— Карл, выходи.

Он тут же выбрался на свободу:

— Ты похож на покойника, вылезшего из могилы. Что с маркграфом?

— Мертв. — Я протянул ему сверток с кинжалами, контролируя полутемный коридор. — И замок, наверное, уже стоит на ушах.

— Хреново.

— Где окулл?

— Ушла. Я так понимаю, почувствовала смерть сынка. Карл завладел своим кинжалом:

— Как же я по тебе соскучился, приятель! Пленников берем с собой?

— Да.

Испуганных Марию и Хунса довольно быстро удалось убедить выйти в коридор, а вот Мануэль наотрез отказался покидать камеру.

— Оставьте меня в покое! — заорал он. — Здесь она меня не тронет! Я в безопасности!

— Брось его, — сказал Карл. — Мы теряем время, рано или поздно сюда придет стража, и лучше уйти как можно дальше.

— Куда? — с тоской спросил слуга. — Бежать из Латки невозможно.

— Не ты ли говорил мне о подземном ходе под замком?

— Ты не слушал, страж. Говорят, есть выход, но никто не проверял. Многие считают, что он где-то в пещерах, которые открылись рядом с озером, после прошлогоднего оползня. Но все, кто туда заходил, обратно не возвращались, хотя его милость отправлял туда людей снова и снова. Эта тварь и нас убьет. Я лучше буду сидеть здесь и жить, чем сдохну где-то под землей.

— Это твой выбор, — сказал я ему. — Хочешь — возвращайся. Если с нами, бери фонарь. Только не уверен, что стражники будут кого-то щадить после сегодняшней ночи.

Он поколебался и шагнул к фонарю.

— Она обязательно будет ждать нас где-то там, — тихо сказал мне Карл.

— Выбора нет. Мы не выйдем через замок, только под ним. Если есть выход.

Я протянул Марии второй фонарь и сверток с оставшимися кинжалами:

— Ничего не бойся, мы тебя защитим.

Девчонка кивнула и постаралась улыбнуться дрожащими губами.

— Пойду впереди, — сказал Карл.

— Уверен?

— Ты сегодня уже рисковал, теперь моя очередь. Хунс, держи фонарь выше. Если кто-нибудь из вас заметит хоть что-то подозрительное, сразу говорите. Ну, с Богом.

Легенды о Латке не врали. Скала под замком была испещрена огромным количеством ходов, пещер и тайников. Поначалу это был довольно новый коридор, затем пошли старые, заброшенные уже лет тридцать складские помещения с отсыревшим полом и стенами, которые очень быстро перешли в естественную пещеру, достаточно большую и до сих пор еще заставленную старыми ящиками и бочками. По одной из стен, из небольшого отверстия стекал ручеек. Понятно, почему замок никогда не могли взять измором — вода есть, а склады, при должном разуме и подготовке, могли прокормить защитников безграничное время.

Чуть позже уходящая вперед череда пещер вывела нас в целый подземный лабиринт, и мы остановились, не зная, куда идти.

— Прямо, — решил Карл.

— Почему? — тут же спросил я у него.

— Ручей бежит в этом направлении.

— Если только он не впадает в какое-нибудь подземное озеро. Впрочем, у меня нет никаких альтернатив.

Мы шли почти час, по коридорам, через пустоты и каверны, через огромные пещеры, где росли сталактиты, все время страшась того, что скрывает мрак.

— Она следит за нами, — сказал Карл, как и я, чувствуя присутствие черной души. — Где-то близко.

Мария всхлипнула, фонарь в руке Хунса задрожал, я мрачно кивнул. Окулл рядом, зато погони можно не ждать. Ни один умалишенный, кроме нас, не сунется сюда. Минут через двадцать уклон кончился, пол стал ровным и мягким, заросшим мхом.

— Ты солгал мне, — пришел из мрака зловещий шепот. — Я выпью твою душу, лживый страж.

Ганс и Мария не услышали слов, зато мы с Карлом переглянулись.

— Я задержусь, вы идите, — сказал я ему.

— Это глупо.

— Впереди узкий проход, сам посмотри. Через него можно лишь протискиваться, и мы будем как толстые крысы в норе. Обороняться здесь невозможно, она прикончит нас поодиночке, стоит только туда залезть.

— Чудесно. Тогда ты полезешь, а я останусь.

— Не выйдет.

— Ты уже достаточно сделал!

— Я с радостью бы уступил тебе свое место, но ты ее задержишь ненадолго. Я помню, что случилось в медных шахтах, и ты это помнишь и знаешь, кто прикончил ту тварь. В прошлый раз ты не справился. Сейчас все еще хуже. Этот окулл, по сравнению с прошлым, все равно что щука против пескаря.

Он знал, что я говорю правду и что сильнее и опытнее, чем он.

— Я их выведу и вернусь, — наступив на горло своей совести, наконец, сказал Карл.

— Как пройдете коридор, дай мне знать, — попросил я, забирая у Марии фонарь.

— Слушай, я хотел тебе сказать насчет Хартвига, — произнес страж.

— Не сейчас, — попросил я его. — Иди.

Он сумрачно кивнул и кинул на землю фигуру. Это была долгая работа, он должен был создавать ее не меньше двух месяцев, трудясь ежедневно, напрягая память, чтобы не ошибиться. Грандиозный высасыватель силы, но окулла способный задержать лишь на несколько секунд.

— Надеюсь, я трудился не зря, — произнес он, прежде чем скрыться в проеме.

— Да храни вас святые, страж, — сказала Мария, уходя следом.

Хунс просто кивнул, и я остался один, слушая, как затихают их шаги.

Я внимательно смотрел во тьму пещеры, но, даже несмотря на это, едва не пропустил ее появление в свете фонаря и вскинул навстречу кинжал.

— Благородный страж. И глупый, — сказала душа. — Думаешь, это меня остановит? Сынок напускал на меня того стража, что создавал для меня клетку. И где тот теперь? Его кости давно побелели.

Мои глаза едва успевали следить за ее перемещениями. Размытое, белое пятно лица, черные росчерки когтей. Я прижался спиной к стене пещеры и услышал позади себя гул и грохот.

Окулл визгливо расхохоталась:

— Интересно, кто это был? Девчонка, слуга или твой ненаглядный дружок по ремеслу? Кто из них угодил в старую ловушку, которую построил дед моего мужа, защищая замок? Столько лет прошло, а она все-таки сработала!

— Рано веселишься тварь!

Я вышел вперед, отвлекая ее от рисунка на полу. Если только она почувствует его, все мое преимущество сойдет на нет. Душа метнулась ко мне, я отклонился, слыша, как взвизгнул рассеченный когтями воздух, атаковал в ответ, поразив лишь пустоту.

Ее жутковатый смех двоился и троился, эхом разлетаясь по пещере, и я бросился бежать прочь, во мрак. — Не уйдешь, глупый страж!

Окулл начала преследование, так что мне пришлось полностью выложиться в беге. Заложив круг, рискуя споткнуться, я понесся в обратном направлении, на свет фонаря, «крича от ужаса». Душа, слишком увлеченная погоней, поверила в спектакль. Она не думала ни о чем, лишь бы достать меня. Так что когда я оказался в кругу, окулл бросилась на меня, наступив на фигуру. Она заверещала, теряя скорость. Я кинулся ей навстречу, уклонившись от медвежьего удара когтистой лапой, и ткнул в душу кинжалом. От силы, хлынувшей в клинок, у меня заложило уши, а пещера закружилась и встала на дыбы. Не удержавшись на ногах, я упал на четвереньки, выронив клинок и пытаясь справиться с бушующей во мне чужой силой.


Вопль окулла все еще звенел у меня в ушах, бок дергала острая боль, и рубашка быстро намокала. Я машинально дотронулся до него, охнул, посмотрел на окровавленную ладонь. Тварь все-таки задела меня. Ее когти оказались слишком быстрыми и острыми, чтобы я сразу почувствовал ранение, но кровотечение было сильным, а рана, вне всякого сомнения, глубокой и серьезной. Несмотря на холод в подземелье, я скинул разодранную куртку, снял рубаху, разодрал ее на лоскуты. Времени было в обрез и оставалось лишь жалеть, что у меня нет при себе моего саквояжа. Я надергал мха, сколько смог, стараясь не терять сознания, приложил к ране, затем перевязал лоскутами. Примитивный заговор, которому научила меня Гертруда, почти не дал никакого проку, мои способности к магии были нулевыми.

Потом накинул куртку, осторожно застегнув все пуговицы, встал, взял фонарь, не обращая внимания на головокружение и пульсирующую боль в ране, и двинулся в узкий проход, туда, куда тек ручей. Довольно быстро я понял — идти дальше бесполезно, ледяная вода прибывала, что указывало на то, что дорога впереди завалена. Фонарь вырвал из мрака стену камней. Я покричал, но это оказалось бесполезно. Карл и его спутники не отвечали. Надо было возвращаться.


Я шел долго, так долго, что закончилось масло в фонаре, и огонек, мигнув на прощание, погас. Холод, казалось, успел пробраться до самых костей. Сил создать хотя бы мало-мальскую фигуру у меня не осталось. Повязка давно пропиталась кровью, я терял силы, но продолжал упрямо двигаться, сам не зная куда.

Мне думалось, что я уже давно покинул пределы замка, уйдя довольно далеко, но не был готов за это поручиться, потому что в темноте время бежит совершенно иначе, а «огромные расстояния» могут оказаться всего лишь несколькими сотнями ярдов бессмысленных блужданий.

Не помню, как я очутился на земле. Помню лишь, что полз, пока оставались силы. По скользким холодным камням и мху, рядом с еще одним ручьем, неожиданно громким и звонким в мягкой, вязкой темноте, окружающей меня со всех сторон. Вода текла где-то рядом, мне страшно хотелось пить, но я не мог найти в себе силы добраться до нее, лишь желал да водил языком по пересохшим губам.

Чуть позже мне стали сниться сны, и не было в них ничего хорошего. Пламя войны в Чергии, пожирающее город за городом, кинжалы с темными клинками, дождем падающие с неба и втыкающиеся в землю, отчего из нее шла кровь, заброшенный белый город где-то на берегу ярко-голубого, прозрачного моря, янтарные слезы, глаза Софии, мертвые на дорогах Шоссии. Затем эти картины исчезли и появились тени, души, которые я когда-либо собрал. Они летали по пещере с хохотом и злыми криками, а затем наступила тишина. Лишь далеко-далеко-далеко появилось маленькое пятнышко света.

Я смотрел на него до тех пор, пока из моих глаз не потекли слезы, и оно не задрожало, не приближаясь, но и не удаляясь. Я очень не хотел, чтобы свет исчез, поэтому заставил себя двигаться к нему, впиваясь ногтями во влажный мох и душистую землю, больше не чувствуя боли. Этот свет притягивал меня, словно ночную бабочку, становясь все больше и больше.

Я втыкал кинжал, подтягивался на нем, втыкал снова… И так до бесконечности, каждый раз теряя сознание. Я стремился туда, хотя и знал, что свет из мрака приведет меня к смерти. Но так и не смог его достичь.

На этот раз темнота была бесконечной.

Вечной.


Все тело горело огнем. Голова и руки были тяжелыми, а ноги слишком легкими. Я мерно раскачивался, и каждый раз меня словно переворачивало через голову.

Я слышал, как кто-то с печалью, то и дело прерываясь, читает отпущение грехов, уповая на милосердие Его и заступничество.

Я с трудом поднял тяжелые каменные веки. Мир за время моего отсутствия в нем сильно изменился. Земля теперь была наверху, а небо где-то внизу. Их кто-то перепутал местами.

Прямо у меня перед глазами проплывала еще кое-где покрытая грязным мартовским снегом дорога, на которую капала стекающая с моих пальцев кровь. Этой красной штуки во мне было удивительно много, и она никак не желала кончаться, отчего я, похоже, все еще пребывал в худшем из миров, а не пил нектары, выслушивая ангельские пения в райском саду.

Пришлось подключить к работе тяжелую голову, чтобы понять, почему все вверх тормашками. Меня несли, перекинув через плечо, словно добытую на охоте лань. Уголком глаза я видел краешек рваного солдатского мундира времен князя Георга и отполированную рукоятку серпа.

Пугало было крайне любезно, что решило доволочь меня до погоста.

— Проповедник, — тихо позвал я, но он, слишком занятый молитвой, услышал меня лишь с четвертого раза.

— Святые заступники! Людвиг, держись. Мы отнесем тебя к лекарю, и ты поправишься.

«Какого же дьявола ты тогда читаешь по мне поминальную службу?» — хотел спросить я у него, но сил на это уже не осталось.

— Пугало тебя удачно нашло, ты выбрался довольно далеко от замка и фигуры, — продолжал тот. — Кто тебя так? Просто удивительно, что ты еще жив.

— Стражи… — просипел я. — Ты привел кого-нибудь? Они пришли?

— Тебе нельзя сейчас говорить. Представляешь, какое чудо, что мы смогли тебя отыскать…

Он болтал еще что-то, тараторя, глотая слова, а я закрыл глаза, чувствуя, как болью в ране отдается каждый шаг Пугала.

Боль давала мне понять, что я все еще жив, но стекающая с пальцев кровь предупреждала, что моя удача тает с каждой красной каплей, упавшей на землю. Мне хотелось спросить, что же их так задержало, узнать, где Братство, и выбрался ли Карл, но я мог лишь думать об этом, пока не впал в забытье.

Последней моей осознанной мыслью была уверенность, что Пугало, несмотря ни на что, донесет меня или до лекаря, или до могилы.

Куда именно выведет нас эта дорога, я не знал.


Москва

Июнь 2009 — январь 2010


### Глоссарий

Альбаланд — крупное государство на северо-западе Центрального континента.

Королевство, ранее являвшееся материковой частью Ньюгорта, получило независимость после череды кровавых войн, последняя из которых завершилась победой Альбаланда в морском сражении в бухте Ожидания.

Известно сильным флотом, мореходами, путешественниками, первооткрывателями и тем, что оказывает полную поддержку стражам, которые организовали на его территории школу и свою штаб-квартиру.

Политика стражей достаточно сильно влияет на политику страны — четверо магистров Братства стражей входят в королевский совет. Процент от доходов Братства уходит в королевскую казну (аренда земель, право находиться на территории страны), что делает Альбаланд одним из самых богатых государств со стабильной экономикой.


Альта — иное существо. Умеет читать мысли и принимать человеческий облик. Практически уничтожены.


Ангжис — иное существо. Живут крупными кланами в Кайзервальде и его окрестностях. Лояльны к людям. В кланах ангжисов — матриархат, женщины являются правителями. Каждые восемь лет кланы устраивают большие сражения. Победивший клан получает право быть главенствующим на следующий «правящий цикл».


Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.


Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господнего, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.


Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.


Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель Кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещенным, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.


Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.


Братство стражей — история Братства, как официальной организации, начинается со времен императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с темными душами. До этого времени стражи, в большинстве своем, действовали отдельно друг от друга, без четкой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества темных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.


Бригады наемников — наемные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и Кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наемных отрядов других стран, бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и собираемыми из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.


Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещенных, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живет большое количество лучших ученых Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире, после Ливетты, столицы Святого Престола.


Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья Узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.


Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время Крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоеванной страны. Поговорка «богат, словно валиты» — очень распространена. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.


Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.


Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Черном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди еретиков дальних стран.


Вион — третий по размеру город Фирвальдена.


Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признает законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведет торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещенной знати Ровалии.


Гестанские княжества — обычно различают Западное и Южное — крупные княжества, и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены ослабляющие законы за провинности гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.


Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.


Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая свое начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.


Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных Церковью.


Далекие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.


Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наемной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.


Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Петр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно, в июне, множество паломников из всех стран приходит туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.


Еретические государства — Витильское княжество и Золян.


Есфар — жаркая страна, завоеванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.


Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.


Законники — см. Орден Праведности.


Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего, там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый Крестовый поход.


Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.


Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнетом хагжитов, но отвоеванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.


Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.


Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.


Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.


Кайзервальд — Королевский, или Темный, лес. Большая лесная территория в Бьюргоне, прибежище иных существ.


Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в Крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.


Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.


Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде, ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.


«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только темные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учета собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.


Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живет преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.


Котерн — столица королевства Фрингбоу.


Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее все, что встречается на его пути.


Лавендуззский союз — или Торговый союз Четырех братьев. Создан в Альбаланде, на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.


Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.


Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.


Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.


Лисецк — столица Бьюргона.


Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр, и на этот раз дармовой выпивки не будет, привел к четырехдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародерству и убийству большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королем, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.


Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединенных в одну страну, под знаменем Святого Престола.


Лонн — столица Удальна.


Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).


Малисски — женский монашеский орден.


Мальм — столица Лезерберга.


Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.


Носители Чистоты — государственная организация, направленная против действия стражей на территории Прогансу. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.


Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала Империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.


Одушевленные — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или темная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевленные могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевленный, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».


Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.


Орден Праведности (Lex ргіогіа. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своем их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на темных сущностей.

Орденом управляют жрецы.


Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.


При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.


Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другим источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от темных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещен, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество темных душ.


Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.


Пулу — столица При.


Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются темные души.


Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдаленное отношение и ближе к нечисти, адским псам и темным терьерам ночи.


Руже — столица Прогансу.


Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. В число выпускников университета входит большое количество известнейших ученых, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке.


Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.


Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере, богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.


Саронский шелк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопрядов. Саронский шелк является ценной роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.


Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.


Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землей, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.


Солезино — столица герцогства Каварзере.


Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы прожить, старге требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для нее смертельным растением.


Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевленных. Охотники за темными душами.


Темные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счет которых и существуют в нашем мире.


Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове, в море. Последний оплот иных существ.


Тинник — иное существо. Водяной.


Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.


Тринс — второй по величине город Фирвальдена.


Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.


Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.


Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить ее появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.


Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.


Фрингбоу — небольшое государство, разделенное горной цепью на две половины.


Хагжиты — жители восточных стран, которым запрещен въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.


Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.


## Аутодафе


### История первая. ТЕМНОЛЕСЬЕ

Я совсем не помню своих родителей. Как они выглядели? Какие у них были голоса? Как они смеялись? О чем мечтали? Мне остается только гадать.

Единственное воспоминание из раннего детства, когда я еще не попал в приют и тем более в Братство, — это колыбельная, которую пела мне мать перед сном. Свеча из оплывшего воска мягко мерцает на столе, накрытом белой кружевной скатертью, и в комнате приятно пахнет сливочным печеньем. Огонек фитиля отражается в маленьком окошке, за которым все белым-бело от снега, в очаге гудит пламя, в комнате тепло, и я проваливаюсь в полудрему, слушая песню.

С тех пор прошло чертовски много лет, но мне часто снится то время, и я всегда просыпаюсь, не дослушав колыбельную до конца. И долго-долго лежу, глядя в потолок очередной комнаты, очередной таверны или же на низко склонившиеся надо мной ветви кленовых рощ и звездное небо, потому что память не ведает милосердия, и у меня не осталось ничего, кроме песни, которой я не знаю, и голоса, который я не слышу.

Как-то я рассказал эту историю Проповеднику, но он лишь пожал плечами да буркнул, что нет ничего удивительного в моей забывчивости. Все забывают свое детство.

Мне есть что возразить. Я помню. Мою комнату и запах печенья. Зиму за окном, свечу и испуганное лицо соседки, бледное, перекошенное, когда на следующий день в Арденау появились первые заболевшие юстирским потом. И трупы на улицах, заметенные снегом, разгорающийся бунт, висельников и стрельбу. Не помню лишь слов колыбельной и того, как умерла моя мать.

Какой-то исповедник, еще в те времена, когда я считал исповедь достаточно важной, чтобы часто бывать на ней, сказал, что произошедшее со мной — божье испытание и награду за него я получу в раю, услышав пение ангелов, которые и споют мне колыбельную. У священников один разговор — в другой жизни будет лучше, а здесь терпи, парень, и не забудь заплатить за исповедь.

Вот только когда я умирал, там, на мартовской грязной дороге, болтаясь на плече Пугала и поливая кровью подтаявший рыхлый снег, никаких песен я не услышал. Не было вообще ничего. Ни слов, ни арфы, ни ароматов полевых цветов и фруктовых деревьев, ни смрада серы и воя истязаемых грешников. Я завис где-то между адом и раем, застрял во мраке забвения, где не вспомнил даже себя, не говоря уже о колыбельной из далекого детства.

Я спал коротким и потому бесконечно сладким сном. В него хотелось зарыться, словно в теплый лебяжий пух, и спать, спать, спать, не думая больше ни о чем. Не живя, не умирая и вообще не существуя, проявить слабость, которую я не позволял себе уже очень давно, уступив управлять моей судьбою тому, для кого это было действительно важно.

Я сдался, наплевал на себя и на тех, кому я был дорог. И за меня все решил кто-то другой…


Была глубокая ночь — то время, когда до рассвета остается вечность и нет никакой надежды увидеть солнечные лучи. Я лежал на спине, чувствуя удивительную, теплую, немного шершавую землю. Она то и дело мерно и глубоко вздыхала подо мной, перед глазами — близко-близко — проплывали крупные звезды. Они были похожи на чьи-то сердца, яркие, мерно пульсирующие, но совершенно холодные и равнодушные.

Безучастные.

Я смотрел и смотрел на них, пока не начали слезиться глаза, пока руку не обожгло острой, кинжальной болью, и в груди не вспыхнуло пламя, мгновенно переросшее в бушующий огненный ураган. Он превратил мои внутренности в уголья, а кровь в жидкий огонь, льющийся по сосудам. Звезды закружились, становясь размытыми линиями. Что-то зашипело рядом, моей руки коснулась холодная змеиная кожа, я дернулся, попытался встать, но веревка, которой меня связали, не давала пошевелиться. Звезды замедлились, стали прежними, морозными, а шипение змеи стихло.

Надо мной склонилась женщина, положила ледяную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза и ободряюще улыбнулась:

— Все хорошо.

— Я не умер? — через силу задал я самый глупый из всех возможных вопросов.

— Не совсем. Спи, Людвиг. Еще не время просыпаться, ты слишком слаб, — шепнула мне сереброглазая. — Доверься Файрварду, он скоро принесет нас домой, и ты поправишься.

— Огонь… Внутри, — шепнул я ей.

— Спи. Все хорошо.

Ее тонкие пальцы легли мне на виски, серебристые глаза отдалились, и пульсирующие сердца звезд погасли.


— Святые угодники! Вся эта чертовщина меня чертовски пугает, и я не понимаю, какого черта здесь торчу! — Проповедник сидел на краю бассейна с кислейшей из всех своих мин, наблюдая за тем, как над водой парят лесные огоньки.

— Ты нервничаешь из-за отсутствия Пугала, — укорил я его, морщась от ноющей боли в боку.

— Еще бы я не нервничал, Людвиг! В последний раз, когда я его видел, оно было с ног до головы облито твоей кровью и с безумным огнем в глазах. Ты ведь знаешь, что с кровью связано много разной темной магии, и вот так просто игнорировать то, что Пугало попробовало ее на вкус, очень даже глупо.

— Как видишь, оно не воспользовалось ситуацией и не прирезало меня.

— Толку тебя было резать? — буркнул он. — И без его серпа в тебе полно дырок, как ты еще жив, ума не приложу. Скажи спасибо, что мы тебя вовремя нашли.

— Спасибо, — покладисто произнес я, сидя по плечи в теплой, пахнущей хвоей воде целебного бассейна. — И перестань, пожалуйста, нервничать.

— А как иначе? Сейчас конец апреля, нашли мы тебя в марте, и почти месяц от Пугала никаких вестей. Как только прибыла помощь, оно сделало мне ручкой вот так и убралось, наплевав на все мои просьбы.

— Ничего удивительного. Я бы тоже убрался при виде черного дракона.

Проповедник не дал себя сбить с темы:

— Теперь оно рыскает где-то на материке, а мы с тобой застряли в Темнолесье.

— Тебя, в отличие от меня, ничто здесь не держит, — напомнил я ему. — Можешь сгонять на Большую землю и поискать нашего друга.

Он с сомнением провел по окровавленной щеке:

— Бросить тебя на дьявольском острове, где нечисти больше, чем на любом из шабашей христианского мира? Неплохая идея. Только ради чего мне это делать? Пугало все равно меня не послушает. Разговаривать считает ниже своего достоинства, так что притащить его сюда на веревке не получится.

— Оно само придет, как только ему надоест торчать на ржаном поле. Я вылил на него столько крови, что оно теперь будет сыто и благодушно, по меньшей мере, несколько месяцев. Так что расслабься.

— Я не могу расслабиться, когда тут каждое дерево и каждое существо несет в себе дьявольское семя. Как ты заметил, они не слишком-то похожи на добрых христиан.

— Добрые христиане есть только в раю и в проповедях приходских священников. В последнее время я начинаю считать, что в нашем мире добрых людей вовсе не существует. Все это миф, дружище Проповедник.

— Тебя в плену у маркграфа по голове случайно не били? — участливо спросила душа. — Не пори чушь. Добрые люди встречаются. Если не веришь, глянь как-нибудь в зеркало.

Я рассмеялся:

— Оставь свою иронию при себе, старый пеликан.

— Я тебя прощаю, потому что ты в любой момент можешь отправиться к праотцам.

— Как ты меня обнадежил. — Я был слишком ироничен для обсуждения столь серьезной темы, как мое здоровье.

— Всегда, пожалуйста, — в тон мне ответил Проповедник. — Я буду подле тебя, молясь Ему, чтобы Он не прибрал тебя в свои райские кущи. А Пугало пока пускай развлекается и режет служак Ордена Праведности в свое удовольствие. Того ублюдка, прости господи меня за столь нелестные для него слова, что сдал тебя в руки людям маркграфа, оно напластало на мелкие ломтики.

— Я уже давно заметил, что у Пугала пунктик по поводу ребят из Ордена, — ответил я. — Даже боюсь предположить, чем они ему так насолили.

— Чтобы довести его до ручки, много ума не надо. Ладно… пойду к океану. Выздоравливай.

Холодный стальной океан, грохот волн, отливы и приливы приводили его в детский восторг, и он торчал на берегу целыми днями. Мой собеседник ушел, оставив меня в одиночестве сидеть в бассейне с теплой ярко-синей водой, пахнущей лесом.

Огни, плавающие над ней, превратились из желтых в светло-зеленые, поугасли, и без того темная ночь стала еще темнее, а звезды над головой — ярче.

Я ощутил движение за своей спиной и повернул голову к угольно-черным древесным силуэтам, чувствуя, как в ушах начинает стучать кровь. Внутри сосудов вспыхнул огонь, начал плавить плоть, и я тут же с головой погрузился в воду, чтобы хоть как-то погасить жар.

Когда я вынырнул, огромная серебристая змея выползала из леса — на мгновение она задержалась, встретившись со мной взглядом, а затем легко и изящно нырнула в бассейн. Рептилия была гигантской, и чешуйчатое тело все еще продолжало вытекать из-за деревьев и медленно соскальзывать в воду, хотя хищная, треугольная голова уже появилась на поверхности совсем недалеко от меня. Она потянулась к моему лицу, стрельнула раздвоенным языком, зашипела и, распахнув пасть, впилась мне в плечо.

При желании такое чудовище могло бы оторвать мою руку одним рывком. Да что там говорить, оно без труда раздробило бы кости даже быку, не говоря уже о человеке, но в данном случае я не был для нее добычей.

Яд, более похожий на расплавленный металл, проник в мою и без того зараженную кровь, заставляя ее вспыхнуть пуще прежнего, а смерч, живущий у меня в груди, получив свободу, ринулся метаться из стороны в сторону, с каждым мгновением вырастая и рискуя сжечь меня живьем.

Я застонал от боли, пошатнулся и ушел бы на дно, если бы мощное, мускулистое тело не оказалось под руками. Я ухватился за змею, повис над ней, хватая ртом воздух, и она обвилась вокруг меня кольцами, нежно и осторожно поддерживая.

Когда приступ закончился, я сказал:

— Все в порядке.

София убрала руки, перестав прижиматься ко мне, испытующе заглянула в глаза:

— Точно?

— Точно. — Мне пришлось постараться, чтобы голос звучал уверенно. — Я в норме. Спасибо.

Женщина отступила на шаг, готовая подхватить меня в любое мгновение, а я оперся на бортик, ожидая, когда яд рассосется в мышцах.

— Все не так хорошо, как я думала, — вздохнула она. — В следующий раз постараюсь быть с тобой осторожнее. Надо снизить порции… лекарства.

Я хмыкнул, покачал головой:

— Не стоит, иначе я засижусь в гостях до второго пришествия. У меня слишком много обязанностей на Большой земле.

Это прозвучало гораздо грубее, чем я рассчитывал.

— Извини, Софи. Твои зубы… они, конечно, помогают, но вряд ли кому-нибудь нравится, когда его кусают.

Она мелодично рассмеялась, и лесные огни подлетели, засияли, закружились над нашими головами.

— Никто не любит лечиться, Людвиг.

По ее обнаженной коже стекали капельки воды, и я старался смотреть только на лицо пророчицы. Она улыбнулась, читая мои мысли, отжала мокрые, лучистые волосы.

— Сколько еще это продлится? — негромко спросил я у нее.

— Знаю, что это неприятно и больно, но, как я уже сказала, все гораздо хуже, чем я считала. Еще недели две… Я так думаю.

Я чертыхнулся про себя. Приехали. Значит, вырваться отсюда я смогу лишь в середине мая.

— Не скажу, что я страдаю от твоего общества, особенно когда ты не лечишь меня, — осторожно ответил я ей и поймал легкую улыбку. — Но так долго сидеть на одном месте… Я страж, и меня ждет работа.

— Работа подождет, Людвиг…

— Но, Софи…

— Слушай меня! — Она впервые на моей памяти повысила голос. — Братство как-нибудь справится без тебя. Справлялось же оно целую тысячу лет и теперь обойдется. Тебе придется задержаться у меня в гостях, пока я, и только я не решу, что ты можешь уйти. В противном случае ты пропрыгаешь месяц, если повезет — два, а затем сдохнешь где-нибудь в дороге. И уж тогда точно можешь забыть и о работе, и о Братстве. Ты понимаешь меня, Синеглазый?

Я вздохнул и покладисто кивнул:

— Да, Софи. Я понимаю.

— Хорошо, — тут же смягчилась она. — Мы должны вычистить твою кровь. Мой яд рано или поздно уничтожит яд окулла, ту тень, что въелась в твою душу, когда тебя ранили. Как только ты будешь готов, клянусь, ты сразу же об этом узнаешь.

— Договорились. Я постоянно забываю, что рана серьезная. Не привык болеть.

— Я помню, что стражи не болеют, но тебя зацепил окулл. Обычные повреждения лесная вода затягивает за несколько часов. Это же до сих пор выглядит так, словно шрамы вот-вот лопнут, и ты истечешь кровью.

В лесу громко и тревожно заухал филин.

— Мне пора, — тут же сказала София, услышав зов. — Увидимся завтра, Людвиг.

— Счастливо.

— Я слышала, что Зивий с тобой наглеет. Если тебе надоест, можешь дать ему подзатыльник, я возражать не буду.

Зивий вчера подлил мне в напиток какой-то дряни, так что я плевался целый час, а эта сволочь хохотала и показывала на меня пальцем с безопасного расстояния.

— Так и поступлю, спасибо.

Она развернулась, проплыла вдоль бассейна, оперлась руками на бортик, подтянулась, легко выбравшись на прохладный лесной воздух, нисколько не стесняясь того, что обнажена, подняла лежащую в траве тунику.

— Подойди, пожалуйста, к Гуэрво, он искал тебя.

— Конечно.

Софи дружелюбно улыбнулась мне на прощание и мягкой поступью удалилась во мрак ночного леса.

Минуту я смотрел ей вслед, а затем произнес в пространство:

— Думаешь, она не знает, что ты за ней подглядываешь, старый извращенец?

Проповедник недовольно ругнулся из кустов и на этот раз убрался окончательно.


Рука после укуса болела, хотя ранки уже затянулись. Вывести яд окулла, попавший в меня с ее когтей, было очень непросто. Возможно, с этим хорошо бы справились святые мощи, но найти подобную вещь в Темнолесье — все равно, что обнаружить в городской ратуше дракона.

Однако здесь, в глухих лесах, на западной оконечности мира, на отраву нашлась более сильная отрава, за что мне лишь остается благодарить магию Софии. Мое лечение продвигалось довольно успешно, раз я так быстро встал на ноги.

Думая об этом, я неспешно оделся, ежась от прохладного ночного ветерка. Почти все лесные огни улетели, и лишь один из них, оказывая мне любезность, продолжал освещать местность.

Я застегнул пояс с кинжалом и отправился домой по лесной дорожке, выложенной по краям перламутровыми ракушками. Огонек полетел следом за мною. Я был благодарен ему за такую заботливость, так как путешествие во мраке таило в себе возможные неприятности. Грубо говоря, могло возникнуть непонимание между мной и местным населением. Однажды такое уже случилось, в темноте меня приняли за еду, и парочка ругару едва не растащила меня на бифштексы. Как оказалось, ночью эти оборотни ни черта не видят.

Так что теперь по окрестностям я старался ходить с сопровождением. Ночью это был огонек, а днем за мной таскался Зивий, который «служил» у Гуэрво не то бездельником, не то нахлебником. То есть практически ничего не делал, спал под крышей и жрал в три горла, пререкаясь по любому поводу. Я бы на месте Гуэрво вышвырнул этого нахала в окно, но хозяин дубовой рощи был куда терпеливее меня.

Пару дней назад я сказал Зивию, когда тот ныл, будто мясо недосолено, что он слишком капризничает и чувствует себя чрезмерно вольготно. Окажись он в наших землях и столкнись нос к носу с клириками, те бы сперва облили его святой водой, а затем потащили на костер или же отдали в руки монахов из Ордена Святого Каликвия.

— Значит, мне повезло, страж, — ответил тот, ковыряясь руками в своей тарелке. — Мясо дрянь, но, если ты не хочешь, твою порцию я тоже съем.

Здесь, на огромном острове, не уступающем размерами Фирвальдену или Бробергеру, старина Зивий мог чувствовать себя в безопасности. Темнолесье — единственное место в нашем мире, где не действует магия клириков. Даже если сюда приплывет Папа вместе со своей святостью или все Христовы апостолы — у них не получится выжать из себя даже малейшего заклинания. Священники, попадая сюда, ничем не отличаются от обычных людей, что им, разумеется, не нравится.

Церковь несколько раз пыталась завоевать Темнолесье, но этим грандиозным планам не дано было осуществиться. Святому Престолу крепко дали по зубам, настолько крепко, что больше сюда уже не лезли ни ради религии, ни ради завоевания новых земель. У колдунов, ведьм и иных существ мрачных лесов имелось неоспоримое преимущество — магия, которой не было у чужаков.

Клирикам пришлось объявить территории проклятыми и под страхом отлучения запретить жителям просвещенного мира приближаться к этой земле. И Темнолесье осталось предоставлено само себе почти на восемь сотен лет, являясь последним оплотом для древней магии. Первобытной, мощной, сильной, той, которой пользуются истинные ведьмы и которую не одобряют святые книги. Последний источник силы, последние знания, последние иные существа, ранее населявшие весь континент и жившие бок о бок с людьми. Странных созданий здесь было намного больше, чем в Кайзервальде и во всех дремучих уголках множества стран.

Правда, следует заметить, что кроме иных существ на восточном берегу великих лесов есть несколько людских городков, где живут бежавшие сюда от преследований инквизиции за колдовство, хранение запрещенной литературы, вскрытие трупов с целью изучения анатомии, поддержку теорий древних языческих философов или вивисекцию лягушек по рекомендациям хагжитских научных фолиантов. Тут стоит сказать, что не всех принимают с распростертыми объятиями и многих беглецов, несмотря на их просьбы, отправляют назад.

Я спрашивал у Софии, кто и по каким критериям решает, кому остаться, а кому уйти, она мягко улыбнулась, ответив:

— Само Темнолесье, Людвиг. Его сердце. Мы лишь слушаем его и выполняем приказ. Не нам решать, кто имеет право жить здесь.

— А насчет меня? Тоже Темнолесье решило?

Пророчица вздохнула и сказала:

— Будем считать, что ты здесь по моему личному приглашению. Мне понравилось, как ты танцевал на балу в Ночь Ведьм.

Было видно, что она не желает продолжать эту тему, и я перестал тревожить ее вопросами.

— Броброй ночи. Скобро бубрет брождь, — глухо прогудела огромная старая жаба в кружевной шляпе и розовой манишке. Во время прогулок по лесу я встречал эту забавную старушенцию уже несколько раз, так что можно сказать, что мы с ней добрые знакомые.

— Благодарю вас за предупреждение.

Она важно кивнула, выстрелила языком и, поймав огромного ночного жука, отправила его в пасть.

От дорожки в темноту леса убегало множество троп, но я, наученный местными обычаями, не собирался шляться там, где это не стоит делать человеку. Покровительство Софии распространяется на меня лишь на ее землях, совсем небольшой лесной территории, примыкающей к океану. В других местах какой-нибудь лесной троглодит мог быть не в курсе того, что я чей-то гость, и вполне способен живьем содрать с меня кожу.

Людей здесь, возможно, терпели, но не любили.

На дорогу из леса выбралось нечто непонятное, на четырех лапах-веточках, со свалявшейся кошачьей шерстью. Его красные глазки уставились на меня, затем на волшебный огонек. Существо шумно рыгнуло, одной из лап залезло себе в слюнявую пасть, поковырялось, разочарованно вздохнуло и скрылось за деревьями, волоча за хвост лису с раздробленной головой, оставляющей за собой кровавый след.

Возле развилки, под старой сосной, собрались физы. Тощие парни с моховыми бородами, в которых брусники было больше, чем блох на уличной собаке, обсуждали завтрашний сбор шишек. Один, завидев меня, вежливо коснулся шляпы, сделанной из гриба-трутовика, и я кивнул ему в ответ, хотя виделись мы впервые. Остальная компания была слишком занята мерянием бород, чтобы отвлекаться на прохожего.

По дорожке, тянущейся параллельно звонкому ручью, я дошел до узкой лесной речушки с быстрым течением, где на берегах ивы склонили ветви над темной водой. По утрам на деревьях частенько качались ливьены, легконогие девушки с медовыми волосами и акульими зубами. Они прыгали в омуты, где жили злобные топлуны, дразнили их острыми палочками, вынуждая играть в догонялки. Пару раз девицы пытались втянуть меня в их рискованную игру, но я, разумеется, отказался. Чтобы соревноваться с речными жителями в плавании, надо как минимум отрастить плавники и уметь дышать под водой.

Сейчас ветви ив были пусты, и их шевелил лишь ветер да течение. Между молодых листочков сновали огненные искры — миниатюрные духи пламени, обитающие в очаге Гуэрво и вечно расползающиеся по рощам, как только наступала темнота.

Несколько десятков этой мелочи ринулось ко мне, весело мигая и пытаясь оттолкнуть с дороги лесной огонек.

— Старая жаба сказала, что скоро будет дождь. Смотрите, не погасните, — предупредил я их.

В дряхлой развалившейся лачуге, пристроенной к мертвой иве, жила какая-то пакость, и я старался ее не беспокоить, иначе она начинала выть и ругаться на весь лес. Характер у жильца был прескверный, иначе бы он никогда не натыкал черепов на плетень и не обтянул человеческой кожей ставни и дверь.

Даже огонек, словно чувствуя мои желания, притушил свет, и я прокрался мимо огорода, где кроме одурманивающей сознание травы зрели свежие людские головы, беззвучно распахивающие рты и страшно вращающие незрячими глазами. Когда Проповедник впервые увидел это зрелище, ему разом поплохело, и он уполз к океану на целых три дня.

Едва я вошел в дубовую рощу, меня окликнули.

— Людвиг! — донесся с ближайшего дерева надтреснутый старческий голос.

Я задрал голову к густой листве:

— Что?

— Не хочу идти к океану. Принеси мне янтарь.

— Ты бы спустилась.

— Нет. Мне очень нужно. Принеси. Никто не хочет помочь. Не желает меня слушать.

— Если найду, принесу, — пообещал я.

Старуха Агатан безобидна, живет особняком, на дереве, наверное, в огромном дупле, и старается никому не показываться на глаза. У нее не все дома.

Дубовая роща принадлежит Гуэрво. София рассказывала, что он когда-то сам посадил здесь множество желудей, принесенных из другой части леса, которые затем превратились в величественные деревья. Его дом, красивый особняк с остроконечной крышей, был виден только тем, кому это позволялось, так же как и грот с хрустальным водопадом, где жила София.

На крыльце, завернувшись в медвежью шкуру, дрых Зивий. Его рот был приоткрыт, и от этого лицо, и без того безобразное, стало еще более отталкивающим, чем обычно. Когда я проходил мимо, он всхрапнул, приоткрыл красный глаз, нечетко выговорил ругательство и перевернулся на другой бок, с головой укрывшись шкурой.

Гуэрво принадлежал к народу виенго, тому самому, о котором любили складывать пословицы вроде «Будешь лгать, и виенго снимут с тебя кожу» или «Украдешь, и виенго намотают твои кишки на дерево». Фразы появились не на пустом месте, этот народ всегда был жесток и кровожаден. Хотя о хозяине рощи и дома я так сказать не мог. Друга Софии я знал лишь с хорошей стороны: он был гостеприимен, улыбчив, спокоен и выдержан.

Гуэрво восседал перед камином на большом пне, заменявшем кресло, и внимательно читал библию. Он оторвал взгляд от страницы, просиял, сверкнув ровными зубами:

— Людвиг, доброй ночи. Извини, что попросил зайти тебя так поздно. Надеюсь, я не доставил тебе большого беспокойства?

У приятеля Софии порой обостренное чувство вежливости.

— Все в порядке.

До нашего знакомства мы виделись лишь единожды, мельком, на балу ведьм в замке Кобнэк, куда он прилетал вместе с пророчицей. Не запомнить его было невозможно, потому что не каждый день встретишь человека с оленьими рогами на голове. Говорят, рога виенго обладают удивительными целебными свойствами, вот только добыть их не так-то просто. Скажем так, гораздо проще залезть в берлогу к голодному медведю, чем устроить охоту на кого-нибудь из этого народа. Обычно выходит так, что охотник и жертва меняются ролями, и головы добытчиков рогов оказываются в жилище виенго.

У Гуэрво, кстати говоря, подобных трофеев было предостаточно — вся стена в холле украшена человеческими черепами. Несколько жутковатая картина, особенно если учесть всю остальную обстановку — уютную, комфортную и домашнюю. Проповедник сказал, что, будь тут Пугало, оно, вне всякого сомнения, оценило бы подобную игру контрастов.

— Как ты смотришь на небольшую прогулку перед сном, аэрго?[55]

— Прямо сейчас? — удивился я.

— Если ты не против. — Его губы улыбались, хотя изумрудные глаза с золотистыми лучиками оставались серьезными.

— Хорошо. Давай прогуляемся.

— Вот и славно!

Он положил в библию закладку, встал, сразу же оказавшись выше меня на голову. Его болотного цвета комбинезон, сотканный из мхов и лишайников, перестал мерцать, потемнел и, растекшись, превратился в плащ, а сияющие серебром оленьи рога потускнели и затем совсем погасли.

— Здесь недалеко. Думаю, тебе будет любопытно увидеть подобное зрелище.

— Звучит интригующе.

Гуэрво взял огромный лук из золотистого дерева, казалось сплошь состоящий из изгибов, отростков и шипов, напряг мощные руки, натянул тетиву и перебросил через плечо колчан, где покоились длинные стрелы с пестрым оперением.

— Пойдем, пожалуйста, — негромко сказал он.

Зивий снова проснулся, проводил нас злым взглядом, буркнув:

— Поперлись на ночь глядя. Лучше бы спали! Никто не против, если я переберусь в дом?

— Не смей занимать кровати. Можешь лечь у камина, — сказал оленерогий. — А ты останься.

Последние слова предназначались лесному огоньку, который до сих пор сопровождал меня.

Как только мы вышли из рощи, сразу за деревом Агатан, которая опять стала просить принести ей янтарь, Гуэрво сошел с тропы, и мрак леса поглотил его. Я поспешил следом.

Ходил мой спутник удивительно мягко и неслышно, точно призрак. Его большие рога нисколько не мешали продвигаться по лесу, не задевали низких ветвей и не создавали шума. Он, словно благородный олень, излучал природную мощь и стремительность. Но шагал сейчас небыстро, так, чтобы я не отставал, то и дело останавливаясь и вежливо дожидаясь, когда я окажусь рядом.

Мои глаза через какое-то время привыкли к мраку, стали различать тени, силуэты и детали ночного леса. Мы пробирались через рощи, заросшие густым папоротником, чьи листочки мерцали голубоватыми бликами, через поляны, где ноги утопали в мягком, благоухающем брусникой мхе, мимо вековых деревьев, чьи стволы снизу заросли бородатым лишайником, над которым кружили мотыльки с огненно-желтыми крыльями и мерцающие искры светляков.

Кое-где в темноте бледно-зеленым могильным огнем полыхали старые пни, в ветвях то и дело сверкали красные точки глаз местного народца, один раз над нашими головами бесшумно пронеслась крылатая тень с непомерно большой головой на длинной шее.

Ночной лес был наполнен звуками — шумом ветра в ветвях, тоскливыми криками ночных птиц, щелканьем, уханьем, отдаленным заунывным хохотом, напоминающим плач гиены. То и дело что-то шуршало в подлеске, карябало коготками, пробегая по коре, хихикало в ветвях, тяжело вздыхало в кустарнике, с треском ломилось через валежник.

Какие-то легконогие тени, похожие на маленьких антилоп, испуганные нашим появлением, бросились прочь, недовольно повизгивая. Нечто вроде огромной лимонно-желтой сороконожки с сияющими лапками и усиками, извиваясь, проползло по древесному стволу, и я подумал, что будет, если эта отвратительная гадина упадет кому-нибудь за шиворот.

Однажды к Гуэрво обратился низкий замогильный голос, прозвучавший из-под корней могучего дуба на непонятном мне языке. Виенго ответил одной резкой фразой и на мой вопрос пояснил, когда мы уже прошли это место:

— У меня спросили, не могу ли я поделиться с ним тобою, аэрго.

— Не понимаю.

— Тебя сочли моей едой. Хотели немного мяса. Не люблю попрошаек и лентяев. Еды вокруг полно, но ему лень вылезти из логова, чтобы поохотиться. В ночное время о еде думают многие.

Словно подтверждая его слова, из мрака выступила высокая, долговязая фигура и угрожающе зарычала, но увидела оленьи рога, тоненько пискнула «простите» и смылась, прежде чем я успел испугаться.

— Серьезная у тебя репутация, — сказал я и почувствовал, как он улыбается:

— Это старый знакомый. У него плохое зрение, так что он порой ошибается в выборе. Мы прошли половину пути. Когда вернемся домой, угощу тебя светлячковым вином.

— Заманчиво, — сказал я. — Надеюсь, его делают не из светлячков?

Гуэрво негромко рассмеялся:

— Нет.

Чем дальше мы шли, тем сильнее пахло солью и морем. Эти запахи смешивались с ароматом хвои, листвы, мха, влажного леса, грибов и горьких ягод. Затем я услышал отдаленный рокот, который, в конце концов, начал заглушать все другие звуки.

Мы вышли из леса на открытое место, где дул резкий, ледяной ветер и слышался шум прибоя. Я понял, что стою на возвышении, гранитных скалах, и, чтобы спуститься вниз, к берегу, придется постараться.

— Нам к океану? — спросил я, гадая, как слезть по отвесной скале.

— Нет, — улыбнулся Гуэрво, показав на узкую расщелину возле кустов боярышника. — Нам сюда.

Расщелина оказалась сквозной пещерой, в которой идти пришлось буквально на ощупь.

— Пожалуйста, смотри под ноги, аэрго, — попросил мой спутник.

Мы вошли в ущелье с невысокими стенами, тянущееся вдоль океанского берега. На дне тек ручей, а скалы, по мере того, как мы продвигались вперед, вырастали в размерах, но не могли заглушить шума волн. Виенго прыгал с камня на камень ловко и легко, а я уже порядком устал, и рана на боку начинала болеть. Друг Софии заметил это и дал мне несколько минут на отдых. Ущелье расширилось настолько, что превратилось в котловину, заросшую по внешнему краю густыми елями. На дальнем конце она заканчивалась огромным, бесформенным холмом угольно-черного цвета.

Низкое, глухое, угрожающее рычание, от которого задрожала земля, заставило мои волосы встать дыбом, а руку схватиться за кинжал.

Холм внезапно ожил, зашевелился, со змеиной грацией повернулся, скребя камнем о камень, и из мрака на длинной лебединой шее вынырнула огромная башка со злыми лиловыми глазами и узкой зубастой пастью.

— Спокойно, Файрвард, — дружелюбно произнес Гуэрво. — Это мы.

Огромное существо, наверное с половину рыночной площади Арденау, было черным, лоснящимся и больше всего напоминало морского угря, только с острым гребнем, тянущимся по хребту. Крыльев, в отличие от сказочных драконов, у него не было, хотя это нисколько не мешало ему летать.

Файрвард тяжело вздохнул, подавив гнев, с подозрением зыркнул на меня и неохотно отодвинулся, открывая дорогу.

— Спасибо, что принес меня в Темнолесье, — сказал я ему, — София говорила, если бы не твоя помощь, я бы умер.

Дракон прищурился и раздраженно выпустил из ноздрей малиновые искры, пропищав тонким голосом целую фразу.

— Он говорит, что ты можешь отплатить за этот долг, — перевел Гуэрво.

— Каким образом?

— Иди, пожалуйста, за мной, аэрго. Смотри. Вон там. Только, пожалуйста, не приближайся. Файрвард начинает нервничать.

— Глазам своим не верю, — заворожено прошептал я.

— Ты уж поверь, пожалуйста.

В двадцати шагах от меня, среди сложенных кольцом камней, лежало шесть крупных, примерно с человека, драконьих яиц. Внутри них, казалось, горело неугасимое пламя, и его пульсация была видна даже сквозь гладкую янтарную чешую.

— Они прекрасны, — сказал я.

— Но драконов из них не появляется. Кладка погибает, когда до вылупления остается несколько часов.

Дракон протрубил что-то на незнакомом мне языке, да так громко, что у меня зазвенело в ушах. Гуэрво успокаивающе поднял руку и ответил чудовищу на том же наречии, затем пояснил для меня:

— Это случится через несколько дней. Нечто уничтожает яйца, выпивает огонь их жизни, оставляя лишь пустую скорлупу. Поначалу мы думали, что это магия или проклятие, но так ничего и не смогли найти. Я и София подозреваем, что этим занимается темная душа.

Я был удивлен таким предположением. Темным душам плевать на драконов, волков или полевых мышей. Их интересуют только люди — главный источник жизни и ненависти.

— Теперь я понимаю, почему Файрвард согласился принести меня в Темнолесье. Сколько раз гибла кладка?

— Много.

— А стража вы зовете только сейчас.

— Вас довольно тяжело заполучить к себе в гости, аэрго.

— Все происходит в последнюю ночь? Перед появлением драконов? Не раньше и не позже?

— Верно.

— Хм. А кладка? Ее никто не пробовал перенести в другое место? Куда-нибудь в пустоши Ньюгорта или дикие земли Ровалии?

— К сожалению, это невозможно. Прежние времена прошли, и драконы могут рождаться только в Темнолесье, где много магии, нужной им для жизни и роста. Ваша церковь вырубила все священные деревья на материке, чтобы не давать колдунам и ведьмам дополнительной силы. Так что ты думаешь о нашей теории, аэрго?

— Мне надо подойти ближе и рассмотреть все внимательно.

Дракон выпустил клубы дыма и рыкнул коротко и раздраженно.

— Перевод не требуется, спасибо, — сухо сказал я. — И так понятно, что, если я трону его сокровище, от меня и мокрого места не останется.

Гуэрво виновато улыбнулся, и я в одиночестве пошел к яйцам под пристальным, подозрительным и не слишком дружелюбным вниманием Файрварда. Он мягко передвинулся, оказавшись рядом, и, обжигая дыханием, навис надо мной.

— Если ждешь помощи, то не мешай, — сказал я ему и заработал очередной злющий взгляд, — Гуэрво, они и вправду из янтаря?

— Разве ты не слышал легенду о том, что весь янтарь, что выбрасывает море и океан, — это осколки скорлупы драконов? Раньше детей огня и тьмы было гораздо больше, чем сейчас.

— Это только легенда. — Я пытался найти признаки присутствия душ и не находил их. — А мне желательны факты. Так это янтарь?

— Да. Это настоящий янтарь, истинный, не тот, что дают деревья. А что?

Файрвард внимательно прислушивался к нашему разговору.

— Есть несколько видов душ, которых можно подманить не только кровью, но и разными материалами. Травами или минералами. Есть души, которые любят быть рядом с янтарем, но они не темные и не причиняют вреда живым существам. По правде говоря, я не вижу здесь никаких признаков темных созданий. Если они и есть, то никто из них не приходил сюда достаточно давно для того, чтобы созданная мною фигура их не чувствовала.

— Но она, или они, появятся. И произойдет то же, что и всегда. Нам нужна твоя помощь.

Я посмотрел на оленерогого виенго, на дракона и осторожно сказал:

— Конечно, я помогу вам, но обещать ничего не могу. Слишком мало информации, и пока я даже не предполагаю, с чем здесь столкнулся.

С набежавших облаков начал накрапывать мелкий дождик, который предсказала знакомая жаба, и Гуэрво произнес:

— Нам пора уходить. Обсудим детали у меня дома.

— Я могу поставить защитную фигуру, если хотите. Она, быть может, остановит неизвестного, если, конечно, это душа. Но мне потребуется вытащить кинжал.

Я многозначительно посмотрел на дракона, тот вздохнул и отодвинулся на малюсенький шаг.

— Файрвард сторожит кладку, а где мать? — спросил я, создавая набросок.

— В небе. Она прилетит, когда появятся дети… Если появятся.

— Постараюсь, чтобы появились, — пообещал я им.


Светлячковое вино оказалось ярко-зеленым и тускло сияло сквозь тонкие стенки хрустального бокала. У напитка был легкий мятный привкус, и бутылка довольно быстро опустела. Я слушал рассказ Гуэрво, но чем больше узнавал, тем сильнее сомневался, что здесь дело в душе.

Дождь лил как из ведра, затопил лес, и Зивий, из любопытства высунувшийся на улицу, вымок до нитки. Когда он вернулся к камину, от него так несло мокрой шерстью, что виенго попросил нахлебника пойти и нормально вымыться, а когда тот отказался, без всяких церемоний отправил его спать на чердак.

Я тоже уже хотел спать, но решил дождаться Софии и услышать ее мнение по поводу гибели потомства дракона.

Пророчица вошла в дом неслышно, источая аромат кедровой смолы. Ее намокшая короткая серебристая туника липла к гибкому телу. Виенго подкинул дров в камин, принес теплое одеяло, усадил переодевшуюся гостью в кресло и открыл новую бутылку вина:

— Ты не меняешь своих старых привычек, ваэлго.[56] Дождь все так же манит тебя.

— Он смывает видения, старый друг. В такие часы я могу побыть наедине с самой собой. Для меня это бесценное время. Ты показал Людвигу?

— Да.

— А рассказал, что, если драконы исчезнут, мы станем слабее?

— Нет.

Она повернулась ко мне:

— Эти существа жили в Темнолесье задолго до появления людей, и они стали частью магии моего мира. С их гибелью многие наши умения сойдут на нет, а это значит, что люди придут на наши земли. Я не желаю видеть тут клириков, которые не могли сюда попасть так долго. Они уничтожат здесь все, как уничтожили на материке. Леса Эйры — последнее прибежище таких, как мы. Я не хотела бы уходить за океан. Вот почему нам так важно, чтобы яйца остались целыми. Черных драконов в мире совсем немного.

— Я уже спрашивал у Гуэрво и спрошу у тебя. Почему не вызвали стража раньше?

— Братство отказало в нашей просьбе.

— Вот как? Магистры отказали…

— Они не желают портить отношения с Риапано. Никому из вас не нужны осложнения со священниками. Как они сказали, им хватает неприятностей с Орденом Праведности.

— Понимаю. А я здесь неофициально, что очень удобно для всех нас.

— Если честно, тебя здесь вообще нет, аэрго, — улыбнулся Гуэрво. — Скажу больше: если кто-то на Большой земле узнает, что ты побывал в Темнолесье, то от тебя так просто не отстанут. Обязательно захотят выведать, что ты видел, с кем говорил, и какой бес в тебя вселился. А так никаких вопросов к тебе или к Братству. Ничто не нарушит спокойный сон и тихую жизнь стражей.

— Тихая жизнь? Это точно не про нас, — усмехнулся я. — Я помогу вам, Софи. Это самое малое, чем я могу отплатить тебе за спасение моей жизни, а Гуэрво за гостеприимство. Но у меня нет никакой уверенности, что это душа. Темные души остаются только после смерти людей, а пока я здесь живу, не видел ни одного человека. Сплошные иные существа.

— Ты заблуждаешься, если считаешь, что в лесах Эйры мало людей, аэрго. В двух часах ходьбы отсюда есть деревня виктов.

— Никогда не слышал о таком народе.

Гуэрво вздохнул и пояснил:

— Варвары с Волчьих островов. Они высадились на северном берегу около ста лет назад, когда их земли начал косить юстирский пот, привезенный торговцами из Ньюгорта. Тогда начались скитания кланов.

— Вспомнил, — сказал я. — Их корабли пару сотен лет назад причаливали к Альбаланду и Прогансу во время грабительских набегов. Деревня — это ближайшее место, где живут люди?

— Единственный поселок на западном берегу. До других поселений надо много дней идти на восток.

— Значит, мне следует сходить в деревню и проверить, есть ли там души.

— Сходить ты, конечно, можешь, аэрго, но с тебя живьем спустят кожу. Чужаков там не любят.

— Их нигде не любят. Давайте подумаем над тем, как мне туда попасть. Деревня и кладбище — это то, что требуется проверить в первую очередь.

— Они неплохо относятся к Зивию, — София, согревшись, сбросила с себя одеяло. — Точнее, очень даже хорошо.

— Верно, — подтвердил Гуэрво. — Его сочли внешне похожим на одного из их божков плодородия и похоти, так что наш хитрец постоянно пользуется этим обстоятельством.

— Эм… Я вот хотел заметить, что быть под защитой Зивия… — Я постарался подобрать вежливые слова. — Не очень надежно.

— Зря беспокоишься. Зивий меня хорошо знает, если с тобой что-то случится, я рассержусь.

— Звучит очень обнадеживающе. Находясь на колу, я буду искренне радоваться, что ты устроишь взбучку этому гаденышу.

— Это наш единственный вариант, аэрго. Другой — Софи должна уничтожить местных, чтобы ты смог там пройтись без опасения получить копье в спину.

— Грустная альтернатива, — вздохнул я. — Значит, пусть будет Зивий, раз время не терпит. Скажите, у виктов были какие-нибудь трения с драконом?

София улыбнулась, а Гуэрво рассмеялся:

— Трения?! С драконом?! С Файрвардом не может быть никаких трений, аэрго! Ты видел его размеры?!

— Вот именно об этом я и говорю. Он им никак не насолил?

— Его не особо интересуют люди, если они не лезут в его логово, но гарантировать не могу. Я не говорил с ним на этот счет.

— Не нравится мне вся эта ситуация, — вздохнул я, с трудом борясь со сном. — Ты — пророчица, видишь будущее…

— Драконы неподвластны времени и видениям, Людвиг. Они сами время и видения. Я не знаю ничего, что связано с этим. И мое колдовство не дает ответов. Поверь, я пыталась найти преступника, но все предыдущие кладки были уничтожены, и новая под угрозой. В замке Кобнэк я многих расспрашивала, но никто ничего не смог мне ответить, даже древние ведьмы, даже профессора университетов. Вся надежда на тебя. Может, ты знаешь?

Я чувствовал ее глубокое отчаяние и боль. Свои эмоции она скрывала гораздо хуже, чем Гуэрво.

Я с сожалением покачал головой:

— Темных душ великое множество, Софи. Никогда не слышал, чтобы они нападали на дракона или его потомство. Я сделаю все, что смогу, и если это душа, то найду ее. Обещаю.


Разбудили меня достаточно мерзким способом — бесцеремонно пнув копытом в бок. Это получилось очень болезненно, и я, злой спросонья, перехватил ногу Зивия во время второго удара, рванул на себя, одновременно крутанув так, что он ахнул от неожиданности и с грохотом рухнул на пол, как следует приложившись затылком.

— Урод!

— И тебе доброе утро, — сказал я, потирая сквозь рубашку ушибленное место. — Ты нашел отличный способ будить людей. Не боишься, что кто-нибудь менее добрый, чем я, воткнет в твое толстое пузо кинжал?

— Скажи спасибо, что не кинул тебе в постель гадюку или гнездо с проклятыми шершнями. Это был всего лишь дружеский пинок, и как ты на него ответил? Ау! Теперь шишка будет. Вставай, страж. Чем быстрее я закончу с делами, тем быстрее избавлюсь от твоей компании. — Низкорослый собеседник утопал в гостиную, раздраженно почесывая у себя под мышкой.

Зивий из племени боздуханов, а этот народ частенько путают с чертями. По-моему, это случилось оттого, что какой-то художник увидел одного из боздуханов и изобразил его вместо беса на довольно известной гравюре «Черти жарят убийцу в пекле».

Старина Зивий своим внешним видом может напугать любого верующего. Большие копыта, толстые волосатые ляжки, кожаная набедренная повязка, крысиный розовый хвост, волосатое брюхо, когтистые пальцы, уродливая голова с огромнейшим носом, круглые желтые глаза, маленькие рожки, торчащие из-под жестких волос, ну и, разумеется, дурной мерзопакостный характер. Не хватает лишь вил, которыми следует переворачивать грешника на сковородке, дабы хорошенько поджарить его со всех сторон.

— Мог бы и предупредить, что он идет, — недовольно сказал я ухмыляющемуся Проповеднику.

Тот все это время торчал в комнате и довольно скалился.

— Я бы так и сделал, если бы тебе угрожала опасность. Он всего лишь развлекался. К тому же чертово племя несколько зол на тебя. Когда Гуэрво попросил его быть твоим провожатым, а бес отказался, виенго взял его за шкирку и встряхнул, словно щенка.

— Теперь понятно, отчего у него такое дурное настроение. Будь любезен, поведай, отчего твоя физиономия столь мрачна и от тебя за лигу веет недовольством. Кто послужил причиной твоей печали?

— Ты. — Старый пеликан ткнул в меня сухим пальцем.

— Чем я мог тебе досадить, пока спал?

— Тем, что согласился спасать драконово отродье.

— Не будь его, я бы истек кровью где-то на юге Фирвальдена. Не забывай, что я здесь оказался именно благодаря его умению летать.

— «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним».[57]

— Вот только чушь не мели! — Я застегнул пояс, поправил кинжал. — Тебе прекрасно известно, что драконы не имеют ничего общего с Сатаной. Дьявол сам по себе, а эти существа сами по себе. Поверь, я не попаду в ад оттого, что буду исполнять свою работу и уничтожать темные души.

— Смотри себя не уничтожь. Ты каждый вечер корчишься от боли в бассейне, в твоей крови полно яда, и еще неизвестно, как это скажется на тебе в будущем. Надо уезжать отсюда. Как ты думаешь, если мы отправимся из этого логова тьмы прямо сейчас, ты не развалишься в пути?

— Боюсь, что развалюсь. К тому же обижу Софию.

— Да плевать мне на ее обиду, — буркнул Проповедник, падая на кровать. — Обиды ведьм меня точно не интересуют. Ладно… Поступай, как хочешь. В конце концов, это же твоя душа. Кстати, не проси от меня помощи, если дракон в благодарность сожрет тебя вместе с твоим чудесным кинжалом.

Я сокрушенно покачал головой и вышел из комнаты. Старикан действительно не в духе. Таким я его не видел уже года два, с тех пор как мы застряли из-за весенних паводков в дебрях Хунги, и его единственным развлечением было сидеть на крыше и наблюдать за тем, как мимо проплывают трупы, вымытые наводнением из неглубоких могил.

— С кем это ты там трепался, страж? — Зивий развалился на кресле-пне Гуэрво.

Когда виенго был дома, боздухан такого себе не позволял.

— С душой.

— Жратва на столе, скажи спасибо Гуэрво. Он просил меня отвести тебя в деревню виктов. Так что пошевеливайся. Не хочу потерять из-за тебя целый день.

— Ты мне еще тут покомандуй.

Он скривился, сцапал со стола кусок ржаного хлеба и, запихнув в пасть, начал жевать, мрачно поглядывая на то, как я приканчиваю остальную еду.

Проповедник так и не вышел. Я перекусил на скорую руку и следом за боздуханом направился к выходу.

От дождя, шедшего всю ночь, остался густой запах весенней свежести, молодой зелени и мокрой земли. Трава на лужайке была влажной, и с листвы все еще мерно падали задержавшиеся капли, хотя тяжелые дождевые облака уже давно уползли далеко в океан.

— Все мокрое, — скривился боздухан. — Шерсть опять будет целый день вонять.

— Так вымойся нормально.

— Не люблю горячую воду и мыло. От него жжет глаза.

— София сказала, что идти два часа.

— С тобой все три.

— Это еще почему?

Зивий стал загибать толстые, словно сосиски, пальцы:

— Во-первых, тащиться с тобой через Росяную пущу — все равно, что идти мимо псарни и тянуть за собой окровавленный кусок мяса на веревке. В лучшем случае останется огрызок веревки. В худшем — откусят еще и руки. Но при любом раскладе, куска мяса, то есть тебя, больше не будет. Темнолесье, оно, знаешь ли, большое, и не для всех наш друг виенго является пугалом. Во-вторых, по лесу ты будешь плестись, как и любой другой человек, медленно и уныло. Я успею состариться, моя шерсть поседеет, а мои дети вырастут и заведут внуков…

— У тебя нет детей.

— Могли бы быть, если бы я не возился с тобой каждый день. Гуэрво удружил, ничего не скажешь!

— Откажись.

— Не могу. Я его должник. Он вытащил меня из слюнявой пасти одной гадины, живущей в Дальнем урочище, так что мне придется расплачиваться за его добрый поступок. С учетом того, что через лес ты будешь ползти, как слепой, мы пойдем по океанскому берегу. Так быстрее. У тебя есть что-нибудь посерьезнее этой ковырялки? — Зивий указал пальцем на кинжал.

— Нет.

— Это мы исправим.

Он скрылся в доме и вернулся, волоча за собой длинный меч прошлого века с вычурной рукоятью и широченным клинком.

— Вот.

— Откуда эта древность? — Я не смог скрыть скептицизм.

— Остался нам от одного охотника, который мечтал добыть рога Гуэрво. Но случилось так, что черепушка охотника теперь висит на стене. Второй ряд, третья слева, если не ошибаюсь.

— Ты думаешь, разумно появляться у виктов с такой оглоблей?

— Я думаю, неразумно приходить к ним без оружия. Они считают, что мужчина должен быть вооружен.

— Ну, тогда поищи в закромах Гуэрво что-нибудь более подходящее для меня.

— Думаешь, у него здесь оружейный склад?! — окрысился Зивий. — Ему железо и задаром не нужно. Это я притащил меч.

— Вот и тащи его дальше сам.

— Черт с тобой, страж! Иди с кинжалом, но, когда над тобой будут смеяться и тыкать пальцем, не обижайся. И если попросят снять штаны, чтобы убедиться, что ты мужик, а не баба, изволь удовлетворить их любопытство, иначе они не будут с тобой разговаривать.

— Кому ты заливаешь, Зивий? — ухмыльнулся я. — Тебя там считают лесным богом, что проливает свое благорасположение на их землю, дабы пшеница росла. Они с радостью со мной поговорят, стоит лишь тебе об этом попросить.

— Ты меня уже утомил, а нам еще столько часов идти, — Боздухан в раздражении бросил меч на крыльцо и решительно пошел в лес, даже не проверяя, следую ли я за ним.

Океан впал в спячку, словно великан, растративший силы в тяжелом сражении. Начался последний час отлива, и серая, все еще холодная весенняя вода отступила далеко-далеко, к торчащим из моря грибовидным скалам, обнажая пористый, едва покрытый бурыми водорослями берег.

На нем царило настоящее оживление. В оставшихся после ухода воды лужах плескалась рыба, которую руками и лапами пытались поймать выбравшиеся из леса и окрестных холмов создания. Здоровые крабы деловито щелкали клешнями и забивались в узкие щели, а какие-то ребята, похожие на енотов, но только с алыми и зелеными попугайскими перьями вместо шерсти, старались выковырять их оттуда палочками, замогильно хохоча.

Бирюзовые тщедушные люди, наполовину высунувшись из розовых и зеленых шипастых раковин, непринужденно вели друг с другом беседу и курили ароматные палочки, ожидая, когда вода вновь накатит и накроет их дома с головой. Мы прошли достаточно близко от одного из них, и он ловко спрятался в раковине, раздраженно крикнув нам что-то на своем языке.

— Ах ты, сволочь! — прорычал Зивий, явно поняв, что нам сказали, подошел к раковине и с досадой шарахнул по ней копытом, отбив приличный кусок перламутра, и, наклонившись, заорал в створки: — Только еще раз скажи мне такое! Сил не пожалею чтобы отволочь тебя подальше от воды, на обед муравьям, гнида океанская!

Раковина предусмотрительно промолчала, а ее соседи на всякий случай побросали курительные палки и тоже спрятались.

— Вот урод! — с чувством произнес Зивий, плюнул на раковину, собрал дымящиеся палочки и воткнул их горящими концами в сырой прибрежный песок.

Сочтя, что месть осуществлена, он пошел дальше в еще более дурном настроении, чем несколько минут назад.

— Тяни! Толкай! Тяни! Толкай! — Ватага лохматых тушканчиков пыталась сдвинуть с мертвой точки гладкого кожистого зверя, выброшенного океаном на берег.

Зверь стонал и охал, пытался ползти, чтобы помочь своим спасителям, но был слишком тяжел, чтобы продвинуться хоть немного.

— Эй! Вы! Помогите! — крикнул нам один из тушканов.

Я думал, что Зивий пошлет их далеко и надолго, но тот неожиданно сказал:

— Давай попробуем. Нечего толстяку подыхать без воды. Эй, вы! Хватит носиться! Ваша помощь нужна! — крикнул он похожим на богомолов хищным созданиям, играющим друг с другом на отмели.

Страшные чудовища, каждое величиной с лошадь, с фасеточными глазами, приблизились к нам иноходью и стали тянуть серую тушу по направлению к океану, а я с боздуханом и тушканчиками — толкать.

Попавший в беду морской зверь каждый раз громко охал и поминал Богородицу, отчего у лохматых грызунов сразу начиналась истерика, они хихикали, падали на спины и дергали розовыми лапками. Их смех был столь заразителен, что в какой-то момент я сам расхохотался, так как ситуация была нелепейшая до невозможности.

Я, окруженный целым роем странных существ, занимаюсь на океанском берегу каким-то безумием, пыхтя от натуги и пихая серого тюленя, явно знающего «Pater noster».[58]

Слава создателю, что меня не видит Проповедник, вот уж кто бы не удержался от пары едких словечек.

— Что ты ржешь? — рассвирепел Зивий, по роже которого стекал пот. — Уже жалею, что не повел тебя через лес.

Чтобы протащить охающего «тюленя» жалких двадцать ярдов, нашей дружной артели понадобилась куча времени и еще несколько подключившихся помощников, лишь один из которых более-менее походил на человека.

— Достаточно, — наконец сказал боздухан, похлопав спасаемого по боку. — Здесь тебя уже заберет прилив.

— Спасибо, ох-ох, — сказал тот.

Мы оставили его в окружении тушканов, которые хохотали теперь уже целой командой, повизгивая на весь берег.

— И часто у вас такое веселье? — полюбопытствовал я, засунув руки в карманы легкой куртки.

— Каждый день. Поторапливайся, напарничек. Нам еще назад возвращаться. Так, а вот к этой не приближайся. Она ненормальная, да к тому же еще и голодная.

Лохматый, ярко-зеленый, под стать весенней листве, паучина бесцельно бродил по пляжу. Из его спины по пояс торчала дряхлая ведьма с неопрятными волосами и неоправданно длиннющими руками. Взгляд у нее был тяжелый и нехороший, пробирающий до костей.

Болотная ведьма пристально следила за нами до тех пор, пока мы не отошли от нее на порядочное расстояние, и после быстро поползла к далекой воде, собирая в сумку огромных ярко-алых морских звезд.

Оживленный участок пляжа закончился, и теперь мы видели лишь носящихся чаек, пронзительно и неприятно вопящих, когда между ними возникали драки за выброшенных прибоем рыб.

Идти оказалось не близко, и через какое-то время в боку вновь появилась боль. С каждым шагом она становилась все сильнее.

— Передых, — сказал я Зивию, усаживаясь на темно-желтый, больше похожий на пыль песок и держа руку на пульсирующей ране.

— Да-а-а, страж, ты сейчас не в лучшей форме, — кисло проронил боздухан. — Тебе не душ надо ловить, а цветочки выращивать. Пожалуйста, не развались, иначе меня ждет неприятный разговор с Софией.

— Ради тебя я очень постараюсь, — отозвался я, глядя, как в кустах рыжим пятном мелькнул лисий хвост. — Удивлен, что ты знаешь такие слова, как «пожалуйста».

— Я еще и спасибо знаю, — небрежно бросил Зивий, ковыряясь в ухе. — Вот только не считаю нужным пользоваться вашими человеческими заморочками. Я вообще, знаешь ли, не слишком жалую ваше племя.

— Спасибо за откровенность.

— Пожалуйста. Как будешь готов, скажи. Пойдем дальше. Деревня во-он за теми скалами. Недалеко осталось.

Я смотрел на волны, каждая из которых была чуть больше предыдущей. Океан, совсем недавно спокойный, начинал пока еще негромко рокотать. Наступало время прилива.

Боль медленно отступала, разжимая ядовитые коготки.

Я провел рукой по прохладному песку, и мои пальцы зацепились за присыпанный песчинками камушек. Он был маленький, тепло-красный, с медовыми разводами.

— Смотри. — Я показал Зивию, но тот не проявил никакого интереса, отмахнувшись:

— Этого добра здесь хватает. Океан выбрасывает их постоянно, надо всего лишь порыться в песке.

— Ведьмы говорят, что янтарь обладает множеством волшебных свойств, — сказал я, убирая находку в карман.

— А что, у тебя есть в знакомых ведьмы? — удивился боздухан.

— Представь себе.

— Это та, которая просила за тебя у Софии, что ли?

— Все-то ты знаешь, — криво усмехнулся я.

— Люблю подслушивать, знаешь ли, — нисколько не смутился мой спутник. — Столько всего нового можно почерпнуть.

— Тогда, быть может, ты немного расскажешь мне о виктах?

Зивий шмыгнул носом:

— Дикари. Кровожадные варвары. Приперлись на нашу землю, пытались наводить свои порядки, пока им не показали, кто тут хозяин. Что с вас, людей, возьмешь? Вечно хотите быть главными, хотя только и можете, что махать мечами.

— А что викты? Смирились с правилами Темнолесья?

— Ну, они же хотят выжить. Конечно, смирились. Или сделали вид, что смирились. В глубину леса не заходят, местных не трогают. Себе дороже. В основном занимаются тем, что воюют с дальними родичами на Волчьих островах.

Я встал, отряхнул штаны, показал провожатому, что мы можем идти.

— Ты частенько бываешь в деревне?

— Не так часто, как хотелось бы. Они, кажется, начали подозревать, что во мне не так много божественного, — с печалью сказал Зивий. — Меня там все еще рады видеть, но уже не закатывают праздники и не предлагают девственниц.

— Там есть люди с даром? Способные видеть души?

— Если и есть, мне об этом неизвестно. Я, признаюсь честно, больше интересовался дармовой выпивкой и жрачкой. Ну, еще и девками. До умалишенных мне не было никакого дела.

— А колдуны и ведьмы?

— Что ты. Передохли во время драки за берег. У виктов было несколько деревень, и они мотались в лес отрядами, вырубая волшебные деревья. Так что нашим пришлось дать им понять, что они недовольны чужаками. Тогда-то колдунам и ведьмам варваров пришел конец, а новые так и не появились. Их вождь каждый год поднимает рог с вином за рождение знающего, так они называют волшебников, но пока что-то боги не слышат его молитв.

— Бог плодородия у них вроде ты. Так что это твоя прямая обязанность обеспечить их новым поколением колдунов, — улыбнулся я.

— Иди ты к черту, страж. Думаешь, почему они перестали со мной носиться? Как раз по этой причине. Вождь считает, что это я не хочу дать им мага. Да ну их к вашему дьяволу, этих виктов. Приносят в жертву своих соплеменников, стоит тем косо посмотреть на вождя. Уже кучу народа извели. Кстати! Всегда хотел спросить у кого-нибудь из людей твоей профессии. Ваши клирики считают, что появление темных душ зависит от количества и тяжести грехов, которые люди совершили при жизни, а еще от того, как они умерли и как часто исповедовались. Они правы?

— Я смотрю, ты не гнушаешься читать богословские тексты.

— Исключительно те, что забывает на столе Гуэрво. Так каково мнение стражей?

— Почему тебя это интересует?

— Я любопытный.

— У меня нет ответа.

— Шутишь?

Я вздохнул:

— Церковь в чем-то права, это неоспоримо. Количество и тяжесть грехов, а также причина смерти и отсутствие ритуалов влияют на появление темных душ, но как это меняет их, никто не знает. Почему в одном месте появляется убавляющая плоть, а в другом при схожих обстоятельствах лакальщица — неизвестно.

— Разве ваше Братство не пыталось разобраться с этим вопросом?

— У Братства и без этого полно дел. Нас слишком мало, чтобы посвятить себя теории. Мы едва успеваем очищать мир от порождений мрака.

— Теория — основа практики.

Я посмотрел на него с сомнением:

— Готов поставить дукат, что это слова Гуэрво.

— На кой черт мне с тобой спорить, особенно когда я проиграю? Мы, кстати, уже пришли.

Издали деревня виктов особого впечатления на меня не произвела. Дыра дырой. Такая же, как на востоке Золяна или в лесах Ньюгорта. Серый высокий частокол, из-за которого виднелись крыши точно такого же цвета. Торчащая, словно перст, сторожевая вышка, где никого не было, распахнутые ворота — возле них в грязи валялись одомашненные дикие свиньи.

— Унылое местечко ты выбрал для того, чтобы стать богом, — высказал я свое мнение.

— Просто сейчас здесь никого нет. Воины ушли на баркасах к Волчьим островам сражаться и воровать женщин. А вот когда вернутся и принесут в жертву нескольких врагов, закатят пир и будут пьянствовать всю осень и часть зимы. Тогда будет повеселее. Обязательно сожгут какой-нибудь дом и на кого-нибудь натравят медведя.

— Хороший досуг, ничего не скажешь. И сколько сейчас здесь жителей?

— Ну, человек восемьдесят наберется. О чем ты думаешь?

— О том, что принесенные в жертву — отличный способ завести под забором темную душу. Где приносятся жертвы?

— Да прямо напротив дома вождя.

Значит, это место следует проверить в первую очередь. К примеру, алтарь, впитавший в себя реки крови, вполне может стать одушевленным или вокруг него начнет бродить какая-нибудь пакость.

— Здесь часто умирают люди?

— Каждый год, — хохотнул Зивий. — Напьются, и кто-нибудь обязательно проломит другому черепушку молотом или пырнет ножом в живот из-за проигрыша в кости.

— Я о необъяснимых смертях.

— А они все необъяснимые! — заржал боздухан. — Викты утром просыпаются, а какой-нибудь Хвьюрд сын Бьюрда лежит с распоротой глоткой в луже крови и кислого эля, и никто не помнит, как он умер. Когда начинали пить, вроде был жив, а теперь уже летит на крылатом коне в чертоги к предкам. Никакие темные души убитых пленников здесь не орудуют, можешь быть спокоен. Им совершенно не надо напрягаться. Живые сделают за них всю работу.

Первыми нас встретили игравшие в войну чумазые мальчишки. Когда я их увидел, они занимались тем, что срезали одежду со своего приятеля, привязанного ко вкопанному в землю столбу. Ничего не скажешь — интересная игра. Надеюсь, они не собирались снимать с него еще и кожу.

Заметив нас, дети побросали игрушечные копья и луки и рванули назад, в деревню, оставив друга связанным и вопящим от ужаса.

Зивий подошел к «пленнику», придирчиво его изучил и предложил мне:

— Старая ведьма, что живет на болоте, обещала за живого мальчишку много золота. Давай оттащим его ей? Она давно не ела человечины.

Тот, как оказалось, понимал всеобщий язык, заизвивался и завыл, чем повеселил боздухана.

— Не пугай ребенка.

— Но и отвязывать мы его не будем. Нехорошо лезть в чужие игры, страж.

Людей на улице оказалось не так уж и много. В основном женщины и подростки. Их одежда была из грубой ткани, зато украшения золотые, добытые во время набегов. Волосы распущены и давно не мыты, и у всех взрослых под левым глазом красовалась татуировка в виде солнца. Они смотрели на нас, и я не сказал бы, что лица были благожелательны. С них не сходило злобное, настороженное выражение.

— Ты, главное, сохраняй спокойствие, — предупредил меня Зивий, словно нервничал я, а не он.

Жители деревни оставляли свои дела и шли за нами, прихватив топоры, ножи, мечи и копья. В итоге у нас за спиной собралась мрачная, угрожающая толпа.

— Они всегда так тебя приветствуют? — спросил я краем рта.

— Обычно нет. Но тогда со мной не было тебя. А вот и главные.

Трое воинов — могучие мужики с бычьими шеями, светлыми волосами, заплетенными в косы, густыми бородами и свирепыми, серыми глазами — шли нам навстречу, облаченные в кожу и медвежьи шкуры. У каждого на поясе висел метательный топорик, за спиной — большой круглый щит и широкий клинок. Могу сказать, что если этих ребят обрядить в приличные мундиры, выдать палаши и аркебузы, то их с руками и ногами сцапают военные вербовщики любого королевства или княжества. Такие дуболомы всегда высоко ценятся на полях сражений. За ними очень удобно прятаться от пуль и арбалетных болтов.

— Тот, что с краю, — младший сын вождя. Будь с ним повежливее.

— А где сам вождь?

— Ты чем слушаешь? Задницей? Я же сказал, что почти все мужчины отправились в набег, — прошипел он.

Сын вождя оказался самым здоровым, самым свирепым и самым уродливым из этой тройки. Судя по маленьким, быстрым глазкам и манере держаться, он был не так уж туп. Для своего роста и веса, разумеется.

— Приветствую тебя, Завусс, несущий дар жизни, — обратился он к Зивию на всеобщем, с ужасным акцентом. — Зачем привел чужую в наш дом? Ей тут не место.

— Приветствую тебя, Киорр, сын Варотта. Твои глаза подводят тебя. Это мой… друг. И он мужчина.

— Мужчина? — глумливо скривился спутник Киорра. — У него нет оружия, только смешная иголка вместо меча. С такими ходят лишь женщины. Ни один воин не опозорит свою честь и не выйдет из дома без боевого топора или копья.

Зивий многозначительно посмотрел на меня, явно говоря, какой я кретин, раз отказался всю дорогу волочь на себе тяжеленный меч, ржавеющий в кладовке Гуэрво. Лично я был не удивлен этой реакцией, потому как сталкивался с подобным отношением на самом востоке Золяна, где у местных было такое же помешательство на оружии, как и здесь.

— Мне достаточно моей смешной иголки, чтобы доказать, кто из нас больший мужчина, громила, — сказал я.

Зивия едва удар не хватил, а рожа викта разом перекосилась, и он решительно шагнул ко мне.

— Да ну, девчонка?! — грозно сказал тот, что стоял рядом с сыном вождя. — Ты слишком смела для той, кого не приглашали. Я с радостью оттаскаю тебя за волосы, как делаем мы с глупыми бабами!

Он протянул ко мне лапу с растопыренными пальцами, но я ловко схватил его за указательный и средний, крутанувшись и повернув руку так, как это обычно делали наемники-кондотьеры из южных регионов Флотолийской республики. Прекрасный болевой прием, способный приручить любого свирепого медведя.

К его чести, викт не завопил и даже не застонал. Лишь скрипнул зубами и встал на цыпочки, чтобы его собственный вес не сломал ему фаланги пальцев.

— Вот видишь, — вкрадчиво сказал я, не спеша разжимать кулак. — Иногда оружие не требуется. Мы закончили обмен любезностями?

— Закончили, — сказал Киорр с довольным видом. Он был счастлив унижению приятеля. — Или сломай Бигуру пальцы, чужеземец, или отпусти.

Я отпустил, и викт, повинуясь приказу сына вождя, отошел, бормоча что-то недоброе, сунув руку под мышку.

— Что ему здесь надо, Завусс? — повернулся Киорр к боздухану.

— Он ищет злых духов.

— Ты что? Привел к нашим домам колдуна?!

— Я не колдун.

— Пусть говорит Завусс, чужак! В его словах не может быть лжи.

Я бы мог возразить, сказав, что уж кто умеет врать, так это старина Зивий, но благоразумно промолчал.

— Он не колдун, Киорр. Он страж.

Тихий шепоток пробежал среди жителей деревни. Некоторые даже были настолько любезны, что опустили оружие.

Маленькие глазки Киорра ощупали меня с головы до ног. Они выражали глубочайшее сомнение.

— Я слышал легенды, что стражи ростом как горные великаны, а силы у них на троих буйволов. И они свирепы, точно пещерные медведи, и носят черные плащи, которые делают их невидимыми. Не слишком-то ты похож на стража, чужак. Больше — на обычного человека.

— У него есть кинжал, — вмешался Зивий. — Ты ведь знаешь, что клинки кинжалов стражей выкованы из тьмы. Ну же. Покажи ему!

Я внял просьбе боздухана и показал кинжал, они впились в него взглядами, словно тот вот-вот должен был ожить и утащить их в могилу. Наконец Киорр кивнул, подтверждая, что верит моим словам, и сказал уже без всякого вызова:

— Мы слышали о таких, как ты. Вы живете далеко, на Большой земле, где моих братьев сжигают за веру в истинных богов. Зачем же ты пришел сюда, в земли заходящего в воду солнца?

— В лесу появились злые духи. Они любят пожирать людей и могут прийти к вам.

— Я попросил воина с тьмой защитить вас, — встрял Зивий.

— Не нужна нам никакая защита, — нахмурился Бигур, все еще злой на меня за то, что я едва не покалечил ему руку.

— Помочь нам — это хорошо, чужеземец. Но какова плата? Сколько женщин и золота ты у нас заберешь за свою работу?

Сказать, что я сделаю это бесплатно, было бы ошибкой. Подобные люди не верят в благотворительность и церковное «помогай ближнему». Разом насторожатся.

— Если в деревне есть темные души, ты заплатишь мне десять золотых.

— Много, — быстро сказал он.

— Твои слова не изменят цену. Моя работа стоит дорого.

— Много. Я не вижу душ, как я узнаю, что ты не врешь и не берешь деньги за воздух?

— Поверь, ты узнаешь, — пообещал я.

— Пять золотых и не более, клянусь моим мужским достоинством!

— Десять, Киорр сын Варотта. Или я уйду, и пусть призраки откусят тебе твое достоинство в первую же ночь. — Я был непреклонен, и он рассмеялся:

— Вот теперь я тебе верю, чужак. Хорошо. Заплачу. Отец доверил мне родичей. Я за них в ответе. Что нужно делать?

— Мне следует обойти деревню. Нарисовать на земле несколько… рисунков. И посмотреть на место, где вы убиваете пленников.

Бородач нахмурился, крепко подумал, затем вынес решение:

— Покажем. Но если замышляешь худое, спустим кожу, даже несмотря на то, что у тебя кинжал из тьмы.

— Тогда моя душа вернется и вопьется тебе в шею. Так что не надо угроз, Киорр сын Варотта.

— Если бы Завусс не пришел с тобой, ты бы уже визжал на колу, чужак, — проронил воин, который до этого все время молчал. — Мы не любим людей с земли, где поклоняются кресту.

— Расходитесь, — по-медвежьи рыкнул Киорр на толпу. — И принесите Завуссу подношения!

Толпа расступилась, словно все ждали этого приказа, и вперед вышла девушка, запястья и щиколотки которой были украшены множеством золотых браслетов. Она, похоже, даже умылась, отчего казалась гораздо красивее, чем остальные, и держала в руках корзинку, в которой лежал хлеб, копченое мясо и глиняная бутылка.

— Кажется, я буду занят какое-то время, страж, — плотоядно облизнулся Зивий, неожиданно переходя на альбаландский и скользя похотливыми глазками по фигуре девчонки, замотанной в грубую дерюгу. — Ты без меня справишься?

— Если мне оттяпают башку, не забудь сказать Софии, где ты был в этот момент, — ответил я ему на моем родном языке.

Он оскалился, считая, что я удачно пошутил, перекинул розовый крысиный хвост через руку и направился вкушать плоды гостеприимства виктов. Я же пошел вместе с троицей громил осматривать деревню. Двое встали с двух сторон от меня, а Бигур сердито сопел в спину, словно зубр.

Несколько раз я рисовал на земле фигуры, чтобы понять, есть ли здесь хоть какое-нибудь присутствие темных душ. Когда я заканчивал, один из воинов обязательно тщательно затирал рисунок голой ступней, предварительно поплевав на землю, чтобы «магия» не причинила никому вреда.

Место, где приносят жертвы, я увидел сразу. Серый плоский камень, кровь в который, казалось, впиталась навечно и смыть ее не могли ни дождь, ни снег, лежал рядом с западным выходом из деревни, ведущим к берегу. Одушевленного в алтаре пока не завелось, но при таком «уходе» за жертвенником это вопрос пары десятилетий.

— Подождите здесь, — сказал я своим конвоирам.

— С чего бы нам оставаться? — возмутился Киорр.

— Там опасно. Возможно, злые духи, — соврал я, не моргнув глазом. — Но если хотите — идите. Когда они отвлекутся на вашу кровь, мне будет проще работать.

— Я не для этого плачу тебе столько золота, чтобы облегчать твою работу, страж. Клянусь громом, ты все сделаешь сам.

Я отвернулся от них, позволив себе легкую улыбку, и, на ходу извлекая кинжал, отправился к камню. Они, все еще ворча, отошли назад, расположившись на крыльце дома и внимательно следя за каждым моим действием.

Рядом с алтарем на корточках сидел старикан с орлиным носом и лохматой седой бородой. Я приветливо кивнул ему и не стал прогонять. Сразу видно, что дед упрямый. Он сплюнул на землю, потом подумал и тоже кивнул.

— Понимаешь на всеобщем? — спросил я его, рисуя вокруг алтаря фигуру.

— Чуть-чуть.

Я продолжил работу, и он через какое-то время с вызовом спросил про рисунок:

— Что за медвежья задница?

— Тебя это не должно беспокоить.

— Это ты так говоришь. Я сам решу, беспокоит меня или нет. Ты чужак, да еще и без меча. Как тебя в нашу деревню вообще пустили?! Молодежь нынче не та. Блохастые псы какие-то. Бабы. Во времена моей молодости чужака уже посадили бы на кол, и женщины сдирали бы с него кожу, чтобы сделать ухажерам памятные браслеты. А теперь женщины больше любят золото, а ухажеры — слабаки. Так чего они тебя пустили? Что ты им наплел?

— Я пришел с Завуссом.

— А… — разочарованно протянул старикан. — Этот похотливый бурдюк жира. По мне, так он какое-то мелкое отродье, а не бог. Но все равно… я бы тебя сюда не подпустил.

— Значит, мне вроде как повезло, что твое время прошло.

— Клянусь богами — да. Разбил бы тебе башку молотом прямо на этом булыжнике. А мозги выбросил бы чайкам.

Старый хрыч оказался сварливым болтуном, и, пока я заканчивал фигуру, он пообещал мне, наверное, сто тысяч вариантов смерти и, не переставая, бухтел, как хорошо было в его времена.

Наконец камень налился опаловым цветом и начал хрустально звенеть. Киорр и его дружки, забыв о страхе, подошли и уставились на невиданное зрелище. Когда алтарь стал прежним, сын вождя глумливо поинтересовался:

— Теперь скажешь мне, что я должен тебе десять золотых, потому что ты убил темную душу? Думаешь смутить меня каким-то сиянием? Я с детства вижу, как по лесу летают огни и мерцают деревья.

— Это мера предосторожности, чтобы здесь никогда не появилось то, что пожрет вас вместе с женами и детьми в одну из ночей, — ответил я ему. — Я сделал это совершенно бесплатно.

— Нет у нас в деревне никаких духов, воин с тьмой, так что перестань пользоваться магией, иначе я отрублю тебе руки.

— Тогда ты опечалишь Завусса, и он лишит вас своего благословения. К тому же души здесь есть, правда не темные.

— Да ну?

— Вот тут один старикан говорит, что ты его внук. — Я не обратил внимания на скептический тон викта.

— Ищи дурака! Мой дед утонул далеко в море десять лет назад! Его так и не нашли.

— Тупая собачья задница! — сплюнул водорослями старик, с которым мы так мило говорили возле алтаря. — Я напился и упал с лодки в одном полете стрелы от берега. Уж как-нибудь на сушу я выберусь, даже мертвым. А он, небось, у себя в штанах даже трезвым найти ничего не может!

Я многообещающе улыбнулся Киорру:

— С душами шутки плохи. Поэтому на их счет я никогда не лгу.

Викт засопел и с подозрением сказал:

— Если он здесь, пусть скажет, куда спрятал горшок с золотом, наследством для моего отца? Мы всей родней его искали.

— Недоумок, да простят меня боги! Такой же недоумок, как его отец и мой сын! Чтобы его хвостатая рыба с потрохами сожрала! — возопил старик, потрясая кулаком. — Хрена ему, а не золото! Он совсем мозгов лишился, раз думает, что я буду что-то говорить при его ослиных дружках! Что лыбишься, чужак?! Так ему и передай!

Я с удовольствием исполнил эту просьбу, и Киорр внезапно расхохотался:

— Кажется, предок действительно здесь! Узнаю его мерзкий язык! А ну-ка отойдите, ребята. Мне надо кое-что ему сказать…

Двое дружков, напряженно вслушивающихся в разговор, недовольно скривились, но ослушаться старшего не посмели. Ушли.

— Слушай, страж, — сказал Киорр. — Припри дедулю к стенке своей иголкой. Или пусть говорит, где золото, или прикончи его. Не хочу, чтобы кто-то невидимый поносил меня в моей деревне! Если он скажет, где клад, дам тебе за услугу десять монет. Но уговор: если увидишь моего отца — молчок. Никакого золота я не брал, иначе снесу твою башку, а потом уж как-нибудь разберусь с Завуссом. Дам ему пять девок и выкачу бочку браги, тогда он закроет глаза на твою смерть, можешь мне поверить.

— Возможно, я поспешил со своими словами, — просиял дед. — Внучок не так уж и туп, быть может, из него и выйдет толк, если он догадается, как прикончить своего старшего братца. Скажи ему, что горшок спрятан в одной из двух отхожих ям за моим старым домом.

— В какой из них? — быстро спросил сын вождя, внимательно выслушав меня.

— Скажи, что я запамятовал, — расплылся в щербатой улыбке старикан.

— Ну и сучий же ты потрох, дедуля! — в сердцах сказал Киорр.

— Да и ты, внучек, весь в меня.

— Ладно. Это того стоит, — вздохнул викт. — Пойду проверю. Смотри, не кради ничего в моей деревне.

— Эй! Где мои десять золотых?

— Сначала проверю, на месте ли клад. Если в ямах ничего не найду, сломаю тебе ноги.

Кажется, в традициях виктов сыпать бесконечным потоком угроз. Старик, услышав это обещание, разочарованно всплеснул руками:

— Знал бы, что тебя прикончат, — наврал.

— Добрый ты, папаша.

Он сплюнул водорослями, половина которых повисла на его всклоченной бороде, и поплелся прочь. Я проверил деревню, и жители были так добры, что позволили осмотреть свои дома, но поиск темных душ не дал никаких результатов, так что я пошел к берегу, туда, где теперь сидел старикан, ворча на проклятую воду, из-за которой он захлебнулся.

В некотором отдалении от берега из океана вырастала горбатая белая скала. На ее вершину взобрались трое детей и, не просидев там и минуты, спрыгнули вниз, в ревущие волны.

— Давно они так развлекаются? — спросил я у викта.

Душа скривила губы.

— С тех пор, как я потонул и их увидел. Я с ними вместе играл, когда мы были детьми. Вон тому, который последним прыгнул, однажды земли в рот напихал.

Как оказалось, старикан еще в детстве был сущим придурком.

— Что с ними случилось?

— Утопли.

— А темные души здесь есть?

Он хмуро посмотрел на меня:

— Хочешь забрать их себе, чтобы увеличить свою мужскую силу?

Угу. Только об увеличении мужской силы я сейчас и думаю. Право, Проповедник многое упустил, не пойдя со мною.

— Хочу убить их.

— Если бы такие были в моей деревне, то я бы дал им под зад, чтобы они сюда не совались.

— Жители леса считают, что темная душа все-таки есть.

— Ну и спрашивай у них, а не у меня! Эти твари еще не то выдумают. О-о-о, они очень коварны и только и ждут, как бы сожрать всех людей. Сварить из них суп!

Поняв, что от него я мало чего добьюсь, я собрался уходить.

— А что делает эта душа, чужак? — бросил мне в спину старик.

— Убивает потомство дракона.

Тот в ответ злорадно заржал, показывая всему свету редкие, гнилые зубы. Я терпеливо переждал его отвратительный смех и спросил:

— Есть причина для твоей радости?

— А то! Летающая змеюка получила то, чего заслуживала! Столько воинов убила, вот и ее черед пришел лить кровавые слезы.

— Дракон кого-то убил? — тут же насторожился я.

— Ну! Когда еще мой народ только высадился на эту проклятую землю. Отряд воинов пошел в лес, чтобы срубить королевский дуб, а эта тварь их сожгла. Ни один не вернулся.

— Где это случилось?

— В лесу, — пожал плечами старик. — Уходи, чужак. Ты успел мне надоесть.

Он мне тоже порядком надоел, так что я с ним попрощался, радуясь, что путешествие в эту забытую богом деревушку привело меня хоть к чему-то.


Маленькие, сильные руки Софии держали меня над водой, чтобы я не захлебнулся. Боль жгучей лавой сжигала мое тело, яд затуманивал мозг, и в глазах все троилось, отчего лесных огней в небе было гораздо больше, чем на самом деле.

Когда мне стало чуть полегче, я почувствовал на своей щеке дыхание пророчицы. Ее горячая кожа обжигала ничуть не меньше, чем ее яд, пусть это был совсем иной огонь. Я набрал в грудь воздуха и сказал:

— Все в порядке, Софи.

— Ты даже себя не можешь обмануть, Людвиг, — суровым тоном ответила мне она и после недолгого колебания разжала руки.

Я вовремя впился пальцами в бортик бассейна и только поэтому не пошел ко дну. Пророчица не отходила от меня до тех пор, пока не уверилась, что я могу нормально соображать и двигаться.

— Я знаю, что ты хочешь как лучше, но твое лечение просто пытка.

— Ты выдержишь, — уже гораздо мягче произнесла София. — И проживешь отпущенный тебе срок плюс то, что удалось собрать с темных душ, если, конечно, не попадешь под когти очередного темного создания.

— Я буду стараться, чтобы этого не случилось.

— Очень любезно с твоей стороны не уничтожать плод моих трудов и магии. Посиди здесь еще некоторое время, пусть вода затянет ранки. Мой яд мучителен, но он помогает тебе. К тому же теперь ты можешь не бояться никакой другой отравы.

Она уже как-то говорила мне об этом. Однако перспектива умереть от гнилого яблока,[59] налитого в вино, у меня гораздо меньше, чем подохнуть при встрече с какой-нибудь прыткой душой. Впрочем, на столь полезное приобретение грех жаловаться. Оно вполне может мне пригодиться.

— Не уходи, я хотел задать пару вопросов, — сказал я, видя, что она собирается покинуть бассейн.

— Я знаю все, о чем ты хочешь спросить, — вздохнула Софи, показывая свое нежелание продолжать разговор на эту тему.

— Тебе не кажется, что мне, как больному, надо знать о моей болезни все?

— Это долгий разговор, Людвиг. Здесь неподходящее место.

— Голышом в бассейне нельзя говорить о серьезных вещах? Перестань, Софи. Тебе рано или поздно все равно придется мне рассказать, ты ведь понимаешь.

Она вздохнула, зачерпнула в ладошку воды, задумчиво вылила обратно в бассейн, и топазовые блики заиграли на ее прекрасном лице.

— Ответь мне на вопрос: что случалось со стражами, которых ранил окулл?

Я хмыкнул:

— На наше счастье, окуллы появляются крайне редко, так что информации о них не много. Были те стражи, кто их победил, и те, кто проиграл. О раненых я никогда не слышал.

— Потому что раны, нанесенные окуллом, смертельны, кровь людей слишком сильно насыщается тьмой. Ты — первый за долгие годы, кто смог выжить, но даже моих сил не хватит, даже целебные бассейны Темнолесья не сделают тебя прежним. Тень, которая попала в тебя, останется навсегда, но, на наше счастье, ее будет лишь крупица.

— Звучит не слишком обнадеживающе. Чем мне это грозит?

София вздохнула, облокотилась на бортик бассейна, положив на него обе руки:

— Мы обсуждали это с Гуэрво, он живет гораздо дольше, чем я, так что многое смог повидать за прошлые века. В основном тебя ждут неприятности и неудобства. Мы так считаем.

Она увидела, что я жду подробностей, и веско произнесла:

— То, что останется в тебе, иногда будет отпугивать тьму, иногда, наоборот, привлекать. Не всегда и не везде, но просто помни об этом.

Выводы из ее туманных слов я сделал быстро:

— Выходит, твари всех мастей или примут меня за своего, или же, наоборот, решат поживиться за мой счет?

— Не совсем так. Моя сила защитит тебя, но в некоторые дни, когда луна будет полна, ты станешь уязвим для глаз мрака.

Я поразмыслил над таким вариантом:

— Все равно звучит гораздо лучше, чем смерть на плече Пугала. Спасибо тебе за правду, Софи.

— Это еще не все откровения. Целебная магия церкви, а также мощи ваших святых теперь вряд ли тебе помогут после лекарств Темнолесья.

— Если кто-то узнает, что на меня не действует обычная благодать молитв, у церковников возникнут вопросы, и святой официум с меня не слезет. Мне бы не хотелось доказывать им, что во мне нет бесов. Боюсь, они просто не поверят.

— Сожалею, Людвиг. Я ничего не могу с этим сделать, — грустно сказала пророчица.

— Подведем итог. Из плюсов: мне не страшны яды. Из минусов: меня не может вылечить ни один клирик, что, возможно, приведет меня на костер, и некоторые темные твари обратят на меня внимание. Один к двум. Не слишком удачный расклад.

София одобряюще улыбнулась:

— Главное, что ты жив. Когда закончишь лечение, приходи. Обсудим то, что ты узнал в деревне.

Она покинула бассейн и, обнаженная, скрылась в лесу.

— Клянусь всеми апостолами, она опять превратится в змеюку, — сказал Проповедник из кустов. — Вот ведь бестия!

Я посмотрел на него с большой долей скептицизма:

— Скажи, пожалуйста, кого ты пытаешься обмануть? Я же вижу, что ты с нее глаз не сводишь. И прогнать тебя не могу даже я.

Он сразу же принял вид оскорбленной невинности, но, поняв, что на этот раз у него вряд ли получится обвести меня вокруг пальца, сказал:

— Никогда не видел таких привлекательных людей.

— Она не человек.

— Один черт, прости господи. Это не меняет сути. Иногда я начинаю жалеть, что стар и мертв.

— Вполне тебя понимаю.

Старый пеликан по привычке вытер кровь на щеке:

— Я слышал, о чем вы говорили. Меня беспокоит тьма, которая в тебе, пускай ее всего лишь крупинка.

Я ничего не сказал ему, выбрался из воды и начал вытираться.

— Людвиг?

— Ну?

— Что ты будешь делать, когда вернешься?

Меня его вопрос не удивил.

— До этого, старина, надо еще дожить. София не отпустит меня, пока не будет уверена, что со мной все в порядке. На материке полно дел и много темных душ. Стражу всегда найдется работа.

— А Братство?

— Будет существовать, как и прежде.

— Они и пальцем не пошевелили, чтобы тебя спасти. Я дошел до магистров, но они сказали, что разберутся с проблемой, и выставили меня за дверь.

Я помолчал, застегивая рубаху:

— Я не склонен к прощению, но в данном случае не буду ничего предпринимать. Воевать со штормом — дело бесполезное и вредное, потому что он может уничтожить, даже не заметив. Стражи своих не бросают, Проповедник. В меня это вбили еще во время учебы. Если помощь не пришла, значит, были причины.

— Думаю, Львенок бы не отказал. Или Иосиф, но их я не встретил. Только твоя ведьма и помогла…

— Перестань ее так называть, — мягко попросил я.

— Хорошо. Не буду. Сегодня. — Он ухмыльнулся. — Гертруда нашла способ спасти тебя, прислав Софию, за что честь ей и хвала.

— Да. Гера помогла. И, как я подозреваю, в обход мнения остальных магистров.


— Никто из вас мне не сказал, что Файрвард убил людей.

— Никто из нас этого не знал, а он предпочел об этом не распространяться, — София вошла в комнату, держа в руках чашку с травяным отваром. — Тот конфликт был давно. Викты пытались уничтожить наши реликвии. Мы их останавливали.

— Но в итоге есть те, кто теперь желает зла дракону.

— Это не так. — Комбинезон Гуэрво блестел от утренней росы. — Я только что говорил с ним. Файрвард клянется, что не убивал тех людей.

— Тогда кто это сделал?

— Темнолесье, Людвиг. И существа, которые в нем живут.

— Это тебе. Пей. — Пророчица протянула мне чашку, и я безропотно принялся хлебать пряный, немного горький напиток, стараясь не кривиться.

— Лучше бы угостила его вином. Да и меня заодно, — сказал Зивий, сидевший на полу, возле камина.

— Сейчас кто-то получит целый кувшин лекарства, — пригрозила ему София.

— Это еще почему?! — возмутился Зивий.

— Чтобы не давал советов. Гуэрво, если это не Файрвард, то кто?

— Он сказал, что большой отряд виктов заблудился в лесах и вышел к Дымящемуся ручью.

Зивий присвистнул, а брови Софии нахмурились.

— Это осложняет дело. Нам желательно там не появляться, не говоря уже о человеке, — тихо произнесла она.

— Конечно, ты права. К тому же если Файрвард тут ни при чем, темные души ведь не будут охотиться за его потомством. Ведь так, аэрго?

— Чтобы окончательно убедиться, мне придется проверить то место, где погибли люди. Ни в чем нельзя быть уверенным.

— Людвиг, Зивий, вы не возражаете, если я поговорю с Гуэрво наедине? — София в нашу сторону даже не посмотрела.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я, ставя пустую чашку на столик.

— А я возражаю, — надулся Зивий. — Из-под двери все равно все слышно, так что проще меня оставить здесь. Я уже не маленький.

Не знаю, чего они там в итоге решили, я уже вышел на улицу, сбежал по крыльцу и поднял воротник куртки. Несмотря на позднюю весну, из-за близости к холодному океану по утрам в лесу было довольно прохладно.

Молодая трава куталась в молочную поволоку туманной дымки, в ветвях ближайших деревьев под рассеянным солнечным светом медленно угасали лесные огоньки. Днем они впадали в спячку и начинали разгораться лишь с наступлением сумерек. Проповедника на поляне не было, хотя он клятвенно обещал дождаться меня здесь. В последнее время старый пеликан что-то слишком нервничает и бродит по местности, словно неугомонный призрак.

Я решил его поискать, на тот случай, если он шляется где-то неподалеку. Обошел всю дубовую рощу, но души и след простыл. В этой части леса утренний туман был особенно густым, и в нем, плавно и в то же время неуклюже, танцевали лохматые варяы. Здоровенные, непропорциональные, нелепые и в то же время трогательно-невинные. Я не хотел их пугать, но стоило им меня увидеть, и они растаяли, точно морок, недовольно шепча, что я все испортил.

— Людвиг, на пляж не ходил? — спросила меня Агатан со своего дерева.

Я вздохнул и сказал:

— Ходил.

— А ты случайно… — Она прервалась, набрала воздуха и закончила: —…не принес мне янтарь?

— Принес. — Я достал из кармана найденный на берегу камешек.

Тишина была такой долгой, что я начал думать, что больше уже не услышу слов от старухи. Но Агатан заговорила, и голос ее заметно дрожал:

— Что ты за него хочешь? У меня есть сова и моя шаль. Чудесная шаль из черного руна овец Волчьих островов. А еще стеклянные шарики: один небесно-голубой, а другой кроваво-красный. Они принадлежали моим внукам.

Мне не нужны были сокровища старухи, так что я сказал:

— Я принес его тебе просто так.

— Спасибо. Ты лучше, чем все другие, кого я просила принести хотя бы кусочек солнечного камня. Спасибо. Оставь его под деревом.

Я пожал плечами, положил янтарь рядом с бугристым корнем и пошел прочь. Возле дома Гуэрво произошло лишь одно изменение — Зивий стоял на крыльце, приложив к двери ухо. Заметив меня, он оставил свое занятие и, скривившись, сказал:

— Ничего не слышно. София окружила дом чарами, чтобы я не подслушивал.

— Тебя все-таки выперли.

— Вроде того.

— Что за Дымящийся ручей?

Боздухан взял в руки свой хвост, прикусил его зубами, ловя блоху и размышляя, стоит ли посвящать меня в такие подробности, затем, не выпуская хвост изо рта, пробубнил:

— Эфо мефто, где инофда пробуфдается фло.

— Как интригующе. А подробности?

Он выплюнул из пасти обслюнявленный хвост, сердито отмахнулся:

— Никогда туда не ходил. Всему лесу известно, что существа, живущие там, не любят чужаков, и только тупые люди могли там гулять. Я не думаю, что вам стоит туда идти, пусть там живет хоть сотня темных душ. Ни одна драконья кладка не стоит жизни. Даже если драконы вымрут, волшебства на мой век вполне хватит. Я-то уж точно разницы не замечу.

— Ты хорошо устроился, Зивий. Викты всегда предоставят еду и славную селянку.

Он даже не огрызнулся, лишь вздохнул:

— Я не настолько смел, чтобы отважиться лезть к Дымящемуся ручью.

— Ну да. Ты способен только дать копытом по ребрам спящему.

— Просто твое унылое чувство юмора не может оценить все изящество моей невинной шутки.

Гуэрво вышел на крыльцо с луком, на который уже была натянута тетива. София, ободряюще улыбнувшись мне, скрылась за деревьями.

— Она скоро вернется, аэрго, и мы отправимся в дорогу, если ты, конечно, не против.

— Необдуманный поступок! — возопил боздухан, тараща глаза. — Вы чокнулись! Страж же сказал, что ни в чем нельзя быть уверенным.

— Поэтому мы и едем. Дело слишком серьезное, чтобы оставлять его на волю случая.

— И София поддерживает?! Где ее разум?! Рисковать собственными жизнями ради призрачной надежды найти душу, которая портит жизнь Файрварду! Этой ящерице-переростку!

— Ты-то чего кричишь? Не волнуйся, тебя никто с собой не берет.

— А я за вас, а не за себя волнуюсь! Помнишь, что случилось, когда туда сунулся Сиавр?! Нету больше Сиавра! А Фиал, который держал в страхе все побережье?! Приполз на двух лапах, потеряв четыре, и даже через пять лет не желает говорить о том, что там произошло! Оставили бы вы это дело, ребята! Я могу найти для вас куда более легкие способы умереть.

— С нами будет София, а она им не по зубам. Уже все решено, Зивий. Слово только за стражем.

Я пожал плечами:

— Ну, раз все решено, значит, едем.

Зивий подавился воплем, стал плеваться слюной, негодуя. Он продолжил попытки убедить Гуэрво не лезть дьяволу в пасть.

София вернулась, когда солнце поднялось над деревьями. Вместе с ней пришли два человекоподобных существа, красивые лица которых были покрыты черными и рыжими пятнами. У них были удивительные уши, большие, похожие на рысьи, находящиеся в постоянном движении. Между собой незнакомцы переговаривались с помощью гортанных щелчков.

— Это шапри, у вас их называют адскими лесничими.

— Они отправятся с нами, — София представила мне незнакомцев.

Я слышал об этих иных существах лишь то, что они отличные охотники и следопыты. Шапри вели под уздцы тварей, больше всего напоминающих морских блох. Узкие, продолговатые серо-зеленые тела, с десяток тонких, длинных, шипастых ножек, жалкий намек на неразвившиеся крылья и нечто похожее на голову с россыпью изумрудных глазок и несколькими парами разномастных усов.

Пока я разглядывал этих диковинных созданий, София сходила в дом и вернулась, одетая уже не в платье, а в темно-коричневый комбинезон из мягкой, облегающей мшистой ткани, а за ее спиной, на широком ремне, висел короткий посох из трех переплетенных ветвей, на концах которых распустились ярко-розовые цветы.

— Мы готовы, — сказал Гуэрво.

— Людвиг, поедешь со мной, — кивнула мне София, запрыгивая на спину блохи.

Изгиб хитинового панциря походил на седло, на нем было удобно сидеть. Как только я устроился, какая-то липкая дрянь, появившаяся на хитине, крепко приклеила меня к животному. Я дернулся, но встать не получилось.

— Эй! Так и должно быть?

— Это для твоей безопасности, Людвиг. — София собирала лучистые волосы в пучок, чтобы они не развевались во время скачки. — Чтобы ты не выпал по пути.

— Это вроде качки на лодке во время шторма, — осклабился Зивий, крутившийся неподалеку. — Главное — язык не прикуси, страж, и не потеряй завтрак. Слушай, Гуэрво, я тут вот что подумал — вдруг вы не вернетесь, ты не будешь возражать, если я заберу твой дом себе?

— Не стоит этого делать, — мягко сказал виенго. — Это лучший способ вернуть меня с того света.

Боздухан огорченно цокнул языком, начал что-то бормотать, и в этот момент София отправила «коня» вперед. Поляна расплылась, деревья смазались, и мы понеслись сквозь Темнолесье.

Странные твари умели двигаться гораздо быстрее лошадей. Их многочисленные тонкие ножки двигались с такой скоростью, что, казалось, превратились в размытое облако. По лесу мы неслись легко и непринужденно, не запинаясь о кочки и не спотыкаясь о корни. Там, где нельзя было пробежать, они проворно прыгали через пни, заросли, кустарник и поваленные деревья.

Болтало во время этой поездки изрядно, но не смертельно. Мы запросто перемахнули через узкую, бурную речушку, спугнув из травы ярко-оранжевых огромных птиц, которые, распахнув блестящие крылья, с воплями разлетелись в стороны, на мгновение взорвав красками окружающую действительность, словно фейерверк в ночном небе Сарона.

Могучие дубовые рощи, густые ельники, бесконечные, залитые весенним солнцем поляны, озерные территории с ярко блестящей зеленоватой водой, каменные пустоши с редким кустарником и сосновые боры сменяли друг друга с удивительной скоростью.

Мы сделали одну краткую остановку, недалеко от тоненького водопада, в два каскада падающего с базальтовой скалы. Адские лесничие, немногословные и спокойные, взяли зверей за усы и повели их купаться.

Следующий отрезок пути наши отдохнувшие «кони» неслись с прежней прытью. В какой-то момент лес изменился, и на место мрачному ельнику пришли деревья с темной листвой и налетом серо-зеленого мха, который, точно саван, покрывал бугристые стволы и ветви. Крыша из сплетенных ветвей была настолько густой, что яркий солнечный свет, проходя через преграду, рассеивался и становился тусклым. Таким тусклым, что казалось, наступил вечер. Земля скрылась под густым, мягким ковром из гниющей листвы, запах которой преследовал нас, пока мы не вырвались из мрачноватого полумрака на открытое поле, заросшее высокой, серой травой. Создавалось впечатление, что из нее выпили жизнь, такой бледной, высохшей и полупрозрачной она была.

Гуэрво спрыгнул со спины зверя, приказал ему лечь, взял в руки лук, глядя туда, где за деревьями высились вершины бледно-голубых острых скал. Оба шапри, не задерживаясь, поехали в ту сторону, пересекли поле и скрылись в лесу.

— Они скажут нам, если появится опасность. Постарайся не касаться воды, Людвиг.

Ручей, как видно начинающийся где-то в горах, протекал через поле. Его дно казалось кроваво-красным, а над водой поднимался пар.

— Они погибли где-то здесь. Но где? — София говорила резко, было видно, что она нервничает и ей здесь неуютно, хотя лично я не чувствовал никакой угрозы.

Для меня это была пускай странная, но не таящая опасности местность. Попади я сюда в одиночку, и ничто бы не заставило меня насторожиться.

— Скоро мы это узнаем, — сказал я, сплетая основу для фигуры. — Гуэрво, у тебя во фляге еще осталась вода?

— Да.

— Вылей ее, когда скажу.

Рисунок был достаточно простой, и, когда кинжал поставил финальную точку, я кивнул Гуэрво. Он взмахнул флягой, и вода сложилась в большой шарик, который, не думая падать, полетел куда-то прямо, тая и оставляя за собой в воздухе след из мелких капелек.

— Нам туда, — сказал я.

Трава сухо шелестела, когда мы касались ее, и мелкие чешуйки серых хлопьев срывались с пушистых венчиков, точно пепел. Мертвый и безжизненный.

Идти оказалось далеко, почти на противоположный конец поля, и когда я увидел то, что нас ждет, резко сказал:

— Стоп!

Гуэрво посмотрел себе под ноги, на торчащий из земли костный обломок.

— Есть две новости. Обе плохие, — поведал я своим спутникам. — Здесь есть темная душа, но она не имеет никакого отношения к дракону.

— Ты видишь ее? Почему считаешь, что это не она уничтожает кладку?

— Таких, как эта, у нас называют якорем. Она не может отойти от места смерти больше чем на пару сотен шагов и до кладки Файрварда добраться не могла.

— Возможно, есть другие…

— Возможно, Софи. Если где-то поблизости умер еще кто-то из людей. Право, мне даже совестно, что мой народ умеет причинять другим неприятности даже после смерти. Подождите здесь, вы все равно ничем не сможете мне помочь. Это следует уничтожить.

— Очень мало времени, аэрго. Помни об этом.

Я сделал несколько шагов к темной, сутулой, широкоплечей фигуре, застывшей на поле, точно мое знакомое Пугало, но затем вернулся к Софии. Она встревожено нахмурилась.

— Скажи, у тебя пуговицы из серебра? — спросил я.

— Да.

— Они тебе нужны? Если ты не против…

— Бери.

Кинжалом я срезал с ее комбинезона две верхние. Гуэрво наблюдал за моими действиями с неизменной улыбкой и, когда я уходил, сказал Софии что-то веселое. Она в ответ шикнула на него.

По счастью, якори крайне медлительны. Этим пользуются в школе стражей, и учеников частенько вывозят на кладбища, для того чтобы новички набрались должного опыта и привыкли к своим кинжалам. Отличная практика в полевых условиях.

Якори близоруки и замечают человека, только когда подойдешь к ним едва ли не вплотную. Сперва я нарисовал фигуру недалеко от души и только после этого привлек к себе ее внимание. Она неуклюже развернулась, шагнула ко мне, занося для удара колоссальный кулак, я отскочил, и сущность озадаченно застыла, не понимая, куда я делся.

Превратить пуговицу в знак и отправить в брюхо махины — пустяковый фокус. Серебро оставило в воздухе прекрасный след, так что гигант, осторожно переставляя ноги, двинулся в мою сторону и не заметил ослабляющую фигуру, в которую наступил.

Я активировал ловушку, и темный, упав на спину, тоненько закричал, понимая, что угодил в западню. Земля вытягивала из него силу, расплескивала в стороны, и трава вокруг фигуры начала наливаться цветом. Сперва желтым, а затем и зеленым.

Якорь ослабел настолько, что я воткнул кинжал ему в бок. Сила, хлынувшая в клинок, сбила меня с ног, я рухнул на колени, стараясь, чтобы рукоять не выскочила из пальцев. В ушах звенел набат, так что я не сразу понял, что вокруг творится что-то несусветное.

Выскочив из леса, по полю во всю прыть несся всадник шапри. Что характерно, без своего товарища. А в гуще деревьев нарастал странный шум, то ли рев, то ли треск, то ли грохот колоссального камнепада.

«Банннг» — пропела тетива лука Гуэрво, и стрела по высокой дуге унеслась к деревьям. Через несколько секунд весь мир потонул в серебристой вспышке, и виенго выстрелил повторно. Он больше не улыбался, его губы были сжаты в узкую линию, а по лицу катились капельки пота. Не знаю, с кем он сражался и что это была за магия, но давалась она ему нелегко.

Серебряные вспышки следовали одна за другой, по мере того как стрелы Гуэрво поражали невидимые мне цели. София оказалась рядом со мной, схватила за руку, дернула:

— Бежим, Людвиг!

И мы побежали к нашим лошадям по горькой траве, сквозь стелющийся над землей странный голубоватый дым. За спиной смачно чавкнуло, волна воздуха подхватила нас, понесла сначала вверх, потом вниз, и мы кубарем покатились по земле.

Рядом с тем местом, где оставили наших ездовых зверей, воздух начал дрожать, и из него в наш мир деловито шагнули странные твари. Казалось, что эти существа кем-то собраны из необработанных камней, сломанных ветвей, кусков окровавленной плоти, связанных между собой тем же самым голубоватым дымом, который медленно, но неуклонно заполнял поле.

Я помог Софии подняться, Гуэрво оказался рядом, прыгнув вперед и загородив нас от новой напасти.

— Софи! С тем, что идет от скал, я не справлюсь! — крикнул он ей.

Тот, кто двигался к нам со стороны леса, был очень внушительных размеров. Над деревьями показалась башка на длинной шее, и я спросил:

— Его можно убить?

— Только не человеку, аэрго. Софи?

— Я готова, — ответила пророчица, распуская светлые волосы, по которым тут же начали пробегать серебряные искры. — Возьми на себя ваула-каэно и не подпускай их к Людвигу.

Сверкнула серебристая вспышка попавшей в цель стрелы. Я на миг прикрыл глаза, а когда открыл — там, где только что стояла София, уже ничего не было, я лишь успел заметить, как хвост гигантской змеи мелькнул и исчез в траве.

Где-то позади огромное чудовище крушило деревья, пытаясь выбраться на поле, а я смотрел, как виенго расстреливает тех, кого пророчица назвала ваула-каэно. После каждого попадания стрелы во все стороны летели стружки, каменная крошка, кровавые ошметки и клубы дыма.

Гуэрво бил хладнокровно, натягивая тетиву страшного лука, на секунду замирая, разжимал пальцы, отправляя стрелу в полет, и тянулся к колчану за следующей.

За спиной раздался грохот и треск, который заглушил кошмарный вой. Гигант вырвался из лесного плена, и от его поступи дрожала не только земля, но и мои колени. Необъяснимое чувство страха, страха противного, липкого, сковывающего холодом сердце, туманящего разум, накрыло меня с головой, точно ледяная океанская волна, во всю свою мощь обрушившаяся на берег. Легкие сжало, я попытался вдохнуть, с ужасом понимая, что воздуха стало не хватать.

Помог виенго. Его пальцы впились мне в плечо, встряхнули, и ужас померк, отступил.

— Не надо бояться, аэрго.

Его колчан был пуст, но две твари уцелели и все так же двигались к нам. Одну отвлек шапри, носясь вокруг нее на блохе и орудуя коротким топориком, другой оставалось пройти шагов сорок.

— Как я это не люблю, кто бы знал, — устало вздохнул Гуэрво. — Потом всегда начинается мигрень. Подержи, пожалуйста, лук.

Его лицо расползлось, запузырилось, глаза ввалились, нос вытянулся, а рост скакнул вверх, и я, забыв обо всем, смотрел на существо, похожее на золотистого, могучего оленя, с изящной шеей и острыми, как копья, рогами.

Виенго взрыхлил копытом землю, низко, гортанно закашлял и, наклонив лобастую голову, бросился в атаку. В этот момент грохнуло так, что я упал на колени, зажимая уши. Было чертовски больно, словно кто-то огрел меня доской по голове, и я полностью потерял ориентацию.


Гуэрво, уже в своем облике, привел меня в чувство в тот момент, когда горячий, сухой шквал ветра обжег мне кожу.

Я встал, опираясь на плечо виенго, чувствуя, что по шее за воротник течет кровь. Ноги подкашивались, меня довольно крепко оглушило, и стоял я только благодаря поддержке моего спутника. Приходилось признать, что в этой схватке я оказался совершенно бесполезен. Думается, если бы со мной не было Софии и виенго, я бы уже валялся мертвым.

— Забери меня дьявол! — ошеломленно просипел я, тараща глаза и думая, что от удара у меня начались галлюцинации.

Ручья, давшего название этой местности, больше не существовало, он попросту испарился. В центре поля вздулся холм, а ближе к лесу земля, наоборот, сдвинулась, и огромный оползень снес большое число деревьев. Но мой взгляд был прикован к бушующему серебристому смерчу или чему-то, очень на него похожему. Мощная воронка всасывала в свое чрево траву и землю, внутри ее полыхали молнии, и во время этих вспышек появлялся силуэт страшного чудовища, что сейчас сражалось с Софией.

Не знаю, что создала пророчица, но даже с моим скудным знанием о магии, смело можно сказать, что передо мной разворачивалось мощнейшее волшебство. Стихийное, темное, первобытное, от которого у нашей инквизиции случился бы форменный припадок, и клирики бы выстраивались в очередь и платили по золотому дукату, чтобы им позволили подкинуть хвороста в костер такого колдуна. Потому что по официальной церковной доктрине на такие фокусы были способны лишь архангелы, но никак не женщина из Темнолесья.

Гуэрво показал мне, что лучше сесть на землю, и только сейчас я увидел, что он держит левую руку, сжимая свой бок, и его пальцы в крови.

Оленерогий поймал мой взгляд:

— Жить буду, не беспокойся, аэрго. Рана пустяковая, затянется через несколько минут. Надеюсь, Софи не будет возиться с ним слишком долго. Не хочу, чтобы здесь появились действительно серьезные сущности.

— Куда уж серьезнее этой, — пробормотал я.

— Поверь, аэрго, в этих горах водится такое, что все библейские кары и рядом не стояли.

Смерч начал медленно крутиться в противоположную сторону и рассеиваться. Молнии исчезли, синий дым растаял, и по воздуху летала лишь сухая трава. Плоть огромного неведомого создания на глазах превращалась в дерево, покрывалась грубой корой.

Гуэрво отнял руку от раны, с сомнением посмотрел на окровавленные пальцы, достал из кармана платок, украшенный кружевами, вытерся и отбросил в сторону испачканную ткань.

— Надо помочь Софии. Думаю, сейчас она вряд ли может твердо стоять на ногах. А нам их пора уносить. И как можно скорее.


— Я же говорил, что это бесполезно. Чего вы добились, кроме сомнительного удовольствия получить несколько шишек и зуботычин? — Зивий отжал тряпку и положил на лоб страдающего от мигрени Гуэрво.

— Не жужжи, пожалуйста, — попросил виенго. — Я разрешил тебе присутствовать, но никак не жужжать.

— Я еще и спеть могу.

— Тогда попрошу Файрварда, чтобы он тебя все-таки сожрал. Ты бываешь очень настырен и не понимаешь вежливых просьб.

Я слушал их негромкий разговор краем уха, по десятому разу перепроверяя сложную сеть фигур, на которую потратил несколько часов кропотливой работы. Была глубокая ночь, но благодаря призванным лесным огонькам здесь стало светло как днем.

Все нервничали, хотя старались не показывать вида, так как ночь, когда гибнет кладка, давно наступила и в любой момент можно было ожидать прихода души, которую я так и не смог поймать. Она, по словам Гуэрво, уже должна была появиться, потому что в глубине яиц с каждым часом все отчетливее разгоралось сияние магии.

— Сколько остается до того момента, как они вылупятся? — спросил я у Софии.

Она сидела высоко на камне, успокаивающе поглаживая огромную голову Файрварда. Дракон беспокоился, и его лиловые глаза с ненавистью ощупывали каждый камень, каждое дерево, где мог притаиться тот, кто убивал его потомство.

— Как только наступит утро. Все будет хорошо, Файрвард. Я обещаю тебе. На этот раз все будет хорошо.

Она прижалась лбом к черной, лоснящейся шкуре, и волшебное существо, глубоко вздохнув, положило голову рядом с маленькой женщиной, соглашаясь быть терпеливым.


Проповедник появился, когда я был в самом дальнем конце котловины, натягивая золотистую нить тревоги. Старый пеликан остановился на границе, а затем, следуя моим указаниям, осторожно переступал через ловушки, богохульствуя себе под нос:

— Господи Иисусе, Людвиг. Судя по тому, каким кружным путем мне до тебя пришлось добираться, фигур тут разбросано больше, чем наемников, которые жируют на казне некоторых княжеств. Кого ты решил поймать? Самого Самаэля?

— Сколько раз тебе говорить, не надо ночью произносить некоторые имена! Если на твой глупый зов обратит внимание нечто вроде того, с кем мне пришлось столкнуться в Дерфельде…

— Кто меня услышит? Я уже давно мертв. Пришел тебе сказать, что я облазил всю округу, и если здесь есть какая-то душа, то она точно невидимая. Спорю на шляпу Пугала, что ее и вовсе не было. Им со страху показалось. Долго ты будешь здесь торчать?

— Долго.

— Тогда позволь откланяться. Я пойду на берег, находиться рядом с этим ящером крайне неприятно. Мне кажется, одного его присутствия достаточно, чтобы меня не пустили в рай.

— Не больно ты в него и рвешься, иначе давно бы уже отправился.

— Просто я не спешу. Туда всегда успею, а вот вернуться назад вряд ли. Пока.

Он ушел, старательно задирая ноги, чтобы не задеть фигуры. Я дождался, когда душа свалит, убедился, что защитные полосы не повреждены, и вернулся к Гуэрво и Зивию. Виенго лежал с закрытыми глазами и улыбался.

— У тебя есть повод для хорошего настроения? — удивился я.

— Да, аэрго. И с каждым мгновением повод становится все более весомым.

— Главное, чтобы твоя надежда не померкла в самый последний момент. — Боздухан смотрел на мир волком. Он страшно хотел спать, боролся со сном и уже пару раз ущипнул себя за пухлые бока. — Никого не заметил, страж?

— Никого.

— Она уже должна была появиться. Ну, душа. Раньше всегда появлялась. Почему ее нет сейчас?

— Я не знаю.

— Тоже мне страж. Может, она тебя испугалась, а?

— Не думаю.

— Ты очень нетерпелив. Жди, — сказал, не открывая глаз, Гуэрво. — И замолкни. Моя мигрень никуда не делась.

— А нечего было ехать к Дымящемуся ручью, — Зивий все-таки оставил последнее слово за собой, нахохлился, обхватил пухлыми руками колени и, выпятив губу, наконец-то умолк.

Уже через пять минут он стал клевать носом и, наконец, заснул, начав тихонько похрапывать. Гуэрво, услышав это, улыбнулся, приоткрыл один глаз, проверил, слежу ли я за обстановкой, и вновь притворился спящим. Ему, несмотря на браваду, крепко досталось во время сражения, так что из Дымящегося ручья он вернулся не в лучшей форме, и мы все втроем, включая Софию, отмокали в целебных источниках Темнолесья.

Где-то через час Файрвард не выдержал, оставил пророчицу и переполз к гнезду, кольцами обвившись вокруг него. Когда я в очередной раз отправился проверить фигуры, он был столь любезен, что убрал с моего пути шипастый хвост.

До рассвета оставалось немного. София, как и раньше, сидела на высоком, холодном камне в одном тонком платье, не обращая никакого внимания на ночную свежесть и то, что ветер с океана осторожно играет с ее распущенными лучистыми волосами.

Я молча забрался к ней на вершину, укрыл ее плечи курткой, и она благодарно улыбнулась мне, оторвав тревожный взгляд от светлеющего на востоке неба.

— Почему все закончилось, Людвиг?

— Не делаешь ли ты поспешных выводов, Софи?

Она вздохнула:

— Мой дар здесь не помощник, но интуиция говорит, что опасность миновала. Ты не можешь слышать голос ветра, а он шепчет мне, что в Темнолесье за многие годы нечто изменилось. Возможно, благодаря твоему присутствию. Раньше кладка погибала, когда до утра было несколько часов. А сейчас я чувствую, как магия исходит от еще не рожденных драконов. С ними все в порядке. Менее чем через полчаса убить их станет невозможно даже с помощью сильного темного колдовства. Они не будут бояться ни магии, ни душ, ни людей.

— Мне остается только радоваться. Хочу спросить…

— Почему ты здесь? — Ее глаза ничего не выражали.

— Иногда я забываю, что ты можешь читать мысли раньше, чем я успею сказать хоть слово. Да. Почему я здесь? Чужаков не пускают в Темнолесье. Только изгнанников, да и то не всех.

— Ты для нас давно не чужак. Что же до твоего вопроса, то ответ тебе уже известен. Меня попросила Гертруда, и я оказала ей услугу. Точнее, оплатила один из старых долгов. Я бы помогла в любом случае, белая колдунья достойна моей помощи, так что не думай, что ты здесь лишь из-за нашей нужды. Просто так совпали звезды. Но если уж говорить начистоту, если бы Файрвард не находился в таком бедственном положении, он никогда бы не согласился нести на своей спине человека. Драконы не любят ваш народ, и у них на то масса причин.

— Охотно верю и думаю о том, что звезды действительно совпали. Согласись, что, если бы не он, ты добиралась бы ко мне гораздо дольше, и я умер намного раньше, чем ты бы успела мне помочь. А так получается, что выжил я только потому, что кто-то убивал детей Файрварда, и ему потребовалась помощь стража.

София тяжело вздохнула:

— Ты так ничего и не понял.

— Не понял что?

— Правду. Как я вижу, душа, которая ходит с тобой, тебе тоже ничего не сказала.

— Так ты знаешь о Проповеднике?

— Он в твоих мыслях. Судя по всему, он очень тактичен. Помнишь то пророчество о тебе в Ночь Ведьм?

— Конечно. Опасайся висельника на перекрестке, он принесет тебе беду. Бойся снежных стен, они не дадут тебе шансов. Избегай света, ведущего из мрака, — это твоя смерть. Когда я выбирался из логова окулла, то полз на свет. Там меня и нашли.

— К сожалению, я не ошиблась в своем пророчестве, Синеглазый. Ты умер.

Я вежливо улыбнулся, но моя улыбка погасла, когда я понял, что она и не думает шутить.

— То есть… как умер?

— Когда я прилетела, ты был уже мертв… Яд окулла, потеря крови, рана… они не оставили тебе никаких шансов.

— Но я ведь жив. Я живой. Сейчас. Ведь так?

— Только благодаря Файрварду. Магия драконов всегда считалась самой мощной магией исцеления, а вы, люди, как механические куклы. Если завод остановился недавно, то при должной удаче можно попытаться повернуть ключ еще раз. Иногда это получается. Иногда… нет. Нам повезло, хотя я и не рассчитывала на успех. Ты воскрес уже в полете, глубокой ночью.

Я вздохнул:

— Ничего себе новости… День ото дня узнаешь о себе нечто интересное. Я ничего не помню. Ни ада, ни рая, ни собственной смерти. Уснул и проснулся. Что же… Наверное, это звучит цинично, но я рад, что понадобился дракону, иначе меня бы давно уже закопали. Чем мне грозит… воскрешение?

Это слово мне не нравилось, но оно лучше всего характеризовало то, что со мной произошло.

— Ничем. Тебе предоставлен второй шанс. Воспользуйся им и живи дальше.

Я был несколько оглушен таким сообщением. Не каждый день предоставляется случай умереть и воскреснуть. Такое тяжело осознать за несколько минут.

Быстро светлело, звезды исчезали, рокот океана слабел, на камнях и траве выступила испарина холодной росы, а местность начала наливаться пока еще тусклыми, но с каждой минутой разгорающимися красками.

— Начинается, — встрепенулась София, отвлекая меня от сумбура в мыслях. — Начинается, Людвиг!

Она порывисто схватила меня за руку, потянула за собой и остановилась, не дойдя до гнезда тридцати шагов. Гуэрво уже был здесь и, подавшись вперед, вместе с Файрвардом смотрел, как лопается янтарная скорлупа на одном из драконьих яиц, едва его коснулись прямые солнечные лучи.

Сеть мелких трещин пробежала по идеально гладкой поверхности, а затем яйцо с громким хлопком лопнуло, выплеснув в воздух комок оранжевого холодного, волшебного огня, растекшегося жемчужной радугой над котловиной. В янтарных осколках возилось изящное черно-алое существо с лебединой шеей и хищной головой. Оно было уменьшенной копией Файрварда, лишь с тем отличием, что у мелочи имелись собственные, едва видимые крылья. Дракончик вопросительно закашлял, и его здоровенный папаша, высоко подняв голову, победно протрубил на всю округу о том, что в Темнолесье снова появились драконы.


К дому Гуэрво я вернулся лишь к полудню, за мной увязался Зивий, до сих пор нывший, что его даже никто не подумал разбудить, когда родился самый первый дракон, и он, по сути дела, пропустил все интересное.

Проповедник, сидевший на крыльце, увидев боздухана, скорчил рожу и обозвал его проклятущим чертом. Зивий, конечно же, не услышал и отправился в дом, сказав, что лично ему никто не запретит выпить из горла бутылку светлячкового вина. Меня к попойке он не приглашал, да я и не собирался веселиться — слишком устал.

Сев рядом с Проповедником, я перевел дух.

— Тяжелые дни. Я рад, что эта история позади.

— Да уж. Слышал, как трубил адский змей. Как я понимаю, его дьявольское потомство все-таки выродилось на свет.

— Верно понимаешь.

— Душа так и не пришла?

— Мне кажется, что ее и не было. Ни одна фигура не указала на присутствие темных сущностей поблизости от гнезда.

— Ну, значит, мы так и не узнаем, в чем была причина. — Он указательным пальцем оттянул окровавленный воротничок рясы. — Мне до чертиков надоел лес. Хочу домой, в городскую сутолоку, и чтобы вокруг тысячи людей. Буду заглядывать в окна вдовушек и поносить нечистых на руку людишек.

— Последние тебя все равно не услышат.

— И что с того? Считаешь, было бы лучше, чтобы слышали? Всенепременно надавали бы мне тумаков, будь я жив. Никто не любит, когда его ругают.

— Ты еще тот прагматик. Я тебя слышу, ты не забыл?

— Ну, на твой счет в твоем присутствии я стараюсь не выражаться, — усмехнулся он. — Людвиг… Эй! Ты все еще здесь или я распинаюсь зря?

— Ты знаешь, меня только что осенило. Я могу слышать души, а другие — нет.

— Словно ты раньше этого не знал. А что ты теперь делаешь? Зачем рисуешь и что? Святые мученики, да что на тебя нашло?!

Я отмахнулся от него, в два счета создав в воздухе схематичный рисунок нужной фигуры. Она, конечно же, сразу указала на недовольного Проповедника. Потребовалось перенаправить потоки силы, чтобы увидеть желаемое и узнать направление.

— Куда ты?!

— Кое-что придумал, — уклончиво ответил я ему. — Нет, твое присутствие сейчас будет лишним.

— Ах, так! — обиделся он. — И это после того, что я для тебя сделал? Это после того, как я делился с тобой самыми сокровенными тайнами?!

— Кстати о тайнах, — вспомнил я. — Ты был очень добр, забыв сообщить мне, что я какое-то время был мертв. Спасибо тебе большое.

Вид у него сделался пристыженным, так что я этим воспользовался и свалил, не ожидая объяснений.

На краю рощи, залитой солнечным светом, такой тихой и прекрасной, что хотелось лечь под ближайшее дерево и забыться сном, я остановился.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказал я, поднимая взгляд к кроне. — Ты спустишься или мне подняться?

— Поднимайся.

Забраться на дерево оказалось несложно. Кора дуба словно специально сложилась складками, превратившись в удобную лестницу. На широких ветвях запросто могли спать несколько человек, а огромное зияющее дупло, возле которого играли молодые бурундуки, казалось настоящей пещерой. Увидев чужака, зверьки на несколько мгновений замерли, а затем бросились прочь, сердито вереща из-за того, что я потревожил их.

Агатан, старая, высохшая бабка с растрепанными бесцветными волосами, в выцветшей льняной рубахе, теплой шали и стеклянных бусах на тощей шее, сидела возле входа в свое жилище и, подставив лицо солнечному свету, льющемуся бесконечным водопадом через небольшую дыру в кроне, любовалась кусочком янтаря.

— Спасибо тебе, Людвиг, — сказала она. — Я так давно о нем просила, но никто из них не желал принести его мне.

Я бросил быстрый взгляд в дупло, где в полумраке лежали мумифицированные останки несчастной старухи.

— Они не могли тебя слышать, — мягко сказал я. — Живые не умеют слышать то, о чем их просят мертвые, Агатан.

— Я жива. И они не слушали. — Взгляд у нее был совершенно безумный.

Я искал темную душу и не находил ее. А надо было искать светлую. Но я даже не подумал об этом. Потому что светлые не причиняют и не могут причинить зла людям. Но это не значит, что они не могут сделать что-то плохое для других существ, очень похожих на них. Волшебных. Я совершенно непростительно упустил это обстоятельство из виду, хотя ответ был у меня перед глазами. Агатан сама мне все рассказала.

Она не могла пойти на берег, потому что, как и якорь, привязана к своей смертной оболочке. Она просила сходить других, но они проигнорировали ее просьбы, потому что не слышали их. И никого из живших в округе не смущало, что они давным-давно не видели Агатан, и она не разговаривала с ними. Еще несколько дней назад я беседовал с Софией и узнал, что старуха, когда ей разрешили жить здесь, попросила ее не беспокоить. Она не желала ни с кем общаться, никого не хотела видеть — ее просьбу исполнили и в итоге проморгали появление души.

— Ты ведь из виктов. Почему тебя выгнали из деревни, Агатан?

Ее лицо стало печальным:

— Я сама ушла. Не могла больше там находиться. После того, что случилось.

— Что случилось?

Она помотала головой, не желая рассказывать, сжала янтарь в кулаке, и по ее морщинистым щекам потекли слезы:

— Дети. Смотрела за ними. Слишком стара была для всего другого. Они не слушались, убегали, прятались. Было тяжело за ними угнаться. Слишком стара. Слишком.

Ни одна душа не появляется без причины. Темных держат в нашем мире грехи и жажда смерти, светлых — совесть или желание что-то исправить и кому-то помочь.

Агатан сгорбилась:

— У меня остались их шарики. Небесно-голубой и кроваво-красный. Они там, в дупле. Если хочешь, посмотри. Я буду рада.

— Ты говорила, они принадлежали твоим внукам. Что с ними случилось, Агатан?

Она заплакала, и я вздохнул. Все это меня совсем не радовало.

— Я мешала им играть, прыгать со скалы. Звала назад. Домой. Слишком старая, никто не слушает. Попросили принести им солнечный камешек. Я ушла, искала, а они спрятались. Глупые дети. Ушла далеко, искала камень, хотела порадовать, но песок был пуст. А они сидели в морском гроте, и океан вернулся.

Я сглотнул, догадываясь, что случилось дальше, и вспоминая души, играющие на скале рядом с деревней виктов.

— Опоздала. Не пришла. Не спасла. Моя вина.

— Это не так. Ты не могла знать.

— Не нашла янтарь и задержалась, Людвиг. Не нашла, вернулась слишком поздно. Я ушла оттуда. Берег сводил с ума. Пустил пожить тот, что с рогами. Он был добр, и я попросила не трогать меня. Он обещал, что так и будет. А потом дерево перестало пускать меня. И я не могла уйти. Вернуться к воде. Я звала их всех, но никто не желал мне помочь.

— Потому что ты умерла, Агатан, и привязана к дереву.

И надо полагать, эти узы слабели в ночь, когда должны рождаться драконы, а их магия растекается по лесу. Волшебство иных существ, в отличие от магии людей, может влиять на души.

— Чем провинился дракон? Почему ты ходила к нему?

— Провинился? — не поняла старуха. — Нет, он хороший. Иногда я могла уйти, очень редко, ночью. Но к океану меня не пускали, только к дракону. Мне так нужен был янтарь. Он должен был дать свободу. Он нужен мне. Я бы принесла камень внукам, ведь они ждут. Слишком старая. Глупая. Долго провозилась, не смогла донести большие камни. Оставила их в овраге.

Самое ужасное, что она даже не поняла, что сделала, когда приняла драконьи яйца за глыбы янтаря. Душа, переполненная чужой магией, жаждущая жизни для себя и для детей, которые из-за нее погибли, одним касанием выпила жизнь у нерожденных драконов.

— Я получила янтарь, но отчего-то не могу пойти к внукам. Проклятое дерево держит меня. Ты можешь его срубить, Людвиг?

Агатан с надеждой посмотрела на меня.

Я не мог уничтожить ее. Она была хоть и безумной, но светлой душой, и наши кодексы подобной ликвидации не одобряют, если только душа сама не просит об этом. Агатан не просила, и если мой кинжал проверят, то обнаружат светлое зерно в металле, и никто не будет интересоваться, при каких обстоятельствах я его получил. Это серьезный проступок, так что я не стану рыть себе яму. К тому же уверен, Агатан не желала никому зла. Когда она завершит то, о чем думала так долго, то получит свободу, которую давно заслуживает.

— Я помогу тебе, но иначе, и ты сможешь увидеть внуков, — сказал я.

В дупле было влажно. Кровать давно заросла ползучими лозами, на потолке распустились оранжевые цветы, а запах тления едва-едва ощущался. Я склонился над телом и одним движением перерезал едва видимую нить, связывающую останки с душой.

— Все, — сказал я.

— Все, — эхом вздохнула она, вставая и дрожащими руками поправляя шаль. — Теперь я увижу их?

— Конечно. Как только ты этого захочешь.

— Спасибо, Людвиг. Ты лучше, чем они все. Отнесу детям янтарь, они так его просили…


Ветер безумствовал, носился над океаном, рвал волны, хлестал их порывами, гнал на берег, где они вставали на дыбы, точно дикие, необъезженные кони. Между мной и волнами была лишь узкая полоска песчаного берега, и порой водяные брызги в виде мельчайших капель долетали до меня.

София сидела рядом, и мы молчали, глядя на волны и слушая визгливые вопли чаек, то и дело опускающихся к воде.

— Кто из нас виноват? — спросила она меня. — Как мы вообще могли такое упустить? Вся наша магия, все могущество оказалось бесполезно, когда речь зашла о полубезумной старухе, когда-то пришедшей сюда.

— Никто не виноват, Софи. Она попросила оставить ее в покое, и вы честно исполнили ее просьбу.

— Для нас прошло совсем немного времени. Мы… мы забываем, что вы, люди, умираете так быстро. Это моя вина, Синеглазый. Я даже не подумала, что с тех пор, как она поселилась здесь, прошло столько лет. Никому из живущих здесь не пришло в голову что… что ее время давно завершилось. Я всегда считала, что она просто ушла от нас. Ни лесные огоньки, ни мелкое зверье о ней не говорили.

— Не изводи себя, пожалуйста. Я должен был догадаться раньше, но, к сожалению, мой дар иногда вводит меня в заблуждение. Голоса живых и уже мертвых ничем не отличаются друг от друга. Я не могу на слух определить, кто из них со мной говорит, иначе все было бы гораздо проще.

Проповедник, сидевший поодаль, хмыкнул и поднял плечи, словно почувствовал ледяной ветер.

— Ты так и не сказал мне, почему на этот раз она не тронула кладку.

— Сейчас покажу.

Я сходил к полосе прибоя, взрыхлил влажный песок, довольно быстро нашел искомое и, вернувшись, положил на ладонь Софии теплый кусочек янтаря.

### История вторая. ОТХОДНАЯ МОЛИТВА

Виора, раздобревшая от весенних паводков, все еще была необычно полноводна, но давно уже успокоилась, и течение в ее многочисленных излучинах совершенно не чувствовалось — лодка летела по зеркальной глади, рассекая воду, точно лебедь. Лодочник, получивший за свои услуги монету в одну двадцать четвертую серебряного эсу,[60] старательно налегал на весла, перестав жаловаться, что еще слишком рано, что туман какой-то дьявольский, что погода не ах и вот-вот разверзнутся хляби небесные. Что он болен и с утреца пораньше хочет пропустить стаканчик.

Я сидел на носу, вглядываясь в утреннюю туманную дымку. Сквозь нее едва различимо проступал противоположный берег, где располагался Басуен — последний и самый северный город Лагонежа. Сразу за ним уже начиналась Прогансу, страна, которую я старался обходить кружным путем и не приближаться к ней ближе, чем на три десятка миль.

Проповедник развалился на корме, корча из себя важного мореплавателя. Сперва он распел церковный гимн, безбожно фальшивя, а затем стал командовать лодочником, нисколько не смущаясь, что тот его не слышит и не видит:

— И раз. И два. Живей веслами работай, дубина! Маши ими посильнее, тебе заплатили хорошие деньги! Гораздо большие, чем заслуживает такой бездельник и пропойца, как ты.

Сегодня он был в ударе. Впрочем, как и во все предыдущие дни, с того самого, как мы оказались на материке. Старый пеликан разве что не пускался в пляс, смывшись из Темнолесья, и таким счастливым я его не помню с тех пор, как похоронил его тело и оплатил поминальную молитву для его души.

— Людвиг, ты чувствуешь пьянящий запах настоящей свободы?! — вопросил он у меня с блаженной улыбкой монастырского идиота, но я не стал вступать в беседу, иначе лодочник сочтет меня психом.

По мне, так никакой свободой здесь не пахло. Зато смердело свинофермой, находящейся на левом берегу, выше по течению. Ветер, на мою беду, дул с той стороны, но Проповедник, разумеется, подобных мелочей не замечал. Как и волн застарелого перегара, распространяющихся от нашего лодочника во все стороны.

Мы проплыли мимо большой облезлой лодки, в которую вытягивали сети два рыбака, а третий стоял с арбалетом на изготовку, на тот случай, если за рыбой пожалует кто-нибудь из речных хозяев или в сетях окажется рассвирепевший топлун. Улов был не ахти какой, с десяток мелких плотвичек да полосатых окуньков.

— Помолитесь, и будет вам счастье. С божьей молитвой на устах всякое дело делается! — крикнул им Проповедник.

Правый берег выбрался из белесой утренней дымки, приблизился так, что я смог разглядеть заросли молодой осоки, серую цаплю, покосившуюся пристань на невысоких сваях, небольшую, домов на двадцать, деревеньку на выступающей песчаной косе и едва различимый шпиль ратуши Басуена.

Вдоль кромки воды пастух гнал трех коров, одна из которых забрела в осоку и не желала выбираться назад, у деревни бабы полоскали белье, а на пристани, к которой во время осенних праздников частенько причаливали баржи торговцев из Кантонских земель, меня поджидали двое.

Старина Пугало, все такое же нелепое и страшное, как обычно, ссутулившись, сидело, свесив над водой костлявые ноги и небрежно поигрывая острым серпом. Вид у него был, как всегда, угрюмый, а улыбочка жутковатой. Мы пересеклись взглядами, и оно, помедлив мгновение, кивнуло.

Я ответил ему тем же, а Проповедник, вскочив, возопил:

— Соломенная голова! Где ты шлялся?!

Пугало ответило ему тем, что пожало плечами, чем изумило старого пеликана до глубины души.

Недалеко от одушевленного, опираясь на перила, стояла белокурая девушка в белых рейтарских рейтузах с красными лампасами, в кружевной рубахе и жакете без рукавов. Из-за щегольского мужского берета с алым фазаньим пером она выглядела еще более соблазнительной, а литавская рапира придавала ей несколько воинственный вид. Я, как и прежде, залюбовался ею, а она улыбнулась мне и подняла руку в приветствии.

— Святая Богородица! Какая компания! — не унимался Проповедник, — Пугало и ведьма! Меня так еще никогда не встречали. Вся наша дурацкая семейка снова в сборе, Людвиг! Кого нам за это благодарить?

Лодка коснулась пристани, и лодочник вцепился руками в ржавую скобу, давая мне возможность вылезти:

— Приехали, ваша милость. Басуен, как вы и просили.

Я поставил на пристань саквояж и заключил Гертруду в объятия. От ее шеи легко пахло гиацинтами, и я понял, что за прошедшие месяцы почти забыл этот запах.

— Ну, хватит вам. Хватит, — наконец не выдержал Проповедник, который терпеть не мог, когда мы проявляли свои чувства на его глазах. — Меня заедает от зависти, так что делайте это в более укромном уголке.

Гертруда, вздохнув, отступила от меня на шаг, и я готов поклясться, что в ее светлых глазах были слезы.

— Я очень рада, что все обошлось, Людвиг.

Она взяла меня под руку, кивнув Проповеднику:

— В ближайшие несколько часов мы в твоей компании не нуждаемся. Можешь пока расспросить Пугало о том, где оно путешествовало. Пойдем, Синеглазый. Нам надо многое рассказать друг другу…


Шрамы, которые остались после встречи с окуллом, она рассматривала с придирчивой осторожностью. Смотрела долго, водила по широким белым линиям теплыми, изящными пальцами, и ее брови то и дело хмурились. Она сняла с шеи закованный в серебро аметист:

— Сожми в руках.

Гера сотворила какое-то заклинание, кожу у меня на ладонях легко закололо. Колдунья забрала камень, завернулась в простыню и подошла к окну, изучая минерал на солнечном свету. Я в то же время с неменьшим интересом изучал ее, так как свет пронизывал ткань, словно прозрачную океанскую воду.

— Что? — спросила она, почувствовав мой взгляд.

— Ты красивая.

— Спасибо. София умница.

— Вот как?

Она вернулась в постель, по пути небрежно бросив аметист на столик.

— Пророчица сделала то, что не смогла бы сотворить даже старга. Отличная работа, превосходное искусство. Ее талант в целительстве еще никому не удалось превзойти, так что теперь я за тебя спокойна.

Интересно, знает ли она о последствиях моего исцеления? То, о чем мне сказала Софи? Если да — хорошо. Если нет — я не стану тревожить ее такими пустяками.

— Как ты себя чувствуешь, Людвиг?

— Проповедник задает мне этот вопрос каждый день. Со мной все в порядке, и я готов к работе.

— Это хорошо, потому что, пока тебя не было, дел накопилось выше крыши. Твои опыт и умения нужны Братству.

— Ты говоришь как магистр, — улыбнулся я.

Она нахмурила светлые брови и вздохнула:

— Так и есть. Это быстро входит в привычку. Нынешняя весна для нас выдалась ужасной. Появилось много темных душ, в том числе и таких, каких раньше мы никогда не встречали, и стражи едва справляются. В Арденау практически никого не осталось, кроме преподавателей школы и учеников. Даже магистры разъехались по странам. В Шоссии творится тьма знает что, а Чергий и Ольское королевство развязали войну, из-за чего произошел всплеск появления темных, и они уже расползаются по соседним странам, хотя военные действия пока идут ни шатко, ни валко. Если количество сущностей продолжит расти, к середине лета нам придется просить помощи у всех, кто только сможет нам помочь. В том числе и у Ордена Праведности, а нам, как ты знаешь, проще наступить на собственное горло, чем связываться с этими лицемерами.

— Надеюсь, после моего посещения Литавии клирики смогут приструнить законников и убедить их на время забыть о цеховой грызне.

— Это важная миссия, — согласился я. — Вот только…

— Ты хочешь знать, почему я здесь?

— Да.

— Чтобы встретиться с тобой, Синеглазый, — улыбнулась она. — Представь себе, даже ведьмы иногда скучают. К тому же есть серьезная тема для разговора.

— Слушаю.

— Клирики заинтересовались историей о маркграфе Валентине и его коллекции кинжалов стражей. Кое-кто в Риапано желает поговорить с тобой, о чем уже сообщили в Арденау.

— Мне обязательно это делать?

— Боюсь, что да. Бегать от них всю жизнь не получится. Пока у тебя есть дело, но после тянуть с этим не стоит. Приезжай в Ливетту, как только освободишься. Я тоже еду туда. Думаю, когда прибуду, конклав уже закончится, и у нас будет новый Папа.

Слухи о болезни прежнего понтифика ходили без малого год. Говорили, что до Пасхи викарий Христа[61] недотянет, но он протянул чуть дольше, и его перстень, обладающий изрядной долей магии, был разбит святым молотом на могиле Петра. В то время когда Папа неспешно собирался отправиться на Небеса, глупые надеялись на чудо и выздоровление немощного старика, а умные начали готовиться к неизбежному и искать свою выгоду. Создавались альянсы, платились взятки, гибли люди.

В итоге после смерти понтифика ситуация сложилась таким образом, что конклав заседал без малого третью неделю (если судить по тем новостям, которые с опозданием доходят до нас из Литавии) и пока не пришел к решению.

Борьба развернулась между ставленником почившего Папы — кардиналом из Литавии — и кардиналом Барбурга, которого поддерживал ряд северных стран и который являлся дядей Гертруды. Мнения разошлись, группы клириков никак не могли договориться друг с другом, а оттого сидели на воде и хлебе,[62] запертые в душном, полутемном помещении, но совершенно не собирались сдаваться. Семидесятилетние стариканы ничуть не уступали молодежи в упрямстве и собирались бороться за власть до последнего вздоха.

— Я бы не рассчитывал на скорое завершение конклава. Помнишь, когда избирали Бенедикта Десятого, кардиналы совещались восемь месяцев и двадцать шесть дней.

— Ну, ты еще вспомни выборы Александра Двенадцатого! Три года, семь месяцев и четыре дня. Тогда шестеро кардиналов не дожили до часа, когда отомкнули двери капеллы. Это было триста лет назад. Сейчас все изменилось. Никто не будет сидеть взаперти, когда теряется доход с его земель, церквей и княжеств. Время — деньги, Людвиг. Они договорятся. Это вопрос ближайших недель, если не дней.

— Понимаю, зачем ты туда едешь. Братство должно поддержать нового Папу.

— Верно. Когда брат моей матери все-таки станет понтификом, стражи, а не законники будут рядом.

— А ты не думала, что будет, если кардинал Барбурга так и останется кардиналом? Его противник никогда не забудет нам этого.

— Не останется. Можешь мне поверить. Он скорее голыми руками передушит конкурентов, но услышит, как на площади Петра произнесут его имя, — усмехнулась она. — Церкви давно нужны реформы, за последние двадцать лет она начала терять позиции на востоке. Еретические волны следуют одна за другой, и никто не хочет, чтобы они накрыли нас с головой. Дядя сможет изменить ситуацию к лучшему.

— Смотрю, ты веришь в него.

— Как и в тебя. Вы с ним в чем-то похожи, Синеглазый, хотя он и старше тебя почти на сорок лет. Обязательно вас познакомлю, когда ты окажешься в Ливетте.

Я улыбнулся, не став говорить, что не имею никакого желания знакомиться с понтификом, будь он хоть четырежды любимым дядюшкой Гертруды.

— Людвиг, я знаю, что у тебя должно быть множество вопросов по поводу того, почему Братство прошло мимо Латки, и хочу ответить на них.

Я вздохнул, взъерошил свои порядком отросшие за время последних злоключений волосы, глянул на женщину, с которой меня связывало слишком многое:

— Расскажи с того момента, как тебя нашел Проповедник.

— Я только что вернулась в Арденау, он появился на следующий день, и, выслушав его историю, я тут же собрала совет. Тех магистров, кто в данный момент находились в городе. Когда они узнали о случившемся, мы сразу начали действовать, ведь Братство не бросает своих. Это непреложное правило, пускай хоть ты трижды провинился перед ними.

Я хмыкнул:

— Но помощь так и не пришла.

— Не пришла. Земли маркграфа, как ты помнишь, уже восемь лет не входят в зону нашей ответственности, и мы не имеем там никаких прав, словно в каком-нибудь Прогансу. Никакой поддержки от местных властей, никакой официальной деятельности.

— Я помню про рекомендации не тревожить маркграфа. Но не до такой же степени, чтобы не беспокоить его, когда пропал страж.

— Все гораздо серьезнее, чем лежит на поверхности. Началось с того, что до наших осведомителей дошли слухи о темной душе, обитающей в подземельях замка Латка. Разумеется, Братство собиралось направить туда стражей, но пришли клирики и попросили оставить маркграфа в покое. Как ты понимаешь, попросили — это очень мягкое слово.

Я опять хмыкнул. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, и, наконец, я произнес:

— Странно. Даже не могу представить, им-то он зачем понадобился.

— У людей из Риапано был какой-то свой интерес, но в подробности нас никто не посвятил. Сказали не лезть куда не следует, и только.

— И Братство склонило голову перед этим приказом. Понимаю.

— Ссориться с клириками — безумие. У нас достаточно проблем с Орденом Праведности, для того чтобы наживать себе еще одного, куда более опасного врага, который легко может стереть любого в порошок.

— Когда с тобой случилась беда, мы просили главного инквизитора Арденау разрешить Братству действовать на землях маркграфа.

— Разве это в его власти — запрещать или разрешать?

— Конечно, нет. Но он связался с тем, у кого есть власть, там, в Риапано, и тот отказал. Мы пытались убедить, но он был непреклонен, хотя и высказал сожаление о нашей потере. Вопреки запрету мы отправили стражей, но братья-каликвецы остановили их и вежливо попросили не делать глупостей. Вернее, уже совершенно невежливо. За всеми, кто находился в Арденау, пристально наблюдали и даже перехватывали нашу почту. Так что по официальным каналам мы ничего не могли сделать. Без поддержки властей самостоятельно штурмовать Латку — занятие бесполезное. С нашими силами это невозможно, для такого штурма нужна целая армия. Так что пришлось воспользоваться услугами наемников, оплатив их работу через подставных лиц. Поверь, Братство не пожалело денег, мы наняли самых лучших, вытаскивавших пленников даже из застенков инквизиции, горных монастырей и княжеских подвалов. Но они пропали где-то в окрестностях замка маркграфа. Исчезли, словно черти утащили их прямиком в ад.

— Ну, его милость сам был из этого ада. Душегубство, попытка убийства епископа, прости, уже кардинала, Урбана, сотрудничество с Орденом Праведности, сотни трупов и издевательство над стражами. Я рад, что теперь его рвут на части крюками, и надеюсь, никто не будет торопить приход Страшного суда, чтобы он успел достаточно настрадаться. Здорово, что ты догадалась попросить помощи у Софии.

— Я отправила ей весточку еще до того, как мы поговорили с главным инквизитором Арденау. Так что пророчица прибыла за тобой очень вовремя.

Я не стал ей говорить, что Софи опоздала. Гере совершенно ни к чему об этом знать.

— Кстати о ней, — прищурилась колдунья. — Что тебе сказали напоследок?

— В смысле? — прикинулся я идиотом, но получилось это у меня не слишком хорошо.

— Ты знаешь, о чем я. Об очередном из пророчеств, которые она порой выпускает в мир. Что ты услышал на этот раз?

Я лениво зевнул, прикрывая рот ладонью:

— Какую-то бессмыслицу. На этот раз ничего интересного. Даже не думай.

— Людвиг ван Нормайенн! — отчеканила Гертруда, и ее глаза свирепо сверкнули. — Хватит юлить!

Я, понимая, что Гера не отстанет, закатил глаза к потолку:

— В новом пророчестве Софии нет ни одного слова «бойся» или «опасайся». Она сказала, что не видит моей смерти так, как видела ее раньше.

— Я даже с пристани, когда появилась твоя лодка, ощутила остатки ее магии в твоей крови, а это мешает разглядеть будущее, но смею надеяться, что она права.

— А что, появился серьезный повод беспокоиться за мою жизнь? — удивился я.

— Для тебя станет откровением, если я скажу, что постоянно за тебя беспокоюсь? — наклонилась она ко мне. — Сильнее тебя в неприятности умеет влипать только Львенок.

— С этим спорить не буду. Ты знаешь, где он сейчас?

— По слухам, где-то на юге. Кажется, в Дискульте. Кстати! Благодаря твоей помощи Карл выжил.

— Я рад. Если честно, боялся, что ему не удалось выбраться из подземелий. Надо полагать, он рассказал вам много интересного?

— Не то слово. Он был очень красноречив… эй!

Дверь распахнулась слишком неожиданно для нас, и моя рука нырнула под подушку, к кинжалу, а пальцы Геры вспыхнули, точно тлеющие уголья в костре, но человек, без спросу ввалившийся в комнату, воссиял улыбкой, показывая, что не вооружен.

— Рад вас видеть, стражи!

Он был невысок, хрупок, я бы даже сказал женственен. Плавные, мягкие, осторожные движения, приятное, гладкое, улыбчивое лицо, живые ореховые глаза. Порой, по ошибке, его принимали за подростка, иногда (особенно спьяну) за девчонку, обрядившуюся в мужскую одежду. Но первое впечатление часто обманчиво. Рансэ старше меня на четыре года, и он отнюдь не девчонка, особенно когда берется за клинок.

— Рансэ, тебя учили стучать? — мрачно поинтересовался я, убирая оружие.

— Так я вроде стучал… Разве нет? — Он притворился растерянным. — Дверь была открыта и…

— Клянусь моим даром, я сама заперла ее на ключ! — сказала Гертруда, гася магию.

— Ну, по правде говоря, замок оказался пустяковым, а ваши лица были такими смеш… ай! Больно все-таки!

Незваный гость подскочил, словно его укололи иглой, и с укором посмотрел на колдунью.

— Убирайся к черту, иначе я действительно разозлюсь и превращу тебя в жабу! — прошипела Гертруда.

Она не шутила, и наш посетитель, ухмыльнувшись, выскользнул в коридор, подальше от неприятностей.

— Дверь закрой!

На миг вновь появилась ухмыляющаяся рожа, и створка захлопнулась.

— Раз он здесь, значит, работать мне придется с ним, — заметил я. — Если честно, я этому не рад.

— Только не говори, что вы не сходитесь характерами.

— Совершенно не сходимся. Он не приемлет компромиссов и излишне жесток.

— Но, признай, он неплохой страж и не самый худший из тех напарников, с которыми ты работал. К сожалению, Рансэ напомнил мне о времени. Пора ехать. Прости, что не можем нормально поговорить и побыть вдвоем.

— Ну, время мы провели замечательно, — сказал я бодро, хотя и чувствовал печаль из-за того, что мы так быстро расстаемся. Я давно не видел Гертруду и очень скучал, но постарался, чтобы она не заметила моего огорчения.

Гера грустно улыбнулась, застегивая пуговицу на рубашке:

— Не знаю, что вы должны сделать, ребята, но я беспокоюсь. Прогансу рядом, и если вам придется пересечь границу, без нужды не рискуй. Поверь, если на той стороне узнают, что ты страж, будет гораздо хуже, чем в плену у маркграфа Валентина.

Я рассмеялся:

— Обещаю быть осторожным, чтобы ты не волновалась.

— Вот и замечательно. — Она постаралась выглядеть веселой, затягивая шнуровку на сапожке. — У меня для тебя подарок. Загляни в мою сумку. Передний карман.

Я выполнил ее просьбу и достал алую тряпицу:

— Вот это?

— Разверни.

Там было кольцо из трех полосок желтого, красного и белого золота, свитых между собой несложной спиралью, и украшенное рунами крапивы, толокнянки и руты.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Оно в точности как прежнее. Мне жаль, что то я потерял. Когда-нибудь спрошу за него с колдуна маркграфа.

— Если только я не найду его первым, — хищно и зло улыбнулась Гертруда.

Впрочем, эту гримасу было тяжело назвать улыбкой. Моя ведьма слишком мстительна, и к господину Вальтеру у нее вопросов не меньше, чем у меня.

Я надел кольцо на безымянный палец левой руки и приподнял брови, заметив, как руна крапивы на несколько кратких мгновений налилась светом.

— Такого раньше не было.

— Просто ты изменился, Синеглазый. Кольцо чувствует это и пытается подстроиться под нового тебя. Кстати, я добавила в него маленькую деталь.

— Какую?

— Теперь всегда буду знать, где ты находишься. Не возражаешь?

— Да нет. Здорово.

— Проводишь меня? — попросила она, и я предложил ей руку.


Гертруда уже давно скрылась за поворотом, а я все еще стоял на пустой дороге и слышал ее последние слова:

— Будь осторожен, Синеглазый. Пожалуйста, будь осторожен.

Как только она уехала, мое настроение тут же испортилось, и появились мрачные мысли. Боюсь даже предполагать, когда я теперь смогу ее увидеть.

— Не печалься, Людвиг. С твоей ведьмой все будет хорошо.

Проповедник сидел на плетне, ссутулившись, вытянув голову на тощей шее, очень похожий на грифа-стервятника.

— Как поживает Пугало? — спросил я, вдыхая висящий в воздухе запах гиацинтов, оставшийся от нее.

— Все такое же. Дурной характер, отсутствие всяких манер. Не сказало мне даже здрасте, так что я послал его к дьяволу. Кажется, оно отправилось в комнату Рансэ.

— Проклятье! — подскочил я. — Почему не предупредил раньше?!

— А это важно?

Я побежал к постоялому двору. Посетителей в зале не было, лишь служанка стелила на столы свежие скатерти. Она вскрикнула и отшатнулась в сторону, когда я едва не сбил ее с ног, ворвавшись в дом. Влетев по лестнице и не зная, какая комната принадлежит стражу, я крикнул:

— Рансэ!

Из-за ближайшей ко мне двери раздалось нечто вроде утвердительного бульканья, и я ввалился в комнату, опередив ничего не понимающего Проповедника.

Страж лежал на полу, уткнувшись лицом в собственную шляпу со страусиным пером, а на его спине восседало невозмутимое Пугало, не обращая внимания на то, что жертва извивается и пытается встать.

Я облегченно перевел дух, одушевленный не хватался за серп, и в его поведении чувствовалась некая насмешка, а не желание убивать.

— Ты не мог бы слезть с него? — стараясь говорить спокойно, попросил я.

Пугало задумчиво повело головой, его плечи поникли, и оно неохотно встало с человека.

— Тяжелый, сукин сын, — Рансэ произнес первые осмысленные слова, и его красная физиономия постепенно начала принимать естественный цвет. — Подай, пожалуйста, бутылку вина. Себе тоже можешь налить, если хочешь.

Он припал к горлышку, сделал несколько долгих глотков, так что его острый кадык заходил ходуном, затем вытер губы тыльной стороной ладони. Выдохнул:

— Ну, ничего. В следующий раз я буду расторопнее, Соломенная башка. Посмотрим кто кого, когда я неожиданно ткну в тебя горящей палкой.

Пугало беззвучно рассмеялось и показало ему неприличный жест. Затем подумало и показало такой же задохнувшемуся от возмущения Проповеднику. Оно пребывало в чертовски хорошем настроении.

— Темный одушевленный, способный покидать предмет и путешествовать как цельная сущность. Однако. Не видал ничего подобного с тех пор, как вернулся из Сарона. Эта шутка не в твоем стиле, Людвиг. Зачем ты ко мне его отправил?

— Даже не думал. Оно само пришло с тобой познакомиться.

Рансэ встал, подошел к Пугалу, с интересом изучил идиотскую улыбочку садиста, хмыкнул:

— Как ты его приручил?

— У нас партнерское соглашение, — уклончиво ответил я.

— Ты в курсе, что я должен доложить Братству, с кем ты водишь дружбу?

— А ты доложишь?

Рансэ хмыкнул еще раз, поднял помятую шляпу, отряхнул ее:

— Насколько я помню, нам не рекомендовано связываться с одушевленными, если только мы не видим, что они сходят с ума от крови. Этот вроде достаточно адекватен, раз не перерезал мне горло. Так что сам с ним разбирайся. Мне надо с тобой поговорить.

— Давай поговорим.

— Прямо здесь не пойдет. У меня приступ паранойи, а стены тут слишком тонкие и дырявые, чтобы доверять им тайны. Давай прогуляемся до реки.

Эта таинственность мне не особо понравилась, я позвоночником чувствовал грядущие неприятности.

Мы сели на пустой пристани, Рансэ поставил между мной и собой полупустую бутылку вина, Проповедник, которому было интересно все таинственное и секретное, держался поблизости и делал вид, что любуется рекой, а Пугало, которое плевало на все секреты, отправилось бродить по осоке и пугать цапель.

— Мы отправляемся в Прогансу, приятель.

— Так я и думал, — мрачно проронил я. — Мне, как всегда, везет.

В отличие от Рансэ, родившегося в этой чертовой стране, я не испытывал к Прогансу никаких теплых чувств.

— Выше голову, Людвиг. Не все так плохо!

— Скажешь мне это, когда Носители Чистоты возьмут тебя крюком за лодыжку и потащат на четвертование. Какой тьмы мы туда собрались?

— Нас с тобой ждет Савранский университет — храм знаний, веселых студентов, запыленных книг и мудрых профессоров. Уверен, что ты всю жизнь мечтал его увидеть.

— Мне слишком поздно постигать академические науки.

— Магистрам плевать на твои знания. Отправиться туда — приказ Мириам.

— Так вот кого мне следует благодарить за это путешествие, — понимающе протянул я. — Она очень любезна, что помнит меня.

— Ты ведь был ее учеником?

— В прошлом. А почему выбрали тебя?

— Я сам вызвался, — беспечно сказал он, размахнувшись и швырнув пустую бутылку в Пугало.

То, не отшатнувшись, небрежно махнуло серпом, и посудина разлетелась на множество осколков. Одушевленный, кстати, совсем не обиделся на подобное обращение и продолжал шариться в осоке.

— Только не говори, что ты соскучился по своей родине.

— Моя родина любит меня примерно так же, как и всех остальных стражей, — усмехнулся он. — Но это не значит, что я должен отвечать ей взаимностью. Я хорошо знаю город, куда мы едем, и моя помощь будет не лишней.

Я нахмурился:

— Рансэ, между нами никогда не было особой дружбы. К чему тебе помогать мне?

— Тебе? — рассмеялся он. — Не весь мир сошелся только на тебе, ван Нормайенн. Я это делаю ради себя.

Я переглянулся с Проповедником:

— Самое время тебе рассказать, чего от нас хочет Мириам.

— Ты ведь знаешь, что раньше на месте Савранского университета находились архивы Братства?

— Я знаю, что там был один из наших замков, где собирались магистры. Про архивы не слышал.

— Об этом, как я понимаю, не любят говорить. После того как стражей выгнали из страны, большинство документов были уничтожены. Часть попала в королевскую библиотеку, часть осела у клириков в Риапано. Но закрытые архивы, так называемая Восьмая комната, как считается, уцелела. Она была хорошо спрятана, и ее не нашли. Замка давно нет. Его сровняли с землей, чтобы здесь от Братства не осталось никакой памяти. А на его месте отстроили университет. Как ты думаешь, на каком основании поднимали университетские стены? Первые его корпуса стоят на старых подвалах. Так что архивы никуда не делись, и именно там лежит то, за чем нас послали.

— Очень самонадеянно. — Я покачал головой. — Давай мыслить здраво. То, что архив не нашли, — лишь слухи. А даже если так, прошла уйма времени, и от книг могло ничего не остаться. Влага и крысы порой гораздо более жестоки, чем люди.

— Мириам уверена, что он уцелел.

— Но Мириам в Арденау, а нам надо ехать в Прогансу. Она не думала о том, что даже подвалы могли быть перестроены? Добавили новую стену, вырыли новый погреб, а то и вовсе замуровали входы и выходы.

Рансэ достал из-за ворота рубахи шнурок, на котором висела тяжелая серебряная монета с изображением орла — старый эсу, из тех времен, когда все стражи считали Прогансу своим домом:

— Это ключ. Он откроет секретную дверь в архив, если все осталось, как прежде. А если нет — мы уедем, несолоно хлебавши, и на этом наша миссия завершится.

— Архив большой? Что конкретно мы ищем?

— Книгу. Обложка из красной кожи, с серебряными вставками, и замок с защелкой. На замке нарисован молот. Что в ней — меня не волнует.

Я лишь пожал плечами.

И я, и он понимали, что успех всего этого странного мероприятия зависит от множества очень ненадежных «если». Если описание верно. Если книга все еще в архиве. Если мы сможем проникнуть в него. Если мы его найдем… Если он вообще существует.

— Вы едете в полную неизвестность без всякой надежды на успех, полагаясь лишь на удачу и отдавая свою судьбу в руки людей, которые с радостью вас прикончат, как только узнают, кто вы такие, — высказался Проповедник.

— Целиком на твоей стороне, приятель, — отозвался Рансэ. — Но работа есть работа.

— Наша работа уничтожать темные души, а не угождать капризам магистров, — не согласился я с ним.

— Ну, ты известен своим боданием с ними из-за любой глупости, — сказал страж, вставая. — Можешь не ездить, я все сделаю сам. А ты объясняйся с Мириам.

Проповедник скривился и начал вещать какой-то нудный отрывок из библии, но Рансэ попросил его читать проповеди где-нибудь в другом месте.

— Ну что, Людвиг? Ты со мной?

— С тобой. — Я принял решение. — Не бросать же тебя одного в этой дикой стране.


Пограничный пост Прогансу и почтовая станция, находящаяся при нем, оказались в крайне плачевном состоянии. Две юго-восточные провинции страны давно забыли свои лучшие времена — тракты пустуют и многие предпочитают добираться до северных областей через западные города герцогства Удальн, чтобы не рисковать без нужды.

Вполне понятная предосторожность. После того как Братство в Прогансу стало вне закона, а Орден Праведности и Носители Чистоты справляются с нашей работой из рук вон плохо, темные души в этом регионе живут вольготно и при случае не прочь закусить путником.

— Кто, куда, откуда? — произнес капрал в заляпанном жиром мундире.

Мы были одеты наемниками южного Обернау. Таких ни с кем не спутаешь — короткие дутые штаны с тигровыми полосами, яркие рейтузы малинового цвета, темно-лиловые шапероны, и на кожаных куртках нашиты цветные ленточки разной длины.

— Сам, что ли, не видишь? — спросил у него Рансэ.

— Вижу. Только чего вам тут надо, никак не пойму. В Прогансу нет войны.

— Мы по приглашению герцога Авонского. Его отряду нужны опытные солдаты.

Капрал мрачно посмотрел на женственного стража. В его взгляде было неприкрытое сомнение, что тот вообще имеет боевой опыт.

— Бумаги есть?

Я протянул подорожную, выправленную на гербовой бумаге и украшенную настоящей печатью. Где Братство умудрилось ее достать, для меня было загадкой. Капрал кисло изучил ее, ковырнул ногтем указательного пальца, вернул обратно.

— Ты похож на альбаландца, парень. Ваших в моей стране не любят.

— Я из западного Бьюргона, — ответил я, меняя акцент. — Этих свиней и у нас не жалуют.

— Пять суо с каждого за въезд в страну, и можете проваливать.

Несколько медяков им на вино было не слишком большой платой, так что мы не стали возражать, и Рансэ, шевеля губами, отсчитал в потную ладонь солдата монетки.

— Лучше бы вам найти другую дорогу, — сказал нам капрал на прощание, убирая заработок в карман. — Тракт порядком заброшен и с осени неспокоен.

— Мы не боимся.

Он скривился, но уговаривать нас не стал. Счел, что раз мы такие идиоты, то это не его проблема.

Целый день мы ехали по пустой дороге, находящейся в отвратительном состоянии. Большинство мостов через овраги, ручьи и мелкие речушки почти развалились, и частенько приходилось спешиваться, брать лошадей под уздцы, для того чтобы перевести их на другой берег вброд.

— В этом году, похоже, были сильные паводки, — сказал Рансэ, следуя сразу за Пугалом, которое, в отличие от нас, не боялось замочить ноги. — Давно не случалось таких снежных зим.

Проповедник, крутившийся, как всегда, неподалеку, согласно заворчал.

— Я слышал о твоей истории с маркграфом Валентином. Его нашли на полу собственной спальни заколотым, точно свинью. Вполне заслуженная смерть для того, кто убивал стражей. — Мой спутник выбрался на берег, вылил из сапог воду. — Молодец. Уважаю. А вот клирики — ублюдки. Они когда-нибудь заплатят за то, что отказались помогать нам.

Несмотря на свою внешнюю мягкость, Рансэ был жестоким и мстительным. Это я помнил еще со школы и старался общаться с ним как можно меньше, предпочитая дружить с людьми несколько иного склада.

— Тебе повезло, что мы одни. Обязательно найдется тот, кто настучит инквизиции, — сказал я, пытаясь справиться с заупрямившейся лошадью.

Ореховые глаза на мгновение задержались на мне, и он не без веселья сказал:

— О, не беспокойся. Святой официум уже задавал мне вопросы, и я смог убедить их в том, что добрый христианин. Что касается моих слов, ты же не будешь отрицать, особенно после случившегося, что святые отцы знали об открытии на нас сезона охоты? Те из братьев, кого мы считали без вести пропавшими, гнили в замковых подвалах маркграфа, возможно, годами. Но клирики не сообщили нам и ничего не сделали, чтобы кого-нибудь спасти.

— Осталось понять причину их поступка.

— Ну, кроме банального — я не знаю, зачем им это было нужно, — ничего сказать не могу.

Я же подумал о том, известно ли было клирикам, что его светлость собирал кинжалы с сапфировыми рукоятками? И догадывались ли они, как он собирался с ними поступить в дальнейшем? Насколько маркграф был в своем уме и насколько верил в то, что говорил? Возможно ли вообще воплощение в жизнь задуманного им — извлечь силу, заключенную в темных клинках, и обратить ее в бессмертие? Не знаю.

К вечеру дорога была также пуста, как и утром, а несколько хуторов, через которые нам довелось проехать, стояли заброшенными.

— Уроды, мать их! — зло бросил Рансэ. — Проклятые ослиные задницы! Посмотри, во что они превращают мою страну! Смотри, какая земля! Какие поля! Да здесь урожаи лучше, чем в других провинциях! А виноградники? Какое вино делали! Изысканнее, чем в Каварзере! И что теперь? Все уничтожено из-за тех, кто не пускает нас сюда. Земля заброшена и разорена, потому что фанатики могут лишь языком чесать, очерняя таких, как мы. Они не умеют побеждать темных. Посмотри, Людвиг, во что превратился юг Прогансу. Словно здесь прошла эпидемия юстирского пота, и все вымерли. А…

Он махнул рукой, проклиная недоумков, повздоривших с Братством.

Край был покинут, хотя, как мне показалось, — у страха глаза велики. Ни в первый, ни во второй день пути мы не видели ни одной темной души.

Но люди ушли — и их место заняли иные существа.

Мы встретили искровика в поле, ухающего, точно филин, и машущего нам четырьмя черными руками. Пятерых скирров, выбравшихся из-под земли, чтобы забраться на ближайшую мельницу и украсть из нее тяжеленный жернов, который теперь они едва-едва тащили, грубо сквернословя и брызгая слюной. Лохматого ожегуя, отливавшего в кустах, и прочих представителей разношерстного племени, которые совершенно не стоили того, чтобы их упоминать.

К полудню третьего дня пути на дорогу выбрался матерый кабан, клыки и глаза которого пылали бирюзовым пламенем, а восседавшая у него на загривке обнаженная девочка имела крайне отталкивающий вид. Тощая, с бритым черепом, верхняя часть которого отсутствовала, словно ее снесла мушкетная пуля. Над окровавленной дырой клубился темно-синий дым, а из уголков оскаленного рта все время сочилась черная кровь.

— Визаган, забери его Вельзевул, — тихо произнес Рансэ, глядя куда-то поверх головы всадницы.

— Чего тебе? — спросил я у иного существа, вытаскивая из седельной сумки пистолет.

Как и мой спутник, я не спешил смотреть ей в глаза, изучал придорожные лопухи, отмечая местонахождение визагана лишь уголком зрения.

— Люди ушли, — мерзко просипел «ребенок», вцепляясь ручонками в жесткую кабанью шерсть. — Моя земля. Мои поля. Мой лес. Земли моих предков снова без смрада человечины.

— Пусть так и остается, — равнодушно ответил ей Рансэ. — Мы едем своей дорогой. Ты и твои земли нам неинтересны.

Она хищно зашипела, и страж, следуя моему примеру, достал пистолет.

— Ты знаешь, кто мы.

— Знаю. Убийцы тьмы!

— Тогда должна знать, что мы, в отличие от других, так просто не сдадимся. Иди с миром, пока не поздно.

— Весь ваш род проклят. Когда-нибудь вы сгинете, и вся земля, вода и даже небо будут моими!

Она не стала с нами связываться, и кабан, подчиняясь ее приказу, тяжелой поступью направился к лесу.

— Надо было ее все-таки пристрелить, — с ненавистью произнес Рансэ, когда опасность миновала.

— Ну, ее мы, положим, отправили бы в ад, а с кабаном что делать? Здесь нужно хорошее копье, а не шпага. Он бы прикончил лошадей, а при удаче — и нас. Ну, ее к черту, — сказал я.

Визаганы — одни из самых мерзких и агрессивных тварей. Людей они любят только в виде обеда на своем столе, в особенности если тот, с кого срезают мясо, все еще жив. К тому же их странная магия подчинения, стоит лишь посмотреть им в глаза, еще та головная боль, когда ты пытаешься противостоять им.

— Ты прав, — вздохнул Рансэ. — Давай поедем быстрее, пока ненависть не заставила гниду забыть об осторожности.

Вновь начались заброшенные деревни с запущенными виноградниками и фруктовыми садами, которые совсем недавно отцвели.

— Ты здесь бывал? — спросил я у Рансэ, видя, как он безошибочно привел меня к колодцу.

— Неоднократно, — кивнул он, вращая ворот. — Это самая короткая дорога в Руже. Остановимся на ночевку здесь.

— Стемнеет только через два часа.

— Дальше пойдут неприятные места, и я хотел бы проехать их при свете дня, а не в сумерках или того хуже — ночью.

— Боишься не справиться с темными душами? — откликнулся Проповедник, который до этого, перегнувшись, смотрел на дно колодца, где маслянисто плескалась вода.

— Да, боюсь, говорливая душа.

Я кивнул:

— Ладно, давай остановимся здесь. Этот дом нам подойдет. Он кажется вполне целым, к тому же ворота на месте, можно запереть на ночь.

— Проверь его, а я пока нарисую вокруг парочку фигур на всякий случай.

В сенях валялась опрокинутая лавка и было очень темно, а в единственной комнате, углы которой затянуло паутиной, пахло сыростью, пылью и гнилым луком. Окна оказались разбиты, и дешевое, непрозрачное стекло валялось на потемневших досках, старая лежанка сломана, стол перевернут набок. То ли хозяева уходили в спешке, то ли мы не первые постояльцы, и здесь уже кто-то успел побывать до нас.

Люк погреба оказался распахнут, что меня сразу же насторожило. Внизу властвовала кромешная темнота. Я прислушался — ни шороха, ни звука. Пугало, забравшееся в дом вместе со мной и проверявшее глиняные крынки, покосилось на меня, подошло к краю, спрыгнуло вниз, пошуровало там, что-то с грохотом уронив, и, разочарованное, выбралось наверх. Никого. Тем лучше. Я опустил крышку и задвинул щеколду, а затем, немного подумав, притащил из сеней лавку, одним концом уперев ее в пол, а другим — в низкий потолок, на тот случай, если кто-нибудь все-таки полезет, и щеколда не поможет.

— Сделано, — сказал Рансэ, втаскивая обнаруженную в сарае вязанку хвороста.

Пока он неспешно разводил огонь, я расстелил свой шерстяной плащ на полу и начал раскладывать имевшуюся у нас еду. Пугало забралось на чердак и теперь шуршало у нас над головой, пугая мышей и мелочь из иного народа.

В сумерках объявился Проповедник, заглянул в комнату через окно и недовольно провозгласил:

— Людвиг, я едва не угодил в вашу фигуру. Мог бы и предупредить!

— Она для тебя неопасна. — Рансэ подбросил хвороста в очаг. — Иначе ты бы уже не мог выражать свое неудовольствие.

— И не сказал вам, что видел темную душу.

— Далеко? — поинтересовался я.

— Не близко. Выползла на дорогу, после того как вы там проехали.

— За нами не идет?

— Нет.

— Ну и бес тогда с ней, — не поднимая головы, произнес Рансэ. — Не возвращаться же ради нее. Людей поблизости все равно нет, так что ей поживиться будет нечем.

Мы поужинали, и лицо у Рансэ было усталым и мрачным, никакого намека на прежнюю живость. Проповедник сидел возле очага, едва не сунув голову в пламя, наблюдал за пляшущими огоньками и на память читал Евангелие от Иоанна, но так тихо, что я едва мог различить отдельные слова.

Далеко-далеко в ночи завыли волки. Я вышел на улицу, проверил, в порядке ли наши лошади, постарался их успокоить. Сюда зверье не полезет — скоро лето, еды вокруг полно, но на всякий случай мы все-таки заперли хлипкие ворота, подперев их бревном.

Двор был темен и пуст, во всяком случае, так мне показалось на первый взгляд. Затем во мраке, у входа в сарай, вспыхнули маленькие желтые глазки.

— Человек, — с ужасным акцентом произнес неизвестный, который, судя по всему, не отличался большим ростом, — хочешь, за лошадками присмотрю?

— Дай мне тебя рассмотреть, — сказал я ему.

Он неохотно выполз на более светлый участок двора. Это был домашний дух, как называли иных существ из этого племени. Небольшой, величиной с ботинок, с гротескной головой, обезьяньим личиком, покрытый желтоватой шерстью.

— А умеешь?

Он кивнул:

— Раньше, когда здесь жили ваши, присматривал. Это теперь все ушли, и я без дела.

— Что хочешь за работу?

— Мне бы хлебушка, — неуверенно ответило иное существо. — Давно его не пробовал.

Я сходил в дом, взял ломоть хлеба, отломил кусок копченой колбасы и, отрезав сыра, вернулся во двор.

— Спасибо, — сказал дух, принимая плату, которая должна была насытить его на неделю вперед. — Все сделаю.

— Кого-то из иных решил задобрить? — поинтересовался у меня Рансэ, когда я вернулся в комнату.

— Да. Он присмотрит за лошадьми.

Страж согласно склонил голову, и я спросил:

— Как мы проникнем на территорию университета?

— Это легко. Гораздо сложнее шарить по подвалам и обстукивать стены. Такие вещи всегда привлекают внимание. Два самых старых корпуса расположены в парке. В них и будем искать.

— Дурацкий план, — оценил Проповедник.

— Иного у нас все равно нет.

— Чудесно. — Я потер глаза. — Так как мы попадем в университет?

— Я неплохо фехтую, и меня уже приняли на должность маэстро для младших курсов. Есть дело и для тебя.

— Вы понимаете, что в Сен-Сеноше вами обязательно заинтересуются Носители Чистоты? — Проповедник крутил головой, как ворона на шесте, и только что не хлопал крыльями, чтобы пугать нас.

— Как повезет, — не согласился я с ним. — Если бы каждый раз они ловили стражей, оказавшихся на территории Прогансу, Братство давно бы опустело.

— Но ведь иногда-то ловят.

— Именно поэтому нам не стоит совершать ошибок.

— Совершенно верно, — согласился со мной Рансэ.

Он достал из сумки трубку, раскрыл кисет, и в этот момент с чердака спустилось Пугало. Рансэ с рассеянным прищуром посмотрел на одушевленного, внезапно улыбнулся и окликнул:

— Эй, Соломенная голова!

Пугало обернулось, и страж, превратив табак в множество парализующих знаков, швырнул их в солдатский мундир. Вспышка темно-фиолетового света заставила Проповедника взвизгнуть от неожиданности.

Знаки лишь на несколько секунд ослепили Пугало, хотя на деле должны были уронить его на землю и оглушить. Но Рансэ и этого хватило. Он подскочил к одушевленному, завладел его серпом, приставив острое лезвие к шее страшилы.

— Пресвятая Дева Заступница! — проскулил Проповедник, ошеломленный произошедшим. — Людвиг, сделай же что-нибудь!

Я не видел причин вмешиваться в эту возню, Пугало не было обозлено.

— Вот теперь, приятель, мы в расчете, — после недолгой паузы с улыбкой сказал Рансэ, возвращая серп владельцу.

Было такое ощущение, что Пугало усмехнулось. Оно протянуло костистую руку к стражу, но в последний момент отказалось от идеи покровительственно потрепать человека по плечу, убрало серп за пояс и бесшумно выбралось в окно.

— Что это было? — мрачно произнес я, ложась на плащ.

— Налаживаю контакт, — пожал плечами Рансэ. — Как видишь, получается неплохо.

— Ты о том, что оно не стало выпускать тебе кишки, когда твой кинжал спрятан на дне твоей сумки? Да, вполне неплохо.

— Не думал же ты, что я забуду о том, как он бесцеремонно восседал на мне несколько не самых приятных минут в моей жизни? Пусть знает, что я такое никому не спущу. Даже одушевленному.

Страж закурил, а я лишь ругнулся про себя. Рансэ всегда был таким. Если его били, он не успокаивался до тех пор, пока не отвечал своему обидчику той же монетой. Иногда он напоминал мне бойцовского пса из Ньюгорта. Если пнули, то до гроба этого не забудет, несмотря на кажущуюся любезность. Подгадает момент и оторвет ногу.

— В следующий раз оно тебя подвесит вниз головой, — сказал из угла Проповедник. — Как пить дать подвесит.

Рансэ беспечно отмахнулся и отправил к потолку целое облако едкого дыма.


Я открыл глаза перед рассветом, когда мир насыщен яркими запахами, посеребрен густой росой и застыл в ожидании утренней дымки. В доме властвовал полумрак, предметы походили на черных призраков, и лишь окно неярким квадратом светилось на фоне неба, ловящего первые солнечные лучи.

Приподнявшись на локте, я увидел Проповедника, торчащего возле погасшего очага. Он встретился со мной взглядом и покачал головой.

Рансэ все еще спал, завернувшись в одеяло. Я не стал его будить, встал, набросил куртку на плечи, подхватил сапоги и, распахнув дверь, вышел на улицу.

Пугало, сгорбившись, сидело на крыльце, меланхолично точа серп. В мою сторону оно даже не повернулось. Я обулся и отправился посмотреть, что с лошадьми. Они были накормлены, напоены и вычесаны — домашний дух отработал еду на славу. Его нигде не было видно, но я все-таки сказал «спасибо» в пространство, надеясь, что меня услышат, и вернулся к крыльцу. Одушевленный, не прекращая работы, подвинулся, давая мне возможность присесть, и мы вместе встретили рассвет одного из последних весенних дней.

Мне было хорошо, я наслаждался свежестью утра и запахами, которые ветер приносил с цветущих полей, и, немного отойдя от сна, замурлыкал песню. Пугало воззрилось на меня во все глаза. В нашей компании почетное звание бездарного певца с гордостью носит Проповедник, а тут получалось, что я отбираю у него лавры.

Так мы и сидели, пока окончательно не рассвело. Я напевал, оно точило серп.

— Сквирр, сквирр, сквирр — серый точильный камень со скрежетом проходил по лезвию, и без того гладкому и острому.

Тогда, после Латки, одушевленный порядком искупался в моей крови и за время моего отсутствия никого не прикончил.

— Хочу тебе сказать спасибо за то, что вытащил меня.

Пугало перестало водить точильным камнем по серпу, важно кивнуло, принимая благодарность. Остается надеяться, что оно не станет требовать в качестве оплаты своей доброй услуги мою душу или еще что-нибудь более банальное.


Дождь зарядил сразу после того, как мы покинули приютившую нас на ночь деревню. Едва первые капли упали с неба, Пугало сошло с дороги и село под ближайшее раскидистое дерево, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока погода не наладится.

— Эй! — заорал ему Проповедник, сквозь которого пролетали дождевые капли, не причиняя никакого вреда. — Ты не можешь намокнуть, дурачина!

Но Пугало лишь сильнее нахлобучило шляпу на свою раздутую голову.

— Ну и черт с тобой! Тоже мне неженка нашелся! Чего это с ним, Людвиг?

— Дождь ослабляет одушевленных. Смывает с них силу, заставляет ее впитаться в землю.

— Раньше оно никогда не обращало внимания на слякоть. Вспомни, той осенью плевать хотело на дождик.

— В последние дни оно несколько не в форме, и сил у него осталось не так много. Ему пора на ржаное поле.

— Не беспокойся, — сказал Рансэ Проповеднику. — Оно нас нагонит.

— Беспокоюсь? Я? Вот еще! Да толку от него, как от монашки, не желающей нарушать обеты.

Рансэ улыбнулся этой аналогии, раскрыл седельную сумку и достал длинный плащ. Я сделал то же самое.

Старый пеликан затянул «Christus resurgens».[63]

— Несколько запоздал. Пасха давно закончилась, — поддел его Рансэ из-под капюшона.

— А песня осталась. Не пропадать же ей.

Впрочем, ему не пришлось ее допеть. С небес ливануло так, что Проповедник лишь чертыхался, несмотря на то, что он был единственным, кто оставался сухим.

За следующие часы мы трижды видели на промокших полях темные души. Одна, поняв, кто мы такие, бросилась прочь, зато другая, наоборот, кинулась на нас, и пришлось отпугнуть ее знаком. Воистину, тем стражам, кто хочет накопить себе немного жизни, следует приезжать на охоту в Прогансу.

Дождь был обложной, бесконечный, унылый и серый, словно Проповедник в свой худший из дней. Я мечтал о крыше над головой и подогретом вине, стараясь помнить, что скоро лето и до осени, которая сейчас как будто была вокруг нас, еще очень далеко.

Ехали мы тяжело, дорогу развезло, и лошади быстро устали. Рансэ несколько раз привставал на стременах, обтирал рукой лицо от воды, льющей в глаза, несмотря на капюшон.

— Животные нервничают, Людвиг.

— Заметил, — глухо произнес я.

Серая стена воды, плотная сизая дымка, ползущая над полями, снижали видимость, затягивали дорогу, и мне уже несколько минут чудилось, что там, впереди, а возможно и сзади, кто-то есть.

— Проповедник, сходи посмотри, что там, — попросил я, когда лошадь подо мной в очередной раз испуганно всхрапнула и отшатнулась в сторону.

— Еще чего! — трусливо возразил он. — И не подумаю! В такое время и в таком месте, если начать искать, можно найти даже Вельзевула. Совсем чертовы лягушатники страну запустили! Под каждым пеньком теперь темная душа живет!

— Я тоже, между прочим, отношусь к чертовым лягушатникам, — напомнил ему Рансэ.

— Если ты считаешь, что я должен устыдиться своих слов, то этого не будет! Никуда не пойду! Хоть режьте!

— Зачем ты таскаешь с собой этого субъекта, Людвиг? — вздохнул страж. — От него толку куда меньше, чем от моих старых дырявых башмаков.

Я показал Проповеднику, что гневную отповедь он может оставить при себе, у нас и так, судя по всему, проблемы.

— Будем продвигаться, пока сможем.

— Согласен. Твое Пугало оказалось право и, в отличие от нас, не полезло на рожон. Проклятый дождь может затянуться на целые сутки. До Воинов Константина еще часов шесть по такой погоде, а мне бы хотелось оказаться рядом с ними засветло.

Он выехал вперед, на ходу создавая на левой ладони массивный, отливающий бронзой знак, очень похожий на литеру «G».

Мы миновали деревню, где дома давно сгнили и грудой старых бревен лежали на земле, опушку мрачного лесного массива, проехали вдоль разлившегося ручья по начинающемуся расползаться от воды заброшенному тракту — все дальше и дальше на север. Настроение лошадей постоянно менялось. То они шли спокойно, то начинали тревожиться и упрямиться.

— Ох, не нравится мне это, — постоянно повторял Проповедник. — Ох, не нравится.

Хотя уж у кого у кого, а у него вообще не было причин для переживаний.

Я, как и Рансэ, не сидел сложа руки и неспешно наращивал на пальцах правой руки знаки. Когда три острых, конусовидных символа уже были закончены, страж, посмотрев на них, с некоторой долей уважения сказал:

— Это нечто новенькое. Интересная идея.

— Подсмотрел у одного знакомого окулла.

Рансэ цокнул языком:

— После того, что рассказал Карл, слухи о ваших приключениях ходят дичайшие. Для кое-кого из молодежи вы — уже легенда.

— Всего-то надо было посидеть в тюрьме несколько месяцев. Надеюсь, он приврал достаточно для того, чтобы мы выглядели настоящими героями?

Ответом мне был смех:

— Поверь, уж он постарался. Но я хотел бы знать, что там в действительности произошло.

— С радостью потешу твое любопытство, как только появится такая возможность. К примеру, когда на столе будет стоять пара бутылок хорошего вина и блюдо с тушеными лягушачьими лапками.

— К черту лапки! Будем есть хорошее мясо в гранатовом соке, шпинат в сливках и виноградных улиток, фаршированных сыром «Бером» и луговыми приправами.

— Заметано. Осталась лишь малость — добраться до приличного трактира.

— Но хватит о еде, иначе мой живот умрет с тоски. Возвращаясь к твоим приключениям, хочу сказать: мне жаль, что нельзя прищучить Орден. Магистры сколько угодно могут подавать протесты князю Фирвальдена, но все без толку. У них есть лишь слова — Карла и твои. Этого слишком мало.

— Надо думать, того господина в алом шапероне, что встретил меня с колдуном маркграфа, среди законников никогда не было.

— Вот именно. И найти его не получилось.

— А вот здесь нет ничего удивительного. После Пугала найти хоть что-то иногда очень тяжело.

— Ордену, правда, удалось доставить некоторые неудобства. Говорят, в кое-каких странах у них серьезные неприятности из-за того, что местная власть перестала оказывать им поддержку и финансирование. Князьки, царьки и бургомистры не желают ссориться с клириками, а те все еще помнят темную историю с епископом Урбаном, где промелькнули законники.

— Я начинаю думать, что все не так уж и плохо, — ответил я из-под капюшона, наклоняя голову, чтобы вода не попадала на лицо. — Раз мы с Карлом настолько слабые свидетели, значит, никто не будет утруждать себя тем, чтобы нас прикончить.

Он усмехнулся:

— Раскрой секрет. После того как ты выбрался из Латки, где пропадал несколько месяцев?

Никто, кроме Гертруды, не знал, что я торчал в Темнолесье, и я не собирался трезвонить об этом на каждом углу, поэтому лишь выразительно посмотрел на него, и он сразу уловил суть:

— Не хочешь, не отвечай. Это не мое дело… Да что такое?! Ну вот! Опять!

Лошади встали намертво и дрожали, точно осиновые листья. Я, не мешкая, спрыгнул на землю, швырнул в ближайшую лужу фигуру — вода отозвалась низким гулом, выстрелив лучами в нескольких направлениях.

— Многовато… — оценил Рансэ. — На обычную мелочевку животные так не реагируют. Ты только глянь на них.

Лошадей колотило, на губах выступила пена, глаза стали совершенно безумными.

— Их придется оставить.

— Глупо, — тут же сказал мой спутник.

— Тогда попробуй справиться с ними. Они разнесут тебе копытами голову или помчат галопом — не остановишь.

— А что будет, когда все кончится? Нам придется идти пешком.

— Пусть вначале кончится. А как добираться, подумаешь после.

— Резонное замечание.

Он осторожно подошел к своей лошади и снял седельную сумку, я сделал то же самое и, не слушая причитаний Проповедника, сказал:

— Лучше бы тебе уйти на какое-то время. Если случится драка, тебя может зацепить.

Его не надо было просить дважды. Он затравленно кивнул и исчез за стеной из дождя и тумана.

— Там какая-то постройка, — Рансэ шел в десяти шагах впереди меня. — Давай к ней.

Постройкой он назвал часть каменного забора, который когда-то окружал сад, где теперь росли давно одичавшие груши. Рансэ положил сумку на землю, сбросил мешавший движениям плащ:

— Я строю линию. Прикрой меня.

Фигуры, особенно ослабляющие и защитные, Рансэ рисовал великолепно, так что я не стал спорить с его решением. Встав на колени прямо в грязь, он начал чертить невидимые глазу обычного человека линии и, не оборачиваясь, сказал:

— В моей сумке кошелек. Возьми с десяток золотых.

Деньги отлично действуют на большинство темных, так как все души когда-то были людьми и просто обожают кружочки из серебра, золота и меди. Монеты имеют большую власть над человечеством, и желание обладать дукатом или флорином столь сильно даже в мертвых, что превращает деньги в мощные знаки. Мы, стражи, часто пользуемся этим как дополнительным оружием. Хотя некоторым, самым жадным из нас, кажется крайне неразумным тратить целое состояние для того, чтобы справиться с темной сущностью.

У меня было иное мнение на этот счет — глупо сидеть на мешке с золотом, когда поблизости рыскает смерть. Покойникам деньги совершенно ни к чему.

Я сунул монеты в карман, все время поглядывая по сторонам и держа кинжал под рукой.

— Как дела? — спросил Рансэ, продолжая рисовать.

— Это ты мне скажи.

— Нужно еще какое-то время. Пока никого?

— Никого, кроме дождя и тумана.

— Будем молиться, чтобы так оставалось и дальше.

В этот миг дымка прорвалась, выплюнув на тракт четырех рыцарей в тяжелых доспехах, побитых бургиньотах на головах, со щитами и оружием. Трое бежали пешком, четвертый, вырвавшись вперед, скакал на чем-то, напоминающем освежеванную лошадь.

В других странах я бы сильно удивился такому старью, его должны были вывести еще лет сто назад, но Прогансу оставалась настоящим заповедником для тех, кто умер сто и двести лет назад, но до сих пор ходил по земле.

— У нас гости! — предупредил я напарника, но тот даже головы не поднял:

— Разберись с ними, не могу отвлекаться.

Всадник пришпорил «коня», наклонил копье, тем самым, показывая, что он совершенно не собирается беседовать с живыми о погоде. Его товарищи неуклюже бежали следом. Я еще успел подумать, что Носителей Чистоты следует удавить хотя бы за то, что они допускают, чтобы в их стране беспрепятственно разгуливала гнусь с горящими из-под забрала глазами.

Все скупердяи мира должны были рыдать горючими слезами в тот момент, когда я всадил в нагрудник и шлем всадника шесть тяжеленных монет. Он рухнул мне под ноги, и я воткнул кинжал между сочленений доспеха, забирая темную душу. Невидимое пламя, сорвавшееся с моих ладоней, окатило троих пеших. Бежавший первым, принявший основную силу удара на себя, упал и загорелся, другой закрылся щитом, и у него вспыхнул лишь плюмаж из облезлых перьев, а третий, самый здоровый и вооруженный ржавым моргенштерном, даже не замедлил бег.

Самым разумным было бы отступить и долбить их знаками, пока они не ослабнут настолько, чтобы я смог дотянуться до них кинжалом, но это означало, что Рансэ подставит свою макушку под шипастый шар или боевую секиру. Пришлось вертеться в буквальном смысле этого слова, отвлекая на себя внимание.

Я выхватил из воздуха излюбленный золотой шнур, стегнул им по шлему великана, ослепляя вспышкой, тот вяло махнул кистенем, ударив в противоположную сторону от того места, где я находился.

Второй коварно подобрался сбоку, пихнул меня щитом в подбородок, я в ответ захлестнул шнур вокруг его ног, дернул на себя, заставив потерять равновесие, уронил на него фигуру ослабления, хотя на самом деле ее бы стоило потратить на здоровяка, который все так же слепо размахивал моргенштерном из стороны в сторону, надеясь меня зацепить, и, сам того не ведая, все ближе и ближе подбирался к Рансэ. Я прикончил кинжалом упавшего.

В тумане и дождливой пелене нарастал вой и гневные вопли, так что я решил поторапливаться и прыгнул гиганту на спину, замахнувшись рукой. Когти-знаки разорвали его бесплотный доспех, и душа, заскрипев, начала истончаться. Вновь пришлось работать клинком, а затем, немного пошатываясь от влившейся силы, бежать к тому, кто все еще продолжал гореть, но упорно полз в мою сторону.

— Готово! — выпрямляясь, крикнул мне Рансэ.

Я бросился назад, под прикрытие созданной им оборонительной фигуры, наблюдая, как еще два десятка таких же полуразвалившихся рыцарей выступают из марева.

— Смотри-ка, целый отряд, — равнодушно сказал я.

Рансэ с превеликим удовольствием зашвырнул в гущу темных душ знак с литерой «G», проделал просеку в рядах темных и осклабился:

— Настоящее непаханое поле. Ну что? Спорим на бутылку «Абрузевэ», что я прикончу больше, чем ты?

Я усмехнулся и, не ответив, ударил по ближайшей темной душе знаком.


Дождь кончился, но плотная низкая облачность закрывала все небо сплошной пеленой. Рансэ харкал кровью, то и дело вытирая губы некогда белым платком. Я лежал на мокрой холодной земле, глядя в серое небо, которое медленно и неспешно крутилось перед глазами. Вернулась уже подзабытая боль в боку. Очень хотелось молока, сейчас бы оно реально могло помочь.

Проповедник, нахохлившись, сидел на краю колоссальной воронки, на дне которой набралось уже достаточно воды, стекающей сюда из всех окрестных луж. Земля все еще дымилась и смердела кислятиной, почище, чем бочка с протухшей квашеной капустой, лопнувшая в погребе какой-нибудь занюханной таверны.

— Людвиг, хватит разлеживаться, — сказал напарник. — Пора проваливать, прежде чем нагрянет кто-нибудь еще.

После отряда мертвых рыцарей сюда приползли куда более серьезные твари, и мы едва справились. Я встал на четвереньки, проклиная мир, который все еще находился в неспешном движении. Мой спутник кинул мне флягу, которая упала рядом, пребольно ударив по пальцу.

— Травяной отвар. Сделала одна ведьма из Валовичского леса. Пей.

Дрожащими руками я открутил крышку, приложился к горлышку, сделал глоток и едва не выплюнул все обратно вместе с желудком. Горечь была такая, что на глаза навернулись слезы.

— Ты сукин сын! — просипел я, немного придя в себя. — Мог бы предупредить, что это за пойло!

Он забрал у меня флягу, понюхал, пожал плечами:

— Гадкая штука, не спорю. Но ведь помогает?

Я отмахнулся.

— Ты глянь. — Страж выбросил окровавленный платок в воронку. — Твой приятель облегчил нам работу и сэкономил время.

Пугало вело наших лошадей под уздцы.

— В другое время я бы сказал, что тот день, когда ты его встретил, благословенен. — Проповедник смотрел на мир хмуро. — Но сегодня что-то растерял весь свой религиозный пыл.

— Отлично, Соломенная голова, — сказал Рансэ, забирая поводья из костлявых рук Пугала. — Считай, что ты спас наши шкуры. Людвиг, бери сумки. Сваливаем. Если поспешим, то вечером минуем Воинов Константина.

— Поскорее бы.

— Тебя не раздражает, что он вечно тобой командует? — спросил Проповедник.

— Не беспокойся за меня. Как только я сочту себя обиженным, так сразу скажу об этом, — бросил я на ходу и спросил Пугало: — Ты знаешь о Воинах?

Оно помедлило, кивнуло.

— Сможешь мимо них пройти?

Еще более долгая пауза, неохотное покачивание головой. Значит, я был прав, создания первых стражей Пугалу не по зубам.

— Тогда тебе не стоит к ним приближаться. Возвращайся назад. Если хочешь найти меня, иди через Бьюргон или север Удальна. Ты почувствуешь место, где их сила слабеет.

Оно повернулось и, не прощаясь, отправилось прочь.

— Куда это оно поперлось? — пристал Проповедник. — Людвиг! Ты его опять отпускаешь на все четыре стороны?!

— Его не пропустят Воины Константина.

Он вытянул губы трубочкой:

— Я и забыл о них. Может, и мне тогда не ходить?

— В тебе нет тьмы.

— Ну, все равно как-то боязно. Вдруг они меня прямиком в рай закинут? Что я скажу архангелам, помилуй меня Дева Мария?

— От скромности ты не умрешь, — рассмеялся Рансэ. — Поверь, в рай они не отправляют, иначе от желающих не было бы отбоя.

Старый пеликан поворчал для порядка, но, как я и подозревал, от нас не отстал. Проповедник не слишком-то жалует одиночество.

Мы достигли Воинов только в глубоких сумерках, когда день уже растерял большую часть присущих ему красок и во влажном после дождя воздухе зазвенело недавно появившееся на свет комарье. Я чувствовал силу, которая сочилась от преграды, созданной стражами под руководством последнего из императоров.

— Добрались, — облегченно выдохнул Рансэ. — Со стороны Константина было очень любезно вручить любимой дочери такой дар.

— Какой дар? — тут же встрепенулся Проповедник.

— Ты в какой дыре жил, если не слышал этой легенды? — удивился Рансэ.

— Моя деревня не была дырой. Во всяком случае, она куда меньшая дыра, чем твоя чертова страна, заслуживающая кары небесной.

— Успокойся, — попросил я его. — История гласит, что дочь Константина, Лидия, очень боялась темных душ. Она была единственной в семье, кто не обладал даром видеть их, поэтому и создали Воинов, которые не пропускали темных созданий на земли, где она потом правила.

— Ты не думал, что, возможно, именно поэтому там отказались от стражей? Из-за Воинов.

— К тому времени, когда погиб последний из рода Константина, Прогансу стала намного больше, чем во время правления Лидии. Воины защищают лишь две северные провинции, а не целую страну. К тому же, как ты видишь, отношение к ним было не слишком уважительное.

Проповедник подслеповато прищурился и спросил:

— Вижу что? Где эти ваши Воины?

— Да вот же они! Наследие наших предков! — неожиданно зло ответил Рансэ. — Прямо перед тобой, душа.

Проповедник осмотрел пустынную местность.

— Глупая шутка.

— Никакая не шутка, Проповедник. Это раньше несколько тысяч статуй тянулись отсюда до самого океана, но теперь от них ничего не осталось. Их уничтожили, когда Братство выгнали из Прогансу. Носители Чистоты, новый король и все остальные дураки разбили их на тысячи частей. Остались лишь камни.

— И что, они до сих пор сдерживают темные души?

— Статуи уничтожены, но их сила никуда не делась. Воины были нашим символом. Главным символом этого чертового мира. После того как мы не смогли спасти последнего короля из династии Первых, которая брала свое начало как раз от Константина, стражей поставили вне закона. Как и память о них. А память следует уничтожать в первую очередь, что и было здесь продемонстрировано.

Как таковой границы не было, статуи, насколько я знал, располагались в пяти лигах друг от друга, этого вполне хватало, чтобы удерживать темных и тогда, и сейчас. Мы миновали место, которое раньше считалось чудом света, проехали насквозь рощу, темную и неприветливую, и, выбравшись из нее, увидели впереди огни небольшого города.

— Да будут славны все святые мученики, что уберегли ваши тупые головы, — облегченно промолвил Проповедник. — Я уж думал, что мы никогда не доберемся.

— Это Кузергу. — Рансэ тоже был рад. — Сегодня, мой друг, нас ждет чудесный ужин!

Ужин действительно оказался чудесным, особенно после того пайка, что находился в наших седельных сумках. Моя душа радовалась, когда на столе появилась пара бутылок прекрасного, молодого, солнечного шабли, и к ним подали огромное блюдо виноградных улиток, а затем мясо ягненка с тмином, чесноком и мятой, и бутылку красного «Кло де Вужо». Рансэ был весел, много болтал, громко хохотал и поэтому совершенно не привлекал к себе внимания. Мы все еще изображали наемников, наши кинжалы были спрятаны, и местные, сидящие за соседним столом, несмотря на косые взгляды, не лезли нас задирать.

Мы приканчивали последнюю бутылку, когда в зале появились незваные гости.

— А я уж думал, когда они припрутся, — процедил Рансэ, нехорошо сверкнув глазами.

Двое, судя по жетонам на цепочках, служили в городской милиции. Они сопровождали немолодого человека в бело-желтом балахоне, и золотая сова, вышитая на его груди, была не видна только слепому.

Представитель Носителей Чистоты вел себя вежливо и обходительно, попросил нас показать документы, внимательно изучил подписи и печати, извиняясь за то, что ему приходится прервать наш ужин.

Он был достаточно мил, этот добрый господин, чьей задачей являлось ловить и отправлять на четвертование таких, как мы. Будь он без балахона, так и вовсе душка. Рансэ, расчувствовавшись, пригласил его и стражников за стол, и они выпили еще одну бутылку за дружбу между братством наемников, честных городских стражников и замечательных господ, ловящих не покладая рук засранцев-стражей.

В общем, мы расстались добрыми друзьями, и, когда они ушли, мой напарник, все еще сохраняя дежурную улыбку, с ненавистью прошипел мне:

— Даже не могу тебе рассказать, как мне хотелось вогнать кинжал ему в ухо.

Язык у него совсем немного заплетался.

— У тебя нет кинжала, — напомнил я ему. — Он наверху, в комнате.

— Вот поэтому сукин сын все еще жив, — рассмеялся Рансэ. — Ух! Кажется, с меня достаточно вина.

Мы отправились в комнату, и он повалился на кровать прямо в одежде, обнял подушку и с совершенно блаженной улыбкой провалился в сон.

— Завидую ему, — сказал Проповедник, растянувшийся на моей кровати. — Мне бы так.

— Освободи мою лежанку, — велел я, стягивая сапог. — Будь так любезен.

— Вечно ты…

— Я не умею спать стоя.

Это объяснение не сделало его добрее:

— Занимаетесь, не пойми чем. Поверь, твой дружок что-то скрывает.

— Проповедник… — сонным голосом произнес Рансэ. — Право, будь ты жив, тебя надо было бы отправлять в стан врагов, чтобы нести смуту в их ряды.

— Я хорошо знаю людей…

— Поэтому ты подпустил одного из них так близко, что он проломил тебе висок. — Страж перевернулся на бок. — Хватит трястись. Наша удача в руках божьих, и он сам решит, что будет дальше. А теперь будь любезен заткнуться. Нам завтра очень рано вставать.


Мы покинули городок, когда еще не рассвело. Рансэ встал гораздо раньше меня, бодренький и веселый, растолкал хозяина, заставил того подать завтрак. В следующем городе мы продали наших лошадей на только-только открывшемся рынке. Там же купили одежду, став гораздо менее заметными, дождались регулярного дилижанса и добрались до Барата, потом Меобека, Ла Бара, Фрету и Брева, все дальше и дальше продвигаясь на север.

Прогансу — красивая страна, со множеством полей, лугов, небольших холмов и бесконечным числом рек. Она дышала простором и сильно отличалась от своих соседей — угрюмых лесистых княжеств. Славное местечко, уютное и дружелюбное почти для всех, кроме стражей. Несколько раз мы видели людей с нашивками совы, но они не интересовались нами, а мы соответственно ими.

В Клере-дю-Буа мы с Рансэ расстались. Перед отъездом он отдал мне документы, рекомендательные письма и большую часть денег. Страж уехал, а я, выждав четыре дня, отправился следом за ним и прибыл под стены Руже ранним утром, когда великий город горел розовым пламенем восходящего солнца.

— Ты здесь бывал? — с любопытством спросил Проповедник, вытягивая шею и разглядывая столицу.

— Нет. Несколько раз был рядом, но зайти сюда ни разу не довелось.

— Может, прогуляемся?

— Придется тебе это сделать одному. Не хочу рисковать понапрасну. В столице строгий досмотр, если проверят мои вещи и найдут кинжал, к утру я буду на дыбе.

— Что-то мне в одиночку тоже идти не хочется, — сказал он.

Дилижанс уже подъехал, и я за четверть часа добрался до Сен-Сеноша, основными достопримечательностями которого был Савранский университет, монастырь Сен-клер-Маре, где хранился осколок крышки Гроба Господа, и Шильенский королевский лес, в котором частенько встречались ругару, коих в Прогансу водилось видимо-невидимо.

Несмотря на близость к столице, здесь была тишь да гладь, словно я оказался в какой-то глубокой провинции. Проповедник сказал, что он решительно рад этой пасторали и тому, что все бордели упорядочены на одной улице, как раз рядом с кабаками, а не как в моем дурацком Арденау разбросаны между каналами — не найдешь чего нужно, даже если живешь там целое столетие. Душа не любила себя утруждать и предпочитала за зрелищами не ходить далеко.

Я проигнорировал постоялые дворы — за ними надзор гораздо сильнее, да и если придется задержаться, то мне совершенно не нужно, чтобы под комнатой гудел целый зал ужинающих людей. Поэтому я подыскал себе дом, где сдавались комнаты. Чистенькие, аккуратные, с белыми занавесками и видом на тихую улочку. Отличный вариант для меня.

Хозяйка была любезна, молода и привлекательна настолько, что Проповедник лыбился после встречи с ней несколько часов. Ее не смутила моя похожесть на альбаландца, но она предупредила меня о том, что по городским правилам ей придется отправить информацию в совет по надзору, где регистрируются все приезжие.

— Ничего страшного, месье, — улыбнулась она. — Это обычная процедура. Вам нечего волноваться.

— Конечно, — улыбнулся я ей в ответ. — Закон есть закон.

— Вы к нам надолго?

— Как получится. Я приехал в университетскую библиотеку, чтобы написать доклад.

— О, месье ученый? Это так приятно, — проворковала она. — В нашем университете много книг. Во всяком случае, так говорят.

Она ушла, и Проповедник, проводив взглядом гибкую фигурку, рассеянно спросил:

— Что за чушь ты только что нес? Какой доклад?

— «Руническая символика трех стихий в знаке Меркурия с точки зрения богословского преподавания».

— Какая ересь! Ты совсем сдурел?

— Ничего еретического. Вполне себе научная статья, кстати, разрешение со стороны церкви у меня в сумке. Как и рекомендательные письма для допуска в студенческую библиотеку.

— Ты надумал учиться?

— Я надумал найти книгу для Мириам, а для этого мне нужно покрутиться на территории университета и примелькаться там, чтобы не привлекать внимания.

— Святые мученики, только не говори, что, прежде чем начинать поиски, ты засядешь за книги!

— Всего лишь на несколько дней, — сказал я, быстро проверяя половицы. Одна из них, возле самой стены, была подвижна, я подцепил ее кинжалом, отодрал, завернул клинок в тряпку, убрал под пол, положил половицу наверх и подвинул кровать так, чтобы она встала одной ножкой на тайник. — Буду надеяться, что за это время Рансэ хоть немного продвинулся вперед.

— Ищи его в борделе или кабаках, а не в университете. Говорю тебе, с ним что-то не так. Он выглядит уж слишком задумчивым.

Я хмыкнул:

— Ты превзошел сам себя, подозревая человека в том, что он умеет думать. Однако, старина, ты сам день ото дня становишься все страннее.

— Еще скажи, что веришь в успех, — ехидно бросил он.

— Верю, — не моргнув глазом, отозвался я.

Он рассмеялся, показывая, что не питает доверия ни к единому моему слову, и стал читать притчу о лжеце, перевирая слова и заменяя «лжец» на «Людвиг».

Я отправился в город, походил по улицам, послушал разговоры, купил несколько сосисок, ржаного хлеба, бутыль пива, убрал это все в сумку, посмотрел, как готовятся к воскресному празднованию на центральной площади, сколачивая трибуны.

Никаких душ я не встретил, судя по всему, городок был чист. Похоже, студенты и местные после смерти здесь не задерживались.

Университет — комплекс старых зданий, сложенных из темного кирпича, — был огорожен невысокой стеной, за которой росли раскидистые клены. По словам Рансэ, на территории центра знаний находился крупный парк и даже небольшое озерцо. Студентов вокруг почти не было, то ли они сидели на занятиях, то ли до начала лекций, наоборот, еще слишком много времени. Совсем небольшая группа молодых людей шла к распахнутым воротам, возле которых скучали несколько господ-дружинников из числа тех же самых студиозусов.

Савранский университет обладал множеством вольностей, которые ему пожаловали короли, входить на его территорию разрешали далеко не всем, и, по сути, это было государство в государстве со своим сводом законов, правил, традиций и многовековой историей.

Я не стал заходить сюда до встречи с Рансэ и направился сразу к стенам монастыря Сен-клер-Маре, где мы условились встретиться.

Пришлось пройтись по западным городским улочкам, узким, не покрытым брусчаткой, с несколькими питейными заведениями сомнительного вида, старым каменным колодцем и сонной шлюхой, что торчала на крыльце неопрятного домика, на окнах которого стояли горшки с увядшей геранью. Мадам устало проводила меня взглядом и бросила голубям, что крутились неподалеку, хлебные крошки.

Дорога к монастырю была широкой, утоптанной и довольно людной. От ворот и к воротам шли паломники, мимо них проезжали всадники в богатых одеждах и тащились телеги, груженные едой для монахов. Монастырь являлся самым богатым в стране, а оттого большим и величественным.

Когда Альбаланд вторгся в Прогансу и достиг стен Руже, передовые отряды добрались до ворот Сен-клер-Маре, но ни у кого из солдат и мысли не возникло заложить под них порох, чтобы потом отправиться грабить набитые золотом кладовые.

Несмотря на то, что ни один из моих соотечественников не был ангелом, никто не желал неприятностей. Солдаты были той же веры, не какие-нибудь восточные еретики, и единственное, что было нужно командиру, так это прикоснуться к святыне, хранящейся здесь. Он проявил себя настоящим христианином, как и его люди. И смог приложиться к осколку Гроба. Правда, помогло ему это не слишком сильно, спустя несколько часов его сразила пуля, но, как говорил позже полковой капеллан, командир сразу же угодил в рай, несмотря на все прежние грехи.

Во всяком случае, так рассказывали те, кто был на этой войне. Хотя, по мне, все было несколько иначе, и Сен-клер-Маре остался цел только потому, что на его стенах стояли монахи-каликвецы и те из святош, кто обладал магией. Цапаться с таким противником не будут даже самые отчаянные сорвиголовы. Но я известный скептик, так что тот, кто хочет считать, что солдаты спешили прикоснуться к святой реликвии и вовсе не хотели грабить, пусть так считает и дальше. Не вижу в этом ничего плохого.

Общественный парк раскинулся прямо под монастырскими стенами. Здесь находилась церквушка, принадлежащая не монастырю, а городу. Вокруг нее расположилось небольшое кладбище, где хоронили самых праведных из монахов, а дальше начинались прогулочные дорожки, стояли лавочки и было даже поле для игры в мяч. Несколько монахов в темно-коричневых одеждах стригли кусты, один дремал под деревом, надвинув на лицо соломенную шляпу.

Парк тянулся вдоль южной монастырской стены, был светлым и все еще пах черемухой, которая здесь только-только отцветала. Я прошелся по дорожке, приметил лавочку рядом со столом для игры в камни, сел, достал из сумки еду.

Рансэ пока еще не пришел, а я был голоден и решил скрасить время в тишине и за поздним завтраком.

Страж опоздал минут на сорок, когда я уже начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего-нибудь нехорошего. Подошел ко мне, сел, положив на стол маленький черный молитвенник.

— Как добрался? — вместо приветствия спросил он.

— Что тебя задержало? — поинтересовался я вместо ответа.

— Ходил в церковь. Надо было причаститься.

Я помнил, что Рансэ достаточно религиозен, несмотря на свои не всегда хорошие поступки, и исповедуется каждую неделю.

— Надеюсь, исповедник не узнал, кто ты на самом деле.

— Ну, я был не настолько искренен, — улыбнулся он. — Ты устроился нормально?

— Снял комнаты на Шелковичной.

— Носители Чистоты проверяли?

— Пока нет. А тебя?

— Да. Даже обыскали мою сумку, как только я прибыл в университет. Кинжал пришлось зарыть. Теперь я преподаватель фехтования, и у меня на попечении — двадцать один придурок. Лишь четверо более-менее сносно умеют держать рапиру.

— Что тебе удалось узнать?

— Здания находятся в самой старой части университета, в парке. Там всегда довольно безлюдно, новые корпуса отстроили ближе к городу. От дома, что сгорел, осталась одна стена, и никто не думает его восстанавливать. Я походил там, правда, недолго, но спуска вниз не обнаружил. Боюсь, это бесполезная трата времени, если только мы не начнем копать.

— Чем сразу привлечем к себе нежелательное внимание.

— Верно. Я проник и в другой корпус — там сейчас склад и иногда заседает группа любителей астрологии. Но в подвал пока попасть не смог.

— Почему?

— Он тоже замурован.

— Великолепно. Давай вернемся домой, пусть Мириам возьмет лом и приезжает долбить пол.

— Боюсь, что этим придется заняться нам с тобой, — усмехнулся он. — Да, кстати, не шатайся ночью в районе Азио. Там появилась какая-то дрянь, сосущая кровь, и ходят усиленные патрули. Тебя, как чужака, могут взять на заметку.

Рансэ поднялся:

— Бывай, Людвиг.

— Бывай, Рансэ, — отозвался я, думая о том, что махать ломом мне придется только после того, как я насижусь в университетской библиотеке.

— Ненавижу его! — зло сказал Проповедник, когда страж ушел. — Сучий ублюдок, прости господи! Как его земля только носит?! Такого лгуна!

— Твоя желчь все равно пропадает впустую, — буркнул я. — Нам это ничем не поможет.

— Людвиг, брось ты это дело.

— Не могу, — вздохнул я. — Во-первых, злить магистров дважды за неполный год не входит в мои планы. Во-вторых, Мириам обычно не потакает своим капризам. Если ей нужна книга из архива, значит, это важно.

— Ты ее терпеть не можешь.

— Это не значит, что она всегда неправа.

Я подхватил со скамейки куртку и направился к дому, где остановился.


Улыбчивая хозяйка сразу предупредила меня, что в комнате гости. И не надо было иметь много ума, чтобы понять, кто меня там ждет.

Грузный господин с лицом ученого сидел на стуле, внимательно изучая мои документы, рекомендательные письма и бумаги. Другой, высоченный и плечистый альбинос, потрошил мою сумку. Третий, чернявый и не менее плечистый, складывал в столбик найденные монеты.

У всех троих на одежде была вышита сова, так чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто это такие. Кроме них, пристегнутая к ножке стола, была и темная душа. Мелочь, почти лишенная сил, но все еще остающаяся опасной.

— Разве я разрешал рыться в моих вещах? — спросил я. — Отойдите от моей сумки.

— Довольно смел для книжного червя, — отметил альбинос, но, подчиняясь старшему, сумку оставил.

— Людям, не имеющим дара, нет нужды нас бояться, Анри, — ответил старший, откладывая бумаги в сторону. — Извините за рвение моих помощников, месье Лёманн. Меня зовут… дядюшка Россет, я начальник этих господ и глава Носителей Чистоты Сен-Сеноша. Надолго вы в наш городок?

— Надеюсь, что управлюсь со своим делом за месяц.

— Я посмотрел список книг, которые вы себе выписали, очень интересно. Научная работа для академии Арденау?

— Да.

— Вы родом из Альбаланда? — спросил альбинос Анри.

— Из западного Бьюргона.

— Но в Альбаланде частый гость?

— Верно. Это преступление?

— Нет. А со стражами вы когда-нибудь общались?

— Не приходилось. Мои увлечения лежат в несколько иной области.

— Присаживайтесь, а то я чувствую себя неловко, когда я сижу, а хозяин стоит. — Старший из Носителей указал мне на стул, рядом с которым сидела темная душа.

Я не стал спорить, сел, и потусторонняя сущность, следуя приказу, приблизила оскаленную пасть к моей левой ноге. Разумеется, я не дрогнул и даже не стал смотреть вниз, продолжая отвечать на вопросы и поддерживать беседу, потому что вся троица пристально за мной наблюдала. Дядюшка Россет так и вовсе пытался добиться ответа у моих зрачков — вижу ли я тварь, которая способна в любой момент оттяпать мне стопу.

Конечно же, я не видел. У меня нет дара замечать тех, кто живет по соседству с людьми, поэтому я вел себя совершенно спокойно и даже не запнулся, когда душа, подчиняясь приказу, взвыла под моим стулом.

Эта команда осталась разочарованна, и, распрощавшись, они ушли, сказав мне, чтобы я раз в неделю отмечался в их книгах.

Узнав, с кем я говорил, Проповедник едва не умер повторно. Во всяком случае, паника у него была такая, что мне его жалко стало.

— Стоило тебя оставить буквально на час! О, Дева Мария! Какого дьявола они приперлись?! Тебя раскусили!

— Без паники. Никто меня не раскусил. Это обычная проверка, да еще и неуклюжая.

— Как ты теперь намерен поступить?

— Сделать так, чтобы ты держался как можно дальше от меня. Они видят души, так что, если ты будешь крутиться рядом со мной, это может вызвать подозрения.

— Неправильный ответ. Ты должен был сказать, что пакуешь вещи и сваливаешь ко всем чертям.

— Как ты понимаешь, я не стану слушать твоих советов.

— И зря. А вдруг они тебя заподозрили?! Вдруг ждут, когда ты наведешь их на своих сообщников? На Рансэ?

— Я в себе уверен, Проповедник. Не надо устраивать панику, мне следует вести себя так, будто ничего особенного не произошло, и вплотную заняться библиотекой. Если они и будут следить за мной в первые дни, то, в конце концов, им это быстро надоест.

— Раз ты такой упрямый, отвесь пинка Рансэ, чтобы пошевеливался. Найдите книгу и проваливайте, пока целы. У этих людей нюх как у ищеек. Они стражей за лигу должны чувствовать.

Я улыбнулся:

— Если бы это было так, меня бы уже унюхали.

Он лишь обреченно махнул на меня рукой.

Следующие несколько дней я практически жил на территории Савранского университета, зарывшись в книги, делая выписки и не встречаясь с Рансэ.

Судя по откровениям Проповедника, если тот не был занят уроками фехтования, то как бешеный носился по городу и лишь к позднему вечеру брался за дело, на которое должен был отводить все свое свободное время.

Я знаю, что Проповедник его не любит и, возможно, несколько приукрашивает происходящее, но поговорил с навязанным мне напарником при первой же встрече.

— Слушай, Людвиг, — сказал мне Рансэ, когда я высказал ему свое недоумение. — Тебе не кажется, что это несколько не твое дело, чем я занимаюсь, когда свободен, а ты отбываешь легенду в библиотеке?

— В любом другом случае — возможно. Но через два дня мне надо идти к чистюлям, и черт знает, чем это обернется. Поэтому любой час дорог, и хотелось бы быстрее закончить.

— Хорошо. Вот этим ты сейчас и займешься, — сказал он. — Твоя очередь махать ломом и киркой.

Старое здание университета было сложено из темного, плохо обожженного, крошащегося от времени кирпича. Одноэтажное, непомерно длинное, вросшее в землю. С покатой крышей, на которой до сих пор лежал слой серо-коричневых прошлогодних листьев, оно казалось всеми покинутым.

— Замок Братства был гораздо больше, уходил в парк, вон туда, — Рансэ махнул рукой в сторону деревьев. — Если сеть подвалов уцелела, то мы уже минут пять идем над ней.

— Внутри здания кто-нибудь есть?

— Нет. Занятия здесь только по средам и пятницам, все остальное время оно пустует. Сторож слишком ленив, чтобы сюда заходить, студенты тоже редко бывают.

Дверь, несмотря на кажущуюся ветхость постройки, оказалась новенькой, как и замок. Рансэ достал из жилета ключ с фигурной бородкой, протянул мне:

— Открывай.

— Даже не буду спрашивать, откуда он у тебя. — Я отпер замок и вошел в полутемный коридор, пахнущий застарелой пылью.

— Это копия. Так что никто его не хватится. Нам направо. Осторожно, те ящики, что сложили у стены, могут рухнуть в любой момент, постарайся их не касаться, иначе тебя откопают только ко второму пришествию.

Он достал из темного угла масляный фонарь, зажег его:

— Было тяжело найти вход в подвал, пришлось порыться в университетском архиве, чтобы посмотреть планы застройки. Новые корпуса делали литавцы, а они ребята хоть и болтливые, но документацию ведут, не то что мои соотечественники.

Рансэ привел меня к самой дальней двери, распахнув ее, вошел первым. Помещение оказалось завалено мешками, и лишь небольшое пространство было свободно от них.

— Разгреб сколько смог, — сказал страж, поставив фонарь на пол. — Вот мои успехи.

— Интересно, сколько нужно еще, чтобы пробиться в подвал? — отметил я, рассматривая тройной слой кирпичей и доски, торчащие под ними.

— Кирка и лом в твоем распоряжении. Можешь работать до темноты, пока открыта библиотека. Дольше задерживаться не стоит, на воротах могут возникнуть вопросы. Где Проповедник?

— Не знаю.

— Плохо. Можно было поставить его на часах. Если бы кто-нибудь оказался рядом, он бы предупредил тебя.


Мы поочередно долбили кирпич еще два дня, оттаскивая обломки в соседнюю комнату. Я приползал домой и падал на кровать, а Проповедник, конечно же, не забывал высказывать все, что он думал на этот счет.

Наконец настал тот день, когда последний кирпич был отколот, и я отбросил в сторону опостылевший лом.

Взяв фонарь, я перегнулся через край и осветил мрак.

Моим глазам предстало узкое помещение с замусоренным полом, сырое и вонючее. В нем не было ничего примечательного — стены неаккуратно замазаны раствором, никаких ходов, никаких знаков. Решив действовать дальше вместе с Рансэ, я вышел на улицу.

В фехтовальном зале его не оказалось, уроки вел другой преподаватель, что было странно. Я помню, как страж говорил, что сегодня его день. Не знаю, где он шлялся, но торчать здесь не имело смысла, и я отправился в университетскую библиотеку делать вид, будто занимаюсь наукой, здраво полагая, что уж ему-то найти меня гораздо проще, чем мне его.

Так и случилось. Он пришел спустя час, показавшись мне на глаза, но не подойдя и не заговорив. Я выждал несколько минут, убрал чернильницу, сунул в сумку сложенные вдвое исписанные листки и отправился в парк. Рансэ выглядел каким-то взъерошенным, уставшим.

— У меня к тебе есть разговор, — сказал он мне.

— Здорово. У меня к тебе тоже. Я закончил работу.

Он тут же просиял:

— Чудесно! Тогда закончим с нашим общим заданием, а потом ты все узнаешь.

— Узнаю о чем? — нахмурился я.

Он загадочно подмигнул:

— Уверен, тебе понравится… Ты уже заглядывал в подвал?

— Да. Нужна веревка.

— Я давно ее приготовил. Идем.

Бечевка была спрятана под одним из мешков, он привязал ее к торчащей из стены балке, спустился вниз, предварительно скинув туда кирку, и, не дожидаясь меня, начал методично обстукивать стены, пока не услышал глухой звук.

— На этот раз я раздобуду порох, — мрачно сказал я, и он рассмеялся:

— Ну да. Это всяко лучше лома, но здесь труда много не надо. Смотри.

Он размахнулся, и кирка провалилась в стену.

Вместе мы пробили дыру, достаточную для того, чтобы пролезть, и двинулись по ходу, резко, под углом уходящему вниз. Я открутил фитиль, заставив пламя гореть максимально ярко. В самой нижней точке туннеля оказалась третья преграда, на этот раз из дощатого щита. Пришлось опять браться за кирку, разламывая прогнившую древесину.

За щитом начались большие, холодные залы, в которых гулял сильный сквозняк, а каменные потолки были закопчены пламенем факелов, не горевших здесь уже много веков. Сквозь камни повсюду торчали корни парковых деревьев, создавая совершенно дикую, причудливую картину.

— Ну, по идее, мы сейчас у Собачьих ворот, — сказал Рансэ, оглядываясь, — точнее, под ними. А нам требуется Башня кинжалов. В ее подвале и был архив. Это прямо и налево, если я правильно помню план, который мне показывала Мириам.

Он пошел первым, и наши гулкие шаги отражались от стен этого подземелья. Нам повезло — коридор не оказался завален, и основание сторожевой башни мы опознали по наброску, который был у Рансэ.

Ребристые колонны, переплетенные древесными корнями, вырастали из земли и упирались в покатый потолок, из которого торчал обломок узкой лестницы. Возле стены, в полу, была квадратная шахта, вертикально уходящая вниз.

— Резервный колодец, — сказал я.

— Да. Надо осмотреть стену. Где-то должна быть маленькая выемка, как раз чтобы в нее поместилась монета.

Он снял серебряный эсу с шеи и стал изучать кирпичи справа от колодца. Из-за того, что фонарь был один, пришлось повозиться и дважды пройтись по всем неровностям, пока мои пальцы не наткнулись на нужную, расположенную на высоте человеческого роста.

— Есть!

— Отлично, — Рансэ протянул мне ключ.

Я вложил его в выемку, и стена с противным скрежетом двинулась в сторону.

— Обожаю кладоискательство, — произнес Рансэ, перепрыгивая колодец и оказываясь в квадратном коридоре, сложенном из белых блоков. — Особенно если оно не причиняет вреда.

Мы вновь двинулись вперед и, наконец, добрались до того, что искали. Так называемый архив стражей оказался ужасно узкой комнаткой, которой больше подходило название «собачья конура». Единственный стеллаж со сгнившими книгами, переплеты которых расползались от времени, занимал все пространство.

— Время их не пощадило, — буркнул я.

Довольно быстро мы нашли книгу с обложкой из красной кожи, с почерневшими серебряными вставками. Достаточно большого формата, она сохранилась лучше всех остальных, хотя бумага стала темно-коричневой. Я взял ее, протянул Рансэ:

— Судя по описанию, то, что надо.

— Тяжелая. — Он взвесил ее. — Даже странно. Замок с секретом. Было бы интересно узнать, что в ней такого.

Страж достал стилет:

— Надеюсь, Мириам простит меня.

— Не думаю, — ответил я, но не стал ему мешать.

— Ну, всегда можно сказать, что мы нашли ее уже вскрытой.

Используя стилет, как рычаг, он выломал серебряную пряжку, открыл книгу и удивленно присвистнул:

— Отличное чтиво!

Книжка оказалась «интересной». Какой-то вандал вырезал в страницах огромную дыру, создав в томе тайник. По сути дела, осталась лишь обложка, все остальное было нечитабельно, и в этом «ларце» лежал небольшой кинжал.

Рансэ достал его, изучил, хмыкнул, равнодушно пожав плечами, протянул мне.

У клинка было темное лезвие, очень похожее на то, что используют для создания кинжалов стражей, маленькая гарда и рукоятка, заканчивающаяся странным черным камнем. Будь на его месте сапфир, и я решил бы, что этот клинок когда-то принадлежал стражу, но темный кристалл смутил меня. Внутри камня, в черной бездне, медленно и лениво туда и обратно перетекало нечто, похожее на туман или молоко.

— Даже не могу предположить, что это, — сказал я, протягивая оружие Рансэ. — Убери его обратно, пусть магистр сама им занимается.

— Разумно, — отозвался он, пряча книгу-ларец к себе в разом разбухшую сумку. — Давай выбираться отсюда, эта сырость сжирает мои кости.


Когда мы выбрались из холодного подземелья, Проповедник крутился у дыры в полу и, увидев нас, облегченно выдохнул:

— Ну что? Теперь ваше дурацкое задание выполнено? Пора убираться из Сен-Сеноша.

— Как только соберем вещи, — сказал я, но меня перебил Рансэ:

— Людвиг поедет, а у меня есть дело.

Я удивился:

— Какие еще дела, Рансэ? Мы все закончили.

Он посмотрел мне в глаза и ровным тоном сказал:

— Здесь Гуго Лефевра. Я нашел его вчера. И у меня есть разговор к нему.

Я не сразу понял, о ком он говорит. А когда сообразил, мгновенно догадался, чем закончится этот разговор.

— Так вот почему ты согласился выполнить поручение Мириам, — понимающе протянул я. — Но сейчас неразумно задерживаться в городе. Нам надо торопиться и уехать прежде, чем все раскроется и нас поймают.

— Не могу. Я слишком долго мечтал о том, как его прикончу.

— Но это же преступление! — вскричал Проповедник.

— Нет. Это казнь, и он ее заслужил, — жестко ответил ему Рансэ.

— Людвиг… — обернулась душа ко мне, прося поддержки.

— Разве Господь не обязан наказывать убийц? — хмуро процедил страж.

— Я скажу еще раз, коли ты меня не услышал. Господь наказывает грешников, когда придет время. И никто из них не задержится у врат в Царство его, а полетит прямиком в пекло. Если тебе от этого станет легче, то Михаил отвесит Лефевре весомого архангельского пинка, и тот, минуя облака, угодит прямо под шипастые жернова Сатаны.

— Ты самый богохульствующий священник из всех, кого я видел, — покачал головой Рансэ. — Похуже всяких витильских кацеров.

— Молюсь я чаще тебя.

— Но он явно тебя не слышит.

— Как будто тебе повезет больше! Людвиг, скажи ему!

— Что тут говорить? Я знаю Рансэ. Он слушать не будет.

— Хочешь остановить меня? — усмехнулся страж, с вызовом посмотрев на меня.

— Это бесполезно.

— Я рад, что ты это понимаешь, Людвиг. И клянусь, сделаю с ним то же самое, что он делал с другими людьми.

— Ты совершишь грех, — не отступал старый пеликан.

— О, право, вам нечего беспокоиться о таких пустяках.

— А как же твоя бессмертная душа?

— А ты веришь в то, что она бессмертна? — мрачно посмотрел на него Рансэ. — Если так, то, когда я вырежу сердце Лефевра, меня тут же заберут на небо архангелы. Не каждый способен на столь праведные поступки. Свершить правосудие — дело чести, это обязанность стражей, и мы не станем перекидывать ее на плечи наемных убийц. Все, кого это касается, должны знать, что любой, покусившийся на наших братьев и сестер, будет держать ответ. Рано или поздно, неважно. Если надо, то мы достанем его даже после смерти, вытащим из земли и раскидаем останки на неосвященной земле. Никому не позволено убивать стражей.

— Его жизнь в божьих руках. Не в твоих, — упрямо повторил Проповедник.

— Избитые слова. Получается, всеми судьями, инквизиционными комитетами и палачами, а также князьями, бургомистрами, генералами и тысячами других управляют исключительно божьи руки. Большей ереси от тебя я еще не слышал. Так что уходи, Людвиг. И возьми подарок для Мириам. Ты быстрее меня покинешь границы Прогансу, клинку с тобой будет безопаснее.

— Я останусь, — принял я решение. — Предпочитаю уехать из города вместе, а не по отдельности. Так надежнее.

— Надежнее! — заорал Проповедник. — Ты хочешь ввязаться в убийство! Вас будет искать половина города!!

Рансэ отмахнулся от него, словно от назойливой мухи, и с удивлением спросил у меня:

— Зачем тебе оставаться?

— Ну, должен же хоть кто-то прикрывать тебе спину, — сказал я. — К тому же стражи своих не бросают.

Пока я спешил к дому, Проповедник тяжело молчал, и это молчание говорило о многом. Я не выдержал и спросил:

— Ты знаешь, как убили брата Рансэ?

— О, ты начал думать о смерти? Неужто понял, наконец, во что вы суетесь? — ядовито пробурчал он, но тут же сбавил тон: — Нет. Не знаю.

— Он был на год младше меня и оказался на границе Прогансу вместе с еще двумя молодыми стражами. Это случилось сразу после выпуска. Они не скрывали, кем являются, а это было необдуманно, хотя трактир, где они остановились, и стоял в Альбаланде. Какие-то наемники затеяли с ними ссору, началась драка, точнее, бойня. Тех двух стражей убили сразу, а брата Рансэ выволокли на улицу и… в общем, все для него закончилось плохо. Хотя для тех, кто это сделал, все завершилось еще хуже.

Проповедник вздохнул:

— Их судили?

— Можно и так сказать. Братство взяло в оборот трактирщика. Прежде чем местные власти повесили его, он назвал имена. В следующие несколько лет стражи нашли всех, кто участвовал в убийстве, и методично уничтожили одного за другим, точно диких зверей. Жестоко и без всякой жалости. Рансэ присутствовал при каждой смерти. Говорят, он их и приканчивал. Уцелеть удалось лишь одному — главарю шайки. Его найти никому так и не удалось. До сегодняшнего дня.

— Это не дает ему право убивать. А тебе вообще не надо было влезать.

— Я его не оставлю. Это неправильно.

— А лишать кого-то жизни — правильно? Ты ведь не убийца, Людвиг. Кровавая месть — это не для тебя.

— Ты так думаешь? — лишь спросил я в ответ, и он решил не продолжать разговор.


…Был вечер, улицы пустели, в этой части городка ложились рано, а студенческие пирушки с гульбой и пением до рассвета проходили обычно в северных кварталах. Я быстро шел, поглядывая по сторонам и стараясь понять, что делать после.

Вернувшись в дом, я забрал спрятанный под половицей кинжал, деньги, палаш, мило улыбнулся хозяйке, сказав, что вернусь поздно, и отправился обратно.

Рансэ ждал меня на берегу и молча провел к складам торговцев войлоком. Это были городские окраины, недалеко от мельницы. Солнце почти опустилось за горизонт, и поля за рекой укрыли сумерки.

— Ты уверен, что это именно тот человек? — спросил я у него.

— Как ты думаешь, где я пропадал все эти дни? — нехорошо усмехнулся страж. — Я не ошибся. Только не влезай. Я сам разберусь.

Склад был открыт, и четверо крепких мужиков, судя по одежде чернорабочие, резали войлок большими, острыми ножами, скатывали его в рулоны и укладывали на телегу при свете уже зажженных фонарей. Когда мы подошли к ним, все, как один, оставили работу, глядя на нас с мрачным любопытством.

— Я ищу месье Лефевру, — громко сказал Рансэ.

— Зачем он тебе? — спросил один из них, невысокий, пожилой, с белесыми глазами.

Рансэ снял с пояса кошелек, тряхнул его так, чтобы все услышали звон:

— Я проиграл пари, и мой друг просил передать эти деньги месье Лефевру. Если его здесь нет, то я вернусь позже.

— Оставь монеты. Мы передадим, — предложил все тот же мужчина.

— Не пойдет. Отдам только лично в руки месье. Чтобы потом проблем у меня не было.

Он сделал несколько шагов к ним, все так же позвякивая монетами.

— Сожалею… месье, — помолчав, сказал человек с белесыми глазами, — Лефевры среди нас нет.

— А по мне, так ты очень похож на него, — Рансэ больше не улыбался. — Мне тебя именно так и описали. Гуго Лефевра, когда-то бывший командиром наемников, который убил троих стражей. Наемники уже расплатились за это. Все, кроме тебя.

Лефевра без предупреждения швырнул нож, Рансэ успел отскочить и бросил в лицо ближайшему чернорабочему, кинувшемуся на него, тяжелый кошелек с монетами, разбив губы. На меня прыгнул лысый детина, и мне пришлось разбираться с ним, уже не обращая внимания на других. Кривой тесак в его руке был на редкость быстрым и острым, так что мне пришлось постараться, прежде чем я рассек кончиком палаша кожу у него на лице и, когда он отшатнулся, в выпаде проткнул ему живот.

Рансэ к этому времени успел расправиться с двумя, прикончив их рапирой, и скрылся с моих глаз, преследуя последнего из убийц своего брата. Я догнал стража уже у реки, где он слал проклятия небесам. Этот Лефевра все-таки от него сбежал.

— Я его достану! — Глаза Рансэ горели от бешенства, — Я жизнь положил, чтобы его найти! И прикончу прежде, чем этот гад успеет уйти от меня далеко! Я приехал сюда ради того, чтобы достать ублюдка. Пока он жив, мой брат не отмщен!

— И думать забудь. Ты упустил возможность. Мы уезжаем. Немедленно. Прежде чем он, сложив два и два, добежит к Носителям Чистоты с доносом, что мы — стражи.

— Никуда я не поеду!

— У меня нет времени тебя уговаривать, — сказал я, шагнув к нему, но он зло оскалился, выставив рапиру:

— Без угроз, Людвиг. С клинком я обращаюсь куда лучше, чем ты.

— Не делай того, о чем потом пожалеешь. Остынь! — попросил я его, впрочем, не приближаясь. — Мы должны выполнить задание Братства.

Он мрачно посмотрел на меня, опустил оружие, выдохнул и сказал все еще агрессивно:

— Ты как-то сказал, что я не приемлю компромиссов. Так вот тебе компромисс. Я найду его. В одиночку. Ты мне не нужен, это моя месть. Забирай книгу и проваливай. — И он швырнул мне сумку.

Я быстро шел, поглядывая по сторонам. Сумка с книгой оттягивала мое плечо, а я думал лишь о том, что теперь шанс выбраться из Прогансу для нас обоих свелся к минимуму.

— Скоро мы будем опасаться собственной тени, — вздохнул Проповедник.

Я ничего не ответил.

— Все-таки лучше бы вы уходили вместе, — заметил он.

— Я тоже так считаю. Но он не будет слушать и не желает помощи.


…Меня догнали возле давно пустующей дозорной башни, когда до границы города оставалось всего ничего.

Две тени вынырнули из мрака и бросились справа, одна показалась слева, и еще одна, дышавшая тяжело и натужно, появилась сзади. Я, развернувшись на каблуках, отпрыгнул к стене, пырнул ближайшего пахнущего потом человека кинжалом в солнечное сплетение, оттолкнул под ноги напавшим и обнажил палаш, взяв его в правую руку.

Тени замешкались.

— Живым брать! — раздался приказ. — У кого сеть?!

Большое человеческое спасибо за это предупреждение!

Я вновь метнулся в сторону, и вылетевшая из мрака сетка, словно спрут, упала на мостовую, зацепив истекающего кровью.

Проклятье!

Ко мне подскочили двое, но они больше мешали друг другу, чем нападали. Я легко парировал кинжалом целившуюся мне в висок дубинку, ткнул палашом ближайшего в адамово яблоко.

Вновь ругнулись, и я узнал бас альбиноса. Двое уцелевших взяли меня в клещи, я рубанул одного из них по ноге, не попал и поскользнулся на разлитой по камням крови. Моей оплошностью тут же воспользовались, и сильный тычок в спину повалил меня на землю. Чьи-то потные ладони вцепились в мое правое запястье, блокируя палаш:

— Держу! Держу!

Я вслепую ткнул его кинжалом, он охнул, повалился на меня и завыл, когда мой клинок несколько раз воткнулся ему в спину.

Сапог альбиноса врезался мне в голову так, что мир взорвался:

— Снимите с него мертвеца!

Тяжесть с груди пропала, зато удары посыпались со всех сторон. Мне осталось только сжаться и пережидать их.

— Хватит! Я сказал, хватит! Тащите его!

— Хорошо, дядюшка Россет. Давай сетку, дебил!

— Волоките эту мразь в повозку! Сегодня славный день!

И меня поволокли.


За неполные полгода я второй раз оказался в силках, словно какой-нибудь кролик, и угодил в плен, с той лишь разницей, что теперь вместо колдуна и маркграфа попал в лапы к Носителям Чистоты.

Один мой глаз хорошенько заплыл, ребра ныли, и, несмотря на разбитые губы, хотелось пить. На руки мне надели кандалы, прикрепив их к цепям, прикованным к кольцу в потолке. Вырваться из такого силка самостоятельно невозможно.

Круглая комната без окон была большой и холодной — никто не спешил разжигать стоявшую в углу жаровню. На массивном деревянном столе горели несколько свечей. На самом деле стол привлек мое внимание. На нем лежал ворох исписанной бумаги, стояло множество колб и ретор с различными разноцветными жидкостями, ступка с медно-красным порошком и какие-то склянки, в одной из которых плавал заспиртованный пучеглазый уродец. Чуть дальше находилась еще одна жаровня и маленькая плавильная печь, под потолком висело пожелтевшее чучело крокодила, а на шкафу стоял череп ангжиса.

Вне всякого сомнения, ребята развлекаются алхимией, а может, чем-нибудь похуже. Кроме прочего там же лежала моя сумка. Из нее достали книгу, но так и не удосужились открыть, отдав все внимание моему кинжалу. Он находился тут же, к сожалению, в недосягаемости от моих рук.

Я проторчал на цепях минут сорок, прежде чем появились Альбинос и Чернявый.

— Попался, страж, — ухмыляясь, сказал мне последний.

Я промолчал, но он не расстроился:

— Ничего. Заговоришь, когда мы пятки тебе поджарим. Развлечемся до утра, а уж потом отвезем тебя в Руже, к старшим братьям. Пусть они порадуются и нас похвалят.

— Бесполезно, — сказал Альбинос, заметив, что я напряг руки и натянул цепь. — Тебе их не порвать, страж.

— Это еще надо доказать, что я страж.

— У тебя нашли кинжал, кретин.

— Нашел. Валялся на дороге.

— Угу. Заливай. А вот он говорит, что ты — страж.

В зал вошел крепыш с белесыми глазами, которого так жаждал прикончить Рансэ.

— Месье Лефевра оказал своей стране неоценимую услугу, донеся на тебя, — счастливо осклабился Чернявый. — Будет тебе процесс, страж, а затем прилюдное колесование. В нашей просвещенной стране все по закону. Но это не мешает мне поджарить тебе ступни еще до суда.

Они рассмеялись. Лефевра взял кинжал, подошел ко мне вплотную, приблизив острие к моему правому глазу. Я не отстранился, и он усмехнулся:

— Не боишься? Хорошо. Те, в трактире, тоже не боялись, и где они теперь, страж? Как только Носители Чистоты найдут твоего дружка, так и начнется потеха. И я буду смотреть на это. Хотите вина, ребята? Я угощаю.

— Конечно! — ответил Альбинос, прислонившись к краю стола.

Лефевра, кивнув, направился к выходу.

Я посмотрел на своих тюремщиков. Как видно, у них был приказ не трогать меня до поры до времени, так что они лишь плотоядно поглядывали в мою сторону, негромко переговариваясь между собой. А затем и вовсе потеряли всякий интерес, начав разжигать жаровню.

Они были так увлечены своим занятием, что не увидели вновь вошедшего. Я едва не завопил от облегчения, но сжал зубы, глядя, как Рансэ подскочил к Альбиносу и ударил рапирой в спину так, что острие вышло у того из груди.

Черноволосый от неожиданности упал с ящика, на котором сидел, закричал, закрываясь руками, и умер.

Рансэ осмотрел мои кандалы, вернулся к столу:

— Надеюсь, что ключ они оставили здесь.

— Поспеши, скоро вернется еще один.

— Нам повезло, что все это случилось в Сен-Сеноше. — Он продолжал говорить, сбрасывая на пол сосуды, скидывая бумагу и рассыпанные зубы непонятного животного. — Тюрьмой это место никак не назовешь, обычный дом с подвалом. Легко войти, легко выйти. И никакой охраны, кроме двух этих тупиц.

— Все ищут тебя.

— Тем лучше.

Колба с уродцем грохнулась на пол.

— Проклятье! Где же этот чертов ключ?!

— Проверь карманы у мертвецов, — посоветовал я ему и оказался прав. Ключ нашелся у Чернявого, и Рансэ открыл замки, освобождая мои руки:

— Рад, что ты решил мне помочь.

— Ну, мое упрямство привело к тому, что ты здесь оказался. — Страж запихнул книгу в сумку, бросил мне кинжал. — Сваливаем, ван Нормайенн, пока они не вернулись. Идти сам можешь?

— Да.

Он первым выбежал в коридор, поднялся по лестнице наверх, и мы оказались в жилой комнате.

— Легко, словно украсть конфету у младенца, — пробормотал Рансэ, распахивая дверь на улицу.

Широкий нож ударил его в грудь и он, согнувшись, отступил к стене, зажимая рану. Лефевра кинул в меня бутылку с вином, шагнул в дом, с усмешкой направляясь ко мне, и взвыл, когда кинжал раненого Рансэ воткнулся ему в голень.

Я уже был рядом, ударив наемника кулаком в лицо, перехватывая руку с ножом, выворачивая… Ребра вспыхнули болью, но я все-таки повалил его на пол, и мой напарник погрузил кинжал в шею наемника.

— Все, — сказал Рансэ, улыбаясь, и на его губах выступила кровь. — Теперь все!

— Дай я посмотрю рану, — сказал я.

Он отпихнул мою руку:

— Уже неважно. Проваливай. И сумку возьми.

Он захлебнулся кровью, закашлялся, с вызовом усмехнулся мне:

— Отлично мы сработались, а?

Я кивнул, глядя как Рансэ, нетерпимый, мстительный и самый резкий из всех стражей, кого я знал, умирает.

— Окажи услугу, Людвиг.

— Все, что угодно.

Он закрыл глаза, и я видел, как кровь толчками течет из его раны. Он поднял отяжелевшие веки:

— Покаянный псалом.

— Я не священник.

— Неважно.

Чувствуя горечь, я перекрестился и произнес:

— De profundis clamavi ad te, Domine; Domine, exaudi vocem meam…[64]


Жассен, приграничный с Прогансу город на северо-западе герцогства Удальн, встретил меня дождем. Проповедник, молчавший всю дорогу, посмотрел на низкие небеса, сокрушенно качая головой:

— Непогода держится уже неделю. Пока ты доберешься до Ливетты, сам превратишься в воду.

Я вышел из дилижанса, захлопнул дверцу и подошел к зданию с вывеской «Фабьен Клеменз и сыновья». Вид у меня был не слишком презентабельный, кровоподтеки на лице еще не сошли, так что охранники вели себя с подозрением, пока не проверили мою личность.

Серый, ничем не примечательный клерк с улыбкой встретил меня за стойкой:

— Господин ван Нормайенн, наша фирма очень рада вашему визиту. Чем мы можем вам помочь?

Я вытащил из сумки книгу в обложке из красной кожи:

— Мне нужно, чтобы вы переправили срочную посылку по вашим каналам. Это возможно?

— Вполне. Если, конечно, вас не смущает цена. — Он достал чернильницу и перо. — Кому предназначается посылка?

— Госпоже Мириам фон Лильгольц, магистру Братства стражей. В Арденау.

### История третья. ВИЗАГАН

Деревня на границе герцогства Удальн и Кантонских земель название носила изумительное и очень точное — Дыра. Когда Проповедник услышал его, то хохотал, как сумасшедший, валяясь на лужайке перед домом старосты — полуразвалившейся хибарой, которая, на мой взгляд, не пережила бы даже одной зимы.

Оказался я в этой… дыре после того, как пересек герцогство, направляясь в Литавию. По пути мне пришлось задержаться в Эрленхофе, чтобы разобраться с двумя убавляющими плоть, устроившими логово в центре города, на складе, где хранили зерно. После того как с делами оказалось покончено, я решил двигаться через Совиную пущу, стараясь как можно быстрее добраться до цивилизации, сесть на дилижанс в одном из западных кантонов и рвануть в Ливетту, где меня ждала Гертруда.

Но, к сожалению, из этой затеи ничего не вышло. Случилась неприятность, о которой меня предупреждала София, пришлось побегать, поплутать, и я выбрался восточнее тракта, в местности дикой и не слишком дружелюбной. В этой глуши, среди многочисленных рощ, пущ и курганов, натыканных здесь, точно грибы после дождя, очутиться рядом с Дырой оказалось самой настоящей удачей.

— Готов поспорить с Пугалом на свою рясу, что ты тут надолго не задержишься, — сказал мне Проповедник.

— Не задержусь, — ответил я. — Не вижу причин подвергать опасности жителей.

— Да их тут человек пятнадцать от силы. Ни церкви, ни трактира. И все, как один, — угрюмые крестьяне. Скорее это ты подвергаешь себя опасности, находясь рядом с ними, а не они, пребывая рядом с тобой.

Ну, в общем-то, он прав. Народ здесь проживал не слишком приветливый, а мои сапоги и сумка через плечо привлекали слишком нездоровое внимание местных. Уверен, они давно бы стали владельцами этого имущества, если бы не палаш у меня на поясе и легкий арбалет за спиной. Впрочем, и они их надолго не остановили. Мужики покумекали, почесали в затылках и разбрелись по сараям, вернувшись назад кто с вилами, кто с цепом. Они старательно делали вид, что взяли их не по мою душу, и набирались храбрости для того, чтобы навалиться на меня гурьбой.

Я разрушил все их радужные мечты, когда один из них, самый глазастый, разглядел кинжал с сапфиром. Здесь стражей всегда считали кем-то вроде колдунов, с той лишь разницей, что мы начинаем вредить, если нас задеть или же прикончить. К счастью, местные суеверия иногда идут нам на пользу.

После этого мужиков как ветром сдуло. Остался лишь староста, смотревший недобро и раздраженно.

— Чего тебе? — спросил он. — Нет тут никаких темных душ, страж.

— Я ищу дорогу в Грифау.

— Туда, — махнул он в сторону мрачного леса. — Четыре дня пешком мимо курганов и заброшенного монастыря. Дурное место. Иди лучше назад в Эрленхофе. А оттуда за недельку до Грифау доберешься.

— Почему дурное?

— Иные существа там себя как дома чувствуют. Десять лет назад двоих наших поймали, кожу спустили. Мы далеко в курганы не ходим.

— Иных существ и вокруг полно. Небось, пытались у степняны волосы отрезать, вот она их и приголубила, — сказал Проповедник.

— Мне нужен крест.

Староста нахмурился:

— Своего, что ли, нет?

Я молча вытащил из-за ворота нательный крестик, и он перестал дергаться:

— Тогда зачем тебе?

— Сам сказал, место дурное. Я заплачу.

Он поколебался, вошел в свою разваливавшуюся домину и вернулся с крестом величиной чуть больше моей ладони. Тот, кто его сделал, был хорошим мастером. Темное серебро давно не чистили, но я на это плевать хотел. Крест как раз такой, какой мне нужен, и явно попал в руки к этой шельме не слишком законным путем. Думаю, он был дороже всего, что можно найти в этой деревне.

— Подходит? — спросил меня староста.

— Вполне.

— Два гроша.

Крест был мне нужен позарез, и я бы отдал два золотых не торгуясь, но стоит ему показать, что я покупаю, не скупясь, — и он сочтет, будто у меня куча денег. А жадность, как известно, перебарывает даже самый лютый страх перед любыми суевериями, колдунами и стражами. Перед всей деревней я не устою.

— Один грош.

— Не пойдет, — не согласился он.

— Тогда обойдусь без креста, — сказал я, закидывая сумку на плечо. — Счастливо оставаться.

— Постой! — тут же сдался он, понимая, что в следующий раз продать эту штуку у него получится лет через сто. — Уговорил. Один грош.

Мы совершили обмен, я убрал крест и, не прощаясь, пошел прочь. Выбрался в огороды, стараясь не наступать на грядки, пересек их, перебрался через плетень и направился к далеким курганам, чьи верхушки торчали над березовой рощей.

Отойдя уже довольно далеко, я оглянулся. Несколько человек смотрели мне вслед.

— Нам повезло, что они порядком трусливы для того, чтобы идти за тобой. — Проповедник шагал, точно цапля, высоко задирая ноги.

— Буду надеяться, что они не найдут храбрость под кустом и не отправятся следом. Останься здесь.

— Для чего? — опешил он.

— Если они все-таки решатся, догонишь и сообщишь мне, чтобы я был готов. А если через час никто не пошевелится, значит, мы счастливо избежали проблемы. Сделаешь?

— Только ради тебя, — ворчливо сказал он. — Будь осторожен и смотри в оба.

На окраине рощи я догнал Пугало, которое разоряло гнездо какой-то мелкой птахи, сбив его с дерева ловким броском серпа. Ничего не сказав ему, я пошел по тропе к пустошам, и оно, сожрав все птичьи яйца, увязалось следом, точно призрак, появляясь то справа, то слева.

Несколько раз я оглядывался, прислушивался, но ничего подозрительного не происходило, что и неудивительно. Почти полдень, до ночи еще долго, и нечисть, прицепившаяся к моему хвосту, сейчас слишком слаба для того, чтобы чинить мне препятствия.

Впрочем, расслабляться тоже не стоило. Не далее как вчера одна из этих тварей в образе медведя едва не разорвала меня. Мне просто повезло выкрутиться.

Все беды начались пару дней назад, когда я проходил мимо заброшенной пустоши, где завелась какая-то дрянь. В другое время она не обратила бы на меня внимания, но, как назло, наступило полнолуние, и случилось то, о чем предупреждала меня София: я привлек внимание темных сущностей. И это стало большим минусом. Плюс был лишь в том, что я знал это и видел их.

Двоих мне удалось уничтожить, но еще, по крайней мере, двое шли по моим следам. Днем они едва ползли, зато ночью скакали галопом, и меня спасало лишь проворство и пара молитв. Они заставляли тварей тьмы отступать, но не прогоняли окончательно. К сожалению, рядом не было инквизитора, который бы справился с этой мерзостью одной левой.

По идее, мне нужна была церковь, пускай самая захудалая, и материальный священник, а не его душа. А если уж рядом окажется кто-нибудь из святого официума, так и вовсе хорошо. Но ничего подобного в этом захолустье не нашлось.

Так что оставалось надеяться на то, что я продержусь до конца сегодняшней ночи, когда луна начнет убывать и след, оставленный окуллом, перестанет быть видимым для тех, кому самое место в аду.

Проповедник нагнал меня, когда я перепрыгивал с камня на камень по руслу пересохшего ручья.

— Двое дураков пошли следом, но в итоге вернулись.

— Ты уверен в этом?

— Проводил их до Дыры. — Его все еще веселило название деревни.

Мне было не до веселья. Я спешил.

На мое счастье, летняя жара в этом крае не ощущалась, уже неделю почти каждую ночь шли дожди, а днем постоянно бывало пасмурно, поэтому путешествие пока не стало мучительным. Подозреваю, что в другое время среди этого дикотравья, раскинувшегося вокруг курганов, властвовало настоящее пекло. Хоть в чем-то мне в этот раз везло.

Старика я увидел издали. Сутулый, с белой бородой, он крутился вокруг огромной вязанки хвороста, собранной в ближайшей роще. Заметив меня, оставил попытки закинуть вязанку себе на спину, устало вытер сухой рукой вспотевший лоб и просто ждал, глядя, как я приближаюсь к нему.

Шрам, не беспокоивший меня уже несколько месяцев, последние пару дней то и дело доставлял неприятности. Вот и сейчас он окатил меня холодом, и эта резкая, неожиданная боль, тут же схлынувшая и затаившаяся, на мгновение заставила меня почувствовать себя очень уязвимым.

— Далековато тебя от деревни занесло, папаша, — сказал я, стараясь выглядеть беспечно.

— Ради хорошего хвороста и подальше зайти не жалко, сынок. Помоги старику. Сам я не подниму.

Дед был точно из сказки. Глухое место, седая борода, вязанка хвороста. Мы с Пугалом переглянулись, и оно пожало плечами. Мол, сам решай, способен ли ты сейчас на добрые поступки. Ему было ровным счетом все равно, как я поступлю. Оно смотрело на мир с позиции наблюдателя, вмешиваясь в мои дела лишь по воле своих странных капризов.

— Сейчас, — сказал я старику. — Только избавлюсь от лишнего груза.

С этими словами я снял с плеча тяжелую сумку и отстегнул ремень, удерживающий арбалет за спиной. Улыбнулся деду и, не целясь, выстрелил в него.

Болт ударил человека в центр грудины, опрокинул на землю.

— Добей его! — крикнул мне Проповедник, подпрыгивая на месте. — Ну же?!

Я мог позавидовать своему хладнокровию. Руки не дрожали, и действовал я четко и быстро. Впрочем, когда жизнь висит на волоске, только так и следует себя вести.

Я снова натянул тетиву, зарядил, прицелился и на этот раз вогнал болт в висок поднимающейся нелюди. «Старик» снова упал, а я, с обнаженным палашом, уже прыгнул к нему. Опустил тяжеленный клинок на седовласую голову с безумно вытаращенными глазами, раскраивая череп, лопнувший с противным, хлюпающим звуком. Но этого мне показалось мало, так что я ударил еще несколько раз, прежде чем взяться за крест.

Мой враг, несмотря на то, что от его головы осталось кровавое месиво вперемешку с костями и зубами, пытался схватить меня руками, которые с каждой секундой все больше и больше начинали напоминать птичьи лапы.

— Читай молитву! — приказал я Проповеднику.

Он в этом, несмотря на всю свою богохульную природу, дока. Слова на церковном языке могут литься из него нескончаемым потоком. Слава богу, Проповедник не спорил и сделал так, как я велел. Молитва была мне незнакомой, но оказалась очень действенной. Крест, направленный на противника, зазвенел у меня в руке, и от твари, в которой уже не было ничего человеческого, сплошная шерсть, когти и слизь, заструился сизый дымок.

Когда старый пеликан произнес «Amen», я бросил крест прямо на эти ошметки, и они, превратившись в черный песок, просочились в землю, точно вода.

Я, все еще сжимая палаш, сел на вязанку и перевел дух.

— Ого! Как я умею! — восхитился Проповедник. — Ого! Я и не думал, что Господь услышит такого грешника, как я!

— Он слышит каждого, если обращаются по делу, — сказал я ему. — Мы отлично с тобой справились. На этот раз гораздо проще, чем в предыдущие.

— Слушай, как ты узнал, что это бес?

— Какой, во тьму, бес? Бес разорвал бы меня на кусочки, я бы и опомниться не успел. Это какая-то мелочь, раз нам удалось ее изгнать, как и прежних.

— Ловко он нас опередил. Наверное, пока мы торчали в Дыре. Так как ты догадался, кто это?

— Подарок от окулла — шрам. Он их приманил, он меня и предупредил. Ну и Пугало знало. Вид у него был очень хитрый.

Пугало развело руками и начало взбираться на ближайший курган. Оно ожидало чего-то большего и кровавого и не скрывало своего разочарования оттого, что все кончилось так быстро.

— И что теперь? Каждое полнолуние тебя станет тревожить всякая чертовщина? Тогда тебе надо путешествовать только с отцом Мартом.

— Не каждое. С тех пор как я вернулся из Темнолесья, полнолуние уже случалось, но не повезло мне только сейчас.

— Такое может повториться. — Он неодобрительно провел ладонью по плешивой голове. — И в следующий раз ты встретишь уже не мелочь, а… кого-то еще.

Ему хватило ума не называть имени, за что я был ему чертовски благодарен. Наконец-то он стал понимать, что это не шутки.

Я продолжил путь. Дорога лишь угадывалась, то появляясь, то вновь растворяясь в высокой траве. Кузнечиков здесь было бесконечно много, и стоило сделать шаг, как во все стороны от меня разлетался зелено-красно-желтый ливень. Курганы народов, ранее населявших эти земли и оставшихся в них навсегда, меня не беспокоили. Им было много сотен лет, и кости, что лежали там, никто не тревожил.

Опасаться мне следовало лишь тех, кто шел за мной. Я знал, что ночевка предстоит непростая и спать придется ложиться слишком далеко от ближайшей церкви. Нечисть — это не темные души, с которыми я бы справился достаточно легко. Нечисти я здраво опасался и в душе хотел лишь одного — не встречаться с ней. Хотя бы потому, что исход сражения мне был неизвестен.

— В деревне говорили о заброшенном монастыре, — Проповедник снова читал мои мысли.

— Угу.

— Неплохо бы остановиться там на ночлег.

— Угу.

— Возможно, там есть старая церковь. Ее стены послужат дополнительной защитой.

— Угу.

Он помолчал, наверное, с минуту:

— Людвиг, не волнуйся. Ты выбирался из гораздо более серьезных неприятностей.

Я усмехнулся:

— Чаще всего они были связаны с темными душами, о которых я все знаю. Но не с выходцами из пекла, о которых мне почти ничего не известно.

— Они тебя пугают?

— Гораздо меньше, чем ты.

Он удивленно остановился и спросил меня, когда я уже был впереди:

— В смысле?

— В смысле — твой внезапный оптимизм и желание меня подбодрить. Куда делся обычный, ноющий и недовольный всем Проповедник? Я начинаю опасаться, что тебя подменили.

Он ослабил воротничок рясы и сказал несколько смущенно:

— Ну, я счел, что сейчас мои замечания не к месту.

— Совершенно верно. Просто раньше это тебя не тревожило. Что изменилось?

Проповедник состроил хитроватую гримасу, размышляя, стоит ли мне это говорить, но, явно желая поделиться со мной своей тайной, выдал откровение:

— Твоя ведьма попросила за тобой присматривать.

— Гертруда просила тебя?! Сегодня точно что-то не так с мирозданием. Я начинаю опасаться, что конец света близок. — Я потерял тропу в высокой траве и теперь осматривался.

— Возможно, так оно и есть. Мир давно пора почистить от грешников.

Я фыркнул и уверенно направился на юг.


Пугало нагнало нас, когда уже наступил ранний вечер, курганы остались позади, как и густая трава, а вокруг начался мелкий ельник, совершенно незаметно перешедший в золотистый сосновый бор. Высокий, светлый, с песчаной землей и ковром из желтых прошлогодних иголок.

Здесь я встретил иное существо, щепника. Высокий, нескладный, с острыми руками-лучинами, он неспешно и плавно взбирался по стволу, собирая в плетеную корзину кусочки смолы, выступившей на коре и уже успевшей застыть. Увидев меня, щепник поднял деревянные отростки у себя на спине, забил ими друг о друга, вызывая глухой, дробный стук. Издалека ему ответили.

— Они опасны? — поинтересовался Проповедник, видевший таких впервые.

— Нет. Если, конечно, к ним не лезть и не разжигать огонь рядом с их молодняком. Деревяшкам до людей нет никакого дела.

Так и было. Я прошел мимо еще четверых иных существ, и они лишь постучали мне вслед, предупреждая своих соплеменников, прячущихся где-то в древесных кронах.

Пугало, как всегда, таскалось по обочинам и спугнуло лису из кустарника. Оно догнало ее в два счета, сверкнул серп, и страшило украсил соломенную шляпу песочно-рыжим, облезлым хвостом.

— Форменное браконьерство! — возмутился Проповедник.

Пугало показало ему оскорбительный жест. И старый пеликан тут же оседлал свою лошадку, возмущаясь и пытаясь заставить того извиниться. Очень смешно. Быстрее в Арафее пройдет сорок ливней подряд, чем наш молчаливый спутник станет себя утруждать такой мелочью, как просьба о прощении у ближнего своего.

Запах разложения я почувствовал, когда сделал краткий привал. Стоило мне расположиться, как ветерок принес эту сладковатую вонь, которую ни с чем больше не спутаешь. Я ругнулся, и Проповедник тут же встревожено вскинулся:

— Что?

— Кто-то сдох поблизости. Придется поискать другое место.

— Слава Всевышнему, что я не ощущаю запахов и избавлен от ароматов переулков и разлагающихся мертвецов.

Как назло, ветер переменился, и я, потеряв возможность понять, где лежит тело, спустя три минуты оказался аккурат рядом с трупом. Это был огромный кабан с длинным уродливым рылом, грязной шерстью ржавого цвета и телом, которое было почти целиком скрыто под шевелящимся ковром из мучнисто-белых червей. Зрелище отвратительное, но я видал и похуже.

— Господи, — сказал Проповедник. — Глазам своим не верю!

Это точно. В другое время я бы не задержался здесь и ушел как можно быстрее, чтобы не ощущать смрада и не слушать многочисленного гудения мух. Но кабан здесь был не один. Не знаю, отчего умерло животное, но, упав, оно придавило ноги своего наездника, и у того не нашлось сил для того, чтобы поднять его или отодвинуть в сторону.

Наездником оказался визаган. Худой и костлявый мальчишка, с выступающими суставами, бритым черепом, неприятным, отталкивающим лицом и страшным ртом, в уголках которого запеклась черная кровь. Из окровавленной дыры в его голове едва сочился темно-синий, слабый дымок. На ином существе была лишь короткая юбка из хорошо выделанной человеческой кожи.

Зверь сдох уже довольно давно, но эта тварь, несмотря на истощение, все еще была жива, и, когда я подошел ближе, бритая голова дернулась, повернувшись в мою сторону. Я поспешно отвел взгляд, не желая проверять на себе силу его магии подчинения.

Его не тронули ни черви, ни хищники. Идиотов, питающихся ядовитым мясом, на белом свете не так уж и много. Даже среди животных.

Он молчал, смотрел на меня, и его костлявая грудь, обтянутая желтоватой кожей, сквозь которую прекрасно были видны ребра, тяжело вздымалась. Я тоже молчал. Гудели лишь мухи, облаком вьющиеся над останками. Затем я развернулся и отправился своей дорогой, чувствуя, как чужой, недобрый взгляд жжет мне спину. Проповедник неохотно увязался со мной, а Пугало решило остаться и посмотреть, как визаган станет умирать.

— Я слышал, они не любят людей, — сказал старый пеликан, когда мы отошли довольно далеко.

— Ненавидят. И считают нас абсолютным злом.

— По мне, так зло — это они. Они ж людоедством промышляют, а не мы.

За свою жизнь я встречал четырех таких тварей. Двоих, особенно агрессивных, пришлось убить, так как я не горел желанием позволить срезать с себя мясо для чужого ужина.

Проповедник несколько раз задал мне какой-то вопрос, но я не услышал, думая о своем.

— Людвиг, что с тобой?! — обозлился он. — Не превращайся в Пугало, когда с тобой разговаривают! Эй! Стой! Ты куда собрался?!

Я отправился назад, не слушая его увещеваний.

Пугало уже успело потыкать серпом в тушу кабана и теперь выковыривало из его пасти огромные клыки, явно для того, чтобы прицепить их себе на шляпу, по соседству с лисьим хвостом. За всеми этими действиями напряженно следил визаган. Надо думать, ему было непонятно, почему мертвый зверь раскрывает пасть и избавляется от своих зубов.

Палаш покинул ножны с характерным звуком, и визаган с Пугалом повернули головы в мою сторону.

— Я знал, что ты не сможешь устоять от соблазна, человечина, — рассмеялась эта тварь. — Я бы тоже не устоял.

Голос у него оказался ужасающий, словно металлом водили по стеклу. А акцент и того хуже. Ему явно не часто приходилось говорить с людьми. К тому же язык, на котором он говорил, в Фирвальдене, Лезерберге и еще в пяти королевствах и, по меньшей мере, в семи княжествах (не считая кантонов) называли не иначе как народным. На нем общалась лишь чернь, но я вполне понимал этот достаточно распространенный диалект деревень и городских трущоб.

Я, не ответив, подошел к тоненькой сосенке и под взглядами иного существа, души и одушевленного в несколько ударов срубил ее, а затем избавил от ветвей, получив длинную жердь.

Недалеко от визагана лежал его посох — искривленная сучковатая палка, инкрустированная костью и украшенная пестрыми перышками. Я отбросил его ногой как можно дальше, а затем воткнул жердину между мягкой землей и разлагающейся тушей и навалился на нее сверху. Этот рычаг сработал — тело кабана едва-едва приподнялось, ровно настолько, чтобы визаган впился пальцами в траву и мох, подтянулся на ослабевших руках и высвободил ноги.

Я отпустил жердину, от которой у меня на пальцах остались следы пахучей смолы. Пугало, понимая, что больше ничего интересного не случится, вновь занялось кабаньими клыками, а я продолжил путь.

— Что это было? — мрачно поинтересовался Проповедник. — Зачем ты освободил эту гнусь?

— Сам не знаю.

— Людвиг, ау! Это визаган, ты не забыл? Они всегда настроены недружелюбно к людям. Святой Петр, да они нас жрут при первой возможности!

— Да. Ты совершенно прав, это злобная и опасная тварь, но… — Я и вправду не находил объяснений для своего внезапного порыва.

— Смотрю, Темнолесье крепко тебя изменило. Стоило тебе пообщаться с иными существами, как они стали тебе куда ближе некоторых людей.

— Ты мне неделю назад твердил о христианских добродетелях и всепрощении.

— Я говорил о людях, а не о мерзких тварях.

— Порой границы между людьми и мерзкими тварями сильно стираются, друг Проповедник. Ты разве никогда не задумывался об этом?


Старый заброшенный монастырь с частично обвалившейся западной стеной встретил меня густыми тенями, запахом сырости и потревоженным вороньем, взвившимся в небо при моем приближении.

Монастырь оказался небольшим, судя по всему, в прежние времена монахов здесь было не так уж много. Не знаю, какому ордену они принадлежали, но, скорее всего, какому-то из тех, что привлекает братьев-отшельников. Такие обители частенько можно найти в глуши, среди лесов, озер и неприступных скал. Некоторые из них оказываются в запустении, и на сотни лет в них поселяются лишь совы да летучие мыши.

Здесь была церковь, точнее, то, что от нее осталось — несколько сводов и колонн, массивный дом, где располагались кельи монахов и трапезная. Хозяйственные постройки давно обвалились и превратились в груды сгнивших досок, среди которых немым укором небесам торчала труба печи, где когда-то пекли монастырский хлеб. Сад и маленькое кладбище давно превратились в заросли сорняков, а в колодце, судя по запаху, вода, которая никому не была нужна, давным-давно протухла.

— Почему его оставили? — спросил Проповедник, шарясь по углам и с сомнением поглядывая по сторонам.

— По сотне причин, — сказал я, входя в церковь и сбрасывая сумку на пол, где меж плит пророс подорожник. — Монастырь закрыли, монахи перебрались в более удобное место, мор, нападение разбойников, тяжелая зима и так далее и тому подобное. Какая, собственно говоря, разница?

— Не люблю заброшенные места.

Я расстегнул пояс и отправился собирать палки и ветки для костра:

— Нет ничего опаснее обжитых мест. Там можно встретить все, что угодно, начиная с банального карманника и заканчивая тварью, облюбовавшей подвал булочной. При большом скоплении народа удобно промышлять и охотиться. А что делать здесь? Кругом мертвый замшелый камень.

— Ты собираешься остановиться в церкви?

— Лучшее место для ночлега.

— Да у нее две стены и три колонны! Если ты думаешь, что она тебя защитит…

— Церковная земля освящена. Мелкая нечисть на нее не полезет.

— Ты на это надеешься? Тогда не стоит разводить костер рядом с алтарем, — неодобрительно заметил он.

— Алтаря давно нет. И уж кто-кто, а такой богохульник, как ты, мог бы и не пытаться взывать к моему христианскому смирению.

— Почему бы тебе не расположиться в доме? Там есть чудесные кельи для тех, кому не хватает смирения.

— Не корчи из себя идиота. Развалины церкви безопаснее унылых клетушек для монахов. Если меня там кто-нибудь прижмет к стенке, — услышав это, Проповедник глупо хихикнул, — то я уже не выберусь. Так что остановлюсь там, где запланировал. А ты, будь так добр, обойди монастырь по кругу. Посмотри, нет ли чего-нибудь странного.

Он задумчиво посмотрел на свой указательный палец, не говоря ни «да» ни «нет». И я уже набрал достаточно досок, чтобы разжечь костер, когда он все-таки решил, что выполнит мою просьбу.

Я снял пристегнутый к сумке скатанный плащ, расстелил его, затем стал разжигать огонь, то и дело поглядывая по сторонам. Было поздно, так что тени растворялись в сумерках, южная часть стены была видна лишь как темный силуэт на фоне быстро гаснущего, облачного летнего неба. Когда появилось пламя, сразу стало как-то веселее и уютнее.

— Ничего такого, о чем мне следовало бы тебе рассказать! — крикнул от ворот Проповедник. — Единственное страшное существо в округе — это Пугало! Оно у тебя за спиной!

Пугало подошло неслышно, в шляпе с висящим на ней лисьим хвостом, угрюмо уселось рядом с огнем и, достав из кармана мундира кабаньи клыки, показало мне.

— Внушительные трофеи, — сказал я ему. — Зачем они тебе?

Оно не ответило, зато серпом начало вырезать из первого клыка какую-то фигурку и так увлеклось этим занятием, что не поднимало головы, даже когда совсем стемнело. Лишь поближе наклонилось к огню, работая своим страшным оружием не спеша и аккуратно.

— Слушай, Людвиг. Там в здании, у входа, есть хранилище, — сказал Проповедник.

— Мне ничего не нужно.

— И даже факелы? — хитро поинтересовался он. — Я видел, по крайней мере, десяток во вполне приличном состоянии.

Я налил из фляги воду в глиняную чашку с отколотым краем, которую нашел рядом с монастырским садом, кинул в нее щепотку соли, коей у меня оставалось удручающе мало, а затем опустил туда крест:

— Благослови воду…[65]

— Эм-м-м… — протянул он.

— В чем дело? Ты все-таки священник, хоть и мертвый, а мы на территории церкви.

— А крест зачем надо было опускать? Он от этого святее не станет.

— Считай это моим суеверием.

Когда мне было девятнадцать, крест, опущенный в святую воду, помог нам с Кристиной и Гансом выбраться из ловушки, запечатанной одним мерзким бесом, решившим развлечься за наш счет и замуровавшим нас в одном из склепов.

Я взял из огня одну из горящих досок, с неохотой отправился к монастырскому зданию, сейчас гораздо более мрачному, чем прежде. Здесь еще сильнее пахло сыростью и плесенью, и маленький огонек не мог осветить все помещение. В подсобке, справа от входа, среди ржавых ведер и садовых инструментов, в самом углу лежала связка старых факелов. Проповедник преувеличил. Лишь четыре из них хоть на что-то годились. Я сразу зажег один, вышел из мрачного зала и направился к арке, где раньше висели створки ворот.

Обе скобы сильно проржавели, но мне удалось пристроить зажженный факел. Чудесно. Теперь я хотя бы увижу, если кто-то сюда полезет. Разумеется, огонь тоже сделает меня более заметным, но те, кто идут за мной, найдут меня и без всякого огня. А всех остальных я не боюсь. Проклятая луна принесла мне сплошные неприятности, чтобы ей пусто было.

Я отправился обратно к костру, когда бок, по которому когда-то прошлись когти окулла, обдало холодом. Я машинально обернулся и увидел, что из мрака, царящего за воротами, в круг света выпрыгивает лошадь с наездником.

— Дьявол! — совершенно не ко времени и не к месту выругался я и припустил во весь дух к церкви.

Проповедник вопил, чтобы я поднажал, тяжелый стук копыт приближался. До церкви было еще шагов двадцать, и лошадь, как это ни прискорбно, двигалась гораздо быстрее меня. Когда горячее дыхание обдало мне шею, я бросился в сторону, избегая тычка, приземлился на ладони, сделав неловкое колесо, и, избежав удара нагайкой, кинулся к костру.

Несколько секунд всаднику понадобилось, чтобы справиться с лошадью. Затем он пустил ее шагом, уже никуда не торопясь.

Я пробежал по занесенным землей плиткам пола, задыхаясь, вытащил крест из воды:

— Благословил?

— Да! Это нечисть?

— А кто же еще!

— Выглядит непохоже.

— Они все выглядят непохоже и любят принимать человеческое обличье. Но меня это уже не смущает, потому что шрам не обманешь.

— Ничего! Мы тут в безопасности, — очень нервно сказал старый пеликан и тут же поправился: — Ты в безопасности. Все-таки святая земля. В церковь он не суне…

Лошадь остановилась на границе постройки, а затем сделала первый шаг, переступая преграду. От ее копыт не повалил дым, она не исчезла во вспышке пламени и вообще не почувствовала никакого дискомфорта.

— Просто прекрасно! — сказал я, бросаясь к чаше, и плеснул прямо в лошадиную морду. Вот теперь повалил пар, раздался дьявольский вопль, и животное вместе со всадником превратилось в черный дым, который поспешно начал отползать к колодцу.

С палашом в правой руке и крестом в левой, я бросился догонять эту сущность, не собираясь давать ей времени на то, чтобы прийти в себя. Дым уже складывался в фигуру высокого человека-всадника.

Я подрубил ему левую ногу, размозжив колено, навалился сверху, сунув крест прямо в центр дымной завесы, туда, где должна была находиться голова. Это его проняло, и он, как и все остальные, обратившись в песок, с тоскливым воем ушел под землю.

— Уф, — только и сказал я. — Уф.

— Людвиг, такого не могло быть, — дрожащим голосом произнес Проповедник.

— Могло, — ответил я ему. — Если земля не освящена, то вполне могло. А в ней, судя по всему, ни капли святости.

— Но ведь церковь…

— Мои глаза меня не обманывают. — Я сел возле костра, покосившись на Пугало.

То все так же строгало из кости фигурку.

— Спасибо за помощь.

Пугало усмехнулось, мол, ты и сам неплохо справился, провело серпом и, внезапно подняв голову, уставилось во мрак… Почти сразу же из него выступило худое, костлявое существо в юбке из человеческой кожи, вооруженное сучковатой палкой, украшенной костями и перьями.

Арбалет находился слишком далеко, так что я доверил свою жизнь палашу, но визаган не сделал попытки напасть. Он сел на каменные плитки в пяти шагах от меня, положив посох рядом с собой.

— Все люди такие странные и разговаривают с невидимыми собеседниками? — с издевкой спросил он.

— Ты быстро набрался сил. — Меня не обманула его расслабленная поза, и, как и прежде, я не смотрел ему в глаза.

— Хорошее питание, — осклабился он, растянув окровавленные губы в гримасе-улыбке.

— Сюда ты пришел тоже за питанием? — Я не спешил нападать.

Удобнее всего его прикончить из арбалета, но до оружия надо еще добраться. Совершенно не представляю, есть ли в арсенале этих тварей еще какая-нибудь магия, кроме подчинения?

— Возможно, — проскрежетал тот. — Быть может, за едой. Быть может, за чем-то еще. Я Секач. Это мое имя. А как зовут тебя?

— Человек. — Я не собирался называться ему.

Короткий смешок, визаган наклонился вперед:

— Спас мне жизнь, хотя мог и не делать этого. Почему?

— Мой маленький каприз.

Он вновь рассмеялся, пытаясь поймать мой взгляд:

— Я разрядил твой арбалет, Человек.

Но я и бровью не повел:

— Уходи, пока цел.

Визаган явно был сумасшедшим, потому как засмеялся пуще прежнего, встал, ногой подцепил посох, подкинул, поймал рукой:

— Как скажешь, Человек. Но я не желаю быть чем-то обязан твоему племени. Ты спас меня, и я верну долг.

— Визаганы никогда не отличались благодарностью. Особенно по отношению к людям.

Костлявые плечи приподнялись:

— Это моя земля. От курганов до синебровых лесов на севере, и ты тут незваный гость. В другое время ты бы умер, но я ощущаю в тебе родственную кровь, хоть от тебя и смердит человечиной. Так что я скажу о том, что ждет тебя, когда луна достигнет ноги Копьеносца.[66] Не ради тебя. Ради Темнолесья, которое в тебе.

— Не слушай его, Людвиг, — посоветовал мне Проповедник.

Пугало советов не давало, оно было слишком занято художественной работой, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как людоед.

— И что же ждет меня?

— Ты умрешь.

Мы с Проповедником переглянулись.

— Это случится через четверть часа. Если останешься на ночевку в этих развалинах. Я приподнял кабанью тушу, тебе решать, вытаскивать ли из-под нее ноги или лежать, как бревно.

Он пошел к воротам, миновал пятно света и растворился во мраке.

— Проверь, он точно ушел? — сказал я Проповеднику.

Пока тот отсутствовал, я поспешно собирал вещи, то и дело поглядывая на неторопливую луну, которая медленно и величественно, точно каравелла, плыла по небу. Оставалось совсем немного времени, прежде чем она коснется созвездия, о котором говорила эта тварь. Пугало смотрело на меня с иронией, его вся эта ситуация несколько забавляла, но оно, разумеется, не собиралось меня отговаривать.

— Ушел, — сказал Проповедник, когда я уже застегивал сумку. — Постой! Постой! Что ты делаешь?! Неужели ты поверил этой бесовской твари?!

— Нет.

— Тогда почему уходишь?!

— Потому что зерна сомнения проросли в душе моей, и вижу я, что плохо это, — сказал я, заряжая арбалет.

— Этой фразы нет в библии.

— Я импровизирую. И ухожу. Можешь меня не отговаривать.

— А если это ловушка? Если он выманивает тебя за стены?

— Тем хуже для него. Но ты сам видел, земля здесь не святая. Не знаю, что произошло в этом монастыре, но лучше проведу ночь где-нибудь еще.

— А нечисть?! Ты уже забыл о ней? Луна будет в небе еще несколько часов!

— Здесь нет защиты. Ты идешь или остаешься?

— Иду. Эй! Пошли! Хватит рассиживать!

Его последние слова были обращены к Пугалу, но то лишь помахало ручкой на прощание и осталось сидеть у костра.

— С тобой-то ничего плохого не случится, да? — с некоторой злостью сказал старый пеликан. — Ну и ладно. Плакать не буду!


Отсюда монастырь казался маленьким, не больше моей ладони, и его местоположение можно было угадать лишь по темному силуэту на фоне очистившегося от облаков звездного неба и одной маленькой оранжевой точке — факелу, который остался гореть возле ворот. Удар колокола настиг меня в тот самый момент, когда я шел мимо молодых сосенок, залитых лунным светом.

Колокольный бой, очень редкий, тяжелый и приглушенный, доносился словно из-под земли. Я машинально посмотрел на луну, коснувшуюся левой ноги Копьеносца:

— Самое время.

— В монастыре нет колокола. Даже колокольни нет! — Проповедник не понимал, что происходит.

— И, тем не менее, ты слышишь это так же, как и я.

Я не собирался ждать, что будет дальше, поэтому не стал задерживаться. Но старый пеликан, то и дело оглядывающийся назад, внезапно заорал:

— Смотри! — и схватил меня за руку.

Внутри кольца стен медленно и неукротимо начинало разгораться мертвенно-зеленое свечение. Кто бы ни бил в колокол и ни раздувал этот нехороший огонек, он очень быстро поймет, что в его обители были незваные гости. Я даже не подумал затушить костер и факелы!

— Что это за чертовщина?! — Проповедник выглядел напуганным, хотя ему-то чего бояться.

— Не знаю и не хочу знать.

Я постарался двигаться быстрее, что было непросто даже при яркой луне. Почва оказалась вязкой, а луга вокруг — залиты разлившимися от дождей ручьями. Добравшись до соснового бора, я в последний раз оглянулся на монастырь и увидел цепочку зеленых огней, вытекающих из ворот в поля.

Бежать через ночной лес то еще приключение. Корни, кусты, лежащие на земле камни замедляли мое передвижение, заставляли осторожничать и медлить.

Какая бы чертовщина ни происходила в монастыре, мне она не сулила ничего хорошего. Я предпочел убежать от проблемы, а не встречаться с ней лицом к лицу. Потому что в жизни бывают случаи, когда нет ничего зазорного в бегстве.

Я порядком устал за целый день, и эта беготня не прибавляла мне сил. Но останавливаться сейчас — смерти подобно. То, что было где-то за спиной, страшило меня. Прежде всего, своей неизвестностью, поэтому я, точно заведенная механическая игрушка, шел вперед без остановок и с надеждой на то, что никто меня не преследует.

Эта надежда рухнула, когда на стволах сосен появились бледные зеленые блики.

— Где ж я так нагрешил? — пробормотал я, оглядываясь. — Какого черта на меня это все свалилось?

— Ты собираешься прятаться или будешь столбом стоять?

Спрятаться в редком сосновом лесу достаточно сложно.

Ни валежника, ни густого кустарника, сплошные отдельно стоящие сосны и яркий лунный свет. Удивительно, но этот лес был совершенно неприспособлен для того, чтобы играть здесь в прятки.

Мои преследователи приближались, и зеленые огоньки то появлялись, то скрывались за деревьями. Я перешел с быстрого шага на бег, понимая, что затаиться мне не удастся, на ходу избавляясь от тяжестей. Сперва в мох улетел арбалет, затем сумка с походными вещами, от которой я оставил только ремень.

На бегу я сделал из него перевязь и перебросил палаш на спину, чтобы ножны не били по ногам. Преследователи с каждой минутой были все ближе, так что я больше не стал мешкать.

Лезть по гладкому стволу было непросто, но, как говорится, жить захочешь — и не такое сделаешь. Крепкая ветка нашлась на высоте четырех человеческих ростов, я ободрал ладони, взмок, как мышь, но угнездился на ней, обхватив ногами для надежности. Убежище было хреновым, хуже не придумаешь, особенно если кто-нибудь из тех, кто сейчас внизу, поднимет голову. Вот уж откуда убежать я никак не смогу, так это с ветки, но приходилось довольствоваться тем, что есть, и молиться, чтобы повезло.

Я смотрел, как дрожащие зеленые огоньки приближаются, растут в размерах, и машинально задержал дыхание. Они шли широкой цепью, и расстояние между ними было шагов двадцать — двадцать пять. Люди в серых монашеских рясах, с наброшенными на голову капюшонами и зелеными огнями, горящими на их черных ладонях, стремительно плыли сквозь стелющуюся по земле ночную дымку, внимательно оглядывая землю. У одного в руках был мой арбалет, другой тащил сумку. Они прошли подо мной и растаяли точно призраки, скрывшись в лесу, но блики зеленых огней еще несколько минут были видны мне.

Выждав еще немного, я соскользнул вниз и, пригибаясь, побежал перпендикулярно тому направлению, по которому двигалась цепь странных монахов. Проповедника и след простыл. Я летел через ночной лес, тихий и безмолвный, каждую секунду ожидая, что вновь появятся зеленые огни преследователей. Надеюсь, они не скоро догадаются, каким образом я их облапошил.

Через двадцать минут я оказался в лугах, над которыми беззвучно летала одинокая сова. Здесь пахло медовым цветом, рекой и дымом костра. Последнее меня озадачило. Неужели люди?!

За плакучими ивами блеснула тягучая и неспешная речная вода. На берегу, прячась за необычно высоким молочаем, горел огонь. Теплое и приятное для глаз пламя отличалось от зеленых огоньков, а потому манило к себе. В другое время я сделал бы крюк, обошел его стороной, но сейчас мне следовало предупредить людей. Вряд ли они знают, что по округе бродят монахи из мертвого монастыря.

Мой добрый поступок завершился совсем не так, как я хотел. Вместо человека я увидел визагана. Тот сидел возле огня, помешивая длинной ложкой варево в своем котелке, а возле его ног лежал пока еще маленький кабанчик.

— А… Кровь Темнолесья… — протянула эта тварь. — Как вижу, ты все-таки послушался моего совета и решил не оставаться среди старых камней. В человеческих жилищах вечно заводится всякая мерзость. А вот и она…

Из соснового бора выползла цепочка уже знакомых огоньков. Я бросился к воде.

— Не советую, — сказал визаган. — Тот, кто живет в ближайшем омуте, не слишком жалует твое племя. Как и я, впрочем. Реку тебе не преодолеть.

— В реке у меня есть шанс, визаган. А здесь нет.

В воде что-то громко плюхнуло. Быть может, рыба. А может… и нет.

Я еще раз посмотрел на зеленые огни, которые преодолели половину луга и теперь образовывали вокруг костра визагана полукруг.

— Кто они?

— Монахи, которые считали, что от темных знаний не бывает вреда. Вы, люди, любите набираться злом и мечтаете жить вечно. Результат перед твоими глазами. Они утащат тебя к себе в подвалы, как и тех, кто порой сюда забредают и не попадают мне на обед. Не только я обожаю свежую человечину. — Он рассмеялся и зачерпнул варева. Отхлебнув его, зажмурился от удовольствия:

— Тебе понравится. А Темнолесью, что живет в тебе, и подавно. Это сок, что течет по корням его могучих деревьев. Пробуй.

— Нет.

— Он спасет твою жизнь, глупец. Пей.

— Нет!

Забывшись, я посмотрел на него, и его глаза тут же поймали мой взгляд. Это было словно ожог, когда его проклятые мысли влезли мне в голову.

— Неужели ты думаешь, что я спрашиваю твое мнение, человек? Темнолесье куда важнее тебя. Его слишком мало в нашем мире, чтобы терять из-за твоего упрямства и глупости… Пей. Время почти вышло.

Я, вопреки своему желанию, взял ложку и проглотил варево, не успев удивиться силе магии визагана.

В котелке была обычная ледяная вода.

— Прощай, кровь Темнолесья, — сказал мне визаган, и небо вместе со звездами и проклятущей полной луной сделало кувырок.


В этом мире все было очень странным. В зеркальной воде отражалась луна, но на небе не было ни ее, ни звезд. Горячий ветер летал над высокой травой, и пах он так же, как и прежде — ароматным медом, сладким и душистым.

Я сидел босой, в закатанных штанах, в рубашке с расстегнутым воротом и без пояса, на котором всегда висел мой кинжал. Странно, но его отсутствие не беспокоило меня. Меня сейчас вообще мало что заботило, кроме мысли о том, что с моими глазами что-то не так. Вся окружающая действительность оказалась седой. Седая трава, седая вода, седая луна в реке, седое небо. Это было так странно, что несколько минут я молчал и только после этого спросил у Пауля:

— Это сон?

— Тебе лучше знать, Людвиг, — ответил страж, погибший в Солезино. — Здесь ты, и только ты, принимаешь решения. Это сон?

— Пожалуй, да.

— Вот видишь, как все просто. — Он потрепал холку черного мастино, лежащего у его ног. — Рози поправилась? Ты успел?

— Она умерла.

Пауль на секунду прикрыл глаза:

— Жаль. Это не должно было случиться. Цыган, конечно же, во всем винит меня?

— Считаешь, что у него нет повода?

Старый страж снял сапоги, стянул рубашку через голову:

— Не хочешь искупаться?

Я посмотрел на воду с плывущей в ней луной:

— Пожалуй, нет.

— Как хочешь. — Он зашел по колено. — Сегодня она как парное молоко. Шуко считает виноватым меня, и я соглашусь с тобой, мне не следовало разбивать пару, хотя там, среди мора, мне казалось это правильным решением. Но почему в тебе тоже живет вина, Синеглазый? Ведь это не ты был с ней, когда все случилось.

— Я не смог с ней быть, когда она умирала, и не успел принести то, что могло ее спасти.

— Мы неспособны всюду и везде успевать, как бы нам всем этого ни хотелось. И в том частенько нет нашей вины. Подумай над этим. Тигр, за мной!

Страж нырнул, и пес, подняв тучу пепельных брызг, бросился следом за хозяином. На меня внезапно нахлынул мальчишеский азарт, я сбросил рубашку и с разбега тоже нырнул в теплую, искрящуюся от соприкосновения с кожей воду. Луна пронзала ее насквозь, я видел песчаное дно, голое и пустое, и, сделав несколько гребков, вынырнул на поверхность.

Работая руками и не забывая правильно дышать, я довольно быстро нагнал Пауля и фыркающего пса, плывущих к далекому берегу. Старый страж, кажется, даже не заметил меня, и его скоро поглотил туман, внезапно поднявшийся над водой. Плот, выползший из белесой дымки, точно мифический Левиафан, медленно проплыл мимо меня, и я увидел, что на нем сидит Рансэ в шляпе со страусиным пером и в обнимку с бутылкой вина. Он помахал мне рукой:

— Спасибо, Людвиг. Отличная работа. Я знал, что на тебя можно положиться. Нет-нет! Ко мне тебе пока еще рано. Плыви дальше, не стоит задерживаться здесь дольше, чем это требуется.

Туман скрыл его, и я продолжил плавание. Но скоро мышцы стали уставать, река казалась бесконечной, точно море, и я лег на спину, чтобы отдохнуть. Пахнущий медом и земляникой ветер в один удар сердца разогнал туман, обнажив пепельное небо, на котором появились тысячи седых звезд, складывающихся лишь в одно созвездие — Кинжал Стража, обычно видимый только зимой высоко в горах.

Отдохнув, я снова поплыл, уже немного жалея о том, что залез в реку, которая внезапно превратилась в озеро, и от берега до берега оказалось такое расстояние, которое я не смог бы преодолеть даже за несколько часов.

Огромная змея с серебристой чешуей и глазами Софии вынырнула из воды рядом со мной, и мои руки коснулись мощного змеиного тела, источающего аромат кедровой смолы. Как только я оказался у нее на спине, она рванулась вперед, все больше наращивая скорость, и вода вокруг нас забурлила.

Ветер радостно дунул мне в лицо, взлохматил мои мгновенно высохшие волосы, звезды размазались по куполу небосвода, потеряли форму, стирая изображение знакомого созвездия. Это было как во сне. Это и было сном. Мы летели сквозь ночь, через череду туннелей, мимо зеркальных озер, пепельных лесов и низких острых скал, на верхушках которых горели серебристые огни.

Эта иллюзия полета продолжалась недолго, но от нее захватывало дух, и, когда мои ноги коснулись твердой поверхности земли, мне показалось, что еще немного — и я смогу полететь без всякой помощи. Змея, изящно развернувшись, нырнула в воду, оставив лишь круги, расходящиеся к прибрежным камышам. И я направился вперед.

Тропка заросла огромными лопухами, на их листьях серебрились мелкие капли крови. Хартвиг ждал меня на обочине, заложив руки в карманы и улыбаясь уже знакомой мне неуверенной улыбкой.

— Плохие из нас с тобой заговорщики. Ничего у нас не вышло.

— Кто это сделал с тобой?

— Не знаю. Ведь это твой сон, Людвиг. — По его глазам я видел, что он просто не желает говорить правду. — Ты хочешь проснуться?

— Было бы неплохо.

— Тогда дойди по тропе до конца. Я могу тебя проводить…

Я кивнул, и мы пошли бок о бок. Я и человек, который мог бы изменить мир, но обстоятельства оказались выше наших желаний.

— Иногда я начинаю задумываться, а был ли я первым? — внезапно сказал Хартвиг.

— Что? — не понял я.

— Первый человек с таким даром. Ведь молний много, и иногда они попадают в людей, а те порой выживают. Как я, к примеру. Представь себе, что я не был уникален. Что были еще такие же, как я. Способные очищать людские души от грехов, делать их чистыми.

— Никогда о них не слышал.

— А кто слышал обо мне? — с некоторой грустью спросил он. — Ну кроме тебя и еще двух десятков человек. Никто. Если кто-то и был, то, боюсь, он кончил также. Уснул где-то среди этих лопухов и уже не смог проснуться. Знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что, когда я был глуп, у меня и мысли не проскочило научить тебя, когда была такая возможность.

Я посмотрел на него и сказал:

— У тебя есть шанс это сделать прямо сейчас.

— Ну, нет! — покачал головой Хартвиг. — Я растерял свою наивность где-то в этих проклятущих придорожных лопухах. Ты не очень долго проживешь с таким знанием и присоединишься к целой череде безымянных героев, о которых никто не помнит. Так что пусть оно канет в небытие до той поры, пока провидение самостоятельно не найдет себе другого дурака. Тебя ждут. Вон там. Бывай, Людвиг.

Мир крутанулся по часовой стрелке, резко остановился, я пошатнулся, но устоял на ногах, оглядывая знакомый школьный двор Арденау, витые колонны, крытую галерею, увитую красной виноградной лозой, ведущую в вишневые сады, и потрескавшуюся статую льва, на которой частенько любили сидеть ученики.

Сейчас во дворе был лишь один человек. Она стояла возле библиотечной стены, рассеянно просматривая стопку серебристых нот, хмурясь и то и дело помечая в них что-то мелким грифелем.

Очень маленькая, худая и тоненькая, как девочка. У нее были вихрастые черные волосы и немного раскосые восточные глаза, характерные для тех, у кого предки жили в Илиате.

Когда я подошел, она даже меня не заметила. Я кашлянул и заработал раздраженный взгляд за то, что отвлекаю ее.

— Что такое?

— Тебя не должно быть здесь, Кристина.

— Почему? Я… что-то не то сделала? — нахмурилась моя бывшая напарница.

— Нет. Просто… — Я запнулся. — Просто сегодня я встречаю только мертвых. Тебя не должно здесь быть.

— Не бери в голову, Синеглазый, — беспечно сказала она. — Это всего лишь сон, и ты хотел меня увидеть, а я — сказать, что тебе следует поспешить и пройти к аудиториям.

— Зачем?

— Увидишь, когда дойдешь. Твое время на исходе. Пожалуйста, поторопись.

— Но я…

— После поговорим, — тихо сказала она.

— Мы не можем поговорить уже много лет! — Я был настойчив.

— Это сон, Синеглазый. — Она положила ноты на землю и показала мне свои пальцы. — Здесь все иначе, чем в жизни. Все. Иди. Время.

Моя бывшая напарница мягко толкнула меня ладошками в грудь:

— Спеши.

Я не хотел уходить, но подчинился ее встревоженному взгляду, побежал к зданию и оказался в коридоре, где ленивый ветер играл с белыми, давно не стиранными занавесками. Дверь тут была почему-то одна, и перед ней стояла убавляющая плоть, а возле окна торчало Пугало.

Такое же невозмутимое, мрачное и немного сумасшедшее, как и раньше. На подоконнике, насвистывая чижом, сидел круглолицый мужчина. У него были широко расставленные карие глаза, небольшие черные усы и нос с едва заметной горбинкой.

Мой лучший друг Ганс собственной персоной.

— Это твой? — спросил он у меня, указав на Пугало.

— Мой, — ответил я.

— Рвался в дверь. Но пройти туда без тебя он не сможет.

Я посмотрел на убавляющую плоть, занимающуюся скаканием на одной ножке:

— А мне туда зачем?

— Если хочешь проснуться, то следует войти в комнату. Если хочешь спать вечно, присаживайся, — Ганс похлопал по подоконнику рядом с собой. — Я как раз нагрел для тебя место.

Вместо ответа я внимательно посмотрел на него, и он, не выдержав взгляда, отвел глаза.

— Ты мертв?

— Ты мне скажи. — Он знакомым жестом ухватился за пуговицу на своей куртке.

— Я не знаю.

— Я тем более. Ты видел мою могилу?

— Да. Видел. На кладбище стражей, в Арденау. Но в ней нет твоего тела. Ты просто уехал и не вернулся.

— Хреновые новости, друг. Надеюсь, ты искал меня?

— Искал. Все мы искали. И я, и Гера, и Львенок с Кристиной. Мы год потратили, чтобы найти хоть что-то, но — никаких следов.

— А мой кинжал?

— Тоже не найден.

Ганс огорченно цокнул языком, спрыгнул на пол:

— Вот что. Грустные истории — это, конечно, интересно. Но я тебя увидел сейчас не для этого. Дверь, Людвиг. Будь добр, пошевеливайся.

— Нужен кинжал. У меня его нет.

— Зато у меня есть. Собственно говоря, для этого я и здесь. — Он протянул мне на ладони клинок.

Камень на рукояти был черный и совсем не походил на сапфир. А сам кинжал оказался очень похож на тот, что мы нашли с Рансэ.

— Откуда он у тебя? — нахмурился я.

— Разве это важно?

— Это не оружие стражей.

— Но это оружие — что сейчас самое важное, а выбор у тебя небольшой, Людвиг. Или взять его, или соседство со мной на подоконнике. Будем сидеть, как воробьи, торчать в твоем сне до бесконечности и весело чирикать. Потому что все равно больше делать нечего. Выбирай.

Рукоять клинка оказалась шершавой и неприятно-горячей, а молоко в глубине бездны темного камня вскипело и стало складываться в странные узоры, похожие на буквы.

Когда я поднял взгляд на Ганса, его и след простыл. Пугало нетерпеливо переступало с ноги на ногу и смотрело на меня волком. Мол, следует поторопиться.

— Ты вроде как реальное? — сказал я, разглядывая его сущность. — И не желаешь здесь застрять вместе со мной?

Оно суетливо кивнуло.

— Ну, тогда давай выберемся отсюда.

Убавляющая плоть бросилась на меня, растопырив руки. Я проткнул ее кинжалом и вскрикнул, выронив его, так как ладонь обожгла боль, а на коже остались тонкие витые знаки, точно такие же, как в черном камне.

— Забери тебя тьма! — сказал я, со злостью пнув клинок ногой так, что он проехал по полу к стене.

Справившись с болью, я налег на дверь плечом, толкнул ее и ввалился вместе с Пугалом в маленькую комнату, пораженно разглядывая обстановку.

Запах сливочного печенья, знакомый мне с самого детства, окутывал помещение нежностью и домашним уютом. В очаге гудело пламя, даруя тепло, такое важное в середине зимы, когда за окном все белым-бело и красные крыши Арденау спят под толстым слоем пушистого снега. Старый шкаф в углу, где я хранил все свои самые ценные вещи, стол с белой кружевной скатертью, оплывшая свеча, кровать…

Мальчик спал, а женщина склонилась над ним, поправляя одеяло. От двери я видел лишь ее спину и светлые волосы, так похожие на мои.

Затаив дыхание, я смотрел на них, боясь и желая, чтобы она повернулась ко мне, и не решаясь сделать шаг туда, где навсегда осталась моя память. Маленький Людвиг попросил спеть его любимую колыбельную, но, как только женщина запела, ее голос заглушили удары кузнечного молота, и я не смог услышать ни слова.

Я шагнул к кровати, но цепкие когтистые пальцы Пугала схватили меня за плечо. Оно покачало головой и показало на соседнюю дверь, края которой медленно затягивало то самое «молоко» черного камня.

Я сбросил его руку с плеча. У меня есть еще минута. Я успею. Но от Пугала не так-то просто отмахнуться. Оно не собиралось вступать в переговоры. Выхватило серп и, прежде чем я успел крикнуть, крест-накрест рассекло комнату. Та лопнула осколками витража из моего детства, ударившими вокруг сотнями бритвенно-острых стекол. Одушевленный толкнул меня в затягивающуюся дверь, за которой оказалась лишь безбрежная пропасть, наполненная ударами кузнечного молота, шипением закаливаемой стали, гулом раздуваемых мехов и ревом огня в горне.

Ноги мои не нашли опоры, я рухнул вниз и падал до тех пор, пока не проснулся…


Раннее утро было таким же серым, как мир в моем сне. Солнце только-только собиралось появиться из-за горизонта, и рассветные лучи пока лишь раскрашивали тела облаков бледно-розовой краской рассвета. Было холодно, словно поздней осенью, и я с трудом сел, вяло потирая застывшие пальцы и слыша, как в реке играет рыба.

Седой пепел лежал на углях остывшего костра. Визаган ушел не попрощавшись, и, судя по всему, уже очень давно.

— Людвиг, слава богу! Мы так волновались! — сказал Проповедник, заметивший, что я пришел в себя. Он покосился на невозмутимое Пугало, сидевшее на берегу реки и перебиравшее в руках плоские камни: — Точнее, я волновался. Этому-то все до фонаря. Пока ты валялся без сознания, оно дрыхло.

Пугало, слыша эти слова, забыло на мгновение о своем занятии и с выражением посмотрело на меня.

Оно знало, что случилось, но вытянуть из него хоть что-то можно даже не пытаться. Что взять с огородного пугала?

Вокруг кострища оказалось множество следов. Монахи ходили рядом со мной, но не тронули. Надо благодарить визагана, точнее, Софию и ее магию.

— Чему ты усмехаешься, скажи на милость? — спросил Проповедник, заметив мою кривую ухмылку.

— Ночь прошла. И я жив. Серьезный повод для радости.

Я подошел к воде, умылся, чувствуя, что последние липкие нити сна, который был явью, истончаются и отпускают меня на волю.

Пугало подобрало с земли пару плоских камушков и отдало их мне, предложив повалять дурака и пустить несколько «лягушек» по водной глади.

Я принял предложение, сказав:

— Когда-нибудь я узнаю, что тебя держит рядом со мной.

Оно равнодушно посмотрело на меня из-под шляпы и первым кинуло камень.

### История четвертая. АУТОДАФЕ

— Они уже близко! — Проповедник от ужаса приплясывал и взмахивал руками, словно облезлая ворона — крыльями. — Людвиг, беги! Не мешкай!

Ему легко говорить. Он не знает, что такое усталость. А я последний час только и делаю, что бегу. В боку болело, легкие жгло огнем, пот застилал глаза, а в ушах грохотал целый барабанный оркестр.

Несмотря на случившееся, сегодня у меня был день бесконечного везения. Хотя бы потому, что почти все, с кем я путешествовал, мертвы, а я все еще жив. Но, как говорится, везение не может продолжаться вечно, и, находясь на одном месте, я искушаю судьбу. Преследователи не отстанут, не те это ребята и церемониться со мной не будут. А я не желаю отдавать свою кровь для их прокорма. Остается лишь послать проклятие чертовой инквизиции, которая пропустила целое гнездо старг совсем недалеко от человеческого жилья.

Считается, что на западе последнюю старгу уничтожили еще лет двадцать назад, и столкнуться с ними можно лишь в каком-нибудь Золяне или Витильска, но не здесь. Впрочем, официальная версия и реальность слишком часто не соответствуют друг другу. Я не первый день живу и сталкивался в своих путешествиях с разными вещами, в том числе и гораздо более странными, чем сборище кровососущих иных существ, так что в официальные версии давно не верю. Но даже, несмотря на это, не ожидал, что попаду в такой оборот.

— Да что же ты застыл?! — Проповедник потерял последнее терпение и заорал мне на ухо. — Беги, пока не поздно!

Я чертыхнулся и вновь припустил, стараясь держаться выбранного направления. Лес был редкий, с тонкими осинами и березами, со множеством ложбинок и выемок, заросших по краям заячьей травкой и мелкими цветками с белыми венчиками, название которых я не знал. Чертов лес казался бесконечным, я вдоволь по нему побегал и, кажется, заблудился, потому что шум горной реки иногда раздавался справа, а иногда слева от меня. В этой проклятой глуши сам Сатана бы заблудился, не говоря уже обо мне.

Проповедник, не успевая за мной, подотстал, но все еще продолжал орать мне в спину, чтобы я поторопился и поднажал. Меня просто разбирало желание остановиться и отвесить ему пинок по костлявой заднице, несмотря на все его лучшие побуждения. Пугала со мною не было. Оно осталось наблюдать за обедом старг, которые приканчивали моих менее везучих спутников.

Если коротко, то по лесистому кантону Вальз последние два дня я путешествовал с обозом. Места здесь дикие, встречались разбойники, рисковать по-пустому не хотелось, а в обозе восемнадцать человек — торговцы, их охрана и пилигримы, направляющиеся через Кантонские земли на север Нарары, к благочестивым местам, где жила святая Марианна.

Хозяину обоза вздумалось сэкономить и срезать дорогу, отправившись по старой, напрямик. Один из местных сказал, что так короче и безопаснее. Разбойники, мол, там не шалят. Тут он, конечно, не соврал. Разбойники действительно не шалили, потому что их всех давно уже выпили досуха. Так что вокруг была тишь да гладь, которую давно не тревожили люди.

Мы остановились на одном из лесных хуторов, всего-то пять домишек среди лугов. И вот тут начались неприятности.

Дружелюбные хозяева всех обнесли пьянящим яблочным сидром, который так прекрасно утоляет жажду по такой жаре. Мало кто отказался от подобного подношения. Избежали напитка лишь конюх, возившийся с лошадьми, Младишек — начальник стражников, отправившийся проверить дорогу на том конце хутора, да пилигрим, что дал обет ничего не принимать из чужих рук.

Я был в числе тех дураков, кто не почувствовал подвоха и выпил, но оказался единственным счастливчиком, оставшимся на ногах и не превратившимся в безвольную колоду, из которой так приятно тянуть кровь уютными вечерами, под стрекот цикад и мерцание звезд. Как я уже говорил, сегодня был день бесконечного везения, и мне оставалось только благодарить Софию, что яды больше на меня не действуют.

Старг было шестеро, этого больше чем достаточно, так что я выскочил через окно и бросился прочь. Вместе со мной по деревне улепетывали трое уцелевших.

Первым у самой кромки леса поймали подвывающего от ужаса пилигрима. Затем, уже в лесу, когда нам стали наступать на пятки, Младишек воткнул нож в бедро конюха, чтобы тот не смог больше бежать, и тем самым задержал уже дышавших нам в затылок кровососов.

Спасти конюха я не мог, он был тяжелее меня, и, таща его на закорках, я бы лишь преподнес старгам и обед, и ужин. Единственное, что я сделал, так это спихнул Младишека в овраг, и он, кувыркаясь и ругаясь, скрылся среди высоких хвощей.

Совесть моя была чиста. Ублюдок заслужил неприятности, к тому же оставлять его рядом с собой было глупо. Получить нож в спину в самое ближайшее время в мои планы совершенно не входило.

Проповедник окончательно отстал и затих, вокруг меня шумел лес, которому не было никакого дела до того, что в любую минуту из меня могут выпить всю кровь. Я остановился и, уперев руки в колени, жадно хватал ртом воздух.

Вот ведь влип! И в ближайших двадцати милях нет никакого сельдерея, которым можно было бы отпугнуть этих тварей. У меня имелся лишь кинжал, палаш остался вместе с лошадью на этом богом забытом хуторе. А с кинжалом, даже с моим кинжалом, против этих иных существ не повоюешь. Здесь требуется нечто потяжелее и посерьезнее, если у тебя нет при себе пучка спасительной травы или хорошего дубового кола.

Сначала позади, а потом справа прозвучали ослабленные расстоянием голоса, твари перекликались между собой. Их упорство было вполне оправданным, так как они не желали, чтобы кто-нибудь уцелел и привел подмогу. Поэтому от меня не отстанут.

Я побежал налево, туда, где пока еще властвовала тишина. Ломая кустарник, чертыхаясь, перескочил через ручей, не рассчитал, с плеском грохнулся в него, подняв тучу брызг. Я сильно наследил на берегу, но исправить ничего уже было нельзя, так что и жалеть нечего.

Старга, розовокожая тварь с огромными ушами и носом-хоботком, острым, словно бритва, и твердым, как бриллиант, как раз досасывала остатки крови Младишека, которому удалось удивительно далеко убежать, прежде чем его поймали.

Она заметила меня, стала вставать с колен, но я не собирался подставлять ей свою шею. Не замедлив бега, оказался рядом, прыгнул вперед ногами, подошвами башмаков ударив в омерзительную рожу, и повалил кровопийцу на землю.

Лапы старги схватили меня за ногу, дернули, я упал, вновь что есть силы долбанул ногой ей в подбородок, выхватил кинжал и несколько раз ударил ее в грудь. Леденющая бурая кровь попала мне на лицо и руки, но я все равно продолжал бить, пока вампиру не удалось скинуть меня. Я приземлился на четвереньки в ярде от короткой шпаги Младишека. Зевать и хлопать глазами было чревато невосполнимыми потерями.

Шпага куда тяжелее и эффективнее моего клинка, и пускай в итоге она также бесполезна, но остановить старгу на какое-то время сможет. Широко размахнувшись, я всадил клинок твари в глаз. Та закричала, громко, жалобно, с непередаваемой обидой, так что этот крик, наверное, услышали все ее товарки. Я ударил ей по второму глазу, но, даже ослепленная, она оставалась опасной, так что я не стал с ней больше возиться и постарался убраться прежде, чем она исцелит раны.

Да уж. Это не тетушка Белладонна, старга с патентом от Церкви, которую мы с Гертрудой встретили на балу в Ночь Ведьм. Та хотя бы могла держать себя в руках, а эти твари словно с цепи сорвались.

Заплутав, я угодил на болотину — узкий язык почвы, примыкающий к реке, заросший осокой и тонкими деревцами. Лезть по нему вперед было губительно, хотя поверхность на первый взгляд казалась не слишком опасной, но если застрять на середине пути, то, прежде чем я выберусь на твердую почву, меня обязательно догонят. Я повернул назад, затем побежал вдоль опасного участка, спугнув сидевшего под кустом зайца.

Когда я достиг реки, то первым делом упал на берегу, погрузив ладони в мелкий, сероватый речной песок, и стал жадно пить. Вода имела привкус тины, но сейчас мне было совершено все равно — у меня было желание выпить всю эту реку, до самого дна, однако краем глаза я вдруг заметил движение, резко повернулся и увидел стоявшее в камышах Пугало.

Оно выглядело очень довольным, что и неудивительно, так как к его поясу за седые волосы была привязана голова старги. В этом куске плоти все еще оставалась жизнь — иное существо вращало глазами и беззвучно раскрывало рот. Умирать старга могла еще сутки, они нереально живучие твари, особенно если под руками нет сельдерея.

Пугало, как всегда по-идиотски улыбаясь, ткнуло пальцем мне за спину. Все, что я успел, — развернуться и выставить перед собой шпагу, на острие которой, прямо животом, напоролась очередная из моих преследовательниц. Она схватила меня за плечи, швырнула в воду, так что я ушел с головой, но выбираться обратно на берег не стал — нырнул и поплыл прочь, к противоположному берегу.

Несмотря на то, что первый месяц лета в Кантонских землях выдался жарким, вода оставалась довольно прохладной, поэтому, когда я оказался на той стороне реки, у меня зуб на зуб не попадал. Я подтянулся на торчащих из земли корнях, поджал ноги и тут же выпрямил их, саданув преследующую меня старгу по башке. Она плюхнулась обратно в воду, а я вылез на берег, прямо к ежевичным кустам, где меня уже ждало Пугало.

— Не хочешь помочь? — спросил я у него, пытаясь отдышаться.

Но оно лишь покачало раздутой головой. Одного трофея ему было явно достаточно, и страшило не собиралось снова пачкать серп.

На той стороне берега появилась фигурка Проповедника.

— Людвиг?! — заорал он, прекрасно меня видя. — Людвиг, ты еще жив?!

Это «еще» порядком меня разозлило. Потому что именно благодаря его нытью я присоединился к торговому обозу, вместо того чтобы путешествовать в одиночку, и в итоге влип в эту историю. Это он долго убеждал меня, как опасно ездить по дорогам Вальза, и я, как дурак, повелся на его уговоры. Я был настолько зол, что, когда из леса за его спиной стали появляться преследователи, швырнул знак, направленный в старого пеликана.

Отправил я его горизонтально, с тем расчетом, чтобы Проповедник смог увидеть и спасти свою шкуру. Душа успела выкрикнуть грязное богохульство и умчаться в кусты гораздо проворнее, чем убегал тот заяц, которого я недавно встретил. Так что знак врезался в берег и взорвался, взвившись в небо столбом оранжевого пламени, которое снесло все окружающие деревья и охватило, по крайней мере, четверых вампиров, чему я был несказанно рад.

Но моя радость меркла по сравнению со счастьем Пугала. Это так едва в пляс не пустилось и показало ладонями, что аплодирует моему чувству юмора. По его мнению, бегущий и ругающийся Проповедник выглядит исключительно смешно. Оно было столь довольно, что пошло мне на уступку: когда рядом появилась скинутая мной с берега старга, отчекрыжило ей голову и мощным пинком, словно мяч, отправило ее далеко-далеко в воду.


— Очень любезно с твоей стороны, — пробормотал я, жалея, что потерял шпагу, когда упал в реку.

Пугало небрежно поклонилось. Пламя на той стороне начинало стихать, обнажая обугленную землю и обгоревшее тело. К сожалению, мне удалось прикончить только одну из старг, так что еще три как раз ползли к воде с явным намерением меня выпотрошить.

— Чтобы вас черти взяли! — искренне пожелал я им. — Как насчет того, чтобы прикончить и этих?

Но Пугало лишь равнодушно отвернулось.

Трое — это очень много. Будь старга одна, и я бы рискнул с ней справиться, но когда их столько, лезть в драку — настоящее самоубийство. Пускай они ненамного проворнее меня, но гораздо выносливее, так что бездумный бег рано или поздно все равно приведет меня в очень неуютное, холодное местечко, где обитают лишь черви, — могилу. Но мне оставалось только бежать.

Возле высокого муравейника, по которому деловито перемещались рыжие лесные муравьи, я остановился и сориентировался по солнцу. Если я правильно все рассчитал и река была именно Швальзом, то мне следует двигаться на запад. Тогда, в конце концов, я должен выбраться на тракт, а там уж — как получится.

Я вконец выдохся, скинул куртку, но легче от этого не стало. Старги, не скрываясь, перекликались у меня за спиной. Оставалось лишь радоваться, что эти иные существа не владеют боевой магией. Бог или дьявол, вот уж не знаю кто, наградил их сильной способностью к целительству и на том успокоился.

Пару раз я падал, скатывался с пригорков, вскакивал и несся дальше. Я был зверем, и меня загоняли — чтобы понять это, много ума не требовалось. Теперь время от времени раздавался голос лишь одной старги, что была у меня за спиной. Она гнала меня вперед, а ее дружки, надо полагать, обходили с флангов.

Лес поредел, затем и вовсе отступил, я из последних сил бежал по полю, туда, где начинался тракт, даже не зная, что делать дальше. Оглянулся и увидел первую из гадин не далее чем в двухстах ярдах от себя. Это, без всякого сомнения, придало мне сил.

Когда я обогнул заросли высокого репейника, то заметил вдалеке четверых мужчин, устроившихся на привал, а рядом с ними — стреноженных лошадей. Я заорал им, чтобы они проваливали, замахал на бегу руками, но добился лишь того, что сбил дыхание. Один из незнакомцев, высоченный и широкоплечий гигант, встал с земли, приложил ладонь козырьком, закрываясь от солнечного света, бьющего ему прямо в глаза, и посмотрел на меня.

Он не мог не видеть, какие страхолюдины бегут следом за мной, но остался спокоен. Лишь коротко бросил что-то своим товарищам. И двое из них не спеша, с ленцой встали с земли. Только теперь я разглядел на них темные монашеские рясы и алые веревки-пояса. Будь у меня побольше сил, я бы заорал от радости. Монахи из ордена Святого Каликвия, самые верные воины Господа, были моим спасением.

Гигант резко махнул мне рукой, и его жест недвусмысленно говорил: «Ложись!» Я так и сделал, «рыбкой» нырнув в клевер и вжавшись в приятную, пахнущую лугом землю.

Церковная магия оказалась нешуточной. Хоралы возопили так, что даже ангелы на Небесах должны были их услышать, чего уж говорить обо мне? Когда эта штука прошла надо мной, сознание затопил свет, и был он настолько горячим и мучительно ярким, что я едва не расплавился от накатившего религиозного припадка…

Я полностью потерял всякое представление о времени, лишь почувствовал, что меня ставят на ноги и поддерживают за плечи.

— Эк его зацепило, — с усмешкой сказал чей-то голос. — Перестарался ты, брат.

— Еще бы не зацепило, — прогудел бас. — Вам когда в последний раз отпускали грехи, Людвиг?

Я промычал нечто невнятное, пытаясь пересилить в себе желание упасть на колени и биться лбом о землю, пока меня не простят за все мои прегрешения. Достаточно неприятное ощущение — потерять волю и превратиться в фанатика веры. Дыхание перехватывало так, что в горле начинало клокотать, язык, вопреки моему желанию, начал произносить молитву.

— Э-э-э… — с досадой произнес усмехающийся голос. — Феломиченцо, пойдем проверим, что там с кровососами, а вы, мастер Титко, помогите брату Курвусу.

— За стражами я только еще и не ухаживал, — ответили ему, но кто-то взял меня за локоть с другой стороны.

Хоралы поутихли, перестали реветь так неистово, да и у меня пропало желание рвать на себе рубаху и каяться, но в голове все еще играла органная музыка, а свет по-прежнему заливал все вокруг. Меня усадили, и я почувствовал тяжелую ладонь у себя на лбу. Зашипело, словно на сковородке, свет померк, появилось поле, трава, клевер, ползущие над лесом безмятежные облака и солнце в зените.

— В церковь все-таки следует ходить почаще, мастер ван Нормайенн, иначе кто-нибудь может счесть, что вы избегаете веры.

— Я слишком мало грешу, чтобы заходить в каждую из церквей на моем пути, брат Курвус. — Язык с каждым словом становился мне все более послушен.

Каликвец из монастыря Дорч-ган-Тойнн улыбнулся:

— Вижу, что, несмотря на бороду, вы смогли меня узнать.

Когда мы познакомились, он брился гладко, а теперь зарос, точно медведь. Видно, дал какой-то обет. Впрочем, не узнать монаха было бы очень тяжело. Такой рост и ширина плеч встречаются нечасто. Да и меч на поясе очень узнаваем. Не в каждом клинке заключен светлый одушевленный, а точнее — ангельское благословение, такое ни с чем не спутаешь.

— Посидите немного, страж. Через несколько минут вы придете в себя.

Разумеется, я поступил так, как он просил. Церковная магия штука серьезная. Конечно, в первую очередь она предназначена для нечисти, иных существ и колдунов, но и обычным людям при контакте с ней порой бывает не очень хорошо.

— Это мастер Титко Иовичков.

Человек, с которым меня знакомили, был похож на небогатого дворянина, отправившегося в путешествие. Судя по имени, он откуда-то из Чергия или Ольского королевства. Этот Титко был уже немолод, очень худ и выглядел несколько болезненно. Из-под густых усов сверкнула неискренняя улыбка.

— Вам повезло нас найти. Мы как раз собирались заканчивать с обедом и уезжать. Что бы вы тогда делали со старгами?

— Бежал бы дальше.

Титко рассмеялся. Было в нем что-то странное… что-то такое, что я мог уловить лишь краем глаза, но у меня никак не получалось разглядеть и понять, в чем дело.

Два других монаха тем временем изучали дымящиеся останки кровососов.

— На ловца и зверь бежит, братец Курвус, — Титко кисло улыбнулся. — Старг вам преподнесли прямо на блюдечке. Ну что же… мне меньше работы.

— Работы на вас, мастер Титко, хватит, — сурово ответил монах.

— Не сомневаюсь, — неожиданно зло ответил ему мужчина. — Будем продолжать искать редких зверушек в этих окрестностях.

— Ну, уж редкостью их не назовешь, — сухо сказал я. — Всего лишь час назад их было шестеро.

— Шестеро? Полноценное гнездовье недалеко от человеческого жилья? Мы даже не надеялись на такую удачу. Но вас преследовали только три. Где остальные?

— Мертвы.

— Обычный страж убил троих кровососов, — покачал головой Титко, всем своим видом показывая, что не верит ни единому моему слову. — И чего только в мире не бывает.

Про Пугало и знак я распространяться не стал.

— Где это произошло?

— На старом тракте. Какой-то лесной хутор возле большого водопада.

— Это Грейндермейсс. Отсюда до него почти две мили. Однако вы быстро бегаете, страж.

— Не о том думаете, мастер Титко, — сурово сказал монах. — Если там обитали старги, да еще настолько одуревшие от крови, значит, мы роем в правильном направлении.

— Ничего удивительного, — равнодушно ответил усатый господин. — Сколько с вами было человек, страж?

— Достаточно.

— Кто-нибудь уцелел?

— Не дам такой гарантии. Я убегал в спешке.

— Но если они все погнались за вами, значит, могли и оставить кого-то в живых.

— Угу. Только сперва отравили. Старгам плевать, какую кровь пить. Мертвую они ценят не меньше, чем живую.

Вернулись монахи. Один чернявый и молодой, совсем еще мальчишка, второй показался мне стариком: столько морщин было у него на лице.

— Больше они никому не помешают, — сказал первый.

Брат Курвус вкратце пересказал им наш разговор, и старик-монах принял решение:

— Вот что сделаем, братья. Я с Феломиченцо и мастером Титко проверим Грейндермейсс. Может, остались какие-то следы. А ты, брат Курвус, езжай в Битцинен, отправь письмо епископскому легату, что мы наткнулись на кое-что интересное. Там и встретимся.

— Разумно ли это, брат Пульо? Нам не стоит разделяться, — нахмурился Курвус.

— Епископ требует новостей, и не стоит заставлять его ждать, — просипел старик. — Мы справимся без тебя и вернемся засветло.

Монах-гигант неохотно кивнул, он не скрывал своего недовольства тем, что его отправляют обратно.

— Я с вами, братья, — сказал я. — Моя лошадь и вещи остались на хуторе.

— Лишняя обуза нам не нужна, страж, — покачал головой молодой. — Лучше составьте компанию брату Курвусу. Вместе доберетесь до города, а мы вечером привезем ваши вещи, если на то будет воля Господа.

Мне дали понять, что постороннему свидетелю они не рады, что у них свои тайны и мое присутствие нежелательно. Ну и черт с ними. Быстрее окажусь в трактире и рядом с кроватью. Сегодняшний забег дался мне не слишком легко.


Битцинен находился в трех днях пути от тракта, соединяющего Литавию с северными странами. Над городом, занимая главенствующие высоты, господствовали целых два замка.

Один — старый, с разрушенным донжоном, не выдержавший осады во время гражданской войны, когда кантоны сцепились друг с другом, не желая объединяться в единое государство под властью герцогов рода Бильи, незваных пришельцев из Литавии, — теперь служил прибежищем для летучих мышей, вездесущих мальчишек и, возможно, иных существ, которые могли облюбовать его приземистые башни и темный подвал для своих берлог.

Над вторым замком — захудалым и неопрятным, с тремя башнями и высокой стеной — развевался зелено-черный штандарт кантона Вальзе. Какой род владел этими землями, я не помнил, но, судя по тому, что крепость давно требовала ремонта, — не слишком богатый и великий. Впрочем, какой доход можно было иметь с Битцинена? Много на местном сыре не заработаешь, а текстильная фабрика, которую начали строить еще года три назад, до сих пор не завершена.

Город был тихий, провинциальный до мозга костей и настолько ленивый, что мне оставалось лишь удивляться, что всего лишь в восьми милях отсюда, за лесом, проживали старги.

Брат Курвус во время нашего пути был немногословен, вопросов не задавал и думал о чем-то своем. Только в городе он несколько оживился и предложил мне остановиться там же, где он. Я не видел ничего плохого в его компании и согласился.

Пугало ожидало меня под козырьком аптеки, очищая серп от крови и поглядывая на горожанок с плохо скрываемым плотоядным обожанием. Слава богу, оно избавилось от своего боевого трофея, башки старги, но, зная его, не удивлюсь, если оно подкинуло эту гнусность кому-нибудь в комнату или вообще в церковь. Страшилу ужасно веселила суета и паника среди людей, которая иногда возникала по любому незначительному (по мнению Пугала) поводу.

Каликвец попросил меня подождать и на несколько минут скрылся в почтовом отделении курьерской службы Лавендуззского союза, выполняя приказ старого монаха.

— А теперь домой, — улыбнулся брат Курвус, выйдя на улицу.

К моему удивлению, остановился он не на постоялом дворе, а в большом, светлом, двухэтажном здании в самом центре Битцинена. Здесь было отлично, лишь вид из окна на городскую площадь портил все впечатление — никто не потрудился снять висельника с шубеницы. Пугало тут же направилось к покойнику, дабы изучить его с близкого расстояния.

— Этот дом находится на содержании моего ордена. Такие есть во многих городах, — сказал брат Курвус, приглашая меня войти первым. — Вы можете быть нашим гостем, страж.

— Благодарю. — Я не стал отказываться. — Я не доставлю неудобств.

Он кивнул женщине, вышедшей нас встречать:

— Братья Феломиченцо и Пульо задержатся.

Пугало, сегодня донельзя вездесущее, уже восседало в кресле, рядом со старым комодом, накрытым сверху белой салфеткой. Но я не стал заострять на нем внимания и повернулся к монаху:

— Мне так и не представилась возможность поблагодарить вас за спасение.

— Сочтемся, — ухмыльнулся тот, указывая на стул. — Мы там оказались только благодаря мастеру Титко.

— Кто он? — спросил я, уже зная ответ.

Когда мы уезжали, я, наконец, встретился взглядом с этим человеком, и шрам, оставшийся от окулла, обожгло холодом.

— Мелкая нечисть, — не стал врать монах.

— Для чего вы с ним связались?

Курвус вздохнул:

— Серьезная необходимость заставляет использовать даже таких существ. Верховный инквизитор дал мне разрешение. Но была бы моя воля, и я бы отправил Титко в ад уже сейчас. — Монах хрустнул костяшками пальцев. — Как вы понимаете, Людвиг, помогает он нам отнюдь не добровольно.

Бес-узник на подневольной службе у клириков… Чего только не увидишь в наше время!

В гостиную зашла женщина, стала споро накрывать на стол, и только сейчас я понял, насколько сильно проголодался.

Она поставила передо мной пинту красного пива местного производства, залитый расплавленным сыром хлеб, целую миску с тушеной бараниной и жареных баклажанов с чесноком. Монах ограничился лишь водой, отказавшись от пищи.

— Брат Курвус, вы уверены, что не разделите со мной трапезу? — Обедать в одиночку я посчитал невежливым.

Он улыбнулся:

— Я уже давно ничего не ем.

— Дали обет?

— Вечно люди все сводят к обетам! — рассмеялся монах. — Нет. Просто я не нуждаюсь в пище. Со мной всегда благословение одного из воинов Господа. Смертному этого достаточно.

Я понял, что он говорит о клинке, том самом, на который невозможно смотреть, если делать это с помощью моего дара. Я очень хорошо помню этот меч, каликвец бился им с демоном на Чертовом мосту.

— Меня всегда интересовало, почему ангелы, обладая мощью, способной стирать города с лица земли, не спустятся с Небес и не наваляют Сатане по первое число.

— Они уже наваляли, говоря вашими словами, — резонно возразил он мне. — И враг пал, а вместе с ним все его воинство.

— Но только теперь его слуги, точно крысы или тараканы, вечно лезут в наш мир из-под земли, и один факт их существования пугает грешников настолько, что темные души не желают отправляться в чистилище. И эту проблему приходится расхлебывать нам, стражам.

— На все воля Господа, Людвиг. А Он не желает, чтобы вы остались без дела. К тому же мучения темных начинаются не в аду, а здесь, на земле. И страдание их заключается в том, что они далеко от милости Его и, чтобы достичь ее, им придется пройти сложный путь. А вы, стражи, самое начало этого пути, творите богоугодное дело.

— К сожалению, не все так считают. — Я видел, что Пугало прислушивается к нашей беседе.

— Будь иначе, людей с такими способностями, как у вас, уже давно бы не было в мире. Что касается ангелов, в этом мече лишь часть ангельского благословения. Один слог. Теперь представьте, что будет, если крылатый воин слетит с Небес в своем облике, озаряемый светом Его.

— Можно не представлять. Думаю, Арденау, окажись там ангел, превратился бы в пепелище от такой мощи.

— Но ведь являются же ангелы, приходят к людям.

— Но не с гневом Его. В последний раз ангел появился во время первого крестового похода к хагжитам, и тому есть множество свидетельств, но был он в облике человека.

— Так всегда. Всякая гнусь, вроде демона, может ходить среди людей рогатым и косматым, а величайшие существа, своими глазами лицезревшие Господа, говорившие с ним, сидят где-то на небе и редко кому показывают свою истинную внешность. Обычно такими, какие они есть, их видят лишь те, кто сильно прогневил Всевышнего. Появился ангел, распахнул крылья, погрозил пальцем, и привет. Вокруг выжженная пустыня.

— Слишком просто было бы прилететь и установить рай на земле, Людвиг. Люди сами должны сотворить его, для этого и существует вера, для этого есть законы Божьи.

— Только, опять же, не все их соблюдают.

— К сожалению, это так. Многие из нас слабы, во многих вера подкошена, в мире еще много зла, но рано или поздно на земле настанет Царство Божье.

— Если только раньше не случится Апокалипсис и пара архангелов не превратит всех нас в прах.

— Это уже зависит только от нас. Я верю, что Он в мудрости своей этого не допустит. О чем загрустили, страж?

Я усмехнулся:

— Да вот подумал… жаль, что увидеть их я могу лишь на фресках, иконах да витражах. Интересно, каковы они. Я не лишен некоторой степени любопытства.

Каликвец задумчиво посмотрел на меня:

— Сам я не видел, но отец-настоятель моего монастыря, когда еще был послушником, встречал одного из них. Не небесного, правда. Земного.

— Земной ангел? — Мы с Пугалом переглянулись, и оно озадаченно пожало плечами. — Это как?

— Их называют неприсоединившимися. Когда была война на Небесах, среди сражавшихся были и те, кто отступил, не желая проливать кровь своих братьев. Одни не хотели убивать ради людей, другие ради любви Его, третьи ради верности серафиму. Их было немного, но они сделали шаг назад и не стали принимать участие в битве, где Люцифер был сброшен с Небес.

— В библии об этом ни слова, — сказал я.

Монах пожал плечами. Было видно, что он не станет подвергать сомнениям святые книги.

— Поговорите с инквизитором как-нибудь. С отцом Мартом. Он куда лучше знает эту историю.

Ну, вот уж с инквизицией говорить о том, чего нет в святом писании, да еще и об отступниках, пускай они и не дрались на стороне Люцифера, я не буду.

— Я не прочь дослушать рассказ до конца и из ваших уст.

Монах помолчал, отхлебнул воды, размышляя, стоит ли продолжать эту тему. Пристально посмотрел на меня:

— Считается, что неприсоединившихся отвергли обе стороны. Но настоятель говорил, что Сатана их люто ненавидит за то, что они не поддержали его.

Надо думать, настоятелю сказал об этом сам Лукавый, впрочем, не стану портить легенду своим скептицизмом. Пугало, в отличие от меня, явно заскучало, надвинуло соломенную шляпу себе на рожу так, что даже улыбку стало не видно.

— Он считает, что если бы неприсоединившиеся были на его стороне, то победа была бы за ним? — спросил я.

— Не знаю. Факт лишь в том, что их никто не принял, и Господь, в наказание, оставил этих ангелов жить с теми, кого они отказались защищать. Они обречены существовать на земле, рядом с нами.

Я поднял брови. И брат Курвус добавил:

— Они живут далеко на востоке, там, куда никому из нас не добраться, и охраняют врата в ад, распахнутые на земле, сдерживают темное воинство, чтобы легионы не поглотили нас.

Жаль, что Проповедника все еще нет. Ему было бы интересно послушать.

— Что же. Если они существуют, то делают благое дело. Надеюсь, их когда-нибудь простят и примут на Небесах. Это, по меньшей мере, правильно.

— Кто-то из них уже мертв, пал в битве с ордой, а кто-то не выдержал близости с пеклом, сошел с ума и сам превратился во зло, покинув ряды братьев, исчезнув и растворившись среди людей. Тот ангел, что говорил с настоятелем, как раз искал и уничтожал таких.

— И многих нашел?

— Этого я не ведаю.

— Насколько я знаю, про ворота в ад лишь говорят, но добраться до них никому не удалось. Последняя попытка была много сотен лет назад, и чем она закончилась? С востока принесли юстирский пот.

— Даже в преддвериях ада людям нечего делать, — сказал монах, вставая из-за стола. — У меня сейчас встреча, продолжим этот разговор позже. Хочу предупредить — ваш кинжал видели многие в городе. Двое из Ордена Праведности сейчас в Битцинене, и они могут заглянуть на огонек. Простите, но я не могу не пустить их.

Пугало заинтересованно выглянуло из-под шляпы, пронзило меня вопросительным взглядом. Я ответил ему также, и мы прекрасно поняли друг друга без всяких слов.

— Не страшно, брат Курвус. Мне нечего скрывать.

Он кивнул и, попрощавшись, ушел. А я почему-то подумал, что для того, чтобы получить неприятности от законников, необязательно быть хоть в чем-то виноватым.


— Иуда! Мерзкий предатель! И это после всего, что я для тебя сделал! Воистину, слепы люди и лишены благодарности, раз плюют тебе в лицо за добрые дела и тычут в спину острыми кинжалами!

Праведное негодование Проповедника меня порядком утомило. Он упивался обидой, как умирающий от жажды в пустыне хагжитов упивается водой из случайно найденного оазиса. Не оторвешь.

Мои жалкие оправдания, что ему ровным счетом ничего не грозило, были отметены как мешающие его возмущению.

— По мне, ты должен только радоваться, что старги не закусили твоим лучшим другом, — сказал я ему.

— Какой ты мне друг, Людвиг? — возмутился Проповедник. — Нет у меня таких друзей. Иуда и то лучше тебя. Святые мученики! Где были мои глаза, когда я тебя встретил?! Надо было найти стража подобрее.

— Я самый добрый. Остальные тебя едва терпят и давно бы выгнали взашей.

— Это характеризует твое Братство не с самой лучшей стороны. А ты чего хохочешь? — окрысился Проповедник на веселящееся Пугало. — Думаю, дали бы тебе знаком по башке, ты бы так не радовалось. Живо бы серп достало!

Пугало показало Проповеднику неприличный жест, но смеяться не перестало. Его, в отличие от меня, эти вопли нисколько не напрягали.

Я вздохнул, выглянул в окно. Был вечер, брат Курвус еще не вернулся, двое его друзей монахов тоже где-то застряли, а вместе с ними — моя лошадь и вещи.

— Моя вина велика. Проповедник. Прости меня, пожалуйста, — сказал я, и он проглотил очередную гневную тираду.

Пугало разочарованно вздохнуло. Цирк заканчивался.

В дверь осторожно постучали, и я отозвался:

— Входите.

Заглянула хозяйка дома, неловко улыбнулась:

— Господин страж, к вам посетители. Городской приматор,[67] а с ним двое из Ордена Праведности. Вы примете их?

Конечно, я их приму. Если послать гостей к черту, то это их не обрадует и вызовет подозрения, которые мне совершенно не нужны.

— Пригласите любезных господ. И если вам нетрудно, принесите, пожалуйста, вина.

Она улыбнулась:

— Все, что угодно, только, прошу, не деритесь в моем доме. Орден Святого Каликвия эти издержки не покроет.

Всем известно, как стражи «любят» законников и как законники «любят» стражей. Хотя в большинстве своем наши конфликты и стычки приукрашены. Мы стараемся разбираться с проблемами, не привлекая внимания сторонней публики, властей и клириков.

Я посмотрел на оживившееся Пугало:

— Хотел бы я знать, почему ты их так терпеть не можешь.

Оно пожало плечами, что можно было перевести как «ну должен же я хоть кого-то не любить».

— Скройся.

Оно потрогало серп, показывая тем самым, что в принципе никаких неприятностей может и не быть, но, видя, что я предложение не оценил, с неохотой забралось в платяной шкаф и закрыло за собой дверцы.

Проповедник фыркнул и занял опустевшее после Пугала кресло.

В дверь вновь постучали, и в комнату вошли трое. Бургомистр, точнее, приматор, как называли эту должность в западных кантонах, был самым заметным из троицы — богатая одежда, круглое пивное пузо и затравленный взгляд. Он нервничал из-за того, что оказался здесь, и по его лицу было видно, как он хочет быстрее покончить с неприятными обязанностями.

Первый из законников, мужчина чуть старше пятидесяти, с редкими, сильно поседевшими волосами и умным, открытым лицом, немного сутулился. Он быстро осмотрел комнату, на мгновение задержав взгляд на Проповеднике.

Вторым законником оказалась девушка, совсем девчонка, ей было не больше пятнадцати. Большеглазая, с короткими вьющимися каштановыми волосами и некрасивым, но вместе с тем милым лицом. На меня она смотрела настороженно, с опаской и еще большей неуверенностью, чем приматор. Создавалось впечатление, что девушка ждет, когда я наброшусь на них.

— Чем могу помочь, господа? — поприветствовал я вошедших, а Проповедник мерзко усмехнулся, сложив руки на груди, показывая тем, кто мог его видеть, как им здесь не рады.

— Господин страж… — начал приматор и замялся, не зная моего имени.

— Людвиг ван Нормайенн.

Им пришлось представиться:

— Я городской глава Симон Верчель, а это господин Нико Хюбер со своей ученицей. Они из Ордена Праведности.

— Очень интересно, — любезно ответил я.

— Я здесь, чтобы избежать возможных осложнений, — продолжил городской глава.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Я продолжал сохранять вежливую мину.

Приматор смутился, покосился на Нико Хюбера, но тот не собирался облегчать ему работу.

— Я знаю, что стражи не всегда идут на содействие с Орденом Праведности, поэтому хотел напомнить, что они действуют по законам кантона Вальзе, а наши правила требуют проверки законопослушности стражей.

Да, я помнил один из этих глупых законов. Вальзе всегда был на стороне Ордена, к Братству относился достаточно холодно, хотя честно оплачивал наши услуги.

— И каким же образом будет проверена моя законопослушность? — Я не скрывал иронии.

— По закону кантона Вальзе, господин Хюбер проверит ваш кинжал.

— Неужели? Простите, господин Верчель, но я прекрасно знаю законодательство княжеств, во всяком случае, все, что касается сотрудничества государства с Братством. И я не помню, чтобы проверка кинжала была санкционирована хоть кем-то чаще, чем раз в год, и проходить она должна в присутствии представителей Братства, которые проверяют клинок одновременно с Орденом.

— Закон утвержден четыре месяца назад и подписан бароном фон Заубергом. Если желаете ознакомиться, я покажу вам бумагу с гербовой печатью.

Мне от этой бумаги было ни горячо, ни холодно.

— Я не сомневаюсь в ваших словах, господин Верчель, но вынужден отказать в просьбе. У меня нет лишних четырех дней, чтобы задерживаться в городе, и кинжал мне может понадобиться в самое ближайшее время.

— Это не займет четыре дня. Я проведу лишь поверхностную проверку, господин ван Нормайенн, как этого хочет город, — негромко сказал законник. — Она сильно отличается от предписанной стандартной процедуры.

Он пытался загнать меня в угол.

— Сколько времени вам понадобится?

— Меньше часа. И отчет о проверке останется в Битцинене, я не уполномочен передавать его в Орден, это не моя работа.

Конечно же, я ему «поверил», но упорствовать и вызывать лишние подозрения не стал:

— Тогда у меня нет причин возражать. Но хотелось бы посмотреть на ваши жетоны.

Он молча достал серебряный жетон с надписью «Lex priona» и номером, говорившим, что этот человек находится отнюдь не на вершине Ордена. Обычный исполнитель, что-то вроде меня. Девушка замешкалась и вытащила из сумки свой жетон, бронзовый, без букв и цифр, лишь со знаком круга, в который был вписан кинжал стража. Ученица, многого с нее не взять.

Я кивнул:

— Все в порядке.

Дверь оставалась распахнутой, так что хозяйка дома вошла без стука, поставила бутылку белого вина, кувшин с соком для девушки, бокалы и легкую закуску.

— Присаживайтесь, господа, — пригласил я их к столу. — Желаете вина?

— Благодарю, но меня еще ждут дела, — отказался бургомистр. — Если мы разрешили все вопросы, я предпочту уйти. Простите, но стараюсь держаться подальше от магии, даже если она одобрена Церковью.

— Это не магия. Это дар, способности, — поправил его законник.

— Один черт, — махнул рукой приматор, осекся и суетливо перекрестился. — В общем, я пойду, а завтра прочитаю доклад. Двое городских стражников будут на улице, господин Хюбер.

Сказал он это скорее для меня, а не для законника, на тот случай, если мы что-нибудь тут не поделим. Право, смешной человек.

— Сока? — спросил я у девушки, которая, прежде чем ответить, посмотрела на учителя.

Тот едва заметно кивнул, и она еле слышно произнесла:

— Да, — и, помедлив, добавила. — Спасибо.

Господин Хюбер налил себе и мне вина.

— Что вы ей рассказали о Братстве? — негромко спросил я у него. — Скажите своей ученице, что я не бросаюсь на детей.

Она нахмурилась, он улыбнулся и счел возможным пояснить:

— Я учу ее осторожности. Люди бывают разные.

— И как часто стражи пытались перерезать вам глотку, раз ученикам в Ордене требуется такая осторожность?

— Дело не в стражах. Дело в людях, господин ван Нормайенн, — примирительно ответил мне законник. — Люди, как я уже сказал, бывают разные. А дороги и города опасны, вы сами об этом знаете, так как много путешествуете. И чаще всего люди оказываются опаснее темных душ, бесов и иных существ. Извините Ханну, если она ненароком вас обидела. Спишите это на волнение, вы второй страж в ее жизни.

Теперь она чувствовала себя еще более неловко, чем раньше. Второй страж в ее жизни. Если бы судьба распорядилась по-иному и первыми девочку с даром нашли мы, она бы увидела в Арденау многих из нас. Но ее нашел Орден, и те, кто мог стать ее верными друзьями, превратились во врагов и даже чудовищ.

Жизнь — смешная штука, сплав нелепых совпадений и случайностей.

— Мне не на что обижаться, — сказал я и положил кинжал на стол. — Пожалуйста.

Он надел перчатки и только после этого взял клинок в руки. Отчего-то мне было неприятно, что этот человек касается моего оружия. Девушка между тем оперлась на шкаф, где пряталось Пугало. Вот уж где скрывается настоящее чудовище. Надеюсь, одушевленному хватит выдержки сидеть тихо, потому что все, что ему сейчас надо, так это ударить серпом сквозь тонкую доску. Надо увести девчонку от шкафа, но пока я не мог найти достойной причины для этого. Помог Проповедник.

— Скажи, дитя, — обратился он к ней. — Ты видела темные души?

Говорил он тихо, и ей пришлось сделать шаг к нему, чтобы его расслышать.

— Нет, — ответила Ханна.

В принципе тут Проповедник должен был предложить ей открыть шкаф и познакомиться с Пугалом, но он, по счастью, не умеет зло шутить.

Законник произнес:

— Отличный клинок и великолепный оружейник. Лучший из существующих, я бы сказал. — Его пальцы в перчатках скользили по гарде. — Глубочайшая тьма клинка, сапфир один из самых чистых, очень четкая звезда. Тонкая, искусная работа и вместе с тем никаких вычурных изысков или роскоши, которую я встречал в оружии некоторых ваших магистров. Клинок для того, кто работает, а не ходит на парады и приемы. Поздравляю, вам очень с ним повезло. Вы знаете, как создают кинжалы? — внезапно спросил он.

— Трудом и терпением.

Законник усмехнулся, поняв мое нежелание обсуждать эту тему. О кузнецах, чьи семьи ведут свою историю от времен Христа, ходит много легенд. Эти люди передают свои знания из поколения в поколение, делясь секретами лишь с наследниками. Никто, кроме них, так и не понял, как создать клинок, способный отправлять темные души в ад и накапливать силу для своего хозяина, который может обратить ее в жизнь.

— Эти люди не делятся секретами и стараются не показываться на глаза другим, потому что желающих обрести такой клинок — сколько угодно. Лишь несколько магистров знает, где живут кузнецы. По мне, так их местонахождение — один из самых оберегаемых секретов в мире. И охраняют их — дай боже. Церковь взяла на себя эту обязанность еще во времена императора Константина и до сих пор несет стражу, раз в год позволяя магистрам приехать, сделать заказ и забрать предназначенные для выпускников кинжалы.

— Как я вижу, вы не слишком интересуетесь историей создания этого оружия, господин ван Нормайенн.

— Напротив. Я достаточно знаком с историей, чтобы не интересоваться ею глубже, чем следует. Чего и вам советую.

— Вы не возражаете, если кинжал проверит моя ученица?

— Это слишком ценная вещь, чтобы доверять ее неопытному человеку! Скажи ему, Людвиг! — возмутился Проповедник, словно это он рисковал оружием.

Девчонка от этих слов смутилась еще сильнее.

— Поверьте, у Ханны достаточно опыта, — вступился за нее учитель. — Она уже делала это не раз, и вам совершенно нечего опасаться. К тому же даже глубокая проверка не может испортить клинок, не говоря уже о такой рядовой процедуре, как у нас с вами.

Я пожал плечами, показывая, что не возражаю и ожидаю лишь одного: чтобы они как можно быстрее убрались и оставили меня в покое. Не знаю, насколько Пугалу хватит терпения торчать в этом чертовом шкафу.

Получив разрешение, девушка села между нами, достала из сумки латунные тиски на тонкой витой ножке. Собрала их, установила на столе, положила в них кинжал, крутанула колесико, закрепляя оружие параллельно полу, на уровне своих глаз. Мягкой кисточкой с красноватыми волосками осторожно прошлась по лезвию, смахивая несуществующие пылинки.

Удивительно, но, как только она занялась работой, всю ее неуверенность словно ветром сдуло. Она была сосредоточенна, серьезна и полна решимости довести дело до конца. Четкие, аккуратные движения и ловкое использование фигур. Не сложных, можно сказать примитивных, но этих рисунков я не понимал, потому что никогда не создавал ничего похожего.

Когда лезвие кинжала стало еще более темным, чем обычно, и вокруг него начались едва видимые для глаза завихрения силы, Ханна достала из сумки узкий пенал, сделанный из орехового дерева, открыла его, установила линзу из зеленоватого стекла. Вторую, в тонкой оправе, она водрузила себе на нос, так, чтобы увеличительное стекло закрывало ее левый глаз, и, наклонившись вперед, стала изучать кинжал.

Проповедник смотрел на таинство во все глаза, господин Хюбер с гордостью, я равнодушно. Она знала дело, и у меня больше не было тревоги, что кинжал будет поврежден.

— Этот дом служит каликвецам приютом. Вы их гость, господин ван Нормайенн? — поинтересовался законник.

— Да.

— Помогаете монахам?

Я изобразил удивление:

— А им нужна помощь?

— Ну, иногда она всем требуется. Я слышал, что двое стражей как-то помогли клирикам в Дерфельде. Дело было связано с какой-то чертовщиной.

— А я, представьте, слышал, что там была представительница Ордена Праведности. Наверное, от нее вы и узнали эту историю?

Он рассмеялся, не говоря ни «да», ни «нет». Никакой тайны из того, что произошло на Чертовом мосту, никто из нас не делал, и лично я не удивлен, что Франческа доложила своему начальству о происшедшем. Мы с Львенком сделали то же самое.

Над кинжалом появилась маленькая голубенькая искорка, задрожала, погасла, вновь появилась, налилась цветом и медленно, неспешно поползла от кончика к гарде, а затем в обратном направлении. Девушка не шевелилась и, казалось, даже не прислушивалась к нашему разговору. Впрочем, быстро закончившемуся.

Проповедник ерзал на кровати и то и дело косился на шкаф. Очень недвусмысленно косился, и мне хотелось снять ботинок и запустить в него, чтобы он перестал привлекать чужое внимание к тому, к чему не следует. Пугало все еще оставалось терпеливым, сидело тихонько, точно черт в табакерке, и пока выскакивать не планировало, за что я ему был благодарен.

У Ханны через двадцать минут побелели губы, а на висках выступили капельки пота. Эта проверка далась ей тяжело, но она не жаловалась. Упорная. Жаль. Очень жаль, что мы не нашли ее первыми.

— Я знаю, о чем вы думаете, господин ван Нормайенн, — сказал мне законник. — Вы даже не пытаетесь скрыть сожаления.

Я посмотрел ему в глаза:

— Не хотел вас оскорбить.

— Что вы. Это не оскорбление. Вы оказываете мне честь, давая такую высокую оценку моей ученице, раз считаете, что Братство многое потеряло, лишившись ее.

Он и вправду прекрасно прочитал мои мысли.

— Не знаю, как много потеряло Братство и насколько хороша ваша подопечная, но я всегда испытываю сожаление, когда вижу, как потенциал пропадает впустую, доставаясь Ордену Праведности.

— Вы нас не любите.

— Мне не за что вас любить, впрочем, как и вам нас, наверное. Лишь однажды в жизни законница была на моей стороне и дралась со мной плечом к плечу. Во всех остальных случаях вы мешаете делать стражам их работу, господин Хюбер.

— Мы не мешаем. Мы контролируем. В истории уже был случай, когда стражи забрали слишком много власти и нарушили законы мирские и божьи. Никто из ныне живущих не желает, чтобы это произошло еще раз.

— Такое больше не случится. Вы это прекрасно знаете.

Он с сожалением вздохнул:

— Я прекрасно знаю людей, господин ван Нормайенн. А люди одинаковы, что в прошлом, что в настоящем, что в будущем. Немного власти, и все… нас уже не остановить и не убедить отказаться от нее. Или от силы. Или от долгой жизни.

— Так вот к чему все это, — усмехнулся я. — Долгая жизнь… Она не дает вам покоя? Тогда вы неправильно выбрали сторону. Вам следовало становиться стражем.

Он покачал головой:

— Я благодарен тому, что я не страж, хотите верьте, хотите нет. Каждому человеку Бог отпустил столько, сколько требуется для его жизни. А вы нарушаете этот закон.

— Церковь так не считает.

Законник вздохнул, потер небритые щеки:

— Да. Это так. Но все-таки я не хотел бы жить дольше, чем мне отпущено.

— Открою вам глаза, господин Хюбер. Немногие из нас доживают до того дня, когда начинает действовать этот аванс. Большинство отправляется в могилу гораздо раньше. Моя работа намного опаснее вашей.

Он пожал плечами:

— И вы рады тому, что у вас есть возможность не болеть, стареть гораздо медленнее и жить чуть больше, чем остальные люди?

— Раз у нас пошли столь откровенные разговоры, то не буду вам врать. Я рад, что не болею. Представьте себе, мне не нравится насморк. Что же до старения и долгой жизни, я не слишком задумываюсь о призрачном будущем.

— Мне кажется, вы лукавите.

— Мне кажется, что вы плохо знаете стражей и слишком увлекаетесь историей. В прошлом много мудрого, но и глупого ничуть не меньше. Ошибки верхушки прежнего Братства, когда мы подчинялись только императору Константину, давно в прошлом. Никто уже не имеет запасных кинжалов, никто не собирает все души направо и налево, ради того чтобы чуть-чуть увеличить свою жизнь. Никто не живет триста — четыреста лет. И можете верить или не верить, но я рад этому не меньше вашего.

— Орден Праведности появился из стражей, которые говорили точно так же, как вы. Те, кто считал, что уничтожать светлые души плохо и жировать на них, зарабатывая бессмертие, покинули Братство.

— Не спешу осуждать их за такое предательство. Они поступили так, как считали правильным, и желали добра, но, как и многие другие добрые дела, это ни к чему хорошему не привело. Братство изменилось в лучшую сторону, а Орден — в худшую.

— Почему же, интересно узнать?

— Первичной целью законников было уничтожить порок и преступления среди стражей. И вам при содействии государств и церкви это удалось. Но вот потом, когда с целью было покончено, началось обычное противостояние недругов. Интриги, политика, удары в спину и палки в колеса от случая к случаю. Орден мешает моей работе…

— Соблюдайте законы, и никто из нас не будет стоять на вашем пути, — перебил он меня.

Я рассмеялся:

— Вы идеалист и оптимист. Или слепой. Я соблюдаю закон, но все равно в мою работу вмешиваются, и порой это стоит жизни другим людям. Тем, к кому я не успел на помощь из-за того, что Орден видит в каждом страже преступника. Впрочем, давайте оставим разговор, кто хуже — Братство или Орден.

— Я хочу, чтобы вы поняли мою позицию. Вы отправляете темные души в ад, а светлые, из тех, кто этого желает, в рай. За это честь вам и хвала. Но их сила, переходящая в ваш кинжал, больше всего похожа на комиссионные ростовщика. Плата за услугу.

— Не я назначаю эту плату, и работаю я тоже не ради нее, — сухо сказал я. — Мы всегда будем смотреть с разных сторон крепостной стены. Я не пойму вас, вы не поймете меня.

Ханна сняла с глаза линзу, протерла ее тряпочкой, вновь водрузила сложную конструкцию себе на нос, прищурилась, с опаской покосилась на меня, затем на учителя.

— Что ты увидела? — мягко спросил у нее Нико Хюбер.

— Светлые души. — Она не скрывала своего испуга и недоумения. — Очень много светлых душ собрал клинок, учитель. Я… возможно, я ошибаюсь?

— Что скажете, господин ван Нормайенн? — Законник оставался любезным. — Ханна ошибается?

В шкафу что-то едва скрипнуло, и Проповедник икнул.

— Думаю, она права, — невозмутимо произнес я.

— Вы можете как-то прокомментировать это?

— Проще вам самим во всем разобраться. Тогда мои слова не будут неправильно поняты.

— Ханна, уступи мне, пожалуйста, место.

Он забрал у нее стекло-линзу, сел перед кинжалом, ничуть не опасаясь, что я нахожусь достаточно близко для того, чтобы ударить его по голове полупустой бутылкой вина. Девчонка отошла и смотрела на меня со страхом и ненавистью.

Понятное дело. Она только что вскрыла злобную сущность стражей, о которой, в чем я нисколько не сомневаюсь, ей много раз рассказывали во время обучения.

— Я тебе не нравлюсь, юная законница? — с легкой иронией спросил я у нее.

Она поколебалась, хотела смолчать, посмотрела на учителя, но тот был занят проверкой, и неохотно кивнула.

— Да. Не нравитесь, — тихо сказала девушка.

— Почему, позволь узнать?

— Разве недостаточно тех светлых душ, что в вашем кинжале? Это преступление перед всеми законами. Перед всем, чему меня учили!

Проповедник вздохнул и обреченно махнул рукой.

— Я скажу лишь, что тебе следует смотреть чуть шире и глубже на все, что происходит вокруг, Ханна, — сказал я ей. — Первое впечатление обманчиво, и, судя по твоему отношению к стражам, ты мыслишь лишь теми примитивными категориями, что вбили в тебя в твоей школе. Ну, как у нас дела, господин Хюбер?

Представитель Ордена Праведности положил стекло на стол, освободил из тисков кинжал и протянул его мне:

— Все в порядке.

Услышав эти слова, Ханна потрясенно воззрилась на него, думая, что ослышалась, и он, повернувшись к ней, объяснил:

— Это светлые души, ушедшие добровольно. Если такая душа желает уйти и ей мучительно оставаться в этом мире, стражи помогают ей совершить переход. Господин ван Нормайенн не нарушил закона.

— Но, учитель, я не почувствовала никакой добровольности с их стороны! Лишь отчаяние и боль!

— Поэтому ты на практике, Ханна, и тебе рано получать серебряный жетон. Ты учишься, и вот благодаря господину ван Нормайенну сегодня у тебя очередной урок и важный опыт. Прислушайся к стражу, он попросил тебя смотреть глубже, а не по поверхности. Ты не проверила самые дальние участки ковки, поэтому отследила лишь самые яркие эмоции, а ими были отчаяние и боль. Не расстраивайся, ты еще научишься этому.

Она хотела что-то спросить, но он не дал ей, сказав:

— Закончим урок дома. Мы и так порядком утомили господина ван Нормайенна и злоупотребили его гостеприимством. Пора собираться. Я представлю доклад в городскую управу, как этого требует закон кантона, господин ван Нормайенн. Благодарю вас за сотрудничество.

— Доброй ночи, — попрощался я с ним.

Ханна стремительно вышла, а он задержался на пороге:

— Позвольте вопрос. Характер светлых душ, собранных вами за последний год, а также эмоции, что остались от них… вы были в Солезино во время эпидемии юстирского пота?

— Верно.

— Во время землетрясения там погибло много моих друзей. Все действительно оказалось так ужасно?

Я подумал, прежде чем отвечать:

— Многие здания превратились в руины. В том числе и то, где находился Орден Праведности. Выживших там не осталось. Сожалею.

Он кивнул, принимая мои сожаления, попрощался и ушел.

Спустя минуту, из шкафа вырвалось не слишком довольное Пугало, бросило на меня осуждающий взгляд и уселось за столом, показав Проповеднику, чтобы тот не смел ничего говорить, недвусмысленно махнув перед его длинным носом серпом.

Надо сказать, оно было не в духе, но Проповедник в кои-то веки не обратил внимания на эту фамильярность.

— Этот Солезино до сих пор будоражит умы.

— Ты там не был, — глухо ответил я, вспоминая смрад разлагающихся тел, миллионы мух, развалины, витавшие по улицам отчаяние и ужас и улыбку жемчужной души, которая едва меня не прикончила.

— Не волнуйся, у меня прекрасное воображение. Но законникам крупно досталось. Стражи потеряли двоих, а скольких они? Сколько там погибло? Десять? Двадцать?

— Сколько бы ни было, для них это серьезная утрата.

— Рансэ, мир его праху, сказал, что, если бы не Божественное Провидение, это землетрясение стоило устроить кому-нибудь еще.

— Рансэ сказал глупость. Он не знает, что из-за бедствия началась эпидемия юстирского пота. Погибли Рози и Пауль. И до черта хороших людей в городе. Так что по мне — пусть бы ничего этого не было, а Орден оставался цел.

Пугало обреченно покачало головой. Оно терпеть не могло, когда я становился слишком мягок.


Меня потрясли за плечо, я мгновенно проснулся, открыл глаза и в бледном рассветном свете посмотрел на Проповедника:

— Что случилось?

— Монах пришел с час назад и теперь уезжает. Я думал, ты захочешь попрощаться. Он чем-то встревожен.

Я буркнул, протирая глаза, накинул куртку, спустился вниз. Широкоплечий каликвец быстро собирал вещи.

— Людвиг, я вас разбудил? Простите.

— К чему такая спешка?

— Братья Феломиченцо и Пульо не вернулись этой ночью. Мне придется проверить, почему они задерживаются. Все сроки вышли еще несколько часов назад.

Я переглянулся с Пугалом, и оно пожало плечами. Старги бросились за мной в погоню, и на хуторе больше кровососов не оставалось.

— Возможно, они решили не возвращаться по темноте и переночевали в лесу.

— Не думаю. Мы искали… одного человека. Есть вероятность, что он нашел нас раньше, чем мы его.

— Брат Курвус, подождите меня несколько минут. Отправимся вместе.

— Вы совершенно не обязаны это делать.

— Я знаю, где находится хутор.

Все мои планы летели к черту под хвост. Я должен был спешить к перевалу, чтобы поскорее попасть в Ливетту, где меня ждала Гертруда. Но монаху я обязан. На Чертовом мосту он рисковал собой, чтобы защитить меня, Львенка и Франческу, и за мной долг.

— Если вы настаиваете, то я не стану возражать. Но хочу предупредить, что у меня есть провожатые. К тому же господин Хюбер и его ученица тоже едут с нами.

Пугало подскочило на стуле, Проповедник соизволил повернуться в нашу сторону, а я не скрывал удивления.

— Если вы откажетесь ехать, я пойму. Вы не обязаны помогать воинам Христа.

— Помогать воинам Христа обязан каждый, особенно если дело касается убийств и чертовщины, — сухо ответил я ему, затягивая пояс с висящим на нем кинжалом. — У меня нет проблем с этими людьми, и я вполне в состоянии вынести их общество. Я просто удивлен, что законник согласился на это.

— Он был дружен с братом Феломиченцо. Хорошо, Людвиг, я буду ждать вас во дворе.

— Благодарю.

— Мне все это не нравится! — заявил Проповедник, как только мы отошли в сторону и я начал подниматься по лестнице, чтобы забрать свои вещи. Будто хоть кто-то спрашивал его мнение. — Клянусь кровью Христа и его терновым венцом в придачу, что ты чертовски поторопился со своим решением, Людвиг. Надо было отказать, у тебя дел, что ли, нету?!

— Да что ты так всполошился?

— Я хоть и провел всю свою жизнь в деревне, но мне, в отличие от тебя, тупого городского идиота, хватает моих мертвых мозгов, чтобы понять, что каликвецы так просто не исчезают и о помощи тоже не просят. Кому нужна помощь? Монаху с ангельским благословением на поясе?! Ха! В жизни бы не полез в такую историю.

— Не трусь.

— Не надо мне говорить о трусости, Людвиг! — неожиданно зло сказал он. — Ты знаешь, почему я умер.

Я знал. Когда наемники пришли в его деревню, он встал на пороге церкви, не дав им войти, чтобы разорить ее. Ему предложили уйти с дороги, но Проповедник счел, что убеждения и вера важнее его жизни, и не отступил. Возможно, с тех пор он и стал таким богохульником.

— Извини.

— Ладно. Ерунда. Я, конечно, поеду с тобой, в первую очередь, чтобы сказать тебе «я же говорил!». Не могу себе отказать в таком удовольствии.

Ну и пусть едет. Мне не жалко.

— Тебе придется остаться, — опечалил я Пугало. — Не стоит законникам видеть одушевленного.

Страшило достало из-под стола библию, остервенело вырвало первую страницу и начало складывать из листочка бумажную фигурку какой-то птички.

— Тьху ты! — сплюнул Проповедник. — Зачем святую книгу-то марать?! Ее ж пером монахи писали, а ты, паскуда такой, труд портишь! Нашел бы себе бумаги в другом месте!

Он еще что-то выговаривал, а я просто забрал книгу со стола и убрал к себе в сумку. На обложке серебряными буквами было выведено имя переписчика. Кажется, Пугало умудрилось спереть библию из монастыря Святого Иронима. Мы проезжали его еще неделю назад. Ума не приложу, где оно хранило ее все это время.

Внизу я, не садясь, выпил молока и взял сумку с едой, которую собрала мне приветливая хозяйка дома.

На улице было очень тепло, несмотря на раннее утро и то, что солнце успело лишь верхушку колокольни окрасить в розовый свет. Брат Курвус уже сидел на высоком, мощном коне мышастой масти, который легко выдерживал вес немаленького монаха. Мой конь был поменьше, бурый и смотрел на мир довольно дружелюбно.

— А где наши попутчики? — спросил я, запрыгивая в седло.

— Ожидают у городских ворот.

— Расскажите, что за человека вы ищете?

— Расскажу. Если не возражаете, когда рядом будет господин Хюбер. Не хочу дважды повторять одно и то же.

Проповедник кисло посмотрел на меня:

— Все еще хуже, чем я думал. Лучше бы я остался с Пугалом или навестил какой-нибудь бордель. Прелюбодеи иногда такие смешные. За ними интересно наблюдать.

Господин Хюбер и его ученица, оба на лошадях хунгайской породы, невысоких и длинногривых, ждали нас у южных городских ворот.

— Не ожидал вас снова увидеть, господин ван Нормайенн, — поприветствовал меня законник. — Я рад, что мы продолжим путь вместе, но брат Курвус так и не рассказал, почему его столь встревожила пропажа спутников. Они могли задержаться.

Законник говорил то же самое, что и я.

— Зачем трем воинам Христовым приходить в кантон Бальзе? — Задавая свой вопрос, Нико Хюбер даже не смотрел на брата Курвуса. — Тройка каликвецев — достаточно редкое явление на дорогах княжеств, если только поблизости нет ваших монастырей. А ближайший отсюда — на другой стороне горной цепи, в Литавии.

— Мы ищем опасного еретика.

— Столь опасного, что требуется монах с ангельским благословением на поясе? — Я не скрывал своего недоверия.

Тройка каликвецев — это не шутка даже для нечисти. Чего уж говорить о человеке, пребывающем в еретическом заблуждении или даже балующемся колдовством.

— Все в нашем мире равноценно, Людвиг. — Глаза монаха ничего не выражали. — Вы ведь понимаете. У кого-то на поясе благословение ангела, а у кого-то поддержка из ада. Как я уже сказал — это опасный еретик, и церковь заинтересована найти его. Поэтому мне жизненно необходимо как можно скорее отыскать моих спутников.

— Что-то он не слишком откровенен с вами, ребята. Клянусь Девой Марией, тут дело пахнет большим костерком. И как бы вы все не оказались на угольях вместо какого-то дурацкого кацера.

— У вас интересный спутник, господин ван Нормайенн, — проговорил господин Хюбер.

— Я бы счел это комплиментом, если бы только смог возлюбить ваш Орден, как этого просят некоторые проповедники. Я к их числу, как вы понимаете, не отношусь. — У старого пеликана настроение портилось с каждой минутой.

Ханна нахмурилась, но законник лишь развел руками:

— Не жду от вас вселенской любви, любезнейший. Я в этом, право, не нуждаюсь. Но ваши мысли забавны и не лишены интереса, что я не могу не отметить. Это наши сопровождающие, брат Курвус?

— Верно.

Четверо мужчин с оружием, спешившись, ждали нас на дороге. На них не было мундиров, каждый одет как городской житель.

— Доброго утречка вам, господа, — кивнул самый пожилой из них, с пожелтевшими от постоянного курения усами. — Я Йотко Вальзоф. Приматор попросил показать вам дорогу и подсобить, если возникнут неприятности. Куда отправились братья? К Грейндермейссу?

— Да.

— Что они там забыли? Хутор с прошлой осени необитаем.

Тогда понятно, почему там обосновались старги. Непонятно лишь желание того умника из купеческого каравана срезать путь по более «безопасному» тракту. Его дурацкое предложение привело нас всех в ловушку.

— Далеко до него?

— Если через лес, напрямик, а потом через речку — то часа два. Но это на любителя, господа хорошие, и если лошадей нет. А трактом-то часа в четыре уложимся, если через мост, а затем в объезд холмов. Ну что? Тронулись, что ли?

Йотко и еще один его товарищ поехали первыми, двое других сопровождающих замыкали наш маленький отряд. Я путешествовал в одиночестве, пропустив законника и монаха, за которыми поскакала Ханна. Мимо деревушек, расположенных на зеленых холмистых склонах, мы отправились в сторону леса. Проповедник, пристроившийся на крупе моего коня, бормотал какую-то молитву, но так неразборчиво, что я никак не мог понять, о чем он на этот раз твердит.

Когда мы свернули с центрального тракта на лесную дорогу, тенистую и зажатую с двух сторон обступившими ее молодыми кленами, один из листиков, кружась, упал с ветки мне прямо на плечо. Во всяком случае, так я подумал в первое мгновение, пока не увидел, что это никакой не листик, а сложенная из бумаги миниатюрная голубка.

Проповедник потрясенно выругался сквозь зубы, я шикнул на него и сцапал птичку прежде, чем ее увидели законники. Одного взгляда было вполне достаточно, чтобы понять, чья это работа. И если у кого еще имелись какие-то сомнения, то вырванный лист из библии, из которого и была сложена голубка, отметал все сомнения.

Старина Пугало не собирался сидеть сложа руки и томиться в неизвестности, поэтому прислал вместо себя эту одушевленную штуку. В ней едва чувствовалась его темная суть, но я не намеревался таскать ее у себя на плече, словно моряк попугая: она все равно привлекла бы к себе внимание.

— Хочешь наблюдать, смотри издали, — сказал я птичке. — Не лезь другим на глаза.

Она рассерженно выпорхнула из моей ладони и скрылась за нависающими над дорогой ветвями. Кажется, этого никто не заметил.

— Людвиг, оно совсем с ума сошло! — доверительно прошипел мне Проповедник. — Рано или поздно оно тебя подставит, и придется разбираться с законниками.

— Нет прямого запрета на общение с одушевленными, даже если их суть не идеально чиста.

— Идеально чиста? — фыркнул тот. — Скорее наоборот! Пугало идеально темен.

— Это не так, иначе с ним нельзя было бы договориться. Даже если его увидят, то меня обвинять им не в чем. Как я уже сказал — нет законов, которые считают это нарушением.

— Потому что до тебя не было стражей, которые бы этим занимались. Ты — первый ненормальный.

— Как ты помнишь, те стражи, кто видел Пугало, не слишком стремились его уничтожить.

— Я думаю, оно как-то влияет на вас. Околдовывает разум. Но меня-то оно не обманет, я давно уже мертв и знаю, где у него гнильца.

Эти споры могли продолжаться до бесконечности. Чаще всего Проповедник к Пугалу относился благожелательно и порой даже скучал по нему, но иногда на него находило «прозрение», и тогда мне в сотый раз приходилось выслушивать его домыслы, что зародившаяся в огородном пугале душа уничтожит этот мир.

Проповедник частенько гадал, зачем оно увязалось за нами. Ответ, по-моему, очевиден. Во-первых, потому, что это я пригласил Пугало. Так лучше, чем если бы одушевленный остался на том ржаном поле и его серп был в опасной досягаемости от путников.

Во-вторых, ему было скучно. Так же скучно, как Проповеднику, ставшему неотъемлемой частью моей жизни и моим спутником. Души, как это ни удивительно, тоже могут испытывать человеческие эмоции и тосковать в одиночестве.

Проповедник бы еще много чего мне наговорил (я все равно слушал краем уха), но Ханна придержала лошадь и поравнялась со мной. Старый пеликан тут же перестал обсуждать запретные темы, покосился на девчонку и, спрыгнув с лошадиного крупа, буркнул:

— Разомну ноги. Позже тебя догоню.

Несколько минут мы ехали с законницей в молчании, наконец, она набралась духу и сказала:

— Я хочу перед вами извиниться.

— За что?

— За то, что была неправа и мое отношение к стражам сложилось из домыслов и слухов. Из-за этого вчера я допустила ошибку. Из-за своей предвзятости к стражам я сразу сочла вас нарушившим закон и даже не подумала об иных вариантах. За это я прошу прощения.

Она была слишком молода и еще могла, умела и хотела извиняться.

— Извинения приняты.

Ханна неуверенно улыбнулась.

— Тебе придется привыкнуть к стражам.

— И к вашей открытой ненависти?

Я посмотрел в ее необычайно серьезные глаза:

— И к ней тоже. Некоторые из нас погибли из-за тех решений, что приняли в Ордене. Это не обвинение в твой адрес, ты пока еще мало что видела. Но нам не за что любить большинство из тех, кто когда-то были нашими братьями и сестрами.

— Я понимаю. Но также теперь стараюсь понять, что не все стражи — преступники. Как и не все служители Праведности — ваши враги.

— Теперь уже я прошу прощения, — вздохнул я. — Нас воспитывают в ненависти друг к другу, так что я сам порой перестаю замечать ее границы.

— Надеюсь, Ханна вам не сильно досаждает? — Господин Хюбер, до этого несколько раз оборачивающийся через плечо, не выдержал и подъехал к нам.

— Мы просто беседовали.

Я посмотрел вверх и увидел парящую в небе птицу. Маленькую, бумажную пташку, сложенную из вырванной страницы…


Лошади все еще находилась здесь. Как и купеческий груз. Как и трупы.

Возле одного из мертвецов брат Курвус присел на корточки, рукой отогнал пока еще немногочисленных мух, пальцами провел по темным губам покойника:

— Большинство из них умерли от яда. Лишь нескольких высосали старги.

— У кровососов было мало времени. Бросились в погоню за теми, кто не пил сидр.

Я смотрел, как солдаты крутятся возле телег с товаром, потрясенные богатством обоза. Это занимало их гораздо больше, чем два десятка мертвых тел.

— Сонная лоза, судя по цвету губ. Сильный яд. Сперва усыпляет, затем убивает. Вы счастливый человек, Людвиг. Видно, Господь сберег вас и не дал пить отраву.

С первым соглашусь — вчера был счастливый день. А вот насчет пить… я залпом осушил целую кружку, и если бы не София, лежать бы мне среди этих несчастных.

— Ну, во всяком случае, отравить теперь тебя не смогут, — Проповедник стоял неподалеку и беззастенчиво читал мои мысли. — Можешь служить у какого-нибудь князя и пробовать еду.

— Угу. Сожру какое-нибудь пирожное и даже не почувствую «черной росы», а его светлость загнется в конвульсиях, пуская пузыри. Будет весело.

— Когда я вас встретил, вы ведь искали старг, брат Курвус, а не человека…

— Не совсем так, — ответил монах, выпрямляясь и провожая взглядом Ханну, заглянувшую в один из домов. — Мы искали тех, кто собирает кровь. Вам ли не знать, что таких достаточно как среди иных существ, так и среди нечисти. Старги прекрасно подходят. Для определенной магии, темной магии, кровь — главное составляющее. Агония жертвы, страх, ужас — все это наделяет жидкость тьмой, и некоторые многое готовы отдать, чтобы найти пинту подобного… эликсира.

— Вы о еретике, за которым охотитесь? Хотите сказать, что он мог явиться к старгам и попросить сцедить ему пинту или галлон?

— Вряд ли бы он просил, — невесело улыбнулся Курвус. — Но — да. Кровь ему необходима для ритуалов.

Где-то за домами закричала Ханна. Господин Хюбер, разглядывающий труп главы купеческого каравана, лежавший в запущенном огороде, бросился в том направлении одновременно со мной, выхватывая из ножен короткий, широкий клинок.

Сразу за нами тяжело топал монах, а позади раздавались встревоженные приказы старшего из нашего сопровождения. Я махом перелетел через плетень, следом за законником нырнул за угол и резко затормозил. Ханна бросилась к учителю, обняла, спрятав лицо у него на груди, и всхлипывала.

— Господи, боже мой, — прошептал тот.

— Уведите ее отсюда, — сказал брат Курвус. — И не пускайте солдат. Не стоит им видеть такое.

Законник, не споря, увел девушку. Проповедник выглянул из-за угла, чертыхнулся, произнес проклятие, затем ругательство, затем прохрипел нечто невыразимое и, зажмурившись, отступил назад.

— Одно могу сказать: это сделали не старги, — произнес я, разглядывая тела спутников брата Курвуса. — Мне жаль.

Старик-монах был повешен на собственном алом поясе каликвеца перед входом в сарай. Перед смертью кто-то выжег ему глаза и вырвал нижнюю челюсть вместе с языком и частью трахеи. Его живот был выпотрошен, и кишечник, вывалившись, лежал в луже крови, приманивая к себе мух.

— Одолжите кинжал, Людвиг.

Каликвец перерезал удавку, подхватил истерзанное тело собрата и осторожно положил его на землю. Я поднял лежащий под ногами оплавленный и окровавленный нательный крестик на чудом уцелевшем шнурке. Брат Курвус забрал его у меня, тяжело вздохнув.

Я не спешил ничего у него спрашивать и шагнул в сарай, откуда несло кровью и обгорелой плотью. Молодой монах Феломиченцо был вплавлен в ближайшую стену вниз головой, с раскинутыми наподобие креста руками. Его грудная клетка оказалась вскрыта, ребра вырваны и вбиты в голову наподобие венца или костяной короны.

— Упокой Господи его душу, — Законник появился неожиданно и остановился рядом с нами, потрясенный этим зверством. — Давайте снимем его.

— Не трогайте! — резко сказал брат Курвус. — На теле проклятие. Хватит трупов на сегодня!

— Что думаете, Людвиг?

— Кроме того, что он мясник и садист? Здесь провели ритуал, и он был отнюдь не светлый. Я мало что понимаю в темном колдовстве, но на работу иных существ непохоже, да и ведьм, занимающихся подобным, я никогда не встречал.

— Давайте выйдем отсюда, — попросил законник.

Это было очень разумным предложением, смердело смертью преизрядно. У того, кто это сотворил, было очень извращенное чувство юмора. Гораздо более темное, чем у старины Пугала.

— Как они дали такое с собой сделать? — Господин Хюбер потрясенно покачал головой.

— Скорее следует спросить, кто смог такое сделать с двумя каликвецами, способными противостоять нечисти? Что это за человек такой? — Я смотрел только на брата Курвуса.

— Тот, кто, ища кровь, пришел к старгам, Людвиг. — Монах посмотрел в небо, словно ожидая дождя. — Тот, кого мы искали.

— Однако слово «еретик» ему не слишком подходит. Может быть, вы скажете, что за тварь завелась в этих краях?

— Таких, как он, в старину называли вёлефами.

Я потрясенно присвистнул:

— Их же всех истребили несколько веков назад.

— Как видите, не всех.

Вёлеф — самый опасный из всех колдунов. Его магия и сила сродни демонической. Для волшбы ему требуется кровь жертв, дарующая мощь, которой мог позавидовать любой черный колдун.

Последнего из этих могущественных ублюдков с большими жертвами уничтожили в Сароне давным-давно. Сожгли вместе с темными книжонками, откуда он черпал свои знания. С тех пор официально считалось, что умение повелевать черной кровью утрачено. Так что обнаружить вёлефа в наши времена в каком-то провинциальном кантоне было, по меньшей степени, большой неожиданностью. Если, конечно, брат Курвус ничего не путает, а судя по мертвецам возле сарая, он совершенно уверен в своей правоте.

— Кровь, которую могут добыть старги, сама по себе обладает определенными магическими свойствами и дает еще больше силы. Поэтому он пришел к ним?

— Да.

— Старг он не застал, к сожалению, они как раз к этому времени перевелись, но, думаю, то, что ему не удалось получить у них, он взял у монахов.

— Брата Феломиченцо убили не здесь, — задумчиво произнес Курвус. — Не могли бы вы поискать место, где это случилось? Он где-то обронил очень приметную цепь, вы ее сразу увидите, а я пока схожу к лошадям, за вещами.

Мы переглянулись с законником, и он кивнул за нас двоих.

— Отвратительный день, — произнес господин Хюбер. — И мне кажется, что дальше все будет только хуже.

Я ничего ему не сказал, увидев след, где волочили тело, и пошел по нему, оставив вновь появившегося Проповедника читать молитву над мертвыми под неусыпным взглядом бумажной птахи, спрятавшейся на ближайшем дереве.

От сарая до места гибели Феломиченцо оказалось чуть меньше пятидесяти шагов. Трава на запущенном огороде была выжжена и образовывала треугольник, центр которого пропитался кровью. На земле остались и другие отметины — три углубления.

— Жертвенник или алтарь, — высказал я свое предположение на вопросительный взгляд Хюбера. — Или чаша, куда собирали кровь. А вот и цепь…

Длиной она была ярда два, мелкие блестящие звенья, с одной стороны — петля, с другой — хищный крюк, похожий на половинку литеры «Z», выкованный из синеватой стали. Это очень походило на оружие, пускай и донельзя странное.

Я поостерегся трогать эту штуку, так как рядом с ней лежало нечто неприятное — оторванная человеческая рука, почерневшая, опухшая, с отваливающейся от костей плотью.

Господин Хюбер склонился над ней, несмотря на резкий запах, сказал:

— На ладони следы от звеньев. Они словно выжжены.

— Так бывает с теми, кто не верует. — Брат Курвус подошел, неся на плече объемистую дорожную котомку. — Колдун коснулся святой реликвии, и ему оторвало лапу.

— Вёлеф, убивший двоих воинов Церкви, попался, словно ребенок? — удивился господин Хюбер. — Что-то не верится.

— Здесь следы трех человек. — Каликвец ткнул пальцем на изрытую землю, где разобрать хоть что-то мог лишь опытный следопыт. — Это — ботинки брата Феломиченцо, они такие же, как и мои, гвозди на подошве складываются в крест. Кроме них тут отпечатки еще одних ботинок и сапог. Вёлеф был не один. Скорее всего, он завел ученика.

— Теперь у него лишь ученик-калека. — Законник поднял цепь, посмотрел на звенья. — Что это за реликвия, раз способна так увечить людей?

Брат Курвус, словно не слыша вопроса, поднял оружие и убрал в разом потяжелевшую котомку:

— Вон над тем местом кружит воронье. У меня есть пара вопросов к тому, кого они жрут.

Трава была высокой и мокрой. Ночью здесь прошел дождь, и капли так никуда и не успели исчезнуть. Когда мы подошли к телу, несколько птиц с хриплым гортанным карканьем взмыли в воздух.

Мастер Титко, услышав наши шаги, приподнял голову. Половина лица его все еще оставалась человеческой, другая заросла грубой черной шерстью, и глаз на этой половине был желтый, с вертикальным зрачком, злой, горящий ненавистью. Вместо ног из-под разорванной клювами воронья куртки торчали какие-то ребристые, покрытые короткой шерстью отростки. Его личина расползалась, и зрелище было столь же неприятным и отталкивающим, как и запах серы и гнилого мусора, распространяющийся от беса.

— Думал сбежать от меня с помощью воронов, мастер Титко? Не выйдет, — сказал брат Курвус.

Тот в ответ произнес грязное ругательство, дернулся, но словно прилип к земле.

— Эвон как тебя припечатали мои братья.

— Теперь их будут жрать черви!

— Всего лишь их тела. Они-то уже в раю, а тебе не светит даже ад.

— Ты обещал! — взвыл бес.

— Вернуть туда, откуда тебя и призвали, если поможешь нам и найдешь нечисть, сосущую кровь. Но мне кажется, ты сделал нечто иное. Скажи на милость, как Феломиченцо и Пульо могли умереть?

— Он был силен. Сильнее их!

— Не думаю, что настолько сильнее. Мне кажется, что ты приложил к этому свою нечистую руку.

Титко зашипел, задергался, брызжа смрадной слюной, начал извиваться, а затем, понимая, что все бесполезно, глумливо рассмеялся:

— Я предупредит его, когда они устроили ловушку. И он выпотрошил их, как поросят. Я слышал их жалкие визги и мольбы даже отсюда!

Я покачал головой. Каликвецы допустили ошибку, воспользовавшись помощью этой гадины. Никто лучше нечисти не чует кровь. С таким помощником поиск колдуна значительно облегчается. Но вот риски возрастают. Потому что ни один бес, как бы его ни обуздывали, не будет добр к человеку и, если найдет возможность, навредит ему и погубит. Монахи ошиблись и поплатились за то, что связались с таким помощником.

— Но, как вижу, вёлеф даже пальцем не пошевелил, чтобы тебя спасти.

— Вы, люди, хуже, чем мы. Что теперь, брат? — издевательски продолжала нечисть. — Будешь отчитку[68] проводить за то, что я плохо поступил. Я раскаиваюсь. Правда.

Он заржал, и господин Хюбер, глядевший на выходца из ада с нескрываемым отвращением, перекрестился так, что бес дернулся и обложил его ругательствами.

— Никакого экзорцизма, мастер Титко. Как я уже говорил, ада тебе не видать. Поздоровайся с небытием, — пророкотал каликвец, вытаскивая из ножен клинок.

— Постой! — заорал бес, вытаращив глаза. — Постой!

Монах с размаху воткнул вспыхнувший меч в грудь нечисти, Титко завизжал так, что я скривился и зажал уши. Через несколько секунд его тело начало расползаться зловонной желтоватой слизью.

Я увидел, что от домов мне машет Проповедник, и, оставив своих спутников, пошел обратно, тряся головой и пытаясь прогнать звон в ушах.

— Что такое?

Старый пеликан просто приплясывал на месте.

— Наша птичка решила снести яичко.

— Ты поражаешь меня аллегориями, — буркнул я. — Каликвец только что прикончил беса. У меня тут гораздо интереснее.

— У нашей птахи припадок. — Когда надо, Проповедник может быть очень упорным. — Ты бы поспешил, пока она не потеряла над собой контроль и не превратилась в мифическую хагжитскую птицу Хур, которая умерщвляет людей. Их тут все-таки немало.

— Веди, — тут же сдался я.

Мы вернулись к началу хутора, где все еще продолжала сидеть заплаканная Ханна, а солдаты беспокойно переговаривались между собой и уже с некоторой опаской поглядывали на мертвецов и безжизненные дома.

— Что там стряслось, господин страж? — спросил у меня Йотко Вальзоф. — Кто там кричал?

Выходит, предсмертные вопли твари были слышны и здесь.

— Не сходите с дороги, и с вами ничего не случится.

— Девка-то перепугана, словно черта увидела. А с грузом купеческим, что делать будем? Добра тут… да и лошадок же не бросать ведь…

Он так у меня спрашивал, словно добро принадлежало мне или я имел право им распоряжаться. С другой стороны, почему бы и нет?

— Груз надо забрать и доставить в город. Как и лошадей, — сказал я ему. — Лавендуззский союз всегда выплачивает вознаграждение за возвращение своих товаров. Вы сможете получить на этом неплохие деньги.

Они тут же приободрились, я поглядел на Ханну, замершую рядом с возом и закрывшую заплаканное лицо руками. С ней все будет хорошо, в первый раз так всегда и со всеми. Но с ее даром это всего лишь цветочки — за жизнь девочке придется встретиться с куда более худшим, чем истерзанные тела двух монахов.

— Людвиг, хватит копаться! Отклей свои ноги от земли и перебирай ими почаще! Клянусь плащаницей Христовой, ты спишь на ходу!

Я поднял очи горе и поспешил за старым пеликаном.

Ярдах в сорока от дороги, среди непролазного кустарника, билась о землю бумажная пташка размером с хорошо откормленного голубя.

— Ну, это вообще ни в какие ворота не лезет, — потрясенно сказал я. — Что за ерунда?

На земле лежала фигура, созданная из семи треугольников и перечеркнутая ломанной линией. Совершенное геометрическое безумие, да еще и примитивное, в теории неспособное продержаться больше нескольких мгновений. А между тем она работала уже много часов и не думала распадаться, концентрируя в центре колоссальный поток темной энергии, в которой теперь, словно в крови, купалась птичка старины Пугала.

— Ты у нас страж или я? — Проповедник остановился как можно дальше. — Вот и объясни мне сам.

— Это делал человек, не владеющий даром.

— Да ну?! Если даже и так, то у него здорово вышло.

— Рисунок отходит от всех канонов, у фигуры материальная природа, и питается она от крови, пролитой на углы. Здесь, здесь и здесь. Темная магия, очень сильная. Это дело рук вёлефа. Значит, истории не врут.

— Не врут о чем?

— Что у этих тварей есть опыт получения силы из таких вот рисунков. Кровь служит проводником, а затем он открывает ворота во тьму и тянет силу. Пугало сейчас этим как раз и занимается через одушевленный предмет.

— То есть ты не собираешься ничего делать?

— Еще как собираюсь, друг Проповедник. Нашему приятелю уже достаточно, иначе он лопнет. Так что пора перекрыть поток.

Повозиться пришлось изрядно. Стереть одну из линий рукой значило выпустить на волю столько силы, что она бы разнесла не только меня, но и хутор со всеми окрестностями. Пришлось вокруг материальной фигуры выстраивать целый сонм нематериальных, а затем накладывать на нее заплаты, одну за другой, пока поток не перестал хлестать, а затем и вовсе иссяк.

Птица к тому времени доросла до приличной курицы, и буквы на ее боках можно было прочитать издали. Я вытер мокрый лоб рукавом и стал втыкать кинжал в землю на всех выступающих углах рисунка, нейтрализуя чужую магию. Думаю, у Геры все это получилось бы гораздо изящнее, мне же пришлось импровизировать и использовать молот вместо швейной иглы. Но результатом я остался доволен.

Как мне показалось, прошло не меньше двадцати минут, прежде чем я разобрался с этой проблемой.

— Надеюсь, ты наелось на год вперед, — сказал я тяжело взлетевшей «птахе» Пугала.

— Держи карман шире, — возразил мне Проповедник. — Оно никогда не бывает сытым. Даже после кровавых ванн.

Я вернулся на дорогу, где и застал господина Хюбера, разговаривавшего с ученицей. Солдаты уже впрягли лошадей в воз и готовились выступать назад, в город.

— Куда вы пропали, господин ван Нормайенн? Мы уже начали беспокоиться. Ждем только вас. Пора ехать.

— А брат Курвус?

— Я не смог его остановить. Да он и слушать, если честно, меня не желал. Отправился по следам вёлефа, попросив рассказать о случившемся приматору. Мы с вами должны проследить, чтобы городской глава отправил гонца к епископскому легату в Вазень и копию письма епископу Карлу. Они знают, что делать.

— Вот вы этим и займетесь, господин Хюбер. К сожалению, у меня есть куда более важные дела.


— Твое молчание говорит само за себя, — сказал я Проповеднику.

Он зыркнул на меня, рассеянно вытер кровь на щеке, посмотрел на оставшуюся чистой ладонь.

— Знаешь, Людвиг. Что бы я там ни говорил, тебе это все равно, что пиво для беса. Не изгонишь.

Проповедник сегодня только и делал, что проводил дикие сравнения, которые, впрочем, были мне вполне понятны.

— Ты неправ. Я часто к тебе прислушиваюсь. Иногда ты даешь прекрасные советы.

— Но те, что касаются твоей шкуры, ты отметаешь не глядя. Кыш, проклятущая!

Он отмахнулся от бумажной птицы, крутившейся вокруг него наподобие гигантской летучей мыши. Пугало не спешило являться, отправив с нами своего представителя. Я перепрыгнул через небольшую канаву, где собиралась дождевая вода, обошел кусты уже успевшей завязаться малины и какое-то время слушал щебетание птиц, затем ответил:

— Твое желание сохранить мое здоровье делает тебе честь, старина. Но моя работа предусматривает риски.

— Охотиться за сбрендившим колдуном в твои обязанности не входит.

— Охотиться за сбрендившим вёлефом, способным без всякого дара насыщать силой не только себя, но и души.

— Если мои предположения верны, брату Курвусу потребуется моя помощь. Он даже не увидит своих врагов, пока не станет слишком поздно.

— Ах, ты у нас теперь спасителем каликвецев заделался. Очень благородно.

— На Чертовом мосту он вместе с отцом Мартом спас мою шкуру. И Львенка тоже.

Проповедник отмахнулся от меня. Он был против идеи следовать за монахом и считал, что мы давно уже должны были убраться из этого кантона.

Я шагал через лес, залитый солнечным светом, мимо золотистых старых сосен, все сильнее забирая на юго-запад, к горам, все больше удаляясь от населенных мест. Брат Курвус ушел ненамного раньше меня, но догнать его никак не удавалось, несмотря на всю мою прыть. Могучий монах двигался в таком темпе, что по прошествии трех часов я все еще значительно отставал от него.

Связываться даже с обычным колдуном — себе дороже, а уж с тем, кто использует темную кровь, и подавно. В школе я достаточно наслушался легенд о вёлефах и о том, как император Семптимий, еще до завоевания северных стран варваров, сражался со своим сенатом, где было трое таких колдунов, которые, я уверен, были не чета нынешнему. Историки рассказывают, что в той бойне за четверть часа пало два легиона, и в древней Ливетте разверзся настоящий ад.

Так что я понимал всю степень риска. Но мало того, что эта тварь мутит с кровью, она еще и пытается как-то влиять на души, а это уже сфера моих прямых обязанностей. То, к чему меня готовили, то, за что мне платят. Моя работа — избавлять мир от темных сущностей, и интуиция говорила мне, что там, где вёлеф, там и души, которым не слишком хочется в ад, где их с распростертыми объятиями ждут твари вроде мастера Титко или того демона, которому отец Март дал крепкого пинка на Чертовом мосту.

Брат Курвус появился на моем пути в пяти шагах, выйдя из-за соснового ствола, за которым прятался. Обнаженный меч в его руках, острием направленный мне в грудь, говорил сам за себя.

Я резко остановился, раздумав браться за кинжал, посмотрел в прищуренные, подозрительные глаза монаха. Он был напряжен и собран, готов к прыжку и удару, если я сделаю хоть одно неосторожное движение.

— Отличный поворот, — язвительно изрек Проповедник. — И что ты намереваешься делать теперь?

— На всякий случай хочу сказать, что мы знакомы, — осторожно произнес я, — Людвиг ван Нормайенн. Страж.

Мои слова не уменьшили его подозрения, и он не сказал мне ни слова. Тяжелый крест, который он сжимал в левой руке, по краям начал мерцать.

— Мы встретились в конце прошлого года, в ущелье, под Чертовым мостом, рядом с водопадом, где погиб другой страж. Вы были с отцом Мартом, инквизитором, также прозванным Молотом Ведьм, действующим по распоряжению коллегии кардиналов.

— Что было на камне в ущелье? — после секундной паузы спросил у меня каликвец.

— Знак Алгол, ложный след, которым пытались навести на городскую ведьму. Второй раз мы встретились у нее в доме.

— С кем я оттуда ушел?

— С Львенком, — сказал я и поправился: — С Вильгельмом дер Клюром.

— Куда мы пошли?

— К художнику.

Брат Курвус усмехнулся, опустил меч:

— От кого вы вчера убегали, Людвиг?

— От старг.

— Да. Это вы. — Он убрал меч в ножны и кинул мне крест.

Я поймал его правой рукой:

— Как видите, я не обжег руку и не исчез в облаке серы.

— Извините, страж, но колдун может принять любой облик. К тому же я совершенно не ждал вас увидеть. Зачем вы пошли за мной?

— Чтобы помочь. И предупредить. Вёлеф что-то делает с душами. Я нашел фигуру, которую он нарисовал.

— Я знаю это.

— Знаете? — нахмурился я. — Но тогда… почему не сказали?

— Не хотел впутывать вас еще больше. Существуют границы, которые не следует переступать, Людвиг. Вёлеф — не ваше дело.

— О! — оживился Проповедник. — Слышал?! Он такого же мнения, что и я! Давай пойдем назад, пока не поздно! Пугало, наверное, уже соскучилось.

— И все же я останусь.

— Я не смогу вас защищать и одновременно драться с ним.

— Он создает фигуры, а это попадает под ответственность Братства.

— Хорошо, страж. Идемте со мной. Надеюсь, вы знаете, чем рискуете, — сдался монах, и Проповедник огорченно вздохнул.


— Давно вы за ним охотились? — спросил я, когда наступил вечер, и мы остановились на крутом песчаном берегу какой-то лесной речушки.

Брат Курвус посмотрел вниз, на темноватую воду, где все еще шли круги от спугнутого нами топлуна, ушедшего куда-то на глубину, в омут.

— С конца зимы. Юг Лезерберга, затем через весь Фрингбоу, сюда. Знаете, как можно найти вёлефа, если он достаточно осторожен, чтобы брать кровь не самостоятельно, а у нечисти и иных существ? По мертворожденным. Они — его след.

— Такое случается и не по вине колдуна.

— Конечно. Я уверен, что практикует он гораздо дольше, чем с конца зимы. Если нигде не задерживаться надолго и смирять свои аппетиты, то можно долго не привлекать к себе внимание. Но он потерял бдительность, и в одном городе появилось четверо мертвых младенцев за неполный месяц в одном городском квартале.

— А вот такое редко бывает случайностью и совпадением, — заметил я.

— Каноник местного собора, храни его Господь, был такого же мнения и сразу же написал письмо в святой официум. Они переправили дело нам. С тех пор мы им и занимаемся. Вёлеф питается душами нерожденных детей. Они так же важны для его жизни, как темная кровь для его магии. Мы несколько раз теряли его, в середине весны — почти на месяц. Пришлось постараться и побывать во множестве городов и поселков, прежде чем удалось вновь выйти на его след. Последняя смерть была в Битцинене, куда он вернулся спустя год, и, судя по внешнему виду погибшего младенца, кровь у вёлефа подходила к концу.

— Вы знали, что он постарается пополнить запасы?

— И начнет искать кого-то из иных существ. На старг мы не рассчитывали, но кто-то из мелочи мог пойти с ним на сделку. Мы вызвали того, кого вы знаете под именем мастера Титко, он чует кровососов и мог привести нас к ним, а от них мы бы уже добрались до колдуна. Не сложилось…

Я отогнал звенящего над ухом комара, переглянулся с Проповедником.

— Не могу понять, откуда он взялся, брат Курвус, — сказал я. — Последнего вёлефа убили довольно давно, книги уничтожены, церковь сообщила всему миру, что больше этого зла в мире нет. И теперь мы преследуем одного из них. Как же так?

— Знания удивительно живучи. Сколько книги ни сжигай, сколько ни уничтожай, сколько ни прячь под замками, всегда найдется еще один том в каком-нибудь старом сундуке, шкафу, на чердаке, у коллекционера или в тайнике. Со временем книги, в том числе и запрещенные, появляются и часто попадают в плохие руки. Думаю, тут произошло то самое.

Внезапно он резко повернулся в ту сторону, откуда мы пришли, положив руку на рукоять меча:

— Слышали?

Я покачал головой:

— Ничего необычного.

— Кто-то идет. Голоса.

Его клинок бесшумно покинул ножны в тот момент, когда из леса появились господин Хюбер и Ханна.

— Даже не знаю, что хуже — морок колдуна или настоящие законники, — поделился я своим мнением с монахом.

В ответ на его лице появилась кривая усмешка. Я обнажил кинжал и встал чуть сбоку от каликвеца.

— Не слишком теплая встреча для тех, кто пришел помочь. — Господин Хюбер сделал шаг в сторону, закрывая собой Ханну. — Есть основания?

— Брат Курвус заразил меня паранойей, господа. Он считает, что вы, вполне возможно, не вы.

— Ничего не понял, но спешу заверить, что я — это я, а она — это она. — Он сохранял дружелюбный тон, но его рука на тяжелом пистолете говорила сама за себя.

— Что ты вчера пила у меня в комнатах, Ханна?

— Сок. Яблочный, — хмуро отозвалась она. — Это имеет значение?

— Как и все, что происходит сейчас. Ну а вы, господин Хюбер, не припомните ли ошибку своей ученицы?

— К чему весь этот фарс?

— Будет гораздо проще, если вы ответите, — сказал брат Курвус, поведя мечом. — Также припомните о той беседе, что вы вели с братом Феломиченцо в прошлую среду.

— Мы разговаривали с ним во вторник, то есть позавчера, и обсуждали трактат мастера Альберутто, а конкретно — второе издание «Alchimie minor», вышедшее год назад в Пануе и попавшее под запрет с главы семнадцатой по главу двадцать шестую включительно. Ханна ошиблась в оценке светлых душ в вашем кинжале, господин ван Нормайенн.

— По мне, так они настоящие, — с разочарованием сказал я брату Курвусу и убрал кинжал. — Было приятно поменяться местами, господин Хюбер. Не всю же вечность только вам задавать мне вопросы.

Законник улыбнулся исключительно из вежливости, хотя по его лицу было видно, насколько он раздражен.

— Самое время объяснить им природу нашей подозрительности, брат Курвус. Возьмете на себя эту нелегкую задачу?

— Охотно.

— Чудесно. А я пока наполню наши фляги водой.

Я с трудом спустился к реке, песок то и дело осыпался под ногами, а тропка вниз была достаточно крутой. Проповедник сопровождал меня, распевая гимн во славу Богородицы. Он был чертовски доволен тем, как мы заставили понервничать представителей Ордена Праведности.

— А где Птаха?

— Шут ее знает. По мне бы, век ее не видеть, как и Пугало.

— Ты даже меня не обманешь, не то что себя. Хотя одушевленный и не сказал тебе ни слова, но ты не против его общества.

Конечно же, он возмутился и начал все отрицать, а я лишь хмыкал в нужных местах и виновато вздыхал, когда его речь становилась особенно обличительной.

— Надоели мне эти леса и дороги! Ты как из Темнолесья вернулся, так и носишься по свету, словно пес, которого блоха в хвост укусила. Никакого перерыва!

— Лето — горячая пора. Какой отдых? О чем ты? Отдыхать буду не раньше зимы, когда пути заметет, и то если повезет оказаться далеко от центральных трактов и почтового сообщения. Иначе магистры обязательно придумают мне задание. Стража ноги кормят.

— Ты скопил достаточно денег на безбедную старость, Людвиг. Почему никто из вас никогда не может угомониться, пока не становится уже слишком поздно?

Я задумался над его словами, одновременно закручивая крышку на фляге:

— Наверное, потому, что иначе мы умрем от скуки.

— Три ха-ха. Так я и тебе поверил. Нет, тебе-то я поверил, но ты хочешь сказать, что все остальные такие же, как ты?!

— А что тут такого? Нас воспитала одна школа, в нас вдалбливали одни правила. Когда тебе внушают, что главное в твоей жизни — уничтожение темных душ, что это достойная работа и богоугодное дело — спасать людей от злобных сущностей, ничего иного быть не может. Я так воспитан и начинаю лезть на стенку, когда нет никаких дел.

— В жизни нужны приключения? — ехидненько хихикнул он.

— В жизни нужен смысл, старина. У меня он есть. Большой или маленький — судить не мне, но я считаю его вполне достойным этой самой жизни. Подумай над этим.

— Мне-то чего думать? Мне поздно. Я уже мертв, Людвиг.

— Как мы с тобой знаем, смерть — это далеко не конец, и с ней смысл жизни никуда не теряется. Я встречал много душ, и некоторые из них живее многих людей. Подумай над этим.

К небольшой стоянке углежогов, расположившейся у края вырубки, мы подошли в ранних сумерках, когда воздух звенел от комарья. Огромная, покрытая толстым слоем дерна куча[69] все еще испускала волны нестерпимого жара, но рядом не было ни одного человека, чтобы следить за горением.

Мы замерли у границы стоянки, притаившись за кустами в поисках скрывающейся опасности.

— Запрещенная вырубка, — сказал Хюбер. — Кто-то подрабатывает без городского разрешения, слишком далеко от жилья, слишком хорошо спрятались. Их здесь никто не найдет.

— Кроме вёлефа, — проронил брат Курвус. — Его следы ведут сюда.

На той стороне, за возом, я заметил движение и сказал:

— Все, кто тут был, мертвы.

— С чего вы взяли, Людвиг? Отсюда я не вижу тел.

— Зато я вижу душу углежога, судя по ее одежде и испачканному лицу.

Я сделал шаг, выйдя из укрытия, обошел шалаш из ветвей и парусины, где летом жили рабочие. Ханна и Проповедник увязались за мной.

Брат Курвус и законник стали обходить стоянку по кругу, отправившись в противоположную от нас сторону. Дышать здесь было тяжело, тлеющая в куче древесина выделяла в воздух какую-то дрянь, и в горле сильно першило.

— М-да. Не повезло тебе, приятель, — с сочувствием сказал Проповедник, глядя на вскрытое горло души, из которого беспрерывным, неостановимым потоком текла и исчезала кровь.

— Что со мной? — спросил черный от угольной пыли человек с покрасневшими глазами. — Я… там…

— Ну да. Ты умер. — Старый пеликан был очень «тактичен». — Окочурился. Отдал богу душу. Впрочем, с последним я поторопился. Ты все еще в нашем грешном мире. Как и я, кстати говоря. Чем тебе рай не угодил? Там-то всяко лучше поляны с углем?

— Помолчите хотя бы минуту! — одернула его Ханна. — Не видите разве, что он страдает!

— Я тоже страдаю! — не смутился Проповедник. — Только мой срок страдания гораздо дольше, чем его.

— Кто это сделал с тобой? — Я присел рядом с углежогом.

Он, все еще ошеломленный, промычал:

— Какие-то люди. Вышли из леса, оттуда же, откуда вы. Несколько часов назад. Я ничего не понял и… умер.

— Людвиг! — окликнул меня брат Курвус. — Посмотрите!

Девушка осталась с Проповедником и углежогом, а я поспешил к монаху и законнику.

Пятеро углежогов, все с распоротыми шеями, лежали рядом с кострищем и перевернутым котелком, в котором артель готовила себе еду. В двух шагах от них, привалившись к березе и опустив голову на грудь, сидел златокудрый молодой человек без правого запястья. Его культя была перевязана, и рука вплоть до локтя почернела, в одном месте сквозь гниющее мясо торчала локтевая кость.

— У вёлефа больше нет ученика, — равнодушно сказал я. — Нам будет легче.

Господин Хюбер подошел к мертвому, взял его пятерней за прекрасные волосы, поднял голову так, чтобы мы смогли рассмотреть красивое лицо.

— Он не из Битцинена. Похож на уроженца Лезерберга. Только у них такие светлые глаза.

— Не отпускайте! — попросил я законника, присев рядом с мертвецом. — Его губы окровавлены, как и подбородок. Да и верх рубашки весь красный. Кажется, его пытались напоить кровью.

— Так и есть, — согласился со мной господин Хюбер. — В него вливали то, что лилось из шей этих несчастных. Вёлеф пытался спасти своего подопечного.

— Не слишком-то он пытался, господин Хюбер, — не согласился каликвец. — Люди умирали слишком быстро, чтобы кровь напиталась их болью. Почти без мучений. Этого недостаточно для мощной темной магии. Он просто вспарывал горла и пытался хоть что-то сделать на скорую руку.

— Он торопился? Знает, что мы его преследуем?

— Не думаю, иначе бы уже давно устроил на нас засаду. Скорее всего, время жизни ученика подходило к концу.

— Это не объясняет ваши слова о том, что он не старался вырвать из рук смерти этого парня, — не согласился я с монахом.

— Еще как объясняет. У него при себе была кровь братьев Феломиченцо и Пульо, умерших не так легко, как эти несчастные. В ней магии достаточно, но еретик даже не подумал ее тратить и использовал ту, от которой не было толку, зря убив людей. Магическая сила для него была гораздо важнее ученика.

— А если бы колдун использовал другую кровь? Это бы спасло его спутника? — спросила подошедшая к нам Ханна.

— Не думаю. — На лице брата Курвуса появилось жесткое выражение. — Таких Господь не защищает.

Он подошел к телу, легко поднял его:

— Следует сжечь эту тварь, пока не случилось никакой беды. Брошу ее в чрево печи, даже костей не останется.

Он понес труп к пышущей жаром куче.

— Людвиг, этот парень попросил меня прочитать заупокойную над ним и его товарищами, — поделился со мной Проповедник. — И он просит тебя об услуге.

Я подошел к душе:

— Чего ты хочешь?

— Освобождения. Мне больше нечего тут делать. Я хочу уйти, страж.

Я обернулся и увидел, что законники смотрят на меня.

— Ты уходишь добровольно, без принуждения?

— Верно.

— Хорошо. Я могу освободить тебя, — сказал я. — Но прежде ответь: если идти в ту сторону — куда мы придем?

Я указал направление, в котором скрылся вёлеф.

— Там несколько хуторов. Ближайший — в шести часах хода. Он заброшен, как и следующие три. Через день можно выйти на Свиловский тракт.

Я отпустил его, как он и желал, убрал подрагивающий кинжал, поднял взгляд на господина Хюбера:

— Есть возражения?

— Отнюдь, — ответил он мне. — Закон не нарушен, и мне нет дела до того, что случилось.

— Тем лучше для всех нас.

— Я слышал о вас, господин ван Нормайенн. В основном не слишком лестные отзывы, хотя вы ни разу не нарушали правила.

— Понимаю, что слухи на виселицу не потащишь.

— Конечно. Но выводы сделаны. Я далек от политики, однако многие говорят, вы были рядом с маркграфом Валентином, когда тот умер.

— Все это слухи, любезный господин Хюбер. Такому человеку, как я, нечего делать рядом со столь благородными господами, а уж тем более стоять у их смертного ложа.

— Я просто хочу сказать, что у маркграфа были влиятельные друзья, и они могут не забыть, кто был рядом с ним в его последние минуты. И станут задавать вопросы. Например, о его предсмертных словах или… еще о чем-то.

— Не понимаю, почему вы мне это говорите.

— Как я уже сказал, я далек от политики и служу своему делу так же, как служите своему вы. Мы вообще с вами очень похожи, господин ван Нормайенн, — серьезно сказал законник, и я сдержал усмешку. — Поэтому мне не нравится, когда кто-то мешает таким людям, как мы, на моей они стороне или на вашей. Я слышал краем уха, что несколько моих… скажем так, коллег желают поговорить с вами.

— Спасибо за предупреждение, хотя я и удивлен, что вы рассказываете мне об этом.

— Они плохие люди. А я не люблю таких, неважно, чужие это или свои. Свои еще хуже, неприятности они причиняют не только себе, но и тем, кто стоит с ними рядом.

Я мельком глянул на птаху, слушавшую наш разговор, спрятавшись в ветвях:

— Запомню ваши слова, господин Хюбер. Но сначала нам следует разобраться с вёлефом и остаться в живых.

— Вера нас защитит, господин ван Нормайенн, — сказал брат Курвус, вытирая на ходу почерневшие от угля руки. — Господь не даст нас в обиду, потому что наши поступки ему угодны. Надо уйти отсюда, пора останавливаться на ночлег. Ночью гоняться за колдуном — дурная затея.

Никто из нас не возражал, мы слишком устали.

Мы нашли удобное место в редкой сосновой роще, где гулял ветер, и комаров было поменьше. Огонь разжигать не стали. Законники, прежде чем идти за мной в лес, позаботились о еде, так что от голода никто из нас не страдал.

Когда ночь воровато расползлась по лесу, Ханна укрылась курткой и уснула, подложив себе под голову сумку. Девчонка вымоталась гораздо больше нас, и мне оставалось только предполагать, насколько тяжело ей дался этот бесконечно долгий день.

— Почему вы вернулись? — спросил я у Хюбера.

— А вы? Наверное, потому, что должны. И потому что после вашего ухода я, как и вы, обнаружил недалеко от дороги странную фигуру. — Он улыбнулся. — Все преступления, совершенные с душами и при помощи душ, расследует Орден Праведности. Мы не могли оставаться в стороне.

— Вы — да. Но зачем потащили ее? Девочке здесь не место.

— Ей шестнадцать, и она законница.

— Она ученица.

— Это ничего не меняет. Разница лишь в жетоне, а свой серебряный она получит, как только мы вернемся назад. Не считайте ее ребенком, она сама принимает решения и осознает последствия ничуть не меньше, чем вы. Я не вправе ей отказывать или приказывать в таких ситуациях.

Я не стал продолжать беседу, и он вскоре уснул. Если законник считает, что у Ханны хватит опыта противостоять вёлефу, то я рад за него. Лично мне не слишком весело оттого, что придется мериться силой с колдуном.

Брат Курвус долго молился, а затем опустился на землю недалеко от меня:

— Ложитесь спать, Людвиг. Вставать придется до рассвета.

— Думаете, нагоним его?

— Он всего лишь человек. Ему тоже требуется сон.

— У вас есть план, как с ним справиться?

Монах пошевелился, затем сел — массивный черный силуэт на фоне облачного неба.

— Он не знает о нас. И ему надо провести несколько ритуалов, прежде чем собранная кровь даст ему колоссальный приток силы. На это требуется три-четыре дня. Потом совладать с ним будет весьма трудно.

— А то, что у него есть сейчас?

— Вполне достаточно, чтобы причинить нам много проблем. Его можно убить, Людвиг. Он силен, но не всесилен. Раньше мои братья справлялись с такими. Сейчас будет точно так же.

— Убить? Значит, никакого процесса? Инквизиция в этом не заинтересована?

Он рассмеялся, словно громыхнул далекий гром:

— Святой официум предпочитает публично сжигать кацеров, ведьм, заключивших сделку с демонами, и прочую шваль. Опасных противников надо убивать, Людвиг. Наслаждаться их смертью на костре — непозволительная роскошь, и такое случается крайне редко. Так что не будет никакого аутодафе, как это происходит в Дискульте. Никаких процессий по улицам, никаких гробов с костями умерших осужденных, никакого покаяния и зевак. Никто не наденет карочи на его голову и сабениты на плечи. Никто не поднесет факел к его костру. Он умрет здесь, в лесу, а после я разделаю его вот этим клинком и засыплю солью с берега святого Арафейского моря.

— Я не буду возражать насчет этого, — промолвил я, и Проповедник, присутствующий здесь же, серьезно кивнул. — Хотел спросить. Та цепь… она подействует на вёлефа так же, как и на его ученика?

— Полагаю, ему будет больно. Но не настолько, чтобы он перестал сражаться. Я предпочитаю меч. Цепь принадлежала брату Феломиченцо, ему ее дали в Ливетте. Когда все закончится, надо будет вернуть ее к могиле Петра. В Риапано.

— Что в ней такого? Кому она принадлежала, раз хранится во дворцах Папского Престола?

Монах помолчал, но все же ответил:

— Одному солдату, служившему императору Тиберию. Он бичевал Христа.

— Этим?! — ужаснулся я.

— Розгами, бичами, крюками и цепями. На той, что лежит в моей сумке, когда-то была Его кровь.

— Как же можно было терпеть удары таким…

— Он терпел и умер за грехи наши, указав всем людям путь и подарив им веру. Эта цепь впитала Его святость.

Я покачал головой:

— Подвалы Папского Престола хранят удивительные вещи, брат Курвус. Быть может, там и Святой Грааль припрятан?

— К сожалению, он остался в землях хагжитов, Людвиг, — серьезно сказал мне монах. — Спите. Завтра важный день.


Над домом, сложенным из потемневшего бруса, поднимался бледный дымок, запах жареного мяса расползался над лугом и щекотал мне ноздри. Для еще большей обыденности не хватало только пасущихся коров и бегающей возле колодца детворы. Вот только здесь уже несколько лет никто не живет, часть крыши давно провалилась от веса снега, накопившегося на ней зимой, и где-то в доме находится вёлеф.

Мы лежали на границе леса, отсюда до построек было почти триста шагов по открытому пространству, и колдуну надо было быть слепым, чтобы нас не заметить, если мы направимся к дому.

Проповедник вернулся из разведки, сегодня он оказал нам такую любезность без всякого нытья и ворчания:

— Там он, пакость мерзкая. Только не в доме, а в сарае.

— Дым поднимается из дома.

— А шум доносится из сарая.

— Но ты его не видел? — уточнил я.

— Нет. Сами эту тварь разглядывайте, я туда даже сунуться не решился.

Я передал его слова брату Курвусу. Тот по привычке подвигал нижней челюстью, прежде чем сказал:

— Если кто-то из вас хочет отступить, то сейчас последняя возможность. Колдун не нечисть, он проще переносит молитвы и мою магию. Я не знаю, что случится после того, как мы с ним столкнемся.

— Ваша вера нас защитит, брат Курвус, — без колебаний ответила Ханна.

Вера каликвеца против силы вёлефа. Коса на камень. И я надеюсь, что коса будет сильнее, но монах прав — предугадать, что случится, не получится. Божий воин считал своим долгом предупредить нас об этом.

— Никто не уйдет, брат Курвус, — ответил за всех господин Хюбер. — И вы прекрасно это знаете. Мы с вами.

— Кроме меня, — сказал Проповедник. — Я, пожалуй, понаблюдаю за всем отсюда.

— Сила вёлефа в темной крови. Пока она у него есть, его колдовство очень опасно, и справиться с ним будет сложно. Следует уничтожить кровь. Этим займетесь вы, Людвиг.

— Не возражаю.

— Пробраться к самому ценному, что есть у колдуна, будет непросто, — заметил господин Хюбер.

Каликвец кивнул:

— Но я отвлеку еретика, заманю в поединок. Он будет занят боем, ему некогда станет приглядывать за алтарем.

— Хрупкий план, Людвиг, — высказался старый пеликан. — А если вёлеф прикончит монаха раньше, чем ты найдешь алтарь? Он потом тебя на твоих же кишках подвесит.

— Заткнись, Проповедник! — не выдержал я. — И лучше помолись за успех. И ты будешь занят, и нас отвлекать перестанешь, и молитва всем пойдет на пользу.

Он скривился и сложил руки на груди.

— Алтарь может выглядеть как угодно, — продолжил брат Курвус. — Но вряд ли вы его не узнаете, Людвиг. Рядом, полагаю, найдется рисунок — врата, через которые еретик получает силу из пекла. Черная кровь будет в емкости. Не знаю в какой — чаша, кружка, ведро. Ее следует вылить. А затем насыпать на нее сверху вот это…

Он достал из сумки маленький мешочек, перевязанный простым шнурком:

— Соль с берега святого моря, собранная Людвигом Святым, королем Прогансу, во время первого крестового похода. Она выжжет ее силу.

Я убрал узелок в карман.

— Нам не следует больше мешкать. Для него это временная стоянка, и очень скоро вёлеф продолжит путь к Свиловскому тракту. Начнем, как только Людвиг обойдет хутор по лесу и окажется на противоположной стороне. Постойте! Сперва молитва.

Он опустился на колени, перекрестился:

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен…[70]

Брат Курвус молился истово, в его глазах пылало пламя веры, и сила молитвы, льющаяся от него, охватывала нас так, что по коже бежали мурашки, а дыхание перехватывало.

Он закрыл глаза, продолжая читать молитву, и тяжелый крест в его руке разгорался с каждым словом, а трава вокруг того места, где мы находились, расцветала белыми венчиками ландышей, время которых уже давно прошло.

— …ибо Ангелам Своим заповедует о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею, на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона. За то, что он возлюбил Меня, избавлю его, защищу его, потому что он познал имя Мое…

По щекам Ханны катились слезы, молитва окружала нас теплом, дарила силу, храбрость и прогоняла сомнения. В какой-то момент мне стало казаться, что я сверну голову вёлефу голыми руками, что ни одно его заклинание мне больше не страшно.

Я поражался той бешеной, яркой, неприкрытой вере, что жила в сердце брата Курвуса. Она была способна изменить мир и тех, кто находился с ним в этот момент.

Проповедник шептал слова следом за монахом и осенил себя крестом, когда молитва завершилась.

— Ступай, Людвиг, — сказал каликвец, впервые обратившись ко мне на «ты». — И да сохранит тебя Господь.

Я кивнул и поспешил через лес. Птахи нигде не было видно, кажется, она решила не присутствовать при том, как монах молится. Чтобы оббежать поляну и оказаться напротив сарая, мне потребовалось не больше пяти минут.

Отсюда до постройки оказалось шагов сто. Надо было преодолеть лужайку и перелезть через забор. Простенькая задача, особенно если никто в этот момент не будет смотреть в мою сторону.

Я услышал дыхание у себя за спиной, резко развернулся и едва успел остановить руку, прежде чем кинжал ударил в лицо Ханны.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел я ей.

Она решительно, с вызовом, задрала лицо, чтобы смотреть мне в глаза:

— Я иду с вами!

— И кто это решил?

— Учитель и брат Курвус! Вам может понадобиться помощь.

Я мог бы сказать, что вряд ли она мне чем-то поможет. Мог бы сказать, что надежда законника защитить свою ученицу, отправив ее со мной, туда, где, по его мнению, более безопасно, очень призрачна. Это ее не защитит. Но сказал я совсем другое:

— Послушай, Ханна. Пожалуйста, останься здесь. Тебе не следует идти со мной. У тебя впереди вся жизнь, ты только начинаешь свой путь, и еще много раз тебе выпадет возможность влезть вот в такие заварушки и помочь кому-то. Сейчас ты рискуешь напрасно и, боюсь, даже не понимаешь этого.

— Если я молода, то это не означает, что я глупа, господин ван Нормайенн.

— Я не называл тебя глупой.

— Я знаю весь риск и последствия тоже прекрасно себе представляю. И не бойтесь за меня.

— Это твой выбор, Ханна, — неохотно ответил я ей. — Я не твой учитель и не имею права тебя останавливать. Но пока еще не поздно, ты можешь остаться зде…

Она резко схватила меня за плечо и расширившимися глазами указала в просвет между деревьями. Из разрушенного дома неспешно вышел человек. Отсюда я не мог разглядеть его лица, но он был достаточно грузен, облачен в распахнутый колет и короткие дворянские штаны, на его поясе висел длинный меч, а в руках он держал черную, перекрученную палку.

Подняв руку вверх, он крутанул указательным пальцем, и над его головой медленно начали кружиться кроваво-красные сгустки магии. Затем он махнул палкой, и где-то с противоположной стороны грохнул взрыв. Почти тут же прогудела серебряная труба церковной магии, и вёлеф пошатнулся от невидимого удара.

— Началось, — сказал я. — Будь готова. Как только он скроется за домом.

Вой, рев, пение, вспышки магии загремели над заброшенным хутором, а затем у меня волосы встали дыбом, потому что из сарая полезли темные души.

Их было больше дюжины, сколько точно, я сосчитать не мог, но каждая из них была похожа на другую, и не возникало сомнений, откуда вёлеф их взял и как смог подчинить души нерожденных младенцев, искаженные, почерневшие, с деформированными, воющими головами. Они стали материальными темными одушевленными, видимыми для обычного человека. Нелепо переваливаясь, почти все они поползли туда, где гремел бой, и лишь пятеро остались кружить недалеко от сарая.

Постройка была крепкая, приземистая, с узкими оконцами, куда не мог бы пролезть человек, и небольшой, сейчас распахнутой настежь дверью.

— Они охраняют сарай, не дом, — сказала Ханна. — Охраняют лишь то, что ценно.

Я кивнул. Все верно. Кровь он прячет там.

— Жди здесь! — приказал я ей. — Не знаю, насколько они сильны, но из-за того, что материальны, мои фигуры и знаки не смогут их уничтожить. Только кинжал.

Вёлеф скрылся за домом, там гремело, выло, земля вздрагивала.

Я стремительно миновал открытый участок, оказался возле плохо оструганного забора и только тут понял, что девчонка все-таки меня не послушалась.

Спорить и гнать ее не имело смысла — дорога каждая секунда.

Для роста Ханны забор был достаточно высок, чтобы она перебралась через него в два счета и не задержалась дольше, чем это требуется. Так что я подставил ей руки, она вскочила на них, и мне оставалось лишь перебросить ее через преграду. А через секунду я уже перемахнул следом.

Законница, забыв о моих словах, что наш дар здесь не поможет, обрушила на сарай фигуру, которую я не знал, и от четырех одушевленных пошел черный пар. Это было удивительно, потому что магия Ордена действовала там, где магия стражей пасовала. Я уже сделал попытку швырнуть знак, но ничего не добился.

Твари, не замечая меня, кинулись на Ханну, и я закрыл ее собой, выставив кинжал.

Темная сущность, ближайшая к нам, неслась мне прямо в лицо, но Ханна сбила ее фигурой, а я что есть сил ударил ногой по маленькой голове, ломая кости слуге вёлефа, а затем приканчивая его. Трое других уже были рядом. Я ткнул одного кинжалом, и, напоровшись на него с лету, одушевленный перетек в клинок.

Я услышал вскрик Ханны, увидел рубиновую фигуру, которую она кинула нам под ноги, парализовав и затем уничтожив одушевленного. Отбросил пинком следующего из младенцев, воткнул кинжал другому в шею и бросился к законнице, с трудом противостоящей нападению.

— Скинь его на меня!

Она извернулась, отшвырнула тварь, укусившую ее за предплечье, и упала на колени, зажимая рану. Мне потребовалось немного времени, чтобы придушить оставшихся золотым шнуром и добить кинжалом. Последний из них, прежде чем сдохнуть, едва не вонзил мне когти в глаза, я спасся лишь тем, что поскользнулся, и коготь прочертил мне царапину от уголка правого глаза к виску.

— Что это было?! Как ты смогла с ним справиться?

Ее лицо было бледным, бескровным, зато по прокушенной губе текла кровь, а по щекам слезы.

— Нас этому учат!

Сражаться с одушевленными в материальной оболочке?! Когда такие сущности находятся внутри предмета, в котором они зародились, уничтожает их только кинжал. Во всяком случае, так считалось до сегодняшнего дня. Выходит, законники научились делать то, чего у них никогда не получалось, — бороться с одушевленными без применения клинков с сапфировой рукоятью!

Очень интересно будет услышать об этом, когда все закончится.

Земля содрогалась, лес на той стороне горел, и серо-белый дым тянулся к небу, хоралы гремели у меня в ушах — брат Курвус пока сдерживал натиск.

— Останешься здесь.

— Черта с два! — неожиданно свирепо возразила она мне. — Черта с два я останусь тут после такого! Он заплатит!

Мы бросились к сараю, причем Ханна, сунувшая в рот какой-то корешок из своей сумки, оказалась быстрее меня.

Я влетел следом за ней в пропахшее сеном и плесенью полутемное помещение и сразу увидел, что в центре, на земле, стоит горшок с кровью, а за ним нарисована фигура, дарующая вёлефу силу.

Ханна облегченно вскрикнула и бросилась к нему.

— Стой! Нет! Стой! — гаркнул я, увидев, что на земле едва заметно и очень небрежно начертаны какие-то знаки, но было уже поздно.

Девушка влетела в круг и схватила горшок в тот момент, когда из воздуха появилась обтянутая алыми мышцами рука и чирканула ее по боку. От удара Ханна по инерции пролетела дальше, миновала границу круга и врезалась в стену, уронив горшок, из которого выплеснулось содержимое на фигуру.

— Проклятье! Черт! — Я бросился в обход круга, по его границе, даже не посмотрев на материализовавшегося демона, оказался рядом с девушкой, еще более бледной, чем минуту назад. — Я же сказал не торопиться!

— Со мной все в порядке, — прошептала она. — Займись кровью. Пожалуйста. Им надо помочь.

Я достал мешочек, который дал мне брат Курвус, и высыпал соль на кровь и рисунок. Земля зашипела, едкий дым паленых перьев ударил в лицо, и почти сразу же там, за стенами, наступила звенящая тишина.

Девушка сидела, привалившись к стене, тяжело дыша, всхлипывая и зажимая бок правой рукой. Я сел рядом с ней, сказав спокойным голосом:

— Мне надо осмотреть твою рану, Ханна.

Она убрала руку, и кровь сразу же побежала быстрее, заставляя темное пятно на ее одежде расползаться все больше и больше. В моей сумке был пакет с губчатой материей, я достал ее, разорвав вощеную бумагу зубами, приложил к ране:

— Сейчас я прижму ее как можно сильнее. Вот… так.

Девушка застонала, а затем спросила:

— Насколько серьезно?

— Не слишком. Меня трепали и сильнее. Ты очень быстро поправишься. И месяца не пройдет, — соврал я, думая о том, что кровопотеря ужасна, несмотря на все мои старания.

— А мне вечно все говорили, что стражи умеют прекрасно лгать, — прошептала Ханна, но улыбка у нее не получилась, и лицо вновь исказила боль.

Я взял девушку за руку, и ее пальчики сжали мои окровавленные пальцы.

— Как тихо… — через несколько мгновений прошептала Ханна. — Все кончилось?

— Все кончилось, — уверил я ее. — Ты просто молодец. Без твоей помощи у нас бы ничего не получилось.

— Хорошо. Очень хорошо… Скажи… как ты думаешь… ведь мы сделали богоугодное дело, и Он будет к нам милостив. Я не боюсь… не подумай… но дорога в рай… нам будет доступна?..

— Не переживай по этому поводу. — Мое горло сжали тиски. — Мы все сделали правильно.

Ханна тихо вздохнула и повторила:

— Хорошо.


Я разжал руку законницы, только когда ее глаза погасли. Мои пальцы были липкими от крови, и я вымыл руки водой из фляги, прежде чем опустить ей веки. Подняв девочку на руки, я понес ее из сарая. Не собираюсь оставлять Ханну в этой зловонной утробе.

Демон, сидевший на корточках в кругу и упустивший добычу, сказал:

— Отдай ее мне, человек. Тебе она уже ни к чему.

Я не ответил.

— Дай мне эту падаль, мясо! — взревел он. — Клянусь, когда я выберусь, то сожру тебя живьем!

Он ударил кулаком по невидимой стене, но колдовской круг держал крепко. В спину мне неслись ругательства и угрозы, но я, не слушая его, вышел и положил погибшую среди диких бледно-голубых фиалок, на душистой траве, поднял глаза и увидел перед собой задыхающегося Проповедника.

— Господи, Людвиг! Я уж думал… все, — с облегчением сказал он мне. — Дева Заступница, что у тебя с ли…

Только теперь он увидел Ханну и опустил руки:

— Нет.

— Прочти над ней молитву. Она бы этого хотела. Я пойду за монахом.

— Там они… — Он попытался что-то сказать, но я зарычал:

— Молитву, Проповедник! Больше я ничего не прошу!

Он увидел мой бешеный взгляд, понял, что говорить сейчас со мной бесполезно, и покладисто сказал:

— Сделаю.

Я пошел по изрытому, диковатому лугу туда, где случилось сражение.

Вёлеф лежал на спине, его грудь была рассечена ударом меча, рядом валялся перерубленный посох. Монах упал в пяти шагах от него, вся правая часть его лица обгорела. Даже после смерти могучий каликвец сжимал в руке клинок.

Господина Хюбера я нашел в глубокой воронке. Вокруг законника лежали обездушенные одушевленные.

Никто не может назвать это победой. Она вышла слишком горькой.

Громкий стон заставил меня вздрогнуть. Вёлеф, с искаженным, заросшим щетиной лицом, приподнявшись на левой руке, с трудом сжал окровавленные края рассеченной груди и вновь рухнул на спину.

— Живучий ты, ублюдок, — с ненавистью сказал я, оглядываясь по сторонам.

За поясом у господина Хюбера все еще находился пистолет, и высечь огонь было секундным делом. Я выстрелил в колдуна, когда он вновь начал подниматься. Тяжелая пуля, к сожалению, попала, ему не в голову, а в плечо, развернув и вновь опрокинув на землю.

Я выругался и пошел к нему. Не собираюсь успокаиваться, пока не отправлю его в ад. Не знаю, почему он все еще был жив, с такими-то ранами, но махнул в мою сторону рукой и помянул дьявола.

Магия не сработала, кровь была уничтожена, и вёлеф стал медленно отползать.

— Послушай! Ты ведь страж? Я вижу у тебя кинжал! Мы можем договориться! — прохрипел он. — Я дам тебе много силы. Силы, которой ты даже не знаешь! Посмотри мне в глаза и поймешь, что я не вру!

Как же. Смотреть в глаза такому, как он, еще хуже, чем визагану. Я прекрасно помню легенды и знаю, что после этого не выживают.

— Я скажу тебе то, что ты больше всего хочешь знать!

Остановившись рядом с телом брата Курвуса, я открыл его сумку и вытащил цепь. Пожалуй, это будет лучше меча, который все равно вряд ли мне подчинится. Увидев оружие в моей руке, колдун взвыл:

— У меня есть книга! Книга, по которой я учился! Я отдам ее тебе! Только помоги!

Трясущимися руками он вытащил из-за пазухи небольшой томик в белой обложке, на которой оказалась его кровь.

— Возьми! И уходи! Когда я поправлюсь, ты уже будешь далеко! Просто дай мне шанс! Я не враг стражам! Она даст тебе власть! Море власти! Только прочти!

Я поднял книгу, убрал ее за пояс.

— Мы договорились? — Вёлеф все еще тщетно пытался поймать мой взгляд.

Вместо ответа я крутанул цепь над головой, отпуская звенья. Она змеей скользнула между моих ладоней, и острый синеватый крюк со смачным звуком воткнулся в тело колдуна, подцепив того за ребро. Он заорал, а я, не слушая его ужасные вопли, развернулся, перекинув цепь через плечо, и, словно бурлак, волокущий баржу, потащил вёлефа к сараю.

Он голосил, даже когда я бросил его рядом с кругом, где неистовствовал демон, воющий в унисон с тем, кто вызвал его для охраны чаши. Выходец из ада знал то, что пока еще не было известно колдуну.

— Не хочу назад! — визжала тварь. — Не хочу! Выпусти меня, проклятущее мясо!

— Власть! Вечная жизнь! Чего ты хочешь?! Я все! Все тебе дам! Только не оставляй с ним! Прояви милосердие, страж!

Я рванул цепь на себя, и она, точно отвечая моему желанию, освободилась. Вёлеф ослабел настолько, что мне не составило труда привязать его моим поясом к одному из деревянных столбов.

— Аутодафе, колдун. Вот тебе мое милосердие.

Я вышел из сарая, закрыл дверь и опустил засов. Дернул, проверяя, выдержит ли. Окна были слишком маленькими, чтобы он выбрался. Проповедник взирал на то, что я делал, с молчаливым одобрением на лице.

Пугало стояло рядом с ним и смотрело на меня с неменьшим одобрением и удовольствием. Ему понравилось то, как я обращаюсь с цепью.

В сарае обреченно рыдал человек, он, как и все люди, не хотел умирать, несмотря на то что был чудовищем.

Пламя юркими ящерками побежало по стенам и львом взревело на крыше. Я отошел, чтобы полюбоваться расцветающим огненным цветком, но на полпути вспомнил о незаконченном деле, вернулся к сараю и кинул в окно книгу в белой обложке.

### История пятая. КЛИНОК МАЭСТРО

Я проснулся от тряски. Тракт от Скандичи оказался в ужасном состоянии, словно в последний раз его чинили во времена первой городской Республики, когда об императорах в этих землях никто даже и не думал. Не понимаю, почему у регулярного дилижанса до сих пор не отвалились колеса и я все еще куда-то еду. Дороги Литавии порой поражают даже меня. И это в часе езды от Ливетты — столицы веры и одного из самых крупных и прекрасных городов цивилизованного мира!

Толком выспаться мне не удалось, я сел в карету сразу после полуночи, в Антелле, и, по сути дела, продремал всю дорогу, то и дело просыпаясь, когда колесо наезжало на очередную кочку.

Холодный свет раннего солнца освещал поля прекрасной провинции Товерда, на которых уже работали крестьяне, а также верхушки кипарисов, платанов и молодые виноградники.

Утро было удивительно прохладным для этого времени, как-никак почти середина лета. Обычно в июле месяце в Литавии стояла оглушающая жара, которая в прошлые годы нередко сопровождалась сильными засухами. Но в нынешнем году все оказалось иначе, и те, кто растили урожай, непрестанно благодарили бога за чудесные дожди, щедро льющиеся с небес и остужающие раскаленную печь горячего воздуха.

В дилижансе я ехал в одиночестве, если, конечно, не считать Проповедника. Двое других пассажиров предпочли сэкономить и путешествовать на крыше за пару суо. Они сошли ночью, где-то в маленькой деревушке, и сквозь сон я слышал, как ругается кучер.

Проповедник заметил, что я проснулся:

— Как ты думаешь, нас в городе уже ждут?

Я потер затекшую шею:

— Не знаю, как насчет «нас» двоих, но одного точно ждут — и довольно давно. Я задержался со всей этой дрянью. Думаю, Гертруда меня уже с фонарем разыскивает.

— Не обольщайся. Считаешь, что твоей ненаглядной любви больше делать нечего, кроме как ждать тебя у окошка изо дня в день?

Я расхохотался, чем его порядком озадачил.

— Чего такого смешного я сказал?

— Про любовь.

— А разве не так? Вы ж вроде как любите друг друга и хотите быть вместе.

— Это тебе Пугало сказало?

— Оно, как известно, не умеет говорить… То есть, ты хочешь сказать, это не так?

Я пожал плечами:

— Мне кажется, за те пятнадцать лет, что мы знакомы, если бы мы хотели быть вместе — мы бы были. Как Шуко и Рози, к примеру. Но ты же помнишь, чем закончилось наше последнее «вместе» — через три месяца мы едва не убили друг друга.

— Ну, я же говорю — любовь.

— Пусть будет так, — не стал спорить я. — Правда, мы называем это дружбой. Нас в жизни слишком многое связывает.

— И поэтому при каждой встрече ваша дружба заканчивается постелью.

Я с иронией сказал:

— Только с настоящим другом можно отправиться в постель. Все остальные этого совершенно недостойны.

— Тьфу ты! — сплюнул Проповедник. — Не знай я тебя чуть лучше…

Он не стал продолжать, а я лишь улыбнулся тому, что поддел его:

— Гертруда — мой самый близкий друг.

— А как же Львенок и Ганс?

— Они тоже друзья. Но не настолько близкие.

— Ну да. Они-то колец тебе не дарят. — Он осклабился. — Знаешь, я заметил, что, несмотря на то, что на своем пути, в этих славных трактирах и меблированных комнатах, ты встречаешь разных девушек, кстати, многие из них очень милы, никого из них ты не оставил рядом. Все равно рано или поздно возвращаешься к этой ведьме.

— Ну, она же все-таки ведьма, — ответил я.

Дилижанс остановился, и на диван напротив меня уселся тяжело отдувающийся толстый господин в платье торговца. Во мне он нашел благодарного слушателя, и Проповедник закатил глаза от нескончаемого потока слов, половина из которых произносилась на литавском — языке, очень популярном в Каварзере, Литавии, Флотолийской республике и Ветеции.

Торговец рассказывал об Оливковых холмах, пустошах, с западной стороны Ливетты тянущихся вплоть до дороги Авия — проходящего через всю страну старого тракта первого императора.

— Сам черт меня дернул везти груз мимо этого темного места, да еще и в сумерках, мессэре. Даже моя бабка, да будет ее душа благоденствовать в райских кущах, видала на Оливковых холмах блуждающие огоньки. Говорят, там есть дырка прямо в ад, в старом колодце, что на пустыре. И это всего лишь в нескольких лигах от Святого Престола и могилы Петра!

Он рассказал мне душещипательную историю о том, как вместе с тремя нанятыми охранниками вез от моря груз прекрасной ньюгортской шерсти и на них напали бледные призраки-кровопийцы, воющие и размахивающие человеческими останками не первой свежести. Разумеется, увидев такой страх, стражники задали стрекача, побросав оружие и на ходу воя от ужаса и призывая Деву Марию в защитницы. Грузный торговец бежал самым первым и оказался у Масленичных ворот, опередив своих охранников на несколько сотен шагов.

— Но не от страха, мессэре! О нет! Я хотел защитить свой товар! Позвать стражников и прелата из церкви Святой-Клары-что-у-дороги, она ближе всего к воротам. Но стражники, шельмы продажные, да отсохнет у них их естество и заболеют они прогансунской болезнью, сказали, что ночью ни на шаг от городских стен не отойдут! А прелат, чтоб ему пусто было, дома не сидел и где-то шлялся. Наутро, когда я вернулся обратно, только воз стоял. Ни лошадок, ни товара. А сколько долгов! Проценты Лавендуззский союз потребует, я ведь место на их корабле покупал, а они дерут втридорога, словно какие-то хагжитские нехристи!

— Надо думать, кто-то натянул на себя белые тряпки, а все остальное сделал страх перед нечистью, который живет в сердце каждого, — высказался Проповедник. — Призракам обычно не нужна шерсть, какой бы прекрасной она ни была.

Торговец считал иначе и обвинял во всем дьявола:

— Собачий он сын, дьявол, мессэре! Коварен и хитер, только ума не приложу, зачем ему, паскуде гадкой, шерсть понадобилась? Наверное, клирикам хотел подгадить, всему Престолу Святому задницу показать.

— При чем тут Святой Престол? — не выдержал я.

— Так для них же я груз вез! Ценят достопочтенные клирики ньюгортскую шерсть, особенно когда холода наступают и по коридорам Санта-Виоччи сквозняки гулять начинают. Платят святые отцы за такой товар полными флоринами,[71] не скупятся, несмотря на то, что в Ньюгорте сущие еретики живут, не признающие авторитета Папы, да приведет он всех добрых христиан к миру и благоденствию. Дурак я! Надо было не бежать, а крестом и молитвою ограждаться!

Он продолжал болтать и уже не смотрел, слушаю ли я его. Я даже умудрился на несколько минут задремать под его монотонные, бесконечные жалобы и проснулся, когда мы оказались на Мельничном тракте. Тот подходил к Северным городским воротам, недалеко от бывших вилл знати времен императора Александра, сейчас находящихся в запустении и разрухе и представляющих собой горы прекрасного мрамора, которого было так много, что крестьяне строили из него загоны для коз, а солдаты частей, дислоцированных вокруг Ливетты, — казармы.

По тракту шло постоянное движение из города и в город. Телеги, кареты, верховые и пешие запрудили дорогу, и я слышал, как возница нашего дилижанса крепко ругается, мы едва ползли, хотя отсюда до городских стен ходу было не больше пятнадцати минут.

Торговец перешел с проклятий дьяволу, похитившему его груз, на рассуждения об избрании нового Папы, принявшего имя Адриана V, и о том, что тот должен лично сходить к Оливковым холмам и своей силой наместника бога на земле разогнать всю чертовщину.

Папу выбрали в то время, когда я покинул герцогство Удальн — за два дня до святого Антония.[72] Конклав наконец-то пришел к решению. Если честно, я до последнего не верил, что дядюшка Гертруды прыгнет выше головы и получит перстень рыбака и тиару.

Услышав эту новость, Проповедник лишь руками развел:

— Сажать на престол человека, в племянницах у которого ведьма, это, по меньшей мере, возмутительно.

— Как ты думаешь, сколько людей знает о том, что Гертруда — его племянница? Ты слышал, чтобы глашатаи трубили об этом на каждом углу?

— Протрубят, дай только срок, Людвиг.

— Он был кардиналом Барбурга, а всему свету известно, как там относятся к ведьмам, принявшим крещение, — крайне положительно.

— Эдикты прежних Пап признают за ними право магии, если они носят распятие и способствуют помощи в уничтожении тех, кто вредит религии и добрым христианам. Даже святой официум гораздо толерантнее, чем ты.

— Не знаю, что такое «толерантнее», но звучит как оскорбление.

— Это значит, что инквизиторы и все другие следуют буллам прежних Пап, и крещеная ведьма на стороне Церкви — давно уже не пятно на репутации. Лет шестьсот уже как. С тех пор как несколько колдунов спасли Пия Первого от заклания на жертвеннике тех некромантов, что пробрались на его летнюю виллу. В Церкви, мой друг, не идиоты, и они прекрасно знают, где искать союзников, с кем следует дружить и как получить выгоду, подарив взамен достойную жизнь.

Проповедник еще долго бурчал, выдал, что какие же тогда грехи скрывали другие претенденты на святую тиару, если выбрали того, у кого в родственниках ходит ведьма, пускай и вся в белом. Большая политика князей церкви ставила его в глубочайший тупик, а все потому, что старина Проповедник нарушал незыблемое многовековое правило — не следует думать о политике и о том, что и по какой причине случается за стенами Риапано, святого града, являющегося сердцем Ливетты. Понять в нем все расстановки, нюансы и намеки может лишь тот, кто этим живет. Для всех же остальных это темный лес. Даже Гертруда, знаток интриг и политической подковерной возни, лишь с сожалением разводила руками, как только речь заходила о внутренней, скрытой жизни тех, кто, по сути, правил миром, что бы там ни думали на этот счет князья, герцоги и короли.

Торговец шерстью потоптался на одной теме, перепрыгнул на другую, вновь вернулся к белым призракам и поделился со мной сокровенной тайной, что сегодня, в среду, принимаются прошения и жалобы фиолтом[73] городского магистрата квартала Богонья, к которому относятся и Масленичные ворота, где служили нерадивые стражники, не пожелавшие связываться с нечистью. Наивный купец желал, чтобы городская стража компенсировала его потери, «так как их вина в этом огромна, и денег у них все равно полно, ведь всем известно, что взятки они берут не меньше, чем чиновники-кровопийцы, которые ничуть не лучше кровопийц, шныряющих во мраке среди холмов».

— Вот после этих слов его возьмут под руки и спустят с лестницы, — сказал Проповедник, знаток людских душ. — Если не упекут в темницу.

Будь я менее спокойным человеком, это нытье моего случайного попутчика порядком бы меня достало. Впрочем, я был рад, когда дилижанс в толчее и гвалте миновал Северные ворота и остановился на площади Фицци.

— Приехалиславтегосподи, — в одно слово выдохнул Проповедник. — Пора уже купить собственную карету, Людвиг, иначе всю жизнь придется путешествовать с какими-то обормотами. То наемников спаиваешь, то нытье кретинов слушаешь. Обрати внимание на мои слова, Христом тебя прошу — купи карету, столько проблем можно избежать в дороге.

— Я малость поиздержался, чтобы покупать совершенно ненужные мне вещи, — сказал я вслух, и торговец, как раз собиравшийся выйти, уставился на меня, не понимая, к чему сказана эта фраза.

Я, не глядя на него, выбрался, закинул завернутый в чехол меч за спину, вытащил из-под сиденья тяжелый дорожный саквояж.

— Зря. Пугало бы точно обрадовалось. Было бы у тебя кучером. Помнишь, как оно лихо вело лошадок в прошлую Ведьмину ночь?

Пугало, сидевшее на козлах рядом с кучером, услышав, что говорят о нем, приосанилось и стало походить на бравого вояку, пускай и порядком потрепанного боями.

— Ты только погляди на него! — всплеснул руками Проповедник. — Въехал в святой город и хоть бы хны!

— По мне, так ничего удивительного. Темный одушевленный — это не темная душа, у него совершенно иная природа, и если уж не каждое распятие способно прогнать обычную темную сущность (это вам не бесов с чертями пугать), то одушевленные — еще более крепкие парни. Таких громом колоколов не испугаешь.

Тут до Проповедника дошло, и он заорал:

— Господи! Людвиг! Мы ведь в Ливетте! В Ливетте!

Я переглянулся с Пугалом, оно недоуменно пожало плечами и, пока старый пеликан вопил, прыгал и крестился, украдкой покрутило пальцем у виска. Мол, чокнулся, с кем не бывает?

— Святой город, Людвиг! Родина величайших императоров, королевство и оплот веры, место, где были Петр, Павел, Лука и множество святых. Эти камни помнят их! Здесь столько реликвий! Думал ли я когда-нибудь, что увижу величайший из существующих городов? К сожалению, для этого пришлось умереть. Я хочу коснуться собора Святого Петра!

— Он недостроен.

— Какая разница! Могилы святых скрыты в его недрах. Я хочу им поклониться.

— Прямо сейчас? — удивился я. — У нас вроде как дела.

— Это у тебя дела. А я верую, так что собираюсь пройтись по улицам, где ходили эти великие люди, разнесшие знание на весь мир, точно цветы, разносящие пыльцу.

Вообще-то пыльцу с цветка на цветок обычно разносят пчелы, но я не стал цепляться к его словам:

— Следуй этой улицей, до Т-образного перекрестка, поворачивай налево, проходи через площадь, там направо до реки, через мост Ангельской защиты. А оттуда собор уже даже слепой увидит. Найди меня потом.

— Вернусь не раньше, чем сто тысяч раз прочитаю confiteor[74] за все твои прегрешения.

Иногда вспышки религиозного рвения этого богохульника, каковым Проповедник бывает в большинство дней своей не-жизни, меня серьезно изумляют.

Он подоткнул рясу и галопом унесся в указанном направлении, и Пугало смотрело на меня с укоризной. Оно считало, что я должен был указать неправильную дорогу. Тогда это было бы хотя бы смешно.

В Ливетте я в последний раз был больше десяти лет назад, но неплохо помнил улицы, поэтому не плутал, легко находя дорогу. Город был большим, настолько большим, что у него давно не существовало единой стены, и лишь несколько его частей, в основном самых старых, относящихся ко времени расцвета империи, сохранили стены и башни, которые, правда, теперь ни от кого не защищали. Войны в Литавии случались, но святой город они обходили стороной.

Императорская стена, Лунный форт, замок Вещающего Ангела, укрепления Риапано, цитадель Августа находились в городской черте и все еще слыли серьезными укреплениями, способными уберечь тех, кто укрывается за ними, но никак не город. Ливетта за свою тысячелетнюю историю слишком разрослась, расползлась в разные стороны и перестала надеяться на стойкость камня. Пришло время иных надежд — на порох, веру и силу клириков, очень не любивших, когда кто-то являлся в их город с оружием.

Контору «Фабьен Клеменз и сыновья», находящуюся в доме, стоявшем в самом начале квартала Праведниц, я не посещал очень давно, но меня там прекрасно помнили. Двое охранников в парадных ливреях, с лицами, на которых не было живого места от шрамов, предупредительно мне поклонились.

— Господин ван Нормайенн, доброго вам денечка. Нам сообщили, что вы можете заехать. Позвольте, я провожу вас, — встал со стула один из них.

Пугало, впервые оказавшееся в одном из представительств этой уважаемой компании, с интересом вертело одутловатой головой, а затем уперлось куда-то в подсобку. Проповедник ему как-то все уши прожужжал, что в подвалах таких контор золота видимо-невидимо. Видать, одушевленный решил проверить верность его слов.

В соседней комнате за прилавком сидел маленький, сутулый и ничем не примечательный господин с тусклым взглядом. Рядом крутился мальчишка-помощник. Увидев меня, клерк сказал ему что-то, тот серьезно кивнул и вышел.

— Господин ван Нормайенн, мой коллега известит тех, кто уже давно вас ожидает. Это займет некоторое время. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Желаете нарарского бренди, а быть может, чего-то иного?

— Слишком рано для бренди. Я бы не отказался от чего-нибудь прохладного.

— Нарарская сангрия удовлетворит ваш вкус?

— Вполне.

Клерк посмотрел на охранника, и широкоплечий великан ушел исполнять мой заказ.

— Хочу вам сообщить, что посылка, которую вы отправляли несколько недель назад, дошла до адресата.

Значит, Мириам получила кинжал. Замечательно. Жаль только, что старина Рансэ об этом не узнает.

— И вас тоже ждет посылка. Сейчас я ее принесу.

Клерк ушел и вернулся с маленьким свертком, перетянутым бечевкой:

— Пожалуйста.

— Благодарю, — сказал я, убирая полученное в саквояж. — Могу ли я снять средства с моего счета?

— Разумеется. Сколько вам нужно?

Я прикинул:

— Пяти литавских флоринов будет достаточно.

— Подождите минуту, я принесу деньги.

Он удалился, скрывшись за бархатной занавеской. Почти сразу же появился охранник, поставивший на стол поднос с графином сангрии, бокалом и легкой закуской. Холодное вино с апельсинами, лимонной цедрой и яблоками было как нельзя кстати. Впрочем, я не стал им злоупотреблять. Сангрия пьется легко, графин может опустеть быстро и незаметно, но потом от нее внезапно отказывают ноги, и ты остаешься лежать где-то под столом.

Когда вернулся клерк, за ним притащилось Пугало. Надо думать, оно раскрыло главный секрет мироздания — место, где «Фабьен Клеменз» хранит деньги. Страшило присело на подоконник, едва не уронив цветочный горшок, и стало внимательно смотреть, как сотрудник компании отсчитывает деньги.

— Здесь десять дукатов, что равняется пяти литавским флоринам. Надеюсь, вас такой вариант устроит?

— Это даже лучше.

— Будьте добры вашу руку, — произнес он, внося цифры в толстую бухгалтерскую книгу.

Коснувшись моего запястья ивовым прутиком и изменив только ему видимые данные, он сказал:

— Вы двенадцать лет не были в нашем отделении.

— Но это не повлияло на память людей, служащих у вас.

— Мы предпочитаем брать на работу самых лучших, — улыбнулся он. — Желаете еще что-нибудь?

— Нет. Спасибо.

— Тогда не буду вас беспокоить. Отдыхайте.

За мной приехали только минут через сорок, когда Пугало уже устало бороться с искушением опробовать остроту серпа на ближайшем цветке в кадке.

Солдат, служивший в гвардии Его Святейшества, оказался в чине лейтенанта. Его черная куртка была с серебряными пуговицами, а шпага украшена серебряной печатью Риапано. Он, как и я, являлся уроженцем Альбаланда, так как только моему народу была пожалована привилегия охранять Святой Престол. Светлоглазый господин коснулся пальцем остроносой шляпы с лиловым пером:

— Господин ван Нормайенн, я Марк ван Лаут, лейтенант Третьей башни Риапано.[75] Мне поручено сопроводить вас в святой город, где вас ждут для аудиенции. Прежде чем мы отправимся, могу ли я взглянуть на ваш кинжал?

— Рад знакомству, лейтенант ван Лаут, — сказал я на родном языке, протягивая ему клинок.

Он взял его, внимательно и придирчиво изучил, особенно звездчатый сапфир на рукоятке, вернул мне:

— Все в порядке, страж. Я тоже рад знакомству с земляком. Как дела в Арденау?

— Не был там уже два года, — с сожалением ответил я.

— А я пять лет. Идемте. Спасибо за сотрудничество, — поблагодарил он клерка.

— Наша компания всегда рада услужить вам, господа, — сказал тот на прощание.

На улице нас ожидало четверо гвардейцев верхом, а рядом стояли две оседланные лошади. Одна принадлежала лейтенанту, другую дали мне.

— Давно я не видел столько альбаландцев разом, — пробормотал я. — Не думал, что буду этому так чертовски рад.

— За стенами Риапано еще четыре сотни земляков, господин ван Нормайенн, — улыбнулся лейтенант.

Я был удивлен такой встречей и таким сопровождением. Можно было обойтись гораздо меньшим официозом, но мне грех жаловаться. Мы двинулись через улицы, все так же запруженные народом, однако это не мешало ехать достаточно быстро. Лиловые перья на остроклювых шляпах служили прекрасным пропуском, и нам без проблем уступали дорогу. Гвардию Папы в Ливетте уважали, благо было за что.

Пугало шло рядом с моим стременем с самыми серьезными намерениями — проникнуть за стены Риапано и посмотреть на то, как живет глава Церкви. Я глазел по сторонам, поражаясь, сколько же здесь народу.

На многих домах висели флаги, на балконах пестрели цветы, так что столпотворение, по крайней мере, было оправдано — город отмечал день святого покровителя, и празднования длились уже вторую неделю.

Толпа облаченных в белое горожан скандировала:

— Белые! Белые!

Улица Ди Прозеро оказалась забита возами с обожженным кирпичом, медленно двигавшимися в сторону самой грандиозной стройки века — собору Святого Петра.

— Придется в объезд, через Кожевную, — сказал лейтенант гвардейцев одному из своих солдат, и тот недовольно кивнул.

На Кожевной бесновалась сумасшедшая толстая старуха, потрясающая кулаками и надсадно орущая:

— Песьи дети! Христопродавцы! Али забыли о том, что Антихрист не дремлет?! Молитвой и постом надо бороться с дьяволом, а вы веселитесь, да упадет апокалипсис на ваши головы!

Она орала это в лицо каждому, кто оказывался рядом, безумная, с раздробленным плечом и выступающими из-под одежды ребрами, перемолотыми тележным колесом. Прохожие, разумеется, никак на это не реагировали, никто из них не видел душу.

Она бросилась к нам, крича о том, что мы должны пасть с седел, пораженные божественной молнией, но, не добежав десяти ярдов, увидела мой кинжал и, крикнув:

— Нечестивый слуга дьявола уже среди вас! — поспешно скрылась в толпе, хотя я еще с минуту слышал ее крики, отражавшиеся от стен домов узкой улицы.

Пугало покрутило пальцем у виска, этот жест уже начал входить у него в привычку. Сумасшедшая душа была светлой, так что я не имел никаких прав ее преследовать и утихомирить.

Широкий мост через обмелевший Иберио связывал две части города между собой. С него уже был виден круглый замок Вещающего Ангела в излучине реки, идущие от него светло-коричневые стены Риапано, расходящиеся в разные стороны и теряющиеся за зонтичными елями, растущими здесь со времен первых крестовых походов. Над их вершинами торчали башни святого града, квадратные, с бело-золотыми флагами, реющими на ветру. Справа, на холме, сразу за пустырем, раньше бывшим императорским ипподромом, кипела грандиозная стройка.

Собор Святого Петра возводили уже триста лет, взамен древней церкви, стоявшей над могилой Петра, разрушенной во время старого землетрясения. Как говорили знающие люди, строительство стен и башен займет еще лет двести, и счастливы будут те, кто увидит здание в воплощенном виде и непостижимом величии. Сейчас были готовы четыре возвышающиеся над городом колокольни, центральный неф, над которым совсем недавно положили крышу, и папские гроты — грандиозное подземелье-усыпальница, выстроенное над кладбищем, где вместе с Папами упокоился и Петр, чья могила считалась краеугольным камнем всего строения.

За те двенадцать лет, что я не был в Ливетте, собор значительно вырос в размерах и сейчас уже превышал по высоте все виденные мной до этого. Работа не прекращалась ни на минуту, она продолжалась и днем, и ночью, а деньги на величайшее сооружение в истории человечества стекались в Ливетту со всего мира. Прежний Папа объявил, что все, кто пожертвуют на благое дело, будут спасены и прощены, а с учетом того, что грешнику нас каждый первый и мало кто желает отправиться в адское пекло, монеты на постройку жертвовали многие. И бедняки, и богатеи. Кто медяк, кто тысячу флотолийских флоринов. Крестьяне и князья не скупились, стройка двигалась вперед с максимально возможной скоростью, но конца и края ей видно не было.

Проповедник с Гертрудой как-то пытались подсчитать, какие суммы, переводимые через «Фабьен Клеменз и сыновья», оседают в карманах клириков и которая часть из них идет на собор, но, кроме предположений, ничего высказать так и не смогли.

Гремя барабанами и размахивая алыми флагами, вдоль набережной двигалась толпа людей, вопя:

— Красные! Красные!

— Квильчио? — поинтересовался я у лейтенанта.

— В точку. Вчера был полуфинал, и два района друг друга чуть не поубивали. А завтра финал. Безумная игра и никакой красоты. Сплошная свалка с мордобоем, в которой мне, как чужестранцу, никогда не разобраться.

Мы свернули на кипарисную аллею, проехали мимо небольшой церкви малиссок, примыкавшей к северной стене Риапано, и оказались возле калитки Святого Михаила. Это был вход для прислуги, расположенный далеко от парадных ворот, выводящих к церкви Вознесения и собору Петра, но охраняемый не менее бдительно.

Кроме гвардейцев-альбаландцев на часах скучали двое монахов-каликвецев, внимательно вглядывающихся в лица проезжающих. Тут же висело распятие, излучающее видимый глазу свет. Я посмотрел на него прямо и открыто, что было дано лишь тем, кто не имел никаких связей с отродьями ада и не замышлял ничего худого против веры.

Артефакт был сильный, ничего не скажешь. Аж мурашки по коже. Пугало дернулось, словно ему отвесили звонкую пощечину, помедлило, опустило взгляд, нахлобучив шляпу, и решительно направилось вперед, пригибаясь, будто под порывами сильного ветра. Но пересекло черту, оказавшись по ту сторону ворот.

Вот и вся защита. С одушевленными предметами, существующими отдельно от «тела», — всегда так. Остановить их может только что-то действительно серьезное. К примеру, Воины Константина или клинок стража, но никак не реликвии, способные обратить в бегство какого-нибудь крупного демона. Что поделать — разные сущности, неважно, темные они или светлые, боятся совершенно разных вещей.

Во дворе шел прием товаров, привезенных в святой град поставщиками. Кастелян сверялся с книгой, делал пометки, нещадно гоняя помощников, а двое гвардейцев внимательно осматривали мешки и бочки. Я спешился следом за лейтенантом, один из его солдат передал мне саквояж, который уже успели проверить.

— Это внешний двор, господин ван Нормайенн. Там склады, вот казармы, здесь арсенал. — Ван Лаут говорил неспешно, показывая мне на здания. — Там парк, за ним западное крыло, примыкающее к внутренней стене. Вы можете спокойно ходить по этой территории, но не стоит пересекать кольцо внутренних стен без сопровождения. Это понятно?

— Конечно, — сказал я.

— Я провожу вас.

Поправив врезавшийся в плечо ремень, удерживающий меч за спиной, я отправился следом за лейтенантом по выложенной плиткой дорожке через прекрасный парк, где пахло цветущим хагжитским миртом, мимо апельсиновых деревьев и кипарисов, в тени которых стояла часовня, посвященная святому Георгию, к комплексу дворцов, о коих многие слышали, но видели лишь избранные.

Широкими мраморными лестницами, через залы с высоченными сводами и рисунками на библейские темы, складывавшимися в колоссальные полотна, меня провели через жилые станцы в большую комнату, где ждали двое клириков.

Один, в простой дорожной рясе, без всяких знаков отличий, приветливо улыбнулся мне и по-дружески кивнул. Я ответил отцу Марту тем же.

Второй, пожилой старикан, судя по пурпурному цвету фашьи,[76] был капелланом самого Папы.

— Мессэре ван Нормайенн, я рад, что Господь все-таки привел вас к нам.

— Его задержка вполне оправданна, отец Лючио. — Инквизитор выглядел усталым и невыспавшимся. — События, случившиеся в Вальзе, прекрасно вам известны.

— Известны. Но это не значит, что мне следует отказаться от своего стариковского ворчания. Могу ли я увидеть то, что вы привезли, страж?

Я расстегнул перевязь на груди и передал меч брата Курвуса отцу Марту. Инквизитор отнес его капеллану Папы, тот легко коснулся пальцами простой рукояти.

— Аббат монастыря Дорч-ган-Тойнн будет благодарен Братству за возвращение этого… предмета. Но, как я понимаю, это еще не все?

Его черные глаза вопросительно остановились на саквояже, и я, распахнув его, достал завернутую в тряпку цепь, оканчивающуюся острым крюком, выкованным из синеватой стали. Отец Март с чувством глубокого благоговения принял святую реликвию.

— Как я понимаю, вёлеф мертв? — спросил отец Лючио.

Было странно, что вопросы мне задает не представитель святого официума, а клирик, должность которого, по сути дела, не слишком-то и велика, если не считать того, что он исповедник нового Папы. И уж точно в обязанности капеллана не входит интересоваться существованием колдуна. Но здесь все было ровным счетом наоборот. Инквизитор молчал и вел себя так, словно отец Лючио был гораздо выше его по должности, хотя, как я знал, подчинялся он лишь коллегии кардиналов и главе святого официума.

— Да. Он мертв.

— Вы уверены?

— Уверен. Он был сожжен.

— Огонь — это хорошо, — одобрительно сказал отец Март. — Лучшее средство для таких тварей, как он. Кто его убил?

— Брат Курвус. — Я не желал становиться героем и борцом со злом. Черт знает, к чему это может меня привести в дальнейшем. Лучше держаться от победы над колдунами подальше, особенно на тот случай, если у тех остались какие-нибудь мстительные дружки. — Он умер от ран. Как и двое из Ордена Праведности, что были с нами.

— Подвиг их не будет забыт, они совершили благое дело. А вы, мессэре ван Нормайенн, счастливчик, что могли уцелеть.

— Он был очень силен. Почему святого официума не было с нами, отец Март? — В моем голосе появились жесткие нотки, хотя я сам того не желал.

— Три каликвеца — сами по себе серьезная сила. Но те, кто допустил ошибку, уже наказаны, мессэре, — не менее жестко сказал старый капеллан. — Что случилось с личными вещами вёлефа?

— Надо полагать, они сгорели вместе с ним, — равнодушно ответил я.

— А книга? У него была книга, по которой он учился?

— Я своими руками бросил ее в пламя.

— Как глупо, — разочарованно произнес отец Лючио. — Видите, отец Март, что бывает, когда инквизиция находится далеко и со всем разбираться приходится человеку не церковному, подверженному порывам эмоций!

— Обязанностью святого официума является уничтожение запрещенных книг, и я от лица всей инквизиции целиком одобряю действия господина ван Нормайенна. — Отец Март неожиданно оказался на моей стороне.

— Не надо рассказывать мне об обязанностях инквизиции! — неожиданно вспылил старик. — Если бы вы их выполняли, ничего этого бы не случилось!

Однако капеллан действительно был важной шишкой, если отчитывал инквизитора не самого последнего ранга, точно провинившегося мальчишку.

— Свое недовольство вы можете высказать кардиналу Урбану, — никак не прореагировал на эту вспышку инквизитор. — Я всего лишь скромный исполнитель воли Церкви.

— Полно вам прибедняться, отец Март, — буркнул капеллан. — И кто я такой, чтобы выражать свое недовольство кардиналам? Но о потере манускрипта я жалею. И не собираюсь этого скрывать. Уничтожен уникальный текст, возможно последний в своем роде, и его место в архивах Риапано, а не в вечности.

— Здесь мы никогда не придем к единому мнению, отец Лючио. Запрещенные и вредные для людей и веры книги следует уничтожать прежде, чем они принесут зло.

Пугало, слушавшее этот разговор, важно кивнуло, но явно насмехаясь над всем происходящим.

— В вас говорит молодость. Проживете с мое, поймете, что любой манускрипт — это история человечества, науки и магии, и он заслуживает жизни. Книги ни в чем не виноваты. Их просто следует ограждать от тех, в ком недостаточно веры в Господа нашего и в силу Его. К тому же изучив текст, воины Христовы могли бы узнать новые способы противостояния злу. Да что уж теперь жалеть. — Капеллан вздохнул. — Простите, мессэре ван Нормайенн, что вы стали невольным свидетелем нашего спора, но мы с отцом Мартом частенько не сходимся во мнениях. Впрочем, в этом нет ничего страшного. От лица всего Риапано я благодарю вас за то, что вы вернули Церкви ее реликвии и ее оружие. Это послужит нашей борьбе со злом. Его Святейшество — человек занятой, но он попросил меня поблагодарить вас от своего имени и передать вот это.

Он достал из ящика стола платиновый перстень с крупным продолговатым темно-синим сапфиром.

— Поблагодарите Его Святейшество, — сказал я, принимая дар.

— Всенепременно. А теперь отдаю вас отцу Марту на растерзание. Мне следует заняться насущными делами.

Он показал, что аудиенция окончена, и я вместе с Пугалом вышел следом за Молотом Ведьм.

— Скоро перстней от князей Церкви у вас будет столько же, сколько наград у какого-нибудь генерала, — пошутил инквизитор. — Вы не носите подарок кардинала Урбана?

— Нет. Предпочитаю хранить его как реликвию в одном из отделений «Фабьена Клеменза». Потерять кольцо было бы очень печально.

— Тоже правильно. Жаль, что мы не сможем поговорить с вами подольше, дела ждут меня на севере. Эта война между Чергием и Ольским королевством подняла со дна много мерзости. Меня ждет работа. Я рад, что вы оказались рядом с братом Курвусом, — неожиданно сказал отец Март. — Мы с ним дружили и часто боролись с чертовщиной плечом к плечу. Многие из нас противостоят злу точно так же, как и стражи. И гибнут также часто.

Сказать мне было нечего, так что я просто кивнул.

— Вы знаете, зачем вас пригласили в Риапано?

— Кроме того, что я вез вещи Церкви и должен встретиться с магистром Братства? Нет. Теряюсь в догадках.

— Я слышал, что маркграф Валентин играет в этом важную роль.

— Удивительно, как быстро расходятся слухи.

— О да. Для них нет никаких преград и замков, и то, что вы замешаны в его гибели, — известно. Во всяком случае, нам. Братство просило Церковь посодействовать в вашем спасении.

— Но Церковь не помогла и запретила стражам вмешиваться в дела маркграфа.

— Не буду оправдываться и извиняться. Я далек от этой истории и совершенно не знаю ее подоплеки. Но когда маркграфа нашли мертвым, умные люди сложили два и два и вспомнили о вас.

— Это всего лишь совпадение. Во время смерти Валентина Красивого меня рядом не было.

— Замечательно, — улыбнулся инквизитор. — Говорите так и впредь. О том, что вы связаны с этой историей, знает ограниченное число людей, так что не думаю, что вам стоит об этом беспокоиться.

— А Орден Праведности? Вы ведь в курсе, что они были причастны к моему похищению?

— Это внутренние дела Братства и Ордена. Церковь не станет вмешиваться в ваше противостояние, осуждать кого-то и наказывать. Мы можем лишь рекомендовать не обнажать мечи друг на друга и сражаться с общим врагом плечом к плечу, защищая мир от зла и ереси.

— Скажите, отец Март, а после того, что произошло в Вионе, когда Орден едва не убил епископа Урбана, вы тоже давали лишь рекомендации?

Молодой инквизитор посмотрел на меня с улыбкой, совершенно не вязавшейся с его взглядом:

— У нас не было никаких доказательств, кроме выпотрошенного тела ренегата, от которого Орден отказался давным-давно. Но, говоря начистоту, виновные не избежали наказания, и законникам пришлось постараться, чтобы загладить эту величайшую вину. Мы пришли. — Он указал на дверь. — Вас уже давно ждут. Прощайте, Людвиг. Или до свидания. Даст Бог, мы еще встретимся.

Я пожал ему руку, толкнул дверь и увидел Гертруду.


Она с ногами забралась на подоконник, неспешно беря ягоды черной черешни с большого овального блюда и рассеянно выплевывая косточки прямо в окно, на кроваво-красную, словно ветецкий кирпич, черепицу, где хлопали крыльями голуби, прилетевшие сюда с площади Петра, самой большой в Ливетте.

Покосилась на меня краем глаза, не донесла очередную черешню до рта и спросила:

— Почему ты так смотришь?

— Очень непривычный наряд. Для тебя, — уточнил я.

Вопреки обыкновению Гертруда была в серо-коричневом закрытом платье из плотной ткани, слишком простом и блеклом, чтобы она когда-нибудь даже посмотрела на него, не то что выбрала. К тому же застежки на спине оказались настолько тугими, что я не избежал пары насмешек с ее стороны, когда помогал их расстегнуть.

— Разве ты не знал, что женщины — сосуды греха, спасибо за это нашей праматери Еве? Мужская одежда и белый цвет — слишком вызывающе для Риапано. Я сама по себе вызов. Ведьма, пускай и крещеная, здесь очень редкий гость.

Я понимающе кивнул — Гертруда попала в святой град лишь потому, что она магистр, представитель Братства, можно сказать, политик и дипломат, находящийся здесь до тех пор, пока из Арденау не пришлют более удачную замену. Ну и еще потому, что ее родственник получил кольцо рыбака, и это открыло для нее кое-какие двери.

Но даже, несмотря на то, что Адриан V был ее дядей, Гертруде приходилось соответствовать правилам Риапано, и это касалось не только одежды. Ни родственные связи, ни должность магистра не спасали ведьму от внимания святого официума. За ней тенью ходил невзрачный человечек инквизиции, сейчас ожидавший ее в коридоре, а запрет на использование волшебства был наложен строжайший.

Разумеется, это ее страшно бесило, но она согласилась играть по чужим правилам, пока находится в пределах папского города.

— Ты прочтешь письмо, Людвиг? Оно пришло вчера.

Ее глаза уже не были голубыми, как во время нашей последней встречи, потемнели, заволоклись дымкой золотистой охры. Особенность колдовского дара, наложенного на дар стража, — летом и осенью Гертруда кареглаза, во все остальное время года ее радужка разной степени синевы. От темно-фиолетовой до ярко-голубой.

Я повертел в руках узкий конверт из зеленоватой бумаги, запечатанный перламутровой печатью с эмблемой Братства. Приложил палец, растворяя замок, развернул бумагу, прочел незашифрованный текст. Хмыкнул.

— Что там?

— Как будто ты сама не знаешь, — усмехнулся я.

— Приятно слышать, что ты считаешь меня всеведущей, Синеглазый. Но я и вправду не знаю. Меня всего лишь попросили передать тебе его.

Я протянул бумагу ей, сам сцапал из тарелки несколько черешен, глядя, как она пробегает взглядом по строчкам.

— Мириам благодарит тебя за работу. И она опечалена смертью Рансэ. — Гертруда вздохнула. — Еще один из нас ушел. Ты смог его похоронить?

Я лишь покачал головой. Не смог.

— А его кинжал?

Порывшись в саквояже, я достал завернутый в ткань и перетянутый бечевкой сверток. Положил перед ней:

— Он здесь. Я отправил его сам себе через «Фабьен Клеменз». Возить второй клинок по всему миру было слишком рискованно.

— Очень разумно. Я поговорю с Орденом, кинжал следует уничтожить при свидетелях. Видел приписку в конце письма? Кардинал Урбан, твой давний друг, просит у магистров аудиенции с тобой.

— Аудиенция со мной — звучит смешно.

— Как бы это ни звучало, Братство радо оказать помощь Церкви в столь незначительном вопросе. Нам это на пользу.

— Вот-вот. Вопрос настолько незначительный, что мне пришлось проехать половину мира, чтобы оказаться в Ливетте. И это при том, что Урбан сейчас в Вионе, за сотни лиг отсюда.

— Встреча с кардиналом, которому ты спас жизнь, выглядит оправданно и не вызовет подозрений, особенно если переписка будет перехвачена.

— Тогда кто желает меня видеть?

Она развела руками:

— Несколько клириков. Кто из них точно — сейчас не скажу. Быть может, ди Травинно, он сотрудничает с Братством уже много лет, быть может, декан кардиналов или кто-то из инквизиции. Их интересует смерть маркграфа. Больше у них нет причин общаться с тобой.

— Хотелось бы мне знать, на кой им сдался этот маркграф и почему они тогда влезли в дела Братства, с которым обычно стараются сотрудничать на равных, а не приказывать свысока.

Гертруда вздохнула:

— Слушай, если ты считаешь, что в Арданау ведутся интриги, то ты никогда не был в Риапано. Наши магистры по сравнению с теми, кто главенствует здесь, все равно, что мальки против акул. Я знаю лишь то, что мне положено знать, и не более того.

— Значит, разберемся с этим по ходу дела. Признаться честно, из всех возможных заданий магистров это мне кажется наименее сложным.

— Смотря как пойдет, — скривила она губы — В Риапано нельзя ни за что поручиться заранее.

Она вытерла руки, завораживающей походкой подошла ко мне, села рядом, наклонившись близко-близко, и, хмуря брови, начала изучать мое лицо.

След, оставшийся от когтей одушевленного, находящегося в подчинении у вёлефа, не шел ни в какое сравнение с тем, что оставил мне окулл. Шрам на лице, конечно, причинял некоторые неудобства — его края все еще выглядели воспаленными и красными, хотя какой-то коновал в забытой богом деревушке наложил швы. Тонкая полоска от угла правого глаза к виску — видал я и более страшные шрамы, чем эта незначительная царапина. Но я знал, на что она на самом деле смотрит, поэтому совершенно неумело попытался отвлечь ее:

— Даже в этом платье ты выглядишь потрясающе.

— В нем нет ничего потрясающего, кроме моего пояса с кинжалом. — Ее не удалось сбить с толку. — Подними рубашку.

— Вот это предложение мне нравится. — Я попытался обнять ее за талию, но Гера перехватила мою руку:

— Побудь хоть секунду серьезным! Мне надо посмотреть.

Я вздохнул, снял рубаху. Она внимательно изучила рубец, прошептала какие-то слова, сосредоточенно кивнула, размышляя, и, наконец, сказала:

— В принципе неплохо. Гораздо лучше, чем в тот раз, когда я его видела. Так… А это что такое? — Гертруда коснулась следа, оставшегося от когтей окулла, кончиками пальцев.

— Ай! — дернулся я.

— Больно?

— Нет, не больно. Ай! Черт!

— А врешь, что не больно! Ну-ка, сядь.

— Черта с два! Ай! Хватит уже!

— Не чертыхайся под боком у Папы. Это неразумно и невежливо. Сядь, Людвиг. Я все равно от тебя не отстану.

— Это уж я знаю, — поспешно сказал я. — Что там? Почему такой эффект?

— Я касаюсь его легкой магией, и он отвечает. Ты сталкивался с нечистью в последнее время?

— Да. Они почувствовали остатки магии окулла и пошли за мной.

— И шрам их тоже почувствовал, как я смотрю. Что ж. Неплохо. У меня есть лекарство, которое снизит эффект, и темные твари не станут тебя донимать какое-то время. Отличная мазь, которую сварила одна моя знакомая колдунья с окраины Кайзервальда.

— Звучит угрожающе.

Гера, не слушая, уже рылась в матерчатой сумке под моим недовольным взором:

— Знаю, что ты страшно не любишь лечиться.

— Особенно если в этом замешана магия.

— Ну, лечение Софии ты воспринимал с гораздо меньшим количеством жалоб. Я говорила с ней на днях, она и Гуэрво с Зивием, не знаю уж кто это, передают тебе большой привет.

— Софи прилетала на материк?

— Софи? — ехидно хмыкнула она, извлекая из сумки плоскую баночку. — Она редко кому позволяет себя так называть.

— Я особенный.

— Это уж точно. Сиди смирно, особенный. — Гера пошире распахнула окно и открутила крышку.

— Фу! Господи, Гера! Кто там сдох?! — содрогнулся я, когда по комнате пополз омерзительный запах разложения. — Надеюсь, ты не заставишь меня есть останки несчастной кошки?!

— Через минуту запах исчезнет, надо всего лишь потерпеть, — Гертруда зачерпнула указательным пальцем темно-зеленую жижу.

— Что это?

— Неважно. Сиди смирно, пожалуйста. — Она густо намазала шрам, и мазь захолодила кожу. — Вот так-то лучше.

— Проповедник бы сказал, что ты очень жестока. — У меня на глаза навернулись слезы.

— Когда лечишь мужчин, надо быть жесткой. Вы словно малые дети, вечно пытаетесь избежать этого и отказываетесь принимать микстуры.

— Конечно, отказываемся! — Я не собирался давать в обиду все мужское братство. — Особенно если микстуры смердят, как трупы!

— Полно. Запах уже выветрился. Кстати, тебе говорили о правилах в стенах Риапано?

— Сказали не заходить без сопровождения за внутреннюю стену.

— Это, во-первых. Во-вторых, никаких женщин.

— Второе правило мы уже успели нарушить, — хмыкнул я. — Что они прячут за внутренней стеной?

— Жилые станцы, папское крыло, строящуюся капеллу. И архивы. На них лучше не просто не смотреть, но даже не думать.

— Святоши так трясутся над своими секретами.

— На то они и секреты. Неделю назад какой-то неизвестный пытался прорваться туда, убил гвардейца, прежде чем его обуздали молитвой и увезли в застенки инквизиции. Он, кстати, откусил себе язык, чтобы ничего не сказать.

— Серьезный малый. Но я не собираюсь лезть за стену.

— Шуко тоже так говорил, и в итоге два дня назад я едва смогла убедить лейтенанта ван Лаута снять с него кандалы.

— Шуко здесь? — удивился я.

— Да. Уже две недели в Ливетте. И он все такой же вспыльчивый и взрывной, как и раньше. Его направили мне в помощь, для придания большего веса моей персоне, но, как мне кажется, получается ровным счетом наоборот. Цыган и ведьма — та еще парочка.

— Как он?

— Ты про случившееся в Солезино? Внешне нормально. Держится. Но по возможности не напоминай ему о Рози. Он сразу впадает в мрачную меланхолию, отправляется в ближайшую таверну, надирается как сапожник, а затем устраивает драку.

— Значит, все совсем не нормально.

— Он потерял жену. И до сих пор винит в этом себя. И Пауля.

Я мрачно кивнул. Эпидемия юстирского пота в Солезино все еще преследует меня в кошмарах. Розалинда не должна была тогда погибнуть.

— Я хочу с ним увидеться.

— Конечно. Ему дали комнату рядом с казармой гвардии, но он перешел в арсенал, говорит, что там воздух чище. Можешь навестить его, но я сейчас не смогу составить тебе компанию.

— Ты занята?

Она кивнула:

— После того как мой любезный дядюшка приобрел… некоторую долю власти, все государства прислали послов, просителей, письма и грамоты. Посольств сейчас в городе хоть отбавляй. У многих есть вопросы и предложения к Братству. Мне, как магистру, приходится отдуваться.

Гера нахмурилась. Было видно, что она устала от всего этого. И в какой-то степени в ее проблемах виноват я: став магистром, Гертруда прикрывала меня от неприятностей и недовольства некоторых из верхушки Братства. Племянница вероятного Папы согласилась на эту сделку, чтобы о моих прегрешениях забыли.

Разумеется, это была всего лишь одна из причин, почему Гера теперь среди руководителей Братства. Она не гнушалась политики, ее род занимался этим несколько поколений, ей легко давалась жизнь среди интриг, тайн и недомолвок, чего я в силу своего характера на дух не переносил.

— Ты жалеешь о своем решении?

— Поверь, не жалею. Просто я не люблю некоторых вещей. Например, когда приходится идти вразрез со своей совестью и мило улыбаться тем, кого с удовольствием бы превратила в пиявку, которыми они и так являются, правда, в человеческом обличье.

Она редко посвящала меня в свои дела. В начале наших отношений меня это здорово обижало, затем я понял, что это всего лишь ее забота обо мне и ее молчание лишь на пользу нам всем. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы помнить, что порой я превращаюсь в упрямого альтруиста, и некоторая информация, попавшая ко мне в руки, может привести к печальным последствиям. В первую очередь для меня самого.

Поэтому Гертруде все время приходилось балансировать, словно на канате, чтобы, с одной стороны, политика Арденау не прикончила рядового стража, а с другой стороны, чтобы рядовой страж не привлек излишнее внимание политики. Белая колдунья была моим щитом от меня самого, пускай я и не просил ее об этом. Иногда мне начинало казаться, что я не знаю большинства тех случаев, когда она вставала на пути опасности, предназначавшейся мне.

— Послезавтра я встречаюсь с представителями Ордена Праведности, — сказала она, уже собираясь уходить.

— Пойти с тобой?

— Даже не думай, у них от тебя изжога.

— Одну я тебя не отпущу, а Шуко может и вспылить в их присутствии.

— Поэтому я возьму Натана.

Я присвистнул:

— Сюрприз на сюрпризе. А он здесь какими судьбами?

— Приехал вместе с цыганом. Они встретились где-то в Сароне и месяца три работают вместе. Кстати, ты давно общался с Маэстро?

Я прикинул, когда общался с уроженцем Ньюгорта в последний раз:

— Года четыре назад, на сборе в Арденау. Он последний из тех, кто видел Ганса живым. Я как раз его расспрашивал. Получается, в Ливетте собралось четверо стражей?

— Должно было быть пятеро, но Кристина не приехала.

— Кристина? — удивился я.

— Да. Я отправила ей письмо еще в середине весны, мы договорились встретиться, но она так и не появилась. Не знаю, куда она могла пропасть, обычно Криста отличается пунктуальностью.

— Мириам все еще покровительствует ей?

— Конечно. Она ведь ее учительница, как и твоя, между прочим.

— Тогда спроси у учительницы, где ее ученица. Мириам может быть в курсе.

Гертруда огорченно покачала головой:

— Мириам уехала из Арденау. Я не знаю, где ее теперь искать. Не волнуйся, все мы периодически куда-то исчезаем, а Кристина может за себя постоять.

— Вот только не все появляются после таких исчезновений, — пробормотал я, вспоминая подвалы Латки.

— Я понимаю, почему ты беспокоишься за свою бывшую напарницу, — как только узнаю, где Мириам, напишу ей.

Я с благодарностью кивнул. Мы с Кристиной вместе учились у магистра Мириам, а затем работали в паре несколько лет. Так что у меня есть повод волноваться. Один мой друг уже пропал, я не хотел бы, чтобы исчезла еще и она.


Я спросил у гвардейца, стоявшего на часах у казармы, где поселились стражи, и он указал мне на двухэтажное здание, примостившееся в густой тени, отбрасываемой крепостной стеной Риапано.

В огромном зале, бело-сером, мрачном, где вдоль стен стояли алебарды, подставки с аркебузами, начищенные до блеска кирасы и хищные гизармы, а лестница, уводящая вниз, была украшена табличкой «Пороховой погреб», играла гитара.

Играла лениво, неохотно издавая звуки, которые, звеня, гасли под потолком, так и не складываясь в мелодию. Шуко, все такой же смуглый, мускулистый, заросший чернявой бородой, касался струн, развалившись в плетеном кресле и закинув ноги в ботфортах на гипсовую голову какого-то древнего философа, невесть каким образом оказавшегося в гвардейском арсенале.

— Перестань насиловать несчастный музыкальный инструмент, старина, — сказал я, подходя к нему.

Он резко повернул голову в мою сторону, отчего рубиновая серьга в его ухе сверкнула.

— Пусть заберут меня черти! Людвиг! — воскликнул цыган, вскакивая. — Ты все-таки до нас добрался!

Он с пылом пожал мне руку.

— Наконец-то! Гертруда вся извелась, едва меня не придушила! Теперь-то ей есть кого гонять в хвост и гриву!

И рассмеялся.

— То есть ты рад меня видеть только по этой причине? — с иронией спросил я.

— Внимание колдуньи ни к чему хорошему не приводит. Взять хотя бы Львенка. После интрижки с той болотной красоткой, что застукала его с другой девицей, он до сих пор не может отрастить волосы на макушке. Ходит лысым. Представь себе! Старина Вильгельм с блестящей на солнце башкой!

Вообще-то налысо Львенок побрился после Чертового моста, выполняя свой дурацкий обет, но, судя по всему, заклятие болотной ведьмы никуда не делось. И его волосы так и не думали расти.

— Где ты с ним встретился?

— Не я. Натан пересекался с твоим дружком в Дискульте.

— Маэстро сейчас здесь?

Вместо ответа Шуко пнул большой ворох одеял, комом лежащий возле окна:

— Вставайте, любезный сэр Натаниэль! День давно уже перевалил за середину!

Одеяла зашевелились, и слова, раздавшиеся из-под них, произнесенные с сильным ньюгортским акцентом, невозможно было назвать цензурными при всем желании.

Шуко усмехнулся, взял со стола кувшин с водой и ливанул его на ворох тряпья.

Взревело так, словно там прятался медведь, появилась рука со здоровой, точно лопата, ладонью, попытавшаяся схватить цыгана за лодыжку, но тот ловко отдернул ногу:

— Подъем! У нас гости!

Натан, все еще чертыхаясь, выбрался на божий свет, встав во весь свой немалый рост. Два с лишним ярда, или, если мерить по-ньюгортски, семь футов, — здесь, на юге, он казался настоящим великаном. У него был крепкий, мощный костяк, хотя страж и казался очень худощавым. Простецкое, с несколькими оспинами на красноватом носу лицо, чуть рыжеватые волосы и усы, блеклые, близко посаженные глаза и щербатая улыбка, в которой отсутствовали три верхних зуба. Натан частенько говорил, что лишился их в бою, когда какой-то наемник ударил его пяткой пики в лицо, но я знал, что это неправда. Зубы он потерял во время выпуска, когда проходил последний экзамен и его едва не прикончила излишне расторопная темная душа.

Наклонившись, он пошарил в тряпье и выудил на свет перевязь со шпагой внушительного размера и кинжалом, украшенным сапфиром.

— Я жажду крови! — прорычал он.

— Вино закончилось. Мы вчера убили последние четыре бутылки.

Пыл Натана несколько поутих, он увидел меня:

— Мы спасены, брат Шуко. Теперь Гертруде будет, чем заняться.

— Смотрю, ребята, вам здесь жилось несладко.

— Очень точно подмечено. Особенно когда ты находишься в подчинении у магистра, которая младше тебя лет на семь. Если хочешь, чтобы мы тебе на нее пожаловались, поехали в паб.

— Здесь траттории.

— Без разницы! Едем!

С Натаном я работал лишь однажды, когда судьба забросила меня в Илиату. До того случая я с ним практически не общался, он был старше меня на несколько выпусков и почти все время пропадал в Сароне и Флотолийской республике, которые знал, как свои пять пальцев. Он любил юг и шутил, что устал от унылых вересковых пустошей своей родины и не планирует возвращаться в Ньюгорт в ближайшие пару сотен лет.

Еще в школе его стали называть Маэстро, так как он был лучшим фехтовальщиком среди стражей и превосходил даже известного драчуна Рансэ, проделывая со шпагой такие вещи, что мастера из Прогансу и Литавии лишь рты открывали да разводили руками. Никто из них не мог разглядеть в этом высоченном, нескладном человеке такой неожиданной грации, пластики и умения просчитывать позиции, лишь стоило ему обнажить клинок. В шестнадцать он вышел на бой с четырьмя бретерами одновременно, посмевшими назвать его пожирателем овсянки и рыжим худосочным глистом. Двоих Натаниэль прикончил, одного покалечил до конца жизни, а четвертый сдался на милость победителя, несмотря на то, что в победителе к тому времени уже было две дырки и глубокий порез на бедре.

Сейчас, придерживая шпагу, он уверенно вел нас с Шуко по гудящим вечерним переулкам района Святого Джованни, украшенным алыми стягами, где каждый житель обсуждал завтрашнюю игру в квильчио. Улочки этой части города были столь узки, что приходилось вжиматься в стены, когда мимо проезжали верховые, и то их стремена едва не задевали нас.

Траттория «Апельсин», массивное здание, фундаментом которому служила основа дома, заложенного еще во времена Августа Великолепного, деда императора Константина, располагалась на трех этажах. В одном, подземном, был большой зал с винными бочками — в основном для невзыскательной публики, ремесленников и солдат. Второй предлагал услуги тем, кто побогаче. И третий, с кабинетами, залами и собственным бассейном (как сказал мне Шуко), порой принимал даже герцогов.

Траттория в районе Сан-Джованни пользовалась большой популярностью, и народу здесь всегда было с избытком. Цыган — я в этом нисколько не сомневался — быстро спустился по лестнице в гомонящий подвальный зал, где пахло вином и жаренным на углях мясом.

— Здесь веселее, — пояснил он свой выбор.

Мне было все равно, где покупать вино, так что я лишь пожал плечами. Стражи сюда приходили уже не в первый раз, и для них держали свободный стол.

Мы сели рядом со стеной, где из-за кусков кирпичной кладки проглядывал мрамор прежней, куда более прекрасной постройки. И прямо напротив нас оказалось веселое застолье, в котором участвовали с десяток человек. Все, судя по белым рубахам с расстегнутыми воротами, жилетам с дорогой вышивкой, шпагам и рапирам, а также цепям с драгоценными камнями, которые лежали на их плечах, были дворянами. Они горячо обсуждали какое-то событие, активно жестикулировали, но услышать в этом гомоне хоть что-то было невозможно.

— Три… Нет… давай пять бутылок «Вальполичелло». Из Каварзере, разумеется. Позапрошлый год, если осталось.

— Оно было особенно хорошо, — сделал заказ Натаниэль. — И мяса. Людвиг, ты любишь баранину?

— В Ливетте ее прекрасно готовят, — улыбнулся я, двигая скамью поближе к столу. — Зачем вы перебрались в арсенал?

— Потому что нам выделили какие-то крошечные кельи, и тот альбаландец, лейтенант, согласился нас пустить, если мы пообещаем не доставлять неприятности, — ответил Шуко, волком посматривая на дворян за соседним столом.

— Мы и не доставляем, — уточнил Натаниэль, выдергивая пробку из первой появившейся, словно по волшебству бутылки и щедро наливая вино в глиняные кружки. А затем кивком указал на цыгана: — Вообще, основная проблема наших первых дней в Риапано — вот этот гнусный тип, но теперь он накачивается винищем так, что его приходится тащить в дом клириков на плечах. Оставшуюся часть ночи он спит, а потом предается меланхолии над гитарой.

— Ну, за встречу.

Вино, как и любое, сделанное в Каверзере, было превосходным и стоило каждой серебряной монеты, что за него просили.

— Не пей слишком много, Натан, — сказала девушка в черном корсаже, алой юбке и с алой розой в черных волнистых волосах, присаживаясь на свободный стул.

— Ничего со мной не будет, Мила, — хмыкнул высокий ньюгортец. — Ты же знаешь, что я не хмелею.

Она печально вздохнула, решив не вступать в спор, с улыбкой посмотрела на меня:

— Еще один страж. Он миленький. Почему не познакомил меня с ним раньше?

— Мила, это Людвиг. Людвиг, это Мила. Последние пару лет она путешествует вместе со мной.

— Привет, — поздоровался я с ней. — Два года с Натаном — большой срок.

— Я знаю, что в вашем Братстве у него не очень хорошая репутация, но он замечательный человек.

— Ну, до репутации Шуко, а уж тем более моей, ему далеко, — усмехнулся я, и цыган отсалютовал кружкой, подтверждая мои слова.

— У Милы отличный голос. Она великолепно поет на праздниках и собирает овации целых площадей, — поделился Натаниэль.

— Собирала, — поправила его девушка, продолжая улыбаться. — Теперь я пою только для тебя. И тех немногих, кто может меня услышать.

Я невольно посмотрел на небольшое темное пятнышко на ее корсаже, как раз под левой грудью. Она поймала мой взгляд.

— Ревнивый поклонник. Так всегда бывает, сперва они тебя любят, затем ненавидят.

— Мне жаль, — произнес я.

Что я еще мог ей сказать?

— Мне тоже, мессэре. Но Господь явно знал, что делал, хотя от меня его мысль все так же скрыта, — ответила мне душа. — Вы тут надолго, мальчики?

— Пока не кончится вино или деньги, — ответил ей ньюгортец. — Не волнуйся за меня, милая. Когда я попадал в неприятности?

— Каждый божий день, Натан. Каждый божий день. На Шуко у меня надежды нет. Людвиг, присмотрите за ним, пожалуйста.

— Обещаю, — кивнул я.

Она послала мне воздушный поцелуй и упорхнула, затерявшись в толпе.

— Женщины… будь они живы или мертвы, все равно одинаковы, — сказал, глядя ей вслед, Натаниэль.

— А тебя что-то окружают лишь мертвые красотки. Когда он видит живых, то становится темно-бордовым и не может связать и двух слов, — подмигнул мне Шуко.

Ньюгортец в ответ буркнул нечто невразумительное.

— Я удивился, узнав, что ты здесь, — обратился я к цыгану. — Ведь после Солезино ты планировал отправиться в Ерафию.

— И даже дальше, — хмуро ответил он мне. — Но не сложилось.

— Разумеется, не сложилось, — встрял Натаниэль. — Наш друг хуже, чем порох. В Сароне он едва не угодил в тюрьму.

— Местные власти погорячились, — небрежно отозвался Шуко.

— Если забыть, что твоя бритва оставила след на лице любимчика второго сына султана, то, конечно, они погорячились. Мне пришлось постараться, чтобы вытащить его из каталажки.

— Я бы сам справился.

Раньше с Шуко была Розалинда, способная сдержать его характер и направить неуемную вспыльчивость в нужное русло. Теперь же он как корабль без якоря. В тот раз рядом оказался Натан, но рано или поздно цыган нарвется на проблемы, когда некому будет его выручить.

Мы довольно быстро опустошили бутылку, и речь зашла о новом Папе и о том, что из политической ситуации сможет извлечь Братство.

— Нам, рядовым исполнителям, без разницы, у кого на пальце кольцо рыбака. Магистры хотят добиться от Папы большего влияния и снижения опеки Ордена — флаг им в руки. По мне, вся эта возня выеденного яйца не стоит. Никаких улучшений не случится, кто бы ни занимал Папский Престол. Человек или сам черт, — подвел итог Шуко.

— Говори потише! — прошипел Натан. — Я не собираюсь объясняться с инквизицией. Доносчики могут быть везде.

— У инквизиции будто больше дел нет, кроме как сидеть у нас под столом и записывать разговоры, — не согласился цыган, но голос понизил, наклонившись ко мне: — Знаешь, Людвиг, прошел слух, который исчез так же быстро, как появился, потому что шептунов куда-то дели. Говорили, что прежнему Папе, несмотря на болезнь и преклонный возраст, помогли отправиться в мир иной.

Я посмотрел на него и ответил негромко:

— В первый раз, что ли? Такое случалось и прежде.

— А ты знаешь, почему это произошло?

— Никогда не интересовался делами в Риапано.

— Разум у Папы был не то чтобы хорош. По сути, всем правили его поверенные, и многим кардиналам не слишком нравилось исполнять приказы шушеры, которую к себе приблизил викарий Христа. Особенно это не понравилось после того, как Его Святейшество неожиданно решил отложить крестовый поход против каперов Витильска, который планировали провести в следующем году и на который князья собирали деньги всем миром. К тому же, как говорят, Папа, или тот, кто решал за него, планировал создать еще один церковный трибунал, очень специфичный, надо сказать.

— Точнее, не создать, а воссоздать, — промолвил Натан, наваливая себе на тарелку мясо и поглядывая по сторонам. — Закрытый черт знает сколько лет назад и не признававший никакого волшебства, кроме церковных чудес.

— То есть все носители волшебного дара, даже если у них есть патент, они крещеные и помогают Церкви, становятся вне закона? — негромко произнес я.

— Сколько дров бы понадобилось на такое количество костров, ты только представь. — Глаза цыгана ничего не выражали. — И с чародеями в пламя вошли бы все те, кто оказывает им поддержку и покровительство. А почти у всех князей есть придворные колдуны, или еще того хуже — они сами забавляются ворожбой.

— В общем, это решение было не очень разумным и не снискало популярности в некоторых кругах, — ухмыльнулся Натаниэль. — Его Святейшество подхватили ангелы и унесли на Небеса под прекрасную мелодию арфы. А следом за ним потянулись все те, кто поддерживал эту идею. Через три дня после смерти Папы скончался великий пенитенциарий.[77] Всего лишь несколько дней назад, пребывая в добром здравии, он исповедовал и соборовал викария Христа, а потом его нашли в саду, среди маргариток, уже холодного.

— А декан коллегии кардиналов умер на конклаве, среди толпы святых старцев, при свидетелях. Говорят, он слишком яро поддерживал странные решения прежнего Папы и был в оппозиции к нынешнему, — в тон ему закончил Шуко.

— У вас отличный слух, ребята. Я не слышал и шепота, говорящего об этом. Город молчит.

— Просто ты слушаешь не там, Людвиг. Удивлен произошедшим?

— Таким вещам я давно не удивляюсь, Шуко. К тому же мы с тобой находимся в Ливетте. Здесь неудобных убивают, сколько бы могущества у них ни было. Нынешний Папа, надо отдать ему должное, судя по всему, умеет договариваться и находить друзей и союзников.

— Ты сам сказал — в Ливетте неудобных убивают, Людвиг. — Натан открыл новую бутылку. — Чтобы сидеть на престоле, ему придется все время быть настороже. Сейчас он популярен, его противники получили по зубам, на время затаились, но только на время. Пока они ослаблены, а что будет дальше?

Шуко подставил кружку под льющееся вино:

— Все, что угодно. Некоторые Папы носили кольцо рыбака не больше месяца. Что вам угодно, любезный?

Последние слова он сказал довольно грубым тоном, обращаясь к кому-то, стоящему за моей спиной. Я обернулся, посмотрел вверх, на мужчину, подошедшего к нам от соседнего стола с благородными. У него были седые виски, уже поредевшие надо лбом волосы, тяжелая челюсть и очень знакомая улыбка.

— Извините, что побеспокоил, синьоры. Я всего лишь хотел поздороваться с синьором стражем. Помните меня, синьор ван Нормайенн?

— Ланцо ди Трабиа, кавальери герцога ди Сорца, — сказал я, вставая со скамьи и пожимая ему руку. — Вот видите, мы все-таки встретились. А вы говорили, что невезучи.

— Наверное, Господь решил не забирать меня к себе слишком рано. Я рад нашей встрече.

— Я тоже. Это мои друзья, господин Шуко и господин Сильбер. Господа, это Ланцо ди Трабиа.

— Присаживайтесь, — благодушно сказал Натан. — Вы ведь из Каверзере? У нас как раз вино с вашей родины. Выпьем за знакомство.

— Судя по следам на руках, вас коснулся юстирский пот. Прошлогодняя эпидемия? — хмуро спросил его Шуко.

— Именно так, синьор. Солезино. Там мы и познакомились с синьором Людвигом.

— Проклятый город. Вам повезло, кавальери. Редко кому удается пережить мор. Пойду подышу воздухом.

Он встал, кивнул нам и направился к лестнице, ведущей на улицу.

— Я чем-то его расстроил? — спросил у меня каверзерец.

— Не обижайтесь на него, — извинился Натаниэль за друга, опередив меня, — Шуко потерял в Солезино жену.

— Понимаю.

Прошлой осенью на ночной дороге, среди гниющих трупов, по пути в город, где свирепствовала самая страшная болезнь, которую когда-либо знало человечество, Ланцо ди Трабиа был болен и умирал, мы распрощались возле городских стен, и, признаться, я не надеялся встретить его живым. Хотя, если честно, уже после Солезино несколько раз думал о том, что с ним случилось.

— Как поживает молодой герцог? — спросил я у него.

— Он не смог пережить мор. Как я слышал, заболел на следующий день после нашего расставания и умер в своем охотничьем доме вместе со всеми слугами. Так что я остался без покровителя и перебрался сюда. В окрестностях Солезино сейчас делать, увы, нечего.

— В Каверзере из-за прошедшего мора и того, что наследников у династии ди Сорца больше не осталось, царят беззаконие и беспорядки. — Натаниэль положил локти на стол.

— Продовольствия до сих пор не хватает, зима вышла голодной, на полях почти никто не работает, купеческие караваны тоже предпочитают обходить край стороной. Мелкие дворяне сражаются друг с другом за право стать более крупными. Болезнь обнажила старые язвы, так что теперь несколько лет в этом котле будет бушевать пламя.

— Лоренцо! — крикнул из-за стола молодой человек, очень светловолосый и светлоглазый для уроженца Литавии, что говорило о старой крови. — Ты что там застрял? Бери своих друзей и возвращайся!

— Мне и здесь хорошо, — пожал плечами Натаниэль. — Еще три бутылки вина осталось.

— Это герцог ди Козиро, владелец Ульветты и Ловирингии, зачем обижать его из-за такой малости? — сказал кавальери.

— Мы сейчас подойдем, синьор ди Трабиа, — кивнул я и, когда он ушел, произнес: — Не будем отказывать герцогу, Натан.

— На тебя это непохоже, Людвиг. Обычно ты не угождаешь всесильным вельможам. Но я не против веселой пирушки, — хмыкнул ньюгортец, вставая и беря в руки оставшиеся бутылки, собираясь направиться к чужому столу.

— Я уже достаточно нажил себе врагов среди влиятельных господ. Не вижу причин заводить еще одного. Кроме врагов нужны и друзья.

— Очень мудро, Синеглазый. Очень мудро. Гертруда будет тобой гордиться.


Было за полночь. Герцог ди Козиро, потомок королей, один из могущественнейших людей севера Литавии, богатей, повеса, игрок и дуэлянт, в залитой вином рубахе, с лихорадочным блеском в глазах, приобняв щербато улыбающегося Натаниэля, рассказывал ему на ломаном ньюгортском о том, как его дед, обладавший даром Видящего, пытался выгнать душу из фамильного замка.

От знакомства сразу с тремя стражами его светлость пребывал в полном восторге. Ему было чуть больше двадцати, он горел жизнью, жаждал приключений и оказался неплохим человеком. Вернувшийся Шуко подсел к нам, но молчал, хмурился, отвечая редко и односложно, задумчиво поглядывал себе в кружку с явным желанием посильнее напиться. Кроме нас, ди Трабиа и герцога за столом остались только четверо, остальные разошлись по домам.

Джузеппе Меризи — придворный художник, скульптор и поэт его светлости — с приятным, округлым лицом и модной ветецкой бородкой. В кожу его длинных, изящных пальцев въелась едкая краска, и от него пахло мастерской художника, несмотря на дорогие духи из Прогансу. Характер у этого человека оказался задиристый и вспыльчивый. В любой фразе, в любом жесте или взгляде он видел вызов, а слова Шуко о том, что тот не любит стихи, счел личным оскорблением, и лишь грозный окрик герцога и его гневный удар кулаком по столешнице остановил задиру.

— От Меризи много проблем, — поделился со мной ди Трабиа. — Он чертовски талантлив, почти такой же гений, как художники прошлого века, работавшие над заказами трех Пап и пяти королей, но больше занят дуэлями и безумными кутежами, чем творчеством. Он не в тюрьме лишь потому, что пользуется покровительством его светлости, но даже его терпение иногда дает трещину.

— Хорошо владеет рапирой? — Шуко исподлобья посмотрел на сидевшего по другую сторону стола от нас черноволосого мужчину.

— Не покривлю душой, если скажу, что он лучший из всех, кого я видел. Я выигрываю у него лишь каждый шестой поединок, а я был не последним фехтовальщиком в отряде герцога ди Сорца.

— По мне, лучший сейчас сидит с вашим господином, — тихо произнес Шуко, но ди Трабиа его не расслышал.

Еще одним другом герцога ди Козиро был совсем еще молодой человек, которого все называли Птенчиком. Птенчик это прозвище воспринимал совершенно спокойно, оно его абсолютно не смущало. Право слово, некоторые благородные могут не обращать внимания на такие мелочи, особенно если у них на плечах цепь с тремя крупными рубинами и знаком виноградной лозы[78] в придачу.

К нему начал задираться Меризи, но Птенчик, не стесняясь, послал его куда подальше, тут же получил вызов на дуэль (герцог был занят беседой с Натаном) и лишь рассмеялся в ответ:

— Черта с два я буду тебя убивать, Джузеппе! Ты задолжал мне двадцать флоринов, так что, пока не отдашь, забудь о поединках!

— Вечно ты уклоняешься от вызова! — недовольно ответил ему художник.

— Вечно ты не можешь провести хоть один вечер спокойно, Меризи, — проронил крепкий, низкорослый дворянин, единственный, кто был за столом без оружия. — Направь свой неуемный пыл на творчество, именем Христа тебя прошу. Не ты ли обещал закончить обеденную залу в летнем дворце еще до Пасхи?

— Я говорил, что не раньше Рождества следующего года! Чем ты слушаешь, Джанни? — огрызнулся бретер. — Займусь ею вплотную, как только завершу конную композицию для его светлости и фреску в палате торговой общины.

— Если опять кого-нибудь не проткнешь и тебе не придется уезжать из города, чтобы власти успокоились, — ухмыльнулся Птенчик.

Художник скривился и пригрозил:

— Не желаешь отведать моей рапиры, отведаешь эпиграмму.

— Пощади! — шутливо вскричал виконт, вскидывая руки. — Только не твои вирши! Не будь настолько жесток с лучшим из друзей, которые у тебя все еще остались.

Джанни и его приятель Мигель, приехавший из Дискульте, заржали.

— Мессэре стражи! — внезапно обратился к нам через стол герцог. — Никто не желает оказать мне услугу? Сегодня днем состоится финальная игра в квильчио между районами Сан-Джованни и Сан-Спирито. Двое игроков из команды, где я имею честь играть, не смогут принять участие по причине их смерти на дуэли. Вы люди крепкие, опытные. Красные были бы рады вашей помощи. Мессэре Сильбер уже дал свое согласие, нужен еще один игрок.

— Разве правила квильчио позволяют участвовать в игре тем, кто не живет в городе? — спросил я.

— В Ливетте позволяют, если приглашает капитан команды. А им являюсь я. Единственные, кто не может играть, — люди, живущие в районе, из которого команда соперников. Хотите поучаствовать, мессэре Людвиг?

На прямой вопрос следовало давать прямой ответ.

— Почту за честь.

— Чудесно! — вскричал герцог, — Лоренцо, наверное, само провидение послало нам твоих друзей!

— Вам придется взять в игру и меня, ваша светлость, — сказал Шуко. — Я не желаю пропустить все веселье.

— Охотно уступлю вам свое место, страж, — сказал Джанни. — Мои кости слишком стары, чтобы подвергать их ненужным испытаниям.

— Решено! — сказал ди Козиро. — За район Сан-Джованни будут биться не только простолюдины, дворяне, клирики, но и стражи!


Гертруда была в бешенстве, я видел это по ее глазам, хотя говорила она на удивление тихо:

— Играете в квильчио? Вы сдурели?

— Совершенно не о чем волноваться, — беспечно сказал ей Натан.

— Еще как есть. Это финал, где встречаются два района, которые вечно друг с другом конкурируют. Не обычная, проходная игра, а финал. Бьются там жестко. Жестче, чем в вашем Королевском Бобе,[79] Натан.

— Ты преувеличиваешь опасность, Гертруда. Это не страшнее встречи с окуллом. Несколько синяков и шишек нас не убьют.

— Ваши синяки и шишки сейчас меня беспокоят меньше всего. Меня волнуют синяки и шишки ваших противников. Ди Козиро сказал вам, что команду Сан-Спирито возглавляет мессэре Клаудио Маркетте?

— Нет. А кто это? — Натан делал вид, что рассматривает заточку шпаги.

— Жрец Ордена Праведности.

Шуко, порядком перебравший вина, поднял голову с дивана, куда мы его уложили, когда пришли, и сказал:

— Ну и черт с ним.

— Очень мило с твоей стороны вставить свое веское слово, — с иронией заметила она. — Как ты думаешь, что будет, если вы ему намнете бока во время игры? Политически это может вызвать кучу проблем у всего Братства, а не только у вас.

— Это вызовет проблемы, только если он злопамятный ублюдок.

— Он злопамятный ублюдок, как и все в Ордене. А мне с ним скоро встречаться, чтобы решить вопрос о правах стражей в Илиате и Сигизии. Законники наконец-то сочли возможным подумать о том, чтобы сделать нам послабление и сгладить контроль на этих островах. Это важно для всех нас. Если все сорвется из-за вашей мальчишеской дури, я самолично запихну мяч вам в глотку! У меня как раз будет немного времени, прежде чем со мной сделают то же самое остальные магистры, доверившие мне провести переговоры.

— Мы все поняли, Гера, — покладисто сказал Натаниэль, поднимая руки в жесте мира.

— Точно, — промямлил Шуко с подушек.

Гертруда обреченно вздохнула, сказав мне:

— Чтобы его и пальцем не тронули. Мне все равно, как вы это сделаете, но жрец должен остаться невредим. Если надо, то проиграйте.

— Проиграть в игре? — нахмурился Натан. — Ненавижу проигрывать.

— Я тоже этого не люблю, но игра и Братство — сейчас слишком неравноценные величины. Мы не можем добиться нормальной работы на островах уже черт знает сколько времени. Реже, чем там, стражи бывают только в Прогансу. Людвиг, проводишь меня?

Шуко сочувственно цокнул языком, Натан проронил:

— Не убейте друг друга.

Убивать мы друг друга не собирались, хотя, пока шли от арсенала через ночной сад к дворцу, Гера тяжело молчала, шагая быстро и решительно и останавливаясь лишь на освещенных участках дорожек, когда нас окликали гвардейцы, чтобы узнать наши имена.

У лестницы она спросила меня:

— Ты знаешь правила?

— Надо доставить мяч за границу поля противника любым способом.

— Не лезь в самую свалку. Ты не неуязвим.

— Постараюсь, — согласился я, чтобы хоть как-то ее успокоить. — Тебе надо выспаться.

— Кто бы еще дал мне такую возможность. У меня встреча с кардиналом Лагонежа.

— В четвертом часу ночи?

— Жизнь и политика в Риапано не знают такого понятия, как ночь. Кардинал через час уезжает, а добираться к нему в Лагонеж слишком накладно. Я скоро приду. Дождешься меня?

— Конечно.

Она устало потерла глаза, улыбнулась мне и направилась к внутреннему кольцу стен Риапано.


Я вошел в комнату. Окно было распахнуто, пахло летней ночью — такой, когда камень избавляется от набранного за день тепла, а цикады, сидящие, кажется, под каждой крышей, звенят без умолку до самого рассвета.

Проповедник валялся на кровати, Пугало расположилось на полу, с гордостью демонстрируя свой новый трофей — голову статуи, изображавшей, похоже, ангела.

— Где ты это раздобыл? — мрачно спросил я у него.

Пугало ткнуло серпом за окно, ответив, как всегда, неопределенно.

— Где бы ни взял, отнеси обратно.

Оно тут же набычилось, недовольное моим решением.

— Представь себе ситуацию: святые отцы находят это в моей комнате. Я не буду объяснять, откуда тут башка. Избавься от нее до утра.

Оно помедлило с ответом, не желая уступать сразу, затем неохотно кивнуло, подхватило голову под мышку и забралось в платяной шкаф, громко хлопнув дверью.

— Не подумай, что я тебя прогоняю, — сказал я шкафу. — Но не лучше ли тебе найти какое-нибудь другое место для ночлега?

Шкаф ответил скрипом металла по стеклу, так что даже Проповедник скривился:

— Кажется, это означает «нет».

— Ну, если передумаешь, прежде чем уйти, не забудь избавиться от головы, — еще раз напомнил я.

Но ответа не дождался, шкаф хранил тяжелое молчание.

— Что видел в городе? — спросил я Проповедника, стаскивая сапоги и зашвыривая их в самый дальний угол.

Тот блаженно улыбнулся и начал рассказывать, что исполнились все его мечты, и он увидел невообразимо-прекрасные вещи…

— Ты не слушаешь меня! — в какой-то момент сказал он.

— Слушаю, — ответил я, жестом сгоняя его с кровати. — И я, и шкаф тебя прекрасно слышим.

Старый пеликан фыркнул с некоторым раздражением и, помедлив, поинтересовался:

— Гертруда придет?

— Через какое-то время.

— Опять меня выпрете на всю ночь, — с обидой сказала душа. — Пугало вовремя спряталось. Твоя ведьма его теперь не вытащит, он как рак-отшельник, засевший в раковине.

— Пугало уже ушло.

Проповедник нахмурился, промедлил, сунул голову в шкаф.

— Действительно. Ушло. Могу я спросить?

Это было нечто новенькое, я даже приподнялся на локте. Проповеднику обычно не требуется разрешение для того, чтобы задать вопрос, высказать свою мысль, изречь порицание и неодобрение, а также пропеть «Аве Мария» мне на ухо в три часа ночи.

— Спрашивай.

— Ты никогда не говорил про Мириам. Я много раз слышал ее имя от других, но не от тебя. Что между вами произошло?

— Слишком долгий разговор, старина. Мне надо выспаться перед игрой.

Он поворчал еще немного, но, поняв, что я не собираюсь уступать, с неохотой отстал.


Колокола на церкви Сан-Антонио пробили десять утра. Шуко пальцами раздавил скорлупу грецкого ореха, извлекая содержимое:

— Вчера я был не слишком вежлив с ди Трабиа.

— Я заметил.

— Надо извиниться перед ним сегодня.

— Разумное решение.

— Он напомнил мне о ненавистном Солезино. Почему этому человеку повезло пережить болезнь, а ей — нет? Я весь вечер задавал себе этот вопрос, но мне никто на него не ответит. Розалинда умерла, словно была не стражем, а обычным человеком.

— Мы и есть обычные люди, которых кто-то наградил тем, что одни называют проклятием, а другие даром.

Он невесело усмехнулся:

— Толку от нашего дара, если из-за него случается такое. Я корю себя за то, что не оградил ее от случившегося. Ведь хотел проигнорировать тот приказ, послать магистров к черту, забрать ее и уехать, но она меня убедила не горячиться. Надо было уезжать. Надо! Мир большой, нас бы не достали.

— Мир не настолько велик, чтобы такие, как мы, могли в нем спрятаться, Шуко, — не согласился я с ним. — К тому же ты не мог знать, что случится. Нам не дано видеть будущее.

— Я мог его предвидеть, когда отпустил ее с Паулем. Тут только моя вина.

— Ерунда. Он был старше, ты не мог ему перечить.

— Мог! — резко возразил цыган. — Старый ублюдок взял ее с собой и погубил, когда я был слишком далеко и не помог ей! Жаль, что он сдох в катакомбах, я бы с радостью прикончил его!

Говорить, что это не вернуло бы Рози, не имело смысла. Смысл в таких вопросах редко стоит на первом месте, а разум никогда не побеждает чувства.

— Это чувство вины делает тебя слабым. Оно убьет тебя рано или поздно, и не думаю, что Розалинда хотела бы стать причиной твоей смерти.

— Не играй со мной в эти игры, Людвиг! — нахмурился он.

— Никаких игр, Шуко. Я говорю то, во что верю. И знаю, что тебе нелегко. И также знаю, что ты или умрешь в ближайшие пару лет из-за этой потери, или справишься и сможешь думать еще и о других вещах, кроме своей вины.

Он мрачно зыркнул на меня из-под вихрастой челки:

— Ну хоть кто-то меня не жалеет и говорит прямо.

— Я не дипломатичный Натан и не Гера, которая боится тебя ранить. Розалинда была замечательным другом, я скорблю не меньше тебя, потому что тогда я опоздал со святыми мощами всего лишь на полчаса, так что в ее смерти есть и моя вина. Но она умерла. А ты пока еще жив. И тебе придется решать, что делать дальше. Напиваться в кабаках так, чтобы твои друзья, если они рядом, тащили тебя на лежанку, или заниматься тем, что ты лучшего всего умеешь, — уничтожать темные души.

Он раскрыл бритву, разглядывая в темном лезвии свое отражение:

— Подумаю над твоими словами, друг.

— Оставь ее здесь, — посоветовал я ему и, показывая пример, убрал кинжал в ящик стола. — В квильчио запрещено оружие, его все равно придется сдать, а я не хочу доверять клинок чужакам.

Цыган сложил бритву, передал мне:

— Разумно. Пора отправляться, с радостью набью кому-нибудь рожу. Жаль, что этот заносчивый ублюдок, художник герцога, играет на нашей стороне. Это помешает мне начистить ему рыло.

— Вообще-то он не мог бы играть на стороне Сан-Спирито.

— Какая, к черту, разница?

Проповедник, все это время просидевший с постной физиономией, закатил глаза к потолку.


Игровое поле соорудили на площади Вороватых — огромной, находящейся между четырьмя городскими районами, которые обычно сражались в квильчио, и являющейся нейтральной территорией. На западном краю площади, возле церкви Санта-Мария Анжело Фалконе, стоял памятник императору Константину, взирающему на город в тот исторический момент, когда он признал религию, пришедшую из Ерафии, официальной и отрекся от идолов, которым поклонялись в прошлом.

Длиной поле было больше ста ярдов, шириной пятьдесят, брусчатку засыпали песком, вокруг сколотили зрительские трибуны, на которых, казалось, собралась половина Ливетты, желающая поглазеть на то, как Сан-Джованни, в первый раз за последние шесть лет пробившийся через зеленых и синих, поборется в финале с белыми — победителями последних четырех лет.

Гул стоял такой, словно кто-то растревожил несколько тысяч ульев. В воздухе витал запах нагретого песка, жареной карамели, человеческого пота и отдаленной грозы.

Последняя собиралась над морем, но никого из зрителей это не смущало. Какая-то непогода не могла испортить самое главное событие двухнедельных празднеств в честь святого покровителя города — финала квильчио, игры, в которой горожане бились со времен Вильгельма Покорителя Земель, которая проводилась даже в год страшного чумного мора тысяча двести восемьдесят пятого. Игры, проходившей в тот момент, когда Ливетту осадила армия наемников Леонида Спесивого, и горожане прерывали драку за мяч во дворе замка Вещающего Ангела, чтобы отразить очередную атаку неприятеля, пытавшегося штурмом взять его неприступные стены.

Квильчио здесь обожествляли, ему поклонялись, им жили. И сегодня трибуны, разделившиеся на красных и белых, предвкушали большое зрелище.

Натан, как и все мы одетый лишь в широкие панталоны алого цвета с темно-бордовыми вертикальными полосами, вышел на поле одним из последних в команде, попробовал босой ступней нагревшийся песок, оглядел трибуны, где колыхалась человеческая масса:

— Славный день. Я успел поцапаться с Меризи и получить от него вызов.

— Принял? — Шуко разминал мышцы, ходившие у него под кожей, словно стальные жгуты.

— Герцог не дал.

— Жаль. Если бы ты его прикончил, я был бы очень рад.

— Шуко сегодня кровожаден, — прокомментировал я. — Его светлость сказал, где ты должен быть?

— Да. Я среди скочатори.[80] Вы со мной?

— Черта с два, — сказал Шуко. — Нам досталась незавидная участь датори.[81]

— Зря вы так говорите, синьор Шуко, — с укоризной произнес Лоренцо ди Трабиа. — Мы — последняя надежда и будем на рубеже перед индьетро.[82] Наша задача — задержать инананци[83] противника любым способом. Готовьтесь. Белые уже строятся. Мы скоро начинаем.

— Ты где пропадал? — поймал я Натана за руку, прежде чем он убежал к нападающим. — Если бы не Мила, мы все еще продолжали бы искать тебя по Риапано.

— Извините, ребята, надо было вас предупредить. Я бегал делать ставки, поэтому немного задержался.

— Много поставил? — оживился Шуко.

— Двадцать дукатов. Мы в аутсайдерах, если победим, получу сорок пять.

— Куча денег. Есть стимул к победе, — хмыкнул цыган и, хрустнув костяшками пальцев, закрутил руками, словно мельница крыльями. — А противники-то у нас не доходяги.

— Ты думал, что Сан-Спирито выставит против тебя инвалидов? — заржал Натаниэль. — Ладно, я на свое место. Держитесь тут.

— Доставь мяч к линии, и пойдем праздновать, — попрощался с ним цыган. — Который из них из Ордена Праведности, Людвиг?

Я посмотрел на мужчин, выходящих на поле с противоположной стороны трибун:

— Понятия не имею. Точно так же, как и то, куда делся Проповедник.

— Он увидел Милу и разомлел. Скажи… та тварь… помнишь ее? Выглядит как огородное пугало. Мы встречались с ней в Солезино. Она тоже где-то тут?

Он не смотрел назад, где на первой трибуне унылой оглоблей торчало Пугало. Оно наслаждалось столпотворением и людскими эмоциями азарта и кровожадности.

— Да. Это проблема?

— Уж точно не для меня. Скорее для тебя. Одушевленный, способный покидать тело и таскаться за стражем, — это только твоя проблема, друг.

Знакомство цыгана с Пугалом нельзя назвать безоблачным. Они друг друга едва не поубивали. Шуко, проследив за моим взглядом, увидел страшилу в соломенной шляпе. Пугало отвесило ему насмешливый поклон.

— Оно меня помнит.

— Еще бы. С памятью у него все в порядке.

Цыган сплюнул на песок и, повернувшись к одушевленному спиной, занялся подготовкой к игре. Пугало выбралось вперед, встав за нашими ловцами, чтобы лучше видеть происходящее. Я ругнулся, подошел к нему, наклонился так, чтобы коснуться поля, будто бы я прошу у земли благословения, и сказал:

— Хочешь смотреть, уходи в верхние ряды. Среди игроков законник. Ему не стоит тебя видеть.

Судя по всему, это уже не было дня него новостью, оно жаждало встречи, но сегодня Пугало оказалось очень покладистым и скрылось в толпе.

— Что это было? — спросил у меня Шуко, когда я вернулся.

— Маленький разговор. Ничего особенного.

Правила игры в квильчио, проходящей в Ливетте, ничем не отличаются от тех, что проходят в других городах Литавии. С каждой стороны участвуют по двадцать семь человек.

Пятнадцать нападающих-инананци, ведущие нападение по центру, а также левому и правому флангу поля. Они самые быстрые и ловкие. Их задача проста — любым способом доставить мяч за линию, на сторону противника, пока их товарищи блокируют нападение и нейтрализуют защитников. Герцог, Меризи и Птенчик были как раз среди них.

Пятеро кулаков-скочатори, самых мощных и сильных, являлись защитой команды и должны были останавливать нападающих соперника.

Я вместе с Шуко, Лоренцо ди Трабиа и дьяконом церкви Сан-Клементе находился во второй линии защиты — и наша четверка датори помогала кулакам блокировать соперников и не допускать игроков с мячом к находящимся в конце поля индьетро — ловцам мяча.

Игру судили шесть судей, и заканчивалась она, как только мяч оказывался в так называемой зоне победы. Его нельзя было туда бросить, следовало обязательно донести, положить, и лишь через десять секунд после этого судьи фиксировали победу. Разумеется, эти самые длинные десять секунд в жизни тех, кто почти выиграл, всячески осложнялись теми, кто почти проиграл. Они любыми силами пытались выбросить мяч из зоны, пробившись через защитников, опорных, нападающих и ловцов мячей команды противника.

Порой игра длилась не больше десяти минут, иногда — несколько часов, и тогда все уже зависело от того, сколько игроков в команде соперников осталось на ногах. В таком случае выигрывали те, у кого оказывалось преимущество в живой силе. Во всех остальных ситуациях победа зависела от правильной тактики и опытности команды.

Наш боевой отряд, как его окрестил Натан, состоял из очень разношерстной публики. Шестеро дворян, трое стражей, двое клириков, а также ремесленники, торговцы, солдаты, аптекари, лавочники, цветочники и трубочисты. В игре все сословия и должности уходили в песок, все были равны.

Мы встали на нашей половине поля: впереди — пятнадцать нападающих-инананци, за ними — пятеро кулаков-скочатори, потом четверо щитов-датори, затем трое ловцов мяча — индьетро — и стали ждать, когда старший судья в золотых панталонах поднимет алый флаг, дающий сигнал о начале игры.

Среди сотен обычных зрителей здесь присутствовали и души. Я насчитал девятерых, они тоже не желали пропустить грядущее действо.

Трибуны для знати, вынесенные немного вперед, с навесом, огороженные от черни высоким барьером, пестрели дорогими яркими нарядами и сверкали от золота и драгоценных камней. Узкие флаги на копьях реяли на жарком ветру, и солдаты из стражи, стоявшие в оцеплении, наверное, умирали в своих красно-белых парадных мундирах от предгрозовой жары.

— Чего мы ждем? — крикнул мне рвущийся в бой Шуко.

Ждали мы молитвы. Епископ на трибуне знати начал читать ее, и игроки преклонили колена. Усиленный магией голос пролетел над ареной и зрителями, замолкнув в тот момент, когда колокола церквей пробили два часа дня.

Как только эхо последнего удара разнеслось над ареной, центральный судья взмахнул флагом, а его помощник скинул мяч, обшитый коричневой кожей.

Нападающие обеих сторон тут же бросились к нему, отчего произошла грандиозная свалка, перешедшая в драку, которую одобрила ревущая от восторга толпа. Я вместе с защитниками отступил назад, открывая пустое пространство поля.

Минуты две среди взмахов рук, ног, борющихся людей в ало-бордовых и сливочно-белых панталонах то и дело появлялся и вновь исчезал мяч. Игроки, пытаясь вырваться из-под опеки соперников, придумывали то одну, то другую хитрость, но каждая из сторон смогла отойти от центра поля не больше чем на десять шагов, лишь для того, чтобы мяч вновь вернулся на нейтральную территорию.

Я даже немного порадовался, что не принимаю участия в сражении нападающих, но тут Ланцо ди Трабио, находящийся справа от меня, заорал, перекрывая гвалт зрителей:

— Сукины дети!

Кулаки белых перестали наблюдать за схваткой и врезались в правый фланг наших нападающих, разметав их и давая своим товарищам возможность перейти к неожиданному нападению. Шестеро инананци смогли выбраться из кучи-малы и теперь наступали на нас.

Неся мяч в обеих руках, по правому краю поля бежал высокий нападающий, которого оберегали двое его соратников, а по левому неслись еще трое мужчин в белой игровой форме.

Трое наших скочатори и один датори, тот самый дьякон, находящийся на противоположном крае поля, бросились на перехват группы с мячом. Они врезались в них с остервенением и яростью, но, прежде чем упасть, высокий инананци, размахнувшись, швырнул мяч тем, кто бежал по левому флангу и кого никак не могли настичь двое наших нападающих, оставивших драку и сорвавшихся в погоню.

Натан смело кинулся на троицу с мячом, что-то крикнув мне, сбил с ног одного из них и подмял другого.

Мы с Шуко одновременно ринулись к двоим уцелевшим, а ди Трабио отбежал назад, чтобы помочь троим ловцам, если нам не повезет и кто-то прорвется дальше. Тем временем в центре поля свалка все еще продолжалась, наши не давали белым присоединиться к атаке.

— Бугай с мячом — мой! — с восторгом крикнул Шуко.

Инананци белых разделились, здоровенный детина, судя по всему кузнец, швырнул мяч своему невысокому черноволосому товарищу и замахнулся огромным кулаком на цыгана, но тот ловко юркнул в сторону и провел бросок через бедро.

Черноволосый между тем подпрыгнул, принимая мяч на грудь, схватил его, оказавшись почти рядом со мной, рывком бросился вправо и уже почти обошел меня, но я что есть силы ударил его по голени, и он, закричав, споткнулся и упал на песок. Я прыгнул ему на спину, блокировав удар локтя своим локтем, затем, когда он попытался извернуться и едва меня не скинул, дал кулаком под ребра, чтобы остудить пыл.

Оказавшийся рядом Птенчик, глаз которого был подбит, подхватил мяч, на ходу крикнув:

— Хорошая работа, страж!


Спустя двадцать минут, когда губы и костяшки пальцев у меня оказались разбитыми, а гром сухо гремел уже над Ливеттой, вот-вот грозя дождем, мы едва не добились победы, но нас отбросили к центру поля. Семеро наших больше не могли продолжать игру, их унесли на носилках под аплодисменты толпы. Белые потеряли лишь пятерых.

Нам приходилось туго, атаки прыгали с фланга на фланг, двоих наших кулаков выбили, и нас с Шуко поставили вместо них, переведя двух нападающих на наше место.

Натан улучил момент в период затишья, подбежал и сказал:

— Тот парень, которому ты дал по ребрам, законник.

— Гертруда вряд ли скажет мне за это спасибо.

— А что тебе еще было делать? — спросил Шуко, на котором до сих пор не было ни царапины. — Уступить этому ублюдку дорогу и украсить ее цветами? Но впредь ты будь, конечно, осторожнее.

Через минуту он забыл о своих словах и сбил представителя Ордена Праведности, вырвал из его рук мяч, саданул им человека по лицу и возглавил острие нашей атаки. Его опрокинули уже на границе поля, не дав добежать всего каких-то шести шагов до победной линии.

Белые перегруппировались, атакуя ударным отрядом. Меризи, оказавшийся рядом с ними первым, упал нападающему в ноги, сбивая того. Герцог подхватил выпавший мяч, кинул мне, и я едва успел поймать набитый песком шар в тот момент, когда Натан и ди Трабиа остановили двух бросившихся ко мне скочатори противника.

Через пятнадцать шагов меня все-таки повалили, да еще и взяли ногу в болевой захват так, что я взвыл, не имея возможности дотянуться до обидчика.

— Людвиг! — окликнул меня Проповедник.

— Мне не до тебя! — крикнул я.

Внезапно меня отпустили, так как сидевшего на мне человека снес Шуко, одним ударом сломав тому нос.

— Это важно!

— Черт тебя забери! Не сейчас, старина! — Я выплюнул песок, разглядывая рассыпавшихся по полю красно-белых игроков.

— Ты не понимаешь…

Я отмахнулся, спеша на помощь попавшему в переплет Птенчику, и в этот момент с неба ливанул дождь…


Трибуны неистовствовали. Ревели, гудели, били в барабаны и, не обращая внимания на хлещущий ливень, махали вымокшими флагами.

Я без сил сел на влажный, остывший песок. Чертова игра, в конце концов, превратилась в кабацкую драку, с той лишь разницей, что здесь не надо было ждать удара ножом.

Проповедник, так жаждущий поговорить со мной, куда-то свалил.

— Ну, хоть повеселились, — сказал Натан, улыбаясь щербато и по-разбойничьи.

— Дурацкое веселье! — окрысился Шуко. — Мы продули!

— Их оставалось больше, чем нас. — Птенчик, благодаривший аплодисментами зрителей, стоял тут же. — К тому же стоит признать, белые чертовски хороши. Но мы их здорово потрепали.

Натаниэль протянул мне руку, помогая встать.

— Хорошо, что здесь нет таких правил, как в южных городах, — пробормотал Шуко. — Там следует целоваться с противниками. Если бы меня облобызал законник, меня бы стошнило прямо на его белые панталоны. А вот и он, легок на помине.

Мессэре Клаудио Маркетте, несмотря на разбитое лицо, был доволен жизнью и улыбался, радуясь победе. Когда мы проходили мимо, он сказал нам:

— Вполне неплохо для стражей и новичков, мессэре.

Натан не дал Шуко ничего сказать, ловко оттеснив того плечом в сторону.

— Надеюсь, он умрет от счастья, — зло произнес цыган, когда мы уже покинули арену.

— Отличная игра, мессэре! — крикнул нам герцог, сидя на лавке и запрокинув голову, пока его придворный лекарь хлопотал вокруг него, пытаясь остановить кровь из разбитого носа. — Мой доктор в вашем распоряжении. Всех приглашаю в тратторию! Стражи, вы, надеюсь, к нам присоединитесь? — спросил он у нас.

— С радостью прополощем горло, — сказал Шуко.

— Отлично! Я в вас не сомневался! Хватит, Доменико. Хватит! — Он оттолкнул руку врача.

Перед тратторией следовало переодеться. Наши вещи оставались в больших апартаментах, снятых его светлостью в доме рядом с площадью Вороватых. Когда мы вошли туда, обсуждение игры тут же затихло.

— Птенчик, позови стражу. Живо! — злым тоном сказал ди Козиро. — Кто-то заплатит мне за то, что случилось.

В комнатах нас ждали лишь трупы. Пятеро слуг его милости в парадных ливреях были застрелены из арбалетов или проткнуты шпагами. Мессэре Джанни, дворянин, которого вчера мы видели в «Апельсине» и который отказался от игры в пользу Шуко, сидел возле окровавленной стены, глядя на нас остекленевшими глазами.

— Меризи, проверь остальные комнаты.

Шуко, взяв со стола тяжелый бронзовый подсвечник, пошел следом за художником. Побледневший Натан ринулся к балкону, где стоял шкаф с распахнутыми дверцами:

— Чтобы вас дьявол побрал! Они забрали все оружие!

— Ну и черт с ним, — отмахнулся герцог. — Куплю вам новую шпагу, сколько бы она ни стоила!

— Сдалась мне эта шпага! Там был мой кинжал!


Натан сидел за столом, закрыв лицо большими ладонями, и желал умереть. Я понимал его состояние, потерять кинжал — это все равно, что лишиться руки или верного друга.

Шуко хмурился и тяжело молчал.

Гертруда толкнула дверь, вошла стремительно, с суровым лицом, обняла Натаниэля за плечи:

— Мы найдем клинок. Обещаю.

Натан поднял голову, невесело улыбнулся, как и все мы, понимая, что Ливетта огромна, а следов убийцы и грабители не оставили. Все, кто видел их, — мертвы.

— Я сделаю что смогу, — Гера говорила решительно и жестко, — но сейчас мне надо проводить Людвига на аудиенцию.

— Сейчас? — изумился я. — После всего случившегося?!

— Князья церкви не привыкли ждать. Надо покончить с разговорами как можно быстрее и заняться делом.

— Часом больше, часом меньше, неважно. Делайте что нужно, — сказал Натан. — Его милость отправил на поиски своих людей, хотя не думаю, что это принесет пользу.

— Гера, нам нельзя мешкать! — не согласился с ним Шуко.

— И что ты сделаешь? — Она нахмурилась. — Что? Будешь ходить по улицам, спрашивая, не пробегал ли тут кто, размахивая кинжалом стража? Или разыскивать клинок в оружейных лавках? Или допрашивать скупщиков краденого? Ты знаешь, где найти именно того, кто нам нужен, не переполошив все городское дно? Лишь потеряешь время и будешь далеко, когда придет время. Я поговорю с клириками, они могут помочь.

— Чудо нам не помешает, — сказал я ей.

В зал арсенала, где мы сидели, вошел мессэре Клаудио Маркетте.

— Что он тут делает? — с нескрываемой ненавистью к законнику спросил Шуко.

— Я известила Орден о наших проблемах. Так требуют правила.

— Ты магистр. Тебе виднее.

Она действительно следовала правилам. При утрате клинка Братство обязано заявить об этом в Орден.

— Господа, я сожалею о вашей потере, — сказал Маркетте, и лицо у Шуко стало таким, что всем было понятно, куда он мысленно желает засунуть законнику это сожаление.

— Что вы предприняли?

— Все, от нас зависящее, госпожа фон Рюдигер. Если клинок где-нибудь появится или пойдет слух о нем, наши люди тут же сообщат вам. Городская стража предупреждена и также ведет поиск. Они ищут того, кому это было выгодно. У меня нет сомнений, что пришли именно за кинжалом.

— Ну, кому это выгодно, и так понятно, — глядя в потолок, с нехорошей усмешкой сказал цыган.

— Не надо намеков, мессэре. Скажите прямо.

— Извольте… мессэре. Выгоднее всего это Ордену. Насолить Братству вы всегда горазды.

— Некоторые люди помешаны на мании преследования, — рассмеялся законник. — О том, что сегодня играют стражи, а их одежда и оружие будут лежать в апартаментах, снятых герцогом ди Козиро, знала половина города.

— Я прошу извинить господина Шуко за его необдуманные слова, — Гертруде приходилось выдавливать из себя это извинение, оставаясь дипломатичной. — Проигрыш в сегодняшней игре немного расстроил его.

— Охотно принимаю ваши извинения, магистр, — сказал законник. — Могу ли я поговорить с мессэре Сильбером? Мне требуется составить подробное описание кинжала, я пригласил нашего художника для эскиза.

— Конечно же, господин Сильбер с радостью вам поможет. Правда, Натаниэль? — Последние слова она особо выделила, и тот неохотно произнес:

— Конечно.

— Чудесно. Позвольте вас оставить. У меня с господином ван Нормайенном и господином Шуко еще есть неотложные дела.

Она вышла из арсенала на улицу, и нам пришлось последовать за ней. Только здесь, в саду, подальше от чужих глаз, Гера холодно спросила у цыгана:

— Какая муха тебя сегодня укусила?

— Я считаю, что они в этом замешаны.

— Но зачем говорить об этом ему? Если даже ты прав, мы ничего не можем доказать. А если ошибаешься, то Маркетте может и не проглотить оскорбление, и тогда конец всем нашим договоренностям. Мы останемся у пустой тарелки только потому, что ты неспособен помолчать. Из-за твоей несдержанности мне приходится унижаться перед этим ублюдочным сукиным сыном и вымаливать прощение! У законника!

Он смутился:

— Извини.

— Тебя можно оставить одного, пока я вожу Людвига?

— Да. Я буду кроток, как ягненок.

Она лишь покачала головой и поманила меня за собой. Священник из инквизиции, которому вменялось приглядывать за магистром, шел позади нас, шагах в двадцати, и нагнал лишь возле ворот внутренней стены.

— Они со мной, — сказал он стражникам.


Апостольский дворец встретил нас тепло-коричневыми стенами с балконами на верхних этажах и огромными окнами. На входе также была охрана, но нас пропустили без вопросов. Внизу оказалась крытая галерея со стеклянной крышей. Она купалась в солнечных лучах, утопала в них, и мраморные статуи ангелов, стоящие вдоль стен, казалось, сияли внутренним светом. Пугало, увязавшееся за нами, остановилось как вкопанное и набычилось — здесь оно пройти никак не могло. Каждый ангел был светлым одушевленным, сейчас спящим, но, думаю, если бы страшило попыталось проскользнуть мимо, начался бы такой кавардак, что на грохот сбежались бы со всего города.

Пугало, впрочем, не собиралось сражаться с целой дюжиной сущностей, каждая из которых была не слабее его, и, махнув нам на прощание ручкой, отправилось куда-то к посольским покоям, поглядывая по сторонам, на тот случай если поблизости есть еще какие-нибудь сюрпризы.

— А оно осторожно, — оценила Гера.

Залы, через которые мы шли, сверкали, искрились, блестели и светились отражениями. От богатства и великолепия прекраснейших фресок, ярких картин в тяжелых золотых рамах, от хрустальных люстр, мраморных статуй, колонн, портиков, журчащих фонтанов и дорогих хагжитских ковров захватывало дух.

Боюсь, тут дело было не в великолепии, а в целом озере светлой магии, что расплескалось вокруг. Эта магия заставляла трепетать и захлебываться от восторга.

Судя по лицу Геры, так оно и было. Оставалось лишь гадать, как выглядит сейчас моя рожа. Сопровождающий колдуньи — клирик в блеклой одежде — двигался за нами неслышной тенью, невозмутимый и равнодушный ко всему великолепию.

— Куда мы идем? — спросил я Гертруду.

— К жилым станцам.

— И кто будет с нами говорить? Ты узнала?

— Его высокопреосвященство кардинал Дженнаро ди Травинно. Он глава церковных архивов и тот, кто оказывает любезность Братству, доставляя кинжалы.

— Я знаю, кто он.

Высокие двери из орешника никто не охранял, но, как только мы подошли к ним, одна распахнулась и появился священник с папками под мышкой.

— Да хранит вас Бог. Я Ироним, секретарь и поверенный его высокопреосвященства. Он ждет вас.

На несколько мгновений мы замешкались, так как в зале царил густой полумрак — плотные, не пропускающие свет шторы закрывали окна.

— Проходите, дети мои, — раздался сочный баритон.

Секретарь провел нас мимо рядов книжных шкафов к диванам.

Глаза быстро привыкали к полумраку, так что, когда нам предложили сесть, я уже мог рассмотреть присутствующих. За трехногим столиком рассеянно помешивал ложечкой терпкий восточный напиток уже знакомый мне капеллан Папы.

Дородный мужчина, расположившийся на диване напротив меня, носил алый муаровый пояс и, судя по всему, был кардиналом ди Травинно. Одутловатое лицо, два подбородка и пухлые руки делали его старше своих лет.

Третий из присутствующих клириком не являлся. Во всяком случае, если судить по одежде. Легкая летняя куртка, серая рубашка, черные штаны, ботфорты. Суровое лицо без особых ярких примет. Несмотря на простую одежду и вид, больше подходящий наемнику, он был здесь вместе с не самыми последними людьми Риапано.

— Садитесь, — густым баритоном сказал кардинал. — Госпожа фон Рюдигер, это личная беседа с господином ван Нормайенном. Но я не против вашего присутствия, потому что у церкви нет тайн от Братства.

— Мне приятно это слышать, ваше высокопреосвященство.

— Это отец Лючио, капеллан Его Святейшества, и присутствует здесь вместо него. Господин ван Нормайенн с ним уже знаком. А этот господин… — Рукой, в которой были ониксовые четки, он небрежно указал на человека в мирской одежде. — Пусть он останется безымянным, так как здесь его нет и никогда не было.

Кардинал посмотрел на Лючио, и тот проронил:

— Его высокопреосвященство хотел лично принести вам свои извинения за то недоразумение, что случилось нынешней весной, в результате которого Братству не разрешили официально заниматься спасением стража от… навязчивого гостеприимства маркграфа Валентина.

Я не назвал бы это недоразумением, в конце концов, оно стоило мне жизни, и только благодаря Софии я все еще дышу. К тому же эти извинения выглядели не слишком-то искренними.

— В качестве компенсации за все случившееся его высокопреосвященство согласен на то, чтобы Братство получило вольности на ближайшие пять лет во всех Гестанских княжествах без исключения и ваши взносы в церковную казну на благо веры за работу в этих государствах были уменьшены, скажем… на двадцать процентов на ближайшие три года. Что скажете?

— Братство благодарит вас за это, — ровно ответила Гертруда, стараясь не хмуриться.

Образно говоря, нам бросили кость, но отказываться от нее неразумно.

В большом шкафу, который словно гора возвышался в углу, что-то тихо зашуршало, и мы все повернули головы в его сторону. Кардинал свел брови и кивнул безымянному мужчине. Тот беззвучно встал, подошел к створкам, резко распахнул их, бросил взгляд в полутемное нутро, завешанное одеждой, пожал плечами, закрыл дверцы и вернулся на место. Ничто не привлекло его внимание, что и неудивительно. Я переглянулся с Герой. Мы оба заметили одну странность: лежавшую внизу, среди ботинок и туфель, широкополую соломенную шляпу.

Надо сказать, очень знакомую шляпу.

— Должно быть, мышь, — сказал отец Лючио.

— Должно быть, — эхом отозвался кардинал, с рук которого упало несколько бирюзовых искорок. — Велю Ирониму все здесь перетряхнуть или завести кота.

Судя по всему, у них были причины для волнения, что их могут подслушать, я же старался сидеть с каменным лицом. Пугалу сегодня неймется.

— Отец Март, которого вы, без сомнения, помните, Людвиг, отзывался о вас очень положительно, — продолжил его высокопреосвященство. — Он редко дает такую оценку людям, и я привык прислушиваться к его словам, особенно когда дело касается стражей. В свете случившегося нам всем хотелось бы знать, что на самом деле произошло в замке Латка.

— Я дал подробнейший отчет Братству, — осторожно произнес я.

— Мы его уже читали, — ответил капеллан, похлопав по папке, лежащей рядом с ним. — Однако отчеты — вещь ненадежная, не все можно доверить бумаге… или вспомнить в первый момент.

— На это может уйти много времени.

— Даст Бог, мы его найдем. Налейте себе вина, стражи, и можешь приступать, сын мой.

Вот только у меня нет ни одной лишней минуты. Надо искать пропавший клинок Натаниэля, а не пересказывать истории из моей пестрой биографии. Впрочем, дергаться бессмысленно, так как понятно, что разговора мне не избежать.

Поэтому я начал сразу с того, как попал в замок, и закончил тем, как из него выбрался, опустив причину смерти его милости.

— Ты его убил? — Четки в пухлой руке кардинала медленно скользили меж пальцев. Он заметил, что я колеблюсь, поэтому проронил: — Я отпускаю тебе этот грех и обещаю, что никто не будет преследовать тебя за уничтожение еретика. Ни церковные власти, ни светские.

Не знал, что его считают еретиком. Врать я не стал и рассказал о поединке в апартаментах его милости и о том, как я его прикончил.

Когда я завершил, повисло напряженное молчание. Наконец кардинал посмотрел на меня из-под тяжелых век:

— У тебя есть цель в жизни, сын мой? К чему ты стремишься? Чего хочешь? Что тобою движет?

Странные вопросы. Помолчав, я произнес:

— Все мое детство и юность в школе стражей нам вдалбливали одну прописную истину — наша главная задача состоит в уничтожении темных душ. Тех, кто не желает идти в чистилище, чтобы расплатиться за свои грехи, а, ненавидя живых, вредит и досаждает им. — Сказав это, я увидел, что Гера кивнула, подтверждая мои слова. — Мы стражи, нас готовили к этому, на нас рассчитывают. Так что моя цель в жизни, святой отец, — хорошо делать свою работу. Возможно, эта цель не так велика, как у других, но я считаю ее важной. Потому что от моей работы зависят жизни некоторых людей, тех, кто беззащитен перед злом.

— Бороться со злом никогда не было мелкой целью, — одобрительно ответил кардинал. — Ты считаешь, что успешно сражаешься с ним?

— В меру отпущенных мне сил, ваше высокопреосвященство. О моих делах судить Ему, а не мне.

Кардинал улыбнулся, понимая, что я не попадусь на удочку тщеславия:

— Я рад, что есть стражи, способные оградить добрых христиан от того, чего не должно быть в нашем мире. Но зло многолико, и то, с которым сражаются стражи, лишь одна сторона дьявольского дыхания. Дураки говорят, что знание — враг веры. Я так не считаю, просто не все готовы принять знание и не все понимают, что следует с ним делать. Налей мне вина, будь любезен.

Я исполнил его просьбу, и он, помолчав, продолжил:

— Я вижу, вы из тех людей, кого познания не пугают. Поэтому спрошу: что вам известно о тех, кто создает клинки, подобные висящим на ваших поясах?

— Лишь легенды и слухи, которые доступны стражам и тем, кто этим интересуется, — пожал плечами я.

Гертруда помедлила и негромко произнесла:

— Считается, что династию кузнецов основал тот, кто когда-то был учеником Христа, но не стал апостолом. Или же один из тех, кого обратил в веру Петр. Этот человек благодаря чуду получил умение создавать клинки, способные уничтожать темные сущности, и вручил кинжалы в руки людей с даром. Говорят, сейчас осталось лишь две семьи, создающие темную сталь, и они находятся под защитой церкви, чтобы больше никто не получил для себя запретный клинок. Раз в год, когда происходит выпуск новых стражей, магистры отдают вам заказ, а кто-то из святых отцов едет к кузнецам, и те куют клинки. Потом церковь передает готовое оружие Братству, а Орден Праведности проверяет кинжалы.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался капеллан.

— До раскола Братства магистры сами ездили к кузнецам, но после случившегося мастера отказались с ними встречаться и перенесли свою кузницу. Где она, знают только в Риапано, ваше высокопреосвященство.

— Многое из того, что вы рассказали, верно, — произнес капеллан. — Создатели кинжалов не желают, чтобы им докучали просьбами и угрозами простолюдины и дворяне, которые хотят пожить чуть дольше, чем им отпустил Господь в мудрости Своей. У таких просителей нет дара, они не видят душ, но все равно желают получить клинок, надеясь, что ритуалами или поклонением Сатане смогут оживить и подчинить металл, чтобы он служил так же, как служит вам, людям с даром видеть то, что не видят другие. Поэтому церковь защищает кузнецов и строго хранит секрет их местонахождения.

— Даже от магистров, — проронил кардинал. — Раскол в Братстве показал, что стражи — лишь люди, и они подвластны грехам и желаниям. А если им дать волю, то Братство погрязнет в тщеславии, и тогда никто не спасет нас от темных душ. Сегодня Людвиг рассказал нам ценные сведения, о которых мы не знали. И они связаны с кузнецами. Где-то в мире появился некто, обладающий секретами, которые могут изменить устоявшееся положение вещей и принести зло в наш мир. И боюсь, что зло это будет очень серьезно.

— Вы о том, что сказал маркграф Валентин, собиравший странную коллекцию? — нахмурился я.

— Верно, сын мой.

— Есть люди, способные выплавить из клинков души, которые те собрали, — повторил я слова моего тюремщика. — Маркграфу для этого требовалось двадцать пять кинжалов стражей. Он говорил, что благодаря им, сможет обрести долгую жизнь. Но каким образом?

— С помощью еретического ритуала, разумеется. Раньше у меня были только догадки, но ты подтвердил их и, более того, назвал точную цифру — из двадцати пяти кинжалов можно выковать один новый.

— Перековать клинок стража невозможно, — возразила Гертруда, и я машинально провел рукой по рукояти с сапфиром. — В прошлом такие попытки уже были и ни к чему не привели. Сталь можно сломать, но не нагреть и, тем более, не расплавить.

— Покажи им, — негромко сказал кардинал, отхлебнув из кубка.

Безымянный мужчина поставил на стол перед нами длинный футляр из черного лакированного дерева.

— Взгляните на невозможное, — предложил мне кардинал.

Гертруда подцепила защелку, двумя руками подняла крышку, и я уставился на кинжал, лежащий внутри. Его темное лезвие было сломано пополам, а в основании рукояти находился круглый черный минерал, совершенно непохожий на сапфир. Внутри, в черной бездне, медленно и лениво туда и обратно перетекало нечто, похожее на туман или молоко. Очень знакомый камень. Я уже видел такой.

— Этому клинку уже много столетий, и мы храним его в наших архивах, — сказал капеллан надтреснутым голосом. — А вот этому, по нашему мнению, не больше десяти лет.

Безымянный мужчина положил перед нами тряпицу и развернул ее, показав еще один кинжал, с клинком, разломанным на пять частей, чуть более крупной рукояткой, чем у прежнего оружия, и с точно таким же камнем.

— Вы когда-нибудь видели такие? — негромко спросил кардинал.

Я отрицательно покачал головой, хотя не далее как месяц назад держал в руках клинок, как две капли воды похожий на первый, найденный в тайнике Братства, и отправил его Мириам.

— Нет, — ответила Гертруда. — Какой странный камень. Что это? Оникс?

— Его называют глаз серафима, — после кивка его высокопреосвященства проронил капеллан. — В пустынях хагжитов он встречается, но нечасто. Имеет слишком дурную славу, чтобы стать чем-то дорогим. Такие вещи стараются не тревожить, так как у нехристей существует поверье, что если долго смотреть на камень, то ангел смерти обратит свое внимание на тебя и твою семью.

— Вы считаете, что эти кинжалы выкованы из клинков стражей? — тут же спросил я.

— Да. Мы так считаем.

— Но для создания работающего клинка требуется сапфир.

— Выходит, что нет.

Гера хмуро сказала:

— Получается, для их создания потребовалось пятьдесят кинжалов стражей. Конечно, какая-то часть стражей погибает, но Орден уничтожает их оружие сразу же. А те, кто гибнет без свидетелей, просто исчезают… таких немного. Чтобы собрать даже двадцать пять — требуется немало времени.

— Гораздо больше, чем вы думаете. Мы считаем, что для появления на свет нового оружия требуются кинжалы опытных стражей, не новичков. И они должны собрать в себя очень много темных душ, прежде чем их отправят на перековку.

— Что делает этот клинок? — Гертруда смотрела на сломанную сталь с отвращением.

— Мы не знаем его возможностей. — Было непонятно, говорит ли кардинал правду. — Господин ван Нормайенн сказал нам сегодня о долгой жизни. Но так ли это — мы пока не ведаем. У Братства есть какие-нибудь сведения о новых клинках?

— Я впервые увидела такой только сегодня. Среди стражей никогда ни о чем подобном не говорили. Если хотите, я доложу совету магистров о том, что мы здесь услышали. Быть может, кто-то что-нибудь знает.

— Очень хочу. Для этого вы и здесь, госпожа фон Рюдигер.

— Ваше высокопреосвященство, — произнеся. — Из всего вышесказанного получается, что кто-то создает клинки. Какой-то кузнец. И стражи находятся в опасности, раз ему нужны их кинжалы.

Клирик посмотрел на меня пронзительным взглядом:

— Вы всегда в опасности. Не думаю, что тот, кто их создает, охотится за вами, иначе бы мы все это заметили. Но благодаря таким людям, как маркграф Валентин, порой в руки мастера попадает нужный материал, и на свете появляется новый клинок с черным камнем.

— Могу я задать вопрос, ваше высокопреосвященство? — спросила Гертруда.

Ди Травинно благосклонно кивнул.

— Как эти кинжалы попали к вам?

— Один много веков хранился в монастыре Святого Кларина,[84] и его нашли, когда перевозили монастырскую библиотеку в архивы Риапано. Откуда он взялся в монастыре, никто из нас не знает. Второй кинжал три года назад привез отец Март, обнаружив его в сумке гонца, одержимого бесом. К сожалению, во время экзорцизма человек умер, и мы не смогли узнать, где он взял оружие и куда его вез. Мы уничтожили кинжал, как этого требовали правила, и люди, верные нам, пытались узнать хоть что-то про одержимого.

Безымянный смотрел на нас без всякого выражения. Кардинал поставил на стол опустевший кубок и подал знак капеллану, чтобы тот рассказывал дальше.

— Нам потребовался год, чтобы воссоздать путь гонца до того места, где его встретил отец Март. Единственное, чего мы смогли добиться, — один из свидетелей вспомнил, где частенько видел этого человека. В деревне возле замка Латка.

— Он мог служить у маркграфа, — тут же сообразил я.

— Мы тоже так подумали. И стали наблюдать.

Думаю, дальше можно было не продолжать. Наверное, не понадобилось много времени, чтобы понять, что за коллекцию собирает его милость и каких гостей порой приводят в его замок. Церковники знали, куда пропадают стражи, но и не подумали сообщить об этом Братству или как-то помочь.

— После некоторого времени наблюдений стало ясно, — продолжил капеллан, — что маркграф — лишь звено в цепи. Кто-то внушил ему мысль о сборе кинжалов. Нам оставалось лишь ждать, когда этот кто-то объявится.

Да. Вот только для этого надо было, чтобы он собрал полный набор. Все двадцать пять клинков, о которых ему говорили. И все это время стражи должны были и дальше гостить в Латке. На мой взгляд, это слишком цинично.

— Братство всегда сотрудничало с церковью, ваше высокопреосвященство, — сухо сказала Гертруда. — Но когда наши люди оказались похищены маркграфом, вы не стали помогать нам.

— Мы не могли, госпожа фон Рюдигер, — тяжело вздохнул кардинал. — Во благо всего мира не могли. Его не тронули даже тогда, когда он совершил покушение на епископа, теперь уже кардинала Урбана. Потом он бы расплатился за все сполна, но лишь после того, как мы поймали того, кто приедет за кинжалами.

— Зачем было так тянуть? — Я закрыл крышку футляра со сломанным оружием. — У святого официума отличные дознаватели. Маркграф рассказал бы все, что знает.

— А если он знал слишком мало? Мы бы все испортили и ничего не добились.

Они и так ничего не добились, потому что я убил Валентина Красивого до того, как он собрал нужное количество клинков.

— Теперь мы вынуждены просить помощи у Братства.

Это было смешно, особенно после того, что случилось, но Гертруда не собиралась показывать свою злопамятность:

— Помощь какого рода?

— Любая помощь. Все, что вы сможете рассказать о темных кинжалах. Если стражи начнут исчезать — сообщите нам. Хотя бы примерное место их исчезновения. Быть может, мы сумеем найти, спасти их и, если повезет, выйти на кузнеца.

— Я ничего не могу обещать сейчас, ваше высокопреосвященство, — сказала Гера. — Но сообщу магистрам, и, уверена, мы поможем вам во всем, о чем вы просите.

— Благодарю вас. И хочу предупредить, господин ван Нормайенн. Слухами земля полнится. То, что вы были в замке маркграфа, — не тайна. Как и то, что он несколько раз говорил с вами и умер, когда вы были поблизости. Никто не знает, что он сказал вам, и есть очень маленькая надежда, что тот, кто подал ему идею сбора кинжалов, захочет это узнать. На этом позвольте вас отпустить. Вам есть над чем подумать.


Надо сказать, что я пребывал в некотором смятении чувств. Если кардинал прав, то Братство не может проигнорировать появившиеся клинки. Они — угроза для стражей.

Те, кто оставил меня в Латке и по попустительству кого погибли несколько моих братьев и сестер, считают, что могут быть со мной откровенны. Вот только они не спрашивают меня — могу ли я быть откровенен с ними и готов ли разглашать все свои тайны. Нет. Не готов. Не в том случае, когда на карту поставлены жизни тех, кто путешествуют по трактам из города в город и освобождают мир от темных сущностей.

На самом деле сейчас я был в ярости. Они полагали, что выбрали меньшее зло, чтобы победить большее. Вот только я не считаю, что в данном случае это правильно и можно закрыть глаза на тех, кто навсегда сгинул в подземельях Латки, вместо того чтобы спасти, возможно, сотни жизней.

Гертруда, заметив выражение моего лица, когда за проводившим нас Иронимом закрылась дверь, мягко спросила:

— О чем ты думаешь, Людвиг?

— Я должен тебе сказать одну серьезную вещь, — шепотом произнес я. — Но не сейчас. Позже. Уверен, то, что произошло с клинком Натана, — не случайность. Поспешим, нам давно уже пора начать поиски.

Но далеко уйти нам не удалось, так как в одном из залов мы столкнулись с пожилым мужчиной, волосы которого были белы, точно снег.

На нем была расшитая державная стола, рочета, темно-красная, отделанная бархатом моцетта[85] с горностаевым мехом и все то, что так часто рисуют на литографиях, чтобы даже самый неграмотный из крестьян знал, как выглядит Episcopus Livettus, Vicarius Christi, Successor principis apostolorum, Caput universalis ecclesiae, Pontifex Maximus, Primatus Litaviae, Archiepiscopus ac metropolitanus provinciae ecclesiastieae Toverdae, Princeps sui iuris civitatis Riapano, Servus Servorum Dei.[86]


— Ваше Святейшество, — Гертруда уже смотрела в пол, склоняясь в нижайшем поклоне. — Мы не хотели вас беспокоить.

Я, поклонившись следом за ней, увидел, как он подходит и протягивает кольцо рыбака для поцелуя. Я сразу за Герой коснулся губами холодного золота.

С Папой были четверо священников, судя по одежде — прелат, два епископа и префект Папского двора.

— Я ждал именно тебя. У декана коллегии кардиналов есть размышления по поводу будущего Арденау, и я хотел бы, чтобы ты, как представитель Братства, была рядом и посмотрела на проблему глазами стража. Твоему спутнику выдать сопровождение или он дойдет сам?

— Он не заблудится, Ваше Святейшество.

Она на секунду подошла ко мне, тихо сказав:

— Начинайте поиск. Я отыщу тебя, как только освобожусь.

Я понимал, что деваться ей некуда, политика, в которую она попала, как муха в паутину, не собиралась ждать, поэтому лишь кивнул и пошел прочь.


Шуко метался из угла в угол, точно тигр в клетке княжеского зверинца, Натаниэль, напротив, сидел за столом, с мрачным остервенением вгрызаясь в сочный персик с бархатистой кожицей. Выглядел он одновременно подавленным и очень злым.

— Черт побери, Людвиг! Где вас с Герой черти носят?! — зарычал цыган. — Мы так и будем сидеть целый день на заднице, вместо того чтобы искать ублюдка?!

— Гертруда занята, и в этом нет ее вины, — ответил я, не реагируя на его раздражение. — Будем справляться своими силами.

— С чего начнем?

У меня имелось несколько идей, но высказать их я не успел, так как в арсенал вошел лейтенант Марк ван Лаут, а следом за ним Ланцо ди Трабиа.

— Господин ван Нормайенн, кавальери его светлости хотел вас увидеть. — Солдат повернулся к гостю: — Его светлость просил за вас, прошу не покидать территорию арсенала и казарм без сопровождения гвардейцев. Вся ответственность за ваши поступки будет лежать на мне.

— Благодарю, лейтенант, за эту услугу, — сказал ди Трабиа. — Обещаю, что со мной не будет проблем.

Гвардеец оставил нас, а кавальери произнес:

— Герцог думает, что ничего бы не случилось, если бы он не пригласил вас в игру, синьоры, и считает себя виноватым в том, что не обеспечил должной охраны ваших вещей. Поэтому он отправил меня помочь вам, пока пытается разыскать кинжал по своим источникам. Также люди его светлости проверяют дно, контрабандистов и оружейников. Он объявил большую награду за возращение кинжала. Но две команды будут эффективнее, чем одна.

Старый рассохшийся шкаф с лакированными дверцами, что стоял запертым в углу, наверное, со времен падения империи, содрогнулся от удара изнутри так, что над ним поднялось целое облако густой пыли.

Взгляды всех присутствующих обратились на мебель. Правая дверца между тем треснула от очередного толчка, развалилась на две половинки, и из темного чрева появилась знакомая рука с длинными, пепельно-серыми костлявыми пальцами. Они оторвали вторую дверцу, и достаточно недовольное этим препятствием Пугало вывалилось в зал.

Шуко смотрел на него с отвращением, словно перед ним была опасная змея, Натан грязно выругался по-ньюгортски и зашарил на поясе в поисках отсутствующего кинжала, кавальери не видел ничего и с недоумением смотрел на внезапно развалившуюся мебель.

— Спокойно, Натан, — сказал я, видя, что страж лепит знак. — Он со мной.

Маэстро высказался еще более витиевато, но предложение не закончил, так как в проеме шкафа появилась Мила, и Пугало, галантно подав ей руку, помогло войти в комнату.

— Слава богу, что вы здесь, — сказала она. — Я знаю, где твой кинжал, Натан.

— Что?! — Он не поверил своим ушам.

— Я была в доме, когда эти четверо туда ворвались, и проследила за ними, отправив к вам Проповедника. Но вы, умники, были слишком заняты игрой в мяч, чтобы его слушать.

Она взвизгнула от неожиданности, когда Натан подхватил ее за талию, закружив по комнате, а затем звонко, мелодично рассмеялась, довольная тем, что смогла его обрадовать.

Ди Трабиа смотрел на стража во все глаза. Не каждый день увидишь, как человек сходит с ума.

— Мы разговариваем с душой, — пояснил ему Шуко. — Она знает, кто украл клинок и где его можно найти.

— Очень интересно. — По бородатому лицу Ланцо ди Трабиа было видно, что он сожалеет о том, что не видит доступное нам.

— Район Аугусто, траттория «Короли». Они там, и Проповедник за ними приглядывает.

Я озвучил ее слова кавальери.

— Аугусто — это городское дно, — сказал он. — Ниже просто не бывает. «Короли» — место, где собираются артели защитников.

И, видя, что мы не понимаем, пояснил:

— Так себя называют крупные воровские шайки, контролирующие южную часть Ливетты. Я могу обратиться к герцогу, за пару часов мы соберем достаточно людей, чтобы наверняка решить все вопросы так, как нужно нам.

— Слишком долго, — не согласился я. — К тому же большую толпу очень тяжело скрыть от глаз жителей той дыры. Даже мы четверо будем слишком заметны. Придется раздобыть одежку похуже, вот об этом и надо позаботиться немедленно.

Натан, уже готовый к бою, пристально разглядывал торчащее у шкафа Пугало. То делало вид, что его интересует лишь серп.

— Он мне очень помог, — встала на сторону одушевленного Мила. — Иначе бы я добралась до вас лишь еще через час.

С этими словами она чмокнула Пугало в щеку, и то, отшатнувшись, приложило руку к месту поцелуя. Выглядело оно при этом донельзя смущенным.


Район бедняков располагался на правом берегу Иберио, в том месте, где река разделялась на два русла, которые сливались вновь лишь через лигу, уже за городской чертой.

Местечко было так себе, особенно после захода солнца. Все лавки уже закрыты мощными ставнями, люди разошлись по домам, на улицах осталась лишь всякая пьянь, нищие и те, кто не боялся за свою жизнь и кошелек. Мы стояли в темной, зловонной подворотне, откуда до «Королей» было всего лишь ярдов сорок. Мила попросила нас подождать здесь, сказав, что разведает обстановку и проверит, как там дела у Проповедника.

Мимо прошли какие-то суетливые личности, воровато взглянувшие на нас, но Шуко положил руку на любимый фальчион, и их точно ветром сдуло.

— Шакалы, — сказал он мне. — Что мы будем делать, если внутри окажется целая сотня злодеев?

— Убьем их, — совершенно серьезно сказал Натан. — Если понадобится, буду душить их голыми руками, пока кто-нибудь не признается.

— До этого не дойдет, — обнадежил его я, — Мила знает преступников в лицо, так что отпираться им бесполезно.

В подворотню вбежал растерянный Проповедник:

— Кажется, я страшно ошибся, — сказал он. — Кажется, я всех подвел и…

— Хватит блеять! — довольно грубо оборвал его Шуко. — Говори толком, что случилось!

— Мила сейчас заглянула в комнату, где они сидели, а их и след простыл. Людей, которые украли кинжал Натана.

Ньюгортец выругался, рванул к таверне, но мы с цыганом повисли у него на плечах, словно два бойцовских пса на обезумевшем быке.

— Успокойся!

— Остынь! Если они ушли, наскоком ты ничего не добьешься!

— Только всех переполошишь. Тогда вообще от них ничего не узнаешь. Куда ты смотрел, Проповедник?!

— Опять на какую-нибудь бабу, — ответил за него Шуко, и в его словах сквозило глубочайшее презрение. Старый пеликан не смог выполнить простейшее дело.

Проповедник даже не спорил, лишь смиренно вздохнул, рассеянно вытирая текущую по щеке кровь, и обернулся в сторону Милы.

Девушка с сожалением покачала головой.

— Что произошло? — не понял ди Трабиа.

Я кратко пересказал ему случившееся.

— Пока у нас нет повода расстраиваться. В таких местах ни один человек не остается незамеченным. Если они ушли, то многие это видели.

— Но, учитывая место, публику, — Шуко сжал кулаки, — и ситуацию, я останусь пессимистом.

— К людям надо быть добрым, страж. И тогда они будут добры с тобой. Людвиг, пойдемте с вами вдвоем, а вы, — он посмотрел на Шуко и Натана, — будьте у дверей.

Кавальери решительным шагом направился через улицу к дверям «Королей». Охраны у входа не было, заведению с такой репутацией она была ни к чему. Праздные гуляки сюда не заходили, а тот, кто оказывался внутри, обычно знал, зачем пришел и чем все может закончиться, если его сочтут незваным гостем.

Зал был небольшой, чистый, с очагом, пятью длинными столами, за которыми сидело человек тридцать. Они делали то же самое, что и во всех других тавернах мира: ели, пили, резались в кости и говорили. Все, кто находился здесь, сделали вид, что в упор не замечают нас, и продолжали заниматься своими делами. Лишь хозяин, седоватый прощелыга в жилете на голое, размалеванное неаккуратными татуировками тело, смотрел на нас с вызовом и недовольно.

— Сплошные жулики и душегубы, — сказал я, рассматривая публику. — Даже удивительно, почему половина из них еще не на рудниках.

— Так ловить не за что, — громыхнул Ланцо ди Трабиа, держа руку под плащом, где он прятал стилет. — Те, кто уж очень досаждал городу, давно кормят воронов и червей.

Один стол стоял особняком от других — сплошь плечистые мордовороты и грудастые красотки, к которым так неравнодушен Проповедник. Сутулый старик с жидкой бородой и загорелым лицом совершенно не вписывался в эту компанию, но по тому, как к нему относились окружающие, было понятно — он здесь главный.

— Пойдем поговорим, — предложил мне ди Трабиа.

Когда мы подошли, двое мордоворотов опустили руки под стол, к сапогам, где, должно быть, они прятали ножи, но старику хватило одного движения бровью, чтобы они вновь взялись за стаканы.

Ди Трабиа небрежно бросил на стол флорин. Люди здесь собрались опытные и бывалые, так что звон тяжелой, золотой монеты распознали сразу. Разговоры смолкли, словно по волшебству, все взгляды обратились на нас.

Кавальери неспешно осмотрел зал, поднял в воздух тяжеленный кошелек, потряс им, чтобы все услышали звон монет.

— Мы все люди занятые, так что сразу перехожу к делу. Здесь двадцать пять флоринов. Я с превеликой радостью заплачу их тому, кто расскажет мне о той шельме, что украла сегодня у стража кинжал.

— С чего вы, мессэре, решили, что мы знаем что-то об этом? — спросил хозяин, поймав взгляд старика. — Здесь собираются работяги, мы не занимаемся грабежом.

— Мессэре живет не первый день, любезный. Не будем терять время на то, чтобы убедить друг друга в том, что и так всем известно. Двадцать пять золотых, целое состояние. Всего лишь за пару слов.

— Здесь нет крыс, мессэре, — негромко ответили с дальнего стола. — Шли бы вы своей дорогой и не мешали добрым людям проводить вечер. Попытайте счастья в другом месте.

— Мы не сумасшедшие, — сказал старик, который был здесь главным. — Никто не станет связываться с кинжалами стражей. Всему миру известно, что клинок, взятый у них, ведет к проклятию. Возможно, среди нас и попадаются отчаянные люди, но ненормальных нет.

В его словах была доля истины. Часто случалось так, что человеку, завладевшему клинком, не везло, вплоть до смерти. И Братство само распространяло слухи и разжигало суеверия, которые столь сильно прижились среди людей, что порой с мертвого стража забирали все вплоть до сапог, но клинок с драгоценным сапфиром не трогали.

— А по мне, вы настоящие сумасшедшие, — вклинился я в беседу. — Братство, Орден, власти города, клирики и много кто еще будут искать украденное. Все они придут к вам, как пришли мы. И испорчен будет не один ваш вечер, а очень много вечеров.

— Мы ничего не знаем, мессэре, — терпеливо, словно говорил с неразумными детьми, произнес старик. — И они уйдут так же, как и вы, ничего не добившись и ничего не узнав.

— Эти люди сидели вон за тем столом, их было четверо. Они ушли десять минут назад, воспользовавшись черным ходом, через кухню, — повторил я слова Милы.

— Быть может, тут кто-то и был, но видели мы их впервые. Они пришли и ушли. Мы не можем вам помочь.

Ди Трабиа тронул меня за рукав и показал, что нам лучше уйти. Мы так и сделали, провожаемые усмешками и легким шепотком.


— Почему вы так быстро сдались? — ворчал Шуко.

Мы вновь торчали в вонючей подворотне, ожидая чуда.

— Потому что герцог дал мне двадцать пять флоринов. Это намного больше, чем тридцать серебряных монет. А среди тех, кто сидит в траттории, полно людей, продающих собственную мать за меньшие деньги. — Кажется, ди Трабиа ничто не могло смутить. — А вот и наш осведомитель…

Прошло двадцать минут с тех пор, как мы ушли из «Королей», и человек, выскользнувший из траттории, теперь неуверенно озирался по сторонам, пытаясь разглядеть нас в густом мраке. Цыган тихо свистнул, привлекая его внимание, и мужчина, продолжая озираться, приблизился к подворотне.

До этого он видел лишь двоих, так что наша четверка стала для него неприятным сюрпризом.

— Не нервничай, — Шуко перекрыл ему путь к отступлению. — Никому ты не нужен. Нас интересует только кинжал. Знаешь, где он?

— Знаю.

Ди Трабиа уронил кошелек с монетами в руку стукача.

— Улица Белых камней, дом, украшенный знаком циркуля, там, где аптека. Квартира под крышей.

— Что еще можешь сказать?

— Они не из наших, года полтора прибились, платят «Королям», чтобы их пускали. Ну ладно. Я пойду.

— Не так быстро, — Шуко не собирался отступать в сторону и открывать ему дорогу. — Сперва покажешь нам их логово.

— Мы так не договаривались, мессэре! — Его рука дернулась к оружию, но Натан перехватил ее, сжав так, что тот зашипел от боли.

— Доверять тебе мы тоже не договаривались. Сможешь уйти с деньгами, как только твои слова подтвердятся, — «успокоил» я его, одновременно освобождая от стилета, найденного за поясом, — Мила, Проповедник, ваша помощь нам может понадобиться.

Этот хмырь не обманул. В доме, на котором было изображение циркуля, на четвертом этаже горел свет. Мила довольно быстро проверила, кому не спится, и вернулась донельзя довольная:

— Это они!

— Свободен. — Шуко подтолкнул нашего сопровождающего в спину.

Он не заставил себя долго просить и скрылся во мраке, испугав роющихся в мусоре крыс.

— Их, как и тогда, четверо. Один спит, трое собираются накачаться вином.

— Я не стану ждать, пока они напьются и не смогут отвечать. — Натан пошел первым.

Лестница, ведущая на верхние этажи, старая и уставленная цветочными горшками с давно высохшими растениями, скрипела под ногами как проклятая. Впрочем, никого из живущих здесь такие вещи не смущали. Право, мы вели себя тихо по сравнению с тем, что порой случается в этом районе. Ни воплей, ни хрипов, ни богохульств, ни криков о помощи.

Мила, несмотря на то, что была светлой душой, нашла в себе силы и вместе с Проповедником, пускай и с величайшим трудом, отодвинула щеколду на двери, открывая нам дорогу. Натан ворвался в квартиру первым, с уже обнаженной шпагой, и ударил ногой в грудь ближайшего из сидящих мужчин. Его сосед выхватил кинжал и тут же упал, воя и зажимая хлещущий кровью обрубок, когда фальчион Шуко отсек ему запястье. Ди Трабиа приставил острие шпаги к шее третьего. Четвертый, спавший на соломенном матрасе в углу комнаты, поднял руки.

— Кто-нибудь перевяжет его? — Я указал на раненого.

Шуко одним резким движением перерезал тому горло своей бритвой:

— Все равно бинтов нет.

Этот поступок цыгана не слишком напугал остальных, смотрели они на нас волками, и, когда Натаниэль отвлекся, тот, что сидел на матрасе, метнул в него нож. Бросок был так себе, я отбил его палашом, а ньюгортец, рассвирепев, взял человека за шкирку и от души впечатал в стенку:

— Где мой кинжал, каналья?! Где клинок?!

— Пошел ты! — огрызнулся тот.

Натан оскалился, злой на них и на весь мир, легко подтащил человека к окну и бросил вниз, в последний момент схватив за ногу.

Тот взвыл, а затем разразился ругательствами. Ди Трабиа и Шуко присматривали за другими пленниками, а я, сев на подоконник, глянул вниз, на черную мостовую узкого дворика.

Там, скучая, шаталось Пугало, то и дело с любопытством поглядывая на нас.

— Скажи моему другу, где кинжал, который вы украли сегодня днем, и тебе больше не придется пребывать в столь неудобном положении, — предложил я человеку.

— Идите в ад! — огрызнулся тот. — Вы, дети шлюхи, как только я…

Он не закончил, так как с воплем упал вниз. Удар получился смачный, кровь из разбитой головы хлестанула во все стороны, и Натаниэль, задумчиво посмотрев на сапог, оставшийся в его руке, выбросил тот вниз, к трупу.

— Святые мученики! — Проповедник перегнулся через подоконник. — Какой ужас! У него от головы ничего не осталось!

Пугало возле тела подняло вверх большой палец. Ему чертовски нравилось, как проходит эта ночь.

Натан уже подскочил к следующему головорезу, прекратил его сопротивление ударом кулака в живот и потащил к окну.

— Клянусь Богом, ты либо скажешь, где мой кинжал, либо научишься летать, либо сдохнешь, — сказал он, теперь для надежности держа того за пояс.

Человек орал, звал на помощь, но никто не зажег свет в окнах соседних домов. Право, не происходило ничего экстраординарного, чтобы ради этого вставать с постели, не говоря уже о том, чтобы звать городскую стражу.

— Кинжал! Говори или не соберешь костей!

Пугало, бродящее внизу, очень надеялось, что человек продолжит упорствовать и окажется на брусчатке, как и его товарищ.

— Говори! Потому что кроме тебя есть еще один, и мне нет резона оставлять жизнь двоим после того, как вы убили друга герцога!

— Не знаю! Ничего не знаю!

— Мы продали кинжал, мессэре! — неожиданно сказал тот, кому грозила шпага Ланцо ди Трабиа.

Натан разжал пальцы. Вопль. Глухой удар. Радостный взмах Пугала. Оно требовало скинуть еще кого-нибудь, чтобы веселье продолжилось.

— Чудесно, парень. — Натан подошел к последнему из них. — Ты явно умнее своих товарищей. Кому вы продали его?

— Я не знаю. Эй! Стой! Постойте! — заорал он, когда ньюгортец под усмешку Шуко сгреб его за шкирку, намереваясь оттащить к окну. — Я, правда, не знаю! Нам предложили работу прошлым утром! Господин был в маске! Но он из благородных, жизнью клянусь!

— Клятвы ворья и убийц ничего не стоят! Кто вас свел?!

— Никто! Он сам нас нашел. Мы работали с ним еще три года назад, щедро платил.

— Сколько?!

— Пятьдесят флоринов!

— Целое состояние для таких мерзавцев, как вы, — пробормотал Шуко.

— Когда отдали кинжал?

— Час назад. В «Королях».

— Мила, Проповедник, вы видели кого-нибудь с ними в таверне?

Проповедник, кричащий Пугалу о том, что оно кровожадное чудовище, отвлекся и отрицательно покачал головой. Мила, стоявшая возле распахнутой двери, ведущей на лестницу, ответила:

— Они были одни, когда я их оставила.

— От Проповедника толку не много, — сказал я. — Раз уж он их упустил, то и клиента не увидел.

— Спасибо тебе за доверие, Людвиг, — обиделся старый пеликан.

— Доверие надо заслужить, — возразил Шуко. — А сегодня ты был совершенно бесполезен.

— А щеколда?! — возмутился Проповедник. — Без моей помощи Мила бы не справилась!

— Здесь деньги, — Ди Трабиа переворошил вещи и извлек из-под соломенного матраса тяжелую сумку с золотом.

— Как нам найти заказчика? Как с ним связаться? Кто еще его видел? — продолжил допрос Натан. Но за следующие десять минут ничего путного не добился и в раздражении оттолкнул человека к стене. — Придется опять идти в «Короли». Только теперь уже спрашивать буду я, Людвиг.

— Мне кажется, что в этом нет нужды, — Шуко задумчиво рассматривал высыпанные на стол золотые монеты.

Взяв одну из них, он поднес ее к свече, и на его лице появилось довольное выражение. Он кинул флорин ди Трабиа, тот ловко поймал золотой, нахмурился, рассматривая, затем, не веря своим глазам, даже понюхал:

— След от пальца. Это ведь краска, да?

— Верно. — У Шуко была улыбка победителя. — Из всех людей, кого я видел в жизни, только у одного человека пальцы вечно испачканы краской.

— Хочешь сказать, что это Меризи? — недоверчиво спросил Натаниэль.

— А кто же еще?! — сплюнул Шуко. — Он мне сразу не понравился! Та еще мразь! Конечно же, он!

— Синьоры! — поспешил вмешаться кавальери. — Я понимаю, что у стражей серьезная потеря, но прошу вас не спешить с выводами.

— Я соглашусь с вами, — сказал я.

— Людвиг, неужели ты не видишь закономерности?! — раздраженно бросил цыган. — Деньги у этой падали, на них след от краски, а Меризи знал, где хранятся наши вещи.

— Нет никакой закономерности, Шуко, — возразил я, — Риапано — огромный город. Здесь полно тех, кто занимается живописью, на одном Меризи свет клином не сошелся. А уж сколько в мире золотых — не сосчитать. Эта монета вполне могла быть в руках у кого угодно.

— А что касается того, что у него были сведения о доме, который снимает герцог… — Натаниэль с сомнением пожал плечами. — Ну и что? Мы уже говорили, что половина города была в курсе того, что в игре примут участие стражи. Если ты не ленив, легко выяснить, где будут храниться наши вещи.

— Вместо того чтобы рассуждать, я предпочитаю взять стервеца за жабры! — упорствовал цыган.

— Ты пристрастен, — сказал я и спокойно выдержал его бешеный взгляд. — Мы поговорим с Меризи. Но не потому, что он виновен, а потому, что, возможно, сможет определить, чья это краска. Если стражи знают друг друга, то почему бы художникам тоже не знать кое-каких секретов их коллег? Чем черт не шутит.

— Я посмеюсь над вами, когда окажусь прав, — Шуко оставил за собой последнее слово.

Свое мнение он менять не собирался.


— Снова художник. Ты не находишь это забавным? — Проповедник не сводил взгляда с моего лица.

— Не нахожу, — буркнул я, заметив, что Натан прислушивается к разговору, пока Шуко разрушает фигурой дверной замок.

— А между тем у нас злодей-художник второй раз подряд за неполный год.

— Там, на Чертовом мосту, вообще-то был демон.

— Господи, спаси. Как будто ты знаешь, кто будет здесь. Может, сам Be…

— Заткнись! — хором сказали мы с Натаном, и я добавил:

— Сколько раз тебе можно говорить, не надо называть имена демонов в темное время суток!

— Да на кой черт мы им нужны! — беспечно отмахнулся тот. — Мне думается, что…

— Слушай, Проповедник, ты уже надумал на целую неделю вперед. Теперь, будь так добр, помолчи. — Шуко не собирался быть дипломатичным и при каждом случае напоминал старому пеликану про его прокол. — А еще лучше побудь тут. Иди к одушевленному. Он как раз бродит под окнами.

— Он бродит под окнами, потому что надеется, что Натан сбросит ему под ноги еще пару человек. Я лучше останусь здесь.

— Готово, — сказал цыган, распахивая дверь.

— Не лезь. Он хороший фехтовальщик. — Натаниэль схватил его за плечо, отодвинул назад и нырнул во мрак первым, держа руку на шпаге.

Меризи в доме мы не обнаружили, но заспанный слуга сказал, что господин ночует в палатах торговой общины, где заканчивает работы по росписи трапезной, прежде чем отправиться в поместье покойного господина Джанни ди Вируццио. Нам пришлось еще вдоволь побегать по городу, прежде чем мы добрались до художника.

Тут было темно, одуряюще пахло краской, химическими солями и растворителями, так что я подумал, как можно ночевать в таком помещении и не чокнуться к утру хотя бы от видений белых чертей, которые обязательно будут скакать по стенам, если хорошенько нанюхаться подобной дряни.

В темноте я уронил стоявшую возле стены вешалку, она грохнулась на пол, и Шуко ругнулся. Почти тут же стукнуло огниво, вспыхнул фитилек масляной лампы, и свет затопил помещение, стены которого были расписаны китами, дельфинами, нарвалами, спрутами и прочими морскими гадами. Среди чудовищ, надувая паруса, сновали бочкообразные, пузатые торговые парусники.

Меризи уже сидел на расстеленном в углу одеяле, босой, в рубашке с расстегнутым воротом и держал в одной руке дагу, быстро отходя от сна. Сперва он не узнал нас, увидел Ланцо, на его лице промелькнуло облегчение, которое тут же сменилось недоумением, а потом и яростью.

— Мессэре, не кажется ли вам, что ваше присутствие здесь неуместно?! — зло спросил он, затем увидел в руках неугомонного Шуко обнаженный фальчион. — Понятно… Надо думать, что в середине ночи вы пришли не для того, чтобы говорить о преимуществах растительного масла над яичным желтком, гении Микотто и особенностях наложения пигмента на влажную штукатурку.

— Разговор об алтарных фресках Дуччо и маэстро Чемабузо тоже отложим на потом, — произнес я. — У нас есть несколько вопросов, господин художник.

Мерзи уже был на ногах, вооруженный рапирой:

— Не знаю, чем я вам досадил, но, право, рад буду прикончить некоторых из вас, мессэре.

— Мне твоя жизнь ни к чему, — Натан выступил вперед. — У меня украли кинжал, и я ищу его. Именно поэтому мы сюда пришли.

Секунду придворный живописец его светлости смотрел на стража непонимающе, затем усмехнулся:

— Мессэре, вы непохожи на пьяных, но несете какой-то бред. А я-то тут при чем?!

— Потому что ты с этим связан! — сказал Шуко.

— Шуко, не гони коней, — поморщился я.

— Гнать коней? Дайте я проткну ему ногу, а потом возьмем его тепленьким, хромым-то не больно поскачешь! И он нам все выложит! — не унимался цыган.

— Спешу заметить, так, на всякий случай, что кинжалу я предпочитаю дагу. Так что катитесь к черту, мессэре, или нападайте. В любом случае мой сон вы уже испортили. Кстати, что думает насчет вашей кровожадности герцог? — Меризи посмотрел на ди Трабиа.

— Он не знает, что мы здесь.

— Так я и понял, — сказал тот и внезапно сделал шаг назад, опустив рапиру. — Ну прежде чем мы все расстроим его светлость кровопусканием, хоть кто-нибудь из вас сообщит мне, отчего вы пришли за вашей железкой сюда?

— Деньги вывели, — ответил ди Трабиа и щелчком большого пальца отправил монету Меризи.

Тот ловко поймал ее, бросил мимолетный взгляд:

— В городе полно людей, которые занимаются живописью, но из всех вы выбрали меня… Хм. Да, это моя краска, я сам ее смешивал. — Он ткнул пальцем в кита. — И это мои деньги. Как они к вам попали?

— Ну и кто из нас был прав, господа? — мрачно вопросил Шуко и вновь повернулся к Меризи. — То есть ты признаешься?

— В том, что я затеял авантюру с кинжалом? Черта с два, мессэре! Я признаюсь в том, что это моя краска, а соответственно это флорин, который когда-то лежал в моем кошельке. И мне интересно, где вы его нашли?

— У тех, кто выполнял работу, Джузеппе. И похитил кинжал, — ответил ему ди Трабиа. — Эта монета из их оплаты.

— Ну, значит, хорошо, что она ко мне вернулась, — Меризи кинул ее на свою лежанку и убрал рапиру в ножны. — Это мои деньги, и вчера, точнее, уже позавчера я оплатил ими часть своего долга.

— Хочешь убедить нас, что мы пришли не по адресу? — глумливо произнес Шуко.

— Отнюдь. Как раз по адресу. Не будь меня, откуда бы вы узнали, у кого следует искать? Я собираюсь составить вам компанию, раз уж вы испортили мой сон…

— Кому ты отдавал деньги, Джузеппе? — нетерпеливо прервал его ди Трабиа.

— Разве я не сказал? — удивился художник, натягивая штаны и не обращая внимания на то, что Шуко до сих пор не убрал оружие. — Оплатил старый карточный долг. Пришлось отдать сущую безделицу, сто полновесных флоринов, барону ди Орманни, которому внезапно срочно потребовались деньги, а его люди оказались слишком настойчивыми. Так что я с радостью покажу вам, где он живет.


— Все интереснее и интереснее, Людвиг. — Проповедник крутился возле кустов жимолости, вещая, словно пророк. — Целую ночь вы, как свора дворняг, носились по Ливетте из угла в угол и аккурат к рассвету выбрались в поля. Как там говорится в золянской пословице про бешеную собаку, которая бегает, пока не упадет?

— Иди поговори с Милой, — сказал я ему. — Она куда более благодарный слушатель, чем я. Я почти сутки не спал.

— Она не больно-то склонна к разговорам.

— Ну, тогда спой песенку Пугалу. Вон оно, шастает в подлеске.

— Ну, его к чертям. Оно опечалено тем, что Натан не вышвырнул художника в окно.

Меризи, который прислушивался к моим ответам, не выдержал и сказал:

— Теперь я знаю, что если человек говорит сам с собой, то он необязательно сумасшедший. Наверное, тебя часто с ними путают, а, страж?

— Заткнись и показывай дорогу, — посоветовал ему Шуко.

— Мое дурное настроение своей грубостью ты уже не испортишь, цыган. Право, когда это все закончится, я проткну тебе не только ногу, но и башку.

— Башка не протыкается. Там кость, — поправил его Проповедник.

— Он тебя все равно не слышит, — напомнил старому пеликану Шуко.

Барон ди Орманни жил за городом, примерно в двадцати минутах ходьбы от городских ворот, в большом, трехэтажном особняке, стоявшем среди оливковых рощ. Мы шли наугад, не зная, там ли он еще и остался ли у него кинжал, или он уже успел передать его кому-то еще. Из слов Меризи я понял, что этот человек долго путешествовал где-то на севере, за горами, то ли в Лезерберге, то ли в Фирвальдене, и совсем недавно вернулся на родину, в Ливетту.


Натан нервничал, торопил нас и жалел, что мы не смогли найти лошадей. Но ранним утром добыть пять лошадок, да еще и с упряжью, не так просто, как кажется, даже если ты находишься в Ливетте.

— Гертруда куда-то пропала, — Проповедник никак не желал заткнуться и все время наступал на мои «больные мозоли». — Столько времени прошло, хе-хе.

— Ерунда, — беспечно отозвался Шуко. — Всего-то часов шесть. Ночи здесь короткие.

— Слушайте, мессэре! Не могли бы вы это прекратить? — не выдержал Меризи.

— Прекратить что? — равнодушно отозвался цыган, прекрасно понимая суть этой просьбы.

— Общаться с мертвецами. По меньшей мере, невежливо это делать, когда среди вас есть те, кто не может поддержать беседу. К тому же мне немного неприятно знать, что рядом кто-то, кого я не вижу.

Мила усмехнулась, Проповедник скорчил ему рожу, а Пугало зловеще взмахнуло серпом.

— Ты прав. Постараемся не смущать тебя и синьора ди Трабиа, — отозвался Натан. — Эта вилла?

— Да.

Огромный дом, окруженный высокой стеной, находился справа от дороги.

— У нас есть какой-нибудь план? — поинтересовался Ланцо.

— Очень простой. Приканчиваем слуг ди Орманни, у него их четверо или пятеро, берем его за одно место и просим вернуть пропажу, — кровожадно произнес Меризи.

План был, мягко говоря, не из удачных.

— Поступим еще проще, — сказал Натан. — Шуко, вон там деревце. Ты у нас парень ловкий, глянь с него через забор. Посмотри обстановку. Вдруг там целая армия.

Цыган не спорил, кивнул, а Меризи буркнул:

— Нет там никого. Я совсем недавно был на вилле. Барон только въехал и собирался вскоре уезжать. Чего вы боитесь?

Никто ему не ответил, все ждали цыгана, который вернулся через несколько минут еще более мрачный, чем прежде:

— Пятеро слуг? Их только во дворе четырнадцать и, возможно, еще кто-то в доме. Грузят вещи в карету, седлают лошадей. У всех оружие. Могут возникнуть проблемы.

Натан вздохнул:

— Проблемы возникнут, если они уедут с моим кинжалом. Можем попытаться сократить их число. У меня два пистолета.

— У меня тоже, — сказал цыган. — У Людвига и кавальери по одному, и у них фитили, в отличие от наших. А у тебя, художник?

— Я прочту стих, и они упадут замертво, — буркнул тот. — У меня только рапира, мессэре.

— Значит, у нас шесть выстрелов, — произнес Натан. — Если будем хорошо целиться, то из четырнадцати останется восемь. Восемь против пяти — это уже куда ни шло.

— Так мы что, войдем и сразу будем стрелять? — Даже настырный Шуко был удивлен таким напором, а вот Пугало едва не запрыгало от радости и предвкушения кровавой схватки. — А если мы ошиблись, если любезный мессэре Меризи привел нас не туда?

— Туда я вас привел! — огрызнулся тот.

— Действуем по обстоятельствам, — решил я. — Только по возможности не прикончите барона. Надо же хотя бы понять, на кой черт ему понадобился клинок стража. Ну что? Идем?

Меризи громыхнул молотком по калитке, сказав нам:

— Держитесь так, словно ничего не происходит.

Окошко в металлической створке распахнулось.

— Мессэре Меризи? — удивился слуга, внимательно рассматривая наши лица. — Его милость не говорил, что вы придете к нему.

— А разве друзья должны предупреждать друзей о своем приходе?

— Его милость вернулся поздно и просил его не беспокоить. — Тот все еще неуверенно топтался на месте. — Заходите позже.

— Доложи. Дело срочное. Иначе получишь палок за нерадивость. Это касается заказа на картину, которую просил твой господин.

Мы удостоились еще одного взгляда.

— Эти мессэре тоже друзья барона?

— Конечно. Мы идем от дома виконта ди Велетто, которого ты знаешь как Птенчика. Это по пути.

— Мессэре, не могли бы вы прийти завтра? У меня приказ.

— Тогда передай барону, что ты и будешь рисовать вместо меня, раз не желаешь открывать дверь! — рассвирепел Меризи, поворачиваясь к воротам спиной.

— Постойте!

Окошко захлопнулось, стукнул засов, и калитка распахнулась.

— Проходите, мессэре.

Шуко был прав, во дворе оказалось много вооруженных слуг. Все были заняты погрузкой вещей и попытками запрячь норовистых лошадей в карету.

— Его милость куда-то собрался? — поинтересовался Меризи.

— Нет. Вчера к нему приехали гости. Уезжают они. Я доложу его милости о вашем приходе, — сказал слуга, направляясь к крыльцу.

— Надо идти за ним, — прошипел я Меризи, надеясь, что зажженный фитиль в пистолетном футляре не очень заметен. — Ведь барон же не идиот!

Один из слуг, возившийся с лошадьми, смуглый и низкорослый, увидел нас и рявкнул:

— Кто их пустил?! Черт тебя подери, Беттито! Что вы стоите?! Убить их! Быстро!

Натан и Шуко выстрелили одновременно, сразу же прихлопнув двоих. Пока мы с ди Трабиа подносили фитили к нашим пистолетам, стражи успели дать еще один залп, ранив одного и убив другого. Кто-то закричал, кто-то нырнул за карету, но большинство бросились к нам. Я поднес фитиль, прицелился, попал в голову смуглого, а кавальери, замешкавшись на секунду, угодил в живот того, кто стоял на козлах и заряжал арбалет.

В едком пороховом дыму я сунул за пояс ставший бесполезным пистолет и взялся за палаш.

— Ну, вот видишь, страж, — недобро усмехаясь, сказал Меризи, выхватывая рапиру и отбрасывая ножны в сторону. — Сколько проблем решилось за одно мгновение! Нам здесь не рады, с нами не собираются церемониться и даже не планируют корчить из себя актеров, доказывая, что они невинные овечки. Какая экономия моего времени!

— Как же ты любишь трепаться, — Шуко крутанул фальчион вокруг запястья, наблюдая за приближающимися.

— Но больше всего я люблю действовать. Вон к тому, с усиками, не лезь. Он отличный фехтовальщик. Эй, ньюгортец, этот на тебе. Надо прорваться к дому, пока нас не взяли в кольцо. Прикрывайте друг друга!

Он первым бросился вперед, в выпаде проткнув грудь ближайшему, отразив дагой удар сбоку, так как его рапира все еще была в теле противника. Я был ближе всех к нему, рубанул палашом напавшего на художника по выставленной вперед ноге, прямо по колену, а затем воткнул острие клинка под подбородок так, что брызнувшая кровь попала мне на лицо.

Шуко и ди Трабиа дрались в паре, фальчион и шпага двигались практически в унисон, и на постриженной лужайке уже лежал один труп, и еще двое раненых отползали назад.

Натан фехтовал уже на крыльце, сдерживая тех, кто находился с другой стороны кареты. Звенела сталь, то и дело раздавались проклятья. Меризи, с которым мне пришлось действовать сообща, оказался свирепее и бесстрашнее кабана. Он бросался прямо на клинки, вертелся волчком и бил рапирой, точно молнией.

Мне лишь оставалось прикрывать его спину и переступать через тела убитых и раненых. Когда мы все оказались рядом с Натаном, от конюшни прибежали еще трое слуг, итого на ногах оставались лишь шестеро, порядком разозленных тем, что мы все еще живы.

— В дом! — рявкнул ньюгортец, широко размахивая шпагой и удерживая наседающих на расстоянии. — Переверните там все вверх дном! Но найдите мне его!

— А ты? — спросил я.

— Я их не пропущу. Вилла слишком велика, чтобы кто-то оставался со мной. Две пары справятся с этим быстрее.

— Ты мне все больше нравишься, ньюгортец, — усмехнулся Меризи, отдавая ему свою дагу. — Удачи!

Мы нырнули в дом, а Натан отступил к дверному проему, выбрав позицию так, чтобы нападать на него одновременно могли не больше двух человек. Закрывать двери было бесполезно, они оказались украшены ветецким стеклом и являлись ненадежной преградой. Летняя вилла, увы, не замок, способный выдержать долгую осаду.

Мы с Шуко в последний раз посмотрели на высоченного стража, ругавшегося на своем языке безостановочно, и бросились догонять ди Трабиа и Меризи. В центральном холле нас поджидал стрелок с арбалетом, но, по счастью, он поторопился и промазал. В два счета взлетевший по лестнице Шуко рубанул его фальчионом и сбросил через перила вниз, под ноги явившемуся на шум Пугалу.

— Не желаешь порезвиться? — спросил я у того. — Позволяю пошуровать на втором этаже. Если найдешь кого с оружием, можешь разобраться.

Оно сразу же схватилось за серп, поспешив по лестнице вверх.

— Мы с ди Трабиа тоже проверим верхний этаж, — сказал Шуко. — За твоим одушевленным следует приглядывать.

— Убивайте всех, кто станет сопротивляться, — посоветовал ему художник таким тоном, словно говорил о погоде. — Дай волю этим канальям, и они нападут на ньюгортца со спины.

— Мы разберемся, Джузеппе, — отмахнулся от него ди Трабиа и кивнул цыгану, показывая, что можно идти.

Мы с Меризи методично стали обыскивать комнату за комнатой внизу, но здесь никого не было. Я торопился, хотелось вернуться к Натану, который сдерживал натиск слуг, поэтому едва не пропустил укол в живот от выскочившего из-за угла человека в широкополой дворянской шляпе с пером. По счастью, Меризи не спал и, вывернув запястье, блокировал удар, сблизился с нападающим вплотную и боднул того в лицо.

Еще один человек, в расстегнутой рубашке и кавалерийских панталонах, вылетел на нас из смежной комнаты, и я взял его на себя, пока Меризи катался по полу вместе со своим противником, награждая его тумаками и получая в ответ точно такие же.

У напавшего на меня тоже был палаш. Тяжелый и широкий, с витой сложной гардой и очень настырным хозяином. Господин атаковал с короткого шага, крутанув клинок над головой. Оружие с визгом рассекло воздух, метя мне в щеку. Я отшагнул, парируя и тут же переходя в атаку. Финт в левое плечо, в бок, блокировать нижний удар, атаковать впереди стоящую ногу и тут же уйти в защиту от хитрого рубящего удара в шею.

— Неплохо для любителя, — сказал он мне.

— Неплохо для кавалериста без лошади, — ответил я ему, кольнув в лицо.

Он сбил атаку, перехватил мою руку с оружием. Но я ударил его открытой ладонью в нос, он охнул, разжал хват, ошеломленный, отступил, ничего не видя от боли, и я одним ударом клинка развалил его голову.

— Меризи, тебе помочь? — спросил я, тяжело дыша.

Художник и его противник кружили друг против друга.

— Черта с два я приму помощь от такого мясника, как ты, — сказал он мне и изящным выпадом проткнул сопернику сердце. — У тебя донельзя примитивная школа, страж. Явно учили в армии, а не на площадке.

Он криво оскалился, губы у него оказались разбиты, поэтому улыбка выглядела дико:

— Окажись у него рапира, ты был бы уже покойником.

Я не ответил, так как в комнату вошел еще один мужчина. Нам хватило одного взгляда, чтобы узнать друг друга.

— Назад, Меризи. Это колдун! — крикнул я.

Он послушался, выскочив следом за мной в зал библиотеки, и я поспешно захлопнул дверь.

— Надо опрокинуть шкаф.

Вместе мы навалились, напрягая мышцы, переворачивая мебель, и, рассыпая книги, шкаф с грохотом упал, блокируя дверь.

— Откуда ты знаешь этого парня?!

— Уже встречались, — сказал я.

Вот уж с кем я не ожидал здесь столкнуться, так это с господином Вальтером, бывшим колдуном маркграфа Валентина.

В следующее мгновение дверь взорвалась изнутри, нас отбросило назад, к окнам. Оглушенный, я сел, мотая головой, затем, чертыхаясь, вытащил из плеча длинную, окровавленную щепку. Полуразрушенную баррикаду окутывал сизый дым, из-за пелены которого раздался насмехающийся крик:

— Ван Нормайенн! Куда же ты?! Такая встреча!

— Это точно, — сказала Гертруда, входя в библиотеку через другую дверь в сопровождении двух клириков и жреца из Ордена Праведности. — Это точно.

Она ударила по преграде с этой стороны, и от новой магии потолок и стены пошли трещинами, а Вальтер завопил от боли где-то в дыму.

Святые отцы направили туда силу молитв, но их что-то отразило, да так, что к звону в ушах прибавился еще гул колоколов. Я вновь рухнул на пол, а когда Гера коснулась моего плеча, приводя в чувство, увидел, что, кроме нее и законника, склонившегося над Меризи, в разгромленной библиотеке больше никого нет. Клирики бросились в погоню за колдуном.

— Понтифик задержал тебя на всю ночь? — пробормотал я. — Ты вовремя.

— Надо думать. Хорошо, что кольцо у тебя на пальце указало нам дорогу.

— Что с Меризи?

Законник понял, что я спрашиваю о человеке, которого он только что рассматривал:

— Пульс есть. Он просто без сознания. Что вы тут забыли, господин страж?

— Украденный кинжал, господин законник. Ты видела Натана, Гертруда?

— Он жив, и на нем ни царапины. Тех, кого он не прикончил, спеленали священники.

— Эй! Вы тут?! — раздался отдаленный крик Шуко. — Людвиг?!

— Мы здесь! — крикнул я ему в ответ.

Цыган вошел в разгромленную библиотеку осторожно, словно кот, который ожидает нападения от притаившегося пса. Он потянул носом воздух, горький от дыма и пахнущий гарью, и сказал:

— Гера, у тебя сегодня явно настроение не из лучших. Это ты здесь все развалила?

— Отчасти.

— Ди Трабиа легко ранен. Он, к сожалению, прикончил барона, а теперь сидит на лестнице вместе с кинжалом Натана и требует граппы.

— Где эта лестница? — спросил жрец Ордена Праведности. — Мне надо убедиться, что вы нашли именно тот клинок.

Цыган посмотрел на Гертруду, она кивнула, и он недовольно ответил:

— Я покажу. О! Меризи все-таки прихлопнули?

— Нет. Он просто ударился головой.

— Право, жаль, — огорчился Шуко и ушел вместе с законником.

— Кардинал ди Травинно был прав в своих предположениях, — вздохнула Гертруда. — Всем нам теперь придется быть очень осторожными. Маркграф мертв, но клинки стражей продолжают собирать. Хорошо лишь то, что мы знаем в лицо хотя бы одного из своих врагов — господина Вальтера… Ладно, давай приведем этого Меризи в чувство и пойдем спасать Натана от Милы. Проповедник там явно не справится.

— В смысле «спасать»? — не понял я.

— Душа заключила его в объятия и говорит, что больше не собирается отпускать и не позволит ему рисковать жизнью, — объяснила мне Гера. — Во всяком случае, так было, когда я проходила мимо.


Гертруда сидела на балконе, в тени виноградных лоз, поднимающихся по стенам и сплетающихся на крыше в один сплошной зеленый ковер, и вертела за ножку бокал с холодным белым вином. Молчание затягивалось, мы оба смотрели вниз, на стены Риапано, на приземистую сторожевую башню и собор Святого Петра, окруженный строительными лесами, где днем и ночью продолжала кипеть грандиозная стройка.

Наконец я спросил:

— Гера, помнишь, перед тем как мы встретили Папу, я обещал тебе кое-что рассказать? Я солгал кардиналу. Мне приходилось видеть кинжал с черным камнем.

Ее ресницы дрогнули, но голос остался ровным:

— Где?

— В Прогансу.

Она поставила бокал на столик, потеряв всякий интерес к вину:

— Так вот зачем Мириам отправила вас с Рансэ. Откуда там клинок?

— Архивы стражей. Он хранился в Братстве, черт знает, сколько времени.

— И теперь, надо полагать, у твоей учительницы. Интересно. Я помню, что она много лет ищет кузнецов, и это давно превратилось у нее в манию, но черный клинок… Даже не представляю, как она про него узнала.

— Меня больше интересует, зачем он ей.

Гера с сожалением покачала головой:

— Если кому-то из магистров это и известно, то не мне. Но, зная Мириам, предполагаю, что она никого не посвящала в свои дела.

— В последнее время стражи стали пропадать слишком часто. Ганс. Жанет. Михаил. Кристина, от которой до сих пор так и нет сообщений. Быть может, ты знаешь лучше меня — скольких мы недосчитались за последние два года?

— Шестерых. И девять человек — за три. Кроме маркграфа Валентина, возможно, есть еще кто-то, занимающийся тем же самым… Одно неоспоримо — стражи в опасности. За нами началась охота, и отрицать это будет только дурак. Я спешно возвращаюсь в Арденау, следует собрать магистров и рассказать им о том, что мы здесь узнали. Надо принимать меры, пока не стало слишком поздно. Братство тоже начнет охоту. Найдем господина Вальтера — узнаем много нового.

— Боюсь, теперь он будет осторожничать.

— Верно, — согласилась Гера. — Мне думается, пора поговорить с инквизицией. Церковь не останется в стороне. Это в ее интересах. И если нас еще можно задирать, то святой официум лучше не трогать.

— Да, все так. Вот только в этом противостоянии нет открытых боев, и мы не знаем, где прячется противник.

— Всему свое время. Если мы поймаем колдуна, то есть шанс, что с его помощью найдем и кузнеца.

— Кинжалы с черным камнем ковали и раньше. Другой кузнец, — произнес я. — Кем он был? Зачем их создавал? Почему один из них хранился в Братстве? И кто новый кузнец?

— Я не уверена, что ди Травинно открыл нам все, а не только то, что мы должны знать. Ни у кого из Братства нет доступа к кузнецам. Мы не знаем, кто они, где они и почему помогают нам, создавая клинки. У нас нет никакой информации. Вообще ничего, кроме легенд, которые на самом деле могут быть такой же ложью, как и многое другое, о чем говорят люди… Сегодня я отправила письма всем магистрам, и вечером у меня встреча с ди Травинно. Ты тоже присутствуешь. Но сначала надо проводить Натана и Шуко.

Гертруда встала, и мы вместе вышли в коридор, где, как и прежде, ее караулил молчаливый клирик, тенью следовавший за нами до тех пор, пока мы не оказались в папских садах. Только здесь он отстал, отойдя в сторону, позволяя нам в одиночестве пройти по пустынным дорожкам, мимо благоухающих розовых кустов, мягко журчащих небольших фонтанов и прекрасных статуй — к внешнему двору и арсеналу.

Здесь нас уже ждал Натан, который о чем-то перешучивался с Милой.

— Гертруда, можно тебя на минуту? Рассуди нас, — попросил ньюгортец.

— Я сейчас, — сказала она мне. — Посмотри пока, что там делает Шуко.

Шуко дымил трубкой, неспешно складывая свои немногочисленные вещи в сумку.

— Вино на столе. Разливай, — произнес он вместо приветствия. — Когда отправляешься?

— Завтра. Здесь с моими делами покончено. Поеду к восточному побережью, а оттуда кораблем до При. А там уж доберусь до Шоссии. А ты?

Он пожал плечами:

— Как Натан решит. Сейчас я, пожалуй, доверюсь его выбору. Если увидишь сегодня ди Трабиа и Меризи, передавай от меня привет.

— Ди Трабиа уехал с герцогом на юг еще вчера, — сказал я. — А художник обещал зайти вечером.

— Ну и ладно. Может, когда-нибудь еще и встретимся. — Цыган затянул тесемки. — Где твоя свита?

— Как всегда, где-то поблизости.

— Хотел сказать тебе о Пугале. — Он выпустил колечко табачного дыма. — У него есть особенности? То, что нехарактерно для других одушевленных?

— Трудно ответить. Я редко сталкивался с такими созданиями раньше. Ты специалист…

— Черта с два я специалист. Им была Рози, а я так, наслушался от нее понемногу. Оно сильное, но ты это и так прекрасно знаешь. И может перемещаться, судя по тому, что оно проделало со шкафом. Что еще я упустил?

— Ему в большинстве своем плевать на Святую землю, распятия и звон колоколов. Ну и еще у него есть некое чувство юмора.

Шуко усмехнулся:

— Если святые реликвии его не смущают, то это не демоническое отродье, а что-то иное. А насчет чувства юмора, оно слишком извращенное, чтобы я смеялся. Я понаблюдал за ним в эти дни и хочу сказать, что о таком никогда не упоминалось в бестиариях. Оно достаточно сильно, чтобы покидать оболочку, в которой зародилось, и у меня есть предположение, что даже если пугало-предмет уничтожить, то Пугало-душа останется, хотя, возможно, и ослабнет. Впрочем, я не сомневаюсь, что у тебя хватит сил убить его кинжалом.

— У меня нет таких далеко идущих планов.

— А следовало бы их заиметь. Жизнь, Синеглазый, штука забавная. И чувство юмора у нее примерно как у твоего Пугала. Никогда не знаешь, куда тебя выведет судьба.

— Считаешь, оно для меня опасно? — прямо спросил я.

— Не знаю. Думаю, что если бы хотело тебя убить, то давно бы уже это сделало. Ты для чего-то ему нужен.

— Да. Ему со мной веселее.

— Не будь ребенком. Если бы оно хотело избавиться от скуки, то таскалось бы за бродячим цирком, а не за тобой и было бы гораздо менее ограничено в том, кого шинковать серпом. Повторю — ты ему нужен.

— Не могу представить зачем.

— Как и я. Но оно будет рядом до того момента, пока ты ценен для него.

— Если я настолько ценен, то что же Пугало не бросается спасать меня, как только вокруг случаются неприятности?

— Это ты уже у него спрашивай, дружище. Кстати говоря, все больше и больше стражей узнают о нем. Пока вокруг тебя друзья, все неплохо, но рано или поздно слухи о твоем необычном друге дойдут до магистров.

— И что? В обязанности стражей не входит уничтожать одушевленных, даже если они являются темными сущностями, при условии того, что они не причиняют вред людям.

— Твое еще как причиняет.

— Только негодяям и убийцам и только с моего разрешения. Все вопросы по уничтожению такого одушевленного принимают не стражи, а церковный совет инквизиции.

— На досуге прочитал кодекс? — усмехнулся он.

— Надо же когда-нибудь узнать, о чем там говорится.

— Это не поможет избежать проблем.

— Я как-нибудь справлюсь.

— Ну, смотри, — пожал плечами цыган. — Некоторые из магистров, старичье и консерваторы, будут очень недовольны.

— Они всегда недовольны, — беспечно отмахнулся я.

— А если поступит прямой приказ убрать его? Ладно. Можешь не отвечать, — Шуко закинул сумку на плечо и взял стакан с вином. — Ну будем, старина. Надеюсь, еще свидимся.

— Вне всякого сомнения, — кивнул я ему.

Вино было с горчинкой, и его вкус все еще оставался у меня на языке, когда Шуко, насвистывая, вышел во двор и начал прощаться с Гертрудой.

— Ну, Людвиг, до встречи, — улыбнулся Натан, протягивая мне руку. — Береги себя.

— Ты тоже. И смотри в оба. Времена меняются.

— Я заметил.

Он похлопал ладонью по своему кинжалу и вскочил в седло:

— Я готов, Шуко.

Через ворота Риапано цыган выехал первым, на прощание подняв руку, но так и не обернувшись, считая это слишком плохой приметой перед дальней дорогой. Натан подмигнул нам напоследок, а Мила, сидевшая позади стража и обнимающая его за талию, улыбнулась мне и Гере, а затем положила голову ему на плечо.

Мы остались одни. Гертруда взяла меня под локоть, сказав:

— Грустно. Завтра ты тоже уедешь.

— Но сегодня — буду с тобой.

### История шестая. ПЫЛЬ ДОРОГ

Обиженный Проповедник — это ад. Проповедник, вставший на тропу мести, — это ад вдвойне. Когда я отказался свернуть с дороги и задержаться на день в Эдельтофте, где проходил фестиваль клубники, старый пеликан вышел из себя.

Не знаю, на кой черт ему далась клубника, при учете того, что ему все равно не дано ощутить ни запаха, ни вкуса, но эта придурь крепко втемяшилась ему в голову. Меня ждали дела в Лёгстере, в одном из трех крупных городов на северном побережье Шоссии, и глядеть на клубнику в корзинах торговок никак не входило в мои планы. Так что я предложил Проповеднику прогуляться в Эдельтофте самостоятельно, а потом нагнать меня, но он гневно отверг столь «пошлое» предложение и решил мстить.

Такое с ним порой случалось. Особенно в июле, ближе к дню святого Ипполита.[87] Именно в этот день много лет назад какой-то урод убил его на пороге церкви во время заварухи под Мальмом. И чем ближе дата смерти, тем невыносимее становится старый пеликан. Ругается, донимает кучей придирок и условностей, а затем замыкается в себе и несколько дней вообще не желает разговаривать. Я вполне его понимаю и стараюсь не обращать внимания на некоторые чудачества. Но порой он становится надоедлив как муха.

Подгадав момент, мой спутник начал горланить молитвы мне на ухо — в тот момент, когда я беседовал. Поверьте, общаться при таких обстоятельствах непросто, хотя бы потому, что жутко смешно. Затем, когда его желание петь иссякло, Проповедник начал издавать характерные звуки, словно пускал ветры. Через двадцать минут это меня порядком достало, но я оказался терпеливее Пугала, которое в итоге вспылило, бесцеремонно влезло в карету, покинув место рядом с кучером, и вышвырнуло Проповедника на пыльную дорогу.

Когда это все случилось, я и бровью не повел, продолжив беседу. Пускай сами разбираются.

Моей спутницей была баронесса фон Хадстен, супруга ландрата[88] Верхней Сторворды, направляющаяся домой после паломничества к источнику святой Клариссы. Она оказалась настолько любезна, что предложила мне место в своей роскошной карете, так как с дилижансами в Шоссии с начала лета возникли серьезные перебои. Дороги в районах, прилегающих к морю, стали небезопасны, и путников на них резко поубавилось.

Баронесса фон Хадстен путешествовала с надежной охраной, которую выделил ей муж. Отряд из пятнадцати вооруженных до зубов молодчиков мог отпугнуть кого угодно, и ехать с ними было все равно, что у бога за пазухой. Жене ландрата было далеко за пятьдесят, она обожала кружева и бесконечные разговоры от заката и до рассвета. Говорила баронесса о чем угодно, оставив мне важную роль ее слушателя. Я был не против узнать о ее воспоминаниях, жалобах, подозрениях, мнениях и догадках. Право слово, это сущая малость за то, что славная госпожа предоставила мне возможность путешествовать быстро и с комфортом.

На перекрестке, где находилась старая часовня, посвященная святому Иохиму, мы с ней распрощались. Баронесса пожелала мне удачи и пригласила заглядывать в фамильный замок, если я окажусь поблизости, так как «таких вежливых молодых людей можно встретить не каждый день».

— Что ты с ним сделал? — спросил я у Пугала, когда карета отъехала подальше.

Одушевленный прекрасно понял, что речь идет о Проповеднике, и жестом показал, что волноваться по этому поводу нечего.

— Лучше спрячься, — посоветовал я. — Он тебе этого не простит.

Судя по виду Пугала, старый пеликан был последним существом в мире, которое могло бы его испугать. Я поглядел по сторонам, но души и след простыл. На расстоянии видимости, от горизонта до горизонта, была лишь плавящаяся от зноя дорога и бесконечные поля подсолнухов.

Ладно, найдет меня, когда немного остынет. Не в первый раз за эти годы мы путешествуем по отдельности. Я поправил висящий на боку палаш, забросил дорожную сумку на плечо и пошел по направлению к Лёгстеру.


Северо-восточный оплот Шоссии, крупный порт и летняя резиденция короля — Лёгстер, казалось, затерялся среди бескрайних полей подсолнухов. Одна его часть выходила к морской бухте, другая заканчивалась рядом с тысячелетней пущей, королевскими охотничьими угодьями, которые помнили мир иных существ и людей, приплывавших из Ньюгорта и поклонявшихся великим дубам.

Сразу за городом начиналась череда широких мелководных лиманов, отделенных от моря пересыпями.[89] Я как раз шел вдоль одного из них, и ветер, дующий с моря, пах не солью и йодом, а нагретым на солнце илом, водорослями и еще какой-то тухлятиной. Прибрежным районам Лёгстера не слишком повезло, особенно в те минуты, когда ветер меняется на северный. В августе лиманы мелеют, вода уходит, обнажая дно, и от этих ароматов можно полезть на стенку. В зимние месяцы, как говорят, тут тоже мало хорошего: сильные шторма несут большие волны, и при малейшем холоде вся прибрежная полоса домов покрывается ледяными наносами, которые при случае своим весом легко ломают крыши.

Пугало брело по илу, распугивая маленьких белых цапель и занимаясь насаждением чучел, которых оно набрало на полях за время нашего пути, а теперь несло на плече, периодически втыкая в ил. В итоге вдоль берега растянулась целая скульптурная композиция из семи пугал, которым мой спутник придал столь ужасный внешний вид, что, боюсь, они могли напугать любого прохожего, особенно если тот увидит их в сумерках.

— Твое чувство юмора неизменно, — попенял я ему. — Надеюсь, из их глазниц не начнет сиять адский свет и они не станут утробно хохотать всю ночь, иначе в городе начнется паника.

Я сразу же пожалел о своих словах, потому что Пугало в задумчивости остановилось и обернулось на молчаливый ряд. Кажется, я подал ему прекрасную творческую идею и оно уже начало думать о ее воплощении.

— Послушай, — сказал я ему, — давай без всякой самодеятельности и тяги к искусству. В Лёгстере как минимум двое стражей, и мне бы не хотелось, чтобы они тебя видели. А также чтобы считали, что у нас есть что-то общее. В твоих интересах — не привлекать к себе внимание.

Оно указало на меня пальцем, затем на себя — заявляя, что все равно идет с мной.

— Где-то в Лёгстере Мириам, моя учительница, и, поверь, с тобой она не станет церемониться.

Пугало лишь беспечно усмехалось.

— Она сильнее меня и других стражей, которых тебе довелось увидеть. Не уверен, что я ее могу остановить, если вы решите столкнуться лбами. Так что осторожнее, если не хочешь, чтобы твой мундир стал еще более дырявым, чем прежде.

Мне показалось, что оно не слишком впечатлилось этим откровением, но тут мое дело маленькое — предупредить. Пугало застряло на берегу, а затем направилось к зарослям рогоза, над которыми с треском летало множество разномастных стрекоз.

В Лёгстер я вошел через Тростниковые ворота. Тут же с меня содрали плату за вход в город, что было обычным делом во многих северных поселениях этой области — магистраты находили любые способы, чтобы подзаработать. Я кинул мелочь в банку сборщика и попал в руки местного сержанта, обязанного следить за правопорядком в районе. Вместе с ним был писец с унылой физиономией и длинным носом, очень похожим на кончик пера, которое человек обмакнул в чернильницу, собираясь записывать.

— По каким делам к нам прибыли? — поинтересовался сержант, усиленно ковыряясь в носу, с явным желанием добыть там, по меньшей мере, бриллиант, достойный королевской короны.

Ему до меня не было ровным счетом никакого дела, в обязанности стражей-привратников не входит опрос путников, но я не походил на рыбака и был хоть каким-то развлечением в этот малолюдный денек. Он предвкушал небольшое веселье, а быть может, и пару монет на пиво, но я разрушил его мечты на корню, показав кинжал.

Писака исчез вместе с чернильницей и пером, словно его черти забрали, а сержант так опечалился, что лишь махнул мне рукой.

Дальнейшую дорогу я спросил у сапожника, через квартал от ворот, решив не донимать огорченного солдата — с него станется отправить меня в другую сторону.

— Поле сожженных? — переспросил тот, доставая из ящика подходящую колодку. — Это тебе через весь город топать, парень. Аккурат к Королевской пуще. Прямо по этой улице, никуда не сворачивая.

До Поля сожженных — большой площади перед Оленьими воротами — я добрался, порядком устав. Свое название она получила лет триста назад, когда инквизиция сожгла здесь в один день больше двухсот пятидесяти ведьм и колдунов. Не знаю, сколько из них действительно обладали магическим даром, но «веселье», как говорят историки, тут проходило нешуточное. Судя по всему, сил у колдунов все-таки оказалось достаточно для того, чтобы их проклятия подействовали, и половина зевак, наслаждающихся зрелищем сжигаемых живьем людей, не прожили и года, сойдя с ума и набрасываясь на всех, кто находился рядом.

С тех пор Поле сожженных считалось дурным местом, и домов рядом с ним не строили. Дорогу от площади в город закрывали сразу три церкви, построенные в разные века. Тут же находилось большое каменное здание, где ранее располагался городской магистрат, но после известных событий пребывавшее в запустении до того дня, пока его не арендовало Братство.

Людей в этом районе было всего ничего. Никто не задерживался, никто не занимался торговлей. Тишь да гладь. Благодаря дурной славе на Поле сожженных гулял лишь ветер.

Площадь заканчивалась городскими воротами, возле которых дежурили стражники. Судя по их внешнему виду (а они были мертвецки пьяны), в данную минуту проклятие этого места волновало их в той же степени, что и меня.

За воротами начинался большой луг, а за ним темнела Королевская пуща. На лугу был разбит лагерь: яркие палатки, разноцветный шатер, многочисленные ленты, собранные в круг повозки, стреноженные лошади, визжащая детвора. Под стенами Лёгстера остановился крупный цыганский табор.

Этот народ не пускали на территорию города, законы на их счет в северной стране строгие, хотя и гораздо более мягкие, чем в Прогансу или Нараре. Там цыган волокли на костер без разговоров.

Мельком взглянув на стоянку бродячего племени, я повернулся к особняку и грохнул дверным кольцом.

Мне открыл пузатый слуга в не слишком чистой рубашке, воззрившись без всякого восторга:

— Адресом ошибся?

— К сожалению, нет.

— Мне не до шуток, двор еще не метен. Проваливай, пока в зубы не получил.

Опять пришлось показывать свой пропуск — кинжал. Слуга ничуть не смутился:

— Обознался. Бывает. Проходите, господин. — Он сделал шаг в сторону, открывая мне дорогу, и произнес: — Я Тобиас. Госпожа фон Лильгольц наняла меня и моих родственников, чтобы мы следили за домом. Вы голодны?

— От еды не откажусь, — кивнул я, осматривая узкий коридор со старой зеленоватой штукатуркой.

— Я передам сестре, чтобы она накрыла на стол.

— Мне нужна новая одежда.

— Скажите размеры и что желаете, мы принесем. Госпожа фон Лильгольц платит.

— Она очень щедра.

— О да! — заулыбался Тобиас. — Достойная госпожа.

Мне подумалось, что мы, наверное, говорим о разных Мириам.

— Кто-нибудь из стражей сейчас здесь?

— Господин Карл во дворе, тренируется. Вам надо вон в ту дверь, а затем через веранду. Я пока распоряжусь об обеде.

— Благодарю, Тобиас.

— Не за что… простите, не расслышал ваше имя…

— Людвиг.

— Очень приятно, господин Людвиг.

Во внутреннем дворе, таком маленьком, что здесь с трудом можно было сделать десять шагов, упражнялся с клинками Карл. Он был таким же, как прежде, — здоровенный, мускулистый, с черной бородой и кабаньим напором, остановить который можно только из пушки.

Облаченный лишь в короткую ньюгортскую мужскую юбку, он обливался потом, дышал шумно, сквозь сжатые зубы, шагая мягко, осторожно, по-кошачьи, и эти движения совершенно не вязались с его комплекцией матерого медведя. Две даги у него в руках секли, кололи, блокировали и то и дело меняли свое положение. За минуту Карл четырежды сменил хваты, а затем перешел на низкие стойки, кажется повторяя технику южных мастеров Ветеции, предпочитавших колоть в ноги, пах и живот, вместо того чтобы искать сердце или шейные артерии.

На крыльце стояла бутылка вина. Я присел рядом, изучил ее, понюхал содержимое, сделал глоток. Белое и, конечно же, самое лучшее. Любое иное Карл игнорировал.

Он, наконец, заметил меня, прекратил тренировку и, улыбаясь во все зубы, взревел:

— Ван Нормайенн, насыпь мне черт серы в уши! Как же я рад тебя видеть!

Удивительно, но я тоже был рад встрече. Можно сказать, что совместное пребывание в темнице замка Латка сделало нас если не друзьями, то, по крайней мере, хорошими товарищами. После истории с Хартвигом, пускай Карл в ней был замешан лишь косвенно, я не думал, что такое может случиться.

Сейчас мы сидели на крыльце, убивая бутылку вина, и делились последними новостями. Тобиас, поняв, что к столу я приду не скоро, принес еду прямо сюда.

— Я еще дней пять ждал тебя возле выхода из подземелий, — сказал страж, набросив полотенце на мокрую шею.

— А я думал, ты погиб. Окулл сказала про старую ловушку.

— Она оказалась очень старой, Людвиг. Мы миновали ее, и только после этого случился обвал. И Хунс, и Мария не пострадали. Я хотел вернуться, но не смог — дорогу завалило. Крепко тебе досталось?

— Как видишь, жив и здоров.

— Это и удивительно. Ты первый на моей памяти, кто выжил после раны, оставленной окуллом.

— Просто повезло.

— Я рад, что удача на твоей стороне. Почему ты задержался? Мы тебя ждали на прошлой неделе.

— Из Литавии дорога долгая. Море было неспокойно, да потом еще и дилижансы ходили из рук вон плохо. По пути я слышал противоречивые слухи. Хоть ты расскажи — что здесь происходит?

— Ха! — сказал он. — Я тут еще весной оказался и уже скоро начну говорить с местным дурацким акцентом. Вначале попал на форменное представление — в Глиедерге случилась страшная пляска смерти. Скелеты плевать хотели на правила. Добрых восемь сотен отплясывали «Капустного короля» на центральной площади, прямо перед ратушей, а потом, прежде чем кто-то успел опомниться и отойти от страха, утащили за собой пятнадцать человек, включая проповедника церкви Святого Креста и графа Огавского, владетеля тех земель.

— М-да…

— Это еще цветочки. На следующий день кости стали вламываться в дома. Утихомирить их смог только вызванный инквизитор.

— Городской?

— Городского утащили на второй день. Или на третий? Не помню уже. Нет. Этот был посильнее, из Риапано. Отец Март. Воля у него железная, положил плясунов в могилки, те даже не роптали, и четверых жителей, утащенных в последнюю ночь, сумел спасти.

— Надо же… Повезло им.

— Ну, я не думаю, что спасенные испытывают к нему благодарность. Рассудком они малость повредились и теперь могут лишь выкидывать безумные па, да рыдать. Таким самое место в городских сумасшедших.

— А причина пляски?

— Ведьма. Оказалась той еще зловредной тварью. Мы с инквизитором ее едва сумели прикончить. А после Глиедерге я приехал сюда и разъезжал с Павлом, Иосифом и Маргаритой по всему северу Шоссии, пытаясь найти очаг распространения новой заразы, и, представь себе, за целых два с половиной месяца не встретил ни одной твари, которые так заботят наших магистров.

— Подожди. Поясни мне, в чем проблема?

— В том, что некие темные души то появляются, то исчезают, как кочевники-степняки, нападающие на города в Золяне. Пока мы приедем на место, где произошло нападение, поблизости уже никого нет. Путаная история, если честно. Когда это произошло в первый раз, подумали на разбойников, но раны на телах… в общем, стали клепать на нечисть. А через месяцок с этой «нечистью» столкнулся Павел. Он-то нас и просветил, что это такое. Темные души, Людвиг. Но донельзя странные. Они не покидают тела после смерти и вполне комфортно себя чувствуют. Но стоит уничтожить тело — души выбираются наружу, и начинается вторая часть боя. Павел такого не ожидал и едва не поплатился, когда уже думал, что победа на его стороне. Мы пока придерживаем эту информацию. Ну, чтобы не было кривотолков.

— Инквизиции не сообщали?

— Арденау с этим не торопится. Магистры заняты чем-то еще. К тому же, как только пойдет слух, что дело в душах, на Братство насядут все, кому не лень. А некоторые так и вообще могут решить, что мы плохо работаем. Так что пока пытаемся поймать этих тварей сами.

— Чтобы кого-то поймать, требуется много сил и людей.

Карл невесело вздохнул:

— Сил у нас полно, а вот с людьми, как всегда, напряженка. Если пригоним сюда все Братство, то это многих насторожит, к тому же другие страны останутся без защиты. В Шоссии и так сейчас почти двадцать наших, разбросанных по разным городам. Пока повезло лишь двоим — они наткнулись на троицу странных душ, даже обезвредили их, но и только.

— А говорят они что?

— Да то же, что и Павел. Не смогли распознать в них темных, пока те не набросились. Да чего уж там темных. Даже то, что они давно мертвы, никто не сообразил.

— Есть какие-то теории, откуда они могли взяться и почему именно в Шоссии?

— Никаких. Как я уже говорил, все очень и очень странно. Первый раз это случилось в сентябре прошлого года, на тракте возле столицы. До нас дошли лишь слухи. Говорили, что люди внезапно сошли с ума и набросились на других, словно в них вселились бесы. Нападали, кусали, рвали руками, забивали палками, поедали плоть.

— Понятное дело, почему все решили, что это нечисть. На обычных темных сущностей совершенно непохоже. Ближе к какому-нибудь демону, способному внушить жрать гвозди или людей и не отменившему свой приказ.

— Не ты один так думал. Поэтому инквизиция взяла это дело на себя. А потом уж мы подключились. Души управляют телами, как кукловоды. Они настолько хитры, что стараются вести себя точно живые.

— Ну, обычно мертвые разлагаются.

— Но не эти. Говорю же тебе, Людвиг, — ничем не отличить от живых. Надо проверять, бьется ли сердце. Только кто же из них даст тебе это сделать?

— Сколько всего было нападений?

— Мы сбились со счета. Больше десятка. Пока я здесь торчу — четыре, и каждое в совершенно разных точках страны, словно души блуждают, где хотят. Кстати, зимой все затихло, а к лету началось с новой силой. Последний раз эти твари проявили себя шесть дней назад, в тридцати лигах отсюда.

— Случаи что-то связывает?

— Только то, что ни одного из них не было в городе или деревне. Все без исключения произошли на дорогах. Мы носимся по трактам поодиночке или по двое, но пока никакого успеха. Если и наталкиваемся случайно, то все равно не знаем причину их появления.

— То есть ходите по кругу, — мрачно заключил я.

— Да.

— Ни о чем подобном я никогда не слышал, но комбинации грехов порой создают странных сущностей. Ты же знаешь, всегда, чуть ли не каждый год, появляется что-то новое. Были времена, когда даже окуллов не существовало.

— Эти не менее агрессивны, чем окуллы, хотя убить их намного проще. Сперва разрушаешь знаком тело, затем добиваешь выбравшуюся душу кинжалом.

Я встал, следовало пойти переодеться с дороги, да и Карл не закончил тренировку. Но прежде чем уйти, сказал:

— То, что их можно прикончить, замечательно. Но очень плохо, что мы не можем узнавать их — это ставит нас вровень с людьми без дара. Рано или поздно правда о том, что на дорогах шалит не нечисть, а души, не желающие отправляться в чистилище, вырвется наружу — и вот тогда мы все попрыгаем. Орден тут же встанет на дыбы и растрезвонит всем, что стражи не могут или не хотят справляться с проблемами.

— Ага, — невесело подтвердил Карл, берясь за даги. — Следом за ними короли и князьки выскажут свои опасения и недовольство, у населения вновь оживут предрассудки, затем ненависть, поползут слухи, что мы колдуны. Кто-нибудь обязательно вспомнит прежнее Братство, еще до раскола, когда люди с даром хапали себе лишние дни жизни и их стали ненавидеть все мало-мальски разумные существа. Соответственно для стражей начнут готовить гвозди и распинать вдоль трактов, как в прежние времена. Ладно… займусь тренировкой. Продолжим беседу за ужином.

— Были какие-то особые причины вызывать меня?

— Спроси у Мириам. По мне, так ты здесь, потому что у нас катастрофически не хватает людей. Павла и двоих его учеников перекинули в Гестанские княжества, Маргарита вернулась в Арденау, Иосиф отправился в Чергий, так как там гудит нешуточная война и стражи нужны как никогда. Ольское королевство крепко на них наседает, много жертв, а значит, и душ.

— Да, я слышал, что на запад идет много беженцев. Бробергер их еще принимает, а Хунга уже закрыла границы. На дорогах начали шалить разбойники, в городах появилось много швали с востока, да и дезертиров порядочно.

— Война, мать ее. Что тут еще скажешь?

Он продолжил тренировку, а я зашел в дом, когда через распахнутое окно услышал злое ржание.

Мне потребовалась минута, чтобы выбраться на задний двор, где находились подсобные помещения, сараи и небольшая конюшня. Тобиас, ругаясь, пытался подступиться к караковому[90] жеребцу ровалийской породы, раздраженному, косящему глазом и только и ждущему, когда человек подойдет достаточно близко для того, чтобы укусить его, а то и вовсе забить копытами.

— Вот ведь дьявол! — ругался слуга. — Я всего лишь хотел убраться здесь! Да стой же ты смирно!

— Он редко кого к себе подпускает. Лучше не рискуй, может убить, — посоветовал я, разглядывая великолепное животное с лоснящейся шкурой и коротко подстриженной гривой.

Услышав новый голос, конь повернул морду в мою сторону, фыркнул и топнул копытом. Он тоже меня узнал.

— В него точно бес вселился, — Тобиас раздраженно прислонил грабли к стене.

— Не исключено. Тебя разве не предупреждали, чтобы ты к нему не лез?

— Предупреждали, господин Людвиг. Но работу-то я должен делать. Госпожа фон Лильгольц платит мне не за то, чтобы я ничего не делал.

— Когда он превратит тебя в кусок отбитого мяса, она точно заплатит только за твои похороны. — Я взял из корзины, которую он принес с собой, яблоко и шагнул в стойло.

— Господин Людвиг…

— Помолчи! — оборвал я его. — Здравствуй, Вьюн.

Конь выгнул гибкую шею, с подозрением разглядывая меня, затем все же приблизил морду, осторожно обнюхивая яблоко. Он был здоровый и мощный, такой, если ему что-то взбредет в голову, затопчет в секунду. Но я не боялся.

Он взял подношение губами, захрустел им, а затем позволил себя погладить.

— Тобиас, — сказал я слуге, который, кажется, даже не дышал и смотрел на меня, вытаращив глаза, — если ты что-то собирался сделать, то сейчас для этого самое подходящее время.

Он засуетился, начал уборку. Конь косился на него, но больше не нападал.

— Его хозяйка здесь? — спросил я.

— Вы о госпоже Мириам? Нет.

— Мириам приехала на нем? — удивился я.

— Вообще-то она только привела его, но сама сидела на другой лошадке.

Я почувствовал разочарование, и вновь вспыхнула в душе тревога:

— Куда пропала твоя хозяйка, Вьюн?

Я подарил его Кристине, еще когда мы учились вместе. Она никогда с ним не расставалась, и было очень странно, что конь сейчас здесь, а не с ней.

Задумчивое Пугало забрело в конюшню, прислонилось к стене, с ревностной придирчивостью глядя на то, как я глажу Вьюна по морде. Тут же подтащился Проповедник, который, кажется, и думать забыл про свои обиды.

— Кхе-кхе… — прокаркал он. — Этот дьявол принадлежит той самой Кристине, о которой я столько слышал?

— Верно.

— А она сама здесь?

— Нет. Тобиас, не обращай на меня внимания. Я разговариваю с душой.

Слуга не испугался, лишь пожал плечами, притащил ведро воды и вновь взялся за грабли.

— Когда с тобой случились неприятности в Латке, Гертруда сообщила об этом Кристине. Просто интересно, почему Гертруда, та Гертруда, которую я знаю, ведьма, которой не стоит класть в рот палец, иначе она откусит их вместе с головой, сообщает о беде с тобой твоей бывшей напарнице?

— Потому что стражи — это одна большая семья. А плохие новости передают семье точно так же, как и хорошие. Криста всегда была моим хорошим другом.

— Была?

— Наши пути разошлись, — сухо ответил я. — А теперь отстань. Конь нервничает.

Проповедник, надо отдать ему должное, внял мгновенно. И действительно отстал, решив жаловаться на мою невежливость тому, кто не может ответить, — Пугалу.


В шкафу слышалась возня — Пугало обустраивалось на ночлег. Стол был уставлен свечами, Тобиас с сестрой быстро и неслышно накрыли ужин и исчезли, оставив нас в одиночестве.

Карл сидел, положив локти на столешницу, отодвинув тарелку, то и дело хмурясь, изучал несколько не слишком точных карт Шоссии, делая пером пометки. А я думал о Гертруде. Я часто думаю о белой колдунье, где бы ни находился. Сейчас она должна возвращаться в Альбаланд по неспокойным дорогам. Гера слишком далеко отсюда, и я начинаю чувствовать себя одиноким и как будто неполным без нее. Возможно, в жизни я слишком холоден и стараюсь прятать эмоции, а ее вспыльчивая, энергичная натура оживляет меня, как глоток воды может оживить умирающего от жажды где-то в хагжитских каменных пустынях.

— Ерунда какая, — наконец сдался Карл и пояснил мне: — Отметил на карте все случаи появления этих тварей. Во всяком случае, те, что я знаю. Четыре области с продвижением с востока на запад. Все нападения — на трактах, в достаточном отдалении от крупных городов, обычно ближе к вечеру. Но больше никакой связи я не вижу. Может, ты что-нибудь подскажешь?

Я встал, посмотрел его наброски:

— Здесь нет даже намека на источник происхождения темных душ, да еще таких странных, заключенных в тела. Ни одного появления рядом с кладбищем или местом массовой гибели. Ты знаешь, почему эти люди умерли? Говорили с их родственниками?

— С этим маленькая проблема — опознать их очень сложно. Стоит уничтожить сущность, и тело практически сразу расползается, остаются лишь кости. — Карл откинулся на стуле. — Нам повезло лишь однажды, когда они напали на торговый обоз, а Иосиф оказался рядом. Возница смог опознать одного из мертвых, сказал, что они жили на одной улице. Разумеется, по нашей просьбе городские власти поговорили с вдовой… покойного. По ее словам, он просто исчез за несколько дней до нападения на обоз.

— Он не был болен? — уточнил я.

— Нет.

— Значит, скорее всего, умер не своей смертью.

— Можно только гадать, — вздохнул Карл, отбрасывая перо. — Самоубийство, убийство, несчастный случай, происки иных существ, баловство нечисти, темная магия… У нас не получается сузить круг поисков, хотя мы и пытались.

Внизу, в холле, хлопнула дверь, подобострастно забубнил Тобиас — ему односложно ответил звонкий, молодой женский голос, в котором то и дело проскальзывали знакомые мне властные нотки, хотя было заметно, что говорящая их смягчает, сглаживает и старается оставаться дружелюбной.

Карл потянулся и сказал:

— Ну, вот и магистр пожаловала. Надеюсь, что с добрыми вестями. Мне чертовски надоело мотаться по дорогам и ловить удачу за заднюю ногу.

Но вместо Мириам в комнату вошел молодой человек в запыленном с дороги костюме для верховой езды, с серым плащом, перекинутым через левую руку, и кинжалом стража на поясе. На вид ему было не больше семнадцати. Он казался еще желторотым птенцом, но старался держаться уверенно и непринужденно, оказавшись рядом с нами.

У него было худое, чуть красноватое лицо с юношеским пушком на щеках, темные глаза и грязно-коричневые волосы, торчащие из-под берета точно так же, как пакля торчит из-под шляпы Пугала.

— Добрый вечер, — поприветствовал он нас, и его взгляд задержался на мне, человеке, которого он видел впервые.

Карл взял на себя труд нас познакомить:

— Людвиг, это Альберт, он год назад с отличием окончил школу, и теперь его учит Мириам. Альберт, это Людвиг ван Нормайенн. Думаю, ты слышал о нем.

Молодой человек с неожиданным восторгом пожал мою руку:

— Конечно! О вас мне много рассказывали! Я рад знакомству. Вы настоящий страж!

Такой энтузиазм был мне в новинку, и я вопросительно посмотрел на Карла:

— Настоящий страж?

— Почаще наведывайся в Арденау. Тех, кто хорошо работает, в школе ставят в пример ученикам. А некоторые стражи давно успели стать символами мужества и настоящей жизни, которая их ждет после выпуска.

— Да ну?

— С учетом того, что кое с кем из магистров я не слишком в хороших отношениях и имею репутацию излишне категоричного выскочки с завышение идеалистическими взглядами на жизнь — это удивительно.

— Госпожа Мириам часто говорит мне о том, насколько вы были способнее меня.

Альберт сказал это без укора, обиды или зависти. С восторгом, явно желая меня порадовать.

Я хмыкнул:

— Ребята, что здесь происходит? Вы сговорились? Верните меня в мою вселенную.

— Чем тебя не устраивает эта, Людвиг? — сказала Мириам, стремительно, словно шквал ветра, входя в нашу комнату.

За те шесть лет, что мы не виделись, она ничуть не изменилась. В свои восемьдесят семь Мириам выглядела едва ли на тридцать шесть. Узкий черный стилет успел собрать много сотен душ и подарить своей хозяйке внешнюю молодость. Прекрасная осанка и умение держаться делали ее властной и величественной, словно она какая-то герцогиня, а не дочь мельника, которой не повезло родиться с даром.

Когда я увидел Мириам впервые, ее холодная, чуть отстраненная красота поразила меня. Я был заворожен ею, словно встретил настоящую снежную владычицу из сказки.

Для женщины она была очень высокой, почти такого же роста, как я. С правильным, симметричным лицом северянки, с чуть припухлыми бледно-розовыми губами и аккуратным, прямым носом с маленькими хищными ноздрями, какие встречаются у потомков варваров Волчьих островов. Но главное в лице прекрасной воительницы, жестокой и властной, были, конечно же, глаза. Они привлекали внимание и, казалось, видели тебя насквозь. Все твои страсти, желания, всю твою слабость, испорченность и жалкие стремления.

Голубые, холодные и чаще всего равнодушные, они напоминали ледник северного Ньюгорта, лежащий под открытым небом и мягко мерцающий изнутри чистым, морозным, голубым светом.

Я помню те дни, когда от одного их недовольного взгляда у меня по коже бежали мурашки, и те редкие минуты, когда меня хвалили, а лед ее глаз на краткое мгновение становился теплым и приятным.

Сейчас льняные волосы магистра были собраны в высокий, и я бы даже сказал, легкомысленный хвост, на шее, как и прежде, висел лишь серебряный крестик, а в ушах — маленькие витые серьги из голубоватого металла, название которого я так и не смог узнать. Гертруда говорила, что это сильнейший защитный амулет, но за то время, что я провел с Мириам, ни разу не видел, чтобы она воспользовалась им, хотя подходящих случаев, на мой взгляд, было предостаточно.

— В этой вселенной порой творятся странные и забавные вещи, Мириам. Иногда я отказываюсь в них верить.

— Считаешь, если Господь предоставит тебе другую, то там не будет необычного и смешного? Когда ты приехал?

— Сегодня утром.

— Альберт, перестань глазеть на него, как на девицу, и подбери слюни! У тебя других, что ли, дел нет?!

— Извините, учительница, — тут же смутился молодой страж. — Я не хотел никого обидеть.

— Переоденься! Ты весь в грязи, и от тебя разит лошадиным потом! Клянусь полевым ветром, почему я вечно должна говорить тебе о таких простых вещах?!

Альберт, чувствуя себя еще более неловко, чем прежде, вновь забормотал извинения и покинул комнату.

— Ты в своем обычном стиле, — усмехнулся я.

— А как с учениками еще себя вести? — равнодушно отозвалась она. — Если сюсюкаться, точно мамочка, никакого толку не будет. Особенно с вами, мужиками. Вы тут же садитесь на шею, а потом, отправляясь в одиночное плавание, сдыхаете в первой же придорожной канаве. Я готовлю хороших стражей, а к ним следует быть требовательными.

Я ненавидел этот стиль обучения, когда мораль читалась прилюдно. Мириам частенько заставляла своих учеников чувствовать себя ничего не знающими ничтожествами. На мой взгляд (и не только на мой), порой она без нужды перегибала палку.

— Как у вас успехи? — поинтересовался Карл.

Мириам заглянула ему через плечо, скользнув взглядом по разрисованным картам:

— Еще один день ушел в пустоту. Завтра проверим северо-западное направление, до Ольверга. Тобиас!

— Да, госпожа? — выглянул из-за двери слуга.

— Накормите Альберта. Он с утра ничего не ел.

— Конечно. Вы присоединитесь к нему?

— Как будет готово, позови. Людвиг, ты не мог бы пройти со мной? Хочу сказать пару слов.

Удивительно, на этот раз она дождалась моего согласия, а не унеслась на вихре, ничуть не сомневаясь, что я уже бегу за ней.

Когда она вышла, я сказал Карлу:

— Если там начнется шум, прибегай с ведром холодной воды тушить пожар.

— Уволь. Обливать тебя — это еще куда ни шло, но лить воду на магистра не позволит мое чувство самосохранения. Отправь Тобиаса, он старательный парень и отлично справится с этим ответственным заданием.

— Вот и вся помощь, — пробормотал я и ткнул пальцем в Проповедника. — Даже не думай туда сунуться. Она оторвет тебе голову и скажет, что так и было.

Душа пожала плечами, вытерла кровь со щеки и осталась на месте.

Комната Мириам, как оказалось, находилась по соседству с моей. Дверь была приоткрыта, я стукнул в косяк костяшками пальцев, услышал приглашение и вошел.

Мириам указала на стул.

— Горжусь тобой и твоими успехами.

— Неужели? — сухо сказал я. — На тебя это не слишком похоже. Скорее ты гордишься своим даром передавать знания другим.

— Считаешь, что у меня его нет? — Она разгладила складки на юбке и села напротив.

— Ну что ты. Как раз наоборот. Может, я и «тупоголовый недалекий кретин», но не неблагодарная свинья. Всему, что я умею, научила меня ты.

— Приятно слышать такое от тебя, Людвиг. Но успехи действительно впечатляющие, — Мириам неожиданно встала и плотно закрыла дверь. — Отлично поработал в Вионе, прекрасно в медных шахтах, а в Солезино вы с Шуко и вовсе поразили многих.

— Мириам, я знаю тебя целую вечность, как и ты меня. Когда мне требовались твои похвалы, я ждал их годами, сейчас они мне ни к чему, так что давай опустим эту часть этикета и перейдем сразу к тому, ради чего ты льешь елей.

Разумеется, она ничуть не обиделась, лишь холодные глаза стали еще морознее:

— Меня интересует все, что произошло в Латке и не попало в отчеты. А также все, что касается нового кузнеца, который взялся клепать незарегистрированные кинжалы направо и налево.

— Ого! — оценил я ее напор. — Как вижу, Гертруда нашла способ переслать тебе весточку.

— Рассказала только в общих чертах. Даже шифрам нельзя доверять. Так что жду от тебя подробностей.

— С чего начать?

— С начала, — улыбнулась она. — Ты понимаешь, как это важно для Братства?

— У меня тоже есть к тебе вопросы.

— И я отвечу на них, как только ты ответишь на мои.

— Нет. Один я задам сейчас. Что здесь делает Вьюн и где Кристина?

На лице магистра не дрогнул ни один мускул:

— Конь начал хандрить в наших конюшнях. Когда я отправилась сюда, то взяла и его. Криста должна была найти меня в Шоссии, но до сих пор не приехала.

— Ты знаешь, куда она делась?

— Нет. И я волнуюсь так же, как и ты. У нее были дела в Нараре, и с тех пор — никаких вестей уже почти полтора месяца.

Я нахмурился:

— Что она забыла в Нараре?

— А что ты забыл в Прогансу? Выполнял задание Братства, как и она выполняла его.

От ее взгляда не укрылся мой прищур:

— Задание Братства или твое задание, Мириам?

— Нет никакой разницы, Людвиг. Ты так этого и не понял. Я — магистр и говорю от имени всего Братства. Ты знаешь, чем я занимаюсь уже сорок лет.

— Ищешь дорогу к кузнецам. Хочешь повернуть историю вспять.

— Раньше мы общались с ними напрямую, но эту привилегию у нас отобрали, хотя и заслуженно, не спорю. Тот, кто раньше стоял у власти, сделал слишком много ошибок, однако больше такого не повторится.

— Тебе не кажется, что ты слишком высокого мнения о нынешних магистрах?

— Получать кинжалы из рук кузнецов — наше право со времен императора Константина.

Я не стал ей напоминать, что Братство лишилось подобной привилегии из-за своих ошибок в прошлом. Мириам, сколько я ее помню, одержима идеей отыскать кузнецов, она и меня пыталась привлечь к этому делу и была страшно разочарована, когда я сказал ей, что совершенно в этом не заинтересован.

— Появился новый кузнец… — Мириам покачала головой. — Найти его жизненно важно.

— Считаешь, что он приведет тебя к тем, кто создает кинжалы?

— Только в моих мечтах. Вряд ли он будет с нами любезен, но поймать его следует.

— Чтобы он ковал кинжалы для нас? — усмехнулся я, потирая заросшую щетиной щеку.

— Не заставляй меня называть тебя тупоголовым недалеким кретином! — резко перебила меня учительница, выпрямляясь в кресле. — Братству он совершенно не нужен! Что нам с ним делать? Года не пройдет, как поползут слухи! Мы не сможем надежно его спрятать, когда за нами все наблюдают! Орден, церковный надзор, городские власти. Если у стражей начнут появляться кинжалы, полученные не от людей ди Травинно, гиены разорвут нас на куски. От Братства ничего не останется! Третьего шанса нам никто не даст!

Она перевела дух, вновь откинулась назад и сказала уже гораздо спокойнее:

— Новый кузнец опасен для Братства. Ему нужны клинки моих братьев и сестер. Кроме того, оружие, созданное им, мешает нам, путает людей и вызывает подозрения, что стражам это выгодно. Я не хочу, чтобы у нас с этим было хоть что-то общее. Поэтому следует принять меры, пока не стало слишком поздно, и отловить неизвестного умельца.

— Тогда получается, что у Братства одна цель с церковью. Она хочет того же самого.

— Сегодня они хотят одного, завтра ветер меняет направление, и они желают уже другого. Я не готова ручаться за чужие слова и не исключаю вероятности того, что никем нежданного кузнеца упекут куда-нибудь подальше, чтобы он не вводил князей в искушение, или, того хуже, заставят обучать других. Я буду последней, кому нужны такие мастера. Поэтому давай ориентироваться не на призрачные желания кардиналов, на которых тебе должно быть плевать, а на выгоду Братства, которое ты, несмотря ни на что, все же достаточно любишь, раз все еще остаешься стражем. Так что не мог бы ты просто рассказать мне все, что знаешь.

Я улыбнулся, и она приподняла бровь:

— Что смешного в моей просьбе?

— Хочу продать тебе свою откровенность за твою откровенность.

— Неужели малыш Людвиг хоть чему-то научился в этой жизни? Я поражена. Что ты желаешь знать?

— История с Хартвигом.

— С кем? — не поняла она.

— С тем человеком из Тринса, в котором обнаружился очень интересный дар. Год назад. Припоминаешь?

— Конечно. Ты тогда свалял большого дурака, и многие думали: а нужен ли нам такой страж, раз он не выполняет настолько важные приказы? К тому же никто не знает, чего он мог нахвататься от этого опасного человека. Я помню, Людвиг. И в чем твой вопрос?

— Вся партия была рассчитана, Мириам. От начала и до самого финала. Вплоть до тех, кто ждал его на дороге. Такое мог провернуть лишь тот, кто хорошо знал меня. Очень хорошо.

Мириам склонила голову набок, рассматривая меня с легкой полуулыбкой:

— Гертруду ты, конечно, не подозреваешь. Понимаю. Она за тебя горой и пожертвует многим, лишь бы не вредить тебе. Такая верность дорогого стоит. Кристину, как я понимаю, тоже. Остаюсь только я. Три женщины, которые слишком хорошо тебя знают, но ты выбрал правильно… Браво. Да, за всем стояла я. Это мой план, ты сыграл в нем, и я же закрыла тебя от других магистров, впрочем, с помощью твоей колдуньи. И если ты настолько умен, чтобы понять, кто страшный злодей, ты также должен понимать, почему так было и сделано и для чего.

— Для блага Братства, разумеется. — Удивительно, но я не злился.

Наверное, перегорел еще год назад. Убеждать Мириам хоть в чем-то, говорить, что, возможно, она лишила мир нового чуда, нового развития, новой жизни, не имело никакого смысла. Она защищала Братство, все остальное могло галопом отправляться в ад.

— Ну, вот видишь — ты сам все сказал. Что теперь? Ты прочитаешь мне мораль о том, что я забрала жизнь хорошего человека? Избавь меня от моралей, Людвиг. Они у тебя всегда выходили чертовски скучными. Возможно, он был лучшим из людей, но я спасала своих братьев и сестер, даже если их еще и на свете нет, а о том, что я сделала, они никогда не узнают. Братству еще рано отправляться на свалку истории.

— Я здесь не для того, чтобы с тобой спорить или убеждать, Мириам.

Она дважды беззвучно ударила в ладоши:

— Прогресс. Раньше ты только и делал, что спорил, доказывая, как я неправа.

— Это не значит, что я одобряю твои методы. Я просто не иду в крестовый поход против твоих убеждений. Это разные вещи.

Она закрыла глаза:

— Ученик, ты меня опять удивляешь.

— Я давно не твой ученик, Мириам.

— И, слава богу. Я слишком стара, чтобы терпеть тебя поблизости изо дня вдень. Боюсь, сейчас мы вместе не продержались бы и недели, поскольку давно потеряла прежнее терпение. Так что? Я ответила на твой вопрос?

— Да.

— И ты расскажешь мне все, что я хочу знать?

— Расскажу.

Я поведал ей уже порядком утомившую меня историю злоключений в замке Латка, а также пересказал беседу с клириками.

— Интересно, — произнесла она, внимательно выслушав меня. — Хотя я пока не знаю, как мне это поможет. Выводы делать рано. Ты еще что-то хочешь спросить?

— О моей поездке в Прогансу. Хочу знать, ради чего умер Рансэ.

— Мне жаль.

— Жаль? — переспросил я, — Мириам, чего ты ожидала, отправляя нас в эту страну?

— Надеялась на лучшее. Я всегда на него надеюсь, Людвиг.

Мириам подошла к своей сумке, развязала тесемки, осторожно достала клинок. Хранила она его без футляра, в новеньких, сделанных на заказ ножнах. Положив оружие на стол между нами, магистр произнесла:

— То, что я тебе расскажу, не должно покидать этой комнаты. Обещаешь?

— Обещаю.

— Я скоро умру.

Пожалуй, я ожидал услышать все, что угодно, даже то, что я недалекий тупоголовый кретин, но не это. Она внимательно следила за моей реакцией, но я несколько секунд не находил слов.

— У тебя странные шутки, — наконец произнес я.

— Это не шутка, — серьезно сказала она.

— Это как гром среди ясного неба. Ты уверена?

— Я не привыкла ошибаться в столь важных для меня вещах. Уверена. Я была у старги, а они в вопросах здоровья людей редко ошибаются.

— Стражи не болеют.

— Но умирают, когда приходит их время, как и все остальные. Мне сто шестьдесят два года, — она заметила, как у меня поползли брови, и улыбнулась, — хотя многие думают, что вдвое меньше. В таком возрасте уже переступаешь порог смерти и живешь только благодаря ему.

Мириам коснулась рукоятки стилета, украшенной небольшим сапфиром.

— Чтобы выживать, мне приходится собирать определенное количество душ за определенное время, но рано или поздно настанет тот момент, когда их сил не хватит для поддержания моей жизни. Есть лишь отсрочка от могилы, но бегать от нее бесконечно — не выйдет даже у меня. Костлявая гораздо опытнее и старше, спрятаться не получится.

То, что Мириам в любой момент может умереть, — из разряда невозможного. Мне всегда казалось, что уж она-то будет жить вечно. Однако сказал я другое:

— Все стражи готовы к смерти. Мы об этом знаем еще с момента выпуска, не так ли? Некоторые ждут ее заранее. Как ты сейчас. Мне кажется, теперь мы дошли до настоящей причины моего появления здесь.

Она мягко улыбнулась:

— Причина связана с кинжалом, что лежит перед тобой. Я не знаю, что случится завтра, сколько мне осталось и где я буду находиться через неделю. Быть может, мы больше не сможем встретиться, а мне не с кем поделиться тем, что я нашла. Я искала кузнецов много лет и хочу, чтобы ты продолжил мое дело.

— Мириам, охота на призраков не входит в мои планы. Ты уже предлагала мне однажды, и я отказался.

— Неважно, — отмахнулась она. — Твои желания сейчас ничего не значат. Обстоятельства складываются таким образом, что ты уже ввязался и никуда от них не денешься. Судьба — это веретено, Людвиг. Ты потянул за одну ниточку, и теперь придется размотать все.

— Судьба скрывается за покровом неизвестности, Мириам. Редко кто способен ее предсказать, и ты не можешь знать, что случится.

— Цель моей жизни — готовить стражей. Таких, как ты. Как Кристина. Или Альберт. У меня было много учеников, Людвиг. Каждого из них я натаскивала, как гончую на зверя, который угрожает обычным людям. И эту задачу я выполнила с лихвой. Но моя вторая цель — дать Братству то, что мы потеряли. И, боюсь, я не успею ее достичь. Поэтому доведи мое дело до конца, если у тебя появится такая возможность.

— Почему я?

— При всех наших расхождениях ты умеешь добиваться результата, какие бы препятствия перед тобой ни стояли. Про этот клинок я узнала давно. — Она коснулась кинжала с черным камнем. — По легенде, у императора Константина было два таких, и считалось, что они гораздо мощнее тех, которые сейчас есть у стражей. Благодаря им он прожил почти двести пятьдесят лет и завещал оружие своим потомкам, но один клинок пропал почти сразу после его смерти. Как я полагаю, именно его тебе показали в Риапано. А другой оказался в руках Братства, и его хранили.

— Зачем он нам понадобился?

— Не знаю. Я не нашла никаких записей, никаких слухов о том, что с ним делали.

— Я никогда ни о чем подобном не слышал.

— Это не то, о чем говорят на уроках. — Ее губы тронула усмешка. — Про него сейчас знают лишь те из нас, кто интересуется далеким прошлым. Ну и клирики, разумеется. Уверена, что кардинал ди Травинно в курсе, что этот кинжал хранился в Братстве. Он не зря у тебя спрашивал, видел ли ты раньше нечто подобное.

— Если бы они считали, что мы до сих пор прячем его, то давно бы уже потребовали сокровище Константина.

— Они продолжают помнить о нем, как и то, что это оружие было утеряно из-за конфликта в Прогансу. На самом деле все неприятности начались из-за него. — Мириам указала на клинок. — Не будь его, и вся история Братства пошла бы по иному пути.

Она увидела, что я не понимаю, и добавила:

— Он — наследство Константина, человека, создавшего Братство. Мы сочли клинок своей собственностью, реликвией, но не все потомки императора были с этим согласны. Последний из королей Прогансу, в ком текла кровь великой семьи, требовал вернуть оружие. Когда ему отказали, он начал притеснять стражей… разными способами. В последующие годы наши отношения обострились настолько, что магистры того времени втайне начали подыскивать новое место для школы.

— Очень на них похоже. Вместо того чтобы отдать железяку, они стали ссориться с королем.

— Никто не отдает символы просто так.

— И к чему это привело? — спросил я, и так зная ответ.

— К тому, что мы не пришли к нему на помощь, когда в его дворце поселилась темная душа. Последний потомок Константина умер, и это всколыхнуло всю страну. Бежать пришлось налегке, и выжили в основном те, кто не был в то время в Прогансу. Братство пришлось воссоздать с нуля.

— Прошло столько столетий, а мы до сих пор расплачиваемся за случившееся. Стражи сбежали, но кинжал-то почему они оставили?

— Старая хроника говорит, что его пытались вывезти, но отряд попал в облаву, и им пришлось вернуться в Руже. Точнее, одному из них, который смог уцелеть. Он успел спрятать оружие, а на следующий день его колесовали на рыночной площади, вместе с остальными братьями. И клинок на века оказался утерян.

— Тогда как ты узнала, где искать?

— Я жизнь на это положила. У меня было достаточно времени, чтобы сделать выводы и проверить несколько мест. Восемьдесят лет назад я побывала там же, где и вы с Рансэ, правда, вход в хранилище тогда шел через старую городскую клоаку, сейчас уже заваленную. Поэтому вам и пришлось лезть через университет.

— Мириам, ты меня поражаешь. Почему же ты не взяла его тогда? У тебя ведь была возможность!

— В то время я думала о благополучии Братства и не решилась вернуть в мир эту безделушку. У меня слишком богатое воображение, и я оставила все как есть.

— Что же изменилось теперь? — с нехорошей усмешкой спросил я, снова зная ответ.

— Моя жизнь. Я готова к смерти, но не желаю ее и думала, что клинок даст мне возможность протянуть подольше.

Я лишь покачал головой. Вместо того чтобы поехать самой, она отправила нас с Рансэ, ради своей личной выгоды.

— После этого все твои слова о том, что важнее всего для тебя — Братство, звучат несколько… лицемерно, — сказал я своей бывшей учительнице. — Ради того чтобы спасти твою жизнь, мы рисковали своими, и Рансэ ее потерял. Что думают об этом другие магистры?

— Я солгала им, — Мириам не отвела взгляд. — Но зря ты считаешь, что дело только во мне. Я продолжала искать кузнецов и верю, что этот клинок может привести к ним. А нахождение мастеров выгодно стражам.

— Привести? Как?

— Пока не знаю.

— Скажи хотя бы, что ты в курсе, чем клинок отличается от наших.

Она раздраженно дернула плечом:

— А это, пожалуйста. Я едва не погибла, когда ткнула им темную душу. С ней ничего не случилось!

Я посмотрел на нее, не желая ничего говорить. Мириам допустила ошибку, отправив нас за бесполезной железкой. Она это знает, это знаю я, но дождаться от нее извинений не получится.

— Теперь ты, по идее, должен сказать, что сообщишь о случившемся Братству, — наконец не выдержала магистр.

— Ты меня с кем-то путаешь. С собственной совестью разбираться только тебе. Ошибку уже не исправить. Буду надеяться, что кинжал поможет тебе найти кузнецов. Тогда он перестанет быть никчемной игрушкой и во всем случившемся появится хоть какой-нибудь смысл.

— Я могу не успеть найти их.

— Ты уже говорила, — сказал я, вставая со стула.

— Мне нужна твоя помощь, Людвиг. Без тебя все, чего я успела добиться, обернется прахом. Обещай, что подумаешь о моем предложении!

Я посмотрел в ее холодное, отстраненное лицо, в глаза, которые горели жаждой жизни куда больше, чем у многих других, и неохотно произнес:

— Обещаю.


— Тупоголовый недалекий кретин!

Услышав эти слова, я аж подпрыгнул. Есть вещи, которые вбили в тебя на уровне инстинктов, и избавиться от них не получается ни с возрастом, ни с опытом. В некоторые моменты я внезапно оказываюсь в своей юности, где Мириам — это вся моя вселенная. Она король, бог, госпожа и палач в одном лице. И прогневить ее — это все равно, что угодить в ад.

Лишь через секунду до меня дошло, что ругают не меня. У наставницы есть новая мишень для оттачивания своего красноречия.

Через распахнутое окно я прекрасно слышал все, что происходило в маленьком внутреннем дворике. Бедняге Альберту приходилось очень непросто сдерживать эту кавалерийскую атаку, к которой присоединились огонь, глад, мор и все кары небесные.

— Клянусь полевым ветром, этим лентяям в школе, что учили тебя, следует засунуть под кожу муравьев! Фигура четвертого уровня для блокировки стихийных душ разве выглядит как ежовая задница?! Что ты мне здесь нарисовал?! Как я могу на тебя положиться, если ты тратишь пятнадцать секунд на стандартную защиту и допускаешь в ней две ошибки?!

Тут она сильно кривила душой. Четвертый уровень — отнюдь не стандарт и достаточно сложен для освоения.

— У меня еще никогда не было таких бездарных олухов в обучении! — Она продолжила казнь. — Скажи мне, какой демон нашептал мне выбрать тебя, дурака безмозглого, из целого курса людей, которые желают учиться?!

— С тобой она общалась тоже в таком тоне? — поинтересовался у меня Проповедник, отворачиваясь от окна.

— Даже хуже.

— Неудивительно, что в итоге ваши пути разошлись.

— Юношеские обиды нелегко забываются, — пробормотал я, откусывая от пирога с грибами. — Ладно. Сегодня у меня новое развлечение — мотаться по тракту и надеяться на чудо. Желаешь его лицезреть собственными глазами?

— Еще чего. У меня большие планы.

— Проверить публичные дома Лёгстера и посмотреть, как здесь развлекаются в приморских кабаках? — тут же догадался я.

— Всяко лучше пыльной, прокаленной солнцем дороги. Пойду помолюсь за твою удачу.

— И как в тебе это все совмещается, — усмехнулся я, доставая кинжал из-под подушки и запивая пирог молоком.

— Совмещается что? — не понял он.

— Молитвы и подглядывание за чужим прелюбодейством.

Проповедник лишь рожу скривил, ничего не собираясь объяснять. Прежде чем уйти из комнаты, я заглянул в шкаф, но Пугало, ночевавшее в нем, уже отправилось по своим делам. Я не слишком волновался о том, чем оно занимается. По дороге в Лёгстер я спустил его с поводка в одном неприглядном овраге, где двое каких-то уродов с аркебузами возжелали моих сапог, саквояжа, кошелька и жизни. Договориться по-хорошему с ними не получилось, и я не нашел ничего лучшего, чем сказать своему спутнику: «Взять их».

Как это ни цинично звучит, получилось взаимовыгодное сотрудничество. Я сберег сапоги, саквояж, кошелек и жизнь, а оно получило свежей крови и избавило меня от головной боли на следующую пару месяцев.

На первом этаже я столкнулся с Карлом.

— Пойду проверю лошадей, Тобиас вечно путает с упряжью, — сказал он, — Мириам сегодня в ударе. Парень крепко попал.

— Я уже слышал, — ответил я, не разделяя его веселья.

Он направился к конюшне, а я во внутренний двор.

На Альберте лица не было, но он стоически молчал, пережидая гнев магистра. Проповедник наблюдал спектакль. Покосился на меня, спросил:

— Что-нибудь сделаешь? Кажется, мальчишка оглушен напором.

— Просто он умнее меня. Когда я считал, что она неправа, всегда лез спорить и доказывать свою правоту. Но спасти его стоит. С удовольствием прерву урок.

— Как вообще можно так циклически замыкать фигуру?! Ты понимаешь, что знаки будут отражаться вот от этой области и снесут твою недалекую башку?!

— Мириам! — громко сказал я.

— Что?! — в ярости развернулась она ко мне, больше всего похожая на готовую к броску белую рысь с безумно-голубыми глазами.

— Уже рассвело. Нам всем пора начинать работу.

Какое-то мгновение в ее глазах все еще плескалась буря, но я говорил спокойно и смотрел на свою бывшую учительницу вполне дружелюбно и без всякого страха, так что она усилием воли подавила дурное настроение:

— Время действительно не терпит. Бери этого недоучку, раз ты его так защищаешь, и отправляйтесь по северо-западному тракту до Ольверга. Я вместе с Карлом проверю тракт до Бриенда, там мы разделимся, и вы, встретившись с ним в Ольверге, вернетесь в Лёгстер кружным путем, вдоль побережья. У вас три с половиной дня. Есть возражения?

— Нет, — сказал я.

Мне было все равно, кто станет моим напарником. Даже если это страж с минимальным опытом.

— Возьми Вьюна. Ему давно пора прогуляться.

Развернувшись, она пошла к конюшне, а Альберт остался со мной, покосившись на перечеркнутую фигуру, продолжавшую висеть в воздухе.

— Интересный творческий подход, — оценил я. — Техника хорошая, но тебе не хватает практики. К сожалению, на этот раз Мириам права — первый же знак, брошенный рядом с рисунком, вернулся бы к тебе усиленным втрое. Это единственный минус твоего творения, со своей основной целью — блокировкой стихийных душ оно бы справилось блестяще, до тех пор, пока ты не перешел в нападение.

— Когда она кричит, у меня из рук все валится, — буркнул молодой страж.

— Поверь, кричит она гораздо слабее хизмов или лагов.[91] Вот когда те орут у тебя над ухом, сосредоточиться еще сложнее. Так что считай вопли Мириам бесплатной практикой.

— Вами она была тоже недовольна?

Я рассмеялся:

— Порой. Если это повысит твою уверенность в себе, знай, что к себе она берет лишь лучших из выпуска. Во всяком случае, тех, кого она таковыми считает. Раз ты здесь, значит, выбрали тебя не просто так. Ошибок в таких вопросах Мириам не допускает.

— Все равно я чувствую себя полной бездарностью, — мрачно сказал он. — В школе было легче.

— В школе, к сожалению, даются лишь базовые знания. Нужен хороший преподаватель, который сможет натаскать тебя для одиночного плавания. Не сомневайся, Мириам как раз из таких.

— Вы не любите ее, но сейчас защищаете и даже хвалите.

Я прищурился:

— Не скажу, что не люблю. Но у нас есть некоторые… расхождения во взглядах на жизнь, преподавание и отношения между людьми. Но я не могу не признать, что она хороший учитель, хотя и своеобразный. Сколько ты с ней?

— Уже полгода.

— Всего-то… Если продержишься рядом пять следующих лет, тебя спокойно можно будет спускать на большинство существующих темных душ.

— Спускать? Звучит, словно я собака.

— Все мы собаки из псарни Братства, и нас учат преследовать и травить опасного зверя. В этом нет ничего плохого.

— А если я не продержусь?

— Тогда всему научишься сам или умрешь.

Он призадумался над этим и сказал осторожно, понимая, что ступает на зыбкую почву:

— Вы ведь ушли от нее раньше, да? Я слышал об этом.

— Мне не хватило шести месяцев, — очень спокойно ответил я ему. — Не согласился с некоторыми… постановлениями моей учительницы и решил отправиться в одиночное плавание. Но тебе совершенно не следует повторять мои глупые поступки. Давай поспешим, нам пора.

Мы вдвоем направились за лошадьми. Карл ждал Мириам в воротах. Я оседлал изнывающего от нетерпения Вьюна, вывел его, заметив, что слуга с опаской отходит в сторону, проверил подковы, затем залез в седельные сумки:

— Нужна еще одна фляга воды, Тобиас. Сегодня слишком жарко.

Пока он выполнял поручение, ко мне подъехала Мириам:

— Надеюсь, мы сдвинемся с мертвой точки. У тебя врожденная способность привлекать неприятности. А именно это нам сейчас больше всего и нужно.

— Ну, спасибо.

— Приглядывай за моим учеником.

— И тебе удачной дороги, — попрощался я с ее спиной.


Из Лёгстера мы выехали через Оленьи ворота. Цыганский табор никуда не делся, в нем поставили еще один шатер, и, судя по всему, на поляне перед Королевской пущей собралось сотни две из кочевого народа. Вдоль дороги выстроились торговые лотки, возле них толкались горожане.

Возможно, цыган и не любили, слухи о них ходили самые разные, но свою нелюбовь всегда можно было приберечь на потом. Сейчас же горожане скупали специи, которых в таборе всегда было в достатке и по цене гораздо ниже, чем у других торговцев и тем более у Лавендуззского союза. Кроме пряностей здесь торговали яркими тканями и платками, бусами и браслетами из полудрагоценных камней, книгами и свитками (преимущественно ворованными), кривыми ножами с волчьими и конскими головами вместо набалдашников, ну и магическими и лжемагическими амулетами, разумеется, которые толкали из-под полы.

Также где-то здесь можно найти гадалку на картах или по руке или предсказывающую судьбу с помощью магического хрустального шара. Церковь такие фокусы не одобряет, но народ все равно валом валит. Каждый человек мечтает узнать о том, что ждет его в будущем.

На окраине поляны, рядом с Королевской пущей, шла продажа лошадей. Я заметил, по крайней мере, трех чистопородных скакунов ярко-рыжей масти, к которым присматривались мужчины в дворянской одежде. Здесь, как всегда, никто не спрашивал, откуда у цыган взялись столь прекрасные жеребцы и почему они отдают их по столь низкой цене.

Вьюн тут же привлек пристальное внимание нескольких продавцов, а один чернявый молодец в ярко-розовой рубахе с распахнутым воротом даже окликнул меня, интересуясь, сколько я хочу за коня, но ответа он не получил.

Любимца Кристины на моей памяти украсть пытались, по крайней мере, четырежды. Дважды конокрады поплатились за это жизнью, даже не успев понять, что произошло. Еще дважды его увели, но он каждый раз возвращался, не проходило и часу, весь в человеческой крови и в самом дурном из своих лошадиных настроений.

Тракт разделял Королевскую пущу на две неравные части, пробираясь сквозь темно-зеленый сумрак, мимо дубовых рощ, звенящих ручьев, и выныривал из нее на равнине, среди множества деревень. Дальше дорога разделялась на две. Одна, торная, шла вдоль берега моря, другая, короткая и дикая, где произошло одно из нападений, оставалась необжитой вплоть до самого Ольверга, петляя мимо Столетнего плоскогорья.

Солнце жарило как проклятое. С самого утра до самого вечера, без всякой усталости. Кони выдыхались, приходилось искать места для остановки, давать им отдых, а затем вновь продолжать путь, окунув голову в какой-нибудь ручей и налив себе за шиворот побольше холодной воды.

Из-под копыт поднималась дорожная пыль, к ней добавлялось все то, что вздымали в воздух ноги пешеходов, кареты, телеги, дилижансы, всадники и стада коров, которым, как назло, именно сейчас зачем-то потребовалось выбраться на тракт. Завеса висела чуть ли не до неба, и приходилось дышать лишь через платок, повязанный на лицо.

На ночевку мы остановились в трактире «Синий взгляд смерти». Хозяин дал нам комнату, сказав мне:

— Дикий у тебя коняга. Едва моему конюху череп не проломил. Самому тебе придется за ним смотреть.

— Хорошо, — кивнул я. — И вот что, любезный. Я смотрю, люди тут разные… Некоторым захочется посмотреть на лошадку поближе. Ты уж скажи им, что ни к чему рисковать своей шеей.

— Никто не станет трогать лошадь стража, господин, — ответил тот. — Во всяком случае, не в моем заведении. Один из ваших двенадцать лет назад избавил меня от гадины, что тут поселилась, и денег не взял. Так что не беспокойтесь. Ни зверя, ни мальчишку никто из моих не обидит. Я лично прослежу. Если сунутся, больше не получат пива. Поверьте, для них это пострашнее какой-то смерти.

Я проснулся с первыми петухами, спустился вниз, растолкав заспанную служанку, попросил завтрак, затем проверил коней. Вьюн сразу же потянулся ко мне, довольно вздохнул, по-дружески боднул головой.

Когда я вернулся, Альберт уже наворачивал еду.

— Сегодня к вечеру будем в Ольверге, — с оптимизмом сказал он мне.

— Буду на это надеяться…

Как и прошлый, этот день оказался жарким. По тракту мы путешествовали практически в одиночку, начались пустынные места. Здесь дул горячий ветер, гонявший песок туда-сюда и ничуть не облегчавший наш путь.

Когда появились шпили Ольверга, мы вздохнули с облегчением — долгое и нудное путешествие, оказавшееся совершенно бесполезным, закончилось. Карл ждал нас в основном зале в обнимку с кружкой молока, которое он жаловал гораздо меньше хорошего белого вина и пил через силу, заставляя себя.

Страж выглядел хмурым.

— Наконец-то, — вместо приветствия сказал он нам.

— Тяжелое утро? — спросил я.

— Скорее ночь. В лиге отсюда на хуторе оказался проказник. Пока прикончил его, он трижды окатил меня помоями и едва не уронил на голову овцу. А как у вас? Нашли что-нибудь?

— Нет.

Карл пробормотал ругательство, повел широкими плечами:

— Если я попрошу Мириам перевести меня куда-нибудь в Чергий, на войну, поближе к Иосифу, она будет сильно возражать?

— Она прибьет тебя гвоздями к подолу своего платья, — тем же тоном ответил я ему. — А когда все закончится, отправит куда-нибудь в Ньюгорт, ловить темные души среди вересковых пустошей. Так что лучше оставайся с нами и наслаждайся долгими конными прогулками.

— По такой-то жаре и пыли? Ха!

— …Расскажите что-нибудь о своих путешествиях, — попросил Альберт ближе к вечеру, когда мы разложили на столе карты.

Мы с Карлом переглянулись, и он пожал плечами:

— Почему бы и нет.

До часа ночи мы вспоминали ранние годы в школе, практику на старых кладбищах Кельбурга. Я поведал историю о том, как Львенок и Ганс разозлили магистров, случайно спалив речь, подготовленную в честь выпуска курса, и о годах практики, а затем о тех дорогах, горах, реках, полях и лесах, которые мне пришлось пересечь. Карл рассказал, как ему довелось бежать от легконогой егерской кавалерии по полям лаванды, и он трижды пытался пройти в буран через перевал Одноногого, сражаясь в полном мраке с озверевшими темными. Напоследок я вспомнил, как черт едва не утащил Кристу в омут, и нам с Иосифом пришлось устроить с ним драку в той безымянной речушке, притоке Грейна, возле монастыря прокаженных, где погиб Натан-Хворостинка, самый веселый страж из всех, кого мы только знали.

Альберт слушал, открыв рот, а затем уснул, совершенно счастливый оттого, что двое стражей видели столько всего интересного.

— Он явно считает, что его ждут такие же приключения, — негромко фыркнул Карл, когда ученик Мириам видел десятый сон.

— Может, и ждут. Не будем сегодня портить сказку и говорить, что многие из нас эти приключения так и не смогли пережить.


Когда впереди показалась Королевская пуща, за которой всего лишь в часе езды от нас находился Лёгстер, мы воспрянули духом. Из-за жары и удаленности от основного тракта (ехали мы преимущественно берегом моря, диким, с выгоревшей от солнца травой) путников было еще меньше, чем прежде. За последние два часа мы встретили лишь троих. Двое, завидев нас, сошли с дороги от греха подальше. Третий, оказавшийся гонцом одной из военных частей, расквартированных в провинции, даже не обратил на нас внимания. Молнией пролетел мимо, подняв в воздух целое облако светло-желтой пыли.

Въехав в пущу и вновь, как и прежде, оказавшись в темно-зеленом сумраке, мы сразу же почувствовали облегчение. Лошади тоже ощутили прохладу и пошли веселее.

Регулярный дилижанс первым заметил Карл, ехавший немного впереди нас. Большой тяжелый фургон стоял, неловко накренившись на правый бок. Вокруг него суетились восемь пассажиров, жестикулируя и разговаривая на повышенных тонах. Возница вместе с помощником в смешной, тесной, не по меркам сшитой одежде выпрягал лошадей.

Лишь трое посмотрели на нас, остальные были слишком заняты тем, что охали и ахали над тем, как они застряли в этом лесу.

— Бог в помощь, — сказал Карл. — Колесо слетело?

— Угу, — ответил возница. — Так и есть, ваша милость. Лес надо рубить, подпорки ставить, крен ровнять, а потом уж пытаться надеть.

Карл спрыгнул на землю:

— Дай я посмотрю.

Отец стража, насколько я помню, был каретником, так что сын вполне мог разобраться в приключившейся беде. Я с минуту посмотрел, как он возится, затем спешился, чтобы размять ноги, приказав Вьюну стоять на месте.

— Карл! — позвал я, направляясь к нему. — Нам надо ехать!

— Сейчас! — ответил он, наклонившись и изучая обод вместе с каким-то мелким дворянчиком. — Только посмотрю.

Один из пассажиров, монах-иеравит, попытался, как бы невзначай загородить мне дорогу к карете, но я, заподозрив неладное, оттеснил его плечом, распахнул дверцу и увидел двух господ с окровавленными рожами, которые, чавкая, догрызали останки каких-то несчастных.

— Берегись! — заорал я, хватаясь за палаш.

Ко мне бросился монах. На Альберта насели сразу четверо «путников». Дворянин, рыча, впился челюстями в плечо заоравшего Карла, и дальше я уже не смотрел. Отпрыгнул назад, подальше от скрюченных, окровавленных пальцев людоедов, угодив прямо в объятия тщедушного монаха. Я был гораздо мощнее его, так что без труда сбросил захват и прямым ударом в голову повалил противника на землю.

Знак с воем пролетел над лесом, перепугав всех лошадей, кроме Вьюна, давно привычного к таким фокусам. Конь бесновался, зло топтал передними ногами что-то окровавленное, с торчащими кусками ребер и лягался задними, не подпуская никого к себе.

Альберт, к моему удивлению, не испугался. Взялся за саблю, рубя пальцы и запястья тем, до кого мог дотянуться. Ученик Мириам развалил одному из нападавших голову, и из мертвого тела проворно выбралась темная душа. Я бросил в помощь мальчишке фигуру ослабления, воткнул кинжал в адамово яблоко помощника возницы и, чувствуя, как душа из мертвого тела перетекает в клинок, активировал знак, разорвавший находящихся в дилижансе людоедов и опрокинувший остатки кареты на еще одну тварь.

У Карла все было плохо, первым же укусом ему вырвали из плеча здоровенный кусок мяса. Окровавленный страж отступал к дереву, отмахиваясь зазубренным кинжалом и пытаясь зажать рану свободной рукой.

Возница клацнул челюстями возле моего уха, взвыл, когда я, дернув его за руку, перекинул через себя и воткнул клинок под лопатку, забирая из тела управляющую им душу.

Теперь следовало помочь Карлу.

Я врезался в спину наседавшего на него, ударил кинжалом.

— Альберт, убивай тела! — крикнул Карл. — С душами справиться легче!

Он швырнул знак мне за спину, там взвыло.

— Усиления! — крикнул ученик Мириам, соскользнув с седла и отмахиваясь от напиравшей на него толпы, которая совершенно забыла о нас.

Я кинул ему фигуру, которую он просил, повесив ее прямо перед руками мальчишки, и Альберт пропустил через нее знаки, увеличивая их мощь и громя тела, души, дорогу и дубы.

Видя, что на Альберта навалились крепко и вот-вот его попробуют на зуб, я швырнул Карлу перевязку из своей сумки, крикнув:

— Держись!

Подбежав, я успел ударом ноги сбить того, кто хотел прыгнуть мальчишке на спину. Альберт заморозил знаком развернувшегося ко мне, припечатав к дороге так, что тот не мог двигаться. Я прикончил еще одного…

И… все неожиданно кончилось. Над лесом повисла тревожная тишина, тяжело пахло кровью и дымом.

— Цел? — спросил я, дав ученику Мириам руку и помогая встать.

Он быстро кивнул, все еще не отойдя от боя. Дышал парень тяжело, его даже потряхивало от случившегося.

— Поглядывай по сторонам. Карл, ты как?

Страж не ответил. Он лежал без сознания. Ругаясь сквозь зубы, я на скорую руку перетянул его рану, наложив тугую повязку:

— Ему нужен лекарь. Лучше всего хорошая ведьма. Знаешь таких в городе?

— Да. Мириам рассказывала.

— Отвезешь его. Сейчас же.

— А вы?

— У нас остался только один конь — Вьюн. Тебя с Карлом он довезет быстрее, ты легче меня. Я доберусь, не волнуйся.

Остальные лошади разбежались, и, чтобы их поймать, уйдет уйма времени. У раненого стража его нет.

Я взял Вьюна под уздцы, подвел к мальчишке, передал поводья:

— Осторожнее с ним. Вьюн, ложись.

Конь подчинился далеко не сразу, недовольный тем, что мы втащили ему на спину окровавленного человека.

— Скачи, — сказал я Альберту. — Время дорого.

Несмотря на тяжесть, конь легко взял быстрый шаг, а я, проводив их и надеясь на лучшее, оглядел поле битвы.

Последняя из душ, заключенная в теле, примороженном к земле знаком Альберта, все еще была здесь, и у меня возникла идея. Ведь эти твари могли говорить, всего лишь несколько минут назад они общались с нами, так что я собирался любыми способами добиться информации, что они такое, откуда взялись и какого черта здесь происходит.

Судя по телам, разномастной одежде и прочему, до смерти этих людей ничего не связывало. Мастеровые, зажиточные горожане, купец, один солдат, дворянин, монах. Но смерть собрала их вместе, связала, превратила души в темные, которые управляли телами, точно кукловоды. У них оказалось достаточно хитрости и смекалки для того, чтобы забрать одежду возницы и его помощника и спрятать тела в дилижансе, сняв у того колесо, тем самым привлечь таких сердобольных господ, как троица проезжавших мимо стражей.

Над телом примороженной души пронесся ветерок, пыль на дороге встала столбом, закрутилась вихрем. Я кинулся к ней, перехватывая оружие за клинок для удобного броска, и швырнул его на бегу. Но не успел. Вихрь исчез, пыль осела, и кинжал, пролетев над дорогой без всякого сопротивления, упал в ближайших кустах.

— Проклятье!!! — заорал я на всю пущу. — Чтоб тебя черти взяли, тварь!

Но вряд ли тот, кто прятался за пылевым вихрем, меня услышал, потому как был уже довольно далеко, без труда забрав душу, которая могла дать мне необходимые ответы. Несколько галок слетели с ветвей окружавших дорогу деревьев и с противными криками кинулись прочь.

Предаваться сейчас бешенству не имело смысла, это ничего не исправит, лишь все испортит. Подхватив с земли кинжал, я направился к ближайшему телу, быстро осмотрел, однако не увидел ничего необычного.

Клинком распорол на мужчине рубаху, перевернул на спину и нашел то, что искал, — небольшую рану с давно запекшейся кровью. Я воткнул кинжал прямо в тело рядом с этой отметиной и убедился, что раны похожи. Мне, если честно, это мало что давало — оружия в мире хоть пруд пруди, и найти убийцу по такой ране совершенно невозможно.

Я оставил мертвеца в покое, взявшись за лежащего рядом монаха. Кожа у того на лице уже начала пузыриться и стекать, обнажая гниющие лицевые мышцы. Время поджимало, так что я провел быстрый осмотр, обнаружил уже знакомую рану, кинулся к следующему телу, примерно зная, что найду.

Всего мне удалось осмотреть четверых, последний труп развалился прямо у меня под руками, и на дороге воцарилось такое зловоние, что мне пришлось сойти с нее в лес. Двигаясь к Лёгстеру, я думал о том, что все эти разные люди умерли по одной и той же причине. Удар короткого клинка в сердце или в спину. Это не давало мне покоя все то время, пока я не вышел из Королевской пущи.


О том, что в доме кто-то пользуется способностями стража, я понял, как только прошел через Оленьи ворота. На Поле сожженных царила тишь да гладь, и постороннему человеку было невдомек, что у него под носом разворачивается целое сражение. Удивительно, как от происходящего внутри у здания до сих пор не снесло крышу. От выплеска силы у меня заныли зубы.

Я побежал через площадь, заколотил в дверь. Отперли тут же. Испуганный и бледный Тобиас мог лишь заикаться — узнать у него, что случилось, не вышло, и я, отпихнув слугу с дороги, бросился по коридору, пытаясь определить источник.

— Людвиг, слава богу! — Проповедник с перекошенным от ужаса лицом торчал перед лестницей на второй этаж. — Там Мириам с Пугалом сцепилась!

Его слова прибавили мне скорости, я, сам не знаю как, оказался рядом со своей комнатой, у которой кто-то вынес дверь.

Мебель превратилась в щепки, занавески и тюль сгорели, каменная плитка пола лопнула, трещины разбежались по потолку, часть стен обуглилась, а от моих вещей остались лишь воспоминания. Самое удивительное, что при этом разгроме уцелели все стекла в окнах и цветочные горшки на подоконниках.

Мириам, растрепанная, в платье с обожженным подолом, создавала в воздухе очередной знак, намереваясь швырнуть его в запертое в углу Пугало. На того было наложено, по крайней мере, три замедляющих, одна развоплощающая, несколько раздирающих, ослабляющих и еще черт знает каких фигур, и, судя по отметинам на стене и мундире, оно уже успело ощутить на себе какое-то количество знаков, которые по всей теории должны были отправить одушевленного в небытие, но на практике все выходило несколько иначе.

Пугало все еще пребывало здесь, в нашем мире, в общем-то, без особых изменений и даже не думало сбегать обратно в свою оболочку, торчащую где-то на полях Фирвальдена. Ему мог повредить только кинжал, но страшило каким-то образом успело отнять у Мириам ее стилет, который теперь валялся у него в ногах.

Мириам не могла подойти туда из-за собственных фигур, столь мощных, что они становились видимы даже для тех, кто не обладал даром. И ей приходилось все время атаковать, сдерживая Пугало в углу и не давая тому и шага ступить. Впрочем, самое удивительно было то, что серп так и остался за солдатским поясом — одушевленный даже не думал переходить в наступление. Он просто терпеливо ждал, когда моей учительнице это надоест, а пока лишь с интересом поглядывал на то, что она способна сделать, правда, испытывая при этом некоторую толику неудобств.

Я не собирался ждать, чем все это закончится. Поэтому бесцеремонно сгреб Мириам и, не слушая ее гневных воплей, вынес в коридор, сказав ошеломленному Тобиасу:

— Даже не суйся в мою комнату!

— Людвиг, ты с ума сошел?! Да что на тебя нашло?! Пусти меня немедленно!

Она вырывалась и готова была все спалить своей яростью, но я пихнул ногой дверь ее апартаментов, внес и только здесь поставил учительницу на ноги, загородив выход.

— Прочь с дороги, пока я тебя не убила! — прорычала она.

— Сперва остынь немного, — посоветовал я ей. — Одушевленный со мной, и я не собираюсь давать его в обиду, пока ты толком не объяснишь мне, что здесь произошло.

Это спокойствие далось мне непросто. Не так-то легко быть беспечным, когда твоей крови жаждет разъяренная медведица.

— Недалекий тупоголовый кретин!

— Придумай что-нибудь новенькое. Это я слышал довольно часто.

— Клянусь ветром полей, если ты не шутишь и эта тварь с тобой, у тебя крупные неприятности!

— «Кодекс теней» не нарушен.

— Он темный одушевленный, способный покидать свою оболочку, идиот!

— Я это заметил уже год как, но спасибо за разъяснения тупоголовому кретину. И что с того?

— Он опасен!

— Чем?

Мириам задохнулась от возмущения, сжала кулаки:

— Тем, что он темный!

— Тогда вспоминай свод законов стражей, выработанный после раскола, и те ограничения, что ввели для нас. Одушевленные не являются нашей основной задачей. Темные или светлые — неважно. Даже темные одушевленные могут существовать до тех пор, пока не причиняют вред людям и находятся под наблюдением стражей. Пугало под моим наблюдением. Он кому-то здесь причинил вред?

Она нахмурилась, подошла к столику, налила себе воды, жадно выпила и сказала спокойнее:

— Все равно ты кретин. За такие фокусы я отправлю тебя на самый север Золяна.

— Все в твоей власти.

— Ты знаешь, чего он хочет?

— Развлечений, — буркнул я. — Он под моим контролем…

— Черта с два. Не будь идиотом. Какой, к дьяволу, контроль, если он в девяти фигурах сохраняет стабильную форму и не распадается на части, а от знаков лишь вздрагивает. — Мириам села на стул. — Я с такими не встречалась. Но все равно я его прикончу.

— Посмотри, на тебе лица нет. Приканчивая его, прикончишь себя, ты кучу сил на него потратила.

— Это не повод оставлять одушевленного здесь.

— Ты нарушишь кодекс.

— Плевать я на него хотела.

— А вот об этом я точно доложу другим магистрам.

Она посмотрела на меня с недоброй усмешкой:

— Вот, значит, как ты заговорил. Эта тварь важнее моих ошибок в Прогансу, раз ты умалчиваешь о них, но собираешься известить Арденау о такой мелочи? Она, что ли, твоя тетушка, что ты ее так защищаешь?

— Эта «тварь» пару раз спасла меня от могилы, к тому же я привык к ее компании и не желаю, чтобы ты в очередной раз лезла в мою жизнь. Однажды ты уже умудрилась ее испортить, и дважды сделать одно и то же я тебе не позволю. Тронешь моего одушевленного — я подам жалобу в совет магистров.

— Не зарывайся. Я тоже магистр, а ты страж…

— Который знает законы. Сбор одушевленного такой силы даст тебе сколько? Дополнительных три-четыре месяца жизни? Я помню, как ты не любишь, когда назначают проверку правильности твоей работы. А проверки я тебе обещаю, Мириам.

Она вздохнула:

— Ты глуп, порой чрезмерно. Есть вещи, которые не стоит оставлять поблизости от себя. Они опасны.

— Даже опасные вещи могут быть полезны.

— Я не готова вступать в пустой диспут.

Я был равнодушен ко всем ее словам:

— Тогда советую тебе не лезть к Пугалу, потому что в следующий раз оно может и ответить.

— Пусть вернет мой стилет, — наконец процедила она. — И не попадается мне на глаза. А о том, что делать с тобой, я подумаю позже.

Я вернулся в комнату, где рядом с Пугалом крутился Проповедник, разрушил фигуры и сказал одушевленному:

— Спасибо тебе, приятель. Теперь неприятностей у меня выше крыши. Надеюсь, тебе понравится Золян. Верни ее оружие.

Оно сочувственно хлопнуло меня по плечу, протянув стилет Мириам.

— Лучше бы тебе уйти на какое-то время, — посоветовал я ему. — Проповедник, в двух словах. С чего начался весь сыр-бор?

— Мириам пришла в эту комнату, а Пугало вылезло вон из того… тьфу ты… из шкафа, что когда-то стоял вон там, и ущипнуло ее за задницу.

Хотя у меня не было особого настроения для веселья, я расхохотался. Шутка в стиле Пугала. Оно все-таки не послушалось меня и решило пошалить.

Я вернулся в комнату Мириам, где она все так же сидела в кресле, и взгляд, доставшийся мне, был холодным и совершенно неприветливым. Я бросил клинок на столик, спросив:

— Что ты делала в моей комнате?

— Проходила мимо. Та тварь ушла?

— Да.

— Мы вернемся к разговору о ней, когда закончим с другими делами. Где Карл и Альберт?

— Разве мальчишка еще не вернулся? — нахмурился я, только теперь понимая, что со всей этой историей с Пугалом я забыл о самом важном. А ведь с момента нападения на нас прошло больше трех часов.

— Нет. Что случилось?

— Мы нашли то, что искали. В Королевской пуще на нас напали. Карл серьезно ранен, Альберт повез его к городской целительнице.

— Идем! — Она уже была на ногах.

Но идти никуда не пришлось. Когда мы спустились вниз, открывший дверь Тобиас вместе с уставшим Альбертом ввели Карла, который едва перебирал ногами.

— Покойники краше тебя, — сказала ему Мириам.

— Хорошая ведьма, — сквозь зубы пробормотал страж. — Жить буду. Но сперва неделю посплю. Мне намешали какой-то дряни, голова тяжелая.

Мы отнесли его в комнату, уложили на кровать, и он провалился в сон.

— Его надо каждые четыре часа поить отваром из вот этого. — Альберт достал из сумки пригоршню каких-то корешков, очень похожих на земляные орехи. Он повел носом, поднял голову к потолку: — Что тут случилось?

— Людвиг притащил в дом темного одушевленного, которого считает своим другом. Мы знакомились. — Иногда Мириам позволяет себе легкую иронию. — Рассказывайте, что произошло на дороге.

Я предоставил Альберту право начать историю и подхватил повествование с того момента, когда он уехал.

— Значит, ведьма, — задумчиво произнесла Мириам, выслушав про пылевой вихрь. — Или колдун. Ничего не понимаю. Редко кто из них хотя бы видит темные души, а тут получается, он ими едва ли не управляет.

Я тут же вспомнил вёлефа и зябко передернул плечами. Но здесь, слава богу, что-то иное.

— Если хочешь остановить колдуна, брось в пылевой вихрь на дороге нож. Жаль, что у меня не получилось. Умеют чернокнижники работать с темными душами или не умеют — сейчас важно то, что этот с ними как-то связан, раз оказался поблизости.

— Если мы найдем его, то, возможно, найдем и источник всех неприятностей, — высказался Альберт, и Мириам кивнула:

— Верно. Но разыскать такого человека нелегко. Обычно этим занимается инквизиция, а не стражи. Людвиг, ты считаешь, что напавших на вас сначала убили?

— Я видел старые раны на их телах. Их закололи, а уж потом в людях… завелись темные души.

— Будем искать. Что нам еще остается? — вздохнула она.


Следующие несколько дней были невыносимо тягостными. У Карла началась лихорадка, пришлось вызвать целительницу, чтобы она меняла повязки и пичкала стража горькими лекарственными настоями. Я несколько раз выводил из конюшни хандрящего, а оттого злого на весь мир Вьюна. Краткие конные прогулки вокруг городских стен, вдоль лиманов, по краю Королевской пущи и мне, и ему пошли на пользу. Я поглядывал по сторонам, но пыль на дороге не спешила закрутиться смерчем.

Цыганский табор снялся с места и ушел куда-то на юго-запад, откуда ночью приполз сильный дождь с грозой. Мириам была занята, общалась с инквизицией, чтобы та позволила ей заглянуть в список ведьм, находящихся на службе у церкви, и тех, кто находится под подозрением и наблюдением. Альберт без дела слонялся целый день по дому, затем попросил меня показать, как в полевых условиях создавать основные фигуры.

— Ты это прекрасно делал в Королевской пуще, — сказал я.

— Если честно, я почти ничего не запомнил, — ответил он.

Мне было не жалко потратить на него время, он оказался смышленым парнем, Мириам не зря его выбрала. Базовые знания у него были безупречны, но практики, конечно, не хватало. Что мне в нем очень понравилось — он не боялся пробовать и, если у него не получалось сразу, не опускал руки. К вечеру нам общими усилиями удалось уговорить Проповедника сделать вид, что он — темная душа, и старый пеликан, клацая зубами и тараща глаза, бросался на ученика, который должен был поставить заградительную фигуру не более чем двумя росчерками кинжала. В итоге Проповедник ни разу не смог пересечь двор и добраться до нас.

— Хорошо, — сказал я Альберту. — Почерк Мириам виден в работе с кинжалом, он у всех, кого она учила. Но с хватами во время рисунков верхней перспективы — поработай еще. Пальцы у тебя слишком жесткие, а оттого силовые линии графиков получаются грубыми. Тех, кто нападал в лесу, ты остановишь запросто, но вот кого-нибудь покрупнее — как повезет.

Когда Альберт, поблагодарив меня, ушел, я присел рядом с Проповедником.

— Я заходил в комнату к Карлу, — сказал мне старый ворчун. — Лихорадка проходит. Накопленные им души лечат его не меньше, чем приправы какой-нибудь старги, да и здоровье у него бычье. Через неделю будет прыгать и бегать. Во всяком случае, он так говорит. Хотел спросить. Ты не жалеешь, что ушел от Мириам?

Я много думал об этом.

— Поздно жалеть. Сперва я на нее злился. Но как говорят философы — время лечит. Все было сделано правильно.

— На что ты злился? Что она сделала?

Я покрутил кольцо Гертруды:

— Мы учились у нее вместе с Кристиной. Но некоторые магистры считали, что Мириам может получить слишком много власти, взяв под свое крыло двух лучших выпускников школы.

— Как она могла с помощью вас чего-то получить?

— Магистрами становятся самые лучшие, и нас считали достойными к принятию в их ряды… лет через десять. Каждый магистр — голос совета. Мириам в то время была его главой, и многие боялись, что в нем окажется слишком много людей, поддерживающих ее. Ей сказали, что в будущем магистром сделают лишь одного из нас.

— И она отказалась от тебя?

— Нет. Она отказалась от Кристины. Мириам считала, что у меня больше шансов. Но я ушел от нее сразу после того, как она озвучила свой выбор на совете. Для нее это оказалось равносильно прилюдной пощечине.

— Надо думать!

— Криста осталась с Мириам, и ей это пошло на пользу — она стала отличным стражем. Какое-то время потом мы работали с ней в паре. Мириам поддерживала ученицу и постепенно готовила к мысли, что быть в элите Братства — это не только почетно, но и на пользу всем остальным стражам, а потом вызвала к себе, все еще лелея надежду ввести в совет магистра, а я начал свободное плавание…

— Ты считаешь, я была неправа? — Мириам стояла в дверях, глядя на меня сверху вниз.

Я выдержал ее взгляд:

— Спустя годы я в силах признать, что истина была где-то посередине.

— И на том спасибо. С тобой она была никем, Людвиг. Ты гораздо талантливее и способнее ее. В работе не прошло и года, как она стала зависимой от тебя. Так очень часто случается, когда люди долго действуют в парах. Пример Розалинды был у нас перед глазами. Некоторые без партнера теряются, а это первый и последний шаг к гибели. Я пыталась защитить ее, как могла.

Я рассмеялся:

— У тебя получилось, Мириам. Теперь она страж. Настоящий. Никак не зависящий от других. И поговаривают, что года через два ее могут сделать магистром. Я рад этому, как никто другой. И поэтому повторяюсь — не злюсь на тебя.

Она покачала головой:

— Не я заставила ее сделать окончательный выбор.

— Я знаю. Но ты все сделала, чтобы внушить ей идти вперед, к кольцу магистра. Беда лишь в том, что она стала независимой от меня, но зависимой от тебя. Порой, глядя на нее, я начинал ловить себя на мысли, что в некоторых вопросах она стала твоей копией.

— Ты заблуждаешься, — жестко ответила Мириам. — Поддержала она меня тогда правильно. Жду тебя за ужином. У меня есть новости.

Она ушла, а мы с Проповедником несколько минут сидели в тишине.

— В чем Кристина поддержала Мириам?

Я не хотел отвечать и все-таки сказал:

— На одном из советов магистры рассматривали вопрос о том, чтобы приписать нескольких стражей к свитам князей и королей ведущих государств. Мол, чтобы люди Братства всегда находились рядом с теми, кто правит миром. В этом видели пользу. Стражи будут защищать влиятельных господ от темных душ, если те окажутся рядом, ну и делать так, чтобы всем нам было хорошо. Нескольким государствам эта идея понравилась, и магистры выбрали какое-то количество человек. В том числе меня, Кристину, Львенка и Ганса. Криста считала, что это важно для всех братьев и сестер, а мы — что затея пустая трата времени. Сидеть во дворце, когда на дорогах темных душ с избытком и работа не терпит?.. В общем, мы отказались. С большим скандалом. А она согласилась, считая, что мы неправы. Доказать что-то друг другу у нас не получилось. Я отправился на первом же попавшемся дилижансе в какую-то дыру, Криста — в Бробергер. А потом, через год, когда все обернулось мыльным пузырем, потому что стражи, как мы и говорили, больше походили на придворную диковинку или шутов, чем на стражей, Мириам перетащила ее в Арденау. С тех пор я Кристину больше не видел. Ладно, это дело прошлое. Пойдем послушаем новости.

Стол уже был накрыт к ужину, Альберт сидел напротив магистра, и, когда я вошел, она сказала:

— Я поговорила с теми, к кому меня допустила инквизиция. Никто не знает о колдуне, способном двигаться в пылевом смерче. Во всяком случае, чтобы такой человек жил где-то поблизости от города. Но я была очень любезна с отцом-инквизитором Лёгстера, у нас оказался один общий интерес — книги Фомы Саронского. Я обещала переслать ему выписки из одного редкого тома, и он обмолвился, что сейчас в застенках святого официума держат человека из Шлёгентарга. Он обвиняется в колдовстве, точнее, в том, что может взглядом строить из песка и пыли разнообразные фигурки.

— Песок и пыль… Это близко к тому, что мы ищем, — сказал я.

— Верно. Поэтому завтра с утра у нас будет несколько минут для разговора с ним.

— Зачем ему говорить с нами? И почему ты считаешь, что мы обязательно услышим от него правду?

— Потому что я безбожная лгунья, — не поведя бровью, ответила она. — Если надо, я скажу, что ему заменят костер заключением, что его помилуют, в конце концов, пусть он только расскажет то, что я хочу знать.

— А если он попросит стать его матерью? — хмыкнул я, поглядывая на нахмурившегося Альберта.

— Я готова усыновить его на несколько минут. Мне нужна информация, я хочу покончить с этим и как можно быстрее вернуться в Арденау.


Еретиков держали за городом, в мрачноватой башне, раньше защищавшей Лёгстер с северо-востока и закрывающей песчаную косу, выдающуюся далеко в море, куда в прежние века частенько высаживались воины из Ньюгорта. Теперь свое сторожевое значение башня давно потеряла, вокруг нее отстроили несколько угловатых каменных зданий, обнесли стеной и передали в руки святого официума, дабы тем было, где защищать веру и изничтожать ересь во всех ее проявлениях.

Я бы сказал, что крепость Серая кукушка, как ее называли местные, была как раз из таких, куда попасть гораздо легче, чем выйти. И это при том, что никакой особой охраны, кроме привратника в замызганном переднике, видно не было. Он открыл нам ворота, с неудовольствием покосился на Мириам и махнул в сторону самого ближнего дома.

— Идем, — сказала мне магистр.

Альберта она с собой не взяла, аргументируя это тем, что инквизиция допустила в тюрьму только двух стражей.

Она подошла к двери, пригнулась, чтобы не задеть низкую притолоку, и скрылась в чреве здания. Комната, куда мы пришли, оказалась обычной и совершенно непохожей на те места, где допрашивают колдунов. Ни тебе охранных знаков на стенах, ни литых медальонов на потолке, вытягивающих колдовской дар, ни жаровни, ни дыбы, ни даже груши,[92] которую так любят запихивать в тех, кто балуется колдовством, дабы добиться от них признания.

Был лишь стол с прикрученными к полу ножками и бледно-голубой скатертью, на которой лежало несколько листков бумаги. Три стула — причем один из них также крепился к полу, — люстра-колесо с погасшими свечами, занавески на чисто вымытом окне, два цветочных горшка с молодой геранью и свернувшийся между ними бело-рыжий котяра, принимающий солнечные ванны и поленившийся открыть глаза, когда мы вошли.

Отец-инквизитор, высокий седовласый мужчина, облаченный в мятую серую сутану, сцепив очень длинные пальцы, кивнул госпоже Мириам, обратил взгляд зеленых глаз на меня, снова кивнул и проронил так тихо, что мне пришлось сделать шаг к нему, чтобы услышать:

— Безбожника сейчас приведут. У вас будет… некоторое время для беседы с ним, но я останусь здесь. Надеюсь, вы не возражаете.

— Братству нечего скрывать от святой инквизиции, отец Клос, — любезно ответила ему Мириам, присаживаясь на один из свободных стульев.

— Не сомневаюсь в этом ни на минуту. — Его пальцы пришли в движение.

— Насколько он опасен? — спросил я.

— Все еретики опасны своей ересью, страж. Этот пребывает во множестве заблуждений, считая, что крестьянская магия имеет право на существование и в ней нет зла, хотя сам в этом зле погряз. Не слушайте его слов, что он не виноват. Все они виноваты. Невиновных сюда не приводят.

— Его уже приговорил трибунал? — как бы между делом поинтересовалась Мириам, наверное размышляя, что она может пообещать заключенному.

— Зачем? Он сам во всем сознался, отрекся от колдовства и принял веру. За проступки, что он совершил, наказание достаточно мягкое. Десять лет в заключении, с ежемесячными проверками, не брался ли он за ворожбу, и еще пятнадцать в одном из наших монастырей. Если после этого высокая комиссия сочтет его достойным, он выйдет на свободу. А если нет… тогда мы побеспокоим трибунал. Но никакие раньше.

По его виду было понятно, что он не горит желанием продолжать эту тему, и Мириам не стала больше задавать вопросы.

Колдуна привел пухлый, добродушный инквизитор. Закатанные до локтей рукава его рясы обнажали мясистые руки, каждая из которых казалась толщиной в добрый окорок. Вел он обвиняемого ласково, едва придерживая за плечо, с нежнейшей из всех возможных улыбок, но по лицу заключенного было видно, что он до чертиков боится надзирателя. Когда клирик указал на стул, колдун с видимым облегчением упал на него, покосившись на сопровождающего.

— Подожди за дверью, Сепп, — сказал отец Клос, и толстяк ушел, все такой же благостный и довольный.

Колдун оказался уже немолод, с жидкими волосами мышиного цвета, с такой же жиденькой бороденкой, курносым, немного красноватым носом и глазами перепуганной собаки. Он затравленно смотрел на нас, явно не ожидая от встречи ничего хорошего.

— Эти люди хотят задать вопросы, Хэймо. — Инквизитор продолжал говорить, не утруждая себя повышением голоса. — И я жду от тебя честных ответов. Ты ведь не разочаруешь меня и отца Сеппа?

Толстяка заключенный явно разочаровывать не хотел, поэтому нервно облизал губы, сказав:

— Почему бы и не поговорить с хорошими людьми, святой отец.

Он не казался опасным и больше всего напоминал струхнувшего крестьянина, которого поймали на соседской грядке за воровством репы, и теперь ждущего, что ему намнут бока. Но это впечатление пропало в ту же секунду, стоило ему посмотреть на окно. Кот, как оказалось, все это время внимательно следящий за человеком, прижал уши к голове, зло зашипел, а затем выпрыгнул на улицу, больше не желая находиться в комнате.

— Зверей не обманешь, Хэймо. Как и меня. Так что прежде чем отвечать, подумай трижды и скажи правду, — все тем же скучным тоном произнес отец Клос.

— Что вы хотите узнать? — спросил колдун, не поднимая взгляда от столешницы.

— Мы слышали, что ты можешь создавать дома из песка, пыли и глины, не прикасаясь к ним руками. Это так? — спросила Мириам.

— Только песок и пыль, — быстро ответил он.

Понятное дело, что он отказывается от глины, повелевать которой — уже серьезное преступление. Как я слышал, для того чтобы подчинять этот материал, требуется человеческая кровь, и в достаточно больших количествах, а отношение инквизиции к создателям глиняных дураков, как называют в народе этих чудовищ, очень нетерпимое. Клирики скорее отпустят пойманного в пентаграмму беса, чем человека, создающего големов. Так что ясно, почему Хэймо не желал, дабы кто-то думал, будто он умеет лепить из глины даже невинные домики, ибо тогда его ждала прямая дорога на костер.

— Я слышал о колдунах, которые могут путешествовать по дорогам с помощью пылевого вихря, — сказал я. — Ты так умеешь?

Он грустно усмехнулся, повел плечами, с тоской посмотрел за окно:

— Если бы умел, думаете, я бы здесь торчал?

— О нет, Хэймо. Тогда бы ты встретился с практикующим дознавателем и отправился в очистительное пламя, — сказал инквизитор.

— Я видел пылевой вихрь несколько дней назад, на дороге, проходящей через Королевскую пущу. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет. Я здесь уже два месяца, господин.

— Я спрашиваю не о событии, а о том, кто на такое способен.

— Опытный человек. Но я не из этих мест и не ведаю, кто может так баловать.

— Что еще ты можешь сказать?

— Немногие способны перемещаться в пылевом вихре. Для этого требуется большой опыт.

— Продолжай.

— Да, в общем-то, это все.

Инквизитор пристально посмотрел на него, разочарованно поджал губы, крикнул:

— Сепп!

Вошел толстяк в кожаном переднике.

— Отведи его обратно в камеру. — И, дождавшись, когда надзиратель и заключенный ушли, с сожалением произнес: — Жаль, что он потратил ваше время. Но вы не говорили, госпожа Мириам, что ловите колдуна, способного повелевать дорожной пылью.

— Это только проверка, мы еще сами ни в чем не уверены, отец Клос, — уклончиво ответила она.

— Вы выглядите разочарованной.

— Конечно. Я возлагала большие надежды на этот разговор, но все оказалось бесполезно.

— Мне нет дела до того, что скрывает Братство, пока это не касается ереси. Но хочу сказать, что я не понимаю, зачем стражи, которым отпущено отправлять темные души в ад, внезапно начинают интересоваться колдовством, судя по всему очень темным, и не сообщают о происшествии в Королевской пуще святому официуму. Я давно вас знаю, госпожа Мириам, поэтому говорю прямо — мне это не нравится. Объясните, как колдун стал делом стражей?

— Мы полагаем, что нападения на дорогах, которые происходят уже без малого год, — дело темных душ. Тот, кто скрылся в вихре, присутствовал во время последнего из таких нападений, и я склонна считать, что ему известно о происходящем, — выложила Мириам карты на стол.

Инквизитор вздохнул:

— Вы были там, когда это случилось?

— Да, — ответил я.

— Кроме пылевого вихря было ли нечто еще, после того как колдун успел исчезнуть?

Я задумался, пытаясь вспомнить необычное:

— Ничего, что привлекло бы мое внимание.

— Трава по обочинам сохла?

— Нет.

— Насекомые? Быть может, муравьи перебегали дорогу? Большое количество жуков? Мухи?

— И этого я тоже не заметил.

— А птицы?

— Птицы были.

— Воробьи? Вороны? Галки?

— Галки. Большая стая.

Инквизитор победно улыбнулся:

— Право, стражи, вам совершенно не нужны никакие разговоры с колдунами и ведьмами. Проще и быстрее было поговорить со мной. Работа с пылью очень популярна у некоторых народов. В основном тех, кто живет на востоке — Золян, Ровалия, Ольское королевство. У каждой школы колдунов своя особенность, галки — это…

— Цыгане, — сухо бросила Мириам, поднимаясь со стула. — Чертовы цыгане! Над их табором все время кружили эти птицы.

— Вот видите, госпожа Мириам. Вы знаете не меньше, чем инквизиция. А теперь будьте любезны начать рассказ со всеми надлежащими подробностями, — улыбнулся инквизитор, но его глаза оставались удивительно холодными…

Домой мы заглянули лишь для того, чтобы собрать вещи и захватить Альберта. Но когда уже были практически готовы к отъезду — из комнаты выполз Карл. Он был все еще бледен, лоб его блестел от пота, и, чтобы не упасть, страж оперся на косяк.

— Марш в постель! — приказала Мириам. — Ты все старания целительницы на нет сводишь!

— Я бы с радостью поехал с вами, — сказал он.

Мириам смерила его холодным взглядом, и он понимающе кивнул:

— Желаю вам удачи…

— Спасибо, — отозвался я.

Карл, точно краб, уполз обратно к себе в комнату. В обеденном зале Мириам сгребла столовые ножи, не глядя пихнув их к себе в сумку.

— Инквизитор в бешенстве, что их не поставили в известность, — нарушил я молчание, которое длилось между нами с тех пор, как я и Мириам вышли из тюрьмы клириков.

— Не страшно. Отец Клос — птица не высокого полета.

— В инквизиции все летают не то чтобы низко. Он доложит в трибунал Шоссии, те зададут вопросы Братству…

— Не зададут. Еще вчера вечером я написала и отправила им письмо со всеми объяснениями. Ты вечно считаешь, что я не могу подстраховаться. Кстати, если бы ты рассказал про птиц мне, в Серую кукушку можно было и не ездить.


Табор ушел далеко, куда-то к Трибдорфу, и мы в попытке его нагнать то и дело встречали свидетельства их проезда по тракту — места ночных становищ, а также слышали бесконечные разговоры крестьян, мимо чьих деревень прошли цыгане.

Никто из нас не представлял, как найти колдуна среди почти двухсот человек, которые вряд ли будут рады чужакам, — когда мы его нагоним. Колдуна нельзя было убивать, нам требовалось понять, что он знает о странных темных душах и какое имеет к ним отношение. Это было непросто сделать. Почти так же непросто, как покормить с ладони привязанного за хвост тигра, которого несколько непроходимых глупцов бьют палками по заду.

Колдуны хороши, только когда не могут причинить тебе вреда, и лучше всего у них это получается делать, лежа в гробу.

Мириам молчала, оставаясь сосредоточенной и грубой, если я или Альберт пытались завести с ней беседу. Она терпеть не могла верховую езду и всегда предпочитала путешествовать в карете.

Ее молодой ученик держался необычайно спокойно, во всяком случае, внешне.

— Волнуешься? — как-то спросил я его на привале.

— Нет, господин Людвиг. Мне не страшно.

— Это хорошо.

— Есть с кого брать пример, — усмехнулся мальчишка. — Все-таки школа много дает, да?

— Лучше бы она дала тебе немного мозгов, — тут же откликнулась Мириам. — Я вот перепугана неизвестностью до чертиков, и, возможно, этот страх даст мне возможность выжить. А бесстрашные, мой юный глупец, умирают самими первыми, и обычно про них никто никогда не помнит. Так что, будь любезен, поищи где-нибудь или ум, или страх. Хотя бы для того, чтобы этот чертов колдун не подкрался ко мне со спины.

— Она волнуется за тебя, — перевел я ее слова молодому стражу, но Мириам лишь презрительно фыркнула в ответ.

Под Трибдорфом мы потеряли след. Табора здесь никто не видел, так что, кляня всех, кто под руку попадался, Мириам развернула лошадь, и мы поехали в обратном направлении, к перекрестку и заброшенной дороге, уходящей на юг, к лесу Мусвальд, где легко можно было потерять не только цыган, но и целую армию.

Там, на дороге, проходящей через поле ярко-желтых подсолнухов, мы наткнулись на большой отряд. Почти сорок человек, судя по одежде — наемники, два незнакомых мне клирика, а также инквизитор Клос.

— Госпожа Мириам, мы ждали вас, — как всегда негромко, произнес он.

— А я не ожидала встретить людей святого официума в такой глуши, отец Клос. — На скулах у нее выступили красные пятна, но говорила она приветливо.

— Инквизиция там, где она нужна. Цыганский колдун интересует нас никак не меньше, чем стражей. Предлагаю вам присоединиться к нашему отряду и продолжить дальнейший путь вместе. Мои люди говорят, что до табора отсюда не более получаса езды.

— Как мне кажется, только вы среди них обладаете магией.

— Магия всего лишь инструмент, — безразлично произнес клирик. — Сила инквизиции не в ней.

— Но и не в наемниках, что едут с вами. — У Мириам было дурнейшее из всех ее настроений из-за того, что ей переходят дорогу.

Уверен, она знала, что так и будет. Когда просишь помощи в поисках колдуна у церкви, ожидай, что советом церковники не ограничатся.

— Это верные слуги святого официума, и они помогут нам. Так вы составите нам компанию или возвращаетесь назад?

Никто из нас не желал отступать, и мы присоединились к отряду, который неспешно, но неукротимо продвигался вперед. Мы находились в самом конце колонны, пылища вилась над дорогой, и я натянул шейный платок на лицо, закрывая нос.

Цыганский табор — несколько ярких шатров и множество фургонов — стоял в поле, ярдах в трехстах от дороги. Конечно же, нас заметили, и люди, оставляя дела, молча смотрели на въезжающих в их лагерь воинов и клириков. Пока на лицах не было враждебности, лишь тревога — жизнь научила кочевое племя бояться священников и не доверять людям с оружием. Здесь, в Шоссии, и в Гестанских княжествах цыганам предоставляли довольно большие вольности еще со времен Первых герцогов, что когда-то правили в этих землях, но в других местах, особенно в западных странах, этот народ не жаловали.

— Странно, — сказал я, спрыгивая со спины Вьюна.

— Что странно? — спросил Альберт, посматривая на то, как суровые наемники тройками и пятерками рассредоточились среди шатров.

— Они остановились, а костры не разожгли.

— Наверное, не успели, — пробормотал он.

Я очень некстати подумал о том, что воины никого не защитят, если весь табор на них навалится:

— Поглядывай по сторонам, они отлично владеют ножами.

— Думаете, что-нибудь может пойти не так?

— Жизнь научила меня тому, что все и всегда идет не так.

Отец Клос разговаривал с седовласым бородатым цыганом, Мириам не вмешивалась. Я посмотрел на дальний шатер, на шпиле которого сидела одинокая черная галка.

— Мы мирные люди, святой отец, — смиренно прогудел седовласый цыган. — Среди нас нет колдунов.

— Еще скажи, что гадалок среди вас тоже нет, — процедил клирик. — Выдайте нам его сами, и мы уедем. Я даже забуду, что вы знали о нем.

Но седовласый лишь покачал головой:

— Я не знаю о таких людях среди моего народа.

— Тогда нам придется найти его самим.

Глава табора нахмурился, но перечить не посмел:

— Ищите, если хотите.

— Смотри, чтобы никто не скрылся, — отдал приказ клирик светловолосому капитану наемников и вновь обратился к главе табора: — Пускай все соберутся у тех фургонов. Я проверю их на причастность к магии. — Он извлек из рукава рясы трехгранный амулет на цепочке. — Это займет какое-то время, госпожа Мириам.

Она кисло улыбнулась ему и попросила Альберта достать из сумки блокнот и грифель. Лучшего времени для рисования Мириам, конечно же, найти не могла. Обстановка медленно накалялась, нам, незваным гостям, были не рады. Какая-то женщина в цветастой юбке, поймав мой взгляд, сплюнула себе под ноги.

Между тем трое клириков в сопровождении нескольких наемников стали проверять тех, кто был ближе всего к ним. Альберт глазел по сторонам, я поглаживал Вьюна по шее, он нервничал, чувствуя разлившееся в воздухе напряжение.

Галка больше не сидела на шпиле, но я спросил у проходящего мимо цыгана:

— Кто живет в этом шатре?

Он зло посмотрел на меня, произнес ругательство на своем языке, которое я раньше слышал от Шуко, и, не задерживаясь, ушел.

— Людвиг! — окликнул меня Альберт и кивком указал на дорогу, по которой мы приехали.

Там торчало Пугало, с любопытством наблюдающее за происходящим.

— Что оно здесь забыло?

— Не знаю. Оно мне обычно об этом не сообщает.

— Смотрите, госпожа Мириам зовет нас.

Мириам улыбнулась и весело помахала мне рукой. Надо сказать, что улыбающаяся и приветливо машущая Мириам — это то же самое, что неноющий Проповедник или Пугало без серпа. То есть событие, с этим миром совершенно несовместимое и способное приковать мое внимание.

— Стой спокойно. Вьюн, — попросил я коня и направился к магистру.

— Смотрите, что я нарисовала, — защебетала она удивительно глупым голоском. — Правда, мило?

— Очень, — сказал я, даже не покосившись на стоящую недалеко цыганку с монистовым ожерельем на шее, явно подслушивающую нашу беседу. — Ты отлично рисуешь пейзажи.

— Мне тоже нравится, — после едва заметного колебания произнес Альберт, уставившись на фигуру.

Посмотреть было на что. Грани грифельного рисунка, так похожего на сложную розу ветров, которую любят рисовать на морских картах, мерцали серебром, указывая во всех направлениях. Примитивная фигура, определяющая местоположение темных душ, которые должны быть где-то поблизости, едва не прожигала лист. Судя по ней — темных здесь было через край.

Гадать, откуда взялось столько темных душ, и почему мы их не видим, не приходилось. В данный момент они притворяются живыми людьми и окружают нас. Целый вал темных, которых в любой момент могут спустить с цепи, если только догадаются, что мы что-то поняли.

— Вообще-то возле леса неплохой вид. Может, тебе что-нибудь нарисовать там? — предложил я.

— Я так и поступлю. — Мириам подошла к лошади. — Здесь мы все равно пока не нужны. Вы оба не могли бы известить отца Клоса, что я отъеду на какое-то время?

Она была права — инквизитора следовало предупредить о том, что мы угодили в самое настоящее гнездо. Также следовало вывести отсюда людей, прежде чем волки бросятся на нас.

Я направился к фургонам, где клирик продолжал с помощью амулета проверять цыган, которых подводили наемники.

— Оставьте нас в покое! — с яростью сказал мне какой-то старик. — Мы ни в чем не виноваты!

Уверен, что он-то точно не виноват в том, что кто-то убил его.

Отец Клос проверил красивую молодую женщину, подозвал тощего цыгана с угольно-черными бакенбардами, яркой косынкой на голове и красиво вышитым поясом. Я отвлекся всего лишь на мгновение, достаточное для того, чтобы мужчина воткнул в сердце инквизитора выхваченный из-под рубахи клинок.

И в следующую секунду вокруг разразился ад.

Отец Клос, вместо того чтобы умереть, развернулся и прыгнул на ближайшего солдата, выхватывавшего шпагу, чтобы зарубить убийцу инквизитора. На других людей бросились ближайшие цыгане, разом превратившиеся в диких зверей, на их лицах не осталось ничего человеческого.

За нашей спиной сквозь вой и рев человеческих глоток загремели знаки, и пространство перед моими глазами поплыло, а земля пошла волнами, как во время землетрясения. Несколько шатров с треском упали, вспыхнул один фургон, и кольцо управляющих телами темных душ дрогнуло, отпрянув от нас.

Мириам совершенно не походила на умирающую. Магистр знала свое дело — туда, где она создавала фигуры и знаки, было больно смотреть — сил у нее оказалось с избытком. Я успел увидеть, что рядом с ней в защитном круге стоят трое наемников с клинками наголо, рубя тех, кто наскакивал на них и пытался добраться до стража. Вырывающиеся из тел темные души добивала Мириам.

Тень метнулась справа, я дернул Альберта на себя, выхватывая его из скрюченных рук немолодой цыганки, ткнул ее кинжалом в лицо, забирая темную душу, и пустая оболочка с погасшими глазами упала нам под ноги.

Брошенный Альбертом знак опалил волосы у меня на голове и разворотил грудь напавшего на нас сзади. Второй его знак прикончил выбравшуюся из тела темную душу.

— Теперь фигуру дробления! — сказал я. — И прикрывай мне спину!

Я поддержал его атаки фигурами, бросая их под ноги темных, усиливая знаки, отражая их и добавляя Альберту сил, успевая приканчивать кинжалом тех, кто избежал его удара и приблизился к нам вплотную.

Все, кто был в таборе, оказались давным-давно мертвы, огромный вал темных душ-кукловодов, управлявших телами своих бывших хозяев, кидался на нас, словно свора бешеных псов. Мы с Альбертом быстро сообразили, что следует отрывать нападавшим знаками руки и ноги, лишая возможности перемещаться, запирать души в неспособных двигаться телах до той поры, пока мы не дотянемся до них кинжалами.

Я начал прорываться к четверке наемников, стоящих спиной к спине и отражавших нападения. До них было ярдов пятнадцать, но, прежде чем мы добрались, пылевой вихрь пронесся рядом, из него выпрыгнул долговязый колдун, ткнул ошеломленного человека кинжалом, и тот ударил своего товарища палашом, повалив на землю.

Я прекрасно разглядел оружие с черным камнем на рукоятке, и внутри у меня все похолодело.

Теперь я знаю, какими свойствами обладает клинок. Он не уничтожал темные души, а создавал их. Достаточно одного удара подобной дрянью, чтобы человек умер, а его душа стала темной и превратила его в одну из тех тварей, что рыскали вокруг нас.

— Смотри в оба! — сказал я Альберту, бросая знак под ближайший фургон.

Взрывом его подняло в воздух, а затем тяжелые обломки упали на нападающих.

Колдун отскочил в сторону, отрастил пылевые крылья, закрутился, спрятавшись за спинами своих многочисленных слуг.

Мириам с расчетливой методичностью уничтожала все, до чего могла дотянуться, медленно, но верно продвигаясь в нашу сторону, окружив себя летающими знаками, испарявшими любого, кто смел к ней приблизиться. Подобные фокусы пожирали колоссальное количество сил, и для того, чтобы создать нечто подобное, мне требовалось прожить еще как минимум лет восемьдесят.

— Надо добраться до нее, — прокричал я Альберту. — Колдун может вернуться в любую секунду!

Он кивнул, вытер рукавом кровь, бегущую из носа.

— Вперед и не мешкай! — сказал я, подтолкнув его в спину. — Прикрою.

Он рванул что есть мочи, прыгая по фигурам, которые я кидал ему под ноги, и те, кто бросался на него, теряли скорость и застревали. Толпа сомкнулась за ним, отрезав мне путь. Я выхватил из воздуха золотой шнур, вырывая ближайшую ко мне темную душу из тела, швырнул ее в эту давку, начиняя знаком, взорвавшимся, проломившим преграду, избежал попытавшихся схватить меня рук и клацающих челюстей, заскочил на приступку фургона, нырнул в него, пробежал насквозь и едва не влетел в пылевой смерч, закрутившийся рядом.

На этот раз я успел сделать то, что у меня не получилось в Королевской пуще. Брошенный мною кинжал вонзился в вихрь и исчез в нем. Песок опал шуршащим дождем, показывая мне скрючившегося от боли человека с раной в боку, но прежде, чем я успел оказаться рядом с ним, его закрыли две темные души.

Знак, прилетевший с края поляны, где уже находился Альберт, лопнул холодом, парализуя их. Я поднял окровавленный кинжал с травы, но колдун, прижимая рану, уже бежал прочь. Достать его в одиночку сквозь толпу у меня не было никаких шансов. Так что я решил сперва добраться до Мириам.

Отпихнув ногой темную душу в обличье маленького ребенка, я прыгнул под прикрытие мощнейших фигур магистра.

Кроме Мириам и Альберта здесь было еще восемь человек. Шестеро наемников стояли по периметру так, чтобы их не задевали парящие и видимые обычным людям знаки, и приканчивали прорывающихся, еще один тащил на плечах раненого товарища.

Мириам, как всегда с прямой осанкой и прической, ничуть не пострадавшей во время боя, держалась молодцом, но по ее лицу было видно, что колоссальные силы, которые она тратит, чтобы сдержать натиск, на исходе.

— Черт побери! Он их убил! Целый табор убил! Но ты ранил его. Молодец! — Она посмотрела туда, где за толпой виднелась скособоченная фигура, вокруг которой едва заметно клубилась легкая пыль. — Теперь надо его добить.

— Убив его, мы не избавимся от темных. Они не исчезнут, просто больше не будут под его контролем! — возразил Альберт.

— Решим одну проблему, затем займемся другой. Будь последователен. Ты остаешься со мной. Людвиг, готов рискнуть?

— Нас окружает не меньше сотни этих тварей.

— Я отвлеку их фигурами. Какое-то время они будут видеть только меня. И проложу тебе мостик, чтобы ты добрался до него.

— Знаешь, сколько сил на это требуется? — мрачно спросил я. — У тебя их уже нет.

— Слишком рано списываешь меня со счетов. Вперед!

Дождь из знаков, выпущенных ею, рухнул с небес, с грохотом вспарывая землю, уничтожая тела, фургоны, бочки, ящики и обезумевших лошадей, носящихся среди огня, дыма и разорванной плоти. Почти десяток темных душ, сумевших избавиться от своих оболочек, с воем носились вокруг нас, пытаясь прорвать преграду.

Я прищурился, оценивая расстояние до колдуна, двигавшегося на пылевом вихре рывками, каждый раз прыгая не больше, чем на пять ярдов. Он пытался добраться до леса за рекой, чтобы скрыться, уйти и затеряться.

Я выскочил из-под прикрытия фигур, побежав по горящей земле, по чему-то мягкому и окровавленному, едко пахнущему, дымящемуся и отвратительному. Почти сразу же Мириам активировала весь свой арсенал, выманивая темных на себя, и я надеялся, что она сможет продержаться до моего возвращения.

Тех немногих, кто вставал на моем пути, забирал кинжал, захлебывающийся от переизбытка хлынувшей в него силы. Несмотря на то, что дорога оказалась практически свободна, колдун увеличивал расстояние между нами. Даже будучи раненым, передвигался он гораздо быстрее меня. Несколько раз цыган оглянулся, оценивая, смогу ли я его догнать, но мы оба понимали — не смогу.

Я сунул пальцы в рот, свистнув так, что на мгновение заглушил грохот знаков, и продолжил бег. Одна из душ, уже лишившаяся тела, увязалась за мной, пришлось остановиться, чтобы разобраться с ней.

Вьюн оказался рядом, весь в чужой крови, пахнущий гарью, но по-прежнему послушный командам, которым его научила Кристина. Я запрыгнул в седло, и конь, подчиняясь приказу, взял стремительный галоп через луг к реке и лесу.


Колдуна я смог настичь, когда мы оба оказались на другом берегу. Каждые несколько секунд его ноги окутывала пыль, подхватывала, бросая вперед на несколько ярдов, и вновь оседала. Полноценного вихря не получалось, но и того, что у него было, оказалось вполне достаточно, чтобы убежать от пешего, но не от конного.

Он повернулся ко мне, швырнул пригоршню земли, и кольцо Гертруды на моем пальце зазвенело, Вьюн испуганно заржал и встал как вкопанный. На лице человека появилась досада, он ожидал совсем иного эффекта.

— Откуда у тебя кинжал? — Я покинул седло.

— Ты ничего не добьешься, страж.

— Твоей смерти — добьюсь, — пообещал я.

Я видел, что он быстро залечивает рану, которую мой клинок нанес ему совсем недавно. Прижимал ее левой рукой, держась уже более ровно, и бежать больше не спешил. Мы стали медленно кружить друг вокруг друга.

— У тебя нет дара, но ты управляешь душами.

— Дар? Кому он теперь нужен! Все скоро изменится, и ваша власть канет в вечность. Мое оружие лишь первое, но не последнее.

— Кинжалы, цыган, создаются для того, чтобы уничтожать темные души, а не создавать их. Ты совершил глупость, пользуясь им.

— Каждая из них дарует мне жизнь, — сказал он и, подхваченный пылью, оказавшись рядом, сделал низкий выпад.

Я отбил его, понимая, что достаточно одного укола, чтобы умереть. Атаковал сам, едва не распоров ему ухо.

— Каждая душа — это жизнь! Здоровье! Власть! Сила! Могущество! — Похожий на змею черный клинок то и дело мелькал в опасной близости от меня, я с трудом успевал защищаться, и стоило мне перейти в наступление, как он, подхваченный пылью, разорвал дистанцию.

— Что, жизнь твоих соплеменников стоила этого?

— Как и жизнь многих других.

— Слишком много ты их наплодил, цыган, для того чтобы держать под контролем. Они расползлись по дорогам и привлекли внимание стражей. Твоя жадность тебя погубила.

Он зарычал, ринулся на меня. Приходилось признать, на ножах он дрался отлично. Из-за опасности его клинка мне приходилось осторожничать, обороняться, а он наседал все сильнее и сильнее.

— Вы разрушили созданное мной, но я соберу новых рабов. И страж среди них станет первым.

Я перехватил его руку, пытаясь провести бросок или сломать ее в локтевом суставе, но он рассыпался пылью, оставив лишь песок у меня на ладони, оказался за моей спиной, и черный клинок, нацеленный мне под лопатку, такой ледяной, что казался раскаленным, вонзился в мое левое плечо, так как я успел резко дернуться в сторону.

— Вот так-то, страж, — услышал я его довольный голос у себя над ухом.

Я ударил головой назад, разбив ему нос, развернулся и широким движением распорол цыгану нижнюю часть живота, отпихнув от себя. Он упал, глядя на меня непонимающе, с ужасом.

— Сюрприз, ублюдок, — сказал я ему, стараясь не обращать внимания на боль. — Не знал, что стражи не могут перевоплощаться в души? Ни в светлые, ни в темные. Мы умираем навсегда, но укола в руку для этого недостаточно.

Если честно, я и сам в горячке боя не подумал об этом.

Рана была болезненной, но пустяковой, я шагнул к нему, все такому же ошеломленному и не верящему, что чудо-оружие его подвело.

Конечно же, он пытался сопротивляться, но наша борьба оказалась недолгой. Я счел правильным поступить с ним так, как он этого заслуживает. Перехватил его руку с кинжалом, направил тот в сердце хозяина и, когда в человеческой оболочке появилась темная душа, с радостью переправил ее прямиком в адское пекло.

Поле, все изрытое воронками, продолжало дымиться, и смрадный запах полз над землей, застревая среди догорающих останков большого цыганского табора. Я перетянул повязку на руке, держа край бинта в зубах.

Опытные солдаты, уцелевшие в этом кошмаре, беспрекословно слушались молодого Альберта и уже закончили запрягать лошадей в чудом уцелевший фургон, у которого лишь частично оторвало крышу.

Мириам лежала в горячке, удивительно слабая и беззащитная, трясясь от сильного озноба, и я укрыл магистра шкурами, найденными в одном из цыганских сундуков. На полу перед ней валялись два клинка с черными камнями на рукоятках — оружие, созданное неизвестными мастерами. Один принадлежал цыгану, другой веками хранился в тайнике Братства.

— Этот новый, — стуча зубами, сказала она, указав взглядом на наш трофей. — Совсем другая манера ковки, чем у того, из Прогансу.

— Значит, существуют уже два клинка новой ковки, — задумчиво произнес я. — Один уничтожили клирики, другой теперь у нас. Пятьдесят кинжалов стражей потребовалось для того, чтобы создать эти. Но в Братстве не пропадало столько опытных людей.

— Пропадало, — возразила она мне. — За сто лет без вести пропало гораздо больше, чем ты думаешь. Тот, кто создал это, возможно, не ограничен временем и одной человеческой жизнью.

— Теперь мы знаем его свойства и для чего он создан, — сказал я, и Мириам невесело усмехнулась трясущимися губами.

— Клирики знали это с самого начала, раз уничтожили свои экземпляры, но, как всегда, не потрудились сообщить нам. И я их вполне понимаю. Очень большой соблазн и очень опасное знание.

— Выходит, Константин пользовался точно такими же? Тогда понятно, зачем ему потребовалось Братство — подтирать там, где он напачкал.

— Ну, он был умнее того урода, что ты убил. Не знаю, откуда император их взял, но это воистину превосходный продлеватель жизни. Ткнул в человека, создал темную душу. Ткнул клинком стража — забрал ее. Если бы не несчастный случай, Константин жил бы вечно. Нужны всего лишь люди, чтобы подпитываться. — Она поежилась. — Как это страшно, Людвиг, — жить, совершать хорошие поступки, надеяться на рай, а потом, от одного удара, вопреки своей воле, вопреки отсутствию грехов, превратиться в темную душу, чтобы в итоге загреметь в ад. Все устройство мира, правила, всякие надежды разрушаются. Нет смысла быть хорошим, соблюдать заповеди, помогать ближнему своему, если, несмотря ни на что, тебя ждет пекло. И беда в том, что не надо обладать даром стражей, чтобы клинок подчинялся тебе.

— Поэтому я их уничтожу, — сказал я.

Она посмотрела мне в глаза и произнесла тихо:

— Оружие цыгана надо сломать при клириках, чтобы у Риапано не возникало к Братству вопросов по поводу того, что здесь произошло. Но этот я трогать не позволю. — И, увидев, что я собираюсь возразить, с нажимом закончила: — Надо узнать все, что мы можем. Понять врага, увидеть его слабости. Это древнее оружие, и так просто сбрасывать его со счетов — преступление. Оно может понадобиться тогда, когда мы этого меньше всего ожидаем. Послушай. Ты меня знаешь. Я не стану использовать эту вещь во зло и другим не позволю. Мы спрячем его и, когда придет срок, уничтожим.

— Когда же он придет, Мириам?

— Не сейчас.

Я не стал настаивать, решив отложить разговор на потом, когда у нее перестанут стучать зубы от озноба и спадет жар.

— Надо найти того, кто дал колдуну клинок. Слышишь, Людвиг? Надо узнать, откуда в Шоссию пришел табор. Они почти год колесили по этой стране, но раньше-то он был где-то в другом месте… Это опасно… для всех нас… Братства… и мира…

Она начала метаться в горячке, бредить, вымотанная до предела прошедшим сражением. Я укрыл ее потеплее, надеясь в ближайшей деревне раздобыть молока. Сейчас для нее оно — лучшее лекарство.

Убрал оба кинжала в свою сумку, подозвал Альберта.

— Мы готовы выдвигаться, господин Людвиг, — сказал он.

— Просто Людвиг, парень. Ты отлично сегодня поработал.

Он улыбнулся и спросил у сидевшего на козлах Пугала, ерзавшего от нетерпения:

— Ты поведешь?

То важно кивнуло, щелкнуло поводьями, и фургон со скрипом двинулся вперед. Альберт сел рядом, так чтобы солдаты, ехавшие за нами, думали, что управляет он.

Моя рана пульсировала, усталость брала свое, и меня начинало клонить в сон.

Черные кинжалы, зловещие души, кузнец, сражения и это новое, несомненное зло, что появилось в нашем мире, сейчас отступили, и, уже засыпая, я успел подумать, что где-то растерял все свои тревоги перед завтрашним днем.

Москва

Январь — декабрь 2010

### ГЛОССАРИЙ

Альбаланд — крупное государство на северо-западе Центрального континента.

Королевство, ранее являвшееся материковой частью Ньюгорта, получило независимость после череды кровавых войн, последняя из которых завершилась морским сражением в бухте Ожидания победой Альбаланда.

Известно сильным флотом, мореходами, путешественниками, первооткрывателями и тем, что оказывает полную поддержку стражам, которые организовали на его территории школу и свою штаб-квартиру.

Политика стражей достаточно сильно влияет на политику страны — четверо магистров Братства стражей входят в королевский совет. Процент от доходов Братства уходит в королевскую казну (аренда земель, право находиться на территории страны), что делает Альбаланд одним из самых богатых государств со стабильной экономикой.

Альта — иное существо. Умеет читать мысли и принимать человеческий облик. Практически уничтожены.

Ангжис — иное существо. Живут крупными кланами в Кайзервальде и его окрестностях. Лояльны к людям. В кланах ангжисов — матриархат, женщины являются правителями. Каждые восемь лет кланы устраивают большие сражения. Победивший клан получает право быть главенствующим на следующий «правящий цикл».

Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.

Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господня, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.

Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.


Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещенным, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.

Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.

Боздухан — иное существо. Полностью истреблены на материке из-за своей внешней схожести с чертями. В старину ошибочно считались богами урожая и плодородия.

Братство стражей — история Братства как официальной организации начинается со времен императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с темными душами. До этого времени стражи в большинстве своем действовали отдельно друг от друга, без четкой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества темных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.

Бригады наемников — наемные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наемных отрядов других стран бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и формируемых из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.

Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещенных, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живет большое количество лучших ученых Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире после Ливетты, столицы Святого Престола.

Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.


Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоеванной страны. Выражение «богат, словно валиты» — очень распространено. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.

Варяы — иное существо, повелитель тумана, сам способный им становиться, если на него посмотрит человек.

Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.

Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Черном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди язычников дальних стран.

Виенго — иное существо. Способен принимать облик животных, чаще всего оленя. Обладают магией, жестоки, кровожадны, не любят людей и являются королями лесов.

Визаган — иное существо, опасный людоед, обладающей магией подчинения. Очень опасны и практически неуязвимы для магии.

Викты — племена варваров, населяющие Волчьи острова. В прежние времена часто совершали набеги на северо-западное материковое побережье.

Вион — третий по размеру город Фирвальдена.

Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признает законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведет торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещенной знати Ровалии.

Воины Константина — цепь из статуй колоссальных размеров, протянувшаяся через все южное Прогансу с востока на запад (от восточной границы до океана). Мощные артефакты древности, не дающие темным душам заходить в центр страны. Уничтожены Носителями Чистоты после изгнания стражей из Прогансу.


Гестанские княжества. Обычно различают Западное и Южное — крупные княжества и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены законы, смягчающие наказание гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.

Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.

Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая свое начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.

Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных церковью.


Далекие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.

Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наемной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.

Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Петр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно, в июне, множество паломников из всех стран приходят туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.


Еретические государства — Витильское княжество и Золян.

Есфар — жаркая страна, завоеванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.


Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.


Законники — см. Орден Праведности.

Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.

Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего, там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый крестовый поход.


Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнетом хагжитов, но отвоеванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.

Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.

Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые, лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.

Искровик — иное существо, родственное жгунам, но в отличие от последних обладают магией огня только в период новолуния.


Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.

Кайзервальд — Королевский лес, или Темный лес. Большой лесной массив в Бьюргоне, прибежище иных существ.

Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.

Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.

Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.

«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только темные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учета собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.

Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живет преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.

Котерн — столица королевства Фрингбоу.

Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее все, что встречается на его пути.


Лавендуззский союз — или Торговый союз Четырех братьев. Создан в Альбаланде на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.

Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.

Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.

Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.

Лисецк — столица Бьюргона.

Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр и на этот раз дармовой выпивки не будет, привел к четырехдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародерству и гибели большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королем, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.

Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединенных в одну страну под знаменем Святого Престола.

Лонн — столица Удальна.

Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).


Малисски — женский монашеский орден.

Мальм — столица Лезерберга.


Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.

Носители Чистоты — государственная организация, созданная в Прогансу и охотящаяся на территории страны за стражами. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.

Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.


Одушевленные — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или темная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевленные могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевленный, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».

Окулл — разновидность темной души. Очень опасна, отличается большой проворностью. Даже маленькая рана от когтей окулла является смертельной.

Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.

Орден Праведности (Lex prioria. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своем их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на темных сущностей.

Орденом управляют жрецы.


Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.

При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.

Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другими источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от темных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещен, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество темных душ.

Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.

Пулу — столица При.


Риапано — столица веры, город-замок, расположенный в центре города Ливетта.

Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются темные души.

Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод любви ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдаленное отношение и ближе к нечисти, адским псам и темным терьерам ночи.

Руже — столица Прогансу.


Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. Среди выпускников университета большое количество известнейших ученых, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке и искусстве.

Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.

Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.

Саронский шелк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопряда. Саронский шелк является ценной роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.

Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.

Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землей, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.

Солезино — столица герцогства Каварзере.

Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы жить, старте требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для нее смертельным растением.

Степняна — иное существо.

Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевленных. Охотники за темными душами.


Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове в море. Последний оплот иных существ.

Темные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счет которых и существуют в нашем мире.

Тинник — иное существо. Водяной.

Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.

Тринс — второй по величине город Фирвальдена.


Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.


Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.

Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить ее появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.

Физ — иное существо. Живут в лесу, часто впадают в спячку и срастаются с деревьями в единый организм.

Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.

Фрингбоу — небольшое государство, разделенное горной цепью на две половины.


Хагжитм — жители восточных стран, которым запрещен въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.


Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.


Шапри — иное существо, также называемое адским лесничим. Живет в симбиозе с лесом.


## Золотые костры

### История первая. РАСПЯТЫЙ

Мальчишка торопился и нервничал. Это было видно по его напряженной спине, по тому, как он шмыгает носом, то и дело оборачивается, с затаенным страхом проверяя, не передумал ли я.

— Наверное, бедняга живет среди жестоких людей, — с печалью произнес Проповедник и уточнил: — Ребенок ждет, что ты рассмеешься ему в лицо и обманешь. А может, еще и тумака отвесишь, чтобы не был наивным и не верил обещаниям таких проходимцев, как ты.

Я ничего ему не ответил. В первую очередь для того, чтобы не волновать моего проводника. Он и так испуган тем, что рядом с ним страж.

На границе между Бробергером и Чергием, где дремучие леса соседствуют с Хрустальными горами, а в долинах ютятся забытые богом хутора, таких, как я, не пускают на порог. Здесь считается, что людей, способных общаться с невидимыми собеседниками, коснулось дыхание зла. Короче, Братство тут любят примерно так же, как пастухи волков, которые режут бесценных овец.

— А вдруг он тебе наврал? — пришло в голову Проповеднику, и он даже остановился, потрясенный такой мыслью.

— Не похоже, — сказал я и продолжил для недоуменно обернувшегося мальчишки: — Не похоже, что близко от деревни. Мы далеко ушли.

— Недалече осталось, господин. Во-он на том склоне он лежит.

Сын лесоруба, облаченный в рваные портки и длинную льняную рубаху, показал на поросший грабами холм.

Ребенку было около одиннадцати лет. Худое, загоревшее за лето лицо, выцветшие на солнце волосы, облупившийся нос, конопушки, яркие, немного настороженные, но смышленые глаза.

— Хорошо. Веди дальше. Если не соврал, получишь свой грош.

Он торопливо кивнул, радуясь, что я не передумал, и поспешил вперед. По широкой, вытоптанной коровами тропе, через большой скошенный луг, к быстрому извилистому ручью. Через него проложили дорожку — цепочку притопленных камешков, по которым мой провожатый ловко, ни на мгновение не останавливаясь, перескочил на противоположный берег. Остановился, дожидаясь меня, да еще и предупредил:

— Осторожнее, господин! Вон тот, пегий, шатается малость.

— Экий заботливый отрок. — Проповедник, хоть и не мог намокнуть, по старой привычке подобрал рясу и перешел ручей вброд, не потревожив воды. — Если честно, Людвиг, ты давно уже должен был ехать с дилижансом дальше, а не идти на поводу у своего любопытства. Мало ли кто что придумал. Теперь следующего ждать месяц.

Здесь он прав. В такую дыру кареты заезжают не часто. Но я не боялся задержек. Как только все решу — пойду напрямик, через предгорья. Там вполне хорошая дорога, она приведет меня к Вилочкам, где легко можно купить лошадь, чтобы продолжить путешествие.

— Я уже предвкушаю прогулку по глухомани, — между тем продолжал мой спутник. — Жизнь тебя ничему не учит. В последние два раза, когда ты оказывался в диких местах, столкнулся с визаганом, призрачными монахами и целой стаей голодных старг. Даже не знаю, кто из них был хуже.

Стража, как и оборотня-ругару, кормят ноги. Проповедник шляется со мной уже который год, но до сих пор не может привыкнуть к тому, что чаще всего мы оказываемся вот в такой вот дыре, на очередной дороге, далеко от больших городов.

Я поправил лямки рюкзака, впивающиеся в плечи, поморщился, когда левое на мгновение стрельнуло слабой болью. Один ловкий цыган, прежде чем умереть, ткнул в меня кинжалом, и, если бы Мириам не привела свою знакомую старгу, я бы так быстро не поправился.

Проповедник, который после кое-каких событий не любил кровопийц, обладающих сильнейшим даром целительства, тогда задумчиво сказал:

— Теперь я понимаю, почему церковь не истребила этих иных существ. Хорошо иметь при себе послушного вампира, способного вылечить чирей. То что нужно каждому уважающему себя клирику. Да и некоторым князькам тоже не помешает. Корми раз в месяц каким-нибудь еретиком или преступником и ходи без всякой срамной прогансунской болезни. Очень удобно.

Я перебрался через ручей, и мы стали взбираться на холм по тропе, сильно засыпанной опавшей листвой. Снизу подъем казался не таким уж и крутым, но холм возомнил себя чуть ли не Монте-Розой — самой высокой вершиной Хрустальных гор. Отвесный склон, да к тому же еще и довольно скользкий, стал настоящим испытанием, и я старался беречь дыхание, слушая, как кровь стучит в ушах.

Проповедник посмеивался и скакал вокруг меня едва ли не вприсядку. Это была его маленькая месть за то, что я не внял его слезным мольбам и вылез из дилижанса, услышав разговор местных мальчишек.

Сын лесоруба привел меня на каменистую площадку, с трех сторон окруженную старыми грабами. Отсюда открывался довольно неплохой вид на долину, лежащую в двух сотнях ярдов под нами, на ручей — голубой лентой вливающийся в широкий пруд, с другого края оканчивающийся самодельной плотиной, на которой сейчас удили рыбу мальчишки. На яблоневые сады, серо-желтые деревенские крыши и похожую на колокольчик маковку церкви.

На поляне нас ожидало Пугало, которое пропадало где-то целую неделю и наконец соизволило показаться на глаза. За время отсутствия оно нисколько не изменилось — все такое же угрюмое и несимпатичное, как и прежде. Старый, истрепанный военный мундир, одутловатая голова-мешок со злобными глазками и зловещей ухмылочкой, порядком поизносившаяся соломенная шляпа, ну и серп конечно же. В общем, темный одушевленный, который мог бы испугать своим внешним видом до почечных колик всех, кто бы его увидел. По счастью, обычные люди избавлены от лицезрения этой сущности, а я уже давно привык к своему спутнику.

Пугало с интересом посмотрело на ребенка и с некоторой долей задумчивости проверило остроту серпа большим пальцем левой руки. Затем покосилось на меня и сделало вид, что любуется окрестностями.

— Людвиг, а мальчишка-то не соврал. — Голос Проповедника в кои-то веки звучал без всякого ехидства.

— Господин, это здесь. — Мой провожатый показывал на то, что находилось рядом с узловатыми древесными корнями.

Скелет. Точнее, отдельные кости. Они были старыми и лежали здесь не год и не два. Череп торчал в выемке между корней, сильно засыпанный осенними листьями, и я видел лишь желтый краешек носовой кости и глазницу. Ребра растащены, часть разгрызена — лесные жители нашли себе хороший обед и ужин. Берцовая кость коричневой палкой торчала под углом из земли, бедренная обнаружилась у меня прямо под ногами, шагах в восьми от черепа. Плечевая была сломана пополам, опять же чьими-то зубами.

— Тут, — на всякий случай сказал мальчишка, внимательно следя за выражением моего лица.

— Я вижу мертвого. Таких костей много в лесах, на полях и в придорожных канавах. Они не делают мертвеца стражем, — проронил Проповедник и скривился, когда Пугало заглянуло мне через плечо. — А вот и наш падальщик подошел.

Одушевленный, как это бывало и раньше, слова старого пеликана пропустил мимо ушей, провел костлявой рукой над коричнево-желтым ковром листвы, ткнул в него длинным пальцем.

— Ты уверен, что мертвый был стражем, малец? — спросил я.

— Да, господин. Так старшие мальчишки говорили. Кинжал у него точно видели.

— Его забрали?

— Нет, господин. Кто же кинжал стража трогать будет, если он проклят и приносит несчастья? Сапоги взяли и… другое, а кинжал где-то здесь валяется.

— Деревня мародеров, — буркнул Проповедник. — Хорошо, что они верят во все эти приметы с кинжалами. Иначе бы как пить дать сперли и его.

Я подошел к тому месту, где крутилось Пугало, начал разрывать листву, отложив в сторону несколько спинных позвонков. Когда из земли появилась тазовая кость, я нашел то, что искал, — кинжал в очень простых кожаных ножнах с двумя заклепками и медной бляхой там, где они должны были крепиться к поясу.

Я узнал их сразу, даже не очистив грязь.

Эти ножны я купил в Лисецке много лет назад, когда меня еще учила Мириам.

Я сел на корень, рядом с Пугалом. Мальчишка переминался с ноги на ногу, и я протянул ему обещанное — золотую монету, огромную ценность для этих мест. Он, все еще не веря в то, что я сдержал слово, попробовал ее на зуб.

— Получишь еще одну такую. Прямо сейчас. Если ответишь на мои вопросы.

Его глаза стали круглыми. Он явно решил, что все стражи сумасшедшие.

— Конечно, добрый господин.

— Когда ты нашел кости?

— Старший брат нашел, не я. Я еще маленьким был.

— Страж приходил в вашу деревню?

— Нет. Он с гор шел. — Мальчик махнул рукой за холм. — С перевала Горрграт, наверное.

— Что говорили о том, как он умер?

— Человек давно лежал, уже нельзя было понять. Одни болтали, что у него здесь была рана, а другие, что здесь. — Он ткнул себя в грудь, затем в живот и поспешно сдул воображаемую болячку с руки в лес, чтобы она не пристала к нему.

— Почему же кости до сих пор брошены так? Не похороненными?

Мальчишке не понравился мой вопрос, было видно, что отвечать не хочет, но золотой грош был гораздо важнее.

— Так ведь он стра… — Он осекся. — Отец Гженек запретил. Сказал, что…

— Говори. Не бойся.

— Уши надерете, — шмыгнул носом тот.

— Не надеру.

Он подумал и выпалил:

— Сказал, что мерзкой твари не место лежать в святой земле, рядом с селянами. Гнить ему под небом, кормить воронье. И ходить сюда запретил, чтобы проклятие не подцепить.

— И не ходят?

— Только самые смелые.

Смелым, надо полагать, был он. Я дал ему еще одну монету, предпоследнюю из тех, что у меня оставались при себе, и отпустил. Мальчишка юркнул ловким горностаем, побежал вниз, довольный и счастливый.

— Мне стыдно, что есть такие священники, — проронил Проповедник.

— Здесь никогда не любили стражей, — ответил я, все еще держа кинжал в руках.

— Ты знал беднягу? По лицу вижу — знал.

Я дернул плечом, показывая ему, чтобы помолчал. Его трескотня сейчас совершенно не к месту. Посмотрел на краешек черепа, торчащий из-под листвы, и сказал:

— Ну, здравствуй, Ганс. Наконец-то я нашел тебя.


В последний раз я видел друга в Арденау, после того как старейшины предупредили его, что больше не станут терпеть неповиновение. Но Ганс плевать хотел на их предупреждения.

— В мире полно темных душ, дружище. По счастью, я не завишу от наших кислых политиканов и делаю то, что считаю нужным. Передавай привет Гертруде, — сказал он и умчался по пыльной дороге.

Он не вернулся через год. О нем ничего не было слышно и через два. Никто из наших не встречался с ним. Я и Львенок исследовали множество дорог, побывали в десятках мест, смогли проследить его путь до Фирвальдена, но так и не нашли ответа на вопрос — куда пропал Ганс?

Гертруда и Кристина, Иосиф, Шуко и Рози — многие из нас искали его. Все оказалось бесполезно.

— Мир велик. И опасен, Людвиг, — как-то сказал мне Иосиф, сидя на песчаном, окрашенном кровью прошедшего сражения речном берегу. — Стражи пропадали и прежде. И будут пропадать. Ничего удивительного. Наша работа слишком опасна. Смирись с тем, что случилось с твоим другом. Двигайся дальше.

Но меня не оставляла надежда, что он все-таки жив. Чудеса порой случаются. Иногда стражи исчезали и на более длительное время, а затем вновь появлялись в Арденау, рассказывая о далеких странах и своих приключениях.

Но на этот раз чуда так и не произошло.

Старина Ганс, мой самый лучший друг, тот, с кем во время обучения в школе мы были не разлей вода, нашел свое пристанище на холме, среди старых молчаливых деревьев, поблизости от людей, которые оставили его кости на милость дождя и ветра.


В деревне, как видно, уже знали, где я был и что нашел. Женщины отворачивались и уходили в дом, мужчины — большие и кряжистые, как медведи, сжимали кулаки и провожали взглядами. Никто ничего не спрашивал, никто не преграждал дорогу, но даже Проповедник сказал:

— Как бы не было грозы. Два пистолета тебя не спасут.

— Я уйду прежде, чем они наберутся смелости, — ответил я.

Дом я нашел без труда — он был самым большим и богатым на улице. Краснолицый мужик лет пятидесяти уже ждал меня на крыльце вместе с двумя сыновьями. Эти были точно такими же, как он, — широкоплечими и настороженными.

У того, что помладше, в глазах прятался страх, но он старался держаться решительно и, если я замыслил худое, не дать отца в обиду.

— Ты — староста?

Человек пожевал губами, неохотно выдавил:

— Ну?

— Мне нужна лопата.

Пугало, предвкушавшее славную драку, услышав мои слова, раздраженно пнуло подвернувшуюся под ноги свинью, и та с душераздирающим визгом понеслась по улице.

— Принеси, — сказал хозяин младшему сыну. — Там, в сарае. Быстрее.

В тяжелой тишине прошло несколько минут. Вернувшийся парень отдал мне лопату, избегая смотреть в глаза, сделал шаг назад.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я пришел в твою деревню снова?

Староста отвел глаза, с упрямством произнеся:

— У нас нет темных душ. Тебе нечего здесь делать.

— Но я вернусь, если кто-нибудь тронет могилу. И в следующий раз так просто никто не откупится.

Ответа дожидаться не стал. Пошел прочь по улице, обратно к холму.

Меня все так же провожали взглядами, но не лезли. Лишь когда я проходил мимо церкви, безумный священник с неухоженной бородой и вытаращенными глазами наскочил на меня с крестом:

— Отправляйся в ад, исчадие тьмы!

Он брызгал слюной, махал руками и не желал пропустить меня. Я не любил таких людей — их необразованность, помноженная на религиозное рвение, рождает страх. И этим страхом они заражают всех вокруг, точно блохи, разносящие чуму.

— Пошел вон! — с холодной яростью сказал я ему.

— Слугу божьего гонят! — заверещал тот и замахнулся на меня крестом.

Я выставил вперед черенок, защищая голову, и клирик ударил по нему с такой силой, что не удержался на ногах и упал на землю. Когда я уходил из деревни — он что-то выл у меня за спиной и грозил карами своим прихожанам за то, что они не желают стать орудием божьего гнева.

Обратная дорога на холм показалась длиннее, чем в прошлый раз. Не отдохнув, я начал рыть могилу под деревьями, сперва разбросав в стороны осенние листья. Проповедник пришел, когда я уже выкопал яму глубиной по колено.

— Они сюда не идут, — сообщил он мне. — Решили не связываться.

— Хорошо. — Я продолжал работать.

— Но Пугало… — Он не стал продолжать.

— Что Пугало?

— Оно крутится вокруг церкви и не расстается с серпом.

— Оно никогда с ним не расстается.

— Людвиг, ты знаешь, о чем я!

— Знаю. И чего ты от меня хочешь, тоже знаю.

— Ты что, не собираешься его остановить?

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Да перестань! — всплеснул он руками. — Даже такой человек, как этот святоша, не заслуживает смерти!

— У меня такое чувство, что ее заслуживает каждый из нас, — возразил я ему.

— А если оно его убьет?

— Даже Пугало должно есть.

— Послушай меня, старого дурака! — взмолился тот. — Сейчас ты зол на то, что он запретил хоронить твоего друга. Но люди темны и невежественны. Не делай того, о чем потом будешь жалеть!

Я выругался сквозь зубы, отбросил лопату в сторону и начал спускаться. Пугало я встретил на середине пути. Оно, задрав голову, наблюдало за тем, как с дерева срываются желтые листья. Его серп блестел, и на нем не было ни капли крови.

— Ложная тревога, — сказал я Проповеднику.

Пугало посмотрело на нас, как на придурков. Мол, нашли причину для беспокойства.

— Ну проверить-то стоило, — промямлил старый пеликан, увидел мое злое лицо и замолчал.

Я закончил рыть могилу, когда наступил полдень. Последний этап работы оказался самым сложным — внизу были древесные корни, пришлось постараться, чтобы глубина ямы доходила мне до бедра.

С находкой костей помогало Пугало. Те, что скрывались в листве и я не мог видеть, оно обнаруживало без труда — тыкало пальцем в нужном направлении. Когда останки Ганса оказались в могиле, я засыпал их землей, вытащил из ножен свой кинжал, срубил ближайшее тонкое деревцо и из двух палок соорудил неказистый могильный крест.

— Он был хорошим человеком и стражем, — торжественно произнес Проповедник.

— Ты его не знал, как же можешь это утверждать? — удивился я.

— Ну… о мертвых обычно так говорят, — смутился он. — Гм… Лучше я произнесу молитву.

Он прочитал заупокойную, и я подумал, что в последнее время мой спутник уже не в первый раз так провожает стража.

Я посидел еще немного, не желая спешить и вспоминая, как во время Лисецкого бунта мы вылавливали в беснующемся городе тварей. Как Ганс подрался с Шуко из-за Рози, еще когда мы учились. Как мы сдавали свой последний экзамен на кладбище и как потом старейшины вручали нам наши кинжалы.

Я завернул его клинок в тряпицу, убрал на самое дно рюкзака. Когда окажусь в цивилизованных краях — сдам его на уничтожение.

Проповедник тихонько кашлянул, отвлекая меня от тяжелых мыслей.

— Пора выходить. Путь к Вилочкам не близкий. Чем раньше мы отправимся, тем быстрее сядем в дилижанс.

— Я не иду в Вилочки.

— Как это? — удивился он. — Ведь это ближайший город. Постой! О нет. Я знаю такой взгляд! Ты что задумал?!

— Мой друг умер, Проповедник. И я намереваюсь узнать, почему это произошло.

Пугало покрутило пальцем у виска, и старикан поддакнул:

— В кои-то веки я с ним согласен. Ганс умер много лет назад, и найти хоть какие-то следы невозможно. Кости не могут говорить.

— Если я отступлю, то буду думать об этом постоянно и в итоге все равно вернусь сюда. Лучше все сделать сразу.

— И куда мы пойдем?

— Мальчишка сказал, что Ганс пришел с гор.

Проповедник издал звук, словно пускал ветры:

— А мой отец говорил, что ангелы создали пиво. Но это не значит, что ему стоило верить. Особенно когда он напивался.

— Раньше ты никогда не говорил о своей семье.

— А нечего здесь говорить! Ты не думаешь, что мальчишка врет? Что твоего Ганса убили, к примеру, деревенские?

— Будь это так — они спрятали бы тело получше. И уж точно каждый ребенок не знал бы об этом и не болтал перед приезжими.

Пугало кивнуло, соглашаясь с моими словами.

— Могло бы и поддержать! — возмутился старый пеликан. Он жутко не хотел лезть в горы и желал убраться из глухомани как можно скорее. — Ты ничего там не найдешь, кроме приключений на свою шею. А! Делай что хочешь. А я иду в деревню. Мне надоело годами ходить за тобой!

И он ушел.

— Вернется, — сказал я Пугалу, которое, привстав на цыпочки, провожало взглядом сутулую спину Проповедника. — Подобное уже случалось несколько раз. Ну а ты? Остаешься или идешь со мной?

Одушевленный первым побрел по тропе, уводящей в лес, и я, подхватив рюкзак и арбалет, последовал за ним.


Хрустальные горы не такие протяженные, как те, что стоят вдоль Кантонских земель, но зато самые высокие. Зуб Холода и Монте-Роза — две вершины, подпирающие небо. О них многие слышали, но редко кто видел, поскольку пики находятся в нелюдимых местах, далеко от основных трактов. Из Бробергера в Чергий предпочитают добираться двумя низкими перевалами, по дорогам, которые приказал проложить еще император Константин. Здесь, на севере, единственный проходимый путь в Чергий — через перевал Горрграт, расположенный на западном плече Монте-Розы, на большой высоте, и преодолеть его можно только с середины лета, когда сходит снег.

Тот, кто идет туда, зависит от капризов погоды, и не каждый готов поставить на кон свою жизнь, чтобы перебраться через горы, когда в неделе пути отсюда есть куда более безопасная и торная дорога.

До основного горного хребта есть лишь одна тропа — она ведет к монастырю каликвецев, построенному среди снежных вершин. Зачем туда ходил Ганс? Шел ли он с перевала? Или не смог преодолеть его и решил поискать более легкий путь, вернувшись обратно?

У меня не было ответов.

С тех пор как я оставил деревню, прошло четыре дня. Сначала мой путь пролегал вдоль холмов, незаметно превратившихся в невысокие, поросшие ельником горы. И чем дальше я уходил на восток, тем выше они становились. Лес, взбиравшийся на них, оставлял открытыми вершины, похожие на тонзуру монаха. Могучие ели останавливались на невидимой черте, уступая место высокогорным лугам — зеленым проплешинам на телах каменных гигантов.

Широкие долины, залитые пока еще теплым осенним солнцем, незаметно сжимались под натиском надвигающихся друг на друга гор до тех пор, пока не превратились в ущелье с отвесными склонами. На дне его неслась ненасытная река, неистово скачущая по перекатам. Ее грохот не смолкал ни на секунду, и я так привык к нему, что перестал замечать. Бирюзовая ледниковая вода была обжигающе-холодной.

Небо сузилось до маленького ярко-голубого лоскута, солнце появлялось на недолгие часы, затем ущелье погружалось в густую тень, незаметно переходящую в сумерки. Я останавливался на ночевку заранее, до темноты, стараясь найти удобное место не слишком далеко от реки. Котелка у меня не было, так что воду нагреть я не мог, зато собирал достаточно хвороста, чтобы его хватало до утра. У огня ночью не так холодно.

Я клал рюкзак под голову, сняв с него свернутое в валик тонкое походное одеяло из овечьей шерсти. Это была необходимая вещь в осенних горах — спать на нем куда приятнее, чем на голой земле.

Несмотря на все предосторожности, порох, который я хранил в роге, отсырел после того, как я попал под сильный ливень, и оба моих пистолета стали бесполезны. Они стоили кучу денег, но я без всякого сожаления бросил их — оружие было тяжелым, а во время подъема это только помешает. Так что при мне остался лишь охотничий арбалет да восемь болтов к нему.

Он пригодился уже на следующий день. Когда я проходил через буковую рощу, то спугнул улара — упитанную, похожую на крупную курицу пеструю птицу, водившуюся в этих горах. Я снял его первым же болтом, радуясь своему везению: с наступлением осени улары иногда спускаются низко, а летом, чтобы встретить их, мне пришлось бы влезть на тысячу ярдов по отвесному камню.

Вечером я нанизал мясо на несколько прутиков, решив вопрос с едой на следующую пару дней. Как раз в это время вернулся Проповедник.

Он появился из мрака и сел напротив, совсем рядом с огнем, который не мог причинить ему никакого вреда.

— Долго тебя не было, — поприветствовал я его.

— Нам надо было отдохнуть друг от друга. Нашел что-нибудь интересное?

— Если не считать нескольких стоянок, оставшихся от охотников или пастухов, — ничего. Никаких следов Ганса.

— Но ты продолжаешь упорствовать.

— И надеяться.

— Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взора Его?[93]

— Цитата не к месту.

— Очень даже к месту. Надежды — нет. Упасть здесь как нечего делать. А горы создал Господь. Пора возвращаться, Людвиг.

Плечи Пугала затряслись — ему понравилось, как старый мошенник коверкает святое писание.

— До монастыря отсюда шесть дней пути. До Горрграта семь с половиной. Если перевал открыт — я перейду в Чергий. Если нет — пройду сколько смогу, загляну к каликвецам. Быть может, Ганса кто-нибудь из них видел.

Он раздраженно всплеснул руками:

— У тебя пустая голова! Ты не думал, что если твой друг умер от ран, то вряд ли он прошел все это расстояние до деревни? С раной он нипочем бы не преодолел такой путь. Если на него кто-то и напал, то это место мы уже миновали.

— Даже с ранениями люди могут жить долго. К тому же нельзя исключать яд. Или волшебство.

— Или он просто споткнулся и сломал шею.

— И эту вероятность тоже нельзя исключать, друг Проповедник. Быть может, он подхватил простуду и умер от соплей.

— Вы, стражи, не болеете.

— Именно об этом я и говорю. Он не мог умереть без причины. И я намереваюсь ее узнать.

— В безлюдных горах? Когда на десятки лиг вокруг никаких следов человека?

— Горы велики, но дорог в них мало. Все эти дни я шел по одной тропе. Если Ганс был на ней, рано или поздно я об этом узнаю. Или, в конце концов, спрошу у кого-нибудь.

— Святая Дева Мария! — взмолился Проповедник. — Я ведь только что сказал, что горы безлюдны!

— Ты не прав. Выше должны быть пастухи. Они спустятся с отарами в долины лишь к концу месяца. А еще выше Дорч-ган-Тойн, один из двух монастырей ордена каликвецев. Ну а в местах, где нет людей, всегда есть иные существа.

Проповедник скривился, точно от зубной боли:

— Дьявольское племя. Ничего хорошего от них не жди. Я бы на твоем месте не лез с ними общаться. Это не Темнолесье, и Софии, чтобы тебя защитить, поблизости нет.

Старый пеликан частенько вспоминал сереброволосую колдунью. Она поразила его воображение, но в этом он не был готов признаться даже себе.

— Буду осторожен, — пообещал я ему.

— Не понимаю тебя. Ведь ты, точно ищейка, последние недели рыл носом землю и внезапно все бросил.

— Ты не прав. — Я снял готовое мясо с огня. — Мне в любом случае надо в Чергий. Просто я иду туда по новой дороге.

Пугало с иронией подняло вверх большой палец. Оно оценило то, как я выкрутился. Но не Проповедник:

— Угу. Если не околеешь на Горрграте. Он и в сентябре может быть завален снегом по уши. Что тогда?

— Лето было жарким, и дождей мало. Большого снега нет, в этом я абсолютно уверен. У меня хватит сил, чтобы преодолеть перевал. Особенно если помогут монахи.

— Больно им надо тебе помогать.

Я начал ужинать, запивая мясо холодной водой, а Проповедник, помолчав, вкрадчиво сказал:

— Цыганский табор уж точно не проходил здесь.

— Тут ты прав, — не стал спорить я. — Но мы с Мириам проследили его путь в Шоссию. Табор пришел из Чергия, перед тем как в стране началась война. И мы оба считаем, что цыган получил темный кинжал там.

— Вот только она со своей уверенностью уже, наверное, в Арденау, а ты залез в глухомань, и эта тропа нисколько не приближает тебя к цели — узнать, откуда у цыгана взялась та богомерзкая железка.

— Но и не отдаляет. В Чергии смута. Обе дороги Константина забиты беженцами, и творится на них дьявол знает что. Здесь же я пройду без проблем, которые мне могут доставить дезертиры, наемники, разбойники и армия. А когда окажусь на той стороне хребта — найду следы табора. Он был слишком большим, чтобы о нем никто не слышал.

Пугало встало, посмотрело во мрак, а затем, шагнув, вышло из круга света и растворилось в ночи.

— В таборе были сотни людей. И этот цыган-колдун… ты даже имени его не знаешь. Как ты проследишь путь мертвеца? Он каждый день мог говорить с сотней человек. Какой из них тот, кто тебе нужен?

— Однажды Гертруда сказала, что зло притягивает зло, друг Проповедник. И не исчезает без следа.

— Только на слова своей ведьмы ты и надеешься.

— Обычно она слов на ветер не бросает, — усмехнулся я.

Проповедник хотел сказать какую-то скабрезность, это было видно по ехидному выражению на его лице, но осекся, так как на свет вышли четверо.

Иные существа. Маленькие, ростом мне по колено, лохматые, в одежде из беличьих шкурок. У них были зеленые глаза с вертикальными кошачьими зрачками и мордочки, очень похожие на ежиные. Двое казались постарше и подошли ближе, когда еще пара неуверенно переминалась на босых ногах возле самой границы света.

Таких я никогда не видел, но они выглядели безобидными, и я сказал:

— У меня есть мясо и немного хлеба.

— Не надо еды людей. Мы просто хотим посидеть у огня.

— Присаживайтесь.

Старшие подошли, сели и, не мигая, стали смотреть на пламя. Другие потоптались в отдалении еще с минуту и присоединились к своим товарищам.

— Не опасны ли они? — спросил Проповедник.

Я покачал головой.

Неспешно покончив с ужином, я сходил к реке, вымыл руки, а когда вернулся, то ничего не изменилось. Четверка продолжала следить за тем, как горят дрова. Мы сидели в глубокой ночи в тишине, пока угли не начали мерцать, и я подбросил пламени новую пищу. А затем, расстелив одеяло, стал готовиться ко сну.

— Ты что? Собираешься спать? — изумился Проповедник.

— А что? — спросил я, и ни один из гостей даже ухом не повел. Для них я словно и не существовал.

— А если, когда ты уснешь, они перережут тебе глотку?

— Я не собираюсь из-за твоих страхов провести ночь без сна. Дорога тяжелая, мне надо быть в форме.

— Дева Мария! Ты такой же кретин, как и все остальные стражи. Половина из вас мрет из-за излишней доверчивости и наивности!

— Нельзя бояться всего, что тебе непонятно. — Меня утомил этот разговор. — Оставь свою панику для более подходящего случая. В конце концов, если тебя так заботит мое здоровье — у тебя есть повод наконец-то побыть не только моей ходячей надоедливой совестью. Если возникнет опасность, просто разбуди меня.

Проповедник возмущенно вскинулся, хотел начать спорить, увещевать и кидаться цитатами из библии, но я враз пресек его атаку, улегшись на расстеленное одеяло и закрыв глаза.


Разбудил меня отнюдь не Проповедник. А молчаливый ночной гость. Только-только начинало светать, угли покрылись серыми лепестками пепла, тепла от костра больше не было, от реки тянуло холодом, и я сильно замерз.

Иной остался один, трое его товарищей ушли, решив не прощаться.

— Огонь — хорошо, — сказал он мне. — Теперь плата за него, кровь Темнолесья. Дальше, там, где уже не растут деревья и по земле ползет ледяной язык, — опасно.

— Опасно? — переспросил я, все еще приходя в себя от тяжелого сна, в котором Гертруда сражалась с Кристиной. — Чего мне ждать?

— Дитя кустов. — Он увидел, что я не понимаю, смешно скривил ежиную мордочку. — Ругару. Троих хозяев овец убил за лето.

Какое счастье, что здесь нет Проповедника. Старый пеликан, наверное, назло мне ушел куда-то и не мог слышать эту новость. Оборотень, убивший трех пастухов. Мой спутник точно бы запилил меня еще до полудня.

— Спасибо. Я ищу своего друга. У него был такой же кинжал, как вот этот. Он должен был проходить здесь давно.

— Тут ходят только пастухи, и они не пускают к огню. Я не видел его.

Сказав это, он ушел. А я, приподнявшись на локте, встретился взглядом с Пугалом:

— Когда-нибудь видел ругару?

Оно покачало головой.

— Оборотни в диких местах не такая уж и редкость. В городах их встретить гораздо сложнее. Обычно с ними можно договориться, если они не голодны, нет полной луны и люди не причиняли им вреда.

— Ругару? — спросил Проповедник, подходя от реки. — Почему это ты о них заговорил?

— Это так-то ты охраняешь мой сон! — сказал я вместо ответа.

— Ты был прав, Людвиг. Тебе действительно ничего не грозило. Эти существа всю ночь пялились на огонь, и на третьем часу мне стало скучно, и я пошел погулять. Так что там о ругару?

— Рассказывал о них Пугалу. — Я скатал одеяло.

— Нечего о них рассказывать. Жестокие, мстительные, да к тому же еще и людоеды. И помнят, что делали, когда превращаются обратно в человека. Таких надо стрелять сразу, как увидишь.

— У старины Проповедника порой радикальные способы борьбы с теми, кто не соответствует его идеалам, — обратился я к Пугалу, и то кивнуло, соглашаясь с моими словами.

— Ага, — обиделся Проповедник. — Не ты ли мне рассказывал, как драпал от того, «кто не соответствует моему идеалу», по лавандовому полю, и только заступничество святых позволило тебе спастись.

— Это старая история. В Темнолесье ругару меня не тронули.

— Потому что ты был гостем Гуэрво и Софии. Иначе бы твои обглоданные кости уже скрыла опавшая листва.

— Смотрю, с утра ты еще более пессимистичен, чем обычно.

— Я планирую оставаться в таком настроении до тех пор, пока ты не переберешься через этот чертов перевал и не окажешься в цивилизации.

— Ну если под цивилизацией ты понимаешь войну, которая с цепом носится по стране, шарахая по всем, кто не успел от него увернуться, то я тебя не разочарую. Скоро мы будем в этой цивилизации по самые уши.

— Ты лишь обещаешь, — вздохнул Проповедник, вытирая щеку от крови. — Путь неблизкий.

— Тогда не будем задерживаться. — Я закинул собранный рюкзак на плечи и зашагал по тропе.

Через несколько часов зарядил дождь, и угрюмое узкое ущелье стало еще более недружелюбным, чем обычно. Черные ели, влажные, вздымающиеся вверх скалы, низкие облака, клочьями застревающие в мрачном лесу и спускающиеся мне под ноги, закрывая обзор бледным саваном туманной дымки. Дождь сонно шелестел по желтой листве кустарника, по деревьям, по капюшону моей куртки, и Пугало, которое ненавидело это явление природы, злобно косилось на небо, не в силах что-либо сделать.

Река все так же грохотала на перекатах, то появляясь, то вновь исчезая за мшистыми камнями, стоило тропе в очередной раз вильнуть в сторону. Я видел бирюзовую ледниковую воду, и этот цвет помогал мне не падать духом. Он говорил, что там, наверху, дождя нет, иначе бы вода давно стала грязно-бурой.

Начался крутой подъем по скользкой почве, и довольно скоро я и думать забыл о чем-либо, кроме как о том, чтобы не грохнуться вниз и не переломать себе кости. Я порядком перепачкался в грязи, хватался руками за выступающие из тропы камни, подтягивался, переводил дух и лез дальше, пока не забрался в туман, ползающий по густому ельнику. Все вокруг стало не только мрачным и унылым, но и призрачным. Наша дружная троица выглядела в этой бело-серой дымке как привидения, причем Пугало благодаря своей драной шляпе и алому мундиру казалось самым величественным, а я, слишком уставший и продрогший, самым жалким.

Проповедник, да благословят его все те святые, которых он поминает по сто раз на дню, на этот раз удержался от комментариев и не стал меня доставать тем, что я полез в горы и теперь расплачиваюсь за свое решение. Подъем, в другую погоду не такой уж и трудный, занял у меня гораздо больше времени, чем я рассчитывал, — почти всю светлую часть суток.

Наконец я выбрался на широкую площадку и сел на камень отдохнуть.

— Высоко мы поднялись? — поинтересовался старый пеликан.

Горы скрывались в низких облаках, и у него не было возможности определить, насколько к нам приблизились вершины.

— Не очень, — ответил я ему. — Видишь, вокруг растут буки. Это значит, что мы не преодолели черту леса. Когда он кончится, начнутся кустарники и камни. Луга. Потом снег. Здесь нет даже половины пути. Это была всего лишь самая легкая часть подъема.

Проповедник произнес богохульство, затем покумекал и буркнул:

— Ганс, если он проходил здесь, должен был иметь очень вескую причину для того, чтобы забраться в такие дебри. Но его я могу понять. Вы, стражи, как сумасшедшие собаки, носитесь где придется, и желательно, чтобы было как можно более уныло и опасно. Но клирики! Не понимаю, зачем каликвецам жить в такой дыре! Построить монастырь почти под самым перевалом! Святая Матерь Божья! Здесь же никого, кроме них, нет. Ни паломников, ни нормальных дорог.

— Насколько я знаю, от Дорч-ган-Тойна есть прямая тропа вниз, мимо Зуба Холода, к Вилочкам. Путь занимает неделю, если идти быстро. Монахи ходят там, а не здесь. А паломники им не нужны — каликвецы закрытый орден. Воины церкви. Им ни к чему зеваки и прочие праздношатающиеся. В монастыре изучают церковную магию. Боевую, между прочим. — Я вспомнил, как брат Курвус зацепил меня своим волшебством, когда я убегал от страг.

— И ты считаешь, что тебя-то там примут с распростертыми объятиями.

— Братство никогда не ссорилось с ними. У них нет причин отказывать стражу, идущему к перевалу.

— Ну-ну. Не все каликвецы могут быть такими, как брат Курвус. Как не все инквизиторы такие, как отец Март.

— Мне ли этого не знать, приятель. — Я вновь встал на ноги. — Сегодня не собираюсь ночевать у реки, я и так достаточно продрог. Пойдем поглядим на эти чудесные буки. Быть может, нам удастся развести костер, и Пугало расскажет какую-нибудь занимательную историю. А то только мы с тобой разговариваем.

Проповедник радостно осклабился, словно услышал какую-то великолепную шутку. А Пугало равнодушно показало нам кукиш. Оно совершенно не собиралось изменять своим привычкам.


Утром все стало иным. Было ясно, тепло, насколько это можно сказать про осень, облака разошлись, открыв вершины.

В буковом лесу властвовала тишина, множество ручьев оказались забиты опавшей листвой и разлились, подтопив небольшие низинки, деревья были зелеными из-за лишайника, который рос на их искореженных, ветвистых стволах. Тропа петляла между ними, все время поднимаясь вверх по склону.

Когда я наконец завершил подъем, на фоне пронзительно-ясного голубого неба появились снежные пики, главным из которых был Зуб Холода.

— Святые угодники! — всплеснул руками Проповедник. — Какая дьявольская красота!

Одна из высочайших вершин горного хребта стояла обособленно. Больше всего она напоминала четырехгранную пирамиду с отвесными стенами, на которых с трудом задерживался снег. Серо-красная, выщербленная, с острыми гранями, она довлела над долиной.

— Пойдем, — сказал я.

— Погоди! Дай полюбоваться!

— Сто раз успеешь. Ты будешь видеть ее все следующие дни. И с каждым разом она будет казаться все выше.

— А Монте-Роза?

— Мы пока еще слишком низко. Ее закрывает вон та похожая на трезубец гора. Нам придется залезть на ее гребень, туда, где кончается лес. Оттуда ты увидишь Монте-Розу, а если повезет, то и монастырь.

Проповедник прикинул на глаз расстояние и застонал.


Путника мы увидели, когда поднимались параллельно слетающей вниз горной речке, гораздо более узкой, чем прежняя, но не менее громкой. Человек в бело-коричневом плаще паломника отдыхал на большом плоском камне. Под ногами у него лежала котомка, у ног — прямой дорожный посох. Крепкий и надежный. С таким легко можно идти в гору и отбиться от разбойника, если умеешь, конечно.

Мужчина был цыганом — смуглое лицо, темные глаза, густые брови и усы, курчавые волосы с большим количеством седины, крестообразный шрам на правой скуле. Яркий, белый, заметный издалека. Такие отметины я знал — подобным образом клеймили цыган в Ольском королевстве, считая людьми второго сорта. Обычно за этим следовала смерть, и чаще всего она оказывалась нелегкой. Шуко рассказывал, что у его отца был точно такой же шрам, и смерти он избежал только чудом, вовремя успев покинуть страну, где через несколько дней после его бегства началась кровавая резня, в которой перебили почти двадцать тысяч из его народа.

— Цыган! — проворчал Проповедник. — В последнее время тебе везет на их племя. Тот, с которым ты встречался в прошлый раз, ткнул тебя кинжалом. Этот, возможно, огреет посохом. Гляди в оба.

Паломник чистил куриное яйцо и, даже заметив меня, не оставил своего занятия. Его узловатые пальцы продолжали снимать скорлупу, тогда как карие глаза неотрывно следили за мной.

— Доброго дня, — сказал я, не доходя до него. — Не ожидал встретить здесь путника.

— Я тоже, — негромко ответил он. — Голоден? У меня есть еще несколько куриных яиц и грудинка с хлебом.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Меня зовут Людвиг.

— И ты, судя по сапфиру на кинжале, страж, — кивнул он. — Я Роман.

— Как ты здесь оказался?

— Иду в монастырь от Вилочек. В тумане перепутал тропу. Потерял два дня, пока понял, в чем дело. Теперь возвращаюсь напрямик.

Он достал еду, положил на камень, правой рукой, на безымянном пальце которой я увидел полоску золотого кольца, показал, чтобы я присоединялся.

— Я тоже направляюсь к монастырю.

— Ну, значит, дальше пойдем вместе. Если ты не возражаешь.

Я переглянулся с Пугалом и кивнул:

— Не возражаю. Вдвоем веселее. Видел ли ты еще людей поблизости?

— Вчера. Пастуха с отарой, на соседнем склоне. Было далеко, и я не услышал, что он мне кричал через ущелье. Что ты забыл у каликвецев?

Этот паломник, как видно, привык брать быка за рога.

— Ищу своего друга, который пропал в горах.

— Он тоже страж? — Вопрос прозвучал, но в карих глазах не возникло ни капли интереса.

— Да. А зачем тебе монахи?

— Не мне. Это меня пригласили. Я знаю древние языки, а в библиотеке Дорч-ган-Тойна есть несколько книг, которые никак не поддаются переводу.

— Паломник-переводчик. Необычно.

— Для цыгана, ты хочешь сказать? — усмехнулся он. — Я был достаточно умен, чтобы учиться. А плащ паломника купил у старьевщика. Он теплый.

Его история была вполне убедительной. Особенно если не думать о случайности встречи, о том, что он далековато зашел, прежде чем понял, что заблудился, и о том, что его глаза мне не очень нравились. Взгляд у этого человека был слишком бесстрастный и равнодушный.

Не стоило забывать, что где-то в горах бродит ругару, который может быть не только чудовищем, но и человеком…

Мой спутник оказался немногословен. Он пошел первым, двигаясь широкими шагами, переставляя посох и сгорбив плечи. До следующего привала мы не разговаривали.

— Скоро самая сложная часть пути, — сказал Роман, положив свой посох поперек колен. — Река падает с отвесной скалы почти на сто ярдов. А подъем в виде каменных ступеней. Так что выбрось все, что может тебе помешать, страж.

— Что, например? — спросил я, уже зная ответ.

— Арбалет. Он тяжелый, а толку от него чуть. Здесь нет ни медведей, ни волков, ни барсов, ни людей. Не от кого защищаться.

— Зато встречается птица, которая может стать неплохим ужином. Так что не думаю, что это мудро — оставлять оружие.

Он пожал плечами:

— Как хочешь.

— Я все больше и больше не люблю цыган, — заявил Проповедник. — Шуко сумасшедший, а этот еще и странный какой-то. Не поймешь его.

Я старался беречь дыхание, но все равно подъем оказался не из легких. Цыган был точно двужильный, он даже не вспотел. Шагал вперед, словно одержимый демоном, и не выказывал никаких признаков усталости. К водопаду мы пришли через час после разговора об арбалете. Река срывалась с широкого карниза и падала вниз с ревом обезумевшей от крови толпы.

— Нам туда, — сказал Роман, указав наверх. — Там начинается плато и луга. По ступеням.

«Ступенями» он назвал каменные выемки, каскадами поднимавшиеся по базальтовой скале. Они были мокрыми, скользкими и совершенно не обнадеживали. У Проповедника эта дорога и вовсе вызвала сомнения:

— А нет ли другого пути?

Я не стал ему отвечать, посмотрел, как Пугало вошло в водопад и скрылось за ним, подтянул лямки рюкзака, чтобы он как можно меньше болтался на спине и не смещал мой центр тяжести.

Чем выше мы поднимались, тем сложнее становилось. Я перестал доверять только ногам и начал ползти вверх на четвереньках, цепляясь пальцами за мокрые, холодные камни. Роман двигался прямо надо мной, тем же самым способом, что и я. Посох он забросил себе за спину, соорудив из ремня петлю и надежно зафиксировав его рядом с котомкой. Иногда он оборачивался, проверяя, не отстал ли я, ловил мой взгляд, одобрительно кивал и вновь продолжал подъем.

Потом мы спугнули двух топлян. Они сидели на сильно выдающейся вперед ступени и наслаждались водными брызгами, падающими на них сверху. Заметив нас, речные жители зло сверкнули ярко-голубыми глазами, скользнули ужами, блеснув тусклой серебристой чешуей, и спрыгнули в поток.

Быть может, оттого что мы их рассердили, а может, из-за досадной случайности и моей неосторожности за десять ярдов до конца подъема моя левая нога скользнула по камню, и я потерял равновесие.

Впечатление было такое, словно кто-то невидимый изо всех сил дернул меня за рюкзак. Я опасно отклонился назад, замахал руками, стараясь восстановить хрупкий баланс между собой и скалой.

Испугаться не успел. Лишь отметил краем сознания, что у Проповедника лицо перекошено от ужаса, а падать мне никак не меньше девяноста ярдов.

И в этот момент смуглые пальцы цепко схватили меня за правое запястье, дернули вперед, вырывая из распахнутой, голодной пасти бездны.

— Спасибо, — отдышавшись, сказал я.

Роман прочитал слово по моим губам и наклонился к уху, прокричав:

— Говорил же я! Брось арбалет!

И полез вверх. Когда я закончил подъем и оказался на пологом гребне, цыган ждал меня, а рядом с ним сидело Пугало, безучастно швыряя вниз камешки.

— Тебе надо отдохнуть или идем дальше? — спросил мой спутник.

— Мне нужна минута, — ответил я. — Еще раз спасибо за помощь.

— Не за что, страж.

— Я ненароком рассмотрел твое кольцо, когда ты протянул руку.

Он только усмехнулся.

— Три пятиконечных звезды по ободу. Уполномоченный церковный легат.

— Сложно поверить, что такой, как я, служит церкви? — спросил он.

— Мой друг — страж. И он тоже цыган. И той же веры, что ты и я. Так что поверить легко. Значит, ты не разбираешься в древних языках?

— Я не врал тебе, Людвиг ван Нормайенн. В языках я разбираюсь прекрасно. И иду в монастырь ради его библиотеки.

— Не помню, чтобы называл тебе свое полное имя, Роман.

— В этом нет нужды. Я помню тебя. Видел в Вионе с отцом Мартом, когда на кардинала Урбана устроили покушение. Я служу его высокопреосвященству, так что в курсе того дела.

— Личный легат кардинала Урбана? — удивился я.

— Мир тесен, страж. А люди, которые занимаются похожим ремеслом, имеют такую особенность — пересекаться даже в глуши. Ну, что? Теперь идем?


Деревья остались внизу. Здесь рос только чахлый кустарник и короткая трава. Куда ни кинь взгляд, вокруг на склонах расположились луга, то и дело перемежающиеся каменными скоплениями. Мы шагали по хребту, по удобной прямой тропе, во сто крат легче той, которой я шел в прошлые дни.

Мы были в самом сердце Хрустальных гор. И центральный хребет — белая стена — протянулся с севера на юг. Справа от нас небо пронзал Зуб Холода, слева огромным сахарным холмом, к вечеру укрывающимся алыми облаками, точно периной, вздымалась Монте-Роза.

— Мы где-то в трех тысячах ярдов над морем, — сказал Роман, хватая ртом воздух. — А эта красавица поднимается на все семь. Если не больше. Туда пока не залез ни один человек.

— Там нечего делать, — ответил я ему. — Лишь снег, лед да духи мороза. Они не любят людей.

У меня немного болела голова, и при быстрой ходьбе начиналась одышка, но в целом я чувствовал себя не так уж и плохо. Горрграт на полторы тысячи ярдов выше, я видел его уже отсюда, хотя идти до него еще около трех с половиной лиг. Он располагался на западном отроге Монте-Розы, сжатый с одной стороны ее снежной величественной вершиной, а с другой — более низкой горой, отсюда напоминающей поседевшую улитку.

Сейчас было раннее утро, и из-за восходящего солнца снежный хребет походил на хагжитский шербет — был нежно-розового оттенка. Внизу, в долинах, лежали облака. Это было нереальное зрелище. Мы словно парили над миром, и дорога, по которой шли, все больше и больше приближала нас к ледникам. Я уже видел их сползающие с гор бело-голубые языки, мерцавшие на солнце, точно холодное пламя.

Ветер пах яркой свежестью и в то же время терпким левкоем, то успокаивался, то вновь начинал носиться по лугам и склонам с игривой беспечностью щенка. Я зарядил арбалет под удивленным взглядом цыгана.

— Решил заняться охотой, страж?

— Несколько дней назад я встретил иных существ. Они сказали, что где-то здесь живет ругару.

— Ты им веришь?

— Им незачем было врать.

— Ругару?! — возопил Проповедник. — Чертов оборотень, прости Господи! И ты говоришь об этом только сейчас?!

Мне пришлось проигнорировать его.

— Ты не спешил поделиться со мной этой информацией, — сказал Роман.

— Ругару мог оказаться и ты. Пока я не увидел кольцо, не был уверен в том, что передо мной не оборотень.

— Людвиг, я оскорблен! Мне-то ты мог сказать сразу! Пугало же ведь знало! По роже его вижу, что знало! Какое преступное наплевательство! — между тем продолжал распаляться Проповедник. — А еще друг называется!

— Вполне разумно, — рассмеялся легат кардинала. — Вот только ты не подумал, что кольцо я мог снять с какого-нибудь путника, а потом сочинить всю эту историю?

— Бесстыдство! — Проповедник, взмахивая руками, удалялся. — Какому-то цыгану заблудшему рассказал, а мне — нет!

Я проводил его сутулую фигуру взглядом, затем повернулся к Роману:

— Кольцо и одежда — возможно. Но история с Вионом — сомнительно. К тому же сейчас полнолуние, и ночью я не заметил, чтобы ты обрастал шерстью.

Он вновь рассмеялся и сказал:

— Ну, надеюсь, что тебя все-таки обманули. Встречаться с тварями ночи не входит в мои планы.

К вечеру мы подошли к плато, заросшему замшелыми каменными грибами. Здесь выл пронзительный холодный ветер. На склоны опустился туман, вязкий и влажный, застилающий глаза, лезущий в рот, пахнущий едкой пряной травой и заманивающий к пропастям, которых вокруг тропы было великое множество. Вернувшийся Проповедник, все еще обиженный, ворчал, что темнеет и пора делать привал.

— Надо остановиться, — согласился я. — Или костей не соберем.

Роман подул на ладонь, и вокруг нас закружились какие-то насекомые, излучавшие ярко-желтый огонь, свет которого разогнал туман, отразился от шершавых поверхностей каменных грибов.

— Мать-заступница! Святой Коломан и все его мучители! Это не церковная магия! — подпрыгнул Проповедник.

Пугало остановилось да пригляделось к моему спутнику получше.

— Церковный легат, знающий древние языки, да еще и колдун к тому же. На службе у кардинала Урбана. Ты полон сюрпризов, Роман.

— Как и ты, Людвиг, — вернул он мне комплимент. — Его высокопреосвященство несколько раз говорил о тебе и твоих друзьях.

Мне это не слишком понравилось, но я сказал:

— Надеюсь, только хорошее.

— Кардинал помнит, кому он обязан жизнью, когда был еще епископом. А это, — небрежный кивок в сторону летающих насекомых, — всего лишь детские шалости. Уверен, что другие колдуны, которых ты, вне всякого сомнения, знаешь, способны на гораздо большее.

— Людвиг, спроси, есть ли у него патент? — подал «идею» Проповедник и тут же смутился, поняв, что сморозил несусветную чушь.

Разумеется, у легата кардинала должен быть патент Церкви, разрешающий заниматься волшебством.

— Не буду спорить, — ответил я цыгану. — Но люди твоей профессии обычно пользуются церковной магией, а не той, что считается темной.

— Только истинно верующий, свято отдающий себя всего Господу, способен на чистое, не запятнанное пороком волшебство. Я слишком слаб духом и полон сомнений, для того чтобы Господь проявил ко мне милость и наградил таким даром. Но и тот, что есть у меня, верно служит Церкви и Господу. Тебя это смущает?

— Меня давно уже ничто не смущает.

Он усмехнулся:

— Да, стражи порой не гнушаются пользоваться услугами тех, кого иные считают запятнанными. Ваши цели оправдывают те средства, которые вы используете для сражений с темными душами. Я готов это понять.

Он пошел вперед, освещая мрачную дорогу, и я поспешил за ним, не желая оставаться в тумане, который охотящейся кошкой следовал за нами, держась границы круга света.

— Ты собираешься не останавливаться всю ночь? — Я не убирал рук с арбалета.

— Ниже есть землянка, где летом иногда живут пастухи. Заночуем под крышей и с комфортом.

— Как далеко?

— Пока мы, точно святые, шествуем среди облаков, ничего конкретного сказать не могу. Часа полтора ходу.

Эти полтора часа были удивительно длинными, и я вздохнул с облегчением, когда мы начали спуск с плато.

Черная проворная тень спрыгнула с вершины каменного гриба. Я, будучи настороже, крикнул, предупреждая Романа. Вскинул арбалет.

Косматая туша с длинной зубастой мордой в один прыжок оказалась передо мной. Колючей голодной злобой сверкнули золотистые глаза. Но он не бросился на меня — внезапно извернувшись всем телом, взмыл в воздух и прыгнул на цыгана.

Клацнули страшные челюсти, тут же облако сияющих насекомых взорвалось, их прозрачные крылышки разлетелись в стороны, упав на землю точно снежинки, а ругару проехал по земле добрый десяток ярдов, сильно ударившись боком о камень. Проповедник верещал, чтобы я немедленно бежал и спасался, но я даже не подумал об этом.

Цыган стоял на коленях, оборотень, отброшенный магией, вставал на четвереньки, оглушенный атакой. Я прицелился, выстрелил и попал, судя по тому, как взвыл нападавший. Он встал на задние ноги, повернул ко мне оскаленную морду, но цыган швырнул с открытой ладони нечто чернильно-черное, и ругару снова прыгнул, но теперь уже не на нас, а во мрак, подальше от колдовства.

— Господи спаси! Господи спаси! Господи спаси! — молился Проповедник.

Пугало молитвы не жаловало, поэтому просто наблюдало за всем происходящим со стороны и, судя по его виду, было крайне довольно случившейся скоротечной схваткой.

Первым делом я перезарядил арбалет, а затем уже бросился к цыгану. Тот больше не стоял на коленях, а лежал на спине. Его грудь тяжело вздымалась.

— Ты цел?

Крылышки, лежавшие на земле, гасли, вокруг разлилась тьма, со всех сторон подступил туман, и разглядеть хоть что-то, когда сердце стучит у самого горла, а разгоряченная кровь шумит в ушах, было не так уж и просто.

— Сейчас, — сказал Роман, и в воздухе закружился всего лишь один волшебный светлячок. На этот раз горел он гораздо более тускло, чем прежде. Бледного света едва хватило для того, чтобы рассмотреть все хорошенько.

— Казни хагжитские! — за всех нас произнес Проповедник.

Пугало подошло поближе, чтобы лучше разглядеть окровавленное плечо цыгана. Оно было все изодрано зубами, текла кровь.

— Плохи мои дела, страж, — сказал легат кардинала.

Я достал из рюкзака чистую тряпку, залил рану бальзамом, который оставался у меня еще с тех пор, когда лечили Карла, и взялся за перевязку как раз в тот момент, когда Роман потерял сознание.

— Зачем ты это делаешь? — удивился Проповедник. — Не милосерднее ли убить его?

— Что-то не совмещаются у меня в сознании эти два слова — милосердие и убийство. Будь добр, оставь дурные советы при себе, — не прекращая своих действий, отозвался я.

— Приглуши жалость и включи рассудок, Людвиг. Его цапнул ругару. Это все равно что укус ядовитой гадины. Он не переживет ночи и умрет в мучениях. Господь…

— Не давал мне указания убивать человека. Если ему надо, то он сделает это сам. Не сомневайся. У окулла тоже был смертельный яд, но я до сих пор жив.

— Тебя лечила София. И ты тогда умер, если помнишь.

Я бросил рюкзак и котомку цыгана, также оставил арбалет и с трудом взвалил раненого себе на плечи. Он был гораздо легче меня, но все равно тащить его на высоте оказалось не просто.

— Что ты задумал? — поинтересовался старый пеликан.

— Дойти до пастушьей землянки. Она где-то близко.

— А если ругару вернется, пока ты прешь цыгана на закорках?

— Значит, будет не один мертвец, а два.

Я сделал шаг, и, по счастью, светлячок послушно полетел рядом, освещая путь. Пастушья землянка — торчащая над травой крыша из хвороста и низенькая дверь — появилась справа от тропы спустя триста непростых шагов. Низкий потолок, одно оконце, одна лавка, старый очаг и сильный запах сухих трав — чабреца, душицы и зверобоя.

Неизвестный пастух оставил в углу какое-то количество дров, которые поднял снизу, оттуда, где росли деревья. Я разжег огонь, осмотрел повязку. Она намокла от крови, так что я заменил ее, вновь залив разорванные мышцы бальзамом.

Я потрогал лоб Романа, он был ледяной. Поднял веко, но зрачок не реагировал на свет, был большим и неестественно-черным.

— Плохо дело, Людвиг. Быть может, мне помолиться за него?

— Молитва не помешает. Сиди с ним, читай молитву и, если хватит сил, попробуй бросить еще дров в огонь, когда тот начнет гаснуть.

— А ты куда?

— А я собираюсь принести противоядие и дать ему пожить еще немного.

— Противоядие от укуса оборотня?! Откуда ты о нем знаешь?

— Мне рассказывала Гертруда.

— Она ведьма.

— Скажи что-то новое.

— Где-то там, во мраке, тебя поджидает чудовище.

— Нет времени пререкаться с тобой, дружище.

Я вышел на улицу, и светящееся насекомое полетело за мной, словно чувствуя, что я пытаюсь помочь его хозяину. Пугало увязалось следом. Я не возражал. Пускай в большинстве своем оно не помощник и предпочитало быть наблюдателем, но порой его компания оказывалась не лишней.

Если честно, я боялся, что ругару вернется. Что он прячется где-то за камнями и ждет меня. Но страх — дурное чувство. Я приглушил его и довольно быстро оказался там, где на нас напали. Рюкзак закинул на плечи, котомку решил забрать на обратном пути. Арбалет валялся на земле. Осмотревшись, я нашел следы больших лап, пошел по ним и через пять шагов увидел темную кровь на лишайнике. А еще несколько минут спустя, в цирке, образованном несколькими горными склонами, наткнулся на ругару.

Он лежал за камнями, его бок тяжело вздымался, и, когда я подошел достаточно близко, страшная морда повернулась в мою сторону.

— Я думал, что ты с нами, кровь Темнолесья, — просипел он.

Я посмотрел в тускнеющие золотые глаза и ответил:

— С вами. Пока вы не трогаете людей.

Теперь было понятно, почему он не напал на меня — почувствовал магию Софии. Иные существа, тот же визаган, ненавидящий людей, не желают убивать то волшебство, которое невольно живет во мне. Это вновь спасло меня сегодня.

И убило оборотня. А возможно, и Романа.

Насмешка судьбы. Не иначе.

Его лапы конвульсивно дернулись, корябая страшными когтями камни, и через две неполные минуты он умер. Огромное лохматое тело стало истончаться, таять, словно лед, оказавшийся на жарком солнце. Шерсть превращалась в серую дымку, лапы укорачивались, морда становилась плоской. Кости хрустели, двигались, меняли свое положение, и вот среди холодных камней, в тумане, уже был не страшный оборотень, а исхудавший немолодой мужчина с черными как ночь волосами и искаженным от боли уродливым лицом. Арбалетный болт, под углом торчавший у него над правой ключицей, не оставлял сомнений в причине смерти.

Пугало подошло к телу, ткнуло носком дырявого ботинка, пожало плечами. Мол, ничего интересного. Вопросительно посмотрело на меня.

Я взял мертвеца за плечо, перевернул на спину, достал кинжал. Сомнений у меня не было. Я знал, для чего это делаю.

Разрез от горла вниз, до самого живота. Затем два поперечных. Кровь, потекшая из ран, дымилась на холоде, вокруг запахло железом и плотью. Я не останавливался, пока не обнажил ребра и грудину.

Пугало дышало мне в затылок, и его едва не потряхивало от восторга из-за того, что я устроил тут мясную лавку.

— Мне нужен твой серп, — сказал я ему. — Он режет кость лучше, чем мой клинок.

Кажется, в этот момент мой авторитет у Пугала возрос до небес. Оно едва не пустилось в пляс и протянуло мне свое страшное оружие.

Я впервые держал его серп в руке. С виду очень простой предмет — истертая деревянная рукоятка, полоса изогнутого металла, оточенного до бритвенной остроты. Но стоило присмотреться, заглянуть чуть глубже, за призрачную основу, чтобы увидеть, какая сила и мощь заключена в оружии.

Я провел острым лезвием у грудины, и ребра, точно бумага, не выдерживали этих прикосновений — срезались без всякого усилия. Мне не составило труда вскрыть грудную клетку и извлечь сердце.

Пугало было зачаровано действием, словно морской разбойник, на глазах у которого из пучины подняли затонувшие сокровища.

Как и кровь, сердце на холоде дымилось. Я вернул одушевленному серп. Тот благоговейно принял его, не спеша убирать за пояс, наблюдая, как тягучие капли медленно стекают по лезвию и падают в лишайник.

Дорога обратно, как мне показалось, заняла довольно много времени. Пугало не отставало ни на шаг, бежало за мной едва ли не вприпрыжку. Оно чувствовало, что это еще не конец.

Когда я ввалился в пастушью землянку, ничего не изменилось. Костер еще не прогорел, Проповедник читал молитву, Роман метался в горячке.

— О, Боже мой! — воскликнул старый пеликан, увидев мои руки. — Ты ранен?! Господь Всемогущий! Что это?!

Я положил человеческое сердце на пол, сказав:

— Ругару мертв. Так что это ему больше ни к чему.

Пока Проповедник потрясенно разевал рот, переводя взгляд с моего трофея на меня, я быстро обшарил землянку, ища какую-нибудь крупную емкость, но нашел лишь глиняную кружку.

— Ладно. И это сойдет. — Я направился к протекавшему поблизости ручью, набрал воды, поднял с земли первый попавшийся камень. Вернулся, взялся за кочергу и сгреб угли.

— Что ты собираешься делать?

— Сварить противоядие от слюны оборотня. Чтобы цыган выжил.

— И для этого тебе нужно сердце?

— Сердце ругару, который укусил. Кровь человека, которого укусили. Кровь человека, которого не кусали. Еще вот булыжник.

— Ты извлек органы из мертвеца! Это некромантия!

— Скорее старые крестьянские обряды. Ругару кусали людей и прежде. И те нашли способ, как выжить.

— Инквизиция…

— Инквизиция далеко. Церковь разрешает врачам вскрывать трупы, если это на пользу. Считай меня врачом, а его больным, которому срочно требуется помощь. — Я полоснул кинжалом по большому пальцу на руке цыгана, выдавил в воду несколько капель крови. Затем капнул своей, поставил кружку на угли и начал резать сердце.

Пугало наблюдало и облизывалось. У Проповедника был такой вид, словно его в любой момент могло стошнить.

— Я знал, что твоя ведьма научит тебя дурному, — простонал он.

— Если ты будешь досаждать мне, я попрошу Пугало выбросить тебя вон, — прорычал я, продолжая заниматься этой отвратительной готовкой. — Если я ошибусь, то второго сердца ругару у меня поблизости нет. Не мешай.

— Все не влезет в кружку.

— Все мне и не нужно.

Я закончил нарезать куски, проверил воду, она как раз начинала закипать. Нужных слов, которые обычно произносят колдуны, готовя зелья, я не знал, так что понадеялся на то, что слова менее важны, чем ингредиенты.

Когда вода закипела, я положил в кружку несколько частей сердца, остальное бросил на угли. Запахло жареным мясом, по комнате пополз дым, и Пугало ловило этот аромат человечины, словно грешник, внезапно дорвавшийся до цветов, растущих в райском саду.

Я вышел на улицу, оставив дверь открытой, сходил к ручью и хорошенько вымыл руки ледяной водой. Проповедник подошел ко мне, откашлялся и сухо произнес:

— Даже если он будет спасен от яда, то его душа…

— Слушай, не говори ерунду. Это болезнь. С его душой ничего не будет, уж можешь поверить специалисту по темным душам.

— Все равно. Если ты спасешь его, то в нем будет жить зверь.

— Я в курсе.

— И ты откроешь дорогу в мир для оборотня?! Иного существа?!

Я вздохнул:

— Иные существа не всегда зло. Одно я знаю — у меня есть возможность спасти жизнь. И я не дам ей пропасть.

— Буду надеяться, что сейчас тобой руководит Господь, а не кто-то другой, — сдался он. — Пугало-то точно надолго запомнит эту ночь. Еще немного, и оно заговорит от восторга.

Мы вместе вернулись обратно. Цыган был очень плох, но кровь из раны сочиться перестала. Зелье я продержал на огне довольно долго, то и дело снимая его, как только оно начинало закипать, остужал и ставил на угли снова. Затем, когда оно было готово, что подтверждала бледно-голубая пена, кинул в кружку камень.

— Все, — наконец сказал я.

— И что теперь? — откликнулся Проповедник, неодобрительно следя за всеми манипуляциями.

— Теперь, как только отвар остынет, я напою цыгана.

— А булыжник для чего?

— Его следует положить на рану, чтобы он вытягивал и впитывал в себя яд.

— Ты действительно веришь, что это спасет его?

— Ответ ты узнаешь через несколько часов.

Я оказался прав. Когда ночь подходила к концу, Роман перестал метаться в горячке и его дыхание стало ровным.

Я перевернул лежащий на его ране камень, который с одной стороны потрескался и начал крошиться. Затем бесцеремонно залез в котомку цыгана, без всякого аппетита съел сухарь и кусок грудинки. Только потому, что надо было поесть.

— Судя по всему, он выживет. Поздравляю, Людвиг. Твоя ведьма знает свое дело, а в мире появился еще один оборотень. Вот только разве это жизнь? Быть оборотнем?

— Дышать, мыслить, чувствовать? Думаю, что да. Это жизнь. У каждого из нас свои изъяны, но лучше существовать с ними, чем лежать в могиле.

На это ему возразить было нечего.


Утром Роман так и не проснулся. Я подхватил арбалет и ушел на охоту. Повезло мне лишь через несколько часов, когда я заметил стадо горных коз, лазающих по скалистому склону. Я подстрелил ближайшую ко мне, еще не старую, с буро-рыжей шерстью, но всего лишь ранил. Она скакнула в сторону, не удержалась на карнизе и рухнула с обрыва вниз, тогда как все остальное стадо резвыми прыжками унеслось вверх, на недоступную человеку вершину.

Мне потребовался еще час, чтобы найти спуск, добраться до козы и освежевать ее. Когда я вернулся с тушей домой, Роман сидел, укрывшись моим одеялом, и жадно пил воду, которую я для него оставил. Его колотил озноб, а глаза были ярко-золотистые и совсем не человеческие.

— Он уже час такой, — сообщил Проповедник, забившийся в противоположный угол, словно цыган мог причинить ему какое-то зло.

— И кто из нас полон сюрпризов, ван Нормайенн? — спросил Роман, ставя опустевшую кружку на пол. — Уж чего я не ожидал, так это что страж способен сварить «Волчью сладость».

— У меня были хорошие учителя, — ответил я, сбрасывая с плеча добычу.

— Передавай им мою благодарность. Какие слова ты произнес над зельем?

— Никаких.

— То-то мне так хреново. Но это лучше, чем если бы ты превратил варево в молоко или случайно вызвал какого-нибудь демона. С последствиями я справлюсь.

— Еще воды?

Он облизал языком потрескавшиеся губы:

— Да. И мяса. Сырого. Пока я не захлебнулся слюной.

Я отрезал для него козлиное бедро, взял кружку, наполнил в ручье. Когда вернулся, Роман рвал зубами мясо, стараясь пережевывать его не торопясь и не глотать кусками. Вид у него был немного страшноватый и безумный, особенно с окровавленным ртом, но меня смутить этим было сложно. Я успел повидать куда более страшные вещи.

— Трансформация требует много сил. Мой организм перестраивается. Извини, если со стороны это выглядит очень уж отвратительно, — сказал он, когда в его руках осталась лишь кость.

— Я предполагал, что ты проснешься голодным. Как твое плечо? Мышцы были сильно разорваны.

— На мне заживает как… на собаке. Видно, Господь не зря пересек наши дороги. — Он поплотнее закутался в одеяло, вытянул ноги в стоптанных сапогах. — Я хотел попросить тебя убить меня, но потерял сознание. Хорошо, что не успел.

— Ну, по крайней мере, ты не держишь на меня зла за то, что я тебя вылечил.

— И за то, что я теперь не совсем человек? — Он сверкнул усмешкой, и мне показалось, что его зубы несколько острее, чем были день назад. — Жизнь слишком дорога, чтобы отказываться от такого подарка. Моя… болезнь займет дней пять, может быть, неделю. Затем я буду таким же, как всегда. Человеком. Потому что меня не прельщает бегать по пустошам в чем мать родила, воровать овец и выть на луну.

— Тебя не пугает звериная сущность?

— Нет. С любым зверем можно справиться. Пожалуй, следующую порцию мяса я бы съел зажаренную. Если это не сложно для тебя.

Я стал разводить костер, а он между тем продолжил, глядя сквозь Пугало:

— Зверя можно подчинить и воспитать. Я не страшусь этого и смогу жить с новым «я».

— Предпочитаешь смотреть на жизнь положительно?

— Обычно нет. Но готов получить несколько плюсов из той неприятности, что со мной случилась. В моей работе они пригодятся.

— В работе знатока древних книг или легата кардинала?

Он хмыкнул, следя за тем, как я вожусь с мясом:

— Церковь принимает в свое лоно всех, кто готов уверовать и быть с Христом. Даже таких чудовищ, как теперь я.

— Спешу тебя разочаровать, — сказал я. — Тебя вряд ли можно назвать чудовищем, Роман. Я хорошо знаком с ними. И некоторые из них когда-то были людьми.

— Ты о темных душах?

Я посмотрел на Пугало, на Проповедника:

— И о тех, кто еще не стал ими. Больше всего чудовищ не среди ругару, старг или боздуханов, а среди нашего племени. Хуже людей я пока никого не встречал.

— Я обдумаю твои слова на досуге, страж, — серьезно сказал он.

Он еще раз поел, а затем вновь заснул на несколько часов.

Пугалу стало скучно, оно вытащило из кармана кость ругару, взятую в качестве сувенира, и стало серпом что-то вырезать.

Я принес еще воды, затем зажарил все мясо, чтобы оно не пропало.

— Когда ты собираешься уходить, Людвиг? — Проповедник, все это время гулявший по склонам и любовавшийся Монте-Розой, сверкающей снежной шапкой на фоне яркого неба, вернулся и заглянул в землянку.

— Уйду, как только ему станет лучше и его можно будет оставить.

— С кем ты разговариваешь? — Цыган уже не спал и смотрел на меня золотистыми глазами.

— Со светлой душой.

— Хм. Забавно смотреть, как человек общается с невидимым собеседником. Если эта душа предлагает тебе уйти, то я, пожалуй, встану на ее сторону.

— Почему?

— Ты и так достаточно со мной повозился. Мне уже гораздо лучше, силы очень быстро возвращаются. Через два дня луна пойдет на убыль, а пока находиться рядом со мной не слишком разумно. Я буду занят войной со зверем и не хотел бы, чтобы ты пострадал ненароком. Так что, если тебя ничто не держит, лучше уходи. До Дорч-ган-Тойна отсюда полтора — два дня пути. Вверх, где на нас напал ругару, и по хребту в сторону Монте-Розы.

— Хорошо, — к огромному облегчению Проповедника сказал я. — Если ты уверен, что справишься в одиночку, я отправлюсь своей дорогой.

— Уверен.

Он следил за тем, как я собираю вещи. Одеяло я оставил ему, как и всю еду. Затянул тесемки рюкзака, закинул его на плечи.

— Пора прощаться.

Мы пожали друг другу руки.

— Теперь я понимаю, что в тебе есть такого, чего нет во мне, страж. — В его золотистых глазах бесновалось пламя. — Почему оборотень бросился на меня, а не на тебя. Чувствую это в твоей крови, но не знаю его названия…

Кровь Темнолесья. Изначальная магия всех иных существ. Я ничего не сказал ему на это, и он спросил:

— Знаешь, как с волкодлаками поступают в моем народе? Их давят лошадьми или закапывают живьем. Не важно, что ты не хотел становиться зверем. Ты проклят навеки и бесчестишь семью. Любой из твоих родственников считает правильным прикончить тебя. То, что ты сделал для меня, — не сделал бы никто из моей семьи. И я этого не забуду.

— Ты уже можешь помочь. — Мне пришла в голову мысль, которая должна была появиться гораздо раньше. — Что мне следует сделать, если я хочу узнать, с кем общался человек из табора в определенном месте?

Он ничем не показал своего удивления:

— Поговорить с кем-нибудь из табора. Там все на виду, и нет никаких тайн.

— А если ни табора, ни этого человека больше нет в живых?

— Даже так? — Он задумчиво потянул себя за указательный палец правой руки. — Тогда я бы поговорил с кем-нибудь из осведомителей инквизиции.

— Со стукачами?

Цыган поморщился:

— Стукачи, страж, это те, кто во время исповеди рассказывают своему духовному отцу что-нибудь о соседях. Осведомители не мелют сказки из зависти или для того, чтобы очернить знакомого. Это профессионалы, собирающие ценную информацию и следящие за неблагожелательными для веры лицами, которым требуется надзор, но им пока еще рано предстать перед инквизицией. Например, есть те, кто всегда наблюдают за цыганским табором. Попробуй найти такого и задать ему вопрос. Быть может, тебе повезет.

Он подал интересную идею, а когда я уже брался за дверную ручку, цыган окликнул меня:

— Твой друг. Давно он пропал?

— Очень давно. Ты что-то знаешь об этом?

— Вчера бы я сказал, что нет. Но сегодня обстоятельства изменились. — Смех у него был безрадостным. — Быть может, это никак не связано… Лет девять, а может, и все двенадцать назад, точно не помню, монахи нашли недалеко от монастыря два тела. Оба мертвеца, по слухам, из Ордена Праведности. Вы, стражи, не слишком их любите. Быть может, твой друг что-то не поделил с ними.

— Быть может… — задумчиво протянул я. — Что-то еще?

— Всего лишь один совет. Расспрашивай каликвецев с осторожностью. Мало ли куда заведут тебя вопросы. Порой они могут быть опаснее зубов ругару.


— Зачем ворошить далекое прошлое? Я не понимаю. Ты думаешь, если с тобой что-то случится, Гертруда этому обрадуется?

— Ты изумляешь меня, Проповедник. В кои-то веки назвать Геру не ведьмой и использовать ее имя в качестве аргумента. Несвойственный для тебя ход.

— Просто я исчерпал другие свои козыри. — Он хмуро поправил врезавшийся в шею белый воротничок. — Я чую, что ничего хорошего в Дорч-ган-Тойне ты не найдешь. Монастыри ничуть не лучше тюрем. И в тех и в других без следа исчезло достаточно большое количество людей. Я соглашусь с цыганом — не те вопросы не тем людям могут привести к очень печальным последствиям.

— Я в курсе. Спасибо.

— Ты только обещаешь. А сам лезешь то к маркграфу Валентину, то еще к какой-нибудь, прости Господи, дряни. Все только и ждут, когда тебя можно будет прикончить.

— Твоя забота и беспокойство за мою жизнь очень меня трогают. Но не сгущай краски. Лучше подумай о том, что здесь забыли законники?

— Какую-нибудь мерзость.

Пугало серьезно кивнуло, одобряя эту версию. Орден Праведности находился у него на первом месте среди личных врагов.

— И дорога этих двоих привела их в монастырь каликвецев.

— Троих, Людвиг. Троих. Ты забыл о Гансе. Он тоже пришел туда в то же время, что и они.

— Роман не сказал, когда точно нашли тела. Так что это всего лишь теория, — покачал я головой.

— Даже мой проломленный висок чует, что она верна. Это похоже на тупой анекдот: собрались как-то вместе страж, законник и клирик…

— Умоляю, избавь меня от кабацких шуточек!

— Как хочешь. Но я буду ее придерживаться. Что Ганс не поделил с Орденом? Остается понять причину ссоры.

Я приложил ладонь козырьком, рассматривая открывающуюся впереди дорогу:

— Тысячи причин. И ни одной.

Я шел вдоль Юрденмейда, лежащего на двести ярдов ниже тропы. Он спускался со склона Монте-Розы и огромной серо-белой тушей полз по ложбине, которую пропахал своим телом в базальте — в долинах превращаясь в бирюзовые речные потоки.

Ледник был ребристый, с множеством трещин, в некоторых мерцала синяя талая вода. Стоило облакам закрыть солнце, как лед становился серым и казался грязным, шершавым и очень неприветливым. Но едва яркие лучи касались его, оживал, вспыхивал ярко-голубым и блестел ослепительно-белым. Порой он стонал, и раздавался приглушенный расстоянием звук, словно ломается сухая ветка, — это появлялись новые трещины. Кое-где лед провалился, и из темной бездны торчали лишь сине-голубые неровные колонны, каждая высотой в тридцать ярдов.

Пугало косилось на ледник с интересом, а затем спрыгнуло со склона вниз.

— Что оно там забыло? — спросил Проповедник, впрочем не ожидая от меня ответа. — Провалится в трещину, не выберется. Они небось достают до самого ада.

— Не думаю, иначе здесь бы все растаяло, — усмехнулся я. — Но пропасть в них можно с легкостью. Иногда в расселинах находят замерзших людей, живших задолго до Христа. А в Кантонских землях, как я слышал, два года назад ледник выплюнул нескольких воинов императора Константина со штандартом их легиона.

— Дьявольская шутка все это. Кому охота лежать тысячу лет во льду, чтобы его потом отыскал какой-нибудь кретин вроде Пугала и ткнул палкой? — Он покрутил плешивой головой. — А где монастырь?

— На четыреста ярдов выше. Вон за тем уступом, где ледник делает поворот и спускается в долину.

— А Горрграт?

— Прямо перед тобой. — Я указал в нужном направлении.

Он минуту мрачно молчал, затем умоляюще произнес:

— Скажи, что ты пошутил.

— Увы. Это не шутка.

Отсюда сжатый двумя горами перевал был как на ладони. Серповидная вырезка, буква V, по краям которой спускалось два ледовых поля. Он находился на тысячу ярдов выше нас и казался таким же неприступным, как и тень Монте-Розы, укрывающая его.

— И как ты намерен туда взобраться? Отрастишь крылья? — Проповедник даже посмотрел мне за спину, на тот случай если я вдруг прячу их под курткой.

— Это старая дорога. Она начиналась от монастыря.

— Старая дорога? Часть пути придется преодолеть по леднику.

— Да. Надо будет пересечь долину по Юрденмейду. А дальше во-о-он по той каменистой тропинке. Видишь ее?

— Прекрасно вижу, — ядовито сказал он мне. — Как и ледяную шапку, нависающую над дорогой. Она размером с деревню, и если рухнет на голову, то от тебя не останется даже костей.

Я пожал плечами:

— Когда-нибудь она, конечно, упадет. Но необязательно это должно произойти в тот момент, когда рядом окажется моя голова. Меня гораздо больше беспокоит поход по леднику и скрытые трещины. Он все время движется, и дорога постоянно меняется. Я поговорю с монахами, у них должен быть на примете надежный путь.

Старый пеликан откашлялся:

— Одно радует в твоем безумном предприятии. Я не смогу умереть второй раз. Так и быть, скажу твоей ведьме, где ты помер.

Я рассмеялся:

— Очень любезно с твоей стороны, Проповедник, но не надо торопить события.

Была середина дня, солнце пекло, я даже снял куртку, несмотря на высоту, и совсем было пригрелся, как ветер сменился и подул с ледника. Разом пропали все иллюзии о том, где я нахожусь, — холодное дыхание вершин пробирало до костей. Оставалось лишь порадоваться, что к ночи я уже доберусь до монастыря.

Начался подъем, и я сосредоточился на нем, останавливаясь через каждые двадцать шагов. Ломило виски, немного немели пальцы — первые признаки того, что к этой высоте я пока не привык. По правую руку от меня, величественный в своей неприступности, высился Зуб Холода, слева лежали зеленые долины. А прямо передо мной тянулся клыкастый центральный хребет Хрустальных гор, жемчужиной которого была Монте-Роза. У ее подножия, рождаясь из ползущего со склона ледопада,[94] начинался Юрденмейд.

Монастырь каликвецев, сложенный из серого камня, выглядел несокрушимой крепостью, которая стояла возле самого ледника.

— Теперь остался лишь небольшой спуск, затем по берегу вон того озера, поворот за эту гряду, и мы на месте.

— И слава богу, — откликнулся Проповедник.

В приподнятом расположении духа мы дошли до идеально круглого озера. Сквозь прозрачную воду было видно множество длинных пожелтевших водорослей, колышущихся на мелководье. На берегу сидела компания скирров — одноглазых подземных жителей в мешковатых одеждах из козлиных шкур.

Увидев меня, они перестали громко браниться и плевать в воду. Один пихнул другого локтем, шепнул что-то на ухо.

— Эй, гладкокожий! — крикнул тот. — Порох есть? Продай!

Он встал на ноги, оказавшись на три головы ниже меня, протянул руку с четырьмя длинными пятисуставчатыми пальцами, и я увидел, что у него на ладони тускло поблескивает слиток золота приличного размера.

— У меня нет пороха.

— Тьфу ты! — сплюнул крайний скирр. — Говорил же вам, что не помощник он!

— Ну, тогда арбалет продай. — Предводитель убрал слиток за пазуху и выудил другой, поменьше.

— Вам зачем?

— Тебе-то какое дело, гладкокожий?! — подскочил тот, что плевался, но его сосед отвесил влезшему в разговор такой подзатыльник, что Плевун едва не рухнул в воду.

— Мальца у нас топлун утянул, — между тем продолжил Переговорщик. — На самое дно. Сетей нет, а камнями что кидай, что не кидай… Не прикончим. Продай арбалет, гладкокожий. Хорошую цену даю. Монахи-то иным существам не помогут, они ж важные слишком, хотя враз бы могли осушить озерцо своим волшебством.

— Эта тварь уже третьего нашего ребятенка укокошила! — поддержал собрата Подзатыльник. — Хватит уже жрать. Ну хочешь, мы тебе еще золота дадим? Или камней каких? Продай арбалет, Христом Богом прошу.

Услышав последние слова, Проповедник поперхнулся, закашлялся и перекрестился.

А я протянул арбалет и оставшиеся болты:

— Ну, раз просите… Надо мне говорить, что будет, если на людей станете охотиться?

— Не надо. — Переговорщик сцапал оружие, боясь, что я передумаю. — Монахи такого не потерпят. Враз из-под земли достанут. От них ни в какой норе не спрячешься. Не боись, нам топлуна порешить.

— Золото не нужно. — Я отказался от самородка, который они мне протянули. — Ответьте на вопросы, и будем считать, что квиты.

Они с подозрением переглянулись, и Плевун предупредил:

— Про земные сокровища не спрашивай. Гладкокожим все равно не расскажем. И про тайные тропы, чтобы тут войти, а через минуту выйти где-нибудь в Литавии, тоже.

Подзатыльник отвесил Плевуну очередную затрещину:

— Заткнись! Какие же они теперь тайные, если ты каждому проходящему о них трепать будешь!

— В глаз дам! — завопил тот. — Хватит меня по голове бить!

Но в драку не полез, так как противник был в два раза тяжелее его.

— Ладно, гладкокожий. У нашего народа правило — отвечаем только на три вопроса. Устраивает?

— Вполне. Один страж пропал в этих горах. Он мог проходить здесь. Очень давно. Больше десяти лет назад. Вы не встречались?

— Страж? А! С синим гарвиром на кинжале, как у тебя? Не, звиняй, гладкокожий. Но ваше племя тут порой шастает. Монахи, паломники, еще какие-то уроды. У них тоже бывают гарвиры. Как отличить вас друг от друга? Мы больше под землей живем, твоего гладкокожего не видали.

Все остальные кивнули, подтверждая его слова. Жаль, что они ничего не знают. Но попытаться стоило.

— Хорошо, тогда второй вопрос. Я иду к перевалу, и мне нужна надежная дорога через ледник.

— Таких нет. Трещины все время появляются в новых местах. Но если ты пойдешь не напрямик, а возьмешь за монастырем левее, когда спустишься со склона, то за водопадом, который льется у красной скалы, есть тропа. Только держись крепче. Выйдешь по ней на каменистый язык, он сократит твой путь по льду наполовину.

— Спасибо.

— Давай третий вопрос.

Больше меня ничего не интересовало, так что я сказал:

— Приберегу на потом.

— Ну как знаешь.

Я направился своей дорогой, а скирры начали новый спор, смысл которого заключался в том, каким образом им лучшего всего устроить засаду.

— Отдал арбалет за ничто. Лучше бы взял золото, Людвиг. Эта нечисть почитает за подвиг надуть человека. Они могли и соврать.

— Я склонен верить в лучшее. От куска золота толку на леднике будет немного. Информация важнее.

— Угу. — Он пнул камешек, подвернувшийся ему под ногу, но тот даже не покачнулся. — Лишь в том случае, если она правдива.

К воротам монастыря я пришел порядком уставший и оглядел высокие, покрытые зеленью бронзовые створки. Издали они казались рельефными — пока я шел, мне чудился какой-то пейзаж, но, когда оказался рядом, понял, что ошибся. Неизвестный чеканщик нанес на металл несколько сцен из библии, каждая из которых была размером в человеческий рост.

Пока Проповедник глазел на них, я взялся за висящий возле калитки молоток и постучал. Вне всякого сомнения, пока я шел, меня должны были видеть со стены, но никто не спешил распахивать передо мной двери.

Наконец загремели засовы, и маленький монах в черном одеянии, подслеповато щурясь, вышел наружу. Веревка, заменявшая ему пояс, была белой, а не алой, из чего я заключил, что он не владеет магией.

— Доброго дня тебе, путник, — скрипучим голосом поприветствовал он меня. — Долгую же дорогу ты проделал, чтобы сюда добраться. Может ли мой орден чем-то помочь тебе?

— Доброго дня, брат. Я иду к Горрграту и хочу попросить о ночлеге. А также о встрече с отцом настоятелем.

Он шмыгнул носом, разом став похожим на большую мышь:

— Мы не прогоним усталого путника и найдем для тебя лежанку и еду. Но отец настоятель не встречается со всеми, кто этого хочет. Боюсь, я не смогу осуществить эту твою просьбу.

Монах отошел в сторону, приглашая меня войти. Я так и сделал, оказавшись в просторном, мощенном камнем дворе, за которым начиналась огромная территория. Я видел дома, церковь, часовню, огороды на дальнем склоне, блестящие стеклом оранжереи и теплицы. Две величественные башни поднимались высоко над Дорч-ган-Тойном. И в них, как я слышал, каликвецы наблюдали за звездами и небесными телами.

Возле ворот несколько монахов возились с овцами, загоняя их на вечер в овчарню. А один, такой же тщедушный, как и тот, что меня встречал, но с алой веревкой на поясе, шел мимо нас, держа под мышкой несколько книг.

На бочке из-под яблок восседало Пугало. Увидев Проповедника, оно весело помахало рукой.

— Он уже тут как тут! — воскликнул старый пеликан. — Как у него это получается?!

— У меня есть причина искать встречи с отцом настоятелем, брат.

— У всех они есть. Но, прости, я и вправду не смогу помо…

Монах наконец-то увидел мой кинжал и на мгновение потерял дар речи. А затем бухнулся на колени и стал молиться.

Проповедник вытаращился на него, округлив глаза. А Пугало слезло с бочки и подошло поближе, дивясь случившемуся.

— Людвиг, с каких это пор ты стал святым Каликвием? — хихикнул старый пеликан. — Или он просто не в себе?

— Скорее всего, именно последнее, — пробормотал я.

Каликвец с книгами подошел ко мне:

— Ты из Братства?

— Да.

— Брат Инчик, оставь свою молитву на потом. Устрой стража в гостевых комнатах монастыря. А я пока сообщу брату-управителю о том, кто к нам пришел.


Брат Инчик, смешно перебирая ногами, вел меня по лестницам и коридорам. Пугало и Проповедник двумя невидимыми тенями скользили следом. Пройдя здание насквозь, мы вышли во внутренний двор рядом с одной из двух башен-обсерваторий и повернули на дальнюю тропинку, выложенную плохо отшлифованными широкими плитками, — она тянулась вдоль монастырской стены. Здесь лежал серый снег, не попадающий под солнечные лучи. Справа от нас каскадами по склону были установлены теплицы и оранжереи, в которых, несмотря на высоту и холодную погоду, зрели овощи и фрукты.

Мы стали подниматься в гору, обходя стороной жилые и хозяйственные постройки. Местная церковь была создана словно совсем иными строителями — куда более аккуратными, опытными, любящими свое дело и понимающими, что такое красота.

— Прости, что веду тебя здесь, страж, — сказал брат Инчик. — Но гостям запрещено проходить через сердце монастыря. Особенно когда старшие братья обучаются искусству.

Он говорил о магии каликвецев, той самой, что могла справиться с колдунами и демонами.

Встречавшиеся нам монахи, молчаливые, но державшиеся с большим достоинством, провожали нас взглядами. Как видно, гости сюда приходили не часто.

Брат Инчик привел меня на самую верхнюю площадку монастыря, ко второй башне-обсерватории. Здесь стоял приземистый дом с широкими окнами, деревянной крышей и красивой резной лестницей. Чуть дальше был обрыв, на его краю я увидел маленькую часовню с распахнутыми дверьми.

Я подошел к краю пропасти, посмотрел вниз, на ледник, затем прямо, на Монте-Розу. Отсюда я видел тот водопад, о котором мне рассказали скирры. Он находился в четверти лиги от монастыря, падая из-под огромной ледяной глыбы в пробитый в Юрденмейде бассейн. Тайной каменистой тропки отсюда видно не было.

Монах откашлялся, нетерпеливо дожидаясь на деревянных ступеньках приземистого дома.

— Давай посмотрим, как нас устроят, — поторопил меня Проповедник.

— «Нас»?

— Не цепляйся к словам, Людвиг, — нахмурился тот. — Это Божьи люди, они заботятся не только о путниках, но и о душах, даже если их и не видят.

Пугало скептически посмотрело на него, мол, «ну и силен же ты заливать, старина», и направилось к часовне.

Оно догнало нас в коридоре, неся в руках почти три десятка украденных свечей.

— Опять мародерствуешь, — недовольно сказал ему Проповедник.

Пугало пожало плечами. Оно считало, что от монастыря не убудет.

Комнату, которую мне предоставили, даже с натяжкой нельзя было назвать монастырской кельей. Совсем не похоже на узкий крысиный лаз с голыми стенами и холодным воздухом, куда так любят запирать себя некоторые монахи.

Просторное светлое помещение с двумя большими окнами и видом на Монте-Розу, на которой отсюда можно было пересчитать каждый камушек. Все стены были сложены из отшлифованных буковых бревен, пол каменный, стол перед окном накрыт белой кружевной скатертью, основательный камин, на большую кровать наброшена оленья шкура.

Над кроватью висело распятие.

— Это ваша комната, страж. Как только у брата-управителя появится время, он примет вас. Не ходите по монастырю в одиночку, кроме тех мест, где мы с вами были. Гостям запрещено.

— Почему вы стали молиться, когда увидели меня, брат Инчик?

— Я… я был взволнован… — Он с опаской оглянулся на дверь. — Просто взволнован.

Тщедушный монах облизал губы, наклонился ко мне и шепнул дрожащим голосом:

— Несколько лет… я молюсь о милости. Ведь его прислал Господь. В наказание за наши грехи. Мы виноваты…

Он не закончил, быстро отступил назад, опустив голову, а дверь распахнулась, и в комнату вошли несколько монахов. Один принес шерстяные одеяла, другой начал растапливать камин, остальные быстро накрыли ужин, ставя на стол тарелки и кувшины.

Брат Инчик больше не разговаривал со мной, бросился помогать сутулому товарищу возле камина, а затем вышел вместе со всеми, взглянув на меня со страхом и мольбою.

— Ты понимаешь, что происходит, Людвиг? — Проповедник хмурился.

— Нет, кроме того, что он напуган. — Я смотрел на закрывшуюся дверь.

— А другие не так уж и дрожат от страха.

— Или же просто лучше это скрывают. — Я сел за стол, тогда как Проповедник плюхнулся на мою кровать, закинул руки за голову и счастливо вздохнул:

— Спустя долгие дни пути наконец-то приличное ложе! Только твоей ведьмы тут не хватает.

— В последнее время ты что-то часто вспоминаешь Гертруду.

— Еще бы ее не вспомнить! — фыркнул он. — Стоит тебе начать совершать рискованные глупости, как мне сразу же на ум приходит твоя беловолосая подружка. Она взяла с меня слово, что я позабочусь о тебе и остановлю, если ты будешь лезть в безумные предприятия. Но, как видишь, у меня не слишком хорошо это получается.

— Я чересчур голоден, чтобы почувствовать свою вину, — сказал я и занялся ужином.

«Скромный» монашеский ужин состоял из ржаного хлеба с тыквенными семенами и изюмом, гречневой каши с ливерной колбасой, пареной моркови, свеклы и капусты, зажаренной половинки курицы, вареного картофеля с укропом, миски творога и четырех кувшинов — с молоком, медовым напитком, травяным напитком и вином.

— Кормят здесь на убой. — Проповедник приподнялся на локте, изучив угощение. — Наверное, у них есть причины так расщедриться.

— Скоро узнаем. — Я налил себе молока.

Пугало село напротив, равнодушно оглядывая еду. Людская пища никогда его не привлекала. Оно предпочитало кровь.

— Людвиг, тебе не кажется, что каликвецы несколько трусоваты для тех, кто борется с адскими порождениями? Ну если сравнивать брата Инчика с братом Курвусом, да будет он в Небесном Царстве.

Я отрезал хлеба, затем положил в тарелку каши и только после этого сказал:

— Не знаю, как сейчас, но несколько лет назад здесь жили пятьсот человек. Их намного меньше, чем в Дорч-ган-Тойне, который находится в пустошах Ньюгорта. Этот монастырь у Горрграта в основном знаменит своей библиотекой, второй по количеству редких книг после библиотеки Риапано. И из пяти сотен монахов где-то двести занимаются исключительно книгами. Переписывают, переплетают, составляют каталоги и читают те мрачные секреты, что скрыты на страницах древних фолиантов.

— А много ли тут секретов? — оживился Проповедник, обожающий всякие тайны.

— Помнишь ту книгу в белой обложке, что была у велефа?

— Прекрасно помню, как ты ее сжег.

— Говорят, раньше здесь таких было несколько. А есть книги, о которых не говорят, потому что даже не догадываются, что скрывается в монастырской библиотеке. Так вот. Двести монахов, а может, и больше, занимаются фолиантами, остальные — служители. Церковь, хор, уход за животными, пекарня, кузня, оранжереи и теплицы, ремонт зданий и водостоков, уборка. Они не сражаются с демонами, не снимают порчу, не нейтрализуют колдунов и не запечатывают адские врата. В большинстве своем они такие же люди, как ты и я.

Проповедник закудахтал, махнув рукой:

— Я не человек, а мечущаяся со скуки светлая душа. Да и ты, страж, совсем не обычный уборщик или садовник. А как же боевые монахи? Воины Церкви?

— Их и в прежние-то времена было немного. Магия — редкий дар. Он есть не у всех монахов. Думаю, таких в монастыре сейчас человек пятнадцать.

— Пятнадцать?! — Проповедник аж подпрыгнул на кровати. — Всего?!

— А что ты хотел? Все как и у нас в Братстве. Десяток, ну, может, два, опытных учителей и ученики, которые еще не достойны носить алую веревку. Их я не считаю. Все остальные в служении. Кто-то в Риапано, кто-то в разных странах. Выезжают по заданию инквизиции, сражаются с чертовщиной. Или ты думал, они просиживают задницы в монастыре?

— То есть никакой магии и чудес я не увижу?

— Ты — увидишь. Если найдешь, где учителя занимаются с учениками. А вот меня туда точно не пропустят.

Я начал ужинать, Проповедник тихонько начал напевать «Adeste fideles»,[95] а Пугало выставлять на стол свои трофеи — свечи. Я не слишком понимал, зачем они ему, но спрашивать не спешил, зная, что рано или поздно оно само все покажет.

— Людвиг, ты не хочешь ему что-нибудь сказать? — Старый пеликан прервал песню на половине.

— В смысле? — Я обгладывал куриное крыло и желал сказать лишь одно — чтобы Проповедник от меня отстал на какое-то время.

— Чтобы он перестал красть у Божьих людей.

— Читать мораль Пугалу из-за каких-то свечек? По мне, так пусть оно их хоть все украдет, лишь бы людей не трогало.

Мой ответ так понравился Пугалу, что оно протянуло мне свою костяную поделку. Это оказалось кольцо. Работа была очень изящной. Тончайшая резьба по ободку, мелкая сеточка, на которой изображены звезды и цветы. Казалось, стоит чуть нажать, и оно сломается у меня под пальцами, а быть может, растает. Словно это не кость ругару, а океанская пена, туманная дымка, нечто воздушное, невесомое и бесконечно прекрасное.

— Очень красивое. — Я уже знал, что одушевленный никогда не создает предметы без причины. — Мне оставить его у себя?

Последовал утвердительный кивок. Я пожал плечами и убрал подарок в поясную сумку.

— По его виду понятно, что оно задумало какую-то каверзу. Я бы и близко не подошел к такому подарку. Помнишь, что оно тогда смастерило из тыквы? А птичка из страницы Библии? Выбрось, пока не приключилось ничего худого.

Но я не стал его слушать, и Проповедник, поняв, что ничего не добьется, вновь запел, на этот раз громче прежнего. Я неторопливо закончил с ужином, поглядывая на Монте-Розу, вершина которой больше не тускнела в лучах заходящего солнца, а начала наливаться кроваво-красным светом.

За мной не спешили приходить. Я подбросил дров в камин, зажег имевшиеся в комнате свечи, не став трогать те, что принадлежали Пугалу.

Когда гора стала серо-синей, а на небе появились первые звезды, в комнату вошли двое монахов из числа тех, что накрывали на стол.

— Брат-управитель знает о твоем приходе, страж, — сказал один из них, когда второй собирал грязную посуду. — Он просит простить его за задержку, но сегодня вам поговорить не удастся. У него ночное бдение в церкви перед мощами святого Каликвия вместе с другими отмеченными дланью Господа братьями. Вы поговорите утром, сразу после терции[96] тебя к нему проводят.

Мне была не нужна эта задержка, уже завтра я планировал идти к перевалу, но менять устав в монастыре и что-то требовать тоже не мог. Придется ждать.

— Я планировал встретиться с отцом настоятелем, а не с братом-управителем.

— Мы все понимаем это, — смиренно склонил голову монах. — Но отец настоятель очень плох, и мы все ждем, что со дня надень Господь призовет его в райские кущи. Пока главный здесь брат-управитель. Лучше, чем он, никого у нас нет.

— Хорошо. Значит, я поговорю с ним утром. Поблагодари его за гостеприимство.

Монах взял оставшуюся часть посуды, сказав на прощанье:

— Если тебе что-то понадобится, просто выгляни в коридор и позови. Один из братьев поможет тебе в мере отпущенных ему Господом сил. Если ты захочешь помолиться, то часовня открыта для тебя.

— Благодарю. Я непременно помолюсь перед сном.

— Ха! — тут же отреагировал Проповедник. — Когда ты наконец это сделаешь, я попрошу отправить меня прямиком в рай!

— Пожалуйста, не ходи по монастырю ночью дальше часовни и заднего двора. Ты можешь потревожить братьев.

— И подглядеть их страшные секреты. — Старый пеликан был очень доволен собою.

— Обещаю, что никого не побеспокою.

Монах благодарно склонил голову и вышел, притворив за собой дверь.

— Не слишком-то они спешат тебя видеть и рассказать о страшном зле. — Проповедник демонстративно зевнул. — Возможно, это зло живет лишь в голове брата Инчика. Ну и слава богу.

— Брата Инчика, который больше не пришел, — задумчиво ответил я.

— Может, у него дела.

— Может быть. — Я надел куртку. — Пойду посмотрю на часовню.

— Эй! Эй! — всполошился Проповедник. — Мои слова о том, что после твоей вечерней молитвы я попрошусь в рай, не более чем шутка! Ты ведь не всерьез их принял, а?

— Не беспокойся об этом. Я уже давно свыкся с мыслью, что избавлюсь от тебя только после своей смерти. Ты пойдешь?

— Боюсь, твоя молитва будет слишком неуклюжа для моих ушей. Да и не хочу тебя стеснять. Иди сам.

Ни меня, ни себя, ни Пугало он не обманул. Всем было ясно, что старый пеликан всего лишь хочет поваляться на кровати еще немного, прежде чем я сгоню его оттуда…

Уже наступила ночь, и на улице был легкий морозец. Он покалывал кожу на лице и студил пальцы. Я спрятал руки в карманы, глубоко вдохнув свежий горный воздух. По небу ползли облака, набегали на монастырь туманной стеной, делая огни фонарей, висящих на углах зданий, тусклыми и бледными.

Когда облака на несколько мгновений открывали обзор, я видел центральный хребет Хрустальных гор, снега которых мерцали жемчужным светом, льющимся с начинающей убывать луны.

Со стороны церкви ветер донес до меня молитву. Множество мужских голосов, с каждым мгновением набирая силу, славили своего святого, и я почувствовал, как волосы у меня на голове шевелятся и в них потрескивают искры. Пожалуй, просьба монахов о том, чтобы я не бродил где не следует, не лишена смысла. Церковь расположена в нижней части выросшего на склоне горы монастыря, но даже с такого расстояния меня задевала магия молитвы каликвецев.

Я поднял воротник, выдохнув облачко пара. Двери часовни были распахнуты, и казалось, что внутри нее пульсирует множество волшебных огоньков, которые мне довелось повидать в Темнолесье. Такой эффект создавали туман и сотни свечей, горевших внутри. Проповедник зря беспокоился. Пугало забрало лишь малую часть.

Удивительно, но здесь, на высоте, этот огонь перестал казаться мне теплым и привлекательным. От часовни, площадки, где она стояла, и обрыва, который начинался за ней, веяло жутью.

Как говорит Иосиф — страх убивает стража. А уж он-то, всякое повидавший за время своих странствий по свету, многое знал об этом.

Я шагнул к часовне, не собираясь поддаваться возникшему ощущению опасности, и наваждение разом развеялось. Переступив через порог, посмотрел в открытое лицо Спасителя, лоб которого был изранен терновым венцом. В его взгляде был легкий укор. Как у Кристины, когда мы виделись с ней в последний раз.

Совсем небольшое помещение, всего-то на пять-шесть человек. Лавка, чаша со святой водой, алтарь, распятие и закрытый решеткой люк в полу, ведущий, скорее всего, в крипты. Свечи тихо потрескивали, медленно тая, в воздухе витал теплый солнечный запах пчелиного воска. Я постоял еще несколько минут, сам не зная зачем, а затем вышел.

За то время, что меня не было, на улице все изменилось. Ветер прогнал облака, обнажил бездонное небо и открыл моему взору столько же звезд, сколько я видел, летя на спине Файрварда.

Мне сразу же вспомнилась Гертруда, любившая созвездия и способная рассказывать мне о них часами, показывая на мерцающую точку и открывая прятавшуюся за ней очередную легенду. Гера заворожена красотой звезд точно так же, как Проповедник океаном.

Я подошел к самому краю обрыва. Перегнувшись, посмотрел на серебристый ледник, ползущий в долине. Он дышал холодом и был похож на живое существо — на спящее чудовище, разбудив которое целым не уйдешь. Послезавтра мне предстояло пересечь его и добраться до склона Монте-Розы, где начиналась тропа к Горрграту.

Внезапно в толще льда замерцало ярко-зеленое пламя, словно северное сияние. Оно разгоралось все сильнее и сильнее, а затем погасло. Почти так же мгновенно, как и вспыхнуло.

Я не спускал глаз с Юрденмейда и стоял, пока не замерз, но больше не увидел странного огня.


Снилась мне всякая дрянь.

Свечи в часовне, тающий воск которых походил на кровь. Темные кинжалы, крутящиеся в воздухе. Ганс, сидящий на подоконнике. Гертруда с заплаканным лицом. Кристина, показывающая мне свои руки. Обессиленная Мириам, скрученная ознобом. Маркграф Валентин, вылетающий из собственной катапульты. Безумная пляска колдуна Вальтера над телом Рансэ. Шуко, рыдающий над мертвой Рози. Пугало, не дающее мне разглядеть лицо матери. Золотой огонь, растекшийся по земле. И тяжелые, мерные удары молота неизвестного кузнеца, создающего кинжалы стражей.

Я проснулся от этого грома железа и минуту лежал, глядя в потолок и мало что понимая. Потому что стук молота о наковальню никуда не делся.

— Вот черт! — сказал я, наконец-то поняв, что слышу работу, которая идет в монастырской кузне. Слышу благодаря тому, что Пугало ночью распахнуло окно, и теперь в комнате самое свежее и морозное утро из всех, какие только возможны.

— Вот спасибо, приятель. Вот удружило, — произнес я, но меня никто не услышал.

Ни Пугала, ни Проповедника в комнате не было. Как только рассвело, они отправились бродить по Дорч-ган-Тойну, оставив меня мерзнуть в одиночку. Монастырский колокол созывал на терцию, а я умылся ледяной водой и стал ждать.

За мной пришел вчерашний каликвец с книгами. Он был в жилете из собачьей шерсти, накинутом на темное монашеское платье.

— Брат-управитель готов встретиться с вами, страж.

— Значит, не будем медлить.

Мы вышли на улицу, где было так свежо, что я поднял воротник куртки. Надо бы не забыть попросить у монахов шапку, иначе, прежде чем я дойду до перевала, у меня отвалятся уши.

На дорожках все еще лежала тонкая пленка инея, который пока не растопило выглянувшее из-за хребта солнце. За сараями залаяла собака, чуть дальше, там, где располагалась библиотека, я увидел группу столпившихся монахов. Вид у них был встревоженный, они что-то обсуждали, склонив непокрытые головы.

— Что-то случилось? — спросил я у своего провожатого.

Тот не стал скрывать:

— Да. Сегодня в келье повесился один из наших братьев.

— Сожалею.

— Мы тоже. Самоубийств не было в монастыре больше пятидесяти лет. Братья ошеломлены произошедшим. — Каликвец с грустью покачал головой. — Когда человек самостоятельно лишает себя жизни, которую даровал ему Господь, это страшный грех.

— Почему это случилось?

— Не знаю.

— Я бы хотел взглянуть на тело.

Тот посмотрел на меня бесстрастно:

— Зачем?

— Мне кажется, что вы не станете хоронить его на освященной земле. Самоубийца — человек, которого не будут отпевать. Это риск появления темной души. Я мог бы помочь. Сделать так, чтобы ничего плохого не случилось.

Монах, имени которого я так и не узнал, задумчиво потер подбородок:

— Я скажу о вашем предложении брату-управителю, страж. Простите меня, но я сам не могу решать такие вопросы.

— Тогда не хороните тело, пока брат-управитель не примет решение.

— Это возможно.

Дойдя до массивного дома рядом с церковью, он поднялся на крыльцо, и мы направились сквозь череду гулких полутемных залов, затем через монастырскую трапезную, на стене которой была изображена Тайная вечеря. Краски ее потускнели, выцвели, на заднем плане было множество трещин, а лицо апостола Филиппа и вовсе отсутствовало.

Каликвец привел меня в зал, где не было никакой мебели, а серая штукатурка на стенах казалась грубой и отсыревшей. Четыре колонны подпирали широкий карниз, дальняя часть помещения оказалась закрыта широкой тяжелой бархатной занавесью.

— Я предупрежу брата-управителя, что вы ждете, — сказал каликвец и, толкнув дверь, вышел.

Сквозь большие окна в зал проникал свет утреннего солнца, но он нисколько не оживлял мрачную атмосферу этого места — холодного, неуютного и словно бы заброшенного. Это было особенно заметно, если смотреть на солнечные лучи, в которых, точно облако моли, витали сотни потревоженных пылинок.

Осторожной мышью вошло Пугало. Огляделось и, ссутулившись, отправилось к занавеси. Нырнуло за нее и затихло. Я хмыкнул, направился туда же, решив вытащить его прежде, чем на стене появится очередное похабное словечко, которое оно порой любит оставлять в самых неожиданных местах, но дойти не успел. Меня окликнул монах.

Помещение, в которое мы прошли теперь, оказалось совсем небольшим. Стены остались такими же серыми и неуютными, но зато тут было куда теплее — в очаге горело яркое пламя. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами. Несколько томов тремя стопками высились на письменном столе, заваленном бумагами, гусиными перьями и свитками.

Уже немолодой монах с красной веревкой на поясе, высоченный, светловолосый и голубоглазый, встретил меня у двери. Узнать в нем соотечественника не составляло никакого труда. Проницательные глаза задержались на моем лице чуть дольше, чем этого требует вежливость. Хотел бы я знать, что он подумал в этот момент, так как в углах его губ на мгновение залегли глубокие складки, точно он не слишком рад встрече.

— Я брат Квинтен, — хрипло произнес он по-альбаландски.

— Меня зовут Людвиг ван Нормайенн, — представился я. — Мне жаль, что отец настоятель плохо себя чувствует.

— Представьте, мне тоже. Я никогда не тешил себя мыслью, что буду управлять монастырем, пускай и временно. Мое дело — сражаться со злом, а не командовать братией. — Каликвец жестом руки отпустил приведшего меня монаха. — Но Господь счел иначе, раз поставил меня сюда. Не откажите мне в разделении скромной трапезы, господин ван Нормайенн.

Возле окна, застеленный серой скатертью, стоял угловатый стол.

Монах помолился, прежде чем приступить к еде, налил мне в глиняную кружку травяной напиток, от которого поднимался пар. Я осторожно попробовал, удивленно хмыкнул:

— Интересно.

— Братья делают летние сборы трав, — улыбнулся монах. — Черника, клюква, брусника, чабрец, зверобой, мелисса и сушеные яблоки. Для тех из нас, кто использует магию, это полезнее монастырского вина. Я знаю, что стражи предпочитают пить молоко.

— Верно, — кивнул я, беря с тарелки толстый ломоть ржаного хлеба и подвинув к себе блюдце с медом, судя по его шоколадному цвету — каштановым. — Молоко позволяет нам восстановить силы и нейтрализует влияние темных душ.

Брат Квинтен приподнял белесые брови:

— А вот этого я не знал. Не думал, что темная аура порочных созданий вредит стражам.

— Мы такие же люди, как и все. Быть может, чуть устойчивее, но и только. Молоко — наше лучшее лекарство.

Он кивнул, посмотрел на распятие, которое висело за моей спиной:

— Жаль, что с обычными недугами нельзя справиться столь же легко. Болезнь съедает отца настоятеля изнутри с начала лета. Вся братия ждет, когда его заберет к себе Господь.

— Но не вы, брат-управитель?

— Отец Григорий хороший настоятель. Он управлял Дорч-ган-Тойном без малого пятьдесят лет и достоин рая как никто другой, но я тешу себя тщетной надеждой, что он сможет побороть болезнь.

— От нее есть лекарство?

Монах вздохнул:

— К сожалению, нет. Старость не могут излечить даже старги. Особенно когда человеку уже больше ста лет. Остается полагаться лишь на милость Господню, молиться и ждать.

Брат Квинтен прекрасно владел своим лицом, на нем практически не отражалось эмоций, которых он не желал никому показывать. Но его глаза не могли меня обмануть.

Брат-управитель не желал смерти отца настоятеля, но ждал ее как избавления. Он был похож на медведя, запертого в тесной клетке, но уже понявшего, что одна из стенок непрочная. Возможно, он догадался, о чем я думаю, а быть может, прочел мысли и с обезоруживающей улыбкой сказал:

— Меня, как и стражей, гонит вперед работа. Господь сделал так, что она стала моим настоящим призванием. В Его воле было дать мне испытание — взять на себя обязанности по управлению монастырем. Но я жду, когда в Дорч-ган-Тойне появится новый настоятель и мне будет позволено отправиться в дорогу, чтобы уничтожать тех, кто вредит верующим. Брат Яцзек рассказал мне о вашем предложении, господин ван Нормайенн. От всего монастыря я благодарю вас за него. Если ваша помощь поможет избежать появления темной души, то Господь не зря направил ваши стопы в столь нелюдимое место.

— Значит, я могу осмотреть тело и провести нужные приготовления?

Он благосклонно кивнул:

— Можете. Я уже дал нужные распоряжения. Сразу после нашей встречи брат Яцзек отведет вас к мертвому.

— Вы знаете, почему он лишил себя жизни?

Монах нахмурился, посмотрел на меня с сомнением:

— Разве это так важно, господин ван Нормайенн?

Я перестал намазывать мед на хлеб:

— Настолько же важно, как вам знать, что молоко скисает, а пламя горит голубым — ведь это признаки того, что демоническая сущность где-то рядом. Если человек наложил на себя руки из-за чего-то, например, издевательств… — Я увидел, как его брови сошлись на переносице, но продолжил тем же ровным тоном: — То появившаяся темная душа, вне всякого сомнения, придет за своим мучителем. Это один из вариантов. А их, как вы понимаете, множество. От причины смерти зависит, какие фигуры я наложу на могилу и, разумеется, их эффективность.

— С утра, когда самоубийца не пришел на лаудесу,[97] посланный за ним брат нашел несчастного в петле. Он не оставил никакой записки. Хочу спросить вас, господин ван Нормайенн. Зачем вы здесь? Последний страж приходил к нам больше двадцати лет назад.

Эти «двадцать лет» меня порядком разочаровали. Исходя из слов брата-управителя получалось, что Ганса не было в Дорч-ган-Тойне и я не найду здесь его следов.

— У меня две причины прийти сюда, брат Квинтен. Первая из них — Горрграт. Мне нужно как можно быстрее попасть в Чергий.

— Недавно один путник преодолел его, но он шел со стороны Чергия. Подъем с той стороны хребта гораздо легче, чем с этой. В прошлом году братья поднимались туда, установили крест в честь Богородицы. Один из них погиб на спуске, провалившись в трещину, и еще двое получили обморожения. Это сложная, если не сказать опасная, дорога.

— Я знаю о рисках, — кивнул я.

— За трактом не следят уже несколько веков. Он сильно разрушен. Осталась лишь тонкая тропа, но ее видно, только когда нет снега. А как вы можете заметить, наверху он лежит.

— Вы считаете, что перевал сейчас непроходим?

— Проходим, — подумав, ответил он. — Но очень непрост. Идти через него можно, только если вы очень сильно торопитесь и не желаете тратить недели, чтобы добраться до других трактов.

— На тех дорогах война, — повторил я то, что уже говорил Проповеднику. — Рисков на них ничуть не меньше, чем на безлюдном перевале. Даже больше.

— Ваша правда, господин ван Нормайенн. Порой люди гораздо опаснее гор. Вам требуется какая-то помощь от монастыря? Мы всегда готовы поддержать представителя Братства.

— Я не откажусь от дополнительных теплых вещей.

Монах улыбнулся:

— Это возможно. Когда вы планируете уйти от нас?

— Завтра. Перед рассветом, — подумав, ответил я. — Тогда у меня будет шанс преодолеть перевал до наступления ночи.

— Разумно, — оценил мою идею монах. — Я скажу брату Яцзеку, чтобы теплые вещи принесли в вашу комнату.

— Спасибо.

— А вторая причина? Вы говорили, их две.

Роман предупреждал меня, что некоторые вопросы могут быть опасны, но я не для того сюда шел, чтобы не задать их:

— Также я надеялся что-нибудь узнать о другом страже. Я знаю, что он направлялся в ваш монастырь, но в Арденау не вернулся.

Это было ложью, я не знал, куда шел Ганс, но решил посмотреть реакцию. На лице брата Квинтена отразилось лишь удивление.

— Страж? К нам? Нет, никто из Братства не посещал монастырь. Вы первый за многие годы.

— Хм… Я был уверен, что он приходил к вам, и надеялся, что вы прольете свет на его исчезновение.

Равнодушное пожатие плечами:

— Я, конечно, не всегда был здесь, в миру много работы, но обязательно бы услышал, если бы к нам заглядывал кто-то из стражей. Такие гости у нас большая редкость, были бы разговоры. Сожалею, но ничем не смогу вам помочь, господин ван Нормайенн.

Я не стал скрывать свое разочарование:

— Очень жаль.

— Зачем он шел в монастырь?

Вопрос был невинный, но я насторожился. Возможно, это ничего не означает. А быть может, от моего ответа зависит очень многое. Так что я ответил правду:

— Не знаю. Никто в Братстве не знал. Он предпочитал не распространяться о своем путешествии.

— Как давно это было?

— Десять лет назад.

Монах вздохнул:

— Возможно, он пропал где-то в горах. Места здесь пустынные и опасные.

— Возможно… — эхом откликнулся я. — Ну что же. Раз у вас его не было, то меня больше здесь ничто не задерживает, и я с чистой совестью могу отправиться по своим делам, как только помогу вам с самоубийцей. Спасибо, что уделили мне время.

Брат Квинтен поднялся вместе со мной, и в этот момент из соседнего зала раздался громкий металлический звон. Монах нахмурился, широким шагом подошел к двери, распахнув ее, выглянул.

— Что за чертовщина? — удивился он.

Карниз, на котором висела тяжелая бордовая занавесь, упал на пол, открыв ранее не видимую мне стену.

— Ух! — Вот и все, что я мог сказать, глядя на огромную фреску.

В длину она была больше десяти ярдов, в высоту — все пять. В отличие от той, что я видел в трапезной, эта оказалась яркой, словно ее нарисовали неделю назад. Но не это было поразительно, а талант художника. Мастер продумал все — перспективу, позы, падение света и тени, блики на лицах и полутона одежды, каким-то немыслимым образом сумев придать плоской картине объем — нарисованные фигуры, казалось, стоят за стеклом, в мире, где застыло время.

Ярко-алое небо контрастировало с белой, укрытой снежной периной землей. Кое-где снег растаял, и были видны темные проплешины обугленной почвы. На заднем плане черным силуэтом выделялось кряжистое дерево без листьев. Его ветви охватывало разгорающееся пламя.

Левая сторона оказалась недорисована — там виднелось большое серое пятно штукатурки. На переднем плане были… наверное, ангелы. Хотя у меня возникли некоторые сомнения на этот счет.

Потому что обычно ангелов так не рисуют.

Двое молодых людей, широкоплечих, мускулистых, с искаженными от ярости лицами, сражались друг с другом. Оба с длинными, до плеч, развевающимися каштановыми волосами, в одинаковых легких серебристых доспехах — наручи, наплечники, нагрудники и наколенники. Светлые туники в крови. На щеках копоть.

Тот, что был справа, двумя руками вскинул страшный боевой молот, собираясь размозжить противнику голову. Левый, отклонившись назад, закрылся широким мечом с вычурной гардой.

Удивительнее всего было то, что на глазах у обоих были повязки, а крылья совсем не походили на птичьи. Никаких перьев. Лишь яркий, слепящий свет, складывающийся в узнаваемый контур.

— Почему ее прячут за занавесью? — спросил я.

Брат Квинтен внимательно посмотрел на меня, как видно, заметил потрясенное выражение на лице, и негромко спросил:

— А какие чувства у вас вызывает эта фреска, страж?

— Тревогу, — подумав, ответил я. — От нее исходит опасность. У меня желание отойти, отвернуться и в то же время… смотреть дальше.

Грустная улыбка:

— Вот именно поэтому отец настоятель приказал убрать ее с глаз. Чтобы не смущать братьев.

— Кто рисовал ее?

— Один из монахов. Господь наградил его талантом, но использовал он его не так, как это было угодно Церкви.

— Если фреска неугодна, то почему она всего лишь закрыта, а не замазана?

Брат-управитель цокнул языком:

— Брат, который рисовал ее, обладал даром прорицания, и порой у него случались видения. Здесь записано одно из них.

— Это будущее?

— Не думаю. Скорее прошлое.

— А что говорит художник?

— Он давно умер, так и не успев закончить работу. — Каликвец указал на серую проплешину. — Это, как вы можете видеть, один из эпизодов битвы земного ангела с тем, кто пришел в наш мир сквозь адские врата.

Я слышал о земных ангелах от брата Курвуса. Те, кто не присоединился в ангельской битве ни к войскам Люцифера, ни к войскам господа, не желая проливать кровь своих братьев. Они навечно наказаны богом оставаться среди людей и защищать врата, через которые дьявольская орда пытается прорваться на землю.

— Они очень похожи, — помолчав, сказал я, вглядываясь в фигуры. — Кто из них защитник, а кто выбрался из пекла?

— Этого я не знаю. Крылья у обоих светлые, а по канонам у отступников их рисуют темными. Впрочем, люди почти не знают ангелов. Все может быть совершенно иначе. Быть может, никто из них не вышел из пекла. Порой, как говорят легенды, охранники сходят с ума из-за дыхания адских врат. Тогда их убивают братья. Возможно, именно этот эпизод здесь и отразил художник. Что вы ищете на фреске?

— Ворота в ад.

— Они прямо у вас перед глазами.

— Горящее дерево?!

— Верно. Это аллегория. Вымысел художника. Как и снег, которого нет на востоке.

Я изучил картину еще раз:

— Повязки на глазах — тоже аллегория?

— А вы не знаете эту легенду? — удивился он. — Считается, что земные ангелы не могут видеть друг друга. Повязки говорят, что они сражаются вслепую, не зная, где находится противник.

Брат Курвус рассказывал мне, что настоятель его монастыря, Дорч-ган-Тойна, расположенного в пустошах Ньюгорта, как-то разговаривал с подобным ангелом. Он искал в мире тех, кто сошел с ума у врат и скитался где-то среди людей.

Брат Квинтен склонился над карнизом:

— Чистый срез. Как будто кто-то одним ударом перерубил крепеж чем-то острым. Как странно…

Я лично ничего странного не видел. Этот «кто-то» носит драную соломенную шляпу, и его серп — очень острая штука.


Я не всегда понимаю Пугало.

Порой его темная ирония к месту, но частенько «шутки» одушевленного ставят в тупик. У него свой, только ему понятный юмор, где запросто можно ущипнуть магистра стражей за ягодицу, а потом посмотреть, как она бесится. Это лишь один случай, но за год, что мы путешествуем вместе, их накопилось немало.

Я давно решил для себя, что Пугало — одушевленный настроения. В один день оно и пальцем не пошевелит, чтобы вытащить меня из неприятностей, а в другой потащит у себя на закорках или уведет за собой погоню.

Прямо сейчас страшила, точно воробушек, сидел на крыше церкви, свесив вниз ноги. Увидев, что я смотрю на него, оно приподняло шляпу, приветствуя меня, — маленькая темная фигурка на фоне ослепительно-белой вершины Монте-Розы.

Братские корпуса — два серых шестиэтажных здания, из-за узких окон кажущиеся неприступными, встретили меня мрачной тишиной. Яцзек поднялся по ступенькам, вошел в узкий коридор с серым арочным потолком. На входе не было двери, поэтому здесь гулял холодный ветер, волнующий пламя немногочисленных факелов, воткнутых в стальные скобы.

Келья умершего монаха была одной из самых последних на этаже. Возле входа в нее, прислоненные к серой стене, стояли носилки. Я вошел в узкое, темное, несмотря на начало дня, помещение, где на маленьком столике ровным пламенем горели несколько свечей. Осмотрелся.

Здесь было почти так же холодно, как на улице, пахло соломой и сыростью. Я отметил про себя прибитые книжные полки, грубо сделанное распятие, жесткий топчан возле узкого окошка-бойницы.

На столе лежала раскрытая книга, и я прочитал запись на полях: «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца». Я невольно подумал о Пугале и спросил у брата Яцзека:

— А где петля?

Тот указал на скобу в стене:

— Он привязал ее там, но братья уже сняли.

Скоба была слишком низко. Самоубийце пришлось затянуть веревку на шее, а затем отклониться назад, чтобы она передавила ему горло.

— Надо много желания, чтобы задушить себя таким способом. — Я посмотрел на лежащее на топчане тело, накрытое серым груботканым полотнищем.

— Тем страшнее его грех.

Я подошел к мертвому, откинул в сторону тряпку, внимательно изучая отекшее лицо, синие губы, выкаченные глаза, кровоподтек от веревки на тонкой шее. Смерть сделала брата Инчика еще более испуганным и несчастным, чем когда я видел его в последний раз.

— Что вы делаете? — спросил брат Яцзек, когда я стал рассматривать руки самоубийцы.

— То, что попросил брат-управитель. Свою работу.

Затем я осмотрел голову монаха и шею.

— Нашли что-нибудь?

— Нет, — ровным тоном ответил я. — Сожгите его одежду и веревку, на которой он повесился. Пепел смешаете с могильной землей.

Я создал фигуру, положил ее на правое запястье самоубийцы. Это полностью исключит появление темной души.

— Можете похоронить его, но мне потребуется сделать несколько рисунков на территории, — наконец сказал я.

— Если только они будут расположены в местах, куда можно заходить гостям, — подумав, принял решение каликвец. — Боюсь, что, несмотря на случившееся, как и прежде, часть монастыря закрыта для посторонних.

— Меня вполне устроит площадка перед часовней. Или моя комната.

Тот согласно кивнул:

— Это разрешено, страж. Мы все благодарим вас за помощь.

Он остался с телом, а я в одиночестве вышел на улицу и не торопясь направился в сторону дома, в котором меня поселили. Проповедник ждал меня в комнате. Выглядел он раздраженным.

— Как дела? — спросил я у него. — Что видел?

— Иисусе Христе, Людвиг! Эти монахи те еще параноики! Я ни черта, прости Господи, не увидел, потому что у этих кретинов по всему внутреннему двору понатыкано множество фигур. Пройти за них у меня не получилось. Я даже до церкви не смог добраться.

— Ты ничего не путаешь? — удивился я. — Пугало чудесно чувствовало себя на крыше этой самой церкви.

— Угу. Пока оно шло через площадь, у него мундир дымился. Меня бы это точно прикончило.

— Хм… — протянул я.

Одушевленный вообще-то устойчивый парень, и надо постараться, чтобы пронять его фигурой или знаком. Но если от него шел дым, то там, на земле, нарисовано нечто экстраординарное. И смею предполагать — очень старое. Возможно, здесь поработал какой-то страж из прошлого, потому что я не припомню, чтобы за последние сто лет каликвецы нанимали Братство для подобной работы.

— Раз они нарисовали это, значит, им есть что прятать, — высказал Проповедник свою догадку.

— Ерунда, — не согласился я с ним. — Что можно спрятать от душ? А самое главное, для чего? Скорее всего, это защита от темных сущностей. Такие фигуры в мире встречаются — чаще всего в старых дворцах, замках и как раз монастырях. Если заводится какая-то дрянь, а поблизости нет человека с даром, всегда можно переждать в безопасной зоне.

— Тогда чего ты корячился и изучал самоубийцу, если у них уже есть способ спастись от темных душ?

— Я поражаюсь твоей осведомленности.

— Слышал, как монахи об этом говорили. Так что? Если уже есть фигуры, зачем ты себя утруждал?

— Во-первых, я их не видел, и мне о них никто не сказал. Во-вторых, если бы появилась темная душа, то она имела доступ в большую часть монастыря, где нет фигур, которые ты нашел. Согласись, проще решить проблему сразу, чем потом всю жизнь сидеть и прятаться.

— Ну да… — Он потер щеку. — А что сказал брат-управитель? Он видел Ганса?

— Нет.

— Хе-хе. И кто был прав? Стоило тащиться в такую даль, чтобы провидение показало тебе фигу?

— Стоило.

— И зачем?

— Пойдем на улицу. Узнаешь.

Он удивился, стал требовать рассказать немедленно, но я покинул комнату, а старый пеликан, не способный побороть свое любопытство, поспешил за мной.

— И к чему эти тайны? — спросил он, когда я остановился у часовни, на краю обрыва.

— Я не доверяю стенам. У них могут быть длинные уши.

Проповедник хмыкнул, несколько нервно потянул себя за воротничок рясы:

— На кой черт им подслушивать?

— Погибший монах — брат Инчик.

— Упокой, Господи, его душу, — перекрестился старый пеликан. — Он выглядел испуганным, но не очень-то походил на самоубийцу.

Я кивнул:

— И он пытался мне что-то сказать, но пришли другие монахи. И, возможно, слышали его слова.

— Людвиг, ты меня пугаешь! — всплеснул руками Проповедник. — Ты действительно считаешь, что за пару слов каликвецы убили сумасшедшего?

Я цокнул языком:

— Брат Инчик не был похож на сумасшедшего. Всего лишь на перепуганного человека. И его действительно убили.

Проповедник фыркнул:

— Тебе это его томимая печалью душа рассказала?!

— Все куда проще. Я осмотрел тело. Под его ногтями кожа и кровь, а костяшки на левой руке сбиты. Он пытался сопротивляться, и я уверен, что где-то в монастыре есть монах с расцарапанной рожей. К тому же у брата Инчика большая шишка на затылке. Мне кажется, что его ударили по голове, а потом уже задушили, обставив все как самоубийство.

Проповедник задумался:

— Может, ты и прав. А может, и нет. Не могу поверить, что кто-то из них взял грех на душу только потому, что этот несчастный сказал тебе пару слов.

— И для того, чтобы не сказал остальные.

Старый пеликан поежился:

— Этот самоубийца, — он упорно продолжал называть его так, не желая признать очевидное, — был рад, когда ты пришел сюда.

— Сложи два и два, дружище. Скажи мне, когда люди особенно рады появлению стража.

Мой собеседник скривился, понимая, что я смог его поймать, но все же ответил:

— Когда под боком есть темная душа. Но это чушь. Монахи бы сказали тебе, если бы такая сущность их донимала. — Он покосился на далекую церковь. — Впрочем, тут полно фигур, чужаков они кое-куда не пускают… у них могли быть причины скрывать от тебя правду. Слушай, Людвиг, я тебя умоляю — не суй в это свой нос. Ради Бога, ни о чем их не спрашивай, иначе здесь появится еще один самоубийца. Ночью упадешь вот с этого обрыва и свернешь шею.

— Ты мыслишь точно так же, как и я. Не волнуйся. Я не буду больше задавать бесполезных вопросов.

— И завтра уйдешь из монастыря? — Он пытливо заглянул мне в глаза.

— И завтра уйду из монастыря, — послушно произнес я. — Обещаю.

— Уф, — облегченно сказал Проповедник. — Ты наконец-то начал взрослеть и понимать, что есть не твои дела. Ну раз все решено, я, с твоего позволения, пойду поваляюсь на твоей чудесной кровати. Боюсь, следующую неделю нам опять придется торчать в этих проклятых горах.

И он ушел.

А я сел на корточки и кинжалом начал рисовать фигуру, чувствуя, как двое монахов, разгружавших с воза древесный уголь, украдкой следят за моей работой. Я создал тот же рисунок, что и в Темнолесье, когда искал темную душу, но в отличие от прошлого раза теперь был результат — линии начали светиться. Это означало, что я прав — где-то возле монастыря была темная душа.

И брат Инчик действительно многое мог мне рассказать…


— Вы куда, страж? — удивился привратник, когда я подошел к воротам.

— Хочу выйти на несколько часов, — дружелюбно ответил я. — Мне надо завершить свою работу, чтобы обезопасить монастырь от души самоубийцы, и я уже сегодня, пока светло, планирую изучить спуск к леднику. Завтра ухожу перед рассветом.

Это объяснение его вполне устроило.

— Когда вернетесь, стучите громче, — сказал он мне, отпирая калитку.

Первые полчаса я бродил по окрестностям, не удаляясь далеко от стен, так, чтобы меня видели. Фигура возле часовни указывала на то, что поблизости имеется темная сущность. Я попытался определить нужное направление — по всему выходило, что тварь находится под монастырем. Возможно, где-то в подвалах.

— Интересно, почему стражу не говорят об этом, — пробормотал я, глядя на Дорч-ган-Тойн, который сейчас мне показался особенно мрачным и неприветливым. — Это все равно что не рассказывать врачу о смертельно опасной болезни, хотя он может спасти тебя.

А когда пациент не хочет говорить с врачом о том, что его беспокоит? Или когда не доверяет доктору, или когда хочет скрыть то, чего стыдится.

Затем я направился к обрыву и увидел каменную тропку желтоватого цвета, серпантином спускающуюся к леднику. Это было началом моего завтрашнего пути. Пугало подошло ко мне неслышно и, как и я, стало смотреть на перевал, который нам предстояло преодолеть.

— Главное, чтобы завтра была хорошая погода, — сказал я.

Одушевленный пожал плечами. Ему было все равно, как подниматься — при ясном солнце, снегопаде или тумане. Пугало, в отличие от меня, не мерзнет и не страдает от отсутствия воздуха.

— Как тебе монастырь?

Очередное пожатие плеч. Теперь — равнодушное. Оно выглядело разочарованным.

— Ты думало, здесь нечто вроде школы волшебства? — хмыкнул я.

Кивок.

— Уверен, ты знаешь, но на всякий случай скажу тебе, что клирики, обладающие церковной магией, не так часто встречаются. Для того чтобы в них проснулся такой дар, нужно несколько факторов. Неистовая вера в господа и любовь к нему без всяких сомнений. С учетом того, что с верой и любовью у людского племени не все и не всегда гладко, а сомнений, увы, предостаточно, волшебство становится редкой штукой. Ну и второе условие — на душе не должно быть серьезных грехов. А поскольку люди слабы, их одолевают пороки, страсти и желания, грехов на них больше, чем блох на чумной крысе. И пока они есть — бог не спешит давать такое мощное оружие, как церковная магия, в руки слуг своих. Так что если ты ожидало увидеть здесь фокусы, то ошиблось адресом. Как я уже говорил Проповеднику — почти все боевые монахи заняты работой и ездят по миру, а не торчат в этих негостеприимных и, что уж скрывать, смертоносных стенах.

Пугало точно и не услышало меня — продолжало смотреть на величественные горы да поглаживать рукоятку своего серпа.

А я вспомнил Ганса и наш разговор о церковной магии.

— Подумать только, чтобы скручивать еретиков, убивать демонов и противостоять темным колдунам, нужна такая малость — вера, — сказал он, любуясь Кристиной, которая чистила шкуру Вьюна. — Право, я лишал бы сана клириков, которые не могут пользоваться волшебством. Это означает, что либо они грешники, либо их одолевают сомнения. А таким не место среди пастырей человеческих душ.

— Ты как всегда радикален во всем, — не согласился я с ним.

Мы частенько спорили с Гансом, обсуждая не слишком важные вопросы. Криста лишь обреченно качала головой.

Теперь Ганс мертв, Кристина пропала где-то в Нарраре, а я торчу здесь, общаясь с одушевленным, который не дает себе труда даже рта раскрыть и сказать пару слов.

— Не хочешь оказать мне услугу?

Заинтересованное Пугало тут же повернуло одутловатое лицо, скалясь своей жутковатой улыбочкой.

— Проповедник сказал, что вокруг центральной части монастыря нарисованы фигуры. А ты там спокойно шастало. Не могло бы ты проверить подвалы? Где-то там может жить темная душа.

Оно задумалось на мгновение, а затем отрицательно покачало головой. Ему это было неинтересно.

— Угу, — мрачно бросил я ему. — Вот если бы я попросил тебя прирезать парочку девственниц, то ты бы явно сделало это с радостью.

Мое замечание его развеселило.

Понимая, что помощи от него можно не ждать, я решил вернуться к горному озеру.

Была уже вторая половина дня, небо затянули облака, и я спешил, надеясь вернуться к монастырю до начала сумерек.

На берегу суетились скирры, размахивали руками, хватались за веревку и пытались утянуть в темную дыру пещеры лоснящееся тело топлуна, пронзенного тремя арбалетными болтами. Мокрый Плевун сидел на камне и безостановочно ругался на всю остальную компанию.

Они заметили меня, оставили работу, и Переговорщик на всякий случай спрятал арбалет себе за спину.

— Здорово, гладкокожий, — поприветствовал он меня. — Мы все-таки смогли достать ублюдка. Больше не будет у нас детей воровать.

— Достали?! Это я достал! — заорал Плевун. — Вы меня, придурки, как наживку использовали!

— И что с того? Он же тебя не сожрал, — отмахнулся Подзатыльник. — Чего пришел, гладкокожий?

Я посмотрел на их одноглазые физиономии и негромко сказал:

— Должок за вами, ребята.

— А-а-а… — протянул Переговорщик. — Третий вопрос…

— Да пошлите вы его! — крикнул Плевун. — Мы топлуна прихлопнули, арбалет нам теперь на хрен не нужен!

Остальные скирры не обратили внимания на такое подлое предложение.

— Давай свой вопрос, гладкокожий. Нам до темноты еще надо эту паскуду разделать, — поторопил меня Переговорщик.

— Скирры живут под землей и роют норы в горах. Думаю, такие хитрецы, как вы, позаботились о том, чтобы у вас был вход в монастырские подвалы и погреба.

Они мрачно переглянулись между собой.

— Это вопрос? — спросил главный. — Ничего такого не знаем.

Он отправил злой взгляд Плевуну, и тот возмущенно завопил:

— Да я к ним уже два года не лазил! С тех пор как матушка меня за ту ворованную монастырскую грудинку отлупила! Если и пропало что-то у монахов, то это не я!

— Вот тупой придурок! — в сердцах воскликнул здоровый Подзатыльник. — Все готов разболтать первому встречному!

Плевун закрыл рот двумя руками и в ужасе смотрел на своих товарищей, поняв, что только что серьезно сболтнул лишнего.

— Ладно, гладкокожий. Если тебя монахи послали, то после того случая мы ничего у них не воровали, — вздохнул Переговорщик. — Так им и передай.

— Монахи меня не посылали. Но мне надо проникнуть в погреба.

— А попросить у них? — прищурился скирр.

— Не вариант.

— Тоже, что ли, грудинку спереть захотел? — заржал Плевун, но тут же заткнулся, пронзенный недобрыми взглядами товарищей.

— Это не погреб, — объяснил Переговорщик. — А склад съестного. Под стеной. Кладовая. Тебе нужна дорога? Хорошо. Расскаж…

— Стоп! — оборвал я его. — Под стеной? Мне это не подходит. Нужен проход в подвальные помещения в центре монастыря.

— Эвона ты чего захотел! — присвистнул Плевун. — Нет такой дороги. Еще мой прадед пытался пробить туда лаз, но сами горы против. Земля жжется, и обвалы сплошные. Одно слово — людская магия. Когда несколько наших рабочих погибло, мы больше и не пытались пробраться в сердце Дорч-ган-Тойна. Никакой окорок и сыр не стоят жизней родичей. Нет у нас туда дороги. Вот если тебе кладовая нужна или в катакомбы под часовней пролезть, это пожалуйста. Покажем. А под сам монастырь — увы.

— Катакомбы? Они ведь тоже под монастырем? — заинтересовался я.

— Ну да. Но не под центром, а расположены параллельно склону и уходят вниз, прямо к леднику. Мертвякам-то от холода мало что будет. Правда, теперь лет восемь уже никого там не хоронят.

— Почему?

— Откуда я знаю? Может, надоело спускаться в холодильник. Мы там не бываем. Нет никакого интереса глазеть на гладкокожих мертвых старцев. Так что? Спрашивать будешь?

Ну, что же. Это лучше, чем ничего. Стоит проверить это место. Темные твари любят селиться в могильниках. Солезино тому подтверждением.

— Покажете мне дорогу в катакомбы?

— Покажем, — кивнул Переговорщик. — Если она осталась. Никто из наших семей туда давно не ходил. Тебе прямо сейчас?

— Завтра ночью.

— Лады. Выходи из монастыря, мы тебя встретим.

Я даже не стал размышлять о том, что скажет Проповедник, когда узнает, что я задумал…


Свеча горела слабо, рождая тусклый свет, едва достающий до краев стола. Огонек дрожал, потрескивал и словно бы собирался погаснуть. Я в последний раз все проверил, затянул тесемки на рюкзаке. Прошлым вечером монахи принесли мне вещи — нательное белье, носки и свитер из козьей шерсти, подбитый овчиной старый полушубок, вязаную шапку, перчатки и варежки. Одежду я уже надел и теперь не боялся, что околею среди снега и льда.

Также мне дали «кошки» — стальные зубцы, крепящиеся с помощью кожаных ремней на ботинки; маленький переносной масляный фонарь и еды ровно столько, чтобы она не превращалась для меня в лишнюю тяжесть.

Я был благодарен каликвецам за их помощь, но не собирался менять своего решения. Меня совершенно не интересовали их тайны. Моя цель — темная душа. Я не могу уйти, зная, что эта тварь может причинить вред людям, пускай они и не желают рассказывать об этом стражу.

Я закинул рюкзак на плечи, взял в левую руку пока еще не зажженный фонарь и задул свечу. Проповедник и Пугало ждали меня возле часовни. Ни тот ни другой не сказали ни слова и двумя призраками направились следом.

Ночь была ясная и звездная. Снега Монте-Розы отражали лунный свет, лицо щипал легкий морозец. Монастырь погрузился в тишину, и провожать меня вышел лишь отчаянно зевающий монах-привратник.

— Ну, с Богом, страж. Брат Квинтен просил передать, что будет молиться, чтобы ваша дорога была успешной.

От ворот я не спеша побрел вдоль каменной стены. И уже через несколько минут меня окликнули.

— Кто это? — встрепенулся Проповедник.

— Друг.

Невысокий Плевун помахал мне, выбравшись из-за камней.

— С каких это пор у тебя такие друзья, Людвиг?

— Я уже околел, дожидаясь тебя, гладкокожий, — проворчал одноглазый подземный житель. — Не передумал?

— Не передумал что? — не понял старый пеликан. — О чем он говорит, черт вас забери?

— Веди, — коротко сказал я тому и показал Проповеднику, чтобы тот помалкивал.

Плевун привел меня к камням, за которыми прятался, и я увидел темный вертикальный лаз, ведущий вниз.

— Ты слишком здоров, гладкокожий. Рюкзак придется оставить, а то застрянешь. Да не бойся, никто его не сопрет.

— Ох, не нравится мне что-то это, — пробормотал Проповедник.

Я молча снял рюкзак и бросил его в дыру.

— Не доверяешь? — усмехнулся скирр.

— Не хочу, чтобы его здесь кто-нибудь увидел, если я не выберусь до утра.

Пугало прыгнуло следом за моими вещами.

— Гляди, куда ставишь ноги и руки. Тут ступеньки, — предупредил скирр.

Спускаться было неглубоко, до дна оказалось где-то полтора человеческих роста. Когда мои ноги коснулись земли, сверху зашипели:

— Да пригнись ты, гладкокожий! И фонарь зажги. Ты же ни шиша не видишь, человече! Я пока лаз закрою.

Я сделал то, что было велено, спросив:

— А как я потом вылезу?

— Просто. Ладонью толкнешь, и крышка откроется. Каменюка на нашей магии, не смотри, что тяжелая.

Холодный квадратный туннель отличался невысоким потолком. Здесь легко мог пройти скирр, но никак не человек.

— И как я здесь проберусь?

— На карачках, — рассмеялся Плевун. — А что ты хотел? Наши дороги не рассчитаны на людей.

— Далеко лезть?

— Твоих шагов двести, потом на два уровня вниз, и еще шагов четыреста. Второй туннель попросторнее. Обратно пойдешь один. У меня дел по горло, водить я тебя туда-сюда не стану. На вот, — он достал из кармана штанов мел и нарисовал на стене жирную белую стрелу, указывающую вверх, — отмечай стрелками повороты. Мои родичи не хотят, чтобы ты тут заблудился и сдох. Такого громилу, как ты, потом не вытащишь.

— Это какая-то новая дорога к перевалу? — высказал предположение Проповедник.

Понимая, что, если сказать ему правду сейчас, он развопится, а это меньшее из того, что мне надо, когда я ползу на четвереньках, я пробормотал:

— Вроде того.

Надел перчатки, на них — варежки, чтобы не студить ладони о ледяные камни.

— А зачем тогда надо возвращаться? — Старого пеликана не так просто было сбить с толку.

Но я уже полз за Плевуном, и мне было не до ответов. Скирр злился, что я все делаю медленно, тащу бесполезный рюкзак, наконец забрал у меня фонарь:

— Я посвечу. Ты, главное, руками перебирай, гладкокожий.

Я перевел дух, лишь когда низкий туннель привел нас в комнатку, где человек мог стоять, не согнувшись в три погибели.

Лестница, такая же грубая и неудобная, как и все, что делали скирры, спустила нас вниз на два уровня. Мы проходили мимо темных проемов, уводящих в таинственную неизвестность, я отмечал их крестами, чтобы на обратном пути, если ошибусь, знать, что это не мое направление.

Следующий коридор, куда свернул скирр, оказался просторнее прежнего — потолок поднялся, и идти стало возможно немного быстрее.

— Мы под монастырской стеной, — сказал мне проводник. — Теперь все время прямо, никуда не сворачивая.

То и дело мы проходили мимо коридоров, уходящих перпендикулярно нашему пути.

— Так. Постой. Я на пару минут. Надо кое-чего сделать, — сказал Плевун, оставил фонарь и скрылся в одном из ходов.

— Куда он? — вытянул шею старый пеликан.

— Быть может, проверяет дорогу.

Плевун вернулся быстро. Он довольно скалился, держа двумя руками здоровый круг сыра. Откуда скирр его взял — не возникало никаких сомнений. Парень решил по пути заглянуть в монастырскую кладовую.

— Все равно они не заметят, — пояснил вор.

— И как часто ты сюда наведываешься?

— Так, чтобы никто из них ничего не узнал. И мои тоже. Давай-давай! Идем, гладкокожий.

Сунув сырную голову под мышку, он подхватил мой фонарь, засеменив дальше. Коридор практически незаметно стал заворачивать налево, потолок вновь опустился, и последние пятьдесят шагов до очередной лестницы мне пришлось проделать на карачках.

— Теперь запоминай, — сказал Плевун. — Ровно четыреста двадцать семь ступеней вниз. Надеюсь, считать ты обучен больше чем до десяти. Ошибешься — не мои проблемы. Прямо перед тобой будет квадратная штольня с необработанными стенами. Она идет под уклон. Тебе надо в нее. Дойдешь до конца — будут тебе твои катакомбы. И не шастай больше нигде. Если заблудишься — я не виноват.

Сказав это, он отдал мне фонарь, откусил от сыра и, с аппетитом жуя, отправился прочь, даже не попрощавшись.

— О каких катакомбах идет речь? — поинтересовался Проповедник и тут же подозрительно прищурился. — Дева Мария! Ты обманул меня! Ты ведь обещал…

— Что я уйду из монастыря. И я это сделал. Но я не обещал, что не попытаюсь уничтожить темную душу.

— Людвиг! Ты понимаешь, что это опасно?! Ты понимаешь, что, если каликвецы узнают о чужаках, бродящих среди их покойников, тебя по голове не погладят? Ты кончишь так же плохо, как брат Инчик.

— Проповедник, я страж. Моя обязанность защищать людей от того, во что превращаются после смерти худшие из нас. Я не могу оставить это за спиной, хотя бы не попытавшись избавить мир от зла. Если душа там — я ее уничтожу. Если же нет и она где-то в центральной части монастыря, куда дорога мне закрыта, выброшу это из головы, перейду Горрграт, а когда окажусь на той стороне, отправлю через «Фабьен Клеменз и сыновья» письмо в Арденау. Пусть Братство разбирается.

Он посмотрел на меня как-то странно и вместо спора внезапно опустил плечи, признавая мою правоту:

— Иногда я начинаю считать стражей нормальными людьми и забываюсь. Вас тянет к темным душам, вы везде их находите и не можете пройти мимо. Это выше ваших сил. Я все равно не смогу тебя отговорить. Буду ждать здесь. Не люблю мешать, когда ты работаешь. Надеюсь, там нет окулла и мы еще увидимся. Выживи, иначе Гертруда оторвет мне голову. А теперь можешь идти. Считай это моим благословением.

И я пошел.


Путь до катакомб — узкий извилистый туннель с мерцающей на стенах слюдой — оказался прорублен в спешке и брошен незаконченным. Это было видно по грубым стенам, шершавым и узким, по страшно низкому потолку и тому, что скирры даже не подумали о том, чтобы вывезти породу. Они оставили гору камня на нижнем ярусе лестницы.

Надо думать, они были сильно разочарованы, когда пробили вход на монастырское кладбище. Это явно не то место, к которому нужно стремиться. Поэтому разработку прекратили, и мастера ушли, не заделав пролом в стене.

Тот оказался таким узким, что мне пришлось снять с себя полушубок, чтобы протиснуться через него. Думаю, каликвецы даже не знают о том, что скирры когда-то забрались в их вотчину. Трещина располагалась за старым саркофагом, в глубокой тени и самом дальнем конце древнего оссуария,[98] в который, возможно, не заходили уже несколько веков.

Кости монахов были сложены в две большие кучи, черепа вцементированы в стены от пола до потолка. Подобным образом в монастырях хоронили усопших очень давно. Теперь такое практикуется лишь в Литавии, где частенько кости со старых кладбищ свозят в какие-нибудь природные пещеры, чтобы освободить святую землю вокруг церквей для новых, недавно умерших постояльцев.

Скорее всего, здесь поступили так же — раньше мертвые лежали где-то в другом месте. При том холоде, что здесь царил, вряд ли от покойников должны были остаться одни скелеты.

Когда я выходил из помещения, то старался не дышать. Мои шаги растревожили костную пыль, толстым слоем лежавшую на полу, и в горле першило.

Я подкрутил фитиль фонаря, делая свет чуть поярче, и увидел четыре скособоченные фигуры у входа в оссуарий. Три цельных скелета, обряженных в темные монашеские платья, подвязанные красными веревками, безглазыми провалами смотрели во мрак коридора. В костлявых руках у двоих были кресты, на поясах висели четки, блики света от фонаря играли на скулах и желтых зубах.

Четвертой фигурой оказалось Пугало. Оно завладело крестом и четками одного из мертвецов, застыв в углу каким-то нелепым призраком, огородным чучелом, насмешкой над сотнями погребенных.

— Если ты собираешься подстеречь прохожего и сказать ему «бу», то, боюсь, тебе придется проторчать здесь пару сотен лет, — сообщил я ему.

Оно сделало вид, что не слышит, и все так же продолжало таращиться на противоположную, едва угадывающуюся в темноте стену, сардонически ухмыляясь каким-то своим тайным и, я уверен, не слишком светлым мыслям.

Коридор, где я оказался, был довольно широким, с потолком, который прятался во мраке, и шел под небольшой уклон. Судя по тому, что я видел, помещения под монастырем являлись рукотворными, а не природными пещерами. Скорее всего, каликвецы использовали для их создания не кирки, а магию. Священники прошлого должны были без особого труда справиться с такой задачей.

В левой руке у меня был фонарь, в правую я взял кинжал. Нарисовал небольшую фигуру, и весь ее контур мягко засиял.

— Значит, ты где-то здесь, — прошептал я, решая, куда пойти в первую очередь. — Вряд ли ты живешь тут долго. Следовательно, надо смотреть новые захоронения.

Я двинулся вверх по коридору.

Справа и слева от меня были ниши оссуариев — темные и зловещие. Пока я не чувствовал поблизости присутствия чего-то чуждого, но знал, что это не повод расслабляться, и подготовил несколько знаков.

Как и все подземелья, в которых люди любят складировать мертвецов, — это было холодным и мрачным. Шорох шагов отражался от сводов, и звук то и дело прыгал мне за спину, изменяясь до неузнаваемости, так что приходилось периодически замирать и вглядываться в кромешный мрак.

Я дошел до ступеней, ведущих вверх. Их было всего лишь семь, и, поднявшись по ним, я оказался в новом зале — несколько уже первого, и его своды оказались ниже — в густых тенях я различал покатый потолок, сложенный из множества темных кирпичей. Скобы, где когда-то стояли факелы, давно пустовали и покрылись рыжей ржавчиной. Стены были голые. Ни рисунков, ни барельефов. Зато через каждые пять шагов в них находились горизонтальные ниши, по три, одна над другой, от пола до потолка. Где вечным сном заснули каликвецы — темные силуэты, недвижимые фигуры в черных монашеских мантиях с глубокими капюшонами, надвинутыми на лица.

Я заглянул под один из них, увидел желтую пергаментную кожу, плотно обтягивающую кости черепа, запавшие глаза, обострившийся нос, приоткрытый рот и спутанную седую бороду. Благодаря прохладному сухому климату тление слабо коснулось тела.

Я подумал, что последний раз оказывался в подобном месте в катакомбах Солезино, которые до сих пор снятся мне в кошмарах. И вот снова гуляю по древним могильникам.

За свою жизнь я побывал во множестве подземелий — замковые подвалы, медные шахты, штольни, крипты, склепы и канализации. Темные души обожают скрываться под землей, обустраивать логово, утаскивать жертв и прятаться от таких, как я.

Не люблю подземелья. Здесь, в кромешном мраке, никогда не знаешь, что скрывается за поворотом и будет ли у тебя шанс выбраться на свежий ветер, под яркое солнце. Большинство стражей погибают именно в таких местах.

Где-то монотонно капала вода, и звон падающих капель отражался от толстых стен, искажался, становился похож на шаги таинственного нечто.

Вновь семь ступеней вверх, и следующий зал, точно так же, как и предыдущий, забитый мертвыми в нишах. Буквально через пятьдесят шагов дорогу мне преградила толстая решетка, закрытая на замок с противоположной стороны.

— Черт, — только и сказал я.

Выломать эту преграду можно было разве что тараном или бочкой пороха. Ни того ни другого у меня при себе не было, а значит, путь дальше для меня закрыт.

Я присмотрелся к прутьям повнимательнее, поднеся фонарь к ним вплотную. Они оказались сделаны из чистого, сильно потемневшего серебра, и по ним тонкой спиралью вились буквы на старолитавском языке, которым пользовались клирики в прошлом: «Мы, кости, что здесь лежим, ждем ваших».

Надо возвращаться, проверить самую старую часть катакомб и, если там ничего нет, выбираться наверх.

Обратно я шел гораздо быстрее.

Ступени, ниши, мертвецы, залы, темные проемы оссуариев, точно глотка кита, поглотившего Иону. Эхо шагов, звон падающих капель, слабый запах смерти, оранжевые блики на желтых безучастных ко всему черепах. Фигуры монахов-скелетов, сжимающих кресты костлявыми пальцами. Красные веревки, белые веревки, истлевшие рясы и сутаны.

Унылое место, где живым нечего делать.

Из бокового костехранилища в круг света вдруг резко шагнула долговязая, гротескная тень — чудовище из ада с горящими алым глазами.

— Твою мать! — громко ругнулся я, в последний момент останавливая уже готовый сорваться с пальцев знак. — Неудачная шутка!!

Повеселевшее Пугало притушило зажженный огонь в глазницах черепа, снятого с плеч одного из скелетов, отвесило мне театральный поклон польщенного похвалой артиста. Было видно, что оно радо произведенному эффекту.

— Иди погуляй, — сказал я ему. — Сложи из черепов плохое слово, вырежи из косточки голову Проповедника или полежи в нише рядышком с каким-нибудь бедолагой, сочини стих, вырасти тыкву, но только больше не путайся у меня под ногами. В следующий раз все может кончиться не так весело.

Оно сделало вид, что сожалеет, виновато шаркнуло ногой и, освещая себе дорогу черепом, побрело в том направлении, откуда только что пришел я.

Я проводил взглядом его сутулую долговязую фигуру и покачал головой.

Пугало в своем стиле.

Дорога в следующий зал оказалась длиннее, чем я думал, пришлось пройти мимо двадцати оссуариев, заваленных костями до потолка, а затем спуститься по разбитой лестнице. Здесь строители нарушили традицию, и вниз вели не семь, а сорок три ступени, выводившие на круглую площадку. Перед висящим на стене огромным распятием стоял алтарь и пустая чаша для святой воды.

Сразу за этой комнатой — еще тридцать семь ступеней. Они спускались в жерло дышащего холодом мрака. Живущие в Дорч-ган-Тойне проделали колоссальную работу и превратили находящуюся под ними гору в настоящее царство мертвых.

Я оказался в ледяной пещере — с белыми стенами и синим потолком, казалось сложенным из множества застывших воздушных пузырей, отчего создавалось впечатление, что я стою на дне океана и смотрю вверх, а надо мной толща воды. Здесь было так холодно, что я порадовался своей предусмотрительности и тому, что на мне не только моя одежда, но и та, что дали монахи.

От моего дыхания в воздух вылетали клубы густого белого пара, на стенах алмазной пылью сверкал иней. Он же покрывал каменные изваяния плачущих ангелов, и скульптуры словно были сделаны из серебристого металла, а не из мрамора.

Каждый ангел отличался от другого. Статуи стояли у изголовий каменных плит с телами каликвецев, облаченных в белые одежды и подпоясанных алыми, точно кровь, веревками. Здесь лежали лучшие из лучших. Те, кто при жизни владел магией.

Благодаря лютому холоду их не тронуло тление, в отличие от братьев из верхних залов, и по неведению можно было подумать, что они просто решили немного поспать, сложив на груди руки, сжимающие четки.

Я подошел к ближайшему покойнику, приблизил фонарь к его лицу, разглядывая белую как снег, полупрозрачную восковую кожу, посиневшие бескровные губы, гладкий лоб. Смерть подарила ему легкий воздушный поцелуй и благодаря защите Юрденмейда пощадила тленную оболочку. Думаю, с ней ничего не случится, пока существует это ледяное сердце катакомб.

Я шел мимо мертвых. Их было бесчисленное множество в этой огромной морозной пещере. И то, что преграждало мне путь, заставило остановиться и увеличить пламя в фонаре, чтобы рассмотреть детали.

После часа в катакомбах меня уже тяжело было удивить мертвецами, но эти отличались от других. Они валялись на полу, точно переломанные каблуком Пугала куклы, — скорченные, нелепые и выпотрошенные. Я видел раздавленные головы, вскрытые грудные клетки, оторванные руки и ноги.

Повсюду темнела кровь. Она черными кляксами растеклась по полу, замерзла, став неотъемлемой его частью, пропитала одежды, мелкими пятнами застыла на лицах и серебряных крыльях ангелов.

Их оказалось больше двадцати. Большинство находились близко друг к другу, но некоторых я обнаружил дальше, они, как видно, пытались бежать, однако смерть настигла и их, без жалости вырывая позвоночники и челюсти, ломая шеи и круша черепа.

Несколько статуй ангелов были разрушены, надгробия треснули, лед оплавлен.

Осторожной кошкой подошло Пугало с черепом под мышкой, подняло с пола оторванную руку, вопросительно посмотрев на меня.

— Я знаю не больше твоего. Могу лишь предполагать, что здесь случилось.

Оно благосклонно кивнуло, желая послушать мою догадку.

— Они пришли сюда, чтобы похоронить одного из своих. Видишь тело в белой… ну, теперь уже темно-бурой одежде среди них? Оно совсем не тронуто, в отличие от остальных, потому что монах уже был мертв, а рядом валяются сломанные погребальные носилки. Здесь на них кто-то напал. И они стали гибнуть. Один за другим, заливая все кровью. Некоторые из них не пытались убежать, решили сражаться до конца. Они не видели врага, поэтому наносили удары вслепую — скульптуры разбиты, словно по ним стреляли из пушки. К тому же магия задела кого-то из братии. Справа от тебя обугленный скелет. «Ложимся подобно колосьям под серпом жнеца…» — произнес я фразу, которую видел на полях книги брата Инчика.

Очень образно, но в то же время точно.

Пугало бросило на пол руку, озадаченно посмотрело на меня, не понимая, что я сказал.

— В этой бойне могли быть уцелевшие. Например, брат Инчик. Если он видел весь тот кошмар, то я понимаю, почему так радовался приходу стража, пускай и прошло несколько лет. Им пришлось убить его, лишь бы он не рассказал мне о случившемся. Хотя я до сих пор не понимаю, какой им резон скрывать все это. Видно, что никто из каликвецев сюда не спускается. Иначе тела бы убрали, решетку на выходе не запирали. Да и скирры говорили, что монахи перестали хоронить здесь своих. Значит, они не приходят сюда, а темная душа не поднимается наверх.

Безразличное пожатие плечами. Пугало серпом корябало на лице ангела ухмылочку — точную копию той, что была у самого одушевленного.

Теперь случившееся в монастыре несколько лет назад порядком меня разозлило. Чертовы клирики — им проще убить человека, который мог что-то рассказать, и взять грех на душу, чем попросить помощи стража. Мне захотелось бросить все и уйти, оставить каликвецев и темную тварь, пусть сами друг с другом разбираются. Но я заставил себя отринуть эмоции.

Я дошел до дальней стены пещеры, сложенной из крупных ледяных кирпичей, которые затем облили водой, тем самым скрепляя их друг с другом. За ними мне почудилось какое-то движение — темная размытая тень за полупрозрачной преградой.

Внезапно в глаза ударил свет.

Я отшатнулся, поднимая руку, закрываясь от ярко-зеленых лучей, а затем швырнул знак. Он прошел через стену, полыхнул пурпуром на другой стороне, заставив свет дрогнуть и погаснуть.

— Проворная гадина, — буркнул я, поставил фонарь на землю и с силой воткнул кинжал между кирпичами.

Лед затрещал, и мне под ноги с мягким звоном упало несколько полупрозрачных, тут же разбившихся пластинок. Стена оказалась гораздо менее прочной, чем я думал, но мне потребовался почти час, чтобы сколоть лед, расшатать полупрозрачные блоки и вытащить шесть самых нижних. Только после этого получился достаточный лаз для того, чтобы я смог туда пролезть. Первым делом я пропихнул рюкзак, затем фонарь, а затем уже пополз сам, улегшись на спину.

Пугало весело помахало мне рукой. Лезть дальше оно не желало.

— Все интереснее и интереснее, — пробормотал я, изучая место, в котором оказался.

Идеально круглый ледяной туннель с гладкими, блестящими голубыми стенами и полом таким скользким, что я не мог встать. Пришлось отцепить от рюкзака висящие на нем «кошки» и прикрепить их к ботинкам, понадежнее затянув кожаные ремни.

Сталь скребла лед, не давая упасть. Мне понадобилось буквально вбивать ноги, чтобы не терять устойчивость. Дорога шла под уклон, и самым быстрым способом было сесть на задницу и скатиться вниз, точно на пологой горке, но я решил не рисковать, не имея при себе ледоруба. Мало ли какая трещина окажется на пути. При таком варианте передвижения я не смогу мгновенно остановиться.

Так что в зал, находящийся от погребального всего лишь в двухстах шагах, я добрался, лишь затратив уйму времени.

Потолок похожей на перевернутую бочку пещеры в центре был укреплен широченной ледовой колонной, по краям которой, точно воротник, росли огромные сосульки. Под самой крупной из них зияла темная дыра, точно распахнутая пасть неведомого чудовища, — очередной ход в неизвестность.

— Вот это встреча, — без всякой радости сказал я четырем мертвецам, лежащим у бугристой шершавой стены.

Прежде чем подойти к ним, я обезопасил себя, положив фигуру — на выход-пасть из пещеры, на тот случай если темная душа, сияющая зеленым светом, надумает появиться.

Этих монахов объединяло то, что каждый из них был прикован за лодыжку стальной цепью, конец которой глубоко вбили в стену. Больше всего умершие походили не на людей, а на ледяные статуи — бледно-голубые, щедро укрытые толстым саваном из инея.

Один из них умер, поджав под себя ноги, свернувшись точно зародыш и вмерзнув лицом в пол. Его седые волосы вокруг выбритой тонзуры были похожи на высушенные солнцем водоросли.

Другой, в порванной мантии, лежал на спине, и его руки застыли в странном положении, словно он пытался оттолкнуть от себя какую-то тяжесть. Я видел таких мертвых в горах и раньше. Они замерзали настолько, что переставали контролировать себя, считали, что им жарко, хотя на самом деле их тела умирали от лютого холода. Они срывали с себя одежду, не желали разводить огонь, начинали бредить и в итоге навечно засыпали, трясясь от чудовищного озноба.

Третий покойник прислонился спиной к ледяной стене. Он сидел ровно и смотрел прямо на меня застывшими, стеклянными глазами из-под накинутого на голову шерстяного капюшона.

Четвертый, самый молодой, пытался снять с себя цепь и умер от потери крови. Красный снег вокруг него, бурые пальцы, которыми он разодрал ногу до кости. На юном лице навечно застыла маска ужаса и боли.

Судя по наростам льда, эти люди погибли здесь в разное время. Тот старик с седыми волосами умер первым. Его тело вмерзло, уже став частью пещеры. Пройдет еще какое-то количество десятилетий, и оно полностью скроется в постепенно растущей стене. А вот мальчишка, пытавшийся освободиться от цепи, попал сюда последним — корочка льда поднялась над растекшейся по полу кровью всего лишь на четверть дюйма.

Я не знал, насколько быстро в пещере нарастает лед, и поэтому не мог сказать, как долго они здесь находятся. Быть может, год, а может, и все восемьсот лет, с самого момента основания монастыря.

С легким шелестом, расставив руки, в пещеру вкатилось Пугало. Изящно, точно конькобежец, вывернуло ногу, тормозя острым каблуком ботинка по льду, отчего во все стороны брызнула бело-голубая крошка.

— Я знал, что ты придешь к самому интересному, — сказал я ему. — Догадываешься, что здесь произошло?

Оно глянуло на мертвецов, провело рукой по горлу. Однозначное мнение.

— Да. На испытание укрепления духа и веры это не слишком похоже. Больше напоминает казнь. И каждый из них мог стать темной душой. Тела не погребены, смерть мучительная — отличный повод для того, чтобы остаться и расплатиться с обидчиками. Ты ведь тоже за что-то мстишь Ордену Праведности, если только тебе дать волю. Кем ты было раньше?

Разумеется, одушевленный не ответил. Плевать он хотел на такие вопросы. Пугало предпочитало хранить инкогнито и отделываться таинственными улыбочками.

Теперь оставалось проверить «зубастый» вход: если душа и была, то пряталась где-то там. Я сделал шаг к нему, но крутившийся по пещере одушевленный положил костлявую лапу мне на плечо.

— В чем дело? — спросил я, ощущая, как от холода онемела кожа на лице и мороз щиплет кончик носа.

Оно поманило меня за собой. Я не подумал осмотреть всю пещеру-бочку, а зря. Потому что упустил из виду пятого мертвеца, скрытого от моих глаз колонной.

Его руки были раскинуты крестом, прижаты к холодной стене, а в ладони, на которых застыла кровь, вбиты широкие гвозди.

Распятый оказался моим ровесником. Крепкий, светловолосый, с открытым лицом, в котором легко угадывалась альбаландская кровь. Монашеская мантия разорвана на груди, в коротко остриженных волосах, бровях, ресницах, усах и бороде холодно и равнодушно мерцали драгоценные кристаллики льда.

Синие глаза, сейчас похожие на два аширита,[99] отражали свет моего фонаря, и дрожащий в них оранжевый огонек, а также тени, скользящие по лицу, делали человека совершенно живым.

На его губах застыла улыбка, словно он был рад встрече со мною.

— Жестокая казнь, — произнес я, когда тишина стала давить мне на уши.

Быть прибитым к ледяной стене и знать, что ты брошен во мраке, в самом сердце Юрденмейда…

— В чем ты провинился? — спросил я у монаха, но его мертвые глаза были безучастны. — Какой ты совершил грех, раз стал темной душой?

Я знал лишь один ответ — почему теперь его перерожденная сущность сводит счеты с обитателями Дорч-ган-Тойна. Месть дает ему силы для существования в этом ледяном мире. Мне надо найти его и упокоить.

Следующий туннель сильно отличался от предыдущего. Неровные, словно вырубленные киркой стены с уступами и сколами, бугристый, украшенный сосульками потолок, пляшущий пол. Порой плечами я задевал сходящиеся стенки коридора. Лед вокруг меня напоминал чешуйки голубоватой соли, выступившей на камнях после того, как море отошло и солнце поднялось в зенит.

«Кошки» царапали пол, гулко звякая, и я сожалел, что не могу идти тише. Где-то там впереди пряталась темная душа казненного монаха.

Под ногами сухо треснуло, точно я наступил на яичную скорлупу.

— Черт! — сказал я прежде, чем пол провалился.

Я не убился, хотя и упал спиной. Рюкзак худо-бедно смягчил удар, а шапка спасла мой затылок, хотя на мгновение в глазах вспыхнуло. Несмотря на боль, соображать я не перестал и проворно откатился в сторону, чтобы не попасть в огонь, вспыхнувший от вылившегося из разбитого фонаря масла.

А затем пламя, всего лишь несколько мгновений назад бывшее таким высоким и яростным, потускнело, опало и угасло, оставив меня в кромешном ледяном мраке…


Свет — это жизнь.

Огонь дарует ее, и оценить всю его прелесть, бесценное счастье владения им можно, лишь оказавшись в бездне, среди холодной пустоты безучастного подземелья.

Я слышал свое дыхание. Тяжелое и частое. И стук сердца — стремительный ритм, грохочущий не хуже боевых барабанов наемной пехоты Ольского королевства.

Хотелось безостановочно чертыхаться. В первую очередь на самого себя.

Трещина! Чертова трещина, сверху прикрытая тонким наросшим ледком. Я провалился в нее, точно волк в яму с кольями, и очутился непонятно где.

Так. Спокойно.

Я не в первый раз оказываюсь один во мраке. Ледяные пещеры ничуть не страшнее медных шахт. Или подземелий маркграфа Валентина. Право, передряга, в которую я угодил по собственной неосмотрительности, не так страшна, как кажется на первый взгляд.

Судя по всему, здесь невысоко, иначе я бы уже не собрал костей. Мне нужен свет.

Рюкзак все еще был при мне. Я снял варежку, пихнул ее в карман, затем сунул в зубы перчатку и, не обращая внимания на холод, развязал стягивающий узел моего вещевого мешка. Запустил пальцы во внутренний карман, вытащив огниво.

Я ощутил движение за спиной, отшатнулся в сторону, резким движением ударив кресалом по кремню. Толстый сноп ярких желто-оранжевых искр на краткий миг разогнал мрак.

Никого.

Чтобы убедиться, что мне почудилось, я еще несколько раз воспользовался огнивом. Вокруг лишь лед и я.

Вернемся к свету.

На одних искрах я далеко не залезу. Теплые вещи исключаются, но в рюкзаке есть рубашка.

Потребовалось два удара огнивом, чтобы вернуться к тому месту, где я оставил свои вещи. Пальцы очень быстро стыли, я начал рыться в рюкзаке и пораженно замер, когда нащупал лежащий под рубашкой предмет.

Свеча! Клянусь всеми ангелами рая, это была свеча!

Тонкая, сладко пахнущая пчелиным воском. Зажечь огонь было делом нескольких секунд. Света от него было немного, но это гораздо лучше, чем ничего. Я заглянул в рюкзак:

— Чертов сукин сын!

Пугало не нашло ничего лучше, чем вытащить часть моих вещей и положить на их место свои трофеи — свечи, украденные им из часовни. Их было больше двух десятков — тонких, длинных, уложенных вплотную, перетянутых какими-то тесемками.

Того, что было в рюкзаке, должно хватить, чтобы я смог выбраться на поверхность. Если, конечно, поспешу. Я сунул несколько свечей в карман, зажег еще одну, чтобы было поярче, изучил стену.

Действительно, невысоко. Можно попытаться залезть.

И только тут я понял, что из моих ножен пропал кинжал…


Я не мог его выронить. Такого не случалось за все годы моего владения этим оружием. И даже если бы он упал, я бы нашел его здесь, на ледяном полу.

Значит, мне не показалось. Кто-то подошел ко мне во мраке и забрал оружие.

— Хочешь поиграть? Ну, давай поиграем, — сказал я, начиная наращивать на правой руке разрушительный знак.

Не знаю, чего он добивается и почему не убил меня сразу. Возможно, темной душе нравится играть в догонялки.

Сейчас я находился в чем-то вроде снежной галереи. Квадратный ход, с двух сторон ограниченный ледовыми сталагмитами, пролегал параллельно верхнему коридору, по которому я пришел. Возможно, где-то дальше они сходятся. Если так, то у меня есть шанс вернуться назад, в пещеру-бочку, и подготовить встречу.

Я шагал в одиночестве через царство ярко-голубого, спрессованного под собственной тяжестью льда, алмазного инея и стылого воздуха, который обжигал мое горло.

Мое время ограничено. Час, максимум два, а потом меня охватит апатия, и я захочу только одного — прижаться щекой к теплому льду и уснуть. Остаться здесь навсегда.

Так что буду пошевеливаться.

Наросты льда у меня на пути принимали самые причудливые и невероятные формы. Рыба, спрут, пахарь и рыцарь на вздыбленном коне. Их было до ужаса много, и порой они стояли так плотно, что приходилось протискиваться между ними.

Здесь царило полное безветрие, поэтому огоньки на двух свечах излучали ровный свет. Через полчаса мне пришлось зажечь новые, так как эти уже почти догорели. Я начал думать, что ошибся, что затерялся в сердце Юрденмейда, но наконец дошел до перекрестка. Два коридора уводили вниз. Я посветил в ближайший, отметив, что уже через пять шагов в нем появляются перпендикулярные расщелины. Другой уходил вверх.

— Кажется, я все-таки смогу вернуться, — пробормотал я, но прошел совсем немного, потому что снова наткнулся на мертвых.

Человек лежал прямо на пути. Я отметил шерстяную мантию и плащ инквизиции. На застывшем пальце тяжелая золотая печатка с символом Риапано. Очень странно… Странно, что клирика оставили здесь. Или монахи так далеко сюда не заходили? Тогда что делал здесь человек Святого Официума?

Голова погибшего была пробита пулей, задней части черепа словно и не бывало — дыра с замерзшим льдом вместо крови и мозга.

Еще пятнадцать шагов. Высоченный бородач в мирской одежде с разрубленной левой ключицей и ребрами зарылся лицом в снег, выронив из ослабевших пальцев шпагу.

Я склонился над телом, заметив висевшую на поясе металлическую бляху, и прочитал знакомые буквы.

— «Lex prioria», — прошептали мои губы, и я поднял глаза на появившуюся в проеме коридора сутулую фигуру. — Законник. Какие дела у законника и инквизитора могли быть под монастырем каликвецев? И знали ли те об этом?

Одушевленный лишь почесал в затылке. А затем увидел, что у меня нет кинжала.

На мгновение Пугало превратилось в соляной столб. Уставилось на меня во все глаза. Это было что-то новенькое для него. Я лишился серьезного аргумента. Той весомой штуки, что когда-то негласно скрепила наш неозвученный договор. Кинжал был тем незримым тормозом, что частенько сдерживал страшилу от необдуманных действий.

Оно краешком пальца задумчиво коснулось рукоятки серпа, и я вспомнил слова Мириам о том, что есть вещи, которые нельзя держать поблизости, так как они опасны, и рассмеялся:

— Если бы у тебя были какие-то планы на мой счет, ты бы их выполнило еще на той мартовской дороге, а не тащило меня у себя на закорках.

Одушевленный вроде как усмехнулся, забыл о серпе, забрал с тела законника его медальон, подкинул в воздух и ловким ударом ноги отправил куда-то во мрак. А затем начал пилить серпом шею покойника. Он был неравнодушен к представителям Ордена Праведности. И живым и мертвым.

Я ослабил знак, который держал наготове, покачал головой. Право, мне сейчас не до чудачеств Пугала.

На льду осталась дорожка из капель, я пошел по ним, нисколько не сомневаясь, что найду еще кого-нибудь.

Так и случилось.

Мужчина сидел привалившись к стене, рядом с ним валялся разряженный пистолет, рука до сих пор сжимала широкий меч. Как раз такой, чтобы одним ударом перерубить ключицу и ребра.

На человеке живого места не было от ран, теплая куртка пробита и потемнела от застывшей крови.

Я не поверил своим глазам, поэтому поднес свечу прямо к его лицу. Широко расставленные карие глаза, нос с едва заметной горбинкой, небольшие черные усы и крепкий подбородок.

Я повстречался с призраком из прошлого.

Моим лучшим другом.

Гансом.

— Невозможно, — прошептал я. — Этого просто не может быть.

Пугало, по счастью без отрезанной головы, остановилось рядом.

— Это Ганс, — сказал я ему. — И если он здесь, то тогда кого я похоронил у той деревни? К кому попал его кинжал?!

Я опустился перед ним на колени, проверил одежду, но клинка не нашел. Его левая рука была крепко сжата в кулак. Я заметил блеск камня.

Бусы?

«Не ври себе. Ты знаешь, что это такое», — шепнул мне внутренний голос.

Я знал. Не бусы. Браслет из дымчатого раух-топаза. Когда я попытался его забрать, промерзшая нитка лопнула, точно льдинка, и камешки просыпались на пол. Я осторожно собрал все, что смог найти. Свечи почти догорели, я зажег следующие, думая о той, кому браслет принадлежал долгие годы. Ганс держал его в кулаке, когда умирал.

Еще одна загадка. Как он попал к нему? Когда я выберусь отсюда и встречу ее, обязательно спрошу об этом.

Жаль, что рядом не было Проповедника. Я прочитал молитву, но не так складно, как мог бы это сделать он.

— Прощай, Ганс, — сказал я.


Я вновь стоял в пещере с казненными монахами и мрачно рисовал фигуры на стенах.

— Тебе лучше уйти, — предложил я Пугалу. — Может задеть. Встретимся наверху.

Оно пожало плечами и убралось, на прощанье махнув мне рукой. Два знака я положил на шляпки гвоздей в ладонях распятого и принялся ждать, встав так, чтобы видеть большую часть пещеры и оба выхода.

Такие, как эта темная душа, далеко не уходят от своего тела, иначе бы она хозяйничала уже не только в катакомбах, но и по всему монастырю. Месть — хорошая причина, чтобы зародиться, но имеет свои ограничения. Такое приглашение, как мое, душа не сможет проигнорировать.

И она пришла.

Только что ее не было, и вот она почти вплотную ко мне — материализовавшийся из воздуха человеческий силуэт.

Я ударил знаком, действуя инстинктом, а не разумом, но не попал. Она, точно ветер, отшатнулась в сторону, и по ледяной пещере загуляло эхо взрыва, а свечи погасли.

— Советую быть осторожнее, страж. — Голос звучал прямо у меня в голове. — Лед может не выдержать твоего дара. Тогда ты будешь похоронен здесь, вместе со мной.

Что-то звякнуло возле моих ног, я чиркнул огнивом, увидел свой кинжал.

— Давай поговорим.

— Давай, — согласился я, пробуждая скрытые во льду фигуры.

Они вспыхнули одна за другой, распускаясь грозовыми цветами и сверкая похожими на молнии лепестками. В небольшом помещении избежать их было невозможно, и уже через несколько мгновений темная сущность оказалась обездвижена.

— Поговорим, — сказал я, зажигая свечи и подбирая кинжал. — Но на моих условиях.

— Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это еще там, во мраке, когда ты был беспомощен. — Он смотрел на острие.

А я смотрел на него. Практически никаких изменений — такой же человек, как и при жизни, вот только из пробитых гвоздями ладоней сочится слабый зеленый свет.

— Я знал, что когда-нибудь из Братства кто-то придет. Каждую ночь я посылал сигнал.

— Я видел его. Зеленый огонь на леднике. — Я не спешил приближаться. — У меня есть вопросы. Тебе придется ответить на них. И покончим с этим быстро. Или же я выволоку тебя из катакомб, обездвижу фигурами, и ты будешь сдыхать долго, рядом с любимыми тобой братьями. А затем все равно отправишься в ад.

Он на мгновение прикрыл глаза, затем устало сказал по-альбаландски:

— Задавай свои вопросы, страж.

— Человек в том коридоре. Он тоже из Братства. Ты знаешь, как он умер?

— Его убили. Друзья людей, которых убил он. Ты видел их там же.

— Что произошло?

— Он приехал в наш монастырь. Давно. Десять лет назад. Задавал вопросы…

— Какие?

Грустная усмешка:

— Посмотри на этих мертвых братьев в кандалах. Знаешь, почему они здесь? Они нарушили слово, законы монастыря, свои клятвы перед Господом. Но ты хотя бы их видишь. А тех, кто задает неудобные вопросы, больше не видит никто. Он узнал то, что не предназначалось для его ушей, и подписал себе приговор.

— Что скрывают твои братья?

— Они мне не братья! — Его глаза на мгновение сверкнули яростью. — Не ищи правды. Она принесет тебе смерть.

— Тогда расскажи о нем.

— Они загнали его сюда. И убили. Вот и все.

— А его кинжал?

— Забрал кто-то из законников. А потом они уехали. Их было трое.

Трое. Роман говорил о двух телах, которые нашли монахи. Выходит, третий вместе с кинжалом добрался до деревни и умер на том холме. Но кто их убил?

— Это все?

— Все, — сказала темная душа, и я шагнул к ней. — Постой! Прежде чем ты завершишь работу, ответь на вопрос.

Я молча посмотрел на него, не говоря ни «да» ни «нет».

— Ты пришел, не зная, что он здесь?

— А я должен был знать? — удивился я.

— Значит, женщина-страж тоже мертва. Иначе бы она рассказала… — Распятый на мгновение прикрыл глаза. — Все напрасно.

Я сразу же вспомнил браслет, который сжимал в пальцах Ганс.

— Женщина? Как ее звали?

— Не знаю. Она приехала на следующий день после того, как его убили. Искала его. Я стоял на воротах… и… — Он прервался и отвернулся.

— И что? — с угрозой в голосе спросил я.

— Я знал, что ее тоже убьют. Потому что вы, стражи, все время задаете вопросы. Уничтожат, чтобы не рисковать. На всякий случай. Я не мог взять такой грех на себя. И спас ее. Сказал уезжать. Немедленно. Пока большинство братьев спит.

— Она уехала?

— Она плакала. А затем ушла. Что было потом — не знаю. Я надеялся, что она выжила, иначе я умер напрасно.

— Тебя убили из-за нее?

Монах хмыкнул, повернул голову, чтобы посмотреть на свое распятое тело:

— Я предал монастырь, отправив ее прочь. Они спрашивали меня, что знает женщина, но я не сказал. Меня наказали в назидание остальным. Чтобы помнили, что бывает с теми, кто помогает чужакам, которые несут угрозу для монастыря. Умирая, я поклялся, что они пожалеют о содеянном. Месть, страж, это тоже грех. И когда у меня появилась вторая жизнь, я отомстил им сполна. Братья больше не спускаются в крипты. Это мой мир. И тебе не место в нем. Так что не тяни. Воспользуйся кинжалом и забери себе немного жизни. Или отпусти меня. И, клянусь, они никогда не забудут, что убили стража. Выбор за тобой.


— Святая великомученица София! — возопил Проповедник, увидев меня. — Людвиг! Я уже думал, случилось… Господи! Где ты набрал церковных свечей?!

— Фонарь разбился.

Он что-то причитал, крутился вокруг меня, а я на несколько мгновений закрыл глаза, все еще дрожа от холода ледяного подземелья и пытаясь хотя бы на время забыть о том, что узнал и что сделал.

— Людвиг! А что с темной душой? Ты нашел ее? Убил?

Я вздохнул:

— Пора идти, друг Проповедник. У нас мало времени.

### История вторая. МЕНЬШЕЕ ЗЛО

— Да не тут-то было! Кто ж их боится, уродцев паскудных? Они только с виду грозные со своими флагами да барабанами, уважаемый. А внутри сплошная гниль, как и у их господина, князя Млишека Жиротинца, подлого предателя, куцехвостого брехливого пса! Выстроились они на нас своими шестью полками, гордые, точно гусаки. Да только ненадолго, уважаемый! Ненадолго! Как увидали штандарт с драным кошаком да желто-алые мундиры кантонских наемников, как услышали их бравую песню, так и кончилась вся их храбрость. Наложили в подштанники, побросали пики да алебарды и драпанули! Да так, что бежали до самого Морова. Вот и вся битва. Ха! Солдаты герра Крехта имеют серьезную славу непобедимых и страшных воинов. Князь Горловиц правильно сделал, что нанял их. С такими бойцами мы враз избавим Заполье от всей гнуси, что задницу ольскому королю лижет да сеет смуту в собственной стране.

— Если денег хватит, — уточнил я. — Кантонские наемники перестают драться, когда заканчиваются флорины, дукаты или гроши.

— Ну тут ваша правда, господин страж, — не стал спорить со мной собеседник — седовласый возница с морщинистым лицом, вислыми желтоватыми усами и кустистыми бровями. — Наемные армии обходятся князю Горловицу в звонкую монету.

— Война требует денег, поэтому многие предпочитают мир.

— И снова вы правы. Трат в такое время всяко меньше. Но и выгод тоже. Холмье уже в наших руках, а скоро и Заполье будет. Его милость хорошо расширил свои владения. Ему, можно сказать, повезло с тем, что некоторые князья перешли на сторону Ольского королевства. Так что каждый грош, оставшийся в кармане кантонского наемника, вскоре окупится сторицей. Ать, мать вашу, погодка-то радует…

Он чмокнул губами, подгоняя четверку мощных лошадей витильской породы, тащивших наш тяжелый фургон.

Погода действительно была просто чудесной, несмотря на то что наступил самый конец октября. Пускай прохладно, но солнечно, и никакого намека на дождь, который лил всю предыдущую неделю.

— Свезло нам с этой войной, господин страж, — между тем продолжил возница. — Видать, Господь на нашей стороне. Такое дело.

— Господь переменчив, как девица, Вланек, — не согласился ехавший рядом с нами на могучем жеребце игреневой масти[100] Мариуш Хальвец.

У него было выразительное лицо, с искренними, дерзкими, смелыми ярко-голубыми глазами, широкой улыбкой и крупными конопушками на лбу, скулах и носу. Золотистые брови, ресницы, усы и коротко постриженные по военной моде Чергия волосы. Когда на них попадали солнечные лучи, они начинали сверкать, как драгоценный металл.

Ему было чуть больше двадцати, но он казался моим ровесником. На голову выше, здоровенный, широченный, с мускулистыми руками и громоподобным голосом. К своему возрасту Мариуш Хальвец, приходящийся князю Горловицу троюродным племянником по материнской линии, успел отличиться в двух военных кампаниях и бесчисленном количестве стычек. О его подвигах говорили, как и о пожалованной земле, баронстве и скорой женитьбе на девице из рода Гольфарцких.

За те четыре дня, что мы путешествовали вместе, я уже успел понять, что хусар[101] — человек отнюдь не робкого десятка. Он отличался безудержной смелостью и даже, я бы сказал, безрассудностью.

Впрочем, двое его друзей, господа Радек Хольгиц и Войтек Мигорцкий были такими же «безбашенными ненормальными». Так окрестил их Проповедник, после того как эта троица хусар с ревом набросилась на восьмерых всадников Жиротинца и устроила им настоящую кровавую баню, ничуть не смущаясь численного превосходства.

— Голытьба, а не воины! — сказал после боя черноволосый Радек, выплевывая передний зуб из разбитого рта. — Свиные задницы! Даже стыдно, что все так быстро закончилось.

Войтек Мигорцкий, зеленоглазый крепыш с оспинами, украшавшими его внушительный нос, опустил гросс-мессер[102] на голову раненого противника, буркнув:

— Ага.

В отличие от своих товарищей он был немногословен, и за эти четыре дня я услышал от него только два слова: «ага» и «курва».

— Не скажите. — Возничий Владек не согласился с аргументами Мариуша. — Господь, он с правыми. Вы же сами все видели. Ольские нас по весне знатно раскатали, всю равнину прошли, Пиргень, Олаш, Вольницк захватили, Тавон, Штейнбург и Олясницу предали огню и мечу. Это если не считать городков поменьше, монастырей и деревень. До сих пор в горле саднит от дыма пожарищ, а в носу смердит от вони мертвецов, устлавших поля. А летом? Летом-то что было, помните?

— Помню, — скрипнул зубами Мариуш, и его светлые глаза потемнели.

А Радек, ехавший неподалеку и прислушивающийся к нашему разговору, мрачно кивнул.

— Битва под Старженицами. Разгром хусар под Тополем, осада Влашек, сдача Модорвы и Кольвина. Гибель короля и предательство Млишека Жиротинца. Умылась наша земля кровушкой на века.

Это верно. Дела у чергийцев шли неважно. Ольское королевство взяло их в оборот, наступало по всем фронтам, раздолбало регулярную армию, разделило на три части и начало отгонять на запад, неспешно захватывая город за городом и замок за замком. Почему так случилось, каждый говорил свое. Некоторые винили во всем дьявола, другие покойного короля и его военных советников, третьи бога.

Прямых наследников престарелый король не оставил, два его племянника погибли под Старженицами и Тополем, и преемником короны стал князь Горловиц. Во всяком случае, так говорил он, наплевав на то, что князь Млишек Жиротинец был на четверть шага ближе в родстве к его покойному величеству. Но Жиротинец, которому Ольское королевство обещало протекторство, несколько поторопился с предательством, и, когда чергийский король был убит, большинство дворян отказались признавать его своим новым сюзереном.

Вчера вечером Радек, крепко набравшись сливовицы, бил тяжелым кулаком по столу и с налитыми кровью глазами орал на всю таверну:

— Чтобы я! Радек Хольгиц! Потомок Душана Ворона,[103] гонявшего булавой по Бгжевскому полю иноверцев, стал под знамена этого предателя и труса?! Этой немытой задницы?! Ха! Черта с два! Не бывать этому!! Я Хольгиц и лучше сдохну, чем так опозорю свой род!

Так думал не только он, но и многие другие. Поэтому большинство знати встало под знамена князя Горловица, прав у которого на престол было меньше, чем у Жиротинца. А князь поклялся, что его не коронуют, пока он не освободит родную землю (а также Вольницу — столицу Чергия, где в соборе Святого Витта хранились королевские регалии), и решительно взялся за дело.

Для начала он посадил на кол всех военных советников прежнего короля. Затем нанял пехоту и артиллерию, отдавая предпочтение кантонцам. А также льстил, угрожал, обещал, награждал, казнил, принуждал, воодушевлял и делал все, чтобы сдержать свою клятву и укрепить внезапно свалившуюся на него власть.

— А теперь? Когда князь с нами? Встали чергийцы стеной и погнали этих ублюдков обратно. И победа не за горами. Потому что его милость Горловиц Деву Марию просил о заступничестве, молил спасти народ и землю родную.

— Ты погоди с победой-то торопиться, Владек, — одернул старого возницу Мариуш. — Ольские — это не бунтующие крестьяне, так просто их по полям не разгонишь. Еще полстраны под ними, да и Вольница не наша. Вот вернем столицу, поднимем над ней свой флаг, тогда и о победе подумать будет можно.

— Ага, — сказал Войтек, управляя своим конем лишь с помощью коленей, выпустив из рук уздечку.

— А вы, господин ван Нормайенн, что думаете? — обратился Мариуш ко мне.

Я посмотрел на золотоволосого гиганта:

— Война вещь коварная, господин Хальвец. Никогда не знаешь, как в итоге выйдет. Особенно когда и между чергийцами нет согласия.

— Будет! Будет согласие! — сверкнул он голубыми глазами и показал мне кулак. — Как только возьмем Моров и Млишка Жиротинца посадим на кол! Мне самому не в радость драться с собственными братьями, но, когда предатели будут наказаны, все оставшиеся мятежники встанут под знамена Горловицев. Другого выбора у них нет.

Войтек, Радек и Мариуш вновь заспорили, будет ли бог на их стороне, и что следует сделать князю, чтобы как можно быстрее закончить осаду. Я же достал из ножен свой кинжал и начал править лезвие.

Война наводнила Чергий темными душами, которые, словно гиены, отовсюду сползались на трупы, кровь, отчаяние, боль и страх. Их развелось столько, что в последние полторы недели у меня всегда находилась работа. Я порядком устал, выпил галлоны молока, а клинок набрал столько силы, что порой, когда я брал его в руку, у меня леденели пальцы.

Последняя встреча произошла позавчера, на глазах компании, с которой я путешествовал. Две стальные шеи выползли на дорогу и прикончили мелкого купца с охраной. Мы как раз поспели к окончанию малоаппетитного пиршества. Владек, увидев, как с тел людей и лошадей в неизвестном направлении исчезают куски плоти, крестясь и ругаясь, забрался под воз, а троица хусар обнажила оружие, не понимая, откуда ждать опасности.

Я разобрался с душами, порадовав зрителей ослепительными вспышками света, но на клинке появилась зазубрина от встречи со стальной плотью этих тварей. Я потратил весь вечер, чтобы убрать ее, и теперь проходил по кромке мелким камнем, стараясь вернуть ей былую бритвенную остроту.

— Тпру! — сказал Владек, натягивая поводья. — Лошадкам треба отдыха, господа. И корму.

Радек спрыгнул с седла, сунув перчатки за пояс, Войтек вытащил из сумки бутылку сливовицы, протянул мне, но я отказался и отошел от дороги ярдов на двадцать, чтобы спокойно поговорить с Проповедником, изнывающим от моего молчания.

— Хотел сказать, что ухожу, — «обрадовал» он меня.

— Снова? — удивился я.

Он вздохнул:

— Тогда ты порядком разозлил меня своим упрямством. Но сейчас у меня другая причина.

— Какая? — спросил я лишь для того, чтобы он мог выговориться, так как я знал старого пеликана уже не первый год и догадывался, что он мне скажет.

— С тех пор как меня убили, я не слишком-то жалую войны и трупы. Чергий сейчас хуже, чем Солезино. А тогда, как ты помнишь, я тоже с тобой не пошел. Мне по нраву тихие городки с уютными тавернами да кабаки, а не трупы и горе. Только Пугало в восторге от такого.

— Понимаю тебя. И не возражаю. — Тащить его за собой я не собирался.

Он на мгновение прикрыл глаза:

— Я пойду обратно. К горам, а потом к перевалам и дорогам. Как только ты покинешь страну, найду тебя. Не волнуйся.

Я хмыкнул:

— Поверь, я знаю, что от тебя не отвязаться.

— Ну, тогда я буду за тебя молиться. Что ты теперь планируешь?

— Доеду до Морова, узнаю о таборе. Роман намекнул, что следует задавать вопросы информаторам инквизиции. Там посмотрим.

Он лишь вздохнул, но ничего говорить не стал. Повернулся и пошел прочь по охряно-желтому сжатому полю. Я смотрел на его сутулую спину и думал, что мне как-то придется обходиться без его ворчливых нравоучений, скабрезных песенок и нытья. За те девять лет, что он слонялся за мной, я привык к нему.

Путало подошло ко мне, встало рядом, провожая взглядом постепенно удаляющуюся фигуру Проповедника. Покрутило пальцем у виска. На его взгляд, только ненормальные отказываются от таких бесплатных и интересных развлечений, как война.

— Возле Морова могут быть стражи, — сказал я ему. — Павел, насколько я помню, сейчас с князем Горловицем. Он старейшина, и Братство пытается помочь будущему королю для того, чтобы потом получить на его землях больше вольностей, чем Орден Праведности. Такие шутки, как с Мириам, с Павлом не пройдут. Он опытнее и опаснее меня. И убьет тебя, если только ты дашь повод. Тебя не защитит даже то, что твоя материальная оболочка за сотню лиг отсюда. И я не смогу тебя прикрыть, если вдруг у вас возникнет конфликт. Не не захочу, а не смогу. Понимаешь разницу?

Пугало коснулось когтистым пальцем щеки, задумчиво ее царапнуло. Это могло означать все что угодно. К примеру, что оно плевать хотело на мои слова и того же Павла.

Вполне в его стиле.

Но я все же завершил свою мысль:

— Держись от стражей подальше. Не доставляй мне проблем. Сейчас это не то, что мне нужно. Моров в осаде. Мне кажется, ты найдешь себе занятие. И да, я вижу, какое ты голодное. Я думаю над этой проблемой и найду решение в ближайшее время.

Оно развернулось и направилось обратно к фургону.

Я взял на себя ответственность перед ним. Когда мы расставались, Мириам сказала, что Пугало моя домашняя зверушка, но куда более опасная, чем голодный лев. И мне надо позаботиться о том, чтобы найти ему кровь, раз уж нам приходится путешествовать вместе.


Я мотался по Чергию уже две недели, с тех самых пор, как преодолел Горрграт и спустился с отрогов Хрустальных гор. Перевал оказался для меня серьезным испытанием — нехватка воздуха, плохое самочувствие из-за высоты, ледяной ветер и начавшийся снежный буран. Меня едва не сдуло с седла Монте-Розы, и я не помню, как смог провести ночь на этом жутком холоде, лишь каким-то чудом ничего себе не отморозив. При спуске я сильно упал, в кровь разбив руки, и следующую неделю Проповедник, глядя на мои заживающие ссадины и царапины, по десять раз на дню напоминал мне об ошибочном выборе дороги.

Но я знал, что все сделал правильно, и со смирением святого терпел его нотации. Пугало, глядя на это, лишь посмеивалось про себя.

До западных областей Чергия, как оказалось, война не дошла. Князь Горловиц не пропустил сюда армию захватчиков, его передовые части, укомплектованные свежими полками кантонских наемников, лигавских кондотьеров и фирвальденских ландскнехтов, продвигались на восток.

С утра до вечера я проводил в движении, уничтожал опасных для людей сущностей. Но основная моя цель оставалась неизменна — я искал цыганский табор.

Однако, куда бы я ни приехал, везде мне сопутствовала неудача. Никто его не видел, никто даже не слышал о нем.

Мне повезло лишь под Кутгором. Там я схватил ускользавшую от меня нить правды и все же начал распутывать клубок. Табор, который я искал, прежде чем отправиться в Шоссию, долго стоял под Моровом — городом, принадлежащим князю Млишеку Жиротинцу, предавшему своего короля и переметнувшемуся на сторону врага.

Именно по пути в Моров я и встретил ползущий по тракту фургон, которым управлял старый Владек, слуга кастеляна Хальвецев, а с ним и троицу хусар — господ Мариуша Хальвеца, Радека Хольгица и Войтека Мигорцкого.

Надо сказать, что наше знакомство прошло не совсем гладко. Меня то ли приняли за дезертира, то ли просто решили поразвлечься. Черноволосый Радек не нашел ничего лучше, как попытаться сбить меня лошадью. За что был стащен с седла и получил в зубы.

Войтек обнажил гросс-мессер, но его остановил Мариуш:

— Стой, друже! Гляди, какой у него кинжал. Это ж страж.

— Курва! — произнес Войтек, останавливая коня и убирая клинок обратно в широкие ножны.

— А тебе, братко, лучше больше не баловать, — смеясь, сказал Хальвец Радеку.

Радек лишь ругался, называя меня песьей паскудою, и не разговаривал со мной до самого вечера. Только в таверне, когда он убил пару бутылок сливовицы, его настроение пошло на поправку, и он, громко хохоча, бил меня рукой по спине и орал на весь зал:

— Снял с лошади Радека Хольгица! Такое редко кому удавалось! Ха!

За те дни, что мы путешествовали вместе, я хорошо смог узнать эту троицу. Они были шумными, часто ругались, спорили, а по вечерам всенепременно напивались и, если только им давали такой повод, тут же лезли в драку. Особенно Радек, которого тяжело было остановить.

Но, несмотря на все недостатки, мне нравились эти молодые чергийцы. В них бурлила настоящая жизнь, они ценили смелость, доблесть и жили ярко, с той силой беспечной молодости, что дарует ощущение бессмертия.

Ко мне хусары относились как к старшему товарищу, с тем странным уважением, что было у многих чергийцев к представителям Братства. В отличие от областей, находящихся по ту сторону Хрустальных гор, здесь стражей ценили.


На следующий день после того, как ушел Проповедник, мы свернули с центрального тракта, ведущего к Олясницам, на проселочную дорогу.

— Земля подсохла, так что сократим путь. Уже к вечеру выйдем к Хрно, а там до Морова часа четыре, — довольно сказал Владек и, заметив, что я хмурюсь, поинтересовался: — Что вам не нравится, господин страж?

— Вон та пуща. — Я указал на голый лес, стоявший в отдалении. — Стоит ли в нее лезть?

— Разбойников опасаетесь?

— Не вижу смысла искушать судьбу. Особенно с тем грузом, что у вас в фургоне.

Мариуш, споривший с Радеком по поводу того, кто первым из них прикончит сотого жиротинца, как они называли всех, кто поддерживал князя Млишека, прервался на половине ругательства и повернулся ко мне в седле.

— Грузом, господин ван Нормайенн? А что, по-вашему, мы такого везем, что это может заинтересовать воронье?

— Деньги.

Золотистые брови хусара полезли вверх, и он оглядел свое воинство суровым взглядом:

— Кто из вас, черти, проболтался?

Войтек отрицательно мотнул головой.

— И не я, клянусь распятием! — воскликнул Радек. — Ты, старый, что ли, сливовицы перебрал?

— Не говорил он, — защитил я возницу. — Много ума не надо, чтобы понять, что у вас там. Фургон крепкий, оси и дно усилены, да и лошади устают быстро. Едете вы от Кутгорта, а всем известно, что в этот замок князь Горловиц перевез свою казну. Как и то, что под Моровом целая армия, а наемники любят, чтобы им платили регулярно.

— Курва, — пробормотал Войтек.

— Сколько там у вас?

Мариуш посмотрел на меня внимательно, подвигал тяжелой челюстью и лишь после этого сказал:

— Много. Здесь жалованье солдатам за следующие четыре месяца.

— Значит, не меньше восьми тысяч грошей в мелкой золотой монете, — улыбнулся я, сделав быстрые подсчеты.

— Вы опасный человек, господин ван Нормайенн. Будь кто-нибудь на вашем месте, мне пришлось бы его убить. Но стражей убивать грешно. Особенно когда вокруг война и никто не защитит страну от темных душ.

— Значит, мне повезло, что я страж. Одного не понимаю, почему целое состояние охраняют только трое воинов.

— Мы стоим целого гурта,[104] — произнес без всякой похвальбы Мариуш.

— Ага, — подтвердил Войтек.

— Мы разминулись с основным отрядом. Их что-то задержало, а время дорого. Наемники не должны начать артачиться. Это задержит войну, — продолжил золотоволосый хусар. — Опасаться нечего, господин страж.

— Не тогда, господа, — не согласился я с их беспечностью, — когда речь идет о полновесных грошах из княжеской казны. В замке могут быть длинные языки и внимательные глаза.

— Языки отрезаются, а глаза выкалываются, — равнодушно пожал плечами Радек. — Князю Горловицу служат верные люди. Все остальные уже давно гниют в ямах.

— Не беспокойтесь, господин ван Нормайенн. Эти места безопасны, — терпеливо повторил Мариуш, отхлебнув из фляги, притороченной к его седлу. — Лихие люди промышляют дальше, там, где еще нет нашей власти. Князь приказал вздернуть всех мародеров и разбойников на осинах. Вы ведь сами видели, когда ехали по тракту до Олясниц.

Да. Видел. Пара сотен трупов разной степени подпорченности, висевших на деревьях вдоль дороги. Они болтались где поодиночке, где целыми дюжинами. Порядок будущий король Чергия наводил без всякой жалости.

Или то, что он считал порядком.

Пущу мы проехали спокойно. Вокруг были лишь голые, застывшие перед приближающейся зимой деревья и желто-коричневый ковер из опавших листьев. Справа от дороги я увидел скелеты.

— С начала лета лежат, — заметил мой взгляд Мариуш.

В то время здесь шли тяжелые бои, и кости, валявшиеся там, где людей настигла смерть, были еще одним молчаливым свидетельством войны.

— Это не наши. Ольские, поэтому никто не спешит класть их в землю. Порубали, да так и бросили. — Радека останки интересовали ничуть не больше, чем встречавшиеся на пути замшелые камни. — Сейчас мертвяков, поди, можно найти даже в отхожем месте. Везде рубка шла. Кровь с лица и рук приходилось смывать по десять раз на дню.

— Ага, — поддержал товарища Войтек, и его озорные зеленые глаза были на редкость печальны.

— Лучше бы их закопали. — Владек покачал седой головою. — Не по-божески это.

— С каких это пор ты стал праведником? — ухмыльнулся Радек. — Не ты ли два месяца назад охаживал их бошки чеканом да добавки просил?

— Одно дело сражение, господин Хольгиц. Другое дело брошенные кости. Черт знает что из них получится. Появится какая-нибудь пакость, не приведи Господь, потом будем расхлебывать. Да и последняя ночь октября на носу. Ведьмы любят всякую такую дрянь.

— Ну, раз такой умный, то бери лопату и вперед, — рассмеялся Мариуш. — Лет за сто как раз всех мертвяков, что сейчас по полям валяются, зароешь. А ведьмы… Что ведьмы? Хусары колдуний не боятся.

— Оно и видно. Молодые вы. А я за жизнь всякого успел навидаться.

— Твои страшилки я знаю с пеленок, — небрежно отмахнулся Мариуш. — Не о покойниках вражеских сейчас думать надо, а о живых противниках. Моров уже месяц в осаде, а толку чуть.

— Так крепкие у него стены. А ворота жиротинцы открывать не спешат, — высказал всем известный факт Радек.

В этот момент на дорогу вылезло шестеро каких-то оборвышей. Одежда на них была драная и страшно грязная, рожи заросли бородами, а оружие, что они держали в руках, хорошим и надежным нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Старые иззубренные бердыши, ржавые глевии, один крестьянский топор с рассохшейся рукояткой и два арбалета, тетива которых вот-вот должна была порваться от ветхости. Смердело от людей так, что, даже находясь от них на расстоянии в десять ярдов, хотелось убраться как можно дальше.

— Что это за чучела? — Мариуш остановил лошадь, разглядывая незнакомцев с некоторой толикой брезгливости.

— Коней и кошельки давайте, милсдари. Или, сталбыть, прибьем вас. Без жалости, — сказал самый грязный из оборвышей.

Они отчего-то напомнили мне тех придурков, которые пытались отобрать у меня коня в заснеженном лесу за пару дней до того, как я попал в руки маркграфа Валентина.

— Вот это поворот. — Брови Радека поползли вверх. — Больные на голову…

— Проваливайте, — дружелюбно предложил им золотоволосый хусар. — Я сегодня добрый и голытьбу не трогаю.

Надо думать, он просто не хотел подъезжать к ним и вдыхать те ароматы, что уже и так витали над дорогой.

Войтек усмехнулся и почесал нос. Он веселился из-за всей этой ситуации, так как шестерка оборванцев не внушала ему, закаленному в боях воину, ровным счетом никакого опасения. Господин Мигорцкий и два его товарища побеждали гораздо более серьезных противников, чем те, что выползли на дорогу.

Мои спутники их не боялись.

А зря.

Тот, что стоял справа, у самой обочины, намотал на руку веревку. Для всех, кроме меня, она заканчивалась свободно висящим концом, но на самом деле к ней была привязана чигиза — темная душа, внешне похожая на дырявый сыр с пупырчатыми лапами жабы.

Неприятная тварь. Она обожает Видящих — людей с очень редким даром, способных видеть души, но не взаимодействовать с ними. Чигиза — исключение из правил. Она прицепляется к Видящему и заставляет скармливать ей детей и подростков, а в ответ готова исполнять приказы человека.

Например, убивать тех, кого хотят ограбить эти разбойники.

— Напрасно вы так, милсдарь, — шмыгнул носом один из бородачей. — Грех заставляете на душу брать. Сталбыть, чванливы вы и глупы безмерно.

Брови Мариуша тут же сошлись на переносице, а рука оказалась на сабле. Больше он не улыбался.

— Я отрежу тебе язык, мразь, а затем вздерну. Ты говоришь с хусаром князя!

— О как! — сказал разбойник, а его товарищ Видящий зловеще ухмыльнулся. — Ну раз хусар… Сталбыть, можете поцеловать меня сами знаете куда. Вместе с вашим чертом-князем.

Кривая сабля с черным волнистым узором на клинке, опасно шелестя, покинула ножны, но я резко сказал:

— Не стоит, господин Хальвец! С ними темная душа.

— Не боимся мы этих крыс! — возмутился Радек, тоже обнаживший оружие.

Надо думать, они бы бросились в бой, даже если бы им сказали, что с разбойниками сам дьявол. Понимая, что остановить их у меня не получится, я швырнул знак в чигизу. Невидимое пламя тут же охватило душу, она прыгнула вбок, заставив Видящего упасть и выпустить веревку из руки.

Тварь врезалась в одного из людей, и тот заорал, так как его одежда и борода загорелись.

— Бей! Не жалей! — крикнул Радек, крутанув саблю у себя над головой и послав лошадь вперед.

Мариуш и Войтек с ревом устремились за своим товарищем, а я спрыгнул с фургона, создавая вокруг души фигуру, чтобы пламя не распространялось дальше и не задело хусар.

Когда я подскочил к чигизе, та порядком ослабла, но у нее все еще было достаточно сил для того, чтобы попытаться присосаться ко мне. Я встретил ее кинжалом, ударил прямо в обгорелое желеобразное тело, чувствуя, как ее сила переходит в клинок.

Бой закончился, не успев начаться. Трое разбойников оказались изрублены. Еще один сгорел от пламени моего знака и теперь походил на искореженную головешку. Тот, кто заикнулся Мариушу о поцелуе в зад, выл и брыкался, но Радек, навалившись ему на грудь, держал крепко.

А господин Хальвец, вооружившись ножом, как раз заканчивал отрезать разбойнику язык.

— Войтек, веревку! — приказал он, когда все было кончено.

— Ага!

Господин Мигорцкий воткнул гросс-мессер в землю, сбегал к фургону за веревкой, начал вязать петлю.

— Один сбег, — посетовал Владек.

— Ну и хрен с ним, — пожал плечами Радек.

— Далеко не убежит, — сказал я и кивнул Пугалу.

Оно поняло меня без слов и почуявшей кровь гончей скрылось в кустах. Пугалу надо есть, и разбойники в последнее время становятся его основным рационом. А мне не надо, чтобы по миру бегал Видящий, который может подманивать чигиз.

Прежде чем грабитель умрет, он увидит, кто за ним пришел. Вполне достойная расплата за все его преступления.

Веревка была переброшена через сук ближайшего дерева, а затем онемевший разбойник оказался вздернут.

— Вот так. Будешь теперь знать, как надо говорить с хусарами, — сказал Мариуш покачивающемуся мертвецу. — Чертов сын! Ну и воняет же он!

— Хорошая работа, господин ван Нормайенн. — Ко мне подошел Радек Хольгиц. — Здорово вы его магией поджарили.

— Это не магия.

— Один хрен, — беспечно отмахнулся молодой человек. — Главное, что работает и нам на пользу. Сейчас доедем до таверны, возьмем жбанчик темного пива и отпразднуем удачный денек.

— Лучше два. — Мариуш вскочил в седло.

— Ага, — поддержал его Войтек.


Моров — крупный город в западном Чергии, являющийся столицей целого края, носящего точно такое же название. Он славился мастерами-стеклодувами и чудесным разноцветным хрусталем, который любили во многих странах и княжествах.

Также под Моровом добывали гранат — удивительно темный, точно запекшаяся кровь. Камень отсюда особенно ценился у хагжитов, которые приписывали ему магические свойства, например, считали, что человек, носящий гранат, приобретает власть над другими людьми. Соответственно шейхи готовы были платить баснословные деньги, порой гораздо более серьезные, чем за изумруды и сапфиры. Я слышал рассказы, что во дворцах иноверцев гранатами украшены целые залы, не говоря уже о таких мелочах, как кареты и троны.

Благодаря этому Моров процветал, и королем ему даже было позволено чеканить собственную монету — серебряный морв, имевший хождение в нескольких странах.

Город находился на высоком скалистом берегу реки Будовицы, и создавалось впечатление, что он парит в небе, среди облаков. Белые зубчатые стены, высокие круглые башни олицетворяли мощь и неприступность.

Я дважды бывал здесь до войны и прекрасно помнил вишневые сады, алую черепицу на крышах, дома, каскадом взбирающиеся по невысоким холмам, большой рынок и улицы стеклодувов и гранатовых мастеров.

Сейчас стены были порядком закопчены и почернели, на разбитых камнях остались следы ядер, а часть северной башни, носившей название Петух, оказалась разрушена.

— Саперы[105] времени зря не теряют, — сказал Радек, бросив туда взгляд.

— Им еще предстоит поработать. — Мариуш жевал яблоко и глядел по сторонам так, словно он находится на прогулке, а не на войне.

Мы приехали к реке утром, почувствовав армию князя Горловица задолго до того, как увидели. Тысячи людей и лошадей наполнили воздух всевозможными, в большинстве своем неприятными запахами.

Армия расположилась под стенами Морова, блокировав поступление продовольствия. Стучали топоры, возводились казармы, ставились частоколы, насыпался вал. Чергийцы обстоятельно готовились к приближающейся зиме и показывали тем, кто смотрел на них с высоких стен, что собираются остаться здесь надолго. Пока Млишек Жиротинец не сдаст город или в него не ворвутся солдаты.

— Эй! — окликнул Мариуш проходящего мимо кантонского наемника. — Где сейчас ставка князя?

Тот, прежде чем отвечать, хмуро оглядел нас с головы до ног.

— В Боровичах. Знаете где?

— Знаем.

Мы были там через час. Боровичи — маленький чудесный городок, располагающийся в полулиге от Морова. Он больше походил на какое-то кондитерское изделие — сплошные пряничные домики, засахаренные шпили да фруктовая глазурь на крышах. Казалось, война сюда даже не приходила. Все здания целы, ни мертвецов, ни вони, ни пожаров. И местные не запуганы.

Два находящихся по соседству городка, через которые мы проехали ранее, выглядели куда хуже — сплошные обгорелые головешки да трупы.

— Чем Боровичи заслужил свою безопасность? — спросил я у Мариуша.

— Матушка князя родилась здесь и любит это место. Сын счел, что негоже печалить ее. Так что они, — молодой человек кивнул в сторону прохожих, — теперь ежедневно молятся о здравии госпожи Горловиц. Владек, сворачивай. Вон «Золотая лань». Прибыли. Вы с нами, господин ван Нормайенн?

— Боюсь, что нет, господа. Мне следует решить несколько дел.

— Если будет желание, приходите. Мы остановимся в «Лани» или, если нет мест, то в «Под угрем», это возле гончарного рынка.

Я поблагодарил их за компанию, попрощался, вытащил из-под скамьи рюкзак и, закинув его на плечо, отправился по улице.

Контору «Фабьен Клеменз и сыновья» я нашел без труда. На входе столкнулся с человеком. Он скользнул по мне взглядом, быстрым шагом скрылся за углом, и только сейчас я его узнал — безымянный парень, присутствовавший в Риапано на нашей с кардиналом ди Травинно встрече. Интересно, что он здесь делал?

Серый, ничем не примечательный клерк за невысокой стойкой поклонился:

— Могу ли я вам чем-то помочь?

— Мне требуется отправить два письма, посылку, узнать, есть ли для меня сообщения, и снять деньги с депозита.

— Конечно. Давайте подтвердим вашу личность.

Я закатал рукав, протянул ему запястье, и человек, коснувшись его ивовым прутиком, кивнул:

— Господин ван Нормайенн. Да. Для вас имеются сообщения. Подождите, пожалуйста, несколько минут, я попрошу, чтобы их переправили в наше отделение. Сколько вы хотите снять?

— Четырех грошей будет достаточно. Если можно, выдайте мне эквивалент этой суммы серебром.

— Не извольте беспокоиться. Желаете что-нибудь выпить?

— Воды. А также, будьте добры, бумагу, конверты и чернильницу.

Он шевельнул пальцем, и рядом со мной тут же вырос предупредительный мордоворот. Поставил на стол стакан с водой, чернильницу из моровского хрусталя, затем положил стопку дорогой флотолийской бумаги и гусиное перо.

Я взялся писать письма. Первое было для Мириам. Я кратко отчитался о том, где нахожусь, что нашел и что планирую делать дальше.

Второе предназначалось Гертруде. Я постарался уверить ее, что со мной все хорошо, и написал, что нашел Ганса. Не стал упоминать о монастыре, лишь о том холме, на котором зарыл останки неизвестного.

Запечатал конверты, написал имена и адреса.

К этому времени вернулся клерк. Поставил передо мной два столбика из крупных серебряных монет, внес данные об изменениях на счете в толстую книгу, завершая работу, коснулся моего запястья.

— Для вас два сообщения.

Конверты, которые он подал мне, все еще были теплыми. Я не знал, какой магией обладает эта контора, раз они способны за несколько минут перекидывать письма между отделениями, расположенными в разных странах, но, вне всякого сомнения, магия эта была удобной и прибыльной.

Первое письмо, точнее записка, была от Павла. Он писал, что Мириам известила его о моем приезде, и поэтому он будет ждать меня в Боровичах. Магистр указал адрес. Я совсем недавно проходил мимо этого дома.

Второе от Гертруды. Она беспокоилась обо мне, просила быть осторожным и сообщала, что теперь находится в Фирвальдене, решая дела Братства. Прежде чем уйти, я сжег оба письма в пламени свечи, которую любезно подвинул ко мне предусмотрительный клерк.

В сообщениях не было ничего важного или секретного, но привычки, которые вбивают в нас в школе, с годами не становятся слабее.

Протянув завернутый в вощеную бумагу кинжал Ганса, я попросил:

— Переправьте, пожалуйста, в Арденау. Для Братства стражей. Совету старейшин. Оплата за счет получателя.

Клинку моего друга нечего делать в Чергии. Его давно пора уничтожить. К тому же, если у меня его найдет кто-то из законников, — проблем не избежать.

Покончив с делами, я вышел на улицу, думая о Гере и о том, что мы не виделись с ней с середины лета, а значит, уже почти пять месяцев. Она до сих пор не знает того, что произошло в Шоссии. Мириам строго-настрого запретила мне говорить о черном кинжале кому бы то ни было. То ли опасаясь, что магистры затеют игру, которая повредит Братству, то ли не желая, чтобы у нее отобрали опасную игрушку.

Если честно, я часто жалел, что позволил своей учительнице убедить себя оставить ей кинжал, привезенный из Прогансу, и не уничтожил его вместе с клинком цыгана.

— Возможно, он — наша последняя надежда, Людвиг, — говорила она, и ее обычно ледяные глаза горели желанием разгадать загадку. — Мы должны иметь козырь в рукаве.

Теперь этот козырь с ней, и только сам черт знает, что она способна с ним сделать и как планирует использовать.

Трактир «Под берегом» находился через улицу. Отсюда были видны окраины, насыпь, на которой стояла огромная мортира, нацелившая свое жерло в небо над Моровом.

— Вам нужна комната, господин? — спросила меня пожилая хозяйка, встретив в дверях. — У нас есть несколько свободных.

— Нужна. А еще меня здесь ждут.

— Вверх по лестнице. Второй этаж. Там три двери, стражи снимают все комнаты, — сказала она, увидев кинжал.

Оказавшись наверху, я стукнул в ближайшую дверь, не дождался ответа, толкнул. Заперто. Подошел ко второй.

— Кого черти принесли? — раздался глухой голос.

Я вошел в комнату со скошенным потолком и васильковыми занавесками на двух маленьких окнах. За столом сидела девушка, и я на мгновение замер. У нее были светлые волосы, светлые пушистые ресницы, светлые брови, одета она была в мужскую рубашку и штаны для верховой езды. На поясе висел кинжал с сапфиром.

Ей было лет девятнадцать, очень стройная и совсем-совсем юная. На меня она посмотрела с некоторой долей удивления. Наверное, заметила ошеломленное выражение моего лица.

Мужчина, латавший иглой рубаху, мельком взглянул на меня и сказал девушке:

— Можешь быть свободна. Отдохни, пока не вернутся Близнецы.

Та молча встала, прошла мимо меня, обдав ароматом персика и заморской корицы, вышла, плотно затворив за собой дверь.

— Садись, ван Нормайенн. — Павел, перекусив нитку, кивнул на стул. — В ногах правды нет. Ты словно призрака увидел.

Я сел, бросив на пол свой рюкзак.

— Кто она?

— Тильда? Моя новая ученица. Похожа на Гертруду, не правда ли?

— Это только первое впечатление.

— Ну, поверю тебе на слово. — Его плоское, некрасивое лицо исказила кривая ухмылка. — Всяко ты нашего прекрасного магистра знаешь куда лучше, чем я.

Я пропустил этот колкий намек мимо ушей, наблюдая за тем, как он убирает иголку в маленькую коробочку.

На вид Павлу близко к пятидесяти, но его настоящий возраст для меня загадка. Он очень высок и для своего роста худ, отчего кажется долговязым и сутулым. Длинные руки, длинные ноги, тощая шея. Но при той силе, что скрывается в этом на первый взгляд нелепом теле, у меня язык не повернется назвать его слабаком.

Павел всегда напоминал мне богомола. Вялый, расслабленный, но когда надо — быстрый, стремительный, сильный и жестокий. Пожалуй, излишне жестокий. Даже если сравнивать его с Мириам, которая славится тем, что для достижения своих целей готова идти по дороге, выложенной трупами.

Как я уже говорил, у него плоское неприятное лицо с маленьким носом, тонкими губами и глубоко посаженными светло-карими глазами. Цепкими, очень внимательными, не упускающими ничего и никого. Поседевшие на висках черные волосы пострижены «под горшок», морщины в углах рта и глаз, гладковыбритые, отливающие синевой щеки и слабый подбородок.

Говорил он всегда неспешно, негромко, немного растягивая слова, и наблюдал за собеседником, полуприкрыв веки. Частенько это заставляло неосторожных расслабляться и пропускать точно рассчитанный удар.

Павел стал магистром задолго до того, как меня привели в Братство. Ко мне этот магистр относился с холодной отчужденностью — я был учеником Мириам, а ее Павел на дух не переносил.

И хотя описанная мной личность получалась не слишком привлекательной, я не мог не отметить три его положительных качества: он был превосходным стражем, всегда доводил дело до конца и готов был зубами разорвать горло кому угодно за своих учеников.

— Я ждал тебя раньше.

Я промолчал, не собираясь оправдываться.

Он глянул, вновь усмехнулся, откинул салфетку с тарелки, на которой лежал серый хлеб, предложил мне жестом и, когда я едва заметно покачал головой, взял кусок себе. Откусил, задумчиво сверля меня неприятным взглядом.

— Не надоело быть на побегушках у Мириам?

— Я исполняю приказы Братства.

— Угу. Как там, в этом… как его… Тринсе, когда ты отпустил того мальца на все четыре стороны?

Хартвига мне будут припоминать до конца моих дней. И вновь я не счел нужным отвечать.

— Ну, не хмурься. И зачем же тебя прислало Братство?

— Раз тебе не сказали, значит, и я ничего не скажу. Обратись в совет.

— Как знаешь. — Он ничуть не обиделся. — Если это связано с той дрянью из Шоссии, где я бездарно провел первую половину лета, то мне это точно неинтересно. Ты нам поможешь?

— Работы много?

— Полно. — Длинными пальцами с заостренными ногтями он начал собирать упавшие на стол крошки.

Аккуратно. Почти что нежно. Положил их на ладонь, отправил в рот.

— Эти кретины развязали войну и не спешат зарывать трупы противников. Обиделись они, видишь ли, друг на друга. На дорогах полно костей. Смерть, убийства, ярость, гнев, жажда мести и кровь привлекают тварей, которые стягиваются сюда со всех сторон. Стражей в Чергии не хватает. Да тут еще и живые придурки норовят убить. Меня с Близнецами выдернули с половины дороги в Гестанские княжества. И теперь мы отдуваемся на западе Чергия, Агнесса и Ворон — на востоке, а Марик, Вольшек и Биона носятся по всей стране. И все равно этого мало. Так что я буду рад любой помощи, если ты можешь ее оказать.

Грохот заставил его прерваться. Пол под ногами вздрогнул, стекла в рамах жалобно задребезжали. Мортира на насыпи наконец-то была заряжена и отправила в сторону Морова ядро.

— Очень много убавляющих плоть, и порой они наглеют настолько, что пытаются напасть даже на нас. То, что ходит вокруг останков на полях битв, — убивать более-менее легко. Но многие темные души прячутся, создают логова, и обнаружить их непросто. В области нас всего четверо. И мы сбиваемся с ног. Сегодня Тильда нашла в Ждановичах гнездо говорунов. И я не знаю, сколько их. Когда Близнецы вернутся — поедем выжигать. Ты с нами?

— С вами. Я помогу вам, затем ты поможешь мне.

— Разумное предложение. Что от меня требуется?

— Прошлой зимой под Моровом останавливался цыганский табор. Скорее всего, за ним наблюдал кто-то из осведомителей инквизиции. Мне надо поговорить с ним.

— Попасть в город? Когда он в осаде? Нет. Никто тебя даже к стенам не подпустит. Впрочем… Я могу провести тебя к князю. Если Горловиц отдаст приказ, то к воротам ты подъедешь — штандарт Братства я тебе, так и быть, дам. Чтобы сразу не подстрелили. Но как ты будешь убеждать осажденных впустить тебя, а уж тем более — искать нужного человека внутри — ума не приложу. Да и там ли он…

— А что у них с инквизицией?

— Ушла из Морова еще месяц назад. Хотя…

Он задумался.

— Хотя? — подтолкнул я его.

Павел нахмурился, раздраженный моим нетерпением.

— Четыре дня назад по приглашению князя приехал инквизитор. В кого-то из челяди вселился бес, и требовался экзорцист. Поговори с ним. Если он знает осведомителей, быть может, и скажет тебе.

— Где мне его найти?

— Вечером он обычно рядом с князем. Вроде еще не уехал.

— Орден Праведности здесь?

— Чего бы им тут делать? Я никого из них уже два месяца не видел. В Чергии они всегда редкие гости. Ладно, ван Нормайенн. У меня еще дела. Ступай, выбери себе комнату. Когда вернутся Близнецы, я позову тебя.

Вот уж не знаю, кто был рад больше, что разговор закончился.


Близнецы — два молчаливых, лохматых, невысоких субъекта с веселыми глазами и улыбчивыми физиономиями — уже считались полноценными стражами, несмотря на то что их официальное обучение у Павла заканчивалось только в следующем году. Обстоятельные и неторопливые, предпочитающие сначала все хорошенько обдумать, а только затем действовать. Я сталкивался с ними несколько раз в Арденау, но никогда не общался.

Разумеется, они преданы всей душой Павлу, разумеется, не сомневаются ни в одном его слове. Раньше их часто путали, но Павлу это быстро надоело, и теперь тот, кого звали Браином, носил короткую курчавую бородку, а Бент брился гладко, как и его учитель. Было еще одно различие — Браину нравилась Тильда. Он то и дело украдкой бросал на нее взгляды и, когда она смотрела на него, начинал улыбаться.

Тильда, ехавшая по правую руку от Павла на изящной легконогой кобыле витильской породы, больше не казалась мне похожей на Гертруду. Она иначе говорила, иначе держалась в седле, совсем по-другому смеялась. И при некотором внешнем сходстве была не моей ведьмой.

Я помнил Геру в том возрасте, в котором сейчас находилась Тильда. Это все равно что сравнивать пантеру и… нет, не котенка. Тростниковую кошку. Есть нечто общее, но при ближайшем рассмотрении разница огромная.

В руке у Бента было копье, к которому прикрепили широкое алое полотнище с изображением белого круга и кинжала с сапфиром в рукояти. Знак Братства, чтобы любой военный отряд знал, кто перед ним.

Чаще всего этого хватало во избежание неприятностей на дороге и в поле. Все знали, что стражи независимы и не принимают ничью сторону в конфликтах. Наша задача — избавлять мир от темных сущностей и помогать людям, за что и против кого бы они ни сражались.

На наше счастье, в мире не так много глупцов, как это порой кажется. Им проще пропустить нас и оказать помощь, чем причинить неприятности, а затем сдохнуть от расплодившихся темных сущностей.

Люди боятся чудовищ. Особенно если те остаются невидимы для них.

Павел вел наш маленький отряд на юг, сначала вдоль высокого берега Будовицы, затем свернул восточнее, выехал на пустую дорогу.

До Ждановичей, маленького городка, мы добрались за полтора часа. Я оглядел пепелище, на котором уцелели лишь каменные остовы домов.

— Во время войн приятных мест не так уж и много, верно, ван Нормайенн? — Павел никогда не называл меня по имени. — Где ты видела их следы, Тильда?

Девушка указала направо:

— Ярдов восемьсот отсюда, возле тех деревьев.

— Поедем посмотрим.

Нас встретил слабый смрад разлагающихся тел и почти восемь десятков непогребенных трупов.

— Шестая ударная хусарская харугва. — Браин, как и я, увидел нашивки на мундирах некоторых покойников. — Гоцульские. А остальные — пехота из ополчения. Знатно их жиротинцы раздолбали.

— И город, похоже, люди Жиротинца сожгли, — поддержал его брат.

— Лучше бы они себе мозги повыжгли или хотя бы покойников зарыли, — негромко сказал Павел. — Глядишь, нам бы работы было меньше.

— Вот, смотрите, учитель. — Тильда, держа под уздцы лошадь, встревоженную запахом смерти, указала на крайнего мертвеца. — Ноги обглоданы до костей, а края плоти зеленые и испускают слабое свечение. Следы зубов говоруна.

— Верно, — кивнул он. — А я так надеялся, что ты ошибаешься. Что скажешь, ван Нормайенн?

— Да, похоже, здесь гнездо, — сказал я, осмотревшись вокруг. — Их больше пяти. Но меньше двадцати. И завелись не так давно. Не все тела повреждены. По периметру города надо положить стабилизационные фигуры, затем разворошить логово и, когда они начнут сбегаться, добить их. Впятером мы справимся до темноты.

Павел кивнул:

— Я думаю так же. Отведем лошадей подальше от этого могильника и приступим.

Листья шуршали под копытами коней, среди деревьев в небольшой роще казалось несколько сумрачно, зато воздух был куда более свежим и приятным, чем возле мертвых.

— Работать будешь один?

Я оценил внезапную вежливость Павла. Он был магистром и мог приказывать мне, но решил куда более эффективно использовать мой опыт — спросив, что удобнее лично мне.

— Не откажусь от напарника.

— У нас четыре участка. Тильда, ты берешь восточный и южный. С тобой пойдет…

— Я могу, — вызвался Браин.

— Черта с два, — все тем же ровным тоном отозвался Павел. — Будешь думать не о деле, а о ней. В итоге сдохнете оба.

Девушка опустила глаза, лицо молодого стража пошло красными пятнами.

— Бент. Ты с Тильдой. И старший в группе. Страхуешь ее. Ни на минуту не спускать с нее глаз. У девочки мало опыта. Не разделяться. Смотреть в оба. Это понятно?

— Да, учитель. — Ухмыляющийся близнец весело хлопнул погрустневшего брата по плечу.

— Браин, ты с ван Нормайенном. Кто старший в группе, говорить?

— Ни к чему, — проворчал тот, все еще стараясь не смотреть на Тильду.

— Чудесно. На вас северная и западная части города. Двух фигур на каждом участке достаточно, чтобы сдержать возможный прорыв. Что думаешь, ван Нормайенн?

Как будто его интересовало мое мнение.

— Это разумное решение, — ответил я.

— Чудесно. Когда все будет готово, периметр засияет. Я же пока отправлюсь искать гнездо. Если что-то пойдет не так, дайте знак. Я приду на помощь.

— Ворошить гнездо в одиночку очень опасно, — встревожилась Тильда.

— Я знаю, золотко. — Внезапно он мягко улыбнулся. — Но делаю это не в первый раз. Просто обеспечь мне прикрытие, и все будет хорошо. Выдвигаемся.

Войдя в город, мы разделились, и я направился к западному участку, взяв за ориентир обгорелый остов церкви. Браин шел за мной, сердито сопя.

— Считаешь, Павел не прав? — спросил я.

— Прав, — неохотно признал тот. — Я и вправду в последнее время много думаю не о работе. Вот только зачем он сказал при ней? Теперь она знает.

Я рассмеялся.

— Что в этом смешного? — с вызовом спросил он.

— Я давно успел убедиться, что обычно женщины уже знают то, о чем ты пока даже не догадываешься. Тильда не выглядела как человек, удивленный новостью.

— Просто здорово, — кисло проронил Браин. — И что мне теперь делать?

— Странно, что ты у меня спрашиваешь.

— У вас опыта больше.

— Не топтаться на месте. Если она тебе действительно нравится.

— Ваш совет мне, пожалуй, подходит больше, чем предложение учителя.

Я обернулся:

— А что он посоветовал тебе?

— Вытащить мозги из штанов.

— Как твой наставник, он дал верную рекомендацию. Если во время охоты думать о чем-то еще, можно не дожить и до двадцати пяти.

— Другие же могут работать с женщинами. Почему не я?

— Сработанных пар среди стражей не так уж много. И обычно тандемы вредят обоим, если потом они начинают действовать поодиночке.

— Но ведь некоторые вместе до конца жизни.

Я кивнул:

— Чаще всего это семейные люди, хорошо узнавшие друг друга, как, например, Ворон и Агнесса. Или как были Шуко и Рози. Знаешь, что произошло?

— Слышал.

— Рози осталась без него, растерялась и погибла. Потому что ее спину обычно прикрывал другой страж. Очень часто потеря напарника может привести к гибели того, кто привык к определенному человеку и его особенностям. Поэтому учителя стараются не ставить вместе людей, которые нравятся друг другу. Во всяком случае, на первых порах. Потребуется какое-то время, чтобы Павел дал вам работать в паре.

— Времени-то как раз у меня немного. Я не знаю, надолго ли с нами Тильда.

— Разве Павел — не ее учитель? — удивился я, перепрыгивая через упавшее поперек дороги обгоревшее бревно.

— Она с нами всего два месяца. Раньше ее учил Карел.

— Понимаю, — сухо ответил я.

Карел обожает женщин. Я бы сказал, что даже слишком обожает. И не все ученицы готовы бросаться в его постель по первому зову. Магистры уже несколько раз рассматривали жалобы на него. Страж просто не в состоянии был держать себя в руках, если поблизости появлялась юная смазливая мордашка.

— Карел желает вернуть Тильду?

— Желает, — буркнул Браин. — Он подал магистрам протест. И требует отправить ее к нему, но сначала наказать за бегство.

— Давай разберемся. Павел взял ее в ученицы? — Я осмотрел пустынную, мертвую улицу с домами, внутри которых собиралась густая вечерняя тень.

— Взял.

— Тогда она и останется его ученицей. Он никогда не бросает своих учеников. И он магистр. Его слово в этой истории будет самым весомым. А Карел — кретин. Уж можешь мне поверить.

Услышав мои слова, Браин повеселел.

— Планируешь работать с Тильдой — тренируйся вместе с ней. Если, конечно, она этого хочет.

— Я не знаю, хочет или нет.

— Так узнай.

На улицах, узких и мрачных, все было покрыто пеплом и черной золой. От деревянных построек остались лишь печные трубы. Каменные — выгорели изнутри и стояли с провалившимися крышами. Очень часто на нашем пути встречались трупы.

Они лежали здесь не один день и выглядели соответствующе — изрубленные саблями, проколотые копьями, утыканные арбалетными болтами, обгоревшие и растерзанные.

Я извлек из ножен кинжал:

— Давай начнем. Ставь фигуру на стену этого дома и усиливай, но так, чтобы она не забивала мою. А я займусь рисунком возле… Возле вон того трупа, пожалуй. Так контур будет гореть, подпитываясь от мертвого.

— Хорошо.

— Поглядывай по сторонам.

— Конечно.

Мы разошлись, и каждый занялся своим делом. Я стоял на коленях на холодной, покрытой черной золой земле, и лежащий в пяти шагах от меня мертвец, которому кто-то разрубил грудную клетку, безучастно наблюдал за мной пустыми глазницами.

Вороны любят лакомиться чужими глазами.

Фигура была не из простых. Ее следовало не только нарисовать, но и совместить с рисунком Браина, так что я не торопился, работая с той тщательностью, от которой зависела не только моя жизнь. Чем сложнее становился рисунок, тем с большим сопротивлением шел кинжал, и приходилось прилагать усилие, чтобы рука не дрожала, а линии выходили ровными.

Говоруны — неприятные твари. Они опасны для обычного человека, даже когда слабы, а уж после того, как их собирается целое гнездо, отжирающееся на мертвечине, худо придется любому, кто окажется поблизости. Шесть лет назад подобная стая с легкостью прикончила целый гарнизон в приграничной крепости недалеко от Кайзервальда. Двадцать крепких вояк сошли с ума от шепота, звучащего в их головах, и поубивали друг друга, обеспечив темные души свежей плотью. Гертруда рассказывала, что потратила почти четыре дня, чтобы найти и перебить всю напасть.

Дар защищает стража от шепота говорунов. Но не спасает от их зубов.

— Все готово. — Браин подошел ко мне.

У него на висках выступил пот.

— У меня тоже, — сказал я, замкнув последнюю линию.

— Здорово, — с нескрываемым восхищением произнес он. — Такая… четкая структура рисунка. Словно вы по линейке вели линии.

— Еще пара лет, и у тебя будет то же самое. Идем. Не стоит терять время. У нас еще один участок.

— Эм… Вы не будете проверять то, что сделал я?

— Зачем? Тебе осталось меньше года до окончания обучения, и, уверен, ты все сделал правильно.

Он не стал скрывать, что доволен оказанным доверием.

Мы вновь пробирались среди трупов и сожженных строений. В развалинах дальнего дома показалась собака, облаяла нас с безопасного расстояния и скрылась, так и не решившись подойти поближе.

— Сюда можно возвращаться снова и снова, — сказал мой спутник, глядя на чудом уцелевшую деревянную стену трактира, возле которой были расстреляны из арбалетов больше двух десятков горожан.

Как и в других местах, часть трупов оказалась объедена, а края плоти фосфоресцировали.

— Ты прав, — согласился я. — Темные души могут появляться здесь до бесконечности. Если не из этих бедолаг, то хотя бы потому, что смерть привлекает их.

Нам потребовалось больше двадцати минут, чтобы добраться до следующей точки, а затем поставить новые фигуры. Я опять рисовал недалеко от мертвеца, и у него снова отсутствовали глаза. Меня начали терзать смутные сомнения, причину которых я понять не мог. Дискомфорт, овладевший мной, не давал покоя. Я закончил работу и начал ходить среди тел, изучая их.

Глаз не было у каждого десятого. Не так уж и много, если честно. Но меня смущало то, что это не слишком походило на воронье. Птиц в округе оказалось до смешного мало. Да и клюв бьет не так. Гораздо более грубо. А здесь словно анатом поработал.

— На что вы смотрите? — поинтересовался Браин.

— Ты. Называй меня на «ты». Мы стражи, и нет нужды в излишней учтивости, — отстраненно произнес я. — Черт побери!

В этот момент на противоположном конце города в небо ударил знак тревоги.

Только теперь я понял, что меня смущало. Шрам, который оставил мне окулл, жег бок холодом.


Браину следовало отдать должное — внешне он сохранял спокойствие и все время оставался у меня на виду, крепко сжимая кинжал. На его ладони мягко мерцал знак в виде песочных часов.

В этой части городка почти не было мертвых, но все тела, которые попались мне на пути, оказались безглазыми.

Тильда с перепачканным золой лицом выскочила из-за угла, растрепанная, с покрасневшими глазами.

— Слава богу, я вас нашла! — воскликнула девушка. — Оно напало на нас!

— Что с Бентом? — с тревогой спросил Браин.

— Кто напал? — Я показал ему, чтобы молчал.

— Не знаю. Но это не было похоже на душу. Знаки не действовали. Мы как раз дорисовывали последнюю фигуру, когда оно появилось. Тварь не получилось остановить, Бент сказал мне бежать как можно быстрее. И… я потеряла его в переулках.

— Стоять, Браин! — резко приказал я, видя, что парень уже готов сломя голову броситься сам не зная куда. — В одиночку ты ничего не сделаешь. Тильда, как выглядело это существо?

— Чуть ниже человека, лохматое и… похоже на обезьяну. Ожерелье на шее. Какие-то белые шарики.

Да. Ожерелье. Только не из шариков, а из глаз.

— От него пахло? Был запах серы?

— Нет… не знаю… Я не почувствовала.

— Слушайте меня внимательно. Это не душа, а что-то из нечисти. Возможно, бес. Возможно, черт. Возможно, какой-то мелкий демон. Он опасен для нас так же, как и для других людей. Надо выйти из города. Будьте рядом, иначе Павел оторвет мне голову.

— Я не уйду без Бента.

— Я старший, Браин. Во время работы ты слушаешься меня. Таковы правила выживания. Что с Бентом — мы не знаем. Вы живы, а значит, сейчас на мне ответственность за вас. Павел позаботится о себе самостоятельно. Я доведу вас до лошадей, а затем вернусь в город и поищу твоего брата.

— Черта с два я уйду без него! — Тильда тоже присоединилась к этому бунту, но тут же сбавила тон на умоляющий: — Давайте хотя бы пройдем через рынок. Он меньше чем в квартале отсюда. Бент побежал в ту сторону, и мы ничего не теряем. Той дорогой выйти из города можно гораздо быстрее.

— Хорошо. — Я не видел причины отвергать ее предложение, к тому же если это прекратит споры. — Идем. Если Бента там нет, действуем так, как я сказал.

— А говоруны?

— К чер… — Я осекся. — Не до них. Все слишком серьезно.

— Но как сражаться с этой тварью? — Тильда выглядела напуганной и не скрывала этого.

— Верой, если она у вас есть. Еще желательно иметь под рукой распятие и соль.

— У нас нательные кресты, — сказала девушка, расстегивая ворот рубашки.

— У меня флакон святой воды. — Браин запустил руку в сумку.

— Твоя предусмотрительность мне нравится, парень. Держи его под рукой. Я иду первым, Тильда, ты сразу за мной, Браин, следи за тылом.

Вот ведь неприятный сюрприз. Нечисть, хотя и встречается намного реже, чем темные души, может причинить массу неприятностей. Против нее хороши священники, а не стражи. Я опасался, что эта тварь найдет нас, мой шрам — отличная приманка.

Улицы теперь были еще более зловещими, чем прежде. Постепенно темнело, через полчаса начнутся густые сумерки, так что мы поторапливались.

До рынка мы добрались довольно быстро. Я сразу увидел магистра и лежащего у его ног ученика. Браин, выругавшись, бросился к ним, Тильда не отставала.

— Плохо дело, — негромко произнес Павел, подняв на меня глаза.

Бент находился без сознания, его левая рука была оторвана почти у самого основания плеча. Магистр наложил на культю жгут, но крови натекло так много, а лицо близнеца стало так бледно, что у меня возникли опасения, переживет ли он эту ночь.

По щекам Тильды текли слезы, прокладывающие светлые дорожки среди черной сажи. Она вытерла их рукавом, размазав грязь по лицу еще сильнее, и, забравшись на перевернутую телегу, следила за местностью.

— Кто-то из нечисти, ван Нормайенн, — глухо произнес Павел. — Адово отродье. Я отогнал его освященной водой. Но, боюсь, ненадолго. Это пузырек Бента. Держи.

Я молча взял предложенный флакон.

— У нас проблемы не только с бесом, — между тем продолжил Павел. — Я уже разворошил гнездо, и скоро говоруны полезут из всех щелей. Бент и Тильда не закончили последнюю фигуру.

Я посмотрел на его неприятное, но удивительно спокойное лицо. Даже сейчас он сохранял хладнокровие. Недоделанная схема рушит всю нашу оборону. Силовой контур не будет работать, а значит, говоруны станут очень опасны для нас.

Мы оказались между выходцем из бездны и теми, кто туда не спешит.

— Сейчас рыночная площадь лучшее место для того, чтобы отразить атаку. Нас четверо, пространства много, попробуем закидать их знаками, — предложил я.

— В темноте? У меня с собой лишь два ведьминых огня. Они быстро прогорят. Надо завершить фигуру, ван Нормайенн.

— Хорошо. Схожу и сделаю все, что смогу.

— Я рад, что ты понял. — Я впервые видел в его глубоко посаженных глазах что-то похожее на благодарность.

Он не мог пойти сам и доверить мне то, что больше всего дорого для него — своих учеников. Сейчас его главной задачей было защитить их. А я… Я не его ученик. Обо мне не надо беспокоиться. К тому же после него я самый опытный страж. Не раз бывал в передрягах и могу о себе позаботиться.

Трезвый расчет. Математика. Холодная статистика шансов. У меня их гораздо больше, чем у Тильды и Браина.

— Я иду с ним. — Тильда спрыгнула с телеги на землю.

— Нет! — воскликнули мы с Павлом одновременно.

— Ты останешься. Мне может понадобиться твоя помощь, — добавил Павел и, видя, что она собирается спорить, отрезал: — Это не обсуждается!

— Но, учитель. Кто прикроет ему спину?

— Я сам в состоянии о себе позаботиться.

— Ты не найдешь место, — глухо сказал Браин, не отводя взгляда от брата.

— Тильда, опиши, где вы ставили фигуры.

— Это по той улице, где мы шли. Второй поворот отсюда. Рядом с лавкой булочника. В подворотне.

— Найду. — Я уже примерно представлял, где это. Шагов восемьсот отсюда.

Магистр кинул мне ярко-фиолетовый кристалл ведьминого огня, и я, сунув его в карман, побежал.

Я не скрывался. Шуми не шуми, от нечисти спрятаться сложно. Адские создания прекрасно чувствуют запах человека. Он знает, что мы здесь. Возможно, теперь освященная вода заставит его дважды подумать, прежде чем броситься на кого-нибудь из нас.

А может, и нет.

В тупичок, где была нарисована одна фигура и не закончена другая, я вбежал, когда небо уже потемнело. Для работы мне нужен был свет, и я разбил кристалл о ближайшую каменную стену. Пламя с громким вздохом растеклось по кирпичам, выросло, отогнав мрак и озарив все ярко-оранжевым светом.

Я извлек кинжал, начал работу, думая о том, что место — хуже не найти. Крысиная ловушка, из которой есть только один выход, и перекрыть его ничего не стоит. Я старался сохранять спокойствие, но меня сильно потряхивало от нервного возбуждения, того состояния, когда кровь кипит, а в ушах стучат барабаны.

То и дело приходилось останавливать работу и прислушиваться. Пламя у меня за спиной продолжало гореть ровным светом, не выделяя никакого жара. Я начал вести последнюю линию, чувствуя клинком шероховатость камня, когда надо мной раздался тихий шепот. Набор бессвязных звуков, пустое бормотание, которое обычных людей способно привести на грань безумия.

Говорун.

Тварь с квадратной головой и шестью руками, наполовину высунувшись из окна, наблюдала за мной круглыми ярко-белыми глазами. Она была слишком тупа, чтобы понимать, кто перед ней, и теперь с упоением ожидала, когда я перережу себе горло.

Вместо этого я швырнул знак. Тот золотистым росчерком ударил вверх, развалив ей голову, а затем и часть кирпичной стены. Мне пришлось отпрыгнуть, чтобы избежать каменных обломков. Говорун, рухнувший на мостовую, все еще оставался в нашем мире и, несмотря на отсутствие головы, скреб лапами землю, пытаясь встать.

Я ткнул его кинжалом, откатился в сторону, чтобы расползающаяся ядовитая оболочка не «оглушила» мой дар. С говорунами желательно справляться на расстоянии. Иначе, даже будучи мертвыми, они заблокируют твои способности, и, если вокруг бродят еще такие же твари, ты станешь для них легкой и беззащитной добычей.

Я продолжил работу, слыша, как в отдалении раздается грохот — к Павлу и его ученикам тоже нагрянули гости. Вцепился в рукоятку кинжала потными ладонями, что есть сил рванул вверх, точно выуживая из воды сопротивляющуюся рыбину. Фигура засияла. Тут же вспыхнула и та, которую успели нарисовать Бент и Тильда.

В небе над Ждановичами на мгновение загорелись прутья огромной клетки.

Все. Дело сделано. Теперь говорунов можно перебить довольно легко.

Но порадоваться я не успел, так как шрам окатил меня холодной болью.

— Ч-черт! — прошипел я, обернулся и увидел его во плоти.

Он стоял у меня на пути, перекрывая выход из тупика, — лохматое, действительно чем-то похожее на обезьяну существо. Кривоногое, тощее, покрытое бурой свалявшейся шерстью, с козлиными, загнутыми назад витыми рогами. В его морде было что-то и от человека, и от мартышки, и от собаки. Ожерелье из глаз мертвецов болталось на костлявой шее.

Нечто подобное я повстречал на соборной колокольне Виона. Но та тварь была гораздо меньше и не передвигалась на двух ногах.

Оно ударило облезлым хвостом по воздуху, точно кнутом. Угрожающе зарычало, и из его пасти повалил фиолетовый дым.

Меня тут же накрыло ужасом, которым это существо наполняло окружающее его пространство. Ужасом сверхъестественным, отбирающим волю, заставляющим бросить все, развернуться и бежать прочь.

Я бы так и сделал, если бы не оказался зажат в тупике. Но так как бежать было некуда, я справился со своим страхом и, выставив перед собой кинжал, зубами вытащил пробку из пузырька с освященной водой.

— Уходи! — сказал я ему. — Я не сдамся!

Черт упал на четвереньки, царапнув когтями брусчатку, подобрался, собираясь прыгнуть. Его желтые, очень похожие на человеческие глаза обещали мне все адские муки.

Я не успел плеснуть на него водой, а он не успел прыгнуть. За спиной твари, со стороны улицы, появился человек и ударил в спину целым снопом обжигающе-белых распятий.

Грянули хоралы, несколько крестов попали в меня, бок обожгло болью, в голове взорвалось ядро. Запели ангелы, и, пожалуй, их песня была прекрасна…


Мягко шуршали страницы. Отец Март сидел в глубоком кресле, которого раньше в моей комнате не наблюдалось, и не спеша читал евангелие в чудесной тисненой обложке из телячьей кожи. Увидев, что я встал с кровати, он оторвался от книги, посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом, словно пытаясь заглянуть в душу.

Я не опустил глаз, и он вновь вернулся к книге, сказав:

— Здравствуйте, Людвиг.

— Отец Март. Мне стоило бы догадаться, что инквизитор, приехавший в Боровичи, это вы. Наши дороги то и дело пересекаются.

— Такова воля Господа. Как вы себя чувствуете?

— Словно на меня упало распятие. Сейчас утро?

— Вроде того. Вам немного досталось от моей магии. Сожалею.

На лице у инквизитора не было никакого сожаления. Его не было и на физиономии Пугала, восседавшего в центре распахнутого шкафа и, казалось, спящего.

— Что с моими друзьями?

— О, благодаря вам они справились. Но раненый парень пока так и не пришел в себя. Я сделал все от меня зависящее, но не даю гарантии, что он выживет.

— Спасибо за помощь. Вы появились очень вовремя.

— Это мне надо вас благодарить. Если бы в Ждановичи не нагрянули стражи, я бы так и не выследил беса.

— Я думал, он черт.

— Нет, что вы. Черт — куда более серьезный противник. А эта сущность довольно слабая.

— Я бы так не сказал.

— Ну, хитрости ему не занимать. Магия, что живет в вашей крови, оказалась для него хорошей приманкой.

Повисло тяжелое молчание. Он все так же читал книгу. Наконец поднял на меня взгляд, заложил пальцем страницу, усмехнулся:

— Я всегда уважал вашу мудрость, Людвиг. Вы умеете ничего не говорить, когда это становится опасно. Редкое качество в наше время. Обычно все наоборот — люди видят инквизитора и несут такую чушь, что я не могу вставить и слова. Они считают, если будут говорить, то я забуду, зачем пришел к ним, и не задам своих вопросов.

— Задавайте свои вопросы, — предложил я человеку, вместе с которым бился с нечистью у Чертова моста и на колокольне Виона.

— Я использовал некоторую степень целебной молитвы, но на вас она подействовала не так, как должна действовать на людей. — Инквизитор сокрушенно покачал головой. — Признаться, я не ожидал ничего подобного и сперва подумывал вас убить. Не смотрите на меня так, Людвиг. Я счел, что вы — это не вы, а какой-то дьявольский морок, принявший облик моего знакомого. Но я никогда не спешу с такой вещью, как смерть. Ее редко можно исправить.

— Мне остается лишь возблагодарить вашу осмотрительность.

— Тогда я счел, что это новая форма одержимости, но проверка, которую я произвел над вами, заставила меня отказаться от этой идеи. Я решил подумать и порыться в книгах, чтобы понять, при каких обстоятельствах лечебная магия Церкви может вредить человеку. Книг я в этой дыре, конечно, не нашел, но вспомнить — вспомнил. Старый трактат еще тех времен, когда мы пытались завоевать Темнолесье. Магия той местности обладает именно таким эффектом.

Он вновь выдержал паузу, а я вновь промолчал, чем вызвал его смех.

— Да перестаньте, ван Нормайенн! Мы давно знакомы с вами, и вы уже должны были убедиться, что я не так страшен, как моя ряса. Мною движет исключительно праздное любопытство. Всегда интересно увидеть другую сторону силы, особенно когда она не опасна для тебя.

— Вы инквизитор, отец Март.

— А вы — страж. На нас обоих стоит клеймо. И что с того? Опасаетесь, что я стану искать встречи с ведьмой, которая сделала это с вами?

— Сделала что? — Я подвинул стул, садясь напротив собеседника.

— Хотел бы я знать. Вижу одно — то, что теперь в вашей крови, способно привлекать внимание нечисти. Во всяком случае, некоторой. Так что мои вам искренние соболезнования. С такой головной болью жить непросто, а я не всегда смогу оказаться поблизости. Так что же случилось, Людвиг?

И опять мы смотрели друг на друга. При нем не было ни щипцов, ни жаровни, ни дыбы. Он был вполне мил и дружелюбен. Мы вместе сражались, не побоюсь этого слова, уважали друг друга, как могут уважать два профессионала, но я не забывал, кто передо мной. Человек инквизиции. Уполномоченный легат Риапано. Клирик, приближенный к кардиналам Урбану и ди Травинно.

— Начнем с того, что я никогда не был в Темнолесье, — сказал я.

— Ну, конечно, — с серьезной миной на лице ответил он мне. — Будем считать, что вас не было там так же, как и в гостях у любезного маркграфа Валентина, которого половина моих знакомых желает видеть исключительно в аду. Где он, надеюсь, теперь и пребывает.

— Я повстречался с окуллом.

— И он задел вас? Насколько я знаю, рана, нанесенная окуллом, смертельна. После нее не выживают. Теперь понимаю, почему вам потребовалось особое лечение и отчего теперь на вас не действует целительная магия Церкви. Хотел бы я встретиться с тем, кто поставил вас на ноги.

— Чтобы задать вопросы?

Он вздохнул:

— Людвиг, ваш тон не оставляет простора для воображения. Сразу понятно, о каких вопросах идет речь. Вы мне льстите. То, что с вами сотворили, неспособен сделать никто, кроме Господа да святых мощей. А следовательно, если бы я стал задавать эти самые «вопросы», словно какой-то необразованный практик из наших допросных домов, то вряд ли бы успел сказать даже «аминь». Я трезво оцениваю свои способности — с подобным человеком, если, конечно, это человек, мне не справиться. Нам с вами надо как-нибудь встретиться и хорошенько поговорить. Темнолесье всегда интересовало меня своей запретностью и той изначальной силой, что вложил в него Господь. В области естествознания оно представляет огромный интерес для любого ученого, даже если он состоит на службе у инквизиции. Так что буду рад услышать ваш рассказ. Разумеется, если вы когда-нибудь побываете на том чудесном острове.

Он был очень ироничен сегодня. Мы оба понимали, что мне повезло. Будь на месте отца Марта какой-то иной церковник, вполне понятно, что одними любезными разговорами дело бы не ограничилось. София предупреждала меня, что некоторые князья Церкви за любую информацию о Темнолесье готовы распилить человека на кусочки.

— Ну, что же. — Отец Март убрал евангелие в дорожную сумку. — У вас много дел, так что не буду задерживать. Да и меня, признаться, ждет работа. В Чергии в последнее время появилось довольно много нечисти.

— Как часто вы сталкиваетесь с такими…

— Бесами? Чаще, чем с демонами. Но гораздо реже, чем это может показаться. Иначе бы наш мир был еще более опасным местом, чем он является на данный момент. С каждым годом их становится все больше, и Церковь связывает это с теми грехами, что есть у рода людского. Адские твари лезут не только через врата, расположенные на востоке. Они находят любую лазейку, любую слабость, чтобы подобраться поближе к человеку. И хорошо бы, чтобы каждый раз это была вот такая вот мелочь, а не демон с собственным именем.

«Мелочь»? Бес с легкостью оторвал руку Бенту и, я уверен, прикончил бы меня, если бы не подоспел инквизитор.

— Позвольте задать вопрос, отец Март.

— Конечно.

— Мне требуется попасть в Моров и поговорить с кем-то из осведомителей инквизиции. Быть может, вы способны рассказать, где мне искать этих людей?

Он не удивился, лишь потер пальцы, затем негромко спросил:

— Какого рода информация вам нужна?

— Все, что касается наблюдения за цыганами.

— Это как-то связано с Шоссией?

Проклятье! Есть хоть что-то, чего он не знает?

— Могу выразить свое восхищение вашей осведомленностью.

— Громкое дело. Погиб отец-инквизитор Лёгстера и еще много кто. Разумеется, я слышал о цыганском таборе, полном нежити. Мне показывали письма госпожи фон Лильгольц, которые она отправила кардиналу ди Травинно.

Значит, Мириам решила подстелить соломки и не скрывать ничего от главного церковного куратора Братства.

— Осведомители в Морове у инквизиции конечно же были. Этого я отрицать не стану. Но я… как бы это сказать… не местный. Здесь проездом точно так же, как и вы. И не знаю ни имен, ни мест встреч. А уж такая специализация, как контроль цыган и их колдовства… Знаете что, Людвиг. Я поспрашиваю у… других осведомителей. — Он лучезарно улыбнулся. — И расскажу вам вечером.

— Спасибо.

— Пока не за что. Советую вам найти себе какую-нибудь святую реликвию, — сказал он мне на прощанье, забрасывая сумку на плечо. — Чтобы отгонять от себя нечисть. Поверьте мне, в полнолуние от таких созданий можно нажить массу неприятностей.

Он вышел из комнаты, а Пугало выбралось из шкафа. Сытое, довольное, с пятном крови на рукаве мундира.

— Видящий не смог избежать твоего серпа.

Оно плюхнулось в кресло, вытянуло ноги и надвинуло шляпу на глаза, показывая, что не собирается обсуждать со мной столь интимные вопросы, как питание. Зато его заинтересовал браслет, лежащий на столе. Я тоже посмотрел на него.

Двенадцать дымчатых камней круглой огранки. Не слишком дорогие, но притягивающие взор. Я нанизал их на новую, крепкую нитку, и теперь они слабо блестели в ярком солнечном свете.

Почему он оказался у Ганса? Она отдала ему? Какая история была у этих двоих? Чего я не видел, хотя всегда оба были у меня перед глазами? Какая тайна их связывала и почему за все эти годы она ничего не рассказала о моем друге?

Столько вопросов. А ответов ни одного.

Во всяком случае, до тех пор пока я не встречусь с ней.


Павла я нашел внизу. Он сидел за столом, коротая время за стаканом молока и делая маленькие, скупые глотки.

— Ван Нормайенн, — сухо поприветствовал он меня. — Хочешь стать магистром?

Надо сказать, я не ожидал услышать подобное.

— С чего такая честь?

— Арденау нужны перемены. Братством правит старшее поколение. Это правильно. Не сомневайся. — Он осторожно поставил стакан перед собой, вытер пальцем каплю, стекающую по стеклянной стенке. — Но вместе с тем нам нужна свежая кровь и новый взгляд на вещи. А молодых магистров я могу пересчитать по четырем пальцам правой руки. Гертруда, Васкес, Иаков и Кристина.

— Кристина — магистр? — удивился я.

— Пока нет. Но станет, как только вернется в Арденау. Мириам провела ее в совет, раз уж ты ей отказал. — Усмешка у Павла была не из приятных. — А я проведу тебя.

— Решил насолить Мириам, — понимающе кивнул я. — Что между вами произошло, раз вы начинаете кипеть, стоит только вам увидеть друг друга?

— Старые обиды. Мы о них уже давно не помним и действуем по привычке. — Магистр всем своим видом показывал, что сказанное им неправда. — Что касается твоего предположения, то оно верно, но лишь отчасти. Госпожа фон Лильгольц, конечно, поскрипит зубами, но основная причина в том, что ты достоин быть магистром. Некоторые из нас готовы поддержать твою кандидатуру.

Я, честно сказать, был впечатлен этим признанием. «Некоторые» — это явно не только Павел и Гертруда.

— В политике я довольно неуклюж. Так что спасибо — не сейчас.

— Ловкость в политике дело наживное. Все учатся. А если у тебя к ней отвращение, то это пойдет только на пользу Братству. Подумай о моем предложении на досуге. Нам, старикам, пора готовить новое поколение себе на замену. Должен же хоть кто-то занять наши места, когда мы умрем. От кольца тебе все равно не убежать. Не сегодня, так через десять лет.

— «Через десять лет» звучит гораздо приятнее. Пока я предпочитаю проводить время в поле, а не в кресле магистра. Как Бент?

Его лицо тут же помрачнело пуще прежнего.

— Все еще без сознания.

— Тильда и Браин?

— Дежурят у его постели. Даже не буду заставлять их отдохнуть. Все равно бесполезно. Оба переживают, что парень стал калекой.

— А ты — нет?

Он хмуро допил молоко, глядя на меня поверх стакана.

— Отсутствие конечности не лишает человека дара. Бент остается одним из нас. Без руки сложно, но он сильный человек. Справится. Если в Братстве был слепой страж, то почему не быть однорукому? Главное, чтобы выжил. — И сменил тему: — Ты вроде хотел попасть в Моров?

— Князь примет нас?

— Ему деваться некуда. Я избавляю его от паники в войсках. Примет. Идем, тут недалеко.


В зале трактира «Золотая лань», шумном, отдающем запахами жареной свинины с чесноком, пивного хмеля, крепкой сливовицы, пота и пороха, я заметил троицу знакомых хусар. Меня они встретили как родного. Войтек Мигорцкий с огромной глиняной кружкой светлого пива изучал опустевшую тарелку, дно которой покрывали обглоданные свиные ребрышки. Увидев меня, он заорал от восторга, ткнув Мариуша кулачиной в бок.

— Страж нашелся! — заревел тот, сграбастал меня в медвежьи объятия и от избытка чувств саданул по спине. — К ночи над Ждановичами творилось черт-те что. Ваша работа? Некоторые трусоватые решили, что начался конец света. А Войтек сразу понял, что это вы там шуруете.

— Ага, — кивнул Мигорцкий.

Радек не сказал ничего. Он был мертвецки пьян и спал прямо на столе, оглушительно храпя. Павел мрачно смотрел на моих знакомых. Его раздражала эта вынужденная заминка.

— Сегодня у него печальный день. Даже упился раньше срока, — извинился за друга Мариуш.

— Что его расстроило?

— Он просился у князя вернуться в харугву. Как и мы. Но его милость отказал. Сказал, что такие отчаянные люди нужны ему под Моровом, а харугва уже две недели как выступила к Штейнбургу. Мы хотим быть в рубке с другими братьями-хусарами, искать себе славу, а не торчать у мамки за подолом.

— Ага, — согласился Войтек.

— Но ведь и здесь будут бои, — возразил я. — Моров — крупный город.

— Чтобы взять город, нужны саперы, артиллеристы, шпионы да предатели. Ну и несколько тысяч дураков из пехоты, которые почти все без всякого смысла сложат голову под стенами. — В свои двадцать с небольшим Мариуш знал, о чем говорит. — А мы хусары! Гвардейцы! И штурмовать стены на лошадях не обучены. Нам нужна рубка. И без разницы кого бить — панцирников или всадников. Хусары лучшие солдаты в Чергии!

Говорил он достаточно громко, так что многие слышали его слова. Кто-то одобрительно кивал, кто-то, наоборот, хмурился.

— Князь ждет, ван Нормайенн. — Павел не отличался терпением.

Радек перестал храпеть, пьяно посмотрел на стража.

— Что за?.. — пробормотал он и, не закончив фразу, вновь провалился в сон, прижавшись щекой к столешнице, отполированной локтями сотен посетителей.

— Что это за шуты? — поинтересовался у меня Павел, уже поднимаясь по лестнице.

— Господа Хольгиц, Мигорцкий и Хальвец.

— Хальвец? Родич Горловица? Слышал о нем. Говорят, он упрям точно баран, да к тому же еще страшно вспыльчив. Нашел ты себе компанию, ван Нормайенн.

— Отличная компания, Павел. С этими господами можно отправиться в ад и притащить черта за хвост. Путешествовать с ними оказалось безопаснее, чем с отрядом в пятьдесят всадников.

Он хмыкнул и ничего не ответил.

Возле апартаментов, в которых поселился князь, несли караул двое гвардейцев. Черноусые, в высоких парадных шапках с фазаньими перьями, зеленых бархатных доломанах[106] и накинутых на одно плечо плащах с лисьей опушкой, стянутых на груди золотыми шнурами. На алых кушаках висели широкие палаши. В руках воины держали чергийские копья — короткое древко и узкий четырехгранный наконечник, больше похожий на длинную иглу.

Я знал, что кантонские наемники называли их свиноколами. Некоторые солдаты полюбили это оружие настолько, что укорачивали древко и носили копье за спиной, как двуручный меч.

— Клинки сдайте, господа стражи.

Павел безропотно отдал воину свой кинжал. Я неохотно сделал то же самое.

Большую часть комнаты занимал круглый стол, на котором возвышался макет Морова — точная копия города со всеми изгибами стен, оборонительными башнями, улицами, домами и церквями. На ключевых позициях размещались оловянные фигурки солдатиков, всадники, пушки и флажки. Такое впечатление, что детишки собрались поиграть в войну. Вот только цена этой игры — настоящие человеческие жизни.

— Сегодня прибыли два ядра, — с резким акцентом, выдающим уроженца кантонов, сказал воин с рыжей щетиной, покрывающей впалые щеки.

Его лицо было изуродовано ударом булавы — страшно перебитый нос, деформированная челюсть. Небогатая одежда, тяжелая черная кираса со стальным воротником, открытый шлем-бургиньот под мышкой, два пистолета с колесцовыми замками за поясом, еще два, в кожаных кобурах, висели на бедрах, через плечо перекинута тяжелая рейтарская сумка с зарядами.

Внешность у него была узнаваемая, я уже успел наслушаться о Крехте Разбитая Рожа, талантливом командире наемников, служивших князю Горловицу.

— Еще бы они не прибыли, когда за каждое я заплатил по шесть тысяч грошей золотом. Распорядись, чтобы первое отправили Жиротинцу завтра же, — ответил князь.

Горловиц, в отличие от своего собеседника, любил одеваться богато — в бархат и шелк. За поясом носил золотой шестопер, символ княжеской власти в Чергии, пальцы были унизаны перстнями с драгоценными камнями, поверх стеганой куртки с соболиной опушкой висела тяжелая золотая цепь, украшенная рубинами и гранатами.

Князь оказался ниже меня на голову. У него был большой орлиный нос, взгляд хищной прожорливой птицы и жестокие складки в углах рта, стоило ему сжать губы. В густых усах и на, висках полно седины.

— Быть может, милорд желает, чтобы ими разрушили стены, а не город? Я помню, что вы не хотели здесь зимовать.

— Жиротинец спрятался за стенами, как улитка в раковине. И раковина прочная, Крехт. Я не хочу рисковать. Основной заряд прибудет на днях. Его и используем против укреплений. А пока мы посеем панику в городе. Завтра переведете пушки на другие позиции, на холмы к Варжи. Оттуда можно вести огонь по южной части Морова. После чудо-ядер бейте зажигательными по домам, пока изменники не взвоют.

— Не взвоют, милорд, — спокойно возразил наемник. — Жиротинец хорошо подготовился к осаде. Почти все, кто не умеет сражаться, были выведены из города. Вы это знаете.

— Знаю, черт бы его побрал! Сукин сын избавил себя от тысяч голодных ртов. Склады, если только их не получится отравить, позволят ему пересидеть всю зиму. И воды тоже предостаточно — Будовица под боком. Хоть упейся. A-а… Павел. — Князь заметил нас. — Ты вчера перепугал мою армию. Какого черта происходило в Ждановичах?

— Небольшая прополка, ваша милость.

Крехт, слыша эти слова, заржал и от восторга хлопнул себя по боку кирасы:

— Прополка! Отличные слова, страж! Я так и передам моим бандам.[107] Вчера эти сосунки до утра молились святым, думая, что по соседству с ними распахнулись адские врата!

— Твоим бандам пора браться за ум! — Тон князя мгновенно прервал смех наемника. — Вчера солдаты из Дерфельда из-за шлюхи убили капитана моих саперов! Я посадил преступников на кол. Они должны воевать за моих чергийцев, а не убивать их!

— Я не командую теми, кто из Дерфельда, князь, — тут же открестился от этой проблемы Крехт. — Видит бог, они хорошие солдаты, но у них своя компания.[108] С моими ребятами они не имеют ничего общего. Своих я предупредил, чтобы не было драк и, как видите, они следуют правилам. Если у вас все, я пойду. Распоряжусь насчет ядра.

— Готовь людей. Заложим заряд под Епископскую башню, как только он прибудет. Скажи солдатам, что получат двойное жалованье за месяц вперед, если смогут снести эту преграду к чертовой матери!

Кантонец ухмыльнулся искаженной усмешкой калеки и надел на голову бургиньот.

— Думаю, это предложение их заинтересует. Ночи сейчас темные. Можно попытать счастья. Но если ваша милость позволит, я посоветовал бы вам обратить внимание на Голубиную башню. Она подходит к самому берегу. Если правильно разместить заряды на скалах, то это будет грандиознее последнего землетрясения в Солезино. Может рухнуть целая секция.

Он показал на макете. Горловиц призадумался, затем кивнул:

— Хорошо. Если дело выгорит — получишь двести золотых.

— Работать на вас одно удовольствие, милорд. — Командир наемников иронично отсалютовал нам всем и, развернувшись, насвистывая ушел.

— Чертов пес! — бросил в закрывшуюся дверь князь, явно желая кулаком разбить находящийся перед ним макет города. — Видишь, с кем мне приходится иметь дело, страж, для того чтобы освободить свою страну? Он служит мне, пока я плачу, и плачу щедро, чтобы его не могли перекупить мои враги.

— Думаю, те неудобства, которые вы терпите, с лихвой окупаются, князь. — Павел посмотрел на будущего короля Чергия из-под полуопущенных век.

— Семь тысяч лучшей пехоты в мире, полторы тысячи конных стрелков и девять пушек обходятся мне в целое состояние. Они все чертовски хороши в открытом поле, но не под стенами логова Жиротинца. Ладно… О войне я могу говорить часами. Зачем искал встречи и кто с тобой? Раньше я его вроде не видел.

— Ван Нормайенн. Он страж.

Князь налил алого вина в хрустальный кубок, не предложив нам:

— Так что понадобилось Братству на этот раз?

— Моров. Нам надо попасть в город.

— Тю! — Горловиц презрительно вытянул губы трубочкой. — А мою матушку вам не подать? Ты совсем обнаглел, если считаешь, что я разрешу вам отправиться туда. На кой черт мне надо, чтобы вы помогали Жиротинцу? Моему кровному врагу! Предателю и трусу? Я желаю выкурить его из города. Заставить открыть ворота. И если там есть темная душа, то только дурак уничтожит ее. Возможно, сейчас она лучше всех моих шпионов. Вдруг перегрызет Жиротинцу горло? Мне тогда ничего не нужно будет делать. Сэкономлю гору денег, которые пошли бы на оплату наемных убийц. Я не подпущу Братство к Морову на пушечный выстрел.

— Князь, наверное, забывает, что стражи не принимают ничьей стороны. Мы собираем души, где бы они ни были.

— Князь прекрасно помнит, что вы, как вороны, жируете на трупах и набираетесь сил, — с издевкой произнес Горловиц. — На этот раз поголодаете.

Павла и это не смутило.

— Князь также забывает, что мы можем поститься очень долго. Как раз для того, чтобы вы поняли, как это досадно, когда у армии нет защиты от темных сущностей.

— Ты мне угрожаешь, страж?! — Горловиц сжал побелевшие пальцы на рукоятке шестопера.

Он был в бешенстве, и его лицо мгновенно вспыхнуло яростью.

— Разве это похоже на угрозу, ваша милость? — делано удивился Павел.

— Лучше бы ты следил за своим языком, пока я не приказал его укоротить!

— Послушайте, — вмешался я. — Если в Морове появились темные души, их следует уничтожить. И как можно быстрее. Вам они на руку не сыграют, ваша милость. Лишь навредят.

Князь еще несколько секунд сверлил темными глазами равнодушного магистра, затем все же отпустил шестопер, буркнул:

— Говори, если есть чего.

— С каждым днем и с каждым убийством души набираются сил. И чем больше, тем опаснее становятся. Город, конечно, привлекательное место, но в жажде мести ваша армия гораздо сильнее привлечет этих сущностей. Рано или поздно твари проберутся в ваши лагеря, среди солдат начнется паника. Помните, что случилось во время Трехдневной войны между Фирвальденом и Лезербергом? Армия последних в ужасе бежала, когда темная душа начала жрать офицеров. Это был провал. Княжество проиграло меньше чем за час, после того как солдаты покинули свои позиции. Вы же этого не хотите? Моров важно очистить. Ваши разногласия с Жиротинцем следует решать сталью и порохом, а не с помощью существ, место которым в аду.

В тяжелом молчании князь допил вино. На его лбу появилась глубокая складка.

— Хорошо. Мне не нравится эта идея, но черт с вами! Хорошо. Я скажу, чтобы завтра вас пропустили к Морову. И дам сопровождение и охрану.

— Это ни к чему.

— Черта с два ни к чему, Павел! — тут же снова взъярился Горловиц. — Если вас прикончат, то я хотя бы прикрою задницу перед вашим Братством. Оно, как я знаю, терпеть не может, когда появляются трупы стражей. Маркграф Валентин тому примером. Уверен, его прибил кто-то из ваших. Так что получите охрану. До ворот. Найду для вас людей. И если вы там сдохнете, то я смогу сказать, что сделал все возможное, дабы не только отговорить вас от безумной идеи, но и защитить.

— Спасибо, ваша милость, — поблагодарил я.

— Но учтите — скоро я собираюсь использовать свой козырь. И если он выгорит — в город войдут банды. Они не будут никого щадить. Я обещал отдать Моров наемникам на целые сутки. Сами будете объяснять разгоряченным от крови убийцам, кто вы такие. Ради вас я войну откладывать не собираюсь. И еще — передадите от меня ультиматум Жиротинцу. Если он сдаст город, я пощажу гарнизон. Слово Горловица.

— А сам князь? — Павел сделал вид, что интересуется макетом города.

— Какой он, к черту, князь?! Предатель и трус, продавший собственную страну врагу! Согласится открыть ворота, а его люди сложат оружие — и я убью его со всеми почестями. Плаха, хороший палач и острый меч. Если нет — посажу на кол и заставлю полковых шлюх швырять в него дерьмо, пока не сдохнет. Так и передайте. Хотя нет. Не передавайте. Лучше я напишу это, иначе, если у него будет дурное настроение, он вырежет вам языки. А мне стражи еще нужны.

— А ребенок? Наследник Жиротинца? Как вы поступите с ним, князь?

— Какое дело тебе до чужих детей?! — разозлился тот.

— Никакого.

— Тогда ты знаешь ответ на свой вопрос.

Его все знали. Горловицу не нужны другие претенденты на трон. Он не пощадит ребенка. Иначе эта проклятая война будет продолжаться вечность.


— Пропуск ты получил, ван Нормайенн. — Павел забрал кинжалы у охраны, вернул мне мой.

— Если только он не передумает.

— Все может быть, — равнодушно, словно речь шла о погоде, произнес магистр в пространство. — Князь, как и все властители, натура переменчивая.

Зал внизу был пуст. Лишь за столом продолжал спать пьяный Радек. Зато с улицы раздавались вопли и звон клинков.

— Какого черта там творится? — нахмурился магистр.

Толпа, собравшаяся на маленькой площади, была такой плотной, что мне, чтобы увидеть, что происходит, пришлось поработать локтями.

Мариуш Хальвец, золотоволосый гигант-хусар, грязно ругаясь, дрался сразу с четырьмя наемниками Дерфельда. Пятый валялся на мостовой с раскроенной головой.

Происходящее действо сложно было назвать судебным поединком, а тем паче дуэлью. Для этого имелись гораздо более подходящие слова — «рубка» или даже «кабацкая драка». Никакой красоты литавских мастеров фехтования, где шпага ткет паутинный узор смерти, не было и в помине. Просто, свирепо, примитивно и ужасно эффективно.

В руках у Мариуша было два катценбалгера,[109] он был зол, сыпал богохульствами, по его левому плечу текла кровь. Справа на него наседал наемник, вооруженный кулачным щитом и фальчионом. Слева осторожничали рыжий с тесаком и толстяк с гросс-мессером. Четвертый солдат, легко раненный в грудь, держался в отдалении, вперед не лез, уже жалея, что ввязался во все это.

Хусар отбил гросс-мессер левым клинком и в развороте полоснул кошкодером рыжего. Тот взвыл, потеряв правое ухо, отшатнулся назад, и Мариуш, совершив второй разворот, точно обезумевшая мельница, перерубил солдату горло. Перепрыгнул через захлебывающегося кровью противника, обрушил целую серию мощнейших ударов на солдата с гросс-мессером. Толстяк ловко защищался, блокируя падающие клинки. Он был так ими увлечен, что забыл о других опасностях и пропустил удар ногой в пах, согнулся, выронив клинок, и господин Хальвец добил его. Капли крови попали на лица зрителей.

Хусар, отбросив мечи, подхватил более длинный гросс-мессер и, нагнув голову, точно бык попер на человека с кулачным щитом и фальчионом.

Пробный удар в голову, затем в плечо, в ногу, укол в живот. Каждый раз противник умудрялся защититься и даже попытался перейти в наступление, но Мариуш сблизился с ним практически вплотную, ударил рукояткой клинка в ключицу. Затем последовала подножка и бросок.

— Я те покажу, курва, кусаться! — прорычал хусар, схватив поверженного за волосы, и с рычанием жаждущего крови льва начал долбить противника головой об мостовую. Потребовалось совсем немного ударов, чтобы череп треснул, и солдат, дернувшись, затих.

Последний из наемников, раненный в грудь, так и не решившийся продолжать бой, отшатнулся от взгляда Мариуша, врезался в плотную толпу, истошно завопил:

— Сдаюсь!

По-моему, проще было вымолить прощение у дьявола, чем у рассвирепевшего хусара. Тот лишь молча поднял с земли гросс-мессер, пошел к своей жертве, вытолкнутой жаждущими зрелищ обратно в большой круг. Но тут зычно рыкнул знакомый голос:

— Что, черт побери, вы здесь устроили?!

И все сразу же закончилось.

Люди поспешно расступились, и появился князь Горловиц с охраной. Мрачно оглядел трупы, кровь, текущую по камням, раненого солдата, тяжело дышащего Мариуша.

— Это так ты мне служишь, Хальвец? Убивая воинов, которые сражаются за меня? — Глаза его милости метали молнии. — Может, ты оглох на одно ухо и не слышал, что поединки в армии запрещены?

— Слышал, — глухо произнес тот.

— Тогда помнишь, что кол ждет любого, кто нарушит это правило. Если нет очень веских оснований. Говори.

— Он не виноват, ваша милость, — произнес Войтек Мигорцкий, который, как оказалось, умел произносить не только «ага» и «курва». — Эти чертовы дети сказали, что хусары трусы и храбры только за пивной кружкой. А еще… — Он замешкался, и князь, еще сильнее хмурясь, поторопил:

— Ну?! Говори!

— А еще сказали, что служим мы прыщу собачьему, и они бы такого в жизни не сделали своим господином.

Повисла тишина.

Князь хмыкнул, разом успокоившись, окинул взглядом собравшихся:

— Кто-нибудь еще это слышал?

— Я слышал, — подтвердил ландскнехт с фламбергом, стоявший напротив меня.

— И я, ваша милость. — Хозяин «Золотой лани» вышел вперед и указал на раненого солдата. — Вот этот сказал.

Еще с десяток человек подтвердили слова Войтека.

— Ну, что же, Хальвец. У меня нет причин отправлять твою задницу на кол. Ступай. Умойся. И проспись. Завтра у меня для тебя и твоих закадычных дружков есть одно дело. А этому вырвите язык калеными щипцами. Чтобы думал, что и где говорить.

Воющего наемника схватили несколько солдат и потащили прочь.

— Эй! Это ты ван Нормайенн? — дернул меня за рукав невысокий пожилой человечек.

По внешнему виду и повадкам он очень походил на карманника.

— Смотря кто спрашивает.

Тот улыбнулся щербатой улыбкой:

— Наш общий друг просил передать тебе сообщение, которого ты ждешь.

Незнакомец сунул мне в ладонь бумажку и затерялся в толпе. В записке корявым почерком было написано: «Зденек Блажек. Кожевник улицы Жахимска».


— Ехать в логово к собачьим псам. — Слова Радек цедил сквозь зубы. — Готов поспорить на твое баронство, Мариуш, что нас прикончат еще до того, как мы окажемся у ворот.

Похмелье испортило ему настроение.

— Удружил так удружил, друже, — продолжал ворчать Радек. — И что тебе спокойно не пилось в той харчевне?

— Что же, я должен был проглотить оскорбления этих свиных задниц, точно смерд какой-нибудь? — возмутился Мариуш. — Моя хусарская гордость этого не позволила. Ты бы сам влез в драчку, коли б не был мертвецки пьян. Подтверди, Войтек.

— Ага, — охотно исполнил просьбу господин Мигорцкий.

— Наша хусарская гордость как раз и завела нас в свиную задницу, которую ты только что помянул. В Моров. В берлогу предателя Жиротинца. Ну ничего. Я задорого продам душу этим сучьим псам. А увижу Млишека, так попытаюсь его прикончить. Всяко будет польза от моей смерти.

— Погодите звать смерть, господин Хольгиц. — Я убрал конверт, который вручил мне адъютант князя. — Сегодня вы на службе у Братства.

— Думаете, такая ерунда остановит этих лишаев, господин ван Нормайенн?

— Не позорься перед стражем, Радек, — укорил того Мариуш. — А то подумает, что ты боишься.

— Ничего я не боюсь! Просто если уж умирать, то в бою и на коне, а не пешим, в стане врага, который недостоин моего уважения. Потомку Душана Ворона не пристало дохнуть, точно крыса.

— Ты, главное, знамя повыше держи и от господина ван Нормайенна далеко не отходи.

Радек пробурчал себе под нос ругательство и переложил древко с правого плеча на левое. Он нес стяг с символом Братства и был не слишком доволен этой честью. Еще его бесило, что пришлось оставить лошадей и идти к воротам пешком, точно пехотинцу.

Троица моих сопровождающих облачилась в одежду обычных солдат — темные кожаные куртки, такие же штаны на шнуровке, легкие шлемы и кирасы — не чета их тяжелым, хусарским. Из оружия при них были узкие кинжалы да ньюгортские кавалерийские палаши — на ладонь длиннее моего рейтарского, более тяжелые и широкие. Серьезные клинки в умелых руках.

Перед выходом Мариуш убедил меня, что и стражу требуется кираса.

— Это не темные души, господин ван Нормайенн, — сказал он. — Это люди, и они порой стреляют.

Теперь я чувствовал себя как черепаха, засунутая в стальной панцирь. Броню я не носил лет тринадцать, с тех пор как мне в юности довелось поучаствовать в военном приграничном конфликте с Прогансу. Все было непривычно, особенно высокий стальной воротник, защищавший от пуль. Он врезался в подбородок и страшно мешал.

Мы шли через лагерь авангарда в сопровождении капитана ландскнехтов — сурового чернобородого верзилы в зелено-красном берете, коротких штанах и разноцветных чулках, который с легкостью, точно перышко, нес на плече двуручный биденхандер.

— Глупость вы задумали, — сказал он нам. — Два дня назад мы отправили к воротам переговорщика с белым флагом. Вон он лежит, если приглядеться хорошенько. Вся местность простреливается. Моя банда делает ставки, сколько шагов вы пройдете, прежде чем вас отправят на небеса.

— В стража они стрелять не будут, — уверенно произнес я, хотя полной уверенности, разумеется, у меня не было.

Всякое случалось.

Наемник лишь ухмыльнулся:

— Ну-ну. Я бы выстрелил.

— И где бы ты спрятался от убийц Братства? — спросил у него Мариуш. — Они обычно стараются ответить и прикончить таких вот удальцов. Чего бы им это ни стоило. Распинают на ближайших воротах и выпускают кишки. Все об этом знают.

Ландскнехт больше не ухмылялся.

— Мое дело предупредить, господа. А дальше это уж как там Господь с вами решит.

Возле насыпанного вала земли крутилась банда наемников. В основном здесь были опытные стрелки, прятавшиеся за толстыми дубовыми щитами. Это был передовой рубеж.

— Все, господа. Дальше вы сами, — сказал нам капитан.

— Оставили бы ценные вещи, — без всякой надежды предложил нам один из стрелков. — Мертвецам они ни к чему, а компании сгодятся.

По лицам всех присутствующих было понятно, что для них мы уже покойники.

— Ну, как хотите, — не дождавшись ответа, произнес солдат и добавил уже тише: — Нам все равно, у кого брать золотишко. У живых или мертвых.

— Ну, с Богом. — Мариуш широко перекрестился, а Радек поднял знамя повыше.

Мы направились к крепостной башне, получившей название Епископской, где располагались одни из четырех ведущих в город ворот. Пройти надо было шагов триста пятьдесят, может, четыреста, и я чувствовал, что сотни глаз следят за нашим неторопливым продвижением.

Это были те, кто остался за спиной, и те, кто стоял на стенах.

Трупов по пути встречалось очень мало — Епископские ворота еще ни разу не штурмовали. Те считались самыми крепкими и надежными в Морове. У двух мертвецов я увидел белые флаги.

— Млишек не собирается вести переговоры. — Радек перешагнул через тело парламентера.

Войтек согласно кивнул, щуря светло-зеленые глаза. От его внимания не укрылись струящиеся над стенами тонкие сизые дымки — горящие фитили аркебуз.

Мои спутники шли спокойно и не спеша. Они показывали всем и каждому, что не боятся такой мелочи, как пуля, и не собираются отступать.

И в нас не выстрелили.

Когда громадная башня нависла над нами и мы подошли к воротам — из открывшегося маленького окошка-бойницы грубо спросили:

— Чего вам?

— Я — страж. Прошу пустить меня в город.

— Зачем?

— Очистить Моров от темных душ.

— У нас их нет. Проваливайте, пока я не отдал приказ нашпиговать вас свинцом.

— Позови капитана башни.

— Я и есть капитан башни! И если ты считаешь, что распахну перед тобой ворота без приказа князя, то ты полный дурак.

— Так доложи князю! — Я не собирался отступать. — И не забудь напомнить, что это я оказываю городу услугу, а не город мне. Если вы настолько упрямы, что не желаете меня пускать, — пусть это будет осознанный выбор вашего господина. Если хотите, чтобы твари жрали вас, я не стану вмешиваться.

— Ладно. Жди. Я уже отправил гонца. — Лицо в амбразуре исчезло, а Мариуш заметил:

— Жиротинец в жизни не пустит вас в свой город.

— Посмотрим.

Ждать пришлось больше получаса. Никто не торопился, и Радек, передав знамя Войтеку, сел прямо на землю, опершись спиной о мощные створки, обитые листами железа. Наконец приглушенно загрохотали засовы и задвижки, гулко загудел барабан, поднимающий цепь, и в воротах распахнулась маленькая узкая калитка.

— Погодите, господин ван Нормайенн, — остановил меня Мариуш. — Я первым пойду.

— Ваша обязанность была довести меня до ворот. Вам не обязательно идти туда.

— Моя обязанность удостовериться, что вас пропустят, а если нет, то сопроводить обратно. Так что мы идем внутрь.

Мы оказались в башне, во вратном покое, ярко освещенном факелами. Загудел механизм, калитка, через которую мы вошли, захлопнулась, и опустившийся стальной штырь заблокировал ее.

На узком пространстве одновременно могли находиться не больше пяти человек. Дорогу перекрывала опущенная тяжелая кованая решетка.

За ней на нас мрачно смотрели два десятка неприветливых солдат. У многих в руках были арбалеты или пистолеты. Там же стояло и Пугало.

Люди не видели его, но ощущали присутствие чего-то тягостного, и вокруг одушевленного образовалось пустое пространство.

Пугало впервые на моей памяти сменило «костюм»: поверх его дырявого мундира была надета помятая, ржавая кираса, а на голове вместо соломенной шляпы красовался морион с плюмажем из розовых страусовых перьев. Оно сделало вид, что не узнало меня, и стало сверлить взглядом факел, пока тот не замигал и не погас.

— Страж, покажи кинжал. — Капитан башни оказался немолодым, усталым человеком.

Я вытащил клинок из ножен, протянул ему сквозь прутья решетки.

— Факел сюда, — приказал воин и, склонившись, изучил дымчатый клинок, а затем так же придирчиво рассмотрел звездчатый сапфир. — Действительно, страж.

Он вернул мне оружие, посмотрел на моих спутников.

— А эти? Тоже стражи?

В его словах чувствовалась издевка.

— Они гарантируют мою безопасность и проход через лагерь ландскнехтов.

— Чудесно. Пусть идут обратно. Не вижу причин, почему я должен пускать их в башню.

— Поднимай решетку, Франтишек, — негромко сказал человек, стоявший дальше всех. — Поговорим.

Застучали барабаны, зазвенели толстые цепи, и решетка со стальными шипами, вздрогнув, со скрипом начала подниматься и остановилась в ярде над землей.

— Пролезайте!

Пришлось лезть через дыру на четвереньках, пробираясь под острыми шипами. Надо сказать, что никому из нас это не понравилось. Когда мы оказались на той стороне, преграда за нашими спинами с лязгом упала.

— Значит, страж пожаловал в город, чтобы спасти нас. — Человек, который отдал приказ, шагнул вперед.

С двух сторон его охраняли двое громил с биденхандерами в руках. Мужчина был моим ровесником, невысоким, с орлиным носом. Он чем-то напоминал князя Горловица, но глаза у него оказались большие, светлые, а волосы русые, а не темные. Держался он властно, но в его взгляде я видел обреченность и усталость. Этим он не отличался от всех остальных встречающих.

— Зачем нам спасение, страж? Если армия возьмет город, мы все равно умрем.

— Умереть можно по-разному, ваша милость. — Я понял, кто стоит передо мной. — Ни один человек не заслуживает смерти от темной сущности. Это гораздо хуже и пули, и клинка. Если вы так не считаете, я могу уйти.

— Если я позволю тебе уйти. У тебя настоящий кинжал, но это не означает, что страж не может быть шпионом.

— Братство нейтрально. Мы не поддерживаем чью-либо сторону. Нас интересуют не троны, а темные души.

Черт знает сколько раз я повторил это за последние недели. Некоторые прописные истины следует говорить постоянно, иначе люди перестают в них верить, и тогда все идет наперекосяк.

— Быть может, ты и говоришь правду, но вот эти, — Млишек Жиротинец яростно, точно копьем, ткнул пальцем в моих спутников, — эти не стражи. И они не соблюдают нейтралитет. Славный Хальвец, отец которого клялся моему отцу служить до гроба. И конечно же Хольгиц, кичащийся своим родством, но без гроша в кармане. А с ними неразлучный Мигорцкий. Псы на службе у князя Горловица.

Войтек, глядя князю в глаза, сплюнул себе под ноги, Радек заворчал, точно медведь, но Мариуш положил руку на плечо друга и покачал головой.

— Можешь поносить нас сколько влезет, — проронил он. — Это не добавит тебе чести, если она у тебя еще осталась.

— Придержи язык, Хальвец! — гневно нахмурился князь, и капитан башни положил руку на пистолет. — Ты всего лишь свежеиспеченный барон! А я князь! Знай свое место, иначе окажешься на колу!

— Сейчас эти люди на службе Братства и пришли под нашим стягом. Их убийство мало чем будет отличаться от убийства стража. — Я старался говорить так же, как и Павел. Спокойно, не повышая голоса и не желая их провоцировать. Но так, чтобы меня услышали. А самое главное, чтобы смысл моих слов дошел до них.

— Я не боюсь угроз, страж. И не позволю выскочкам клеветать на меня.

Радек снова дернулся, собираясь что-то ответить, и Мариуш опять положил руку на плечо друга:

— Не сейчас.

Пугало было не прочь, чтобы все произошло как раз именно «сейчас». Оно любило, когда вокруг звенит оружие и появляются трупы. Для него это было таким же праздником, как для детворы оказаться на представлении бродячих кукольников.

Млишек озвучил свое решение:

— Я пущу тебя в свой город, страж. Хотя бы для того, чтобы успокоить моих людей. Они должны знать, что в этих стенах им ничего не угрожает. Ты проверишь все что нужно и уберешься в свой чудесный Арденау. Но эти псы не сделают больше и шага. Пускать их в Моров неразумно. Они мои враги, и я не собираюсь облегчать задачу этому падальщику, Горловицу. И мне неважно, что они твои телохранители. Если ты опасаешься за свою жизнь — я даю слово, что тебя здесь не тронут. А не согласен — уходи.

— Слово предателя, — сказал у меня за спиной Радек, но так тихо, что князь, по счастью, этого не услышал.

— Я буду смотреть со стены, как они уходят. Если с людьми, которые сейчас служат Братству, что-то случится, я не стану вам помогать.

— Хорошо, — неохотно согласился князь.

— Курва, — озвучил свое мнение Войтек и сплюнул на сапоги.


— Считаете это варварством, страж? — с неподдельным интересом спросил у меня Млишек Жиротинец.

Несчастные на колах напоминали кукол, которых жестокий ребенок насадил на спицы. Мертвые, обнаженные оболочки мало чем походили на людей. От них разило застарелой кровью и мертвой плотью. Гримасы мучений застыли на искаженных лицах, губы прокушены, воронье выклевало глаза.

У кого-то острие кола вышло между ребер, у кого-то под мышкой, у кого-то из живота. Из девяти казненных дышал лишь один. Он уже перешагнул через порог смерти, но упрямо продолжал цепляться за жизнь. Человек был без сознания, бредил, и на его губах надувались и лопались кровавые пузыри.

— Варварство? — переспросил я. — Варвары Волчьих островов куда милосерднее, князь. Обычно приговоренному они разбивают голову. А это… Четвертование и то лучше. Будь здесь священник, он бы сказал, что это преступление перед всеми законами. Земными и небесными. Гарантированный пропуск в ад.

Светловолосый князь, наблюдая, как корчится осужденный, безрадостно рассмеялся:

— Я не верю в ад.

— По меньшей мере, смелое утверждение, раз вы считаете, что его не существует, ваша милость. Хотя в темные души вы верите, а они, как известно, боятся ада.

— Это жестокое время и жестокая страна. Я спасаю мой город. Перед вами шпионы. Вот этот — пытался сосчитать моих солдат. Этот — отправил Горловицу четырех почтовых голубей, прежде чем мы смогли его поймать. Только представьте, сколько вреда он уже принес. А этот — смущал солдат и подговаривал распахнуть ворота. Их следовало наказать. Чтобы другие знали, что с ними будет, если они станут помогать врагу.

— А тот, что еще жив? Что совершил он?

— Не помню, если честно, — равнодушно произнес князь, и во взгляде, брошенном на умирающего, не было никакой жалости. — Возможно, именно он собирался продать мне запас испорченного зерна для гарнизона. Улыбнитесь, страж. Их всего девять. Хотя надо было бы отправить сюда и тех, кто вчера пришел с вами. Было бы двенадцать. Двенадцать кольев — капля в Будовице по сравнению с тем, что уже сделал Горловиц. Он украсил кольями дорогу от Жвенек до Ульмунца. Почти шестьсот человек, которые были мне верны, достались воронью. Видели?

— Нет. Не видел.

— Это хорошо. Значит, вам не будут сниться кошмары. В отличие от меня.

— Вас мучает совесть?

Взгляд у него вышел задумчивым, а усмешка кривой.

— Совесть? У князей Чергия? Считается, что у правителей ее нет и быть не может. Я всего лишь умею понимать причину и следствие и принимать их. А они таковы: если Горловиц со своими проклятыми наемниками возьмут Моров, еще одна дорога будет украшена кольями до самого горизонта.

— Вы можете это изменить и остановить. Я передал вам письмо. Князь предлагает сдать город, тогда он пощадит всех жителей. Вы готовы обменять свою жизнь на жизни всех остальных?

— Не всех. — Млишек Жиротинец поплотнее запахнул меховой плащ, защищаясь от ледяного ветра, дующего на стене. — Иначе я бы давно открыл ему ворота и принял легкую смерть. Мой сын не получит от Горловица такого подарка. Он не увидит следующую весну. Не вырастет. Не найдет себе жену и не заведет детей. Мой род прервется. Вы это прекрасно знаете.

Я смотрел на Будовицу, несущую свои маслянисто-темные воды к далекому морю, на квадраты лагерей наемных армий, окружавших город. И молчал.

— Мой сын не должен платить за мои решения. После меня именно он наследует трон Чергия. Он, а не Горловиц!

— Могу я говорить откровенно, ваша милость?

Он хмыкнул:

— Ты и так откровенен и даже нагл. Можешь не бояться. Я не сажаю за это на кол. Во всяком случае, стражей.

— Вашему сыну не стать наследником. И не потому, что кто-то желает его смерти. Его просто не поддержит дворянство. Они считают вас предателем.

— Скажи то, чего я не знаю. Но я не предавал свою страну, а спасал ее. Как никто этого не поймет?! Ольские захватывали город за городом, а прежний король лишь пускал сопли да слушал паскуд, что советовали ему. Все лето была страшная резня, гибли лучшие из лучших. Мы теряли страну. И я попытался остановить войну. Казимир[110] готов был перестать воевать, если мы преклоним колена. Страну обложили бы налогом, лишили Рады, меня бы сделали регентом, и дворяне поддержали бы это. Никто не хотел крови. Слишком многие остались в полях. Лучше быть под протекторатом, чем стать мертвецами. Я хотел спасти их, но…

— Но король внезапно умер.

— Или ему помогли умереть. Горловиц оказался подле него как нельзя кстати. Он подгреб под себя этих олухов, прежде чем я успел хоть что-то сделать. Те, кто поддерживал меня, клялся в верности, перешли к нему. Жизнь порой очень смешна. Не находишь?

Я не ответил.

— Мой исповедник называет случившееся испытанием Господа. По мне, так подобные шутки больше подходят дьяволу! Вместо завершения войны мы получили еще одну. Теперь чергийцы вынуждены убивать друг друга. Этого не должно было случиться! Правда на моей стороне.

— Не мне судить.

Он ожег меня раздраженным взглядом.

— Да. Не тебе. Ты нашел двух душ. Есть еще?

Я неопределенно пожал плечами:

— Город немаленький. За сутки я успел проверить не все кварталы. Возможно, есть и другие. К тому же вы не везде меня пускаете.

— Завтра ты уйдешь. Мои советники не одобряют твоего присутствия.

— Несмотря на мою помощь?

— То, что ты — страж, не исключает того, что ты шпион. И да. Я помню, что Братство нейтрально.

— Надеюсь, ваши советники не приберегли для меня кол. Это был бы печальный итог моей помощи Морову. — Я покосился на Пугало, которое точно гиена ходило вокруг умирающего.

Все ближе и ближе подбираясь к нему.

Князь Жиротинец горько усмехнулся:

— Не желаю, чтобы меня дважды считали клятвопреступником. Если Бог и удача будут на моей стороне, то мне не нужно преследование Братства. Вам ведь все равно, кто убивает ваших — простой человек или князь. Вы возьмете свой долг. Если не с меня, то с моих потомков. Короля Прогансу вы уже убили. Я не хочу повторения истории в Чергии. Так что тебя не тронут. Прощай, страж.

Он ушел вместе со своей охраной.

— Подари бедняге милосердие своего серпа, — попросил я Пугало. — Это будет правильно.

Оно охотно исполнило мою просьбу и одним движением рассекло умирающему на колу шею.

От уха до уха.

Тугой гейзер крови брызнул вверх, а затем ярко-алый водопад потек мертвецу на грудь, исходя паром на холодном воздухе.


Моров жил страхом. Но не тем, что я когда-то ощутил в пораженном мором Солезино, — больным, липким, безнадежным ужасом неотвратимой господней кары. Здесь все было иначе. Люди боялись за свою жизнь, но в то же время собирались дорого ее продать, если войска возьмут неприступные стены.

До осады столицу края смогли покинуть многие мирные жители. Остались лишь глупцы, смельчаки да те, кому нечего было терять и некуда уезжать. Таких оказалось немного, и улицы сильно опустели.

Люди строили баррикады, разбирали оставленные дома, заваливая подступы к сердцу города — замку Жиротинца. Неработавшие молились в церквях или собирались на рынке, пытаясь обменяться продуктами или купить их. Цены на еду взлетели до небес.

Но гораздо хуже было положение с топливом — уже начались холода, а дерево, а уж тем паче уголь найти было непросто. Рубили деревья в парках, ломали заборы и деревянные постройки.

Разумеется, я не ходил по городу в одиночку. Его милость не слишком мне доверял, поэтому приставил двух своих шпионов. Они не мешали, держались позади и просто наблюдали, подходя ко мне лишь в тех случаях, когда дальше идти мне было запрещено. Обычно это случалось, если я оказывался возле продуктовых складов, казарм и укреплений.

Я не возражал и вел себя покладисто. Ровно до вечера, когда в миле от нас мягко громыхнула мортира и раздался уже ставший привычным свист.

Артиллеристы наемников вслепую долбили по городу, производя в день по четыре — шесть выстрелов. Обстрел наносил Морову значительные разрушения, и несколько городских кварталов, застроенных одноэтажными домами, оказались серьезно повреждены.

Но особенно жиротинцам досталось вчера, когда я увидел в действии одно из двух ядер, о которых говорил Горловиц. Оно было нашпиговано какой-то адовой смесью, взрывающейся намного сильнее, чем порох, и разнесло сразу пять домов, оставив после себя огромную дымящуюся воронку. В городе возникла паника. Кто-то орал, что это придумка хагжитских нехристей, другие — что зелье ведьм.

Не знаю, у кого Горловиц достал эту дрянь. Но только порадовался, что ее у него немного. Иначе Моров уже был бы стерт с лица земли.

Сегодня артиллеристы снова использовали страшное ядро. Оно черной тушей пронеслось над городом, врезалось в колокольню церкви Марии Всезаступницы, в восьмистах ярдах от меня, и, когда небо содрогнулось от грома, я бросился в ближайший переулок.

За спиной раздался грохот разрушающегося строения, крики ужаса, дробный стук разлетающихся во все стороны кирпичей, замогильный стон — это ударился о землю и лопнул бронзовый колокол. По улице, на которой я только что находился, прошел град каменных осколков, секущих плоть и дробящих кости.

Я не стал узнавать, что случилось с моими надсмотрщиками, стараясь затеряться в переулках Малой стороны. И через пятнадцать минут вышел на Гончарску. Люди, выбежав из домов, смотрели на густой столб желто-серого дыма на месте церковной колокольни. Женщины плакали, кто-то беспрерывно поминал черта.

На площади Млавской собрались бичеватели. Их было человек сорок — мужчин и женщин, облаченных в белые одежды. Они по очереди подходили к высокому священнику в плохо сшитой белой сутане, опускались на колени, снимая рубашку, обнажив плечи и спину. А тот наносил им по десять ударов хусарской плеткой. Белевшая на холоде кожа вздувалась розовыми рубцами, а затем лопалась, и одежду пропитывала кровь. Экзекуцию люди терпели с блаженными улыбками.

Я проходил достаточно близко, чтобы увидеть, как священник с фанатичными слезами на глазах подал руку истязаемому:

— Бог не позволит этому случиться, ибо ты жертвуешь собой ради него. Встань, прошедший пытки очищения, и остерегайся дальнейших грехов.

Очередная секта. Новое сумасшествие. Такие быстро появляются в тяжелое время, особенно когда поблизости нет обладающих церковной магией инквизиторов и каждый проповедник начинает мнить себя гласом божьим. Впрочем, исчезают они так же быстро, стоит прибыть дознавателям и зажечь костры.

Эти считали, что бог послал им испытание в виде слуги дьявола, князя Горловица, который желал забрать души горожан в ад. И, чтобы этого не случилось, они истязали свою плоть, показывая господу, что являются его рабами. На кой черт всевышнему рабы и исполосованные до крови спины, бичеватели отчего-то умалчивали.

Один из помощников проповедника окликнул меня:

— Обнажи свою спину, брат, и умоляй Господа о милости.

Я прошел мимо, и он стал искать какого-нибудь другого дурака. Сытое от уже пролитой крови Пугало с ленцой прогуливалось по площади, поглядывая по сторонам и пытаясь понять, что за ерунда здесь происходит.

Жахимска — короткая улочка, спрятанная среди опустевших складов Рыбного рынка, встретила меня тишиной. Кожевенную лавку с закрытыми тяжелыми ставнями я нашел без труда. Дверь тоже была заперта, но меня это не смутило, и я несколько раз стукнул в нее кулаком.

Вполне возможно, что информатор уехал из города, как и многие другие. Тогда все, что я делал в последнее время, было зря. Как говорится, не проверишь — не узнаешь.

Я ждал почти три минуты. Но так ничего и не дождался.

— Вот черт! — выругался я сквозь зубы и стал долбить еще сильнее, с периодичностью тарана, штурмующего городские ворота.

В соседнем доме дрогнула занавеска, но никто не вышел и не спросил, чего мне здесь надо. Наконец, когда я уже начал думать, что все напрасно, дверь приоткрылась буквально на дюйм.

— Чего тебе надо? — Голос у человека был сиплый, низкий и очень неприятный.

— Мне нужен Зденек Блажек.

Я почувствовал его колебание.

— Заходи. И закрой за собой.

Комната оказалась темной, грязной, с плотными занавесками на окнах, горой вещей, сваленных в углу, возле ящиков, забитых рулонами выделанной кожи. Человек, впустивший меня, был худ, небрит, с длинными сальными волосами и лицом каторжника. На кожевника он походил мало. Висевший на его плечах плащ — объемистый, серый, весь залатанный кожаными заплатками, уместнее смотрелся бы на бездомном или пилигриме.

— Иржик, — просипел человек. — Зовут меня так. Иржик Халабала.[111] Зденек Блажек это для Святого Официума. Когда меня так называют, сразу понятно, кто пришел. — Он встал у стены, не предложив мне сесть. — Что связывает стража и Святой Официум?

— Разве я говорил, что страж?

— Пфф! Наши общие друзья платят мне не за то, что я слеп и глух. О том, что в Морове появился страж, я слышал. Кинжал на виду ты, конечно, не носишь, но вот раньше я тебя в моем городе не видал, альбаландец. Ты чужак, но ходишь в одиночку. Предположу, что ты страж. Разве я не прав?

— Прав.

Наверху заплакал ребенок. Информатор поднял голову к потолку, прислушался и вновь перевел на меня взгляд.

— Инквизиция вывела своих людей из Морова. А обо мне, как видно, забыли. То ли своим не считают, то ли я им ни черта не нужен. — Он зло рассмеялся. — Мне кажется, ты здесь не затем, чтобы вытащить меня из задницы, в которую мы все угодили благодаря нашему князю.

— Не за этим.

Он принял эту новость очередным смешком.

— Мне требуется информация. Я знаю, что ты наблюдал за цыганами.

— Не стану отрицать. За это мне и платили.

— В начале этого года, а возможно, в конце прошлого под стенами Морова остановился большой табор, человек двести.

— Двести шесть, если быть точным, — прохрипел он, отхаркался, сплюнул прямо на пол. — Помню прекрасно. Ветвь Николицэ. Аржинт Манчи у них барон.[112] Были такие. Я не святой Прокл, страж, а осведомитель на жалованье. Если тебе нужно то, что я видел, плати.

— Сколько?

— Время сейчас голодное. Продукты дорожают…

— Не тяни, — перебил я его.

— За грош отвечу на твои вопросы. Но если какие-то из них покажутся мне опасными или более ценными, тебе придется доплатить.

— Грош. — Я положил золотую монету на край стола. — Но если мне не понравятся твои ответы, я заберу его обратно.

Он не притронулся к плате, только кивнул:

— Заметано. Ну так вот… Табор пришел сюда в конце декабря, сразу после Рождества. Оставались почти месяц. Манчи решил, что здесь неплохое место, раз Жиротинец их не гонит. Вели себя… — Иржик почесал небритую щеку. — Как цыгане. Кое-что украли, кое-кого надули. Но все по мелочи да тихонько. Барон им бузить запретил, рассчитывал здесь зиму переждать. Так что коней не воровали, к местным не цеплялись и в карты если и дурили, то самую малость. А потом как-то ночью взяли и снялись. Ушли в метель, только их и видели. Стало быть, Манчи не захотел весны ждать.

Осведомитель уставился на меня, ожидая вопросов.

— Что насчет колдовства?

— Говорю же — тихо вели себя. Если бабы и делали какие-то наговоры, то слабые, внимания не привлекающие. Моих начальников такая ерунда не волнует. Но среди табора колдуны имелись. Сам Манчи, его племянник и жена кузнеца ихнего.

— Этот Манчи — худощавый, с черными бакенбардами, цветная косынка, вышитый родовой пояс, хорошо обращается с ножом?

— Нет. Манчи седой, и нож в руках тяжело ему уже держать — суставы больные. Походу, ты о его племяннике, Грофо Манчи, говоришь. Что? Набузил?

— Вроде того.

— Не удивлен. Грофо — злобная тварь. Такой и родного дядю убьет, лишь бы выгода была.

— Поподробнее о нем.

— Можно и подробнее. В таборе не все его любили. Жену он свою бил, бабам другим проходу не давал. Старших не уважал. На ножи его звать боялись, боец он отменный. В общем, паршивая овца в чуть менее паршивом стаде. Любил хорошо одеться, гульнугь, к шлюхам городским заглянуть. Пожалуй, он единственный, кто часто ходил в город.

— Где сидел?

— В борделе «Два перышка» и кабаке «Под уткой», что на Старомясницкой. Но не чудил.

— С кем-нибудь часто общался?

— С парой шлюх. Нужны имена? Марта и Лисица.

— А кроме шлюх?

— Нет. Не припомню такого. Бывали случайные знакомства в кабаках. Но дважды с одним и тем же — я не видал.

— А что-нибудь странное было? В таборе или в поведении этого Грофо?

И снова мне не понравился его взгляд.

— Смотря что называть странным. Для кого-то штаны надевать через голову странно, а для кого и обычное дело. Меня кой-чего смутило, а вот тех, кто мне платит, — нет. Дней за пять до того, как они свалили в метель, только их и видели, в таборе стало происходить что-то непонятное. — Он провел языком по потрескавшимся губам. — Когда долго наблюдаешь за людьми, волей-неволей замечаешь, что они делают. Привыкаешь к определенному порядку вещей.

— Например?

— Каждое утро жена целует мужа в щеку. Кузнец, прежде чем начать работу, бросает в горн какую-то ерунду. Мальчишки к полудню собираются у таборитского шеста, чтобы посмотреть, как меняют караул стражников возле Епископской башни. Молодые, которые только и делают, что бегают в дальний фургон. Старик, который обязательно поплюет через плечо, прежде чем начать поить лошадей. Старуха, которую сын каждый день выносит из шатра, чтобы она побыла на свежем воздухе.

— Этот порядок изменился?

— А то! Со стороны все как обычно, табор жил своей жизнью — ругались, мирились, ели, спали, дрались и прочая. Вот только мелкие детали внезапно исчезли. Точно дьявол украл их у этих людей.

Я понимал, о чем он говорит. Именно в этот момент начали появляться темные души, прячущиеся в телах цыган. Они копировали поведение хозяев, но забывали о мелочах. Скорее всего, чуть ранее цыган раздобыл темный кинжал и начал создавать себе рабов.

— А теперь напрягись и вспомни. За день, ну, может, несколько дней до появления странностей Грофо с кем-нибудь говорил?

— Конечно. С разными людьми, — равнодушно ответил тот. — С одним, другим, третьим, десятым. Я не Господь, чтобы следить за ним круглосуточно, страж.

— Но некоторых ведь ты видел.

— Видел, — не стал спорить он.

— Они ему что-нибудь передавали?

Его глаза прищурились, и я понял, что попал в цель. В то самое, черт побери, яблочко, что заставило меня прийти в Моров.

— Ты о кинжале с черным камнем на рукоятке?

Я едва не пустился в пляс.

— Да.

— Он его купил.

— У кого?

— Ха! — Его сиплый голос резанул по ушам. — Вот мы и дошли до того момента, когда вновь следует заплатить.

— Сколько?

— Меня не интересуют деньги. Вывези мою семью из города, и я назову тебе имя продавца.

— Я не господь, — повторил я его слова. — И даже не архангел. Никто не распахнет передо мной ворота. Не в моих силах вывести кого-то из города.

— Это как сказать. Выход есть.

— Ты умеешь колдовать, и мы улетим на метле? Как пташки? — хмуро спросил я.

— Скорее уползем, как кроты. Спастись из города можно под землей.

Про себя я выругался. Черт дери эти подземелья! Я только что вылез из одного и совершенно не горел желанием лезть в другое!

— Ты знаешь секретный ход?

— Разумеется, секретный. Иначе бы через него давно сбежал весь город. Или, наоборот, кое-кто проник в Моров, — весело усмехнулся он. — О нем не знает никто, кроме моей семьи. Ни князь, ни военные. Только я да моя жена.

Звучало это все как-то натянуто.

— Только не говори, что ты за месяц прокопал под стенами дорогу, которую не смогли бы осилить и саперы Горловица.

— Не скажу.

— Откуда же ты узнал об этом пути?

— Какая разница?

— Большая, если ждешь моей помощи.

Он неохотно ответил:

— Мой прадед занимался тем, что рыл в городе колодцы. Он да двое его приятелей как-то копали один такой на заднем дворе одного купца. Прорыли ярда четыре, стали выбирать камни и угодили в пещеру. Один из подземных ручьев, питающих Будовицу, проложил себе русло в мягкой породе.

— И выход притока в реку не виден? Почему его до сих пор не нашли?

— Он под высоким берегом в четверти лиги от города. Там широкий козырек, даже с воды его заметить непросто, особенно если не знаешь, что ищешь.

Это звучало гораздо более правдоподобно, но меня все равно что-то смущало. И он продолжил:

— Троица работников смекнула, что нашла золотую жилу. Они завладели бесценной информацией о том, как можно пролезть на склады и поживиться тем, что плохо лежит. Но сперва решили проверить, что к чему, полезли вниз. Связали несколько досок, худо-бедно получили плот. В общем, до Будовицы добрался только мой прадед. Пришел под утро к моей прабабке седой как лунь. Говорил, что под землей кто-то жил. Невидимый. И его товарищей прикончил.

— Ты считаешь, что это темная душа, и поэтому тебе нужен страж.

— Угу. Он незаконченный колодец досками прикрыл да земли сверху навалил. Сказал купцу, что место плохое. Выкопал новый, в другой части двора. Отец мне показывал, где колодец зарыт. Раньше-то туда лезть никому не надо было. Кто же знал, что Горловиц с армией припрется.

— Допустим, есть ход. Но на склады еще надо попасть.

Осведомитель инквизиции взял стоявшую на столе жестяную кружку, отхлебнул из нее:

— С этим никаких проблем не будет. Купца давно нет в живых, его семья разорилась. На том месте сейчас старые дома, и их крепко порушило обстрелом из мортиры. Я уже отрыл колодец, и сегодня ночью мы отправимся.

— Я так не считаю.

Он хмыкнул:

— Тогда не узнаешь, кто продал цыгану кинжал.

— Не думаешь, что я просто выбью из тебя все, что мне нужно?

Я был выше его, тяжелее и крепче. И выполнил бы свою угрозу. Судьба не только Братства, но и тысяч простых людей зависит от того, что знает этот человек. Так что сейчас не время для сантиментов.

Мои слова его не испугали. Он лишь рассмеялся мне в лицо.

— Думаю ли я? О да. Ты можешь попробовать. Но только хрен я тебе что-то скажу. Чего мне бояться? Боли? Я очень терпеливый. Смерти? Прикончишь меня — ничего не узнаешь. Напугаешь тем, что убьешь ребенка или жену? Оглянись вокруг, страж. Мы в глубокой выгребной яме, имя которой Моров. Все, кто здесь живет, — обречены. Рано или поздно псы Горловица ворвутся сюда. Он ясно дал понять нашему князю, что, если тот не сдастся, город отдадут на растерзание банд и компаний ландскнехтов. Выживших не будет. Так что какая разница, когда нам умирать? Сегодня или завтра — итог один. Быть может, сегодня даже лучше. Не так страшно будет коротать ночи.

Иржик со стуком поставил кружку, накинул капюшон себе на голову, полностью скрыв лицо.

— Так что валяй, страж. Или окажи нам милость и прикончи, или же вывези нас из города. И узнаешь то, зачем пришел.


Я никогда не любил подземелья и не раз уже говорил об этом. В них нет ничего хорошего. Мрак, сырость и опасность. Лезть после прогулки по катакомбам каликвецев в очередную крысиную нору очень не хотелось. Будь здесь Проповедник, он бы знатно посмеялся над тем, какие шутки шутит со мной судьба.

Но Проповедник далеко, поблизости находилось лишь Пугало. И оно держало ехидные комментарии при себе. Возможно, потому, что было довольно тем, как складываются дела. Страшило, в отличие от меня, ничего не имело против того, чтобы побродить под землей и найти что-нибудь интересненькое (желательно, чтобы оно сдохло лет сто назад и его черепушкой можно было бы освещать себе дорогу).

Я решил, что проще всего помочь осведомителю — это самый легкий вариант решения проблемы.

До рассвета оставалось меньше двух часов, и я мерз возле уцелевшей стены разрушенного дома. Здесь слабо смердело смертью — под обломками все еще находились тела погибших, и никто не спешил извлекать их из-под завалов.

Пугало тоже чуяло мертвецов, крутилось по развалинам в своей ржавой кирасе, то и дело наклонялось, ковыряло землю серпом, который неприятно скрипел, стоило лезвию попасть на камень.

Кроме старого купца, здесь никого не было. Он подошел ко мне и грубо сказал:

— Проваливай, чужак!

— Остынь, — миролюбиво ответил я, грея руки своим дыханием. — От тебя не убудет.

— Как же, — не согласился тот. — Это моя земля! Сперва один пришел с лопатой, теперь другой. Ну и что, что ты страж. Не боюсь я вашего песьего племени.

Ворча, он все-таки оставил меня в покое и удалился, поливая землю несуществующей кровью из раны на животе.

Спуск в колодец находился в десяти шагах от меня рядом с кучей камней и вывороченных досок. Иржик неплохо поработал, чтобы его открыть.

Яркая вспышка молнии на несколько мгновений уничтожила все тени и осветила город от края до края. Раздался оглушительный грохот, лишь едва смягченный расстоянием.

— Черт! — произнес я. — Люди Горловица все-таки умудрились протащить хагжитскую смесь к городу и установить заряды. Наверное, стена рухнула.

Пугало согласно кивнуло, глядя горящими глазами на алое зарево, разгоравшееся там, где находились Речные ворота.

— Теперь они пойдут на штурм.

Мое предположение тут же подтвердили пушки. Они грянули сухо и удивительно слабо, особенно если сравнивать с только что прогремевшим взрывом. Спустя секунду со звонким лязгом им подпела мортира. Ядра упали на северную часть города, и там начались пожары.

Сонно, неспешно раскачиваясь, ударил набат ближайшей ко мне церковной колокольни. Его тревожный тон подхватили другие, затем ответили в замке. Колокола, гудя хаотично, испуганно, на все лады, присоединились к реву боевых горнов и трещотке полковых барабанов.

— Плохо дело, — сказал я. — Меньше чем через час улицы зальют кровью. Ландскнехтов защитники не удержат.

Пугало посмотрело на меня с безнадежным сожалением. На его взгляд, дело было совсем не плохо. А очень даже хорошо. Оно желало насладиться зрелищем, но я сказал:

— Нет. — И, видя, как оно помрачнело, добавил: — Сотни трупов. Если не тысячи. Даже твою волю согнет дугой, и тебе снесет голову. Мне сейчас совершенно не до того, чтобы усмирять одуревшего от смертей одушевленного. Такое количество пищи может сделать тебя видимым. Пойдут разговоры. За тобой начнут охоту не только стражи, но и Орден.

Поколебавшись, оно осталось со мной.

На фоне зарева, начавшего заливать всю западную часть неба, я увидел две фигуры, спешно пробирающиеся к колодцу. Это был Иржик в своем неизменном плаще с накинутым на голову капюшоном. Он нес в руке потайной фонарь, а за плечами небольшой вещмешок. За ним, прижимая к груди маленького ребенка, осторожно шла женщина. Ее лица я не видел, она, как и муж, прятала его под капюшоном.

— Готов? — вместо приветствия лишенным жизни голосом просипел информатор инквизиции.

Не дождавшись ответа, он поднял с земли большой жестяной лист кровли, выудив из-под него тяжелый моток веревочной лестницы, привязал к двум вбитым в землю кольям, кинул свободный конец в черный зев колодца.

Иржик отдал мне фонарь, махнул, мол, спускайся, а сам взял ребенка у жены.

Я без труда оказался внизу, помог следовавшей за мной женщине, протянув ей руку и поддержав. Она не носила перчаток, и ее пальцы совсем замерзли. На мгновение свет проник ей под капюшон, и я увидел красивый подбородок, черные локоны волос, бескровные покусанные губы. Почти тут же она отошла назад, освобождая место для мужа. Иржик осторожно передал ей захныкавшего младенца, забрал у меня фонарь.

Мы стояли на маленькой сухой площадке, в шаге от неспешно текущего, неширокого — всего-то два ярда — потока воды, пробившего себе ход под землей. Потолок был низкий, до него можно было дотронуться ладонью.

На воде качался грубо сколоченный плот, привязанный к берегу тонким куском бечевки.

— Откуда он здесь?

Иржик шагнул на него, закрепил фонарь, не замечая, что Пугало стоит рядом с ним.

— Сделал, когда отрыл колодец, — просипел он. — Залезайте. Надо уплывать.

— Ты знаешь дорогу?

— Она тут одна.

Женщина с ребенком расположилась на «носу», я в середине, заметив два шеста, лежавших на досках. Плавучая конструкция выдержала наш вес, хотя и глубоко просела в воду. Иржик перерезал бечевку, взял один из шестов и оттолкнулся от берега.

— С Богом, — услышал я тихий шепот женщины.

Пугало в ответ отсалютовало, приложив два пальца к мориону со страусовыми перьями.

Плот, подхваченный неспешным течением, медленно поплыл по узкому туннелю. Потайной фонарь давал немного света, рассмотреть пещеру, по которой мы плыли, оказалось непросто.

Стены были сглажены водой, черно-серые и унылые, они порой так сужались, что плот задевал их краями. Кожевник неспешно орудовал шестом, стараясь держаться середины русла, женщина баюкала ребенка, я сидел без дела, положив руку на кинжал, и ждал неприятностей.

Довольно скоро поток воды стал чуть быстрее, и я услышал негромкий шум, какой бывает на речных перекатах.

— Впереди пороги? — обернулся я к Иржику.

— Бери шест. Будет нужна помощь, — хрипло ответил он из темного провала капюшона.

Я взял вторую палку, встал на «носу», сказав женщине:

— В середине безопаснее. Будь там.

Она молча подвинулась, уступая мне свое место.

Пороги оказались несложными. Всего лишь череда низких ступеней. Мы упирались шестами в неглубокое дно, помогая плоту сползать по ним все ниже и ниже, до тех пор пока не начался следующий туннель. Он шел под уклон, скорость ручья здесь была еще больше, и дорога круто поворачивала влево.

Я подышал на озябшие руки, радуясь, что избавился от кирасы. Здесь она была совершенно ни к чему.

— Долго нам плыть?

— Не знаю, — после недолгого молчания ответил Иржик.

Я не сразу заметил, когда мы оказались в большой пещере природного происхождения. Потолок ушел вверх, стены отодвинулись. Из гладкой маслянистой воды, словно зубы дракона, торчали черные шершавые камни. Мы вновь взялись за шесты, следя за тем, чтобы не напороться плотом на такой клык.

Заплакал ребенок, и эхо загуляло вокруг нас, призрачными летучими мышами носясь по большой пещере. Женщина что-то зашептала младенцу, закачала его на руках, и тот быстро успокоился.

— Левее! — сказал я, заметив, где находится выход.

Возле него на правой стене висел человек, точнее, то, что осталось от верхней половины его тела.

— Что-то такое я и ожидал увидеть, — пробормотал я, кладя шест.

Слизняк — темная душа, предпочитающая мрак, влажность, подземелье и покой. Она слишком ленива, чтобы охотиться, и предпочитает спать, если, конечно, ее не тревожат.

Тварь повернула в нашу сторону иссушенную голову и ударила удлинившейся в семь раз когтистой лапой, точно плетью. Я в ответ швырнул знак, используя кинжал как пращу.

Противно зашипело, пошел дым. За спиной громко, с надрывом снова заплакал ребенок.

— Веди ровно! Ускорься! — Я поставил над плотом фигуру защиты, впитавшую в себя следующий удар.

По воде пошли волны, плот закачался, и я едва не полетел за борт. Понимая, что тварь сидит слишком высоко и без лестницы добраться до нее, чтобы ткнуть кинжалом, не получится, я выдернул из воздуха золотой шнур. Стеганул им, обматывая вокруг запястья темной души и останавливая третий удар.

Свободный конец я швырнул вверх, к потолку. Это дало нам несколько секунд, чтобы проскочить мимо нее. Обездвиженная гадина лишь противно шипела.

Мы влетели в туннель, оставив слизняка ни с чем.

Теперь ребенок плакал безостановочно. Капюшон упал с головы женщины, и я понял, что не ошибся — ее лицо было очень красиво. Я взглянул в ее расширенные от страха глаза и, убирая кинжал в ножны, успокоил:

— Опасность миновала. Все хорошо.

— Это была душа? — просипел Иржик, сжимая шест, точно тот мог его спасти. — Я видел что-то…

— Когда страж работает, порой их становится видно.

— Ты убил ее?

— Нет.

Больше он вопросов не задавал.

Ребенок наконец затих, а потолок начал с катастрофической скоростью опускаться. Река ныряла под нависающую скалу.

— Вниз! — Информатор бросил шест, упал на спину, вытянувшись.

Женщина положила ребенка и легла рядом. Я с грехом пополам разместился на самом краю. Места не хватало. Пугало спрыгнуло в воду, хотя ему-то камень повредить ничем не мог.

Чувствуя спиной неровность бревна, я смотрел, как в двух дюймах от моего лица проплывает шершавый потолок. Голову поднять было невозможно, так что оставалось слушать, как шумит вода.

Подумалось, что я-то знаю — выход есть, а каково было тому, кто проплыл здесь впервые? Ему оставалось лишь молиться.

Камень перед глазами внезапно превратился в бледно-серое рассветное небо. Плот выплыл на большую воду, закачался сильнее. В лицо дохнул свежий, ледяной ветер. Мне показалось, что сильно похолодало.

Иржик уже стоял на ногах, пытаясь шестом дотянуться до дна, но Будовица была широка и полноводна. Я понимал, что он хочет как можно быстрее пристать к более низкому берегу, хотя опасность того, что нас кто-то увидит, минимальна. Все еще слишком темно.

Мы находились на излучине реки, и город отсюда можно было рассмотреть с большим трудом. Он вот-вот должен был скрыться за поворотом.

Черные силуэты церковных шпилей, еще более черные и широкие тени — дымы пожаров, смешивались между собой и тянулись вверх. Колокола звенели слабо, истерично. Захлебываясь.

— Вы спасены, ваша милость, — сказал я. — В отличие от вашего города и тех, кто сейчас умирает за вас.

Секунду он молчал, затем снял капюшон.

— Когда ты догадался? — спросил у меня князь Млишек Жиротинец своим обычным голосом.

— В колодце, — сухо произнес я, заметив на низком берегу Пугало, которое, привстав на цыпочки, тоже наблюдало за пожарами. — Руки вашей жены слишком нежны и аккуратны для спутницы кожевника и того грязного дома, где я недавно побывал. Да и черты лица… Я знаю, как выглядят благородные чергийки. Относительно вас я бы не догадался. Хороший расчет. Вы ничуть не отличались от кожевника. Плащ, капюшон, сиплый голос.

— Раз ты понял так рано, то почему поплыл?

— А у меня есть выбор? — нехорошо усмехнулся я. — Разгоряченным от крови наемникам все равно, кто перед ними, страж, князь или зеленщик. К тому же зачем обрекать женщину и ребенка на верную смерть. Я не жалею о своем решении. Хотя меня и ждет неприятный разговор в Арденау.

— Я даю слово, что никто в Братстве не узнает о твоей помощи.

Плевать я хотел на его слово. У меня уже была возможность убедиться, что частенько благородные сдерживают свои обещания не чаще, чем простолюдины.

— Меня больше беспокоит сделка, которую я заключил с кожевником. Он солгал мне?

Князь запустил руку под плащ, извлек длинную полоску бумаги, передал княгине, а та с благожелательной улыбкой протянула мне.

— Здесь имя, которое ты искал. Этот Иржик здорово мне помог. Когда я стану королем, он получит баронство.

— Если выживет в городской резне, ваша милость.

Город скрылся за поворотом, теперь был виден лишь дым, коптящий утреннее небо…


На берегу нас уже ждали. Десяток тяжело вооруженных молчаливых всадников, запряженная четверкой лошадей закрытая повозка и мой старый знакомый в простой серой рясе клирика.

Пугало, мрачное и торжественное, стояло рядом со мной, перекладывая из ладони в ладонь несколько поднятых с земли камушков.

— Прощай, страж, — сказал князь. — Я не забуду твою помощь, пускай она и была тебе навязана.

— Ответьте на один вопрос, ваша милость. — Я все-таки решился его спросить. — Почему вы оставили город и бросили тех, кто был с вами?

Мое любопытство ему не понравилось, он нахмурился, но все же ответил:

— Одна битва проиграна. Но не сражение. Те, кто были со мной и смогут выжить, — будут вознаграждены. Те, кто погибнут… я помолюсь за них.

Как все просто. Он собирается отделаться от своей совести молитвой, которая, скорее всего, мало что для него значит.

Он запахнулся в драный плащ кожевника и поспешил к скакуну, которого держал под уздцы один из наемников-телохранителей. И я смотрел, как уходит мятежный князь и предатель, с моей невольной помощью получивший свободу.

Княгиня, прежде чем сесть в карету, с благодарностью кивнула мне, и через минуту маленький отряд уже поспешил на восток.

Я остался наедине с отцом Мартом.

— Погода быстро портится, — сказал я ему. — Вот-вот пойдет снег.

— Ноябрь будет суровым, — негромко произнес тот. — Вы обижены?

— Мне не слишком приятно, что меня используют, отец Март.

Он не отвел глаз.

— Вполне понимаю. Но обстоятельства заставили меня действовать именно таким способом.

— Зачем Церкви князь? Чем он лучше того же Горловица?

— Вы мало что смыслите в политике, Людвиг. — Инквизитор улыбнулся, смягчая свои слова. — Жиротинец меньшее зло, потому что Горловиц чудовище. Им нельзя управлять, и, стоит ему взойти на трон, прольется еще больше крови, а Церковь потеряет здесь свои позиции, что будет на руку кацерам из Витильска. Чергий — слишком важный регион для того, чтобы не попытаться его удержать. К тому же никому не нравится, какие зелья он использует. Вы видели эти ядра?

— Видел. Не жалуете прогресс?

— Это не прогресс, Людвиг. Это ад. От него погибнут тысячи тысяч. Я уже напал на след изготовителя зелий и до конца года отправлю его на костер. Таким вещам и такому оружию не место в мире Господа.

Я вздохнул, понимая, что в чем-то он прав.

— А Горловиц?

— Пока он на коне. Но рано или поздно совершит ошибку. И тогда инквизиция будет рядом. Князей легко заменить.

— И на свободное место придет Жиротинец? Вы не думали, что чергийцы не примут его?

У него была веселая улыбка, а тон ровным, но они не обманули меня:

— Знание — враг веры. Так что лучше вам не знать.

И я понял. Млишек Жиротинец — это прошлое. Он никому не нужен и, думаю, долго не проживет. Зачем предатель, когда жив его чудом спасшийся наследник. Церкви вполне достаточно этого козыря.

— Ну, мне пора. Надо вывезти его милость прежде, чем новые хозяева Морова опомнятся. Надеюсь, Зденек Блажек смог сполна расплатиться с вами за ту помощь, которую вы оказали инквизиции и мне лично. Доброго дня, Людвиг. Берегите себя.

И он уехал, а я, оставшись в одиночестве на холодном берегу Будовицы, достал из кармана бумажку, развернул ее и вместе с Пугалом, заглянувшим через плечо, прочитал: «Франческа Джакометти, надзиратель Ордена Праведности в Дерфельде».

### История третья. ЛЕЗВИЕ ДОЖДЯ

Город Штайнллан, находящийся в западной части княжества Лезерберг, славился двумя вещами. Во-первых, чудесной карамелью, ее использовали для приготовления не только сладостей, но и местного пива, которым гордился весь край. Во-вторых, отвратительной работой городской стражи. Местные силы правопорядка мышей явно не ловили, поэтому в городе развелись личности, встречаться с которыми было опасно не только для кошелька, но и для жизни.

В особенности ночью.

В этот раз мне пришлось познакомиться с обеими достопримечательностями славного Штайнллана.

Поочередно.

Сначала пришлось вылавливать проказника, свившего себе гнездо в самом сердце карамельной лавки. Душа отличалась крайне своеобразным юмором и вылила на меня целое ведро липкой, сладкой мерзости. И пока я пытался подбить темную сущность знаком, она каким-то образом умудрилась материализовать у меня во рту кусок мыла. В общем, когда дело было сделано, ощущал я себя премерзко и с виду походил на карамельного человечка — героя местных легенд. Даже Пугало, попробовав оставшуюся на моих плечах субстанцию пальцем, посмотрело на меня с жалостью.

Ну а когда я возвращался на съемную квартиру, уже в сумерках, то познакомился и со второй достопримечательностью Штайнллана — грабителями. Работали они жестко и не собирались церемониться. Никаких разговоров, никаких просьб, никакого запугивания. Серьезные ребята, знающие, что они делают и для чего. Им проще было оставить труп, чем чесать языком.

В общем, обычные нехорошие местные жители, жизни которых я приехал защищать.

Зная особенности города, я был настороже, несмотря на то что появившийся из переулка человек неспешно направлялся от меня, а не ко мне. И когда он развернулся, пытаясь ударить меня стилетом под грудину, я был готов.

Следует отметить, что я ненавижу стилеты. Их придумали в Литавии, и они довольно быстро распространились по другим странам и княжествам. Подлое оружие, которое легко спрятать в рукаве. И опасное. Четырехгранное лезвие без труда может проткнуть шубу и несколько слоев одежды. То, что требуется для грабителей и наемных убийц. Несколько быстрых уколов в нужные места, и готов покойник. Минимум шума, минимум крови, максимум эффективности.

Шагнув назад и в сторону, я пнул напавшего в колено и отпустил свинцовый шар, который до этого момента держал в руке. Тихо звякнула короткая цепь, я крутанул импровизированным кистенем и что есть сил ударил распрямляющегося человека по голове.

Неожиданно тихо хрустнуло, и он, не сказав ни одного слова, упал к моим ногам.

Зато двое его приятелей, появившиеся сзади, сдаваться так просто не собирались. И безмолвными тенями бросились ко мне. У одного был здоровенный нож для разделки мяса, чем вооружен другой, я не рассмотрел.

Я швырнул во второго кистень. Попал, к сожалению, не в лицо, а в грудь, но разбойник охнул и замешкался. Я парировал удар мясницкого ножа кинжалом, схватил свободной рукой человека за плечо. Но тот рванул вправо, безошибочно угадав единственную возможность освободиться.

Он сорвал мой хват, я отклонился назад, убирая лицо от взвизгнувшей в воздухе стали.

Головорез был не новичком в ближнем бою, и я понял, что кружить мы можем довольно долго. Как раз до тех пор, пока его напарник не придет в себя и они не возьмут меня в клещи. Так что я решил схитрить и поддался, чтобы он счел, что победа за ним.

Когда его свободная рука крепко схватила меня за воротник, я блокировал предплечьем удар ножа и «пропустил» подсечку. Противник уронил меня спиной на землю и заорал, когда мой кинжал оказался в его левой ступне.

Я тут же откатился в сторону, и дубинка второго не задела мою голову, раскидав снег в разные стороны. Кинжал остался в ноге раненого, который выл безостановочно, а мне срочно требовалось новое оружие. Ничего лучше стилета убитого мною грабителя поблизости не нашлось.

— Убей его! — провыл раненый, когда товарищ выдернул из его раны мой кинжал.

Просто чудесно.

Следующая минута заставила меня взмокнуть. Пришлось покрутиться на маленьком пятачке, чтобы он не задел меня, и ждать момента, когда я смогу воспользоваться более коротким клинком. Про себя я клял стражу, которая в любом другом приличном городе уже бы прибежала на шум.

Мне везло лишь в том, что мой противник оказался менее ловок, чем я. Он был большим, тяжелым и довольно упитанным. И игры в догонялки, похоже, никогда не являлись его самым любимым занятием. В итоге он стал больше заботиться о том, чтобы сберечь дыхание, а не достать меня.

Раненный в ступню прекратил орать и пытался подняться с земли, чтобы помочь подельнику. Так что я больше не мешкал и атаковал.

Поднырнул под свистнувшую дубинку, ткнул стилетом, целя между пятым и шестым ребром. Клинок без труда прошил кожаную куртку, мягко вошел, и я, уже понимая, что попал куда следует, разорвал дистанцию, избегая секущего удара кинжалом. Противник, как видно слишком занятый схваткой, не сразу почувствовал боль, попер на меня, но внезапно пошатнулся и упал на колени. Я вновь оказался рядом, ударил четырежды, хотя в этом уже и не было нужды. Все туда же — между пятым и шестым ребром.

Взял из ослабевших пальцев свой клинок.

— Проклятье! Проклятье!

Раненный в ногу встал, опираясь одной рукой о стену.

— Стой! Давай разойдемся по…

Я ударил раскрытой ладонью левой руки его под подбородок, опрокинув в снег, и воткнул стилет над кадыком, погрузив лезвие по самую рукоятку так, что острие вышло у него под основанием черепа.

Это улица. И она очень жестока. Я помнил это со времен своего детства в Арденау. Можно отпустить главного врага своей жизни, который проиграл тебе поединок во дворце, можно пожалеть противника на поле боя, но если тебя пытаются убить на улице, то ты должен убить в ответ. Как можно быстрее и без всякой жалости. Иначе раненые шакалы найдут тебя и завершат то, что не закончили.

Пугало с горящими алым глазами одобрительно и беззвучно хлопнуло в ладоши. Оно было довольно тем, как складывается вечер.

Я вытащил стилет из раны, глянул на лезвие, хмыкнул. Последние шесть лет в княжествах стали вводить законы, запрещающие гражданским лицам владение таким оружием. В том же Лезерберге право на ношение получали только артиллеристы и аркебузеры — они использовали стилет как мерную линейку для пороха, набивая насечки на клинке. Разумеется, все сразу же стали делать то же самое и, когда их ловили на горячем, без зазрения совести клялись, что они артиллеристы.

Этот клинок не был исключением. Сегодня он спас мне жизнь, и, подчиняясь какому-то наитию, я вытер кровь об одежду мертвеца и убрал смертоносное жало в свою сумку. Уже стемнело, а идти по гостеприимному и дружелюбному Штайнллану мне надо было еще восемь кварталов.

Задерживаться в городе надолго я не собирался. Стандартный осмотр, подпись от бургомистра на сопроводительном листе для Арденау и перечисление положенных денег из бюджета Штайнллана на счет Братства — ежегодная плата за нашу работу.

Я планировал разобраться со всем за пару дней и вначале хотел остановиться в какой-нибудь таверне, но, по настоянию Проповедника, снял комнаты в самом центре города — напротив ратуши. Старый пеликан рассчитывал поблаженствовать в уюте и комфорте, которого был лишен, пока я мотался по Чергию, а затем работал в Фирвальдене.

— Весь ноябрь я точно кроткий ягненок таскался за тобой и коротал ночи даже на улице. Прояви христианскую доброту и обеспечь мне приличную крышу над головой! Декабрь на носу! Неужели до Рождества я обречен ночевать в клоповниках?!

— Кроткий ягненок? — Я приподнял бровь. — Проповедник, ты явно себя с кем-то перепутал. Целый месяц ты доставал меня своими нравоучениями.

— Это не повод мне отказывать. Отчего бы не остановиться там же, где и два года назад?

— С утра на Ратушной довольно шумно.

— Так заткни уши и не лишай меня удовольствия полюбоваться дочкой хозяйки. Там есть на что посмотреть.

Когда Проповедник чего-то хочет, он становится невыносимым, и в мелких вопросах я ему обычно уступаю. Хотя бы для того, чтобы пребывать в относительном спокойствии и избежать ненужных нотаций. Так что я вернулся на свою старую квартиру.

Мы с Пугалом ввалились в прихожую с мороза.

— Уф, — сказал я, снимая меховую шапку. — Чертов город едва меня не доконал.

Я начал подниматься по лестнице, когда хозяйка выглянула на шум из зала, где накрывала стол для посетителей.

— Будете ужинать, господин ван Нормайенн? Марта сегодня приготовила чудесного гуся.

— Через какое-то время. Мне нужна горячая вода в комнату.

Следовало смыть с себя проклятую карамель.

— Хорошо. Я велю наполнить вам ванну еще раз.

— Еще раз? — нахмурился я, не понимая, о чем она говорит.

— Ну, ваша гостья захотела помыться. Вода, наверное, остыла.

Мы переглянулись с Пугалом, и оно прошло мимо, направившись в мои апартаменты.

— Гостья?

Хозяйка забеспокоилась:

— Да. Она приехала часа три назад и сказала, что вы в курсе и ждете ее. Это не так? Она была так убедительна, я просто не посмела ей отказать.

— Вы все сделали правильно. Спасибо. Просто я удивился, что она приехала так рано, — успокоил я женщину, так как не желал, чтобы та подняла на уши весь дом из-за того, что впустила незваного гостя.

Остановившись перед своей дверью, я вытащил кинжал и осторожно повернул ручку.

Не заперто.

В комнате было довольно светло — ярко горел камин и двенадцать свечей на столе и подоконнике. В глубоком кресле восседал Проповедник, скалясь так же довольно, как смерть, которая наконец-то поймала долгие годы убегавшего от нее ловкача.

Гостью я обнаружил в кровати. Она лежала спиной ко мне, и я видел лишь белое плечо, острую лопатку и короткие черные волосы.

— Кто вы?! — резко спросил я. — И почему в моей постели?

— Раньше ты никогда не возражал насчет этого, Синеглазый, — произнесла девушка голосом Гертруды.


Стакан, несмотря на то что его содержимое приятно пахло апельсином и корицей, вызывал подозрение.

— Долго ты будешь играть с ним в гляделки?

Она затягивала шнуровку на зимнем сапоге, довольно улыбаясь и лукаво поглядывая на меня. Осень заканчивалась, и ее карие глаза стремительно светлели. Сейчас, в тусклом утреннем солнце они были золотистыми, хотя вчера, в свете свечей казались мне фиолетовыми.

Гертруда неуловимо изменилась. Это была она и в то же время не она. Во-первых, волосы. Вместо привычного белого цвета — черный. Она остригла их таким образом, что стала похожа на соблазнительного пажа. Брови и ресницы тоже потемнели. На носу появилась легкая горбинка, верхняя губа стала тоньше, щеки худее, скулы острее, а глаза сузились и приобрели взгляд более хищный и жесткий.

Тем не менее за этими чертами я видел Геру такой, какой всегда ее знал. Это было настолько удивительное впечатление, что мне потребовалось несколько минут, чтобы поверить, что передо мной она.

— А я бы сто раз подумал, прежде чем пить ведьмовское зелье, — кисло заметил Проповедник.

— Ты мстишь мне за то, что тебе пришлось ночевать за дверью, — равнодушно ответила та. — Бери пример с Пугала. Оно, в отличие от тебя, не такое мелочное.

Одушевленный, слыша эти слова, благодарно приложил руку к сердцу. Старый пеликан тут же показал ему неприличный жест.

— Дело не в ночевке. К вашим кувырканиям я давно привык. Дело в том, что, если Людвиг превратится в жабу, я умру со скуки. Эй! Ты не желаешь меня слушать!

Последние слова он произнес с разочарованием, потому что я залпом опустошил стакан.

— Вкус бесподобный, — с некоторым удивлением пробормотал я.

Проповедник придирчиво наблюдал за мной несколько минут, а затем внезапно заорал, вскакивая на ноги:

— Иисусе Христе! Черт забери вас всех к дьяволу! А-а-а!

— Заткнись! — холодно приказала ему Гертруда. — Людвиг, можешь познакомиться с новым собой в зеркале.

Отражение было чужим, хотя знакомые черты лица никуда не делись. Они лишь обострились или, наоборот, сгладились. На меня смотрел синеглазый субъект, в волосах которого появилась яркая рыжина.

— Ну и усищи, — хмыкнул я.

У меня таких отродясь не было — лихие, густые, закрученные, на зависть всем чергийским хусарам. Брови стали шире и гуще, нос покраснел, словно я никогда не отказывал себе в вине. А правую щеку украшал бледно-розовый шрам, похожий на гусиную лапу.

— А это зачем? — спросил я, трогая лицо чужака.

— Чтобы отвлечь внимание от остального. Не слишком-то ты и изменился.

— Да ты издеваешься! — возмутился Проповедник. — Он сам на себя теперь непохож! А если это навсегда?!

— Оставь панику.

В дверь постучали.

— Открой, — попросила Гертруда.

Этого человека я видел впервые. Невысокий, сутулый, полный. Он скользнул по мне бесцветным взглядом, приветливо кивнул Гертруде:

— Дилижанс отправляется через полчаса, госпожа. Я занял вам места, как вы просили.

— Спасибо. — Она взяла со стола свой и мой кинжалы, уже завернутые в плотную материю. — Передайте это в «Фабьен Клеменз и сыновья». Депозиты на наши имена. До востребования.

Он убрал клинки в сумку и, не прощаясь, вышел.

— Груди святой Агаты! — всплеснул руками Проповедник. — Вы, тупоумные невежды, действительно отдали свои кинжалы какому-то проходимцу?!

— Людвиг, надень на него намордник, — обозлилась Гера, хотя ее тон оставался все таким же спокойным. — Или я за себя не отвечаю. Пойду проверю обстановку. Одевайся. Времени в обрез.

Она вышла, осторожно притворив дверь.

— Возьми перерыв, — попросил я Проповедника. — Хватит доводить ее по пустякам. Дело серьезное.

— Если ты не в курсе, мы с моим другом Пугалом провели ночь не здесь. И ничего не слышали. Не мог бы ты, ради всех святых, наконец-то сказать нам, что происходит?

Насчет «друга» Пугало явно возражало, но со всем остальным было согласно.

— Я сам мало что знаю.

— То есть за всю ночь ты не нашел времени выведать подробности? — ехидно закудахтал старикан, но, наткнувшись на мой не самый благосклонный взгляд, сбавил тон: — Ладно. Давай то, что знаешь.

— Орден Праведности внезапно начал следить за стражами в западном Лезерберге. Гертруда уверена, что за мной тоже следят. И что ночное нападение было не простой случайностью.

— Ночное нападение?!

— Спроси у Пугала.

— Издеваешься?! — Он едва пузыри не пускал от злости.

— Ну, не тебе же одному можно это делать. Гера не хочет говорить всего, пока есть вероятность, что нас подслушают. Сейчас требуется как можно быстрее уйти из-под надзора.

— И не в вашей компании, — сказала вернувшаяся Гертруда. — Иначе законники вас увидят. Приходите только к ночи, когда мы будем на месте. А пока займитесь чем-нибудь. Ты готов?

Она не собиралась слушать возражений души и одушевленного.

Я уже успел переодеться. Куртка была более теплой, чем моя прежняя, с капюшоном, отороченным рыже-черным собачьим мехом, и такими же рукавами. Поверх нее я натянул теплый жилет из шкуры енота. Добытый вчера стилет убрал в скрытые в левом рукаве ножны, на широкий клепаный пояс прицепил прямой ньюгортский палаш с витой гардой и длинную узкую дагу.

Проповедник указал на красный лампас, проходящий по моим теплым штанам:

— Это может привести к неприятностям. Как и нашивка на твоем левом рукаве. Наемники не любят тех, кто прячется за их символами.

Нашивка — голубой круг, в который была вписана рыжая собачья голова, — его сильно нервировала.

— Не волнуйся, — произнесла Гертруда. — Весь отряд «Желтых псов» сейчас нанят кавальери Бергио из Флотолийской республики. Они далеко.

— Всегда есть такие, как мы, — напомнил я ей. — Работающие в одиночку по частному заказу. Находящиеся в отпуске. Или уволившиеся ветераны. Пара вопросов, и они поймут, что мы не из них.

— Лучше им не задавать никаких вопросов. Иначе они пожалеют. — Ее глаза нехорошо прищурились. — Все. Время.

— Увидимся вечером, — сказал я Проповеднику.

Тот кисло махнул рукой на прощанье.

В доме царила тишина, лишь ступеньки скрипели у нас под ногами. Гера спускалась первая. Легкая, изящная, гибкая, даже несмотря на мешковатую куртку наемницы. Рукой она придерживала рапиру, а теплая шапка-ушанка из лисы закрывала ее темные волосы.

— Без кинжала я чувствую себя непривычно.

— Я тоже, — согласилась она. — Но клинки привлекают внимание. Не волнуйся, скоро мы заберем их. Нет. Не сюда. Выйдем через кухню.

Дочка хозяйки застыла с подносом. На кухне повар недоразбил яйцо, а второе, растекшееся по сковородке, уже основательно сгорело вместе с беконом, наполняя помещение противным дымом. Мывшая посуду владелица квартир смотрела на меня стеклянными глазами.

— Твоя работа?

— Конечно. — Гертруда распахнула дверь, и мы оказались на заснеженном заднем дворе. — Иначе бы они очень удивились, что чужаки шастают там, где не положено. Через минуту они оттают и мало что вспомнят. Кстати, тебя зовут Виктор Фетш. Ты ветеран «Желтых псов», сержант второго полка, неплохой фехтовальщик, оказывающий частные услуги по охране. Я Маргарита Фетш. Мы познакомились во время Оденской кампании. Твоя жена, между прочим.

— Приятно познакомиться, — пробормотал я, подсаживая ее, чтобы она перелезла через забор.

Пришлось обойти квартал по кругу, чтобы вернуться на Ратушную площадь, от которой отходил дилижанс — закрытая повозка, установленная на полозья и запряженная шестеркой лошадей. Двое возниц — закутанные в теплые тулупы, в лохматых шапках и рукавицах, пили горячее вино.

Гертруда назвала наши имена, и тот, что был с косматой бородой, сказал:

— С вас талер,[113] госпожа.

— Когда отправляемся? — спросил я.

— Только вас и ждем. До Лювека вы единственные пассажиры. А там уж как Бог подаст.

— Я хочу снять весь дилижанс, — предложила им Гертруда.

— До Норвенгштайна? — удивился тот.

— Да.

Возницы переглянулись.

— Можно и весь, — покладисто согласился бородач. — Если денежки готовы заплатить. Гульден[114] и четыре талера. Вам это подходит, госпожа?

— Сбрось одну серебрянку, и по рукам, — предложила она.

Друг бородатого кивнул:

— Гульден и три талера. Но деньги извольте вперед.

— Расплатись, — попросила меня Гера и распахнула дверь дилижанса.

Я отсчитал положенную сумму в широкую ладонь возницы, и тот, убирая деньги, сказал:

— Если Бог даст и снегопад не случится, доберемся до Норвенгштайна к вечеру. У нас пять остановок на пути. Надо будет менять лошадей. Вы торопитесь?

— Незачем гнать.

Через несколько минут мы тронулись. Гера расположилась на жесткой скамейке напротив меня, забравшись на нее с ногами.

— Холодно, — произнесла она, дыша паром. — Конец ноября, а вокруг уже зима.

Гера дохнула на маленькое стеклышко и пальцем нарисовала рожицу.

— Похоже на Пугало, — оценил я ее художество.

Она хмыкнула и ладошкой стерла рисунок. Было видно, что она не знает, с чего начать.

— Мне повезло, что я нашла тебя, — наконец произнесла колдунья. — Право, я не нарадуюсь своей идее сделать тебе это кольцо. Когда я поняла, что ты недалеко от меня, решила увидеться и, как водится, попросить о помощи. Случилось нечто неприятное.

— Плохими новостями меня не удивить. Что затеял Орден, раз нам нужен такой маскарад, приходится отказываться от кинжалов и, чтобы нормально поговорить, надо оказаться в дилижансе?

— Все Братство стоит на ушах. Как и законники, впрочем. В Лезерберге началась настоящая охота, и весь вопрос — кто из нас успеет раньше.

— Давай начнем сначала. Если ты помнишь — я вообще ничего не знаю, кроме того, что мы скрытно должны покинуть Штайнллан.

Она прикусила губу, кивнула каким-то своим мыслям.

— Хорошо. Если вкратце, то дело обстоит так. Я была в Грандштассе, когда пришло срочное сообщение из Арденау. Иосиф как всегда находился в поиске и откопал нового ребенка с даром.

— Ну, это он умеет, — улыбнулся я. — Он многих из нас нашел. Что изменилось на этот раз?

— Сообщение не отличалось связностью. Иосиф слишком торопился. Но из того, что мы поняли: ребенок уникальный. Его дар очень силен, таких стражей не было со времен Братства, которое находилось в Прогансу.

— Дай угадаю. Законники хотят наложить на этот клад свою загребущую лапу.

Она сняла с головы шапку, взлохматила короткие волосы:

— Верно мыслишь. Ордену нет смысла отдавать такое чудо Братству. Они сами могут его использовать и взять в свои ряды хорошего солдата. По сути дела, на руках сырой материал, и что из него получится — страж или законник, неважно. Зависит только от того, кто первым найдет.

Это было так. Но существовало правило: со времен Прогансу у Братства есть лимит по ежегодному приему детей. Тридцать пять человек в год. Если это количество набрано, все остальные дети с даром зачисляются в Орден. Так что следующий мой вопрос был закономерен:

— Скольких привели в этом году в Арденау?

— Тридцать четыре. Так что мы в своем праве. Тот, кого нашел Иосиф, должен быть в Братстве.

— Но Орден против?

— Да. Старик увел ребенка у них из-под носа. Но один он не справится. Ресурсы законников огромны. В отличие от наших. Так что Иосифу требуется помощь. Он ждет стражей. И мы ближе всех к нему. Следует помочь вывезти ребенка, добраться до границы герцогства Удальн. Там силы Ордена гораздо слабее, чем в Лезерберге.

— Братству повезло, что двое детей герцога Удальна завершают свое обучение в Арденау и готовятся стать стражами.

— Политика, — пожала она плечами. — Законники рыскают по дорогам княжества, ищут стражей. Задерживают, тянут время, а их товарищи пытаются найти берлогу Иосифа.

— Разве у них есть право задерживать кого-то из нас?

— Конечно нет. Но власти Лезерберга всегда на стороне Ордена. А за пару монет без труда можно найти свидетелей, обвинить в каком-нибудь грехе и упечь на пару дней, до «разъяснения ситуации». За это время многое может случиться.

— Они найдут ребенка.

— Верно.

— Тебя — тоже ищут?

— Да. И целенаправленно. Поэтому я в таком виде.

— Ты считаешь, наша маскировка поможет?

— Иначе я бы не стала делать себе лицо собственной сестры.

— Не знал, что у тебя есть сестра.

Она скривилась и не стала ничего объяснять.

— Сколько продержится личина?

— До завтрашнего утра гарантированно. Быть может, дольше. Надеюсь на это. Я в пути уже двое суток. Практически не спала. Только когда ждала тебя в комнате. Разбуди меня, пожалуйста, после четвертой почтовой станции. Это будет Айрихт.

Она вытянулась на лавке, положив лисью шапку себе под голову, и уснула.


Мы стояли в Айрихте, и возницы как раз заканчивали запрягать свежих лошадей, когда к дилижансу подошли трое. Один попытался заглянуть внутрь, но я не дал ему такой возможности и, встав перед дверью, хмуро спросил:

— Чего надо?

— Хочу увидеть, кто там, — ответил мне тип, похожий на тощую жабу.

— А я желаю мешок гульденов и молюсь о нем Деве Марии ежедневно. Помолись и ты, быть может, твое желание сбудется раньше моего.

— Тебе есть что скрывать?

— А то. Свою женку. Она спит, и я не позволю непонятно кому ее будить.

Троица переглянулась, и тот, что был справа, с красным пропитым лицом, уточнил:

— Она там одна? Дилижанс большой.

— Она одна.

— Мы все равно должны посмотреть.

Я положил руку на палаш:

— Слышь, ты. Загляни к себе в портки, раз любопытно. Полезешь к моей бабе — снесу башку. Ты что за хмырь с горы?

— Я представитель власти. — Жаба показал мне серебряный жетон Ордена Праведности.

С учетом того что большинство обычных людей такое не видят и за всю жизнь, я тоже пожал плечами:

— И что это? С таким же успехом ты можешь тыкать навозом. Вот это нашивка. — Я ткнул пальцем в оскаленную песью голову. — И она говорит, что я из «Желтых псов». Она выглядит гораздо весомее серебряной игрушки для дамочек.

— Я из Ордена Праведности! — возмутился тот.

— Который стражей, штоль, ловит? — хмыкнул я. — А мы тут каким боком? Проваливай. Ты мне не указ.

Жаба дернулся, посмотрел на Краснолицего. Тот достал из-за пазухи бумагу:

— Никто не нарушает твоих свобод, наемник. Но дилижанс нам проверить надо. Это указ капитана Айрихта. Вот он.

— А ты кто?

— Сержант тайной службы его милости.

— Бумагу давай. — Я продолжал вести себя нагло.

— Что? — опешил он.

— Глухой, что ли? Бумагу покажи, кому говорю!

Он неохотно протянул мне свиток:

— Наемник, умеющий читать?

— И считать я тоже умею. Не ландскнехт же.

Я увидел большую городскую печать, широкую роспись и приказ, дозволяющий предъявителю сего осматривать проходящие через город дилижансы, трактирные комнаты и допрашивать проезжих. Все прочитавшие обязаны оказывать содействие или же окажутся в тюрьме по обвинению в препятствовании властям.

— Всяческое содействие, хм… Ладно, сержант. Я соблюдаю законы. Смотри. Только тихо.

Я открыл дверь дилижанса. Разумеется, он увидел лишь спящую наемницу да лежавшую на полу рапиру.

— Доволен? — спросил я.

Тот разочарованно кивнул и поманил своих приятелей за собой.

— Они ушли? — через несколько секунд спросила Гертруда, не поднимая век.

— Да.

— И не стали опрашивать возниц?

— Нет.

— Придурки. — На ее губах появилась легкая улыбка.

Я оставался на улице до тех пор, пока не впрягли свежих лошадей. Никто из троицы так и не вернулся.

— Может, они и придурки, но в Ордене есть и умные люди. Они могут сложить два и два, — сказал я, когда карета тронулась. — Знают, откуда приехал дилижанс, уверен, уже в курсе, что из Штайнллана внезапно исчез по крайней мере один страж. Здесь всего два тракта. Начнутся поиски.

Гертруда потянулась, выгнулась точно кошка, села и протяжно зевнула.

— Конечно, ты прав. Я знаю, как работает Орден. Для координации операции они получают срочные депеши через «Фабьен Клеменз». Это дает им дополнительный контроль и возможность развертывания сил в определенном регионе. Если система прежняя, то начнут останавливать всех путников, с задержками и проверками. Думаю, в ближайшие два часа.

— До Норвенгштайна все четыре часа и еще одна остановка. Брогде — крупный город. Там полно стражи. Если они захотят нас остановить, то сделают это именно там.

— Вот именно поэтому, дорогой, мы исчезнем прежде, чем доберемся до Брогде.

У нее была лукавая улыбка.

— Давай. Расскажи, какую ты хитрость придумала, лиса.

— Самую примитивную. Мы сойдем через полчаса. Это будут окрестности Урвальда.

— Тогда у меня два вопроса.

— С радостью на них отвечу.

— Ведь под «сойдем» ты понимаешь не «Эй, ребята, остановите, мы выйдем здесь, но вы нас как будто не видели?».

— Останавливать я точно не буду просить. Спрыгнем на ходу. На этот счет не волнуйся, у меня все рассчитано. Что еще?

— Урвальд. Это, конечно, не Кайзервальд, но тоже не милая роща перед домом. Нам обязательно лезть в него?

— Мы не полезем. Пройдем по краю, через Овражью пущу.

— Но дорога через нее ведет на запад, а нам надо на север. Зачем делать такой крюк? Мы окажемся очень далеко от Норвенгштайна.

— Разве я говорила, что нам надо туда?

Я ощутил себя идиотом.

— Гм… Верно. Я ведь не спросил, где нас ждет Иосиф, и из-за маршрута дилижанса решил, что это Норвенгштайн.

— Надеюсь, так думаешь не только ты, Синеглазый. Иосиф в Брогде, ждет нас на тайной квартире Братства. Во всяком случае, я молюсь, чтобы он еще был там.

Я посмотрел в окно, на укрытые снегом деревья, частоколом выстроившиеся вдоль дороги.

— Если мы сойдем сейчас, то доберемся до поселка к утру.

— Я рассчитываю оказаться там сразу после темноты. — Гертруда застегнула верхние пуговицы на куртке. — Мириам рассказала мне о темном кинжале.

— Только тебе?

— Пока да. Но в начале февраля она собирает полный Совет. Все магистры должны вернуться в Арденау. Думаю, мы с тобой знаем, о чем она будет говорить.

— Хорошо бы это произошло побыстрее. Она слишком долго выжидает. Это следовало сделать еще в начале осени.

— Ди Травинно уже в курсе событий. По просьбе Мириам я начала с ним переписку, и кинжал, который вы добыли у цыгана, уничтожен со всеми предосторожностями. Братство вне подозрений — бесконтрольное появление огромного числа темных душ нам невыгодно, несмотря на плюсы увеличения жизни. Их будет столько, что они сожрут весь мир, а мы не справимся с потоком. Как только такое случится — Орден снова начнет говорить об упразднении Братства, так как стражи не смогут эффективно выполнять свою работу.

— Как сказать, — не согласился я. — Братству, может быть, это и невыгодно, но отдельным стражам — вполне. С легкостью можно накачаться жизнью на пять веков вперед. Только и делай, что коли каких-нибудь несчастных темным клинком да забирай получившуюся душу светлым.

— Послушай! — Она порывисто наклонилась ко мне. — Забудь об этом и никогда больше не произноси такого, Людвиг! Я настолько боюсь того, что ты только что сказал, что готова молиться с утра до вечера, как какая-нибудь малисска, лишь бы этого не произошло. Чему ты улыбаешься?

— Представил тебя в платье монахини. Ай!

Она пребольно ткнула меня кулаком.

— Не время для глупостей. Когда все закончится, я наряжусь для тебя в одеяние монашки, раз тебе этого так хочется, а пока — обещай, что больше никому не скажешь того, что сказал сейчас мне. Я не желаю, чтобы кто-то из чужих, а тем более своих подхватил столь заразную идею. Это может привести к катастрофе.

— Обещаю, — торжественно произнес я, поднимая ладонь вверх.

Я, как и Гертруда, понимал, что остальные братья и так не дураки, чтобы не прийти к тем же мыслям. Она просто не хочет говорить этого вслух. Чтобы не искушать судьбу.

Колдунья серьезно посмотрела на меня, кивнула:

— Вот и славно. Пока все темные кинжалы уничтожены, и у нас есть преимущество…

— Гм… — прервал я ее. — Вообще-то не все.

Глаза Гертруды тут же прищурились. Я откинулся назад, думая, что ходить вокруг да около не имеет никакого смысла:

— Помнишь наше с Рансэ путешествие в Прогансу? Там мы добыли клинок, который принадлежал еще императору Константину.

— Черт! — Она едва не подскочила. — Черт! Черт! Черт! Дьявол и все его демоны! Рассказывай.

Много времени мне для этого не потребовалось, и ее реакция была вполне предсказуема.

— Людвиг, порой я поражаюсь твоей наивности. Оставить такую опасную вещь в руках Мириам! Я даже боюсь предположить, что она собирается с ним сделать!

— А что бы сделала ты? Уничтожила его? Мириам, возможно, права — темный кинжал — наш последний козырь.

— Лично я бы никогда не оставила его Мириам. Кроме себя в этом мире я доверяю только одному человеку, Людвиг. Тебе. Будь кинжал у тебя, я бы была уверена — ничего страшного не случится. А твоя учительница… — Гера сокрушенно покачала головой. — Кто знает ее тайные мысли? Нам остается лишь надеяться, что она использует его правильно и это не приведет к катастрофе.

— Я все же поставлю на Мириам. Та не самый лучший человек на земле, но в одном я уверен — она всегда будет делать так, чтобы не навредить Братству.

— Потому что Мириам это и есть Братство. Во всяком случае, она так думает. — Гертруда не спеша стала надевать перчатки. — Ладно. Сейчас у нас с тобой менее глобальная задача. О клинке, который она таскает с собой, я буду думать после того, как разберусь с проблемой Иосифа.

Меня давно посещала одна идея, но я не мог ни у кого узнать, насколько та реальна. И вот наконец-то дождался того, кто может подтвердить ее или опровергнуть:

— Слушай, ведь колдуны могут находить людей по предмету. Например, ты по своему кольцу находишь меня. А если бы тебе в руки попал кинжал темного кузнеца — ты бы смогла его обнаружить?

Она задумчиво куснула нижнюю губу:

— Хм… Тебя я нахожу потому, что это мое кольцо. С чужими предметами можно проделать такой фокус, но он, скорее, приведет к прежнему владельцу, чем к создателю. К тому же не забывай, дьявольский клинок — не обычная пуговица. Вполне возможно, он не даст нам того, чего мы хотим. Но я бы попробовала. Право, жаль, что Мириам отдала клирикам новодел, а себе оставила антиквариат. По нему мы никуда не придем. Остается ждать, когда кузнец создаст что-то новое, и постараться, чтобы оно оказалось в наших руках.

— Чтобы получить темный кинжал, ему нужны клинки стражей, — «напомнил» я ей. — Кто-нибудь из наших пропадал в последнее время?

Гертруда тяжело вздохнула:

— Никогда так просто не поймешь, Людвиг. Задерживается ли кто-то по делам, или с ним случилась беда. Никто с марта не видел Грегора. Отто исчез в При — и мы не можем найти его. Фомке не объявлялась с начала августа. От Кристины нет вестей… давно. — Она увидела, как я нахмурился. — О Гансе… Я получила твое письмо. Как ты его нашел?

Перед глазами у меня тут же возникла картина — тусклый свет фонаря, ярко-голубой лед, замерзшая фигура… покрытое инеем, застывшее лицо моего друга, дымчатые раухтопазы, горохом рассыпающиеся под ногами.

— В окрестностях одной деревушки на границе Бробергера и Чергия. Его кости лежали на холме, я узнал по кинжалу. Выкопал могилу, похоронил, расспросил местных, но они ничего не знали.

Я долго репетировал это, прежде чем сказать ей. Солгать, глядя в глаза ведьме, очень непростая задача. Я не хотел говорить ей правду — боялся, что она слишком опасна и может привести Гертруду к неприятностям. Монахи-каликвецы и законники убили стража, спрятав его так, чтобы никто никогда не нашел. Пусть так и остается, пока я не докопаюсь до истины. Сам. Не привлекая внимание Геры. Я слишком ценю ее жизнь, чтобы впутывать в это странное дело.

Уж не знаю, поверила она мне или нет. Лишь негромко сказала:

— Ты не представляешь, как мне жаль… — Посмотрела в окно и добавила: — Нам пора.

Гера подняла с пола рапиру, пристегнула ее к поясу.

— Будем прыгать?

— Мы слишком быстро движемся — переломаем себе все кости, несмотря на снег. Просто выйдем. И… раз! — Она звонко щелкнула пальцами.

Я рывком распахнул дверь и с удивлением увидел, что земля не проносится мимо, а едва ползет. Шагнул вниз, подал Гертруде руку, замечая, что стих звон бубенцов, лошадиные ноги и колеса движутся со скоростью густой патоки. Снег, который они взметнули, завис в воздухе.

Гера захлопнула дверь, сказала:

— Ложись на спину! Живо!

Она легла сверху, обняв меня за шею, крепко прижавшись и прошептав:

— Держись. И… два!

Это было похоже на ослепительную вспышку, которая вобрала в себя все — тусклый свет послеполуденного ноябрьского солнца, звуки удаляющегося экипажа, холод подступающей, но уже реальной зимы, пьянящий запах елей и свежего снега. Невидимые руки сильно дернули меня за лодыжки, и мы проехали по дороге, точно по льду, пока не оказались в ближайшем сугробе.

— Неплохо. — Гертруда уже была на ногах.

Я встал, отряхивая одежду от снега. Дилижанс скрылся за поворотом.

— Что теперь?

— В лес, и быстро. Иди первым. Я убираю следы.

Стоило сойти с дороги, как ноги сразу же провалились в снег до середины лодыжек. Нам повезло, что сейчас не февраль, иначе бы идти было попросту невозможно. В этот месяц сугробы в лесу порой достигают высоты человеческого роста.

Гера догнала меня, взяла за руку, потянула за собой.

— Убери в сумку. — Она протянула мне маленький кожаный чехольчик.

— Что здесь?

— Зелья. Не хочу, чтобы Тим их почувствовал.

— Тим?

— Колдун.

— А у меня он их не увидит?

— Тебя он точно проверять не станет.

Шагов через тридцать мы вышли на маленькую лесную прогалину, скрытую от дороги стеной деревьев. Здесь нас уже ждала повозка — небольшие сани, в которые был впряжен большой ярко-красный петух. Возница — старик в овчинном тулупе. Одноглазый, длинноносый, с кудлатой серо-белой бороденкой.

— Смотрю, ты обо всем уже позаботилась, — пробормотал я.

— Если хотим выиграть, надо на шаг опережать Орден. Здравствуй, Тим, — поприветствовала она старика.

— Напомни мне, отчего я тут должен мерзнуть? — ворчливо спросил тот.

— Потому что за тобой долг. А колдуны всегда платят долги. Довезешь нас, и будем в расчете.

— Тогда залезайте в сани, — все так же недовольно сказал он. — Куда едем-то?

— К Брогде.

— Ну к Брогде так, сталбыть, к Брогде.

Сани оказались узкими и довольно тесными. Зато в них была хорошая медвежья шкура, которой мы укрыли ноги.

— Надеюсь, моя жена не увидит, что я подвожу ведьму с патентом. А то позора не оберешься.

— Если бы не ведьма с патентом, то тебя, Тим, уже бы сожгли на костре за запрещенное волшебство.

— Да помню я. Помню! Давай, Тюльпан. Ко! Ко!

Петух покосился на нас красным глазом, взъерошил перья, копнул когтистой лапой снег и, кудахтнув, ринулся вперед.


Полчаса назад наступила ночь, и располагающийся в низине Брогде быстро погружался в сон. Не проходило и минуты, чтобы в домах не гас свет. В маленьком провинциальном городишке, где были в основном одноэтажные, редко двухэтажные постройки, ложились рано. Я знал подобные места — они и днем-то сонные, а уж ночью так и вовсе напоминали кладбище.

Я шел первым, то и дело оскальзываясь на промерзшей, покрытой тонкой корочкой льда земле, вдыхая неподвижный воздух, пахнущий топящимися печами — этим неуловимо-приятным сладким запахом горящего дерева и зимнего уюта.

— Тихо живут, — сказал я Гертруде. — Уверен, что на улицах никакой стражи.

— Тут даже ворот нет. Лишь заборы огородов. Нам надо на Свекольную улицу. Это самая окраина, возле лесопилки.

— Я не знаю города.

— Я тоже. Будем искать.

Брогде оказался совсем крошечным, мы прошли его за пять минут и встретили лишь какого-то пьянчугу, устраивавшегося на ночлег на ступенях деревянной церкви. Его ничуть не смущал холод.

К лесопилке мы вышли неожиданно — просто пройдя до конца улицы и уткнувшись в гладкие сосновые бревна, сваленные прямо у дороги.

— Нам сюда. — Гера указала на крайний двухэтажный дом.

— Давай войдем с заднего двора, — предложил я. — Не будем привлекать внимание.

Дождался ее согласного кивка, свернул за угол и остановился, прижавшись к стене. Возле плетня мирно стояли пять лошадей. На фоне белого снега их было прекрасно видно. Как и человека, оставшегося приглядывать за ними.

— Кто-то из наших? — шепотом спросил я у Гертруды.

— Нет. Орден.

— Держи парадную дверь. Они не должны уйти.

— Будь осторожен. Встретимся в доме.

Она призраком растворилась во мраке. Я достал из рукава стилет и направился к человеку. Он услышал мои шаги, схватился за корд.

— Продай лошадь, дядя, — попросил я.

— Что?! — опешил он.

— Лошадь, говорю, продай.

— Не продается. Иди отсюда.

— Как же я уйду, когда у тебя за спиной дьявол стоит?

Вопреки всему он обернулся, и я ударил его острой рукояткой стилета в висок, подхватил под мышки, аккуратно уложил возле лошадиных копыт, а затем побежал к дому.

В соседней с прихожей комнате горела свеча. Я прислушался. Тихие голоса раздавались сверху. Надо было найти лестницу.

Появившийся в дверном проеме широкоплечий силуэт бросился на меня и, захлебываясь кровью, отпрянул, начав заваливаться назад. Я, удерживая его руку с ножом, уложил тело на пол и только после этого вытащил стилет из шеи мертвеца.

Затем погасил свечу и направился к лестнице. Там меня уже ждала Гертруда с обнаженной рапирой:

— Комнаты на нижнем этаже пусты. Что у тебя?

— Двое нам больше не помешают.

— Значит, остались еще по меньшей мере трое.

Гера быстро начала подниматься первой.

Наши шаги конечно же услышали. На лестнице появился человек, не разобрался во мраке, кто перед ним, и спросил:

— Какого хрена? Вам же сказали быть…

Фразу он не закончил, потому что Гертруда в низком выпаде пронзила ему сердце. Мне пришлось посторониться, когда тело слетало по ступеням вниз.

— Эй! Что там у вас происходит, кретины?!

— Встречали незваных гостей, — произнес я, входя в комнату.

Горело много свечей, так что мы сразу увидели привязанного к стулу Иосифа и двух головорезов рядом с ним. Ближний, чертыхнувшись, схватился за пистолет.

— Разберись! — Гертруда бросилась с рапирой на того, что стоял дальше.

Я палашом рассек лицо противнику прежде, чем тот успел зажечь фитиль. Гера оттеснила законника от раненого стража, нанесла ложный выпад, парировала удар, пронзила шею.

Я уже был рядом с Иосифом, разрезая веревку, перетягивающую ему руки. На его груди расползалось темное пятно.

— Гера, у нас проблемы!

— Вижу. — Она бросила рапиру на стол, подскочила к нам. — На постель!

Старик, который когда-то нашел меня и привел в Братство, был без сознания. Я подхватил его под мышки, оттащил к кровати.

— Укладывай. Так. Теперь рубаху долой. Только осторожно, Людвиг. Мне надо посмотреть на рану. — Она сорвала с подушки белую наволочку, вытерла кровь. — Поднеси поближе свечу.

Я взял подсвечник со стола, осветил темный угол.

— Проклятье! — пробормотала она. — Эти мясники хотели вытянуть из него информацию, но перестарались. Криворукие ублюдки. Я бы убила их еще раз, если бы только могла. Держи. Найди в сумке аптечку. Мне нужен тюльпанообразный флакон с черной жидкостью. Надо срочно остановить кровотечение.

Даже не пытаясь нашарить что-либо в ее дорожной сумке, я высыпал все содержимое на пол, быстро ощупал несколько мешочков из мягкой кожи, нашел нужный, развязал тесемки с кисточками и достал пузырек.

— Готово!

— Вытащи пробку и дай мне.

Она взяла лекарство окровавленными руками, вылила почти все на рану. Жидкость зашипела, начала пузыриться и из черной стала белой.

— Теперь банку с мазью. Зеленая крышка.

— Держи.

— И под подкладкой сумки нащупаешь булавку. Она мне тоже нужна. Рви, не бойся.

Серебряная булавка с оскаленной головой льва оказалась у меня на ладони. Гертруда схватила ее, с силой воткнула прямо в рану, и к потолку стал подниматься тонкий рубиновый дымок.

— А теперь не мешай мне, пожалуйста.

— Я проверю дом.

Она не ответила, занятая шептанием наговора. Я посмотрел на восковое лицо Иосифа, взял у убитого мной человека пистолет и отправился в смежную комнату. За пять минут обошел весь этаж, заглянул в шкафы и под кровати. Мысль у меня была одна — где ребенок, которого прятал старик?

Затем я спустился вниз. На первом этаже перешагнул через труп, под который уже натекла довольно приличная лужа крови.

Я склонился, обшарил его одежду, но не нашел серебряного знака. Думаю, он есть лишь у одного из тех, кто пришел в этот дом. Все остальные — наемники, люди без дара, выполнявшие черную работу.

Темные комнаты, пустая кухня. Сюда уже заполз холод из распахнутых входных дверей, а сквозняк затушил одну из трех свечей на подсвечнике, который я нес. К моему огромному разочарованию, здесь тоже было пусто.

Плохо.

Я вернулся в тот момент, когда Гертруда уже накрыла тело Иосифа одеялом.

Мое горло сдавила безжалостная рука.

— Прости, — тихо сказала Гера. — Иногда магия не может помочь.

— Ты сделала для него все, что могла. Ребенка нет. Быть может, Орден…

— Нет. Не думаю. Иначе им не было смысла здесь оставаться.

— Что будем делать?

— Уходить. Эта пятерка вполне могла отправить кого-то с известием, что они обнаружили стража. Если сюда нагрянет кто-то из орденских жрецов, так просто нас не отпустят.

— А он? — Я кивнул в сторону тела. — Еще один страж останется непохороненным?

— Сейчас мы уйдем, чтобы не пришлось хоронить троих, Людвиг. Потом я позабочусь о нем. Возьми, пожалуйста, его кинжал.

Клинок Иосифа я нашел на полу, отброшенным под стол. Гертруда уже вышла из комнаты, спеша к лестнице. Я замешкался на пороге и, так ничего и не сказав, отправился за ней.

На улице магистр между тем отвязала трех лошадей, шепнула им наговор, и те сразу пошли легкой рысью в сторону тракта.

— Ложный след не помешает. — Она устало зачерпнула с земли снега и стала оттирать кровь Иосифа, засыхающую у нее на руках.


Бежать дальше у нас не было сил. На противоположном конце города мы нашли какой-то клоповник под названием «У хрустальной рюмки». Все комнаты были свободны, и заспанный хозяин пустил нас на постой. Увидев метки наемников, он не стал докучать вопросами, лишь принес горячего вина и холодной колбасы, как я попросил, и ушел.

В комнате пахло сыростью, постели были так себе, а отопление и вовсе прескверным. Гера ушла на задний двор, попросив с ней не ходить.

— Я договорюсь насчет тела. Тем, кто придет, лучше не видеть человека.

— Будь осторожна. Иначе за эту область волшебства тебя будет искать инквизиция.

Она согласно кивнула, ушла и вернулась лишь через полчаса. Бледная, вымотанная, с покрасневшими от слез глазами.

— Дело сделано. Его похоронят на кладбище, как подобает. Налей мне вина, пожалуйста.

То уже порядком остыло и было едва теплым.

— Завтра, если уже не сегодня ночью, Орден может обложить город.

— Пусть. Они нас никак не свяжут с тем, что произошло. Кинжал Иосифа уже не у меня. Прятаться без мальчишки не имеет смысла… Он был хорошим человеком, — помолчав, произнесла она. — И сделал для Братства куда больше, чем многие магистры.

Она была права. Иосиф создал новое Братство. Почти все, кто стал стражами за последние сорок лет, приехали в Арденау вместе с ним.

— У него был удивительный дар — находить нас. И он всегда отлично ладил с детьми.

— Но не всегда со взрослыми, — печально улыбнулась Гера. — Отец его едва не убил, когда страж приехал за мной. Он не желал отдавать меня в Арденау. Папочке хватило, что у меня и так уже было одно проклятие для семьи — колдовской дар. «Если уж она и станет кем-нибудь, то точно не одним из вас, — сказал он Иосифу. — Я лучше отдам ее Ордену». И позвал охрану.

Про отца она говорила так же редко, как и про свою сестру. Точнее, никогда.

— Что же заставило его изменить свое решение?

— Дядя замолвил словечко.

— Э-э…

— Да, именно тот самый дядя, которого ты видел в Риапано. — Гера правильно расценила мое замешательство. — Он сказал, что у меня два пути — стать монашкой и служить Церкви с теми способностями, что у меня есть, после того как я пройду обучение в Ордене. Или же быть в Братстве. Последнее дяде было выгодно — семья получала первого стража, а Орден… там уже были свои связи. Отец терпеть не может брата моей матери, но всегда умеет прислушаться к выгодным предложениям. К тому же он никогда не желал, чтобы его любимая дочка превратилась в кислое яблоко монастырского сада.

— Думаю, стражем он тебя тоже не видел.

— Ну да. Предпочитал представлять в бальном платье, с выводком внуков, и чтобы ко мне непременно обращались по меньшей мере «герцогиня». Пришлось ему отказаться от этих мечтаний на мой счет и направить их на свою младшую дочь. Мою сестру. Впрочем, сейчас это неважно. Иосиф увез меня, и через полтора месяца я была в Арденау.

— Я помню тот день. Это был май, шел сильный дождь, и ты приехала в дорогой карете.

— Да. Отец отправил с нами своих вассалов, чтобы с его чадом ничего не случилось по пути. Ну а ты?

— Ты знаешь эту историю, — пожал я плечами, снова разливая вино. — Наш путь с Иосифом был гораздо короче твоего. Я нос к носу столкнулся с душой на площади Триумфа и рассказал другим детям из приюта. На следующий день пришел он и отвел меня в Братство.

Гертруда сложила руки на столе, положила на них голову и стала смотреть на желтое пламя свечи.

— Я так устала, что не в силах даже думать. Завтра с утра нам надо найти ребенка. Хотя бы попытаться это сделать. Мы не знаем, кто это. Мальчик или девочка. Как он выглядит, из какой он семьи, сколько ему лет.

— Мы найдем его.

— Иосиф бы этого хотел.

Спустя минуту она начала клевать носом, и я, не давая ей заснуть за столом и не слушая возражений, подхватил ее на руки, отнес на кровать. Помог снять сапоги, и Гера, не раздеваясь, завернулась в одеяло и тут же уснула.

А я вернулся на прежнее место, сел, вспоминая стражей, которых когда-то знал, но с которыми не смогу больше встретиться в этом мире.

Беззвучно распахнулась дверь платяного шкафа и оттуда, осторожное, точно кот, вылезло Пугало. Зыркнуло на меня, уселось в углу, поджав под себя ноги. Проповедник вошел через дверь, скорбно вздохнул и негромко, чтобы не разбудить Геру, произнес:

— Мне так жаль. Господь позаботится о его душе.

— Вы уже в курсе?

— Были неподалеку. — Он сел на свободный стул. — Вы ввязались в опасную игру. Это того не стоит.

— Новый страж всегда чего-то стоит. Иосиф заплатил цену. И отступить после такого — ни я, ни Гера себе не простим.

Он задумчиво покивал плешивой головой.

— Да, справедливость угодна Господу.

— На тебя непохоже. Обычно ты кудахчешь, что все опасно и мы вот-вот умрем. А потом начинаешь толковать про любовь к ближнему и подставление щеки под удары.

Старый пеликан посмотрел на меня с необычайным укором:

— Любить ближнего своего чудесная заповедь, но порой мне кажется, что Господь придумал ее для кого-то еще. Не для людей, обожающих грешить направо и налево. Возможно, он просто ошибся и отправил сообщение не в тот мир.

Пугало от такого богохульства разбил паралич. Оно потрясенно застыло.

— Порой твои изречения поражают даже одушевленных, — невесело усмехнулся я.

Голова гудела, веки стали тяжелыми. Пора было ложиться спать.

— Кстати говоря, меня видели законники, — как бы между прочим сообщил Проповедник.

— А раньше ты сказать не мог? — нахмурился я. — Ты же знаешь, что им не надо показываться на глаза.

— Как будто с первого взгляда я могу отличить обычного человека от того, в ком есть дар, — тут же обиделся он. — У вас на лбу не написано, кто есть кто. А если бы и было, я все равно читать не умею. Пугало и то грамотнее меня.

Одушевленный покачал головой.

— По-моему, он намекает, что ты врешь.

Пугало тут же кивнуло, подтверждая мою догадку.

— Кого ты слушаешь, Людвиг?! — взбеленился старикан. — Я не умею читать, и ты это знаешь!

— Говори, пожалуйста, потише. Оно не на чтение намекает, а на то, что их ты узнал.

— Ну, узнал, — не стал отрицать тот. — Они крутились возле дома, где ты со своей ненаглядной ведьмой устроил бойню. А все оно виновато! — Он указал обвиняющим перстом на Пугало, которому явно не понравилось, куда ведет разговор. — Ему, видите ли, приспичило поиграть в чучельника! И пока оно занималось потрошением трупов ваших наемников, приехали законники, и мне пришлось их отвлекать, чтобы они не увидели нашего друга. Слава богу, ему хватило ума выглянуть в окно и сбежать через заднюю дверь в последнюю минуту.

Пугало сделало вид, что оно здесь отсутствует и говорят вовсе не о нем.

— Ну хорошо хоть сбежало. У нас и так хватает неприятностей. Что ты им сказал?

— Что прошу помолиться о моей несчастной душе. Поверь, я ныл и заламывал руки ничуть не хуже актера из Королевского театра Ньюгорта. Сказал, что скитаюсь здесь уже десять лет, и они первые, кто видит меня.

— А они?

— Послали меня к черту. Ублюдочные твари, чтобы их самих Вельз… гм… ну, в общем, вы поняли. Чтобы он их забрал и сделал всякие непотребные вещи, прости Господи меня за такие слова. А потом вошли в дом и обнаружили творчество нашего молчаливого друга.

Пугало горделиво приосанилось.

— Что там было?

— Людвиг, посмотри на меня. Я же не псих какой-нибудь. Я верующий человек. Душа. Мне хватило одного взгляда на него, когда оно только тащило труп за ногу. После этого я из дома вышел и туда больше не заходил. А эти двое так и вовсе выбежали. Один крестился, другой блевал в сугроб.

Пугало радостно хлопнуло в ладоши.

— М-да… — Я посмотрел на прогорающую свечу. — Они задавали вопросы?

— Конечно. Видел ли я кого-нибудь. Я сказал, что здесь никого не было, когда я пришел, и затянул волынку о том, чтобы они помолились о моей душе. Законник пробормотал, что ему, пожалуй, пора молиться о своей, и прогнал меня.

— А теперь удиви меня, — вкрадчиво произнес я. — Скажи, что это тебя не обмануло. Скажи, что ты и твой лучший друг, прежде чем прийти сюда, смотрели по сторонам, основательно запутали следы, и ни один законник не нагрянет в нашу берлогу.

Проповедник скорчил рожу, точно был разочарован во мне:

— Людвиг, я был очень осторожен. Знаю ведь, что стоит на карте. Пугало, оно через шкаф шло и меня с собой не взяло, а я точно заяц попетлял по городу, четырежды проверил слежку и только после этого пошел к вам. Клянусь, вам ничего не грозит…

И в этот самый момент в дверь постучали.

Секунду я прожигал взглядом подавившегося словами Проповедника, а затем взял лежащий на столе пистолет. Гертруда соскользнула с кровати на пол, медленно, чтобы не шуметь, извлекла рапиру из ножен. Кивнула мне, давая понять, что готова, и указала Пугалу на шкаф. То нехотя убрало серп и, забравшись внутрь, закрыло за собой дверцы.

— Кто? — негромко спросил я.

С ответом тянули, и на пальцах Гертруды заплясали язычки пламени.

— Откройте. Пожалуйста. — Голос был детский. Или похож на детский.

Мы с Гертрудой переглянулись, она кивнула, показывая, что, после того как я открою, мне надо отойти от проема, чтобы она швырнула заклятие. Я повернул ключ, распахнул дверь и уставился на незваного гостя, забыв об опасности.

Мальчишке было лет десять, ну, может, одиннадцать. В таком тусклом свете не поймешь.

— Вы его друзья? — Задрав вихрастую голову, он посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Вы друзья господина Иосифа?

— Да. Мы его лучшие друзья. Людвиг, нам лучше говорить не в коридоре, — вкрадчиво сказала Гера, оказываясь рядом. — Заходи, малыш.

— Меня зовут Эрик. И я не малыш.

Он вошел в комнату, быстро огляделся, увидел Проповедника, прищурился.

— Я Гертруда, это Людвиг.

— Вы стражи?

— Да. Мы стражи, — подтвердила колдунья.

— Тогда где ваши кинжалы? — Мальчишка вел себя настороженно, уже, как видно, жалея, что пришел.

— Нам пришлось спрятать их в надежном месте, чтобы никто не понял, кто мы такие.

— Вы больше похожи на солдат, а не на стражей. Откуда я знаю, что вы не из Ордена?

— Ниоткуда. Но тебе придется либо довериться нам, либо уйти.

Он удивился словам Геры, шмыгнул носом, сжимая в руках кроличью шапку:

— Я думал, что нужен стражам.

— Нужен. Но насильно в Братство тебя никто не поведет. Если ты считаешь это плохой идеей — дверь за тобой. Я слишком устала, чтобы уговаривать упрямых мальчиков.

Поразительно, но ее подход оказался правильным. Эрик немного расслабился, поняв, что его не будут заставлять делать то, чего он не хочет.

— Вы друзья господина Иосифа и убили тех, кто убил его. Наверное, я могу вам доверять, пускай у вас и нет кинжалов.

— Верное решение, дитя, — улыбнулся Проповедник.

— Я не дитя!

— Проходи к столу, — предложил я. — Ты голоден?

— Нет.

У него была длинная тощая шея, курносый нос и большие уши, которые не могла скрыть даже густая шевелюра. Когда он снял свой тулупчик, то оказался куда более худым, чем я думал. Рубашка висела на нем точно на вешалке, а коленки и локти были острыми.

Дверь шкафа начала приоткрываться, но я прижал ее локтем. Нечего ребенку знакомиться с одушевленным до тех пор, пока он не станет нам доверять.

— Можете не прятать его. — Эрик сел на стул. — Я видел его в доме после того, как вы ушли.

Долговязое Пугало тут же выбралось из шкафа, подошло к нашему гостю, уставилось на него сверху вниз, не переставая по-идиотски улыбаться.

— Уйди! Ты пугаешь ребенка! — махнул на него Проповедник.

Услышав про «ребенка», мальчишка поморщился и вздохнул. Кажется, довольно быстро сообразив, что старину Проповедника не так-то просто заставить не произносить некоторых слов.

— Ты был в доме? Мы не нашли тебя.

Несмотря на усталость и пережитое, он лукаво ухмыльнулся.

— Господин Иосиф успел спрятать меня, когда эти ворвались. Я хотел помочь ему, но он приказал сидеть тихо. — И тут же погрустнел. — Плохо, что он умер.

— А нас ты как нашел? — поинтересовался я.

— Пошел за этим. — Кивок в сторону Проповедника. — Господин Иосиф рассказывал мне, что мы ждем двух стражей и с одним из них ходит душа священника. Вот я и решил проверить. Все равно мне больше некуда идти.

Рожа у старого пеликана была прекислой, и Гера с усмешкой сказала:

— Подумать только, Проповедник. Ты не смог обвести вокруг пальца даже ребенка. Какое счастье, что эти кретины из Ордена не обратили на тебя внимания.

Тот надулся и больше ни с кем не разговаривал.

Ночью мне приснилась Ханна. Девушка-законница, жизнь которой мне не удалось спасти. Она подкидывала в воздух разноцветные прозрачные камешки, ловила их второй ладонью и вновь отправляла в небо. Три зеленых, два красных, один желтый, два зеленых, четыре синих. Во всем этом была какая-то система, но я никак не мог ее понять, а потом пришло Пугало и серпом крест-накрест перечеркнуло мой сон.

Рассвет только-только начинался и, судя по тому цвету, что растекался по небу, день выдастся морозным.

Гертруда и Проповедник отсутствовали. Эрик играл с Пугалом в «Плуг, земля, вода».[115]

— Как вижу, вы нашли общие интересы. Знаешь, как его зовут?

— Госпожа Гертруда представила нас друг другу.

— «Представила»? — повторил я. — Ты из благородных?

— Нет. Просто мой отец преподает естествознание в университете Пулу. Уй!

Мальчишка проиграл, и Пугало отвесило ему щелбан, правда, не в полную силу.

— Давай еще, — предложил тому Эрик. Разумеется, одушевленный не стал возражать. Малец явно его забавлял.

— А как вы познакомились с одушевленным, господин Людвиг?

— Просто Людвиг. Ты знаешь, что такое одушевленный и чем он отличается от души?

Мальчишка посмотрел на меня с обидой:

— Мне почти двенадцать, а не семь.

Многовато. Обычно детей находят в шесть — восемь лет, когда у них впервые проявляется дар. И редко когда в Братство или Орден попадают в более старшем возрасте. Обычно к этому времени темные души добираются до таких и уничтожают того, кто заведомо опасен для них.

— Тебе уже приходилось сталкиваться с одушевленными?

— Да. Уй! — поморщился он, когда Пугало вновь звонко щелкнуло его по лбу. — Видел одного дома. Правда, тот был светлый. Ваш не такой.

— Как ты выжил, Эрик? Неужели за то время, что ты стал видеть души, ни одна из них не попыталась убить тебя?

Он взглянул с вызовом:

— Я хитрый и ловкий. Они не могут меня догнать.

Пугало ткнуло его кулаком в плечо, покачало ладонью, мол, не заливай, малец, все равно не обманешь.

— Оно не слишком тебе верит. И я тоже.

— Ну… пару раз они меня почти поймали, но я справился.

— Хм… И как же, скажи на милость?

Его плечи тут же поникли:

— Я не знаю, господ… Людвиг. Я… я испугался, и это само собой получилось.

— Без всякой помощи и обучения? Интересно. Нам скоро в дорогу. Одевайся. — Я протянул ему тулупчик.

— С чего это я должен слушаться?

— Вроде вчера мы уже все решили, Эрик. В Братство насильно тебя никто не тянет — ты пришел к нам сам. И был волен уйти. Но ты остался. А теперь будь добр делать то, о чем тебя просят. Заметь, просят, а не приказывают, парень.

Он засопел, но спорить не стал.

— Почему тебя нашли только сейчас?

— Я никому не говорил о своем даре. Даже родителям. И не попадался на глаза стражам и законникам. Не хотел уезжать из Пулу.

— Но уехал. Тебя нашел Иосиф?

— Нет. Люди из Ордена.

— Что? — резко спросил я.

— Вы не знали? — удивился тот. — Они поймали меня и увезли. Даже родителям ничего не сказали. Господин Иосиф выкрал меня у них уже в Лезерберге. С ним мне нравилось больше, чем с этими уродами. Он не натягивал мне на голову мешок и кормил, когда я просил.

— Черт! — сказал я.

Дверь неслышно открылась, и в комнату вошла Гера, глядя на нас из-под лохматой лисьей шапки.

— В городе начинается облава. Восточная и западная часть уже перекрыты. Они идут по домам и трактирам. Будут здесь минут через десять.

— Мы это знали с тобой еще вчера, — сказал я, пристегивая палаш. — Ты договорилась?

— Да. Нас ждут.

— Знаешь, почему Орден вне себя? Оказывается, Иосиф украл его у них.

— Черт!

— Ты прямо повторяешь мои слова, — нехорошо усмехнулся я, провожая взглядом Пугало, забирающееся в шкаф. — Так что ситуация куда более щекотливая, чем мы с тобой считали, соучастница.

— Вы ведь не думаете о том, чтобы отдать меня им? — набычился Эрик.

— Ты хочешь в Братство, а не в Орден? — прямо спросила у него Гертруда.

— Две недели назад мне было все равно. А теперь мне кажется, что стражи лучше, чем эти.

— Приятно слышать. Ну раз ты желаешь остаться с нами, то никто не собирается тебя отдавать, — успокоила его Гертруда. — Главное, сейчас не отставай.

— Не отстану, — застегивая верхнюю пуговицу, сказал он. — Дайте мне оружие.

— Оно тебе ни к чему. — Она уже взялась за дверную ручку.

Он веско возразил:

— Не хочу, чтобы меня опять сунули в мешок, если с вами что-нибудь случится.

Я отдал ему стилет — лучшее из того, что было у нас для его руки.

— Умеешь пользоваться?

— Знаю, что надо куда-нибудь воткнуть. — Он убрал небольшой клинок под тулуп.

— Надеюсь, тебе не придется этого делать.

— Выходим, идем до первого перекрестка, — сказала Гера. — Поворачиваем направо у аптеки. В переулок. За ним ограда старого кладбища. Людвиг, если что-то пойдет не так и мы разделимся — действуй на свое усмотрение. Об Эрике забочусь я.

Что же. Разумно. Колдунья лучше защитит мальчишку, чем простой страж.

Стоило нам выйти на улицу, как мы натолкнулись на четверку солдат. Они как раз разговаривали с хозяином заведения. Тот молча указал на нас и исчез в доме.

— Господа наемники, вы идете с нами.

— В чем дело? — Я встал так, чтобы мальчишка оказался позади.

— Вчера в городе было убито несколько человек. Мы переписываем имена всех чужаков. Простая формальность.

— Нам некогда. Сожалею.

Они стояли полукольцом, перекрывая улицу, и не собирались пропускать.

— У нас приказ. Давайте по-хорошему, господа наемники.

Только у одного из них была алебарда — остальные вооружены короткими мечами. Но если они нападут разом и прижмут нас к стене…

— Увы, не выйдет, — вздохнула Гертруда. — Мне очень жаль.

Она послала им воздушный поцелуй, и все четверо согнулись пополам, извергая на снег содержимое желудков.

— Ух ты! — восхитился Эрик. Он то и дело оборачивался, чтобы запомнить такое невиданное зрелище, и сцепившей зубы Гере приходилось едва ли не тащить его за собой. — Как вы это сделали?

— Потом!

— А все стражи так умеют?

— Потом!

— Я тоже так смогу, когда выучусь?! — Он был в полном восторге от произошедшего.

— Нет. — Она втолкнула его в переулок. — Только если у тебя есть колдовской дар.

— А у вас он есть?

Она больше ничего не сказала, быстро шагая вперед, крепко держа его за плечо и прищуренными глазами, точно рысь, у которой пытаются отобрать ее котенка, искала затаившуюся опасность. Так что Эрик обратился за ответом ко мне.

— У нее есть. Гертруда-колдунья.

— Ух ты! Здорово, что я вас нашел! — Он с восхищением посмотрел на мою спутницу.

Проповедник маячил возле низкой кладбищенской ограды.

— Этот тип уже ждет вас, — недовольно сообщил он нам. — Разворошили вы муравейник.

Одним краем кладбище подходило к дремучему лесу. Темные мрачные ели спали под снегом, выстроившись, точно солдаты герцога Георга на плацу. Могил было не видно, они все оказались укрыты толстым слоем снега, хрустящего у нас под ногами.

За старым склепом, единственным на этом погосте, ждал давешний одноглазый колдун. Он кутался в свой овчинный тулуп и в отличие от прошлого раза выглядел таким довольным, словно его петух снес золотое яйцо.

— Хе-хе! Теперь уже за тобой будет должок, госпожа Гертруда, — потирая руки, прокудахтал он.

— Ух ты! Какой огромный! — Эрик увидел птицу и бросился к ней.

— Стоять, малец! — Тим схватил мальчишку за шкирку. — Убьет! Лезь давай в сани!

— Мы на нем поедем? — Глаза Эрика стали круглыми от восторга. — Вот это да! Ух ты!

Он безропотно забрался в волшебную повозку, и Гертруда укрыла его теплой шкурой.

— Куда едем-то?

— Эйсвассер.

— Двадцать лиг до него… Ладно, довезу. Мальчишку зачем украла?

— Никто меня не крал! — возмутился Эрик, которому не терпелось проехаться в таком диковинном экипаже.

— Тим, меньше знаешь, лучше спишь.

— Ну-ну. Вперед, Тюльпан! Ко! Ко!

Петух резво взял с места, и Эрик заорал от восторга, да так, что едва не вылетел из саней, когда те подпрыгнули на одной из могильных плит. Всего несколько ударов сердца, и ход выровнялся, стал мягким, точно мы скользим по гладкой поверхности, — Тюльпан набирал высоту.

Кладбище рвануло вниз, накренилось, и Эрик издал очередной восторженный вопль, восхищенными глазами глядя на то, как земля уходит в сторону. Гертруда закрыла ему рот ладонью:

— Не кричи! Простудишься!

Тот кивнул, перегнулся, чтобы получше рассмотреть городок, где мы ночевали, и теперь уже мне пришлось хватать его за шкирку, чтобы он не вывалился в тот самый момент, когда я уже начал считать, что мы довезем его до Арденау.

— Нас не увидят в городе? — спросил я у Геры.

Та покачала головой:

— Сейчас сани Тима видны лишь тем, у кого есть предрасположенность к волшебству.

От скорости и холодного ветра у Эрика начали слезиться глаза, и она поплотнее укрыла мальчишку медвежьей шкурой.

Летели мы совсем низко, едва не задевая белые верхушки елей.

— Думаешь, они не поймут, где мы?

— Я, как и ты, не верю в чудеса, Людвиг.

Хотелось бы мне услышать нечто иное. В Ордене работают люди. Такие же, как мы. И они не идиоты. Как только увидят, что в Брогде нас больше нет, отправят сообщения на другие посты и расширят круг поисков. Законники знают, что мы рвемся к границе, и постараются перекрыть все тракты. А если среди ловчих имеются инициативные люди, то, не дожидаясь приказов сверху, они станут задерживать всех подозрительных, чтобы ненароком нас не упустить.

— У них есть колдуны?

— Как и у Братства. Но в Лезерберге ли они сейчас — не знаю. Считаешь, их могут пустить по следу?

— Я бы пустил.

Будем надеяться, что колдунов поблизости не окажется. Это худший вариант из всех возможных.

— Людвиг, — замерзший Эрик дернул меня за рукав, — а раньше ты летал?

— Летал.

— Здорово. На петухе?

— Не только. В карете. И еще на драконе.

— На драконе?! Ух ты!

Гера с благодарностью посмотрела на меня. Братство заработало еще одно очко в свою пользу. Не прошло и суток с момента нашего знакомства, а Эрик перестал быть угрюмым и подозрительным. Сейчас он просто светился восторгом, хотя бы на час забыв о том, что его украли у родителей, на глазах убили человека, который позаботился о нем, и теперь преследуют.

Его лицо светилось счастьем, а я, глядя на него, думал о том, что такого ценного в этом мальчике с даром? Чем он отличается от десятков других детей, которых ежегодно находят Братство и Орден?

Сани приземлились на низком берегу озера, на небольшом участке, с трех сторон окруженном соснами, у самого края леса. В кустах шарашилось Пугало, делая вид, что оно оказалось здесь совершенно случайно. Эрик помахал ему, но одушевленный счел, что отвечать ниже его достоинства. Страшилу больше занимала сорока, летящая над замерзшим озером, чем мы.

Петух, уставший и недовольный, злобно кудахтал, и его острый ярко-алый гребень выражал наивысшую степень раздражения. Тим рассеянно погладил Тюльпана по перьям:

— Не буду спрашивать, куда вы направляетесь и от кого бежите. Как говорится, чего не знаешь, того не выболтаешь. Но если вы решили продолжить путешествие по Эйсвассеру и двигаетесь на запад, то возле Черного камня, ярдах в ста от воды, есть охотничий домик.

— Зачем он нам?

— Затем, что до города отсюда больше дня пути. Даже если б вы без ребенка были. Ночевать на холоде собрались?

— Спасибо, Тим. Ты привез то, что я просила?

Одноглазый старик вытащил из саней небольшой холщовый мешок с ярко-красной заплаткой и кинул его на снег.

— Вот. Мы в расчете. Сразу прошу об ответной услуге.

Гера прищурилась:

— Если могу помочь.

— Можешь. Моя невестка родит в апреле, и мне требуется твоя помощь.

Она в ответ свела темные брови:

— Не понимаю тебя, Тим. Твоя жена лучшая колдунья Завичья. И повивальная магия у нее не чета нашей, городской.

— Да нет! — отмахнулся он. — С родами бабы сами сдюжат. Я не о том. Мы проверили, ребенок с даром родится. Не хотим его скрывать. Десять поколений моих предков по деревням да лесам сидело. Хочу для внука лучшей жизни. Чтобы вырос, стал известным, во дворце жил, а не в навозе. У тебя патент, и ты известна в определенных кругах. Пусть Церковь и ваш колдовской Круг возьмут его под опеку. Стань крестной.

Теперь ее брови поползли вверх.

— Удивляюсь я тебе, Тим. Ты с Анкой столько лет сражался против всего чуждого вам. А теперь поменял решение. Ты осознаешь, что во время Ночи Ведьм твой потомок полетит уже не на Лысую гору, а в какой-нибудь замок?

— Осознаю. И именно об этом прошу.

— Ну, раз просишь — не смею отказывать. Ты помог нам, я помогу вам. Пришли весточку, как все будет готово.

Он сухо кивнул, ничем не показывая своей радости, хотя в его единственном глазу плясали счастливые черти, сел в сани и поспешно убрался, как видно опасаясь, что она передумает.

Я развязал тесемки рюкзака, вытащил из него пару коньков на двух полозьях, отдал Гертруде. Вторые, чуть поменьше, протянул Эрику:

— Прикрепи их к своим ботинкам. Ремни должны быть вот так.

— Что это?

— Коньки. Перед тобой озеро Эйсвассер. Часть пути мы проделаем по льду. На коньках выйдет гораздо быстрее, чем пешком.

— Я не умею ездить на коньках.

— Шутишь? Все мальчишки умеют.

— Вы забыли, что я из При? — мрачно вопросил он. — У нас и снег-то бывает не каждый год.

— Мы забыли, — вздохнула Гертруда, перестав затягивать ремни. — Я тоже не умела кататься, но в Альбаланде это основное развлечение детворы. Хочешь не хочешь, а научишься. Что будем делать, Людвиг?

Я опустил его коньки в снег.

— Придерживаться твоего плана — до границы по озеру быстрее всего. Тим уже улетел, по лесу мы доберемся до трактов очень нескоро. Если вообще доберемся, а не замерзнем или не попадем к какому-нибудь визагану на обед. Возьму его на закорки.

— Я тяжелый, — с серьезным видом предупредил меня мальчишка.

— Не смеши меня. Уж как-нибудь я твой вес выдержу. У тебя сегодня день поездок. Сперва на волшебном петухе, теперь на не волшебном страже.

Услышав эти слова, он расплылся в улыбке.

— Возьму твою сумку и палаш, — предложила мне Гера.

Но в дело вмешалось Пугало. Оно плюхнулось задницей в сугроб и начало надевать коньки на свои драные башмаки.

Сперва я только пожал плечами. Почему бы и нет? Если одушевленный хочет развлечься — я не против. Но затем присмотрелся к нему внимательнее. Он явно что-то удумал, так что я не удивился, когда Пугало двумя пальцами взяло Эрика за воротник тулупчика и подняло над землей.

— Эй! — возмущенно заорал тот и попытался брыкнуть страшилу ногой, но в следующее мгновение уже оказался у того на плечах. — Ух! Людвиг, я на нем поеду?

— Судя по всему, да.

— Благосклонное и стремящееся помочь Пугало. — Гертруда стояла рядом со мной, глядя на удаляющиеся спины внезапных компаньонов. — Это нечто новенькое.

— Скорее нечто редкое. Порой оно не гнушается оказать поддержку.

— Но почему сейчас?

— К сожалению, я так и не научился залезать в его голову. Причин может быть тысяча. И ни одной. Возможно, все дело в мальчике. Тебе не сказали, почему он так ценен для нас? Зачем Иосиф забрал его у законников?

Гертруда хмыкнула:

— Ручаюсь, что, кроме него, об этом никто из стражей не знал. Появится больше времени, я проверю Эрика. Должен же он был выживать при встречах с темными душами. Значит, мог использовать примитивные фигуры или даже знаки. Увидев их, я пойму, в чем тут дело.


По форме озеро Эйсвассер напоминает молодой месяц. В самой широкой части оно почти пять с лишним лиг, а длиной все тридцать, и большую часть времени открыто для судоходства. Но с наступлением холодов намертво покрывается льдом. Сейчас мы находились у западной его части. Следовало добраться до противоположного берега, а затем двигаться к границе герцогства Удальн. Так мы сократим дорогу втрое.

Я понимал, почему Тим согласился привезти нас сюда и отказался лететь к Эринбраугу — городу, расположенному на границе двух государств. Там была инквизиция, а клирики не терпят, чтобы над ними летал кто-то, кроме ангелов. Колдун и так сделал исключение из правил и помог ведьме с патентом, что среди «диких» волшебников, кому претит преклонение перед Церковью, является не таким уж и частым одолжением.

Наш путь по льду не отличался ничем особенным. Вопреки моим опасениям, на десятки лиг вокруг не было ни души, и мы оказались предоставлены на растерзание лишь легкому морозу да ледяному пронизывающему ветру.

Гертруда ехала первой. Она забросила рапиру за спину и легко скользила по гладкому свинцовому льду, а редкие снежинки спиральными змеями кружились вокруг ее полозьев. Я шел прямо за ней, закрыв нос и рот шарфом от холодного воздуха. Эрик, похожий на нахохлившегося воробья, сидел на плечах у Пугала и возвышался над всеми нами.

Одушевленный прекрасно чувствовал себя на коньках и сперва уехал далеко вперед, затем вернулся. Порой ему становилось скучно, и он начинал нарезать вокруг нас круги к вящему восторгу мальчишки.

Мы постарались как можно скорее пересечь открытое пространство и достичь противоположного берега — немного холмистого, как раз такого, чтобы хоть как-то защитить нас от ветра. К Черному камню — мрачному растрескавшемуся от времени утесу, стоявшему в окружении искривленных сосен, мы добрались за два часа до сумерек. К этому моменту Эрик уже настолько устал, что уснул, обхватив шею Пугала.

Гера выдохнула облачко пара, обернувшись ко мне:

— Если Тим прав, там должен быть охотничий домик. Остановимся на ночевку?

— Да. Я пойду проверю.

— Спасибо.

Отстегнув коньки, я ступил на берег, начав подниматься в горку по глубокому снегу. Жилище располагалось под соснами, шагах в двухстах от озера, скрытое от посторонних глаз высокими плоскими камнями.

Сосновый сруб, потемневший от времени, со скошенной крышей и невысоким, в три ступени, крыльцом. Два небольших окошка, крепкая дверь, подпертая деревянным бруском. Я убрал его, вошел внутрь. Здесь было так же холодно, как на улице, темно, пыльно, пахло несвежим сеном и мышами.

Убедившись, что дом пуст, я вернулся к озеру. Гертруда, щурясь, смотрела куда-то на восток.

— Тим был прав. Можем остановиться. Все в порядке?

— Не знаю, — с тревогой произнесла она. — Меня смущают облака.

— Чем же?

По мне, ползущие на горизонте легкие тучки ничем странным не отличались.

— Одно из них двигалось против ветра. Мне это не нравится.

— Считаешь, ищут нас?

— Да. Оно сейчас там, где нас высадил колдун. Это вряд ли случайность. — Она протянула мне свою рапиру и сумку. — Бери Эрика и иди в дом. Я скрою следы.

Мальчишка все так же спал и доехал до места нашей ночевки на Пугале. Только возле крыльца одушевленный снял его и протянул мне. Я внес Эрика в дом, уложил на широкую деревянную лежанку. Ребенок лишь перевернулся на другой бок, даже не думая просыпаться.

Ни дров, ни хвороста не было, но я не успел решить эту проблему, как Гертруда вернулась.

Она закрыла дверь, провела по доскам ногтем, рисуя какой-то символ, а затем посмотрела на очаг, и в нем взметнулось пламя.

— Сегодня обойдемся без поиска дров.

— Разумно ли это? Ты ослабнешь за ночь.

— Это простое колдовство. Оно практически не ест сил. Не хочу, чтобы ты сильно наследил вокруг избушки. Да и дым нас выдаст. Все будет хорошо, не волнуйся. — Она подошла к Эрику, потрогала его лоб. — Совсем умаялся за день, бедняга.

Через полчаса в помещении стало теплее, и я скинул куртку. Пугало расположилось возле двери. Оно вытянуло костлявые ноги, перекрыв выход и наблюдая за тем, как мы обустраиваемся. С наступлением ночи появился и Проповедник. Этот, в отличие от одушевленного, тут же подобрался поближе к огню.

— Они вывернули наизнанку город, — буркнул он нам. — Куча солдат и пять или шесть законников. Все искали его.

Последовал кивок в сторону спящего.

— Тебя они допрашивали? — Гертруда доставала из своей сумки еду — холодная грудинка, половинка хлеба и несколько сладких фиников.

— Я не стал показываться им на глаза. Ну… чтобы случайно не привести их к вам.

— Рада, что ты посмотрел и получил урок.[116]

Он скривился:

— Вот только не надо трогать святые книги. Вы ходите по лезвию и вот-вот поскользнетесь. Если вас поймают, то вздернут.

— Значит, надо постараться, чтобы этого не случилось. Будем будить Эрика?

Я подумал над ее вопросом:

— Он не ел с самого утра. Давай попробуем.

Будущий страж сонно сел, зевнул. Гера сунула ему в руку хлеб с грудинкой. Мальчишка, все так же клюя носом, сжевал ужин и вновь улегся, а я укрыл его своей курткой.

— Вы выглядите как-то иначе, — пробормотал он. — Почему?

Он был прав. Волосы у Гертруды уже не были такими темными, лицо тоже стало гораздо сильнее походить на то, которое я всегда помнил. Магия личины постепенно ослабевала.

— Завтра расскажу. Спи.

— Это волшебство? — не унимался тот.

— Да. Волшебство.

— Здорово. А я вправду могу стать стражем?

— Правда сможешь. Спи.

— Госпожа Гертруда…

— Да?

— А вы не отдадите меня Ордену?

Она хмыкнула, словно услышала какую-то глупость.

— Не отдам.

Эрик приподнялся на локте, серьезно посмотрел на нее.

— Слово колдуньи?

Ее лицо дрогнуло, но ответила она ровно:

— Слово колдуньи, Эрик. Пока я жива, Орден тебя не получит. Клянусь. А теперь спи.

Мальчишка счастливо вздохнул и наконец-то успокоился. А через несколько минут по его дыханию я понял, что он уснул.

— Людвиг, не подашь свою сумку? — попросила Гертруда. — Мне нужны мои зелья. Спасибо.

Она начала поиск, но внезапно остановилась, нахмурилась и быстро посмотрела на меня. Но тут же отвела взгляд.

— Что такое? — удивился я.

— Нет. Ничего.

— Гера, — вкрадчиво произнес я, — мы знакомы не первый год. Что ты там нашла?

Она вздохнула и вытащила из сумки браслет из дымчатых раухтопазов.

— Откуда это у тебя?

— Узнала.

— Узнала. Откуда?

Я помедлил, затем неохотно произнес:

— Были рядом с… костями Ганса. Я решил, что это что-то значит.

— У Ганса? — Моя колдунья недоверчиво нахмурилась. — Это странно. Как вообще браслет оказался у него?

— Я тоже хотел бы это знать.

Она убрала находку в сумку, спросила с некоторой досадой:

— Если бы я не нашла, ты бы мне не сказал, да?

— Это хоть что-нибудь изменило бы? Ты увидела его, и вопросов только добавилось.

— Она им очень дорожила, но отдала Гансу.

— Да кто эта она? — не выдержал Проповедник. — Людвиг словно воды в рот набрал.

— Тебе-то уж точно знать не нужно.

— Пф! Ну и не надо! Меня больше заботит бедный ребенок, — печально произнес Проповедник. — Какими же сволочами надо быть, чтобы украсть его у родителей? Думаете, сможете довезти его до Арденау?

— Сможем, — ровно произнес я. — Мы должны это сделать.

— Потому что ведьма дала слово? — Он ехидно покосился на Гертруду, но та сделала вид, что не слышит.

— И потому что один из нас заплатил за это жизнью.

— Дай Бог, чтобы все получилось. Если вы поможете мальчику, Он зачтет благой поступок вашим душам.

Гера усмехнулась.

— Я что-то смешное сказал?!

— Не знаю, Проповедник. Некоторые считают, что у стражей нет души и что мы не увидим ни ада, ни рая. Мы живем только этой жизнью, а после нас ждет лишь мрак и забвение.

— Я не верю в подобное. У всех Божьих детей есть душа. Иначе жизнь лишена смысла, — наставительно произнес он.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Не только я. Хартвиг тоже так думал.

От меня не укрылось, что Гертруда, услышав это имя, на мгновение прищурилась.

— Хартвиг? Что он говорил вам?

— Он предложил очистить мою душу от темных пятен, — небрежно произнес я. — Я отказался.

— И если уж он ее увидел, то, значит, у стражей она точно есть, — победно заключил Проповедник.

— Ты бы еще вспомнил, что сказал демон на Чертовом мосту, — усмехнулся я.

— Я не присутствовал во время той дьявольщины. А что он, кстати, сказал?

— Что моя душа и так будет его. Но тут появился отец Март с братом Курвусом, и все кончилось не так уж и плохо.

— Вот видишь. Значит, и дьявольское отродье доказывает…

— Не будем об этом на ночь, — попросила Гертруда. — Есть у меня душа или нет — неважно до тех пор, пока я живу, дышу и выполняю свою работу. Вопросы теологии, философии и религиозных догм оставим до тех пор, пока я не умру.

— Не думаешь, что будет поздно, ведьма?

На ее щеках появились ямочки:

— Скажи, Проповедник, а ты думал об этом до того, как умер?

Он помолчал, затем сказал, осторожно подбирая слова:

— До тех пор пока не появились те наемники, я не задумывался о смерти всерьез.

— А теперь ты наказываешь себя?

Он вздрогнул.

— Не понимаю.

— Теперь ты наказываешь себя, Проповедник. Тем, что уже столько лет остаешься здесь, а не отправляешься туда, где тебя давно ждут. Что ты такого сделал, раз не можешь простить себя?

— Глупые слова ведьмы! — разозлился он и отвернулся к огню, показывая, что разговор окончен.

Гера хотела ему ответить, но я положил руку ей на плечо, покачал головой. Она вздохнула, соглашаясь со мной, что не стоит настаивать.

— Скажи, Людвиг. Если бы сегодня был последний день в нашей жизни. Как бы ты его прожил? — Этим вечером она была настроена на философский лад.

— Сделал бы то, что очень долго откладывал.

— Что, например?

Я помедлил с ответом, ворочая его в голове так и эдак, а затем все же сказал:

— То, что делаю сейчас. Выходи за меня замуж.

Комнату как будто заморозили. Пугало, Проповедник и Гертруда на несколько ударов сердца превратились в соляные столбы. С ее лица исчезла улыбка, между бровей появилась морщинка. Затем глаза лукаво блеснули:

— Ты застал меня врасплох.

— Я серьезно.

Она перестала веселиться, вздохнула, чмокнула меня в щеку и встала слишком быстро, взяв лежавшую рядом куртку.

— Пойду проверю, что творится на улице.

Когда дверь за ней закрылась, Проповедник выдал:

— Да-а-а… Не думал, что я доживу до этого дня. А ты?

Пугало кивнуло.

— Считаете, что мне не стоило этого говорить?

— Разве ответ не очевиден по тому, как она убежала? Хе-хе. Стоило, конечно. Только зачем же так в лоб? — Он сокрушенно покачал головой. — Решил жениться на ведьме. Львенок выиграл приличные деньги.

— Ты это о чем?

— Слышал, как он поспорил об этом с Карлом еще два года наза…

Вошла Гертруда, принеся с собой запах морозной ночи.

— Все тихо. Да. Согласна.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, о чем она говорит.

— Эм… — начал я, но Гера не дала мне договорить, приложив свой палец к моим губам. — Но только не сейчас. Не в тот момент, когда мы уязвимы, Синеглазый. Нам надо закончить дела. Мне свои, — она кивнула на Эрика. — А тебе довести то, что просила Мириам. Согласен?

— Согласен.

— К тому же, если уж все так серьезно, тебе стоит поискать кольцо, — буркнул Проповедник. — А то пока только она тебе их дарит.

— Ну, у меня есть одно при себе.

— Ты что? Готовился? — с подозрением спросила она.

— Не я. Пугало.

Оно страшно оживилось и подошло поближе, чтобы ничего не упустить. Под внимательными взглядами всей троицы я извлек из внутреннего кармана сумки кольцо, которое Пугало вручило мне несколько месяцев назад.

— Какая красота! — восхищенно сказала Гера, разглядев вещицу. — Из чего оно?

— Кость ругару.

— Хм… его можно наделить очень сильными свойствами. Здорово.

Она протянула руку, и я надел кольцо на ее палец.

— Идеально подошло. Как будто под меня делали.

Пугало скромно приподняло шляпу, стараясь не показывать, насколько оно довольно похвалой.


— Людвиг!

Толком я еще не проснулся. В комнате царил полумрак, и волшебный огонь горел лишь вполсилы, бросая на дальнюю бревенчатую стену широкие искаженные тени. Гертруда спала, уткнувшись мне в грудь и положив руку на плечо.

— Людвиг! — Эрик наклонился ко мне. — На улице кто-то есть.

Гера открыла глаза:

— Ты уверен?

— Да, — после некоторого колебания ответил он.

— Кого ты видел?

— Никого. Но я чувствую.

Я уже встал и начал обуваться.

— Проповедник, проверь.

Старикан безмолвно прошел сквозь стену, тогда как Пугало даже не пошевелилось, остановив свой мрачный взгляд на потолке.

— Его нельзя оставлять одного, — сказал я, беря в руку пистолет. — Будет смешно, если мы выйдем, а его за это время украдут.

— Я смогу отбиться! — возразил Эрик, сжимая острую иглу стилета.

— Надеюсь, что не придется, — повторил я то, что сказал ему вчера, когда давал оружие.

Появился старый пеликан:

— Ложная тревога, Людвиг. Там никого нет.

— Ты уверен?

Он сделал обиженное лицо:

— В ста ярдах вокруг дома нет ни одной живой души. Я хорошо проверил.

— Я пошел.

— Эй! Тогда для чего я…

— Чтобы я знал, что меня никто не ждет под дверью и, когда я выйду, в меня не всадят болт.

— Так, постой. — Гертруда провела у меня над головой руками. — Это заставит стрелка промахнуться, если он, конечно, есть. Если что — сразу отходи к дому.

— Хорошо.

— Будь осторожен.

Я перешагнул через вытянутые ноги Пугала, отворил дверь и сразу же соскользнул с крыльца, уходя вправо. Мороз прогнал остатки сна, давая мне почувствовать ночь. Из-за снега было достаточно светло. Я обошел дом по кругу, убедился, что никого поблизости нет, и решил исследовать окрестный лес.

Быстро перемещаться не получалось — снег был довольно глубокий, но я старался не задерживаться и довольно скоро согрелся. Наконец убедившись, что Проповедник на этот раз действительно прав, я вернулся назад.

— Никого, — ответил я на вопросительный взгляд Геры.

— А я что говорил! — ликующе заявил старый пеликан.

— Там кто-то есть, — упрямо заявил Эрик. — Я не вру.

Мы с Гертрудой переглянулись, она вздохнула, присела так, чтобы оказаться одного роста с мальчишкой:

— Быть может, всего лишь плохой сон? У меня такое случается.

— Нет, госпожа Гертруда. Они там. И теперь ближе, чем раньше. Я уверен.

— Людвиг? — Она ждала моего решения.

— Проще проверить еще раз, чем ему будет страшно.

— Мне не страшно… — начал было возражать мальчишка.

Но я поднял руку, попросив его помолчать.

— Что ты чувствуешь?

Эрик задумался, затем показал на Пугало:

— Это немного похоже на него, но… гораздо слабее. И еще липкое и противное.

Одушевленный пожал плечами. Детские кошмары ему были неинтересны.

— А это… — Гера помешкала, пытаясь подобрать нужное слово. — Чувство. Оно откуда приходит?

Эрик наморщил лоб, затем ткнул пальцем в стену.

— Оттуда.

— Там озеро, Людвиг.

— Уже понял. — Я направился к выходу. — Будьте готовы уйти.

Я снова оказался на улице, думая о том, что если у мальчишки есть какой-то особый дар, то он мог ощутить наших преследователей. Хотя я все еще не верил, что те могли нас найти.

Завернув за камни, я увидел белую степь замерзшего озера. Шел легкий снег, сливавшийся с дымкой, так что разглядеть то, что было на горизонте, не представлялось возможным. Но хотя бы возле берега на льду никого не было.

Я ощутил облегчение — Эрик все же ошибся. Всего лишь впечатлительный ребенок. Остается только порадоваться этому.

Затем я посмотрел вперед, на снег, и увидел пять странных, не похожих ни на что следов, огибающих валуны слева. Они тянулись со стороны Эйсвассера и выглядели так, словно кто-то протащил здесь мешки.

Уверен, днем этого не было.

— Твою мать! — пробормотал я и начал медленно отступать назад.

Вдалеке в снежной мгле вспыхнула оранжевая искорка, а спустя еще несколько мгновений — другая. Я скрипнул зубами, так как количество огоньков увеличивалось. Вне всякого сомнения — кто-то шел сюда по льду, подсвечивая себе дорогу фонарями.

Мешкать было нельзя, я побежал назад. И через несколько шагов пораженно остановился.

Кажется, этим столкновением они были удивлены не меньше меня. Их действительно оказалось пятеро. Все совершенно разного роста, грубо сделанные и какие-то оплывшие. Глаза-угли, черные щели ртов, носы-морковки. Словно какой-то псих от нечего делать взял и слепил снеговиков.

Темные одушевленные. Намного слабее Пугала, но достаточно сильные, чтобы представлять для нас серьезную опасность. Я швырнул знак в снежную рожу ближайшего из них, увернулся от сучковатых лап того, что пытался меня остановить, бросился прочь, стряхивая с пальцев шипящие капли света.

Знак мало чем помог — стражам для эффективной борьбы с одушевленными, заключенными в материальную оболочку, требуется кинжал, а его, как назло, у меня не было. За свою жизнь мне лишь несколько раз приходилось сталкиваться с темными сущностями подобного типа, и каждый раз следовало приложить множество усилий, чтобы прикончить их.

На мое счастье, они были не быстрее человека, но и этого мне хватило, чтобы оказаться на грани жизни и смерти. Их количество, устойчивость и снег под ногами усложняли мою задачу. Не глядя, я бросил на землю несколько фигур замедления, поднырнул под руку ближайшего противника и тут же атаковал его знаком в спину, прежде чем другие обошли меня с флангов.

Знак — бирюзовая литера «Н» — прошел сквозь тварь, врезался в сосну, расколов ей ствол, точно это была сухая веточка. Дерево рухнуло, перегородив дорогу двум снеговикам.

Я выхватил из воздуха золотой шнур, стегнул им вверх, повис на нем, потянул на себя, напрягая мышцы. Тусклые звезды исказились, пространство, невидимое для обычного человеческого глаза, пошло складками.

Зловещий силуэт навис надо мной, занеся лапу, и я разжал пальцы.

Упругий удар «выпрямившегося» неба мягко дал по ушам, и не ожидавший этого снеговик улетел вверх, упав ярдах в сорока от меня. Я положил левую ладонь на запястье правой руки, выпустив в свет череду воющих знаков. По крайней мере пятнадцать из них попали в грудь одушевленного, перелезшего через ствол упавшего дерева, опрокинули на спину.

Еще несколько деревьев с жалобным треском рухнули, лишь чудом не пришибив меня. Уверен, что все эти сияния и вспышки видны за много лиг. В том числе и тем, кто сейчас спешит сюда через озеро.

Фигура — знак. Знак — фигура. Чередуя их и пробуя разные комбинации, я отступал к охотничьему домику, следя за тем, чтобы одушевленные не взяли меня в кольцо. Они не издавали никаких звуков, а их глаза горели зловещим алым светом. Несмотря на все мои усилия — пятерка оставалась на ногах, хотя двое и выглядели основательно потрепанными.

Длинный, жаркий язык пламени ударил у меня из-за спины, с жадностью обнял кособокий силуэт. Гертруда без шапки, растрепанная и рассерженная, крикнула мне:

— Добивай!

Пламя заставило других одушевленных отшатнуться, отступить во мрак, но она уже перевела струящийся огонь на следующего снеговика. Я же бросился к обгоревшему.

Не сказать, что он развоплотился, лишь чуть подтаял по краям, но пока мало что соображал. Я ударил знаками-когтями, выросшими у меня на пальцах, махая руками, точно мельница, стараясь причинить ему как можно больше вреда.

Одушевленный в ответ едва не оторвал мне голову своими ветками. Наверное, так бы и произошло, если бы не появившаяся призрачная горгулья, плюнувшая в него огненным шаром. Это его отвлекло, и я нанес еще несколько ударов по израненному, но все еще «живому» противнику.

Две горгульи защищали Геру, посылая в лес огненные шары величиной с арбуз. С каждым таким выстрелом призрачные создания истончались, а затем и вовсе исчезли, оставив после себя горящие деревья.

— Вместе! — сказал я Гертруде.

Наши знаки пригвоздили одного из нападавших к земле, на какое-то время остановив. Но еще три фигуры медленно обходили горящие деревья, намереваясь отрезать нам дорогу к дому.

Три. Не четыре, как должно было быть.

— Где Эрик?!

— Внутри!

— Черт!

К крыльцу мы подбежали как раз в тот момент, когда по ступеням скатилась голова снеговика. В дверном проеме появилось раздраженное Пугало с обнаженным серпом. Оно явно было не в восторге от того, что какие-то снежные уроды без приглашения завалились к нему в гости. Пугало вытолкнуло на улицу уже одевшегося Эрика и захлопнуло у нас дверь перед носом. Мол, к вам пришли, сами и разбирайтесь.

— Еще трое, — мрачно сказал я, следя за неспешным приближением. — И погоня из законников по озеру. Оторвемся?

— От людей — возможно. От этих тварей — нет. Они, в отличие от нас, не знают усталости.

— Мы не справимся с ними. Потребуется слишком много знаков, чтобы их убить. У нас двоих нет такого количества сил.

— Твои предложения?

— Попробую попросить у Пугала серп. Кажется, он так же эффективен, как наши отсутствующие кинжалы. Эрик, не лезь вперед.

— Я просто хотел помочь.

— Ты ничем не поможешь. Гера, тебе надо уводить его. Я их задержу на несколько…

Фигура, созданная Эриком, была мне знакома. До этого я видел ее только один раз, когда законница Ханна уничтожила одушевленных велефа, но я так и не понял, как ее создавать.

Рубиновые астры вспыхнули под ногами снеговиков, выпивая из них силу, развоплощая и превращая в обычные груды снега. Все было кончено легко, просто и без всяких усилий.

Глаза у Геры были изумленные. Мы оба посмотрели на ухмыляющегося Эрика.

— Может, в следующий раз вы все-таки не будете отказываться от моей помощи?


Той ночью поспать нам больше не удалось. До самого утра преследователи наступали нам на пятки, и только магия Гертруды помогла сбить их со следа. Мы же по дуге вернулись к озеру и продолжили путь. День выдался очень тяжелым, лишь за полночь мы добрались до обжитых мест и, сняв комнату у какой-то древней старушки, проспали чуть ли не сутки.

Еще четыре дня потребовалось для того, чтобы добраться до Эринбрауга и оказаться в герцогстве Удальн. По счастью, за время пути с нами не произошло ничего непредвиденного. Нас действительно потеряли. Во всяком случае, на время.

Мы остановились в одном из лучших трактиров города, узнав его адрес из письма в ближайшей конторе «Фабьен Клеменз и сыновья». Именно здесь нас должны были «подхватить» другие стражи, чтобы помочь Гертруде доставить мальчишку в Арденау.

Пугало ушло шататься по городу, Проповедник решил проинспектировать местные церкви, Гера без устали расспрашивала Эрика о его удивительном даре и пыталась (пока еще только на бумаге) воссоздать фигуру, с помощью которой он сделал то, что не смогли двое опытных стражей. Мальчик не учился в нашей школе, не знал основ рисунков и нужных терминов, и потому частенько их общение напоминало беседу людей, говорящих на разных языках и почти не понимающих друг друга.

— Он мыслит совсем иными категориями, — как-то сказала мне колдунья. — Его сила огромна, он бесконечно талантлив, но я не понимаю даже толики того, что он пытается рассказать. Такое впечатление, что его уже успели научить совершенно по иной системе.

— Но это невозможно. Он самоучка.

— Очень талантливый, Синеглазый. И, боюсь, нам придется ломать все его установки и учить заново, по системе школы Арденау. Если у нас все получится — он может стать одним из самых сильных стражей за последнюю тысячу лет. Я никогда не видела таких способностей. Понятно, почему Орден его украл.

Сегодня она попыталась дать мальчишке самые азы базовых знаний, и я, чтобы не мешать, спустился в зал таверны, думая о том, что меньше чем через день мне придется расстаться с Гертрудой. И опять неизвестно на сколько. Ее путь лежал в Арденау. Мой — в Дерфельд, где мне следовало вновь искать следы создателя темных кинжалов.

— Господин ван Нормайенн, доброго вам дня, — сказал высокий черноволосый литавиец с запавшими щеками. В руках он держал две кружки, до краев наполненные белым эринбраугским пивом. — Помните меня?

— Конечно. Мессэре Клаудио Маркетте. Мы встречались с вами в Ливетте во время чудесной игры в квильчио. Присаживайтесь.

Законник благодарно кивнул, поставив одну кружку передо мной:

— Очень любезно с вашей стороны. Как ваши дела?

— До последней минуты были более чем хороши.

Он понимающе улыбнулся.

— Какими судьбами вы здесь? — спросил я, попробовав пиво и вытерев пену с губ.

— Исключительно ради вас, господин ван Нормайенн. Думаю, вы это и так прекрасно поняли.

— Ну конечно. Я просто несколько удивлен, что именно вы пришли сюда. И неужели в одиночку?

— О! В этом нет ничего удивительного, страж. Дело в том, что я счел это очень разумным. Подумал, если вы увидите знакомое лицо, то сперва хотя бы выслушаете, прежде чем станете делать глупости. Что касается компании — то она ждет на улице. Не только мои люди, но и городская стража. Я большой гуманист и, признаться, хотел бы решить все недопонимания с помощью слов, а не оружия. Как поживает любезная госпожа фон Рюдигер?

— Неплохо.

— Она наверху? С мальчиком? — И, видя, что я не собираюсь отвечать, с пониманием улыбнулся. — Господин ван Нормайенн, я искренен в своих желаниях. А сейчас главное из них — не допустить кровопролития. Но если колдунья начнет использовать волшебство, все мои надежды рухнут.

— Ваша мечта и так неосуществима, мессэре. Один страж уже погиб.

Он печально кивнул:

— Верно. Здесь нет никаких оправданий. В тот момент операцией руководил не я, и все полетело к черту. Хочу лишь заметить, что ни один из законников не участвовал в этом. Людям, которых мы наняли, был дан четкий приказ — вернуть ребенка и никого не трогать. Они перестарались. Исполнители уже получили по заслугам от вас. Руководители получат в ближайшее время. Они допустили ряд серьезных ошибок.

Я посмотрел ему в глаза:

— Например, натравив на нас одушевленных. Орден не перестает меня удивлять. Как вам это удалось?

Он хмыкнул, отхлебнул пива. Я увидел Гертруду, спускавшуюся по лестнице, а она увидела нас. По счастью, Маркетте сидел к ней спиной. Она все поняла в одно мгновение, кивнула мне и ушла наверх.

— Я могу рассказать вам. Но в обмен на другую информацию. С нетерпением хочу услышать, как Братство устроило землетрясение в Солезино?

Я негромко рассмеялся:

— Я уже говорил это когда-то. Но повторю еще раз — вы приписываете нам воистину дьявольскую силу, раз считаете, что стражи способны на такое. Не удивлюсь, если по вашим предположениям и взрыв вулкана в Сигизии — наших рук дело.

Он рассмеялся в ответ:

— Нет, господин ван Нормайенн. Насчет вулкана вас никто не подозревает. Но случившееся в Солезино не обошлось без Братства. Я знаю, что вы лично прибыли в город намного позже, когда там уже разразилась эпидемия юстирского пота. И вполне допускаю, что магистры не делятся информацией с рядовым исполнителем, но мне думается, что слухи до вас доходили.

— Увы. — Я развел руками.

Он вздохнул:

— Рано или поздно мы все равно докопаемся до истины. И накажем тех, кто сделал это.

— Боюсь, даже у Ордена не получится наказать Господа.

Он вновь рассмеялся, но как-то грустно, и внезапно сказал:

— Орден всегда умел обращаться с одушевленными. Это наше наследство после раскола прежнего Братства. Раньше все стражи умели с ними сражаться, но после событий в Прогансу многое забылось. А то, что осталось, ушло в Орден вместе с теми стражами, которые стали первыми законниками. Теперь мы не умеем кидаться знаками и воевать с темными душами, а вам неподвластно убить одушевленного, если нет кинжала. Кстати, а где ваш клинок?

— В надежном месте.

Он хмыкнул, положил руки на стол, сцепив пальцы:

— Одушевленные, которых вы видели, это недоразумение.

— Которое едва меня не убило.

— Но Эрик ведь был рядом. Вам ничего не грозило. У ребенка уникальные способности.

— Я заметил.

Законник допил пиво:

— Ребенок наш.

— Потому что вы его украли?

— Украли? — Его брови дернулись. — Это он вам сказал? Смешно.

— У вас другая версия событий?

— Ну, разумеется. Тот погибший страж выкрал его у нас. Точнее, не выкрал. Подобрал. Мальчик сбежал из школы, когда увидел стража. Господин Иосиф помог ему скрыться.

— Сбежал из школы? — переспросил я, слыша, как в голове звенит тревожный колокольчик.

— Ну да. Вы что, действительно не знаете?

— Не знаю чего?

Он сокрушенно покачал головой.

— Теперь все понятно. И ваше упрямство, и стремление скрыть его. Вы ведь вообще не в курсе ситуации, да? Стража, скорее всего, вы нашли мертвым, а мальчик рассказал вам слезливую басню. Все дело в том, что Эрик принадлежит к тем, кого вы так не любите. Собственно, он такой же, как я. То есть законник.

Я наблюдал за его лицом, пытаясь распознать ложь.

— Не слишком-то верится.

— Тогда хорошенько подумайте, господин ван Нормайенн. Ему уже больше одиннадцати. Я не помню случаев, когда без обучения дети с даром доживали до такого возраста.

— Ну, допустим, это произошло.

— Мы тренируем его уже четыре года. Считаете, мы бы стали прикладывать столько усилий и ресурсов ради чужака?

— Столь талантливого? Вполне.

Это его не смутило:

— И наконец, «Лезвие дождя». Ведь именно эту фигуру он использовал против одушевленных. Надеюсь, вы не предполагаете, что ребенок сам научился создавать ее?

Я вспомнил Ханну, которая умела то же самое, и промолчал. Маркетте расценил мое молчание иначе:

— Я предлагаю сделку. Отдайте нам нашего мальчика. Вам же опасаться нечего. Никаких наказаний. Никакого преследования. Никаких последствий. Вы не крали его. Он сам сбежал. Затем произошла цепь случайностей плюс немного вранья. И вы, как приличные люди, пытались защитить его.

— А если не отдадим?

— Вы умный человек, господин ван Нормайенн. И у вас есть воображение. Просто представьте, что бы сделали вы, если бы кто-то из моих коллег украл ребенка из школы Арденау. Уверен, вы бы перевернули целый мир и уничтожили всех, кто препятствует возвращению своего. Как я уже говорил — предпочитаю все решить словами. Но если вы не желаете сотрудничать, я убью вас. И госпожу фон Рюдигер. Как похитителей детей. И все меня оправдают. Ну так что? Подождать, пока вы допьете пиво, или мы пойдем прямо сейчас?

Гертруда уже должна была подготовиться, так что я сказал:

— Не буду испытывать ваше терпение.

Он благодарно улыбнулся и пошел вперед, ничуть не боясь подставлять мне спину и затылок.

— Вторая дверь. Слева.

Законник остановился возле нее, постучал и, не дождавшись ответа, толкнул от себя. Мы вошли в холодную комнату. Окно было распахнуто, ветер трепал белоснежные занавески. Гера и Эрик отсутствовали.


— Я арестован? — спросил я у лейтенанта городской милиции.

Тот повернулся за ответом к Клаудио Маркетте.

— Нет, господин ван Нормайенн. Вы не арестованы, не задержаны и вольны идти хоть на все четыре стороны. Я подтверждаю, что вы сотрудничали. — Последние слова прозвучали довольно кисло.

— Но, надо полагать, стоит мне уйти, и ваши шпики не отпустят меня, даже если я залезу в чумную яму.

— Совершенно верно, — не стал отрицать он. — Я знаю, что вы никак не могли предупредить госпожу фон Рюдигер, так как был с вами, но не могу исключать, что у вас есть условное место, где вы должны встретиться.

— К сожалению, нет.

— Тем хуже для вас. — Он покачал ногой. — Тогда оставайтесь со мной, увидите ее быстрее, чем если бы стали искать сами. Город окружен тройным кольцом, два наших колдуна контролируют воздух — ей не уйти из Эринбрауга. Во всяком случае, вместе с мальчиком.

Я посмотрел ему в глаза и, приняв решение, отказался:

— Пожалуй, я не воспользуюсь вашим любезным предложением. В конце концов, нанятые вами шпики должны отрабатывать деньги.

— Как знаете. Не буду вас предупреждать о том, что теперь, когда вы в курсе ситуации, Орден будет расценивать вашу помощь беглецу иначе, чем прежде.

— Вы только что это сделали.

Он довольно улыбнулся и махнул рукой.

— Всего доброго, господин ван Нормайенн. Оп! Задержитесь буквально еще на одну секунду. Быть может, уже есть новости.

В руках посыльного было письмо. Маркетте разорвал конверт, быстро прочитал несколько строк.

— Ну вот, господин ван Нормайенн. Дело сделано. Не волнуйтесь. Все живы и здоровы. Желаете изменить решение и остаться со мной?

— Да.

— Превосходно. Лейтенант, позаботьтесь о лошади для стража.

Особняк — массивное каменное здание — больше походил на крепость. Во дворе оказалось много людей — наемники, милиция, законники. Человек у дверей пропустил нас только после того, как увидел письмо.

— Пройдете только вы, — сказал он Маркетте.

— Это страж. Думаю, его милость не будет против.

Охранник подумал, кивнул и пропустил нас.

— Это не дом Ордена.

— Верно. Он принадлежит благородному жителю. Но сейчас тут важный гость. Герцог Рихард фон Заберг. Собственно говоря, идем мы к нему.

Меня удивило имя. Чего я не ожидал, так это встретить в приграничном городе правителя этой страны. Сие могло означать очень многое. Как хорошее, так и плохое. Все зависит от того, насколько его милость любит своих детей, отданных на обучение в Братство. Или насколько желает избавиться от его опеки.

Герцог Удальна встречал нас в парадном зале с высоким потолком. Все стены были увешаны оружием и щитами, пламя горело сразу в трех каминах, но его милость все равно сидел в накинутом на плечи собольем плаще. Он был уже немолод, пухлощек, с редкими седеющими волосами и глазами уставшего от жизни человека. Эдакий неуклюжий толстячок, которому отчего-то было суждено править целой страной.

Чуть поодаль стояла Гертруда, положившая руку на плечо Эрика. Увидев меня, тот заулыбался, впрочем, улыбка его угасла, когда он перевел взгляд на законника. Последним человеком в зале оказался господин в неприметной одежде, неподвижно стоявший возле портьеры. Тот самый, с которым я столкнулся в Чергии и который присутствовал на встрече у кардинала ди Травинно.

— Ваша милость, — поклонился Клаудио Маркетте, и я сделал то же самое. — Вы оказываете мне честь своим приглашением.

— А вы — законники и вы — стражи, оказали бы мне честь, если бы лезли в мою страну исключительно по делу. — Голос у него был высокий и слабый. — Я уже высказал госпоже фон Рюдигер свое недовольство. Кроме ваших дел существуют еще государственные, и я не обязан улаживать ваши конфликты. Постойте! Не надо слов. Сейчас я говорю. Мои люди нашли госпожу фон Рюдигер и мальчика. Вот они.

— И Орден будет бесконечно благодарен вам за помощь.

— Я не оказываю помощи Ордену. И стражам. Что бы вы там о себе ни возомнили. Единственный, кто может приказывать мне, это Господь и его наместник на земле.

Маркетте прищурился, быстро сообразив, откуда дует ветер:

— И что же сказал Папа?

Герцог вяло указал на незнакомца:

— Это полномочный представитель кардинала ди Травинно. Думаю, вы знаете такого.

— С его помощью Церковь контролирует Братство.

— И вас тоже, если мне не изменяет память. — Толстяк поманил пальцем человека.

Тот подошел, вручил его милости свернутый в трубку пергамент и вновь шагнул назад.

— Здесь прямой приказ его святейшества. Если коротко — то из него следует то, что мальчика увезете отнюдь не вы.

— Они не могут…

Герцог фыркнул:

— Необдуманно говорить, чего не может Церковь! Даже глупо! Вы не имеете прав на ребенка.

— Но, ваша милость! — Маркетте с трудом сохранял спокойствие, и на его щеках появились красные пятна. — Он учится в Ордене!

— А мои дети, к моему недовольству, учатся в Братстве! Но я смею надеяться, что, как отец, имею право распоряжаться их жизнями хотя бы до их совершеннолетия. Вы забрали ребенка без разрешения родителей. Так?

За ответом он повернулся к незнакомцу, и тот кивнул, вновь не сказав ни слова.

— Никаких официально оформленных бумаг, заверенных бургомистром и нотариусом, как это принято правилами, установленными триста лет назад во всем цивилизованном мире. Это означает, что вам он не принадлежит, раз не имеется официального разрешения родителей.

— Мы его добудем.

— О, не трудитесь. Этот господин… черт, все время забываю ваше имя. Он уже позаботился об этом. — Герцог поднял со стола широкий лист бумаги, показал его и стал тыкать в него толстым, как сарделька, пальцем. — Подпись бургомистра Пулу с печатью, подпись главного нотариуса Пулу с печатью, подпись отца мальчика и, наконец, заверяющая печать каноника, главы капитула епископального суда. Попрошу заметить — ее подделать, в отличие от остальных, невозможно. По этому документу отец просит Братство взять его сына под свою опеку. Что и неудивительно, раз вы забрали ребенка без его согласия и надлежащим образом не оформили бумаги.

— Но он уже учился в Ордене.

— Меня это не касается. Я всего лишь слежу за выполнением закона. Надеюсь, вы не желаете его ослушаться?

— Не желаю, — процедил законник. — Но Братство силой уводит ребенка.

— Я всегда хотел быть стражем! — звонко сказал Эрик. — Меня никто не принуждал сбегать!

— Ну, вот и здесь все понятно. Возьмите буллу, покажете ее в Ордене. Если вы недовольны решением — можете оспорить его у кардинала ди Травинно. А до этих пор мальчик остается под опекой госпожи фон Рюдигер и под моей защитой.

Клаудио Маркетте с кислым лицом забрал бумаги, поклонился и, проходя мимо меня, сказал:

— Это еще не конец.

Почти сразу же за ним ушел и посланник кардинала. Гертруда улыбалась, Эрик сиял, герцог оставался мрачным:

— Я сделал все, что попросили в Риапано. Братство довольно?

— Ваша милость, вы оказали нам огромную услугу, — проникновенно сказала Гертруда.

— И Братство отпустит моих детей на месяц, чтобы я их увидел?

— Я немедленно отправлю сообщение в Арденау. Уверена, что скоро они будут с вами. И также уверена, что магистры оставят их у вас на четыре месяца, если ваша милость позволит вместе с ними приехать их учителям.

Герцог кивнул:

— Дети с даром… Я каждый день жалею, что они не обычные.

— Стражи тоже могут править.

Герцог фыркнул, с ненавистью посмотрев на нас:

— Надеюсь, у моего сына хватит воли править, не танцуя под вашу дудку, как танцую сейчас я. Здесь останется пятьдесят моих человек для вашей защиты, пока не приедут другие стражи. Дом в вашем распоряжении.

Не прощаясь, он ушел.

— Что здесь сейчас было? — удивленно спросил я.

— Работа магистров. И совсем немного политики.

— Ты знала об Эрике?

— О том, что он законник? До последнего часа — нет. Но в Арденау знали. Они отправили письма в Риапано и нашли отца Эрика. Ди Травинно встал на нашу сторону и связал Ордену руки.

— В чем выгода Риапано?

— Разве ты не понял? Орден наконец-то наказали за попытку убийства кардинала Урбана. Ну и клирики посчитали, что усиление Братства выгоднее.

Из-за портьеры выглянуло Пугало, село на место герцога и поманило мальчишку. Уже через минуту они играли в «Плуг, земля, вода».

Мы с Гертрудой смотрели на них.

— Ты думаешь, у него получится? Разве законник может стать стражем?

— Он сможет, — уверенно сказала она.

— Смогу! — заявил Эрик, отвесив щелбан Пугалу. — А когда закончу школу, ты станешь моим наставником.

— Кто это сказал?

— Ты не хочешь? — Он повернулся ко мне, ожидая отказа.

— Да нет… Просто никогда не думал над этим.

— Ну, у тебя есть лет семь, чтобы смириться с этой мыслью, — улыбнулась Гертруда. — Пока же я позабочусь о нем и попробую подготовить его к нашей школе.

— Это хорошо. Значит, следующие несколько месяцев ты будешь в Арденау. Там безопасно.

Она хмыкнула и сжала мне руку.

— Эрик, — окликнул я. — Ты говорил про одушевленных… О том, какими ты их чувствовал.

— Ага. Это приходит само. — Он был слишком увлечен игрой, чтобы оборачиваться.

— А Пугало? Каким ты чувствуешь его?

Одушевленный перестал трясти кулаком, уставился на меня, и его ухмылка была отнюдь не одобрительной. Затем он перевел взгляд на мальчика, явно желая, чтобы тот не произносил ни слова. Гера было шагнула к столу, но я не выпустил ее руку. Нет. Уверен, что Пугало ничего не сделает мальчишке.

Эрик нахмурился, пытаясь подобрать слова:

— Оно не липкое и не противное. Не похоже на тех. Оно темное, но иногда веселое, хоть и кровожадное. А еще оно… раненое, что ли. И ему чего-то надо…

— Что?

— Не знаю, — пожал плечами тот, и Пугало сразу расслабилось. — Быть может, оно само расскажет?

Но одушевленный лишь выкинул плуг, разрезал землю и отвесил Эрику щелбан.

### История четвертая. НАЛОЖНИЦА ДЬЯВОЛА

— Нечего вам здесь делать! — замахал руками бургомистр, как только увидел меня. — Нечего!

— К чему столько экспрессии? — поднял я брови. — Неужели вы хотите, чтобы я подумал, что мне не рады?

— Да плевать я хотел, что вы подумаете! Вы в прошлый раз так накуролесили, страж, что город до сих пор расхлебывает последствия! И не надо удивленных глаз! Это, между прочим, ваших рук дело! Посмотрите!

Я посмотрел.

Отвесные скалы, посеребренные снегом, затянутое дымкой ущелье и ревущий водопад, падающий в глубокую пропасть. Раньше над ней был перекинут каменный мост, но чуть больше года назад его не стало.

— Разрушение Чертова моста — не моя вина.

— Будь это в моей власти — я бы содрал с вашего Братства денег в качестве компенсации. Где теперь Дерфельд найдет таких мастеров? Они уже сотни лет в могиле, а нынешние больше года пытаются сделать хоть что-то и вообще ничего не могут.

Здесь он прав. Строители продвинулись ненамного. Готовы были лишь две секции, да и то сделанные из бревен и досок. О каменном мосте можно забыть — на этот раз мастера не желали идти по стопам своих предков и заключать сделок с демонами.

— В общем, я решительно протестую, чтобы стражи находились в моем городе!

— Будьте добрее, милейший! — укорил бургомистра Проповедник. — Послезавтра уже сочельник, а за ним и Рождество. Нельзя быть таким грубым в столь светлые праздники.

Бургомистр неодобрительно покачал головой, в которую любовник его жены всадил тяжеленную пулю:

— Не надо проповедей. Я забочусь о городе.

— Я уеду, как только разберусь с делами. Представитель Ордена сейчас в Дерфельде?

Но душа раздраженно махнула рукой и отвернулась, не желая помогать. А Проповедник задумчиво предположил:

— Может, его за дело пристрелили?

— Перестань, — одернул я. — Видишь, у человека проблемы?

— Мост это не проблема, Людвиг. Проблема — это Пугало.

Скала, возвышавшаяся над объездной дорогой, привлекла внимание одушевленного. Он забрался по едва видимым уступам наверх и теперь выводил серпом по камню огромное неприличное слово. Надо думать, что вскоре надпись станет местной достопримечательностью.

— Как только молния не поражает этого богохульника? — Проповедник задал вопрос небу, но было видно, что старикан веселится от души, представляя, как будет стенать покойный бургомистр, когда соизволит поднять голову.

Я поправил лямку рюкзака и зашагал по горному серпантину к городу.

Снега в горах было мало, шел я легко, несмотря на холодный ветер, то и дело играющий с енотовым хвостом на моей шапке. Погода на этот раз была мрачной, и горная цепь, которую я видел в прошлый свой приезд сюда, оказалась скрыта облаками. Зато город лежал как на ладони — приземистые дома из серого камня со скошенными крышами, ратуша, заброшенный замок на скале, кладбище на речном берегу и большой монастырь с высокой звонницей.

— Не думал, что вернусь сюда. — Проповедник смотрел на Дерфельд с некоторой опаской.

— Да ладно. Было весело, — беспечно сказал я.

— Если не вспоминать, что без помощи отца Марта и брата Курвуса с тебя и Львенка содрал бы кожу тот адский ублюдок, конечно, весело, — ядовито изрек он. — Я вообще мало понимаю, что ты собираешься делать.

— Поговорю с Франческой, если она все еще продолжает работать в этом регионе.

— Смешно. Как ты себе это представляешь, Людвиг? Придешь и спросишь: а скажи-ка, любезная законница, не ты ли велела тому цыгану совершить все эти богомерзкие чудовищные убийства и дала темный кинжал, чтобы насолить Братству?

— Что-то в этом роде.

— А если она откажется отвечать?

— Хм… — Вот и все, что я счел нужным произнести.

— Как многозначительно. Ты не инквизитор, чтобы вытянуть из нее правду. И не твоя ведьма, чтобы развязать законнице язык волшебством. Тебе стоило взять Гертруду с собой.

— Я приложу все возможные усилия для того, чтобы Гера как можно меньше касалась этого дела.

— Не желаешь, чтобы она запачкалась?

— Не желаю, чтобы она умерла. История смердит, как открытая могила. И какие мухи слетятся на запах — большой вопрос. Я не хочу ее впутывать и очень рад, что сейчас она с Эриком на половине пути к Арденау.

Он подумал над этим, слушая колокольный звон, раздающийся в монастыре:

— Мне кажется, Франческа просто случайно попала во все это.

Я надвинул шапку пониже, так как ветер разгулялся не на шутку, и сказал со скрытой насмешкой:

— Тебе всегда она нравилась.

— Ну, она красивая. И в карты хорошо играет, — не смутился он. — И помогла вам на Чертовом мосту.

— Я не буду совершать поспешных действий, если это тебя беспокоит.

— Просто не хочу разочаровываться в людях. Ты не думал, что отец Март…

— Мне соврал и направил по ложному следу, — закончил я за него, достигая долины и выбираясь на тракт. До города оставалось не больше сотни шагов. — Думал. Хотя и не вижу особой причины врать.

— Вообще не понимаю, почему инквизиция внезапно дает тебе заниматься тем, что должны делать они, — проворчал он, отчаянно натирая тыльной стороной ладони окровавленную щеку.

— Они? — переспросил я и обернулся. Быстрой походкой нас нагоняло долговязое Пугало. — Их работа ловить ведьм, еретиков и бороться с нечистью. Кинжалы представляют интерес для ди Травинно, но не для отца Марта. Церковь не всегда выступает единым фронтом. У нее есть внутренние разногласия.

— Но это может быть и не тем, чего ты ожидаешь?

— В смысле, подставой? Или отец Март с моей помощью хочет насолить Ордену? Или кардиналам в Риапано? Или еще что-то? Не знаю, друг Проповедник. Я поговорю с Франческой, а там уже решу. Но хорошо было бы, если бы она сказала мне, что получила кинжал от темного кузнеца, а также назвала его имя и адрес. Тогда я закончу с этим делом до весны.

— И наконец-то поедешь в Арденау, где вы с Гертрудой, точно два милых голубка, встанете перед алтарем, а потом будете жить долго и счастливо. — Он хихикнул, покосившись на невозмутимое Пугало. — Наша безумная семейка воссоединится. Страж, ведьма, мертвый сельский священник и это чудо-юдо с серпом. Я даже соглашусь провести церемонию, если ты не против.

— Ты слишком торопишь события, — сдержанно ответил я, пропуская груженную углем телегу.

Он понял, что достать меня не получится, и, поглядев на пасмурное небо, предупредил:

— Пойду погуляю по городу. Гляну, чего здесь без меня изменилось.

Он свернул в Пекарский переулок, и до постоялого двора «Скользкий лед», где я уже останавливался, мы со страшилой шли в полном молчании. Пока я оплачивал комнату, одушевленный побродил по знакомому залу, наступил на хвост кошке и, вполне довольный собой, начал примеряться к огромной винной бочке, а точнее, к ее пробке, намереваясь затопить весь зал. Сегодня у старины Пугала было до крайности игривое настроение, и я стал опасаться, что к вечеру он разойдется до такой степени, что подожжет город.

Забросив вещи в комнату, я сразу же поспешил к городской ратуше, по пути прихватив одушевленного, так как решил не оставлять его без присмотра, пока это возможно. Он неохотно потащился следом за мной, на ходу срезав петли входной двери. Та каким-то чудом осталась висеть, но явно ненадолго. Ровно на столько, сколько мне требовалось для того, чтобы отойти на безопасное расстояние и остаться вне подозрений.

— Ты словно стихийное бедствие. Уймись.

Униматься оно не очень-то и желало. Поэтому подставило подножку прохожему, судя по виду — купцу. Тот упал, выругался, посмотрел по сторонам, разумеется, рядом с собой никого не увидел. Я свернул в переулочек между домами, дождался Пугала и внимательно осмотрел его.

Вокруг его шляпы витала легкая дымка, столь прозрачная, что заметить ее можно было, лишь если проявить внимательность и знать, что искать.

— Все ясно. Не удивлен, что ты это подцепило.

Порой к темным одушевленным липнет всякая дрянь. Например, отголоски дыхания демона, убитого год назад. Повредить оно не может, сильно изменить характер — тоже, но действовать так же, как некоторые наркотики на людей, — это пожалуйста. Вот почему мой спутник столь бодр и весел.

Для меня эта штука была вполне материальна, так что я стянул ее со шляпы страшилы, прежде чем тот успел возразить. Бросил студенистый туман на землю и пробил кинжалом, наблюдая за тем, как дрянь шипит и тает.

Пугало выглядело несколько озадаченным, точно пытаясь понять, что это оно за последний час тут устроило.

— Это даже хорошо, что его подцепило ты. Окажись оно на человеке, со временем город ждали бы серьезные проблемы.

Страшила задумчиво кивнул и почесал в затылке.

Я же пробормотал себе под нос:

— Немыслимо. Отголоски силы крупного демона вызвали у него лишь желание пошалить. Какое же, к черту, у него должно быть сопротивление, раз оно не бросилось кромсать всех серпом?

Не знаю, услышало ли меня Пугало, но всю дорогу до ратуши вело себя смирно, как ягненок.

Еще в прошлый раз я успел изучить местные порядки и помнил, что застать в ратуше кого-то из городской управы во вторую половину дня довольно проблематично. Так и случилось. Бургомистр (живой бургомистр) отсутствовал, а мой знакомый — мертвый — крутился на площади, делая вид, что меня тут нет.

По счастью, охранники, разглядев кинжал, решили не препятствовать моей встрече с вице-примаром.[117]

Тот принял меня в архиве, разбирая пропылившиеся свитки. Человечек с суетливыми движениями и острым кадыком то и дело чихал и тер покрасневшие глаза. Через его грудь была переброшена бархатная лента с золотым вензелем Дерфельда.

— Пытаюсь найти смету на реконструкцию рынка, — разоткровенничался он. — При прошлом бургомистре делали, а теперь я не понимаю, сколько средств было выделено и сколько осталось. Право, ничем не могу вам помочь, достопочтимый. Все дела со стражами проходят через моего начальника, и бумаги у него в кабинете. Я дорожу своим жалованьем, чтобы входить туда без разрешения.

— Бургомистр у себя дома?

— К сожалению, нет. Он отлучился по делам в Котерн и вернется не раньше чем к концу недели. Но я думаю, что к середине следующей.

— Я не могу ради бумажек ждать так долго. Давайте я помогу вам со сметой, а вы мне — с грамотой для Братства.

Кроме дел с Франческой я не мог забывать и о своих обычных обязанностях — проверке города на наличие темных душ и получение расписки от городской администрации в том, что она подтверждает, что я здесь был и ежегодный налог на счета моей организации будет перечислен.

Мое предложение удивило вице-примара. Он шмыгнул носом и заметил:

— Архив большой, достопочтимый. Даже вдвоем мы можем искать эту бумагу несколько недель. Как вы собираетесь мне помочь?

— Спрошу бургомистра.

— Но он же уехал.

— Я спрошу прежнего.

Повисло озадаченное молчание, и, если бы была не зима, а лето, я мог бы услышать, как в коридоре, за закрытыми дверьми, пролетела муха.

Человек дернул кадыком:

— Вы имеете в виду покойного бургомистра? — шепотом спросил он.

— Совершенно верно. Он до сих пор пытается приглядывать за вашим чудесным городом и не спешит в рай. Буквально десять минут назад я видел его перед ратушей.

— Жуть какая, — перекрестился вице-примар, но не было заметно, что он испуган. — Впрочем, я уже готов заключить сделку даже с чертом, лишь бы избавиться от проклятущего насморка из-за этой пыли. Хорошо. Я проведу вас в кабинет, если вы поможете мне с бумагой.

Я, посмеиваясь, вышел и застал душу на том же самом месте.

— Ничего не знаю! Ничем помочь не могу! — Он отвернулся и хотел уйти, но я сказал:

— Ваша помощь требуется городу.

— Что? — Ему показалось, он ослышался. — Вы серьезно?

— Совершенно. Вице-примар ищет смету на реконструкцию рынка. Какие-то серьезные расхождения в бухгалтерских книгах.

— Так что же вы раньше молчали?! — подскочил бургомистр и едва ли не волоком потащил меня к архиву, торжествующе вопя на всю улицу: — Ведь я говорил! Говорил, что они не справятся без меня, а?!

Он просто сиял от восторга и забегал по архиву, напевая какую-то тарабарщину.

— Он здесь? — Вице-примар старался смотреть только перед собой, чтобы, не дай бог, не увидеть ничего лишнего.

— Бояться нечего.

— Это вы так считаете, достопочтимый.

Между тем душа нашла нужный стеллаж:

— Это здесь. Вторая секция сверху. Ищите пенал из кожи синего цвета. Там требуемые бумаги. Быть может, нужна отчетность секретаря о последнем летнем собрании того года, или документы о сотрудничестве с гильдией оружейников, или акт дарения земли под кладбище для братьев-молчальников?

— Нет. Только это, — сказал я, подвинув лестницу.

— Ну и зря!

Отодвинув в сторону кипу пыльной бумаги, прошитой красной бечевкой, я нашел пенал, сунул его под мышку и начал спускаться. Бургомистр уже исчез, а вице-примар ждал меня там же, где я его оставил.

— Он ушел.

— И чего ему в рай не идется? Всю жизнь работал, пора бы уже отдохнуть. Это оно?

— По его словам, да.

Вице-примар вскрыл пенал, вытащил из него свиток и посветлел лицом:

— Слава богу. Я избавлен от дальнейших мучений. И все благодаря вам, страж. Идемте.

В кабинете бургомистра человек распахнул большой книжный шкаф и извлек толстую папку. Затем достал из кармана сюртука пенсне в тонкой оправе, водрузил его на нос.

— Ну-с, посмотрим.

Он начал перелистывать страницы, неспешно водя по ним пальцем и шевеля губами.

— Хм… Город уже отчитался за текущий период, достопочтимый. Вот надлежащая бумага. Желаете убедиться?

Я посмотрел на лист с печатями и подписями.

— Оформлена четыре дня назад, — пробормотал я.

— Как раз в день отъезда бургомистра. Поэтому я и не знал об этом, иначе сказал бы вам раньше. Как видно, другой страж выполнил вашу работу.

Такое порой случалось — какой-то страж оказался поблизости, так что я ничуть не расстроился. Одним делом меньше.

— Значит, меня больше ничто не держит в Дерфельде. Полагаю, мой коллега уже проверил город на темные души. Последний вопрос, и больше я не стану вас беспокоить. Где мне найти представителя Ордена Праведности?

— Вам для отчета?

Франческа мне была нужна не для того, чтобы отчитываться, но я кивнул, чтобы больше ничего не объяснять.

— Дом рядом с пивоварней «Фалькен Брёу». Не ошибетесь.

Я поблагодарил и попрощался. С делами Братства покончено. Теперь можно заняться тем, ради чего я сюда приехал.


— Ты бесишься, потому что все сорвалось, — заявил Проповедник, блаженствующий на моей кровати.

— Я недоволен потому, что снова в тупике. С конца лета я потратил очень много сил, чтобы выйти на табор, затем на осведомителя, потом к Франческе. И вот эта ниточка оборвана, и я пока не решил, что мне делать.

Все сложилось не слишком хорошо. Франчески в Дерфельде не было. Законница, как назло, уехала примерно в то же время, что и бургомистр, и никто не знал, куда она направилась и когда вернется. Кто-то говорил, что ее вызвали в Дискульте, кто-то — что все дело в страже. Одни считали, что он соблазнил ее и увез как свою жену. Другие — что он обманул девушку, и теперь та гонится за ним, ища мести.

Все, кого мне удалось опросить, показывали в совершенно противоположных направлениях и говорили абсолютно разные вещи, что ничуть не облегчало мне жизнь.

Если законница действительно уехала куда-то далеко, то ждать ее в Дерфельде не имело смысла. Так можно было просидеть и до следующей зимы.

— Как говорится в Библии…

— Только не сейчас! — перебил я его, устало садясь на стул. — Избавь меня от высокопарных цитат.

— Хочешь, чтобы я вообще замолчал? — Он приподнял голову с подушки.

— А ты на такое способен?

— Представь себе, да. Но если это случится, то ты не узнаешь, где искать нашу милую черноволосую прелестницу.

Вид у него был очень и очень довольный.

— Ты знаешь то, чего не знаю я?

— Ха! Не только я. Но еще и Пугало. Но оно не будет разговаривать с тобой, как ни проси. А теперь и я помолчу.

Он скорчил мстительную рожу.

— Ждешь, чтобы я стал тебя упрашивать?

— Было бы очень неплохо. Не зря же я ради тебя старался! — Он не мог упустить такого случая.

— Хорошо. Умоляю, поведай: что тебе известно?

По лицу Проповедника расползлась улыбка.

— Будь я более злым, потребовал бы, чтобы ты это произнес стоя на коленях, но Господь говорит, чтобы мы не были жестоки. Когда ты ушел, хозяйка комнат разговорилась с соседкой. А мы с другом Пугалом крутились неподалеку. Франческа уехала в Виллахбур. Там возле старых выработок творится какая-то чертовщина.

— А она здесь при чем? Это дело для каликвецев и инквизиции.

— Почем мне знать? Эй, ты куда?!

— В Виллахбур. До него всего полтора часа. Успею до темноты.

Проповедник, театрально застонав, сел на кровати.

— А если эти бабы просто болтали и ее там не будет?

— Всяко лучше, чем ждать здесь.

— Дилижансы туда не ходят.

— Куплю лошадь. А еще лучше возьму напрокат у хозяина постоялого двора. У них есть такая услуга.

— Лучше бы я помолчал до завтрашнего утра, — недовольно отозвался Проповедник. — Опять куда-то тащиться.

— Оставайся здесь. Комнату я все равно оплатил.

— Черта с два. — Он, кряхтя, поднялся. — Я не пропущу твой разговор с Франческой и за все сокровища рая. А ты с нами?

Пугало кивнуло. Оно никогда бы не упустило случая встретиться с законницей и напомнить ей о своем серпе.


Шум был слабым, словно шел из-под земли.

— Тебе не почудилось, — на всякий случай сказал Проповедник.

— Знаю. — Я посмотрел, как потревоженная сорока вылетела из-за деревьев, и развернул коня.

— Ты куда?

— В двухстах ярдах отсюда был поворот. И следы копыт.

— И что? Мало ли чего там происходит? Что ты, как любопытный мальчик, обращаешь внимание на каждый посторонний чих?

— Взрыв знака я ни с чем другим не спутаю. А знак — это страж.

Он был не согласен со мной:

— Может, он сам и разберется? Без помощи всеспасительного Людвига? До Виллахбура меньше десяти минут езды!

— Проповедник, вот скажи мне, сколько раз за все годы, что мы знакомы, тебе удалось меня переубедить?

— Это не значит, что я должен прекратить попытки. Я, как всегда, приберегу свое «а я говорил» на тот случай, если тебе там открутят голову.

— Держись подальше. Если страж кидается знаками, тебя могут задеть.

— Тогда лучше слушай, Людвиг! — крикнул мне в спину Проповедник. — Я буду орать «а я говорил!!» как можно громче!

Пугало добрые советы проигнорировало и свернуло в лес, решив срезав путь. Я же добрался до дороги, исчезающей среди лохматых заснеженных елей. Проехать пришлось ярдов двести, дальше начинались сплошные сугробы, поэтому тот, кто ехал передо мной, оставил своего коня здесь, привязав его к дереву.

У меня не возникло вопроса, куда идти — в снегу были видны глубокие следы. Я пошел по ним, вдыхая морозный еловый воздух и чувствуя, как урчит в животе. С самого утра я ничего не ел — постоянно отвлекали дела. Я дал себе слово исправить ситуацию, как только доберусь до ближайшего трактира.

Знаки больше не взрывались. Это могло означать все что угодно. Например, страж справился с работой. Или наоборот… влип в неприятности.

Дорога оказалась старой, основательно заросшей мелким пушистым ельником, с двух сторон от которого высились более мощные деревья. Пройдя по старой просеке, я увидел занесенные снегом полуразвалившиеся домики, амбар и еще какие-то хозяйственные постройки, определить назначение которых я не мог — настолько сильно они были разрушены.

Пугало ковыряло когтистым пальцем стену бревенчатого сруба, обдирая мох.

— Лесопилка? — спросил я у него, но то в ответ лишь покачало головой.

Впрочем, повернув за дальний сарай — ужасную развалину с выбитыми окнами и отсутствующей дверью, я понял, где оказался, сказав Провидению:

— Просто здорово.

Передо мной высился небольшой утес — всего-то высотой с двухэтажный дом. Горбатый, похожий на уродливого карлика, на спине которого, цепляясь петушиными лапами, росли две изуродованные сосны. Возле подножия зияла рваная дыра — зубастая вертикальная щель, ведущая во мрак.

Старая выработка. Скорее всего, угольная шахта. Заброшена, судя по всему, уже лет двадцать, если не все тридцать. А значит, там, в глубине, кроме затопленных штреков может быть все что угодно.

Как поступить, я решил сразу. У меня не было при себе ни фонаря, ни факела, и соваться без света под землю — увольте. Я не скирр, чтобы испытывать удовольствие от лазанья по заброшенному лабиринту, тьма знает куда ведущему.

Теперь я знал, почему взрыв знака прозвучал так приглушенно. Его использовали в штреках, а я услышал это лишь потому, что где-то поблизости от дороги находился выход вентиляционной шахты.

Темный провал внезапно изверг из себя целое облако угольной пыли, а затем выплюнул черта. Тот упал мне прямо под ноги, черный, лохматый и лишь отдаленно похожий на человека. Глянул на меня ярко-голубыми глазами и сказал:

— Отступаем, старина.

Я со времен школы в Арденау знаю прописную истину — когда Львенок говорит «отступаем», лучше его послушать. В зависимости от ситуации с помощью подобного «отступления» можно здорово сберечь деньги, конечности, а порой и собственную жизнь.

Мы, точно княжеские стрелки, за которыми скачут тяжелые наемные рейтары, взяли резвый старт и успели пробежать шагов пятнадцать, когда между нами упало нечто тяжелое. Вильгельм, точно заяц, начал петлять, и я, все так же не оглядываясь, скопировал его манеру поведения.

На этот раз что-то упало там, где я только что находился.

— Правее! — крикнул мне Львенок. — Там он нас не достанет!

Кто этот «он», мне было совершенно все равно. Попробуйте побегать по снегу в зимней одежде и с палашом на поясе. Сейчас моей главной задачей было не споткнуться. Я понял, что полностью с ней справился, когда едва не влетел в Львенка, остановившегося возле амбара. Страж уперся руками в колени, пытаясь отдышаться на холодном воздухе.

— Смотрю, ты не скучаешь! — сказал я, только сейчас понимая, что во время бегства умудрился потерять свою шапку, украшенную хвостом енота.

Я видел ее отсюда — в сорока шагах от меня и в десяти — от изрядно покрытого угольной пылью, испачканного землей сегментарного червя, неспешно уползающего обратно в шахту. Острый гребень, шипастые наросты и пасть, которой он бы с радостью нас сцапал, будь чуть подлиннее.

— Щупальце озивариса, — мрачно произнес я. — Какого же он размера?

— Лучше тебе не знать. — Львенок зачерпнул снега, сунул его в рот, сев прямо на землю. — Уф! Едва не отдал богу душу. Хорошо, что я быстро бегаю.

— Как ты умудрился кинуть в него знаком?

— Не в него. Там был полоскатель. Душу я прикончил, но, на свою беду, разбудил эту тварь.

— Тебе не кажется, что манера наших встреч начинает повторяться? В тот раз ты вылетел из амбара, теперь — из шахты.

Он хохотнул.

— Обожаю традиции, Людвиг! И снова мы встретились недалеко от Дерфельда. Ты здесь какими судьбами?

— Проездом.

— А у меня обычная инспекция. — Он снегом потер щеки, отчего те не стали светлее. — Взял у бургомистра бумагу для Братства. Теперь планирую проверить несколько городков и убраться в Арденау. Мне требуется отдых.

— В первую очередь тебе требуется ванна. — Я протянул ему руку, помогая подняться.

— А с ним что будем делать? — Щупальце озивариса уже скрылось под землей.

— Ничего. Это иное существо, а не душа. Если у тебя в седельных сумках не найдется волшебного меча или десяти бочонков пороха, мы бессильны его убить.

— Ты куда?

— За шапкой.

— А если он вылезет снова? Ты об этом подумал?

— Меня окружают сплошные Проповедники, — пробормотал я, забрал шапку и быстро вернулся. — Черт меня побери! А ты здесь откуда?!

— Да! Я тоже хотел бы это знать! — с какой-то странной ноткой в голосе произнес Львенок.

Возле амбара стояла девушка в длинном плаще с лисьей опушкой по капюшону. Прехорошенькая южанка с пушистыми ресницами, карими глазами и кудрявыми черными волосами, падающими ей на плечи. Вид у нее был немного рассерженный, а на смуглых щеках появился легкий румянец. Я надеялся, что это эффект от мороза, а не из-за того, что у нее плохое настроение.

— Ты сказал, что только посмотришь, — с обвинением в голосе обратилась она к Львенку.

— Я и посмотрел.

— Поэтому теперь выглядишь как выходец из пекла?

— Не беспокойся, Франческа. — Я просто источал миролюбие. — С нами все хорошо.

— По мне разве видно, что я беспокоюсь? — заломила она бровь. — Я законница, и в мои обязанности не входит волноваться за здоровье стражей, при жизни лезущих в подземный ад! Я не обеспокоена — я просто зла. Потому что Львенок сегодня с утра смылся из-под моего надзора, вместо того чтобы выполнять свою работу!

Вильгельм благоразумно молчал, разглядывая ладони и пытаясь отыскать в них ответы на все вопросы вселенной.

— Вроде он этим здесь и занимался.

— А должен находиться в трех лигах отсюда, в Беатенберге. Виконт Луаз вряд ли обрадуется задержке.

— Я не мог оставить темную душу, — развел руками Львенок. — Сама знаешь. Твой Орден за это по голове не гладит.

Она вздохнула, показывая, что согласна с его аргументами.

— Сегодня уже поздно куда-то ехать. Отправимся завтра утром. Людвиг, ты к нам присоединишься?

— Как у тебя со временем? — поддержал ее Львенок. — Твоя помощь будет не лишней.

— Хм… Вы, ребята, работаете вместе?

— Я лишь слежу за тем, чтобы он отправился туда, где его ждут, — быстро сказала законница. — У тебя какие-то предубеждения насчет меня?

Я усмехнулся:

— Насчет тебя у меня никаких предубеждений нет, Франческа. А вот насчет твоей организации — полно. Наши магистры очень нервно реагируют на такое внезапное сотрудничество. Но я знаю тебя и конечно же помогу.

Она благодарно кивнула, дипломатично не став комментировать мои слова.

— Введете в курс дела?

— В городе. За ужином. — Вильгельм заулыбался, увидев Пугало, появившееся за спиной девушки.

Я напрягся, зная, как одушевленный не любит законников, но тот не собирался доставать серп. Как видно, помнил, с кем играл в карты в Дерфельде.

— Чему ты радуешься? — спросила южанка, обернулась и увидела нависшее над ней чудовище. — А… это ты. Как поживаешь? Я как раз хотела спросить у Людвига, где он тебя потерял.

Пугало все так же зловеще молчало, пытаясь заставить ее нервничать. Франческа повернулась ко мне, с деланым равнодушием спросив:

— Чем ты его подманил, если оно за тобой все еще таскается?

— Своей улыбкой и обаянием.

Она фыркнула и как бы невзначай сделала шаг в сторону, чтобы оказаться от Пугала чуть дальше.

— Страж якшается с темным одушевленным. — Франческа покачала головой, отчего капюшон упал с ее пушистых волос. — До сих пор удивляюсь, почему я не доложила о тебе куда следует.

Пугало за ее спиной похлопало по серпу, тем самым отвечая на ее вопрос. Познакомились они не при самых лучших обстоятельствах, и я едва успел остановить его, уже предвкушавшего, как перережет ей горло.

— У тебя добрая душа.

— Ха! Еще не вечер, Людвиг. Ты же знаешь нас, законников. Мы всегда рады выпустить коготки, если поблизости появляется страж.

— Да уж. — Львенок потер грязную шею. — Я уже ощутил это на собственной шкуре. Давайте убираться отсюда, пока не стемнело или озиварис не прорыл под нами яму. А где мой лучший друг и самый великолепный в мире игрок в «Королевскую милость»?

— Остался у дороги. Он будет рад тебя видеть.

Я не кривил душой — Проповеднику нравится Львенок. Они любили поговорить друг с другом на отвлеченные темы, но насчет лучшего в мире игрока Вильгельм иронизировал. Никто из нас не забыл, как в последний раз старый пеликан стенал, когда проиграл тридцать восемь партий подряд. Он больше года вспоминал об этом, грозился отыграться, и теперь его звездный час, похоже, пришел.


Много позже, уже на постоялом дворе, Проповедник сказал мне:

— Франческа не кажется чудовищем.

— А должна? — Я как раз собирался спуститься поужинать. — Она нисколько не изменилась с прошлого года. Все так же мила, все так же загадочна. Эту женщину я не могу раскусить.

— Как будто Мириам или Гертруду можешь, — поддел он меня.

— Ну, я хотя бы знаю, чего от них ожидать и как не наступить им на хвосты.

— Хвосты?

— Это образное выражение, друг Проповедник.

— Хвосты крыс?

— Скорее кошек.

— Угу. Ага. Очень диких и своевольных, хе-хе. Возвращаясь к Франческе. Ну вот ты ее нашел. Когда будешь спрашивать?

— Как только появится подходящий для этого момент.

— Как ты думаешь, девица в курсе того, что вы с ведьмой учинили в герцогстве Удальн?

— Ты об Эрике? Мне все равно.

— А зря, Людвиг. Братство утерло Ордену нос. По идее, теперь законники должны рвать и метать. Франческе незачем тебе помогать.

— Посмотрим. — Я отодвинул стул. — Пугало, оставь в покое цветочный горшок.

Одушевленный занимался тем, что обрывал листики с несчастного растения.

— Нечего здесь смотреть, Людвиг. Ты должен учитывать такую возможность.

— Я учитываю, не сомневайся. В этой комнате не только сельский священник может мыслить стратегически, старина.

— Сомневаюсь в этом. Вы оба способны только глупостями заниматься.

Пугало посмотрело на старого пеликана как на ничтожество и неохотно вернуло цветочный горшок на подоконник.

Я крутанул на пальце кольцо Гертруды.

— Ты не думал о том, что история о мальчике, который решил стать стражем, не предназначена для ушей общественности? Франческа — обычный исполнитель. Такой же, как я. Главы Ордена не обязаны посвящать ее в свои дела. Как меня мало посвящают в то, что делают магистры. Информация к нам поступает скудная. Я мало знаю о тех поражениях в политике, которые есть у Братства. Уверен, Франческа примерно столько же знает о том, что происходит в Ордене.

— Хм… — Он задумался, и я оставил его наедине с его мыслями.

Львенок просил меня зайти за ним, когда я отправлюсь на ужин, так что я стукнул в его дверь, не дожидаясь ответа, распахнул ее и застыл с открытым ртом. Точнее, мы все четверо застыли: я, Пугало в коридоре, и Вильгельм с Франческой, сидящие в горячей ванне.

— Проклятье! — сказал я первое, что пришло в голову.

Законница швырнула в меня куском мыла, но не попала.

— Проваливай, Людвиг!

Я захлопнул дверь, чувствуя себя Рансэ и слыша, как она возмущается:

— У вас, стражей, в привычке заходить, не дожидаясь ответа? Я думала, ты запер дверь!

Пугало корчилось от хохота, а выглянувший из моей комнаты Проповедник с любопытством спросил:

— Что там такое?

— Тебе лучше не знать.

Он так не считал, и я его предупредил:

— Даже не смей туда соваться, если не хочешь, чтобы тебе оттяпали голову.


В зале постоялого двора людей было немного — заняты оказались всего три стола. Купцы с эмблемами младшей городской торговой гильдии, их конкуренты из Лавендуззского союза и какой-то бедный дворянчик в изгвазданной одежде, уже успевший порядком набраться.

Пугало и Проповедник устроились напротив, как и я, слушая разговоры торговцев. Те сначала обсуждали дорогу и разбойников, затем перешли на погоду и цены на лен. Купцы младшей гильдии — люди пути. Путешествие из города в город для них вопрос заработка, а не удовольствия. Они живут трактом, как какие-нибудь бродячие актеры или цыгане. И, встречаясь друг с другом, часто развозят интересные новости.

В кантоне Лальзе в воскресенье инквизиция сожгла ведьму, выморозившую церковь и убившую пятерых прихожан, досаждавших ей.

Грабителей на дорогах стало меньше — холода всех выгнали из леса, заставили искать укрытия под крышами, возле очагов, и честных путников сейчас поджидают лишь самые настоящие душегубы.

В Каварзере наконец-то начали оправляться от последствий юстирского пота. Во всяком случае, юг, куда эпидемия не успела добраться, оживает. На севере уже нет такого беззакония — наемные отряды кондотьеров, которых Папа благословил на миссию мира, железной рукой наводят порядок. В Солезино все так же много разрушенных зданий, часть районов оставлена, но зато больше никаких мертвых на улицах, и местные бароны и кавальери перестали пускать друг другу кровь, выясняя, кто из них имеет больше прав занять место покойного герцога ди Сорца. Но пока рано радоваться и ехать туда. На трактах полно одичалых людей, которые от голода, разразившегося после эпидемии, бросаются даже на вооруженных путников, желая добыть мясо. В особенности плохая ситуация на западе страны, где маленькие городки оказались предоставлены сами себе. В этот регион пока не рискуют соваться даже кондотьеры.

Цены на железную руду вновь поползли вверх, а дерево и кожа, наоборот, потеряли в стоимости два шага.[118] На трактах Шоссии наконец-то тишина да порядок. Лихие люди, все прошлое лето убивавшие путников, схвачены и наказаны. За что следует благодарить не то клириков, не то стражей, не то законников, а может, сразу всех вместе взятых. И если поднапрячься и привезти в Шоссию те специи, что были выкуплены у хагжита с проходящего корабля, то можно сорвать неплохой куш.

В Чергии, несмотря на зиму, продолжается война. Моров предан огню и мечу. Среди тех, кто был в городе во время штурма, почти нет выживших. Кого не добили раздраженные долгой осадой наемники, прикончил князь Горловиц. Он поставил целый частокол из кольев, тянущийся, как говорили знающие люди, на несколько лиг, и усадил на них жителей. А затем заставил всех дворян, кто раньше был против него, а теперь прибежал преклонить колено, устрашенных жестокой расправой над крупнейшим западным городом страны, проехать мимо всех этих мертвых, чтобы любая мысль о мятеже выветрилась из благородных голов.

— Ему есть о чем беспокоиться, — негромко сказал самый старший из купцов. — Этого князя… как его… Жиротинца так, и не нашли. Как и его жену и ребенка. Говорят, он смог сбежать.

— А другие считают, что он умер во время пожара.

— Пока нет трупа, Михаил, нет князю и спокойствия.

С человеком, на плечах которого была цепь городского совета, негромко спорил кряжистый мужик в одежде мастерового:

— Ты должен с ним поговорить! Он твой кузен!

— Кузен, но в первую очередь священник и не будет слушать меня. Не в сочельник. Давай вернемся к этому разговору после Рождества.

Здоровяк скрипнул зубами:

— Он нанял для ремонта церкви не моих ребят, а каких-то проходимцев! И те сделали все из рук вон плохо. А крест? Пожалели клепок и закрепили его на сосновом клине! Сосна, Вальзеф! Один удар, и он упадет на головы прихожан!

— Никто не спорит, что нужен ремонт, — примиряюще ответил собеседник. — Но ты ведь понимаешь, какой он…

В этот момент в зал спустился Львенок, и я перестал прислушиваться к разговору.

Он подозвал служанку, взял пиво.

— Стражи у нас еще никогда не останавливались.

Она была не прочь поговорить, но хозяин заведения окликнул ее, заставляя пошевеливаться.

Львенок кашлянул, не зная с чего начать.

— Давай я упрощу тебе задачу. Тебе совершенно ничего не надо мне объяснять.

— Магистры…

— За кого ты меня принимаешь? Они ничего не узнают, — ровным тоном ответил я.

Он с видимым облегчением кивнул:

— Они могут оценить случившееся немного… неадекватно.

Это мягко сказано. Отношения стража и законницы — врага из лагеря конкурентов. Уверен, что в Арденау многих бы удар хватил, если бы они увидели то, что увидел я. Там властвует серьезная паранойя, и руководители Братства могут счесть случившееся не просто предательством, а самым настоящим заговором.

— Всегда можно заявить, что девица поскользнулась и оказалась в твоей ванне случайно, — со знанием дела посоветовал Проповедник.

— Я ему ничего не говорил! — поднял я руки.

Мой вечный спутник радостно хихикнул. Он все-таки не удержался и сунул свой нос куда не следует.

— Старый извращенец, — без всякой злобы сказал ему Львенок.

— Я сразу же ушел. И давно вы вместе?

— С событий в Дерфельде.

Проповедник прочистил горло.

— Больше года уже, выходит. И кто знает?

— Кроме вас — никто. Надеюсь, так и будет.

— Клянусь Господом! — торжественно сказал тот. — Трепло в нашей компании это Пугало. Я тебя поздравляю. Ты смог уделать даже Людвига.

— В смысле? — не понял тот.

— Один сделал предложение ведьме, другой проводит время с законницей. Последняя, на мой взгляд, куда опаснее.

— Сделал предложение? — Львенок обратил на меня несколько удивленный взгляд.

— Ну, и кто после этого трепло в нашей компании? — мрачно спросил я у Проповедника, который теперь точно воды в рот набрал.

— Слушай, старик. Я тебя… вас поздравляю! — горячо сказал Вильгельм.

— Спасибо. Но пока еще не с чем. — И, чтобы сменить тему, я сказал: — Гляжу, твои волосы отрастают. Означает ли это, что болотная ведьма больше не держит на тебя зла?

— Мы решили остаться просто друзьями. Я привез ей конфет из Ветеции и попросил прощения, так что она сняла заклятие.

— Замечательно.

— Я усвоил урок, — ухмыльнулся он. — Во-первых, не надо связываться с ревнивыми ведьмами. Во-вторых, всегда не лишне извиниться.

— Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться.[119] Покаяние — хорошая добродетель.

— Проповедник, ты вечно не к месту со своими цитатами, — рассмеялся Львенок. — Лучше скажи мне, когда ты собираешься отправиться туда, где тебя давно ждут?

— Вы словно сговорились, — недовольно ответил тот. — Все хотят от меня избавиться. Я отправлюсь в рай, когда совершу что-то достойное и полезное в этой жизни. Хотя, наверное, нельзя так говорить, раз я уже не живу?

— Так, я, кажется, поторопился со своими вопросами. Забыл, как ты умеешь впадать в мрачную меланхолию. Что у тебя нового в работе, Людвиг? Где пропадал всю осень? Слышал от наших о твоих приключениях в Шоссии. Вы с Мириам собрали большую жатву.

— Да уж… — начал было Проповедник, но я пнул его под столом, и он заткнулся.

Еще не хватало, чтобы он рассказал о темных кинжалах.

— Осенью? Суетные месяцы получились. Большую часть времени провел в пути. Был в Чергии, под Моровом. Видел там Павла с его учениками. Еще нашел Ганса.

Львенок кивнул, и я отметил:

— Вижу, ты не удивлен.

— Получил письмо из Братства. О таких вещах информируют всех стражей. Ты же знаешь.

Я в Арденау никаких отчетов не посылал, значит, это сделала Гера.

— Жаль, что все кончилось для него так. — Львенок, хмурясь, допил пиво.

Я не хотел, чтобы он расспрашивал, что я знаю о смерти, так что спросил:

— Ну, а у тебя как дела?

— Да все как обычно. Чуть работы, чуть приключений. Я прибыл сюда всего-то пару дней назад. Двигался по Лихтинскому тракту, с юга. Франческа рассказала, что в летнем доме виконта Луаза случилось нечто странное. Она подозревает темную душу и попросила помочь.

— В Беатенберге?

— Угу. Он не любит свой замок, поэтому живет в этом городке большую часть зимы. Ты с нами?

— Почему бы и нет? Мне все равно по пути.

— Давно не работали вместе. — Он хлопнул меня по плечу.

— Ты предпочитаешь юг, я — север.

— Поэтому и пересекаемся не часто. Проповедник, ты ведь хотел отыграться?

— Жду не дождусь.

— Тогда я быстро схожу к бургомистру, возьму бумаги, и мы засядем на всю ночь с хорошей бутылкой вина.

— Кое-кто пить не может, — пробурчал тот.

— К бургомистру? — удивился я. — Девять вечера, ратуша уже давно закрыта.

— Что с того? — беспечно пожал плечами страж. — Завалюсь к нему домой. Увидимся через час.

Он ушел, а я сказал Проповеднику:

— Ты чуть не проболтался. Давай я напомню тебе — не надо каждому говорить о темных клинках. Это может быть опасно.

— Извини. — Он принял упрек с покорностью осужденного на смерть. — Я знаю, что это опасно, но ты не думаешь, что стражи должны знать, что кто-то охотится на них и забирает кинжалы? Это могло бы спасти чью-то жизнь.

— Они и так это знают, после того как я погостил у маркграфа Валентина. К тому же еще в августе Братство разослало нам предупреждения. Все в курсе.

— Кроме меня, — обиделся старый пеликан.

Он почти сел на своего любимого конька — дуться из-за пустяка, поэтому я решил отвлечь его вопросом.

— …Значит, ты уйдешь после того, как совершишь нечто достойное и полезное? — повторил я его недавние слова.

Он мрачно смотрел на столешницу и дергал губами. Пугало, заметив такое поведение, заинтересованно подалось вперед.

— Какая разница, Людвиг? Даже если это и так. — Проповедник сказал не то, что я ожидал. — Тебе не все равно?

— Ты мой друг, и мне не все равно.

Он снова замолчал, затем вздохнул, набираясь смелости.

— Помнишь, как мы познакомились?

— Прекрасно помню. В один не чудесный летний день, когда я увидел дым и оказался в разоренной наемниками деревушке. Я нашел тебя на пороге сгоревшей церкви.

— Наемники Александра-Августа. Они пришли к нам утром. Из-за того, что в церкви была икона в серебряном окладе. И подсвечники. И утварь. В нашей деревне эти вещи хранились больше ста лет, и я еще мальчишкой их начищал. Солдаты хотели забрать все, а я не пустил их и этим разозлил.

Я смекнул, куда он клонит:

— Только не говори, что считаешь, будто, если бы отдал им все без сопротивления, они бы не учинили бойню.

— В том-то и беда, Людвиг. Я не знаю, — с тоской произнес он. — Быть может, они бы удовлетворились грабежом и прошли мимо, оставив нас в покое. Я был упрям и считал, что Господь должен защитить свой дом, но он, как видно, в это время был занят куда более важными делами, чем спасение каких-то селян. — Проповедник горько усмехнулся.

— Ты не виноват в смертях других.

— Возможно, ты и прав, но я не попрошу у тебя об услуге, которую стражи порой оказывают таким, как я, пока не буду уверен, что искупил свою вину.

— Их гибель — не твоя вина, — повторил я. — Те, кто умер в тот день, давно уже на небесах.

— Я рад, если это так, но мне не место в раю. Там я буду думать о том, что случилось, гораздо больше, чем здесь. Всем требуется искупление, Людвиг. Даже таким, как я. — Он встал. — Передай Вильгельму, что мне расхотелось сегодня играть в карты.

— Куда ты?

— В церковь.

Пугало было собралось увязаться за ним, но я покачал головой:

— Не стоит. Пусть побудет один.

Львенок должен был скоро вернуться, а у меня оставалось незаконченное дело. Так что я поднялся и постучал в его комнату, надеясь застать там Франческу.

— Кто?

— Людвиг.

Она открыла, пропустив меня. Ее волосы были мокрыми, и девушка сушила их полотенцем. Ванна с остывшей водой все еще стояла здесь — слуги не успели ее вынести. Огонь в кованом очаге горел ярко, даруя тепло.

— Нам надо поговорить.

Законница посмотрела на меня с плохо скрываемым раздражением:

— Тебе не кажется, что ты лезешь в дела, которые тебя не касаются?

— Если ты думаешь, что мне есть дело до тебя и Львенка, то ошибаешься. — Я старался сохранять дружелюбный тон. — У меня много своей головной боли, так что с вашей я предпочитаю не связываться, особенно если меня не просят.

— Хм… — опешила она, на секунду потеряв весь боевой настрой. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Я считала, ты станешь убеждать меня, что стражу с законницей нельзя быть вместе. Для чего же ты здесь? Дело в моей работе? У тебя неприятности и нужна моя помощь? Я не такая уж серьезная фигура, чтобы прикрыть тебя от остального Ордена, но сделаю все, что в моих силах.

— Ты вновь ошибаешься. Все дело в кинжале. Он похож на мой, но камень в нем черный, как ночь, в которой прячутся призраки.

Ее лицо осталось совершенно спокойным, и она, сев на стул, продолжила заниматься мокрыми волосами.

— Очень красиво описал.

— Ты не отрицаешь, что видела подобный кинжал?

— Но и не подтверждаю, Людвиг. Порой в молчании куда больше толка, чем в словах. Давай я послушаю тебя и решу, о чем стоит говорить, а где лучше промолчать. Что не так с этим ножиком?

— Он попал ко мне в руки прошлым летом. А до этого был у тебя. Какое-то время.

Ее ресницы едва заметно дрогнули:

— Кто это сказал?

— Инквизиция.

Наконец-то ее спокойствие дало трещину, и она посмотрела на меня с ужасом:

— Во что ты пытаешься меня впутать, страж?!

— Скорее наоборот — я пытаюсь выпутать, раз уж Львенка волнует твоя судьба. Поэтому и задаю вопросы. Послушай, Франческа. Я хочу считать тебя своим другом и не желаю никаких неприятностей. А из-за этого кинжала они витают вокруг и рано или поздно принесут беду.

— Я тоже хочу считать тебя другом, Людвиг, — ровно произнесла она. — Чем так опасен кинжал?

— Не могу сказать.

Франческа потрясенно подняла брови и с издевкой бросила:

— Просто великолепно! Ты требуешь от меня откровенности, но сам не готов ничего говорить.

— Тебе не стоит знать того, чего ты не знаешь. Это опасно.

— Опасно? Для кого? Тебя, Братства, людей или всего мира?

Я усмехнулся:

— Ты удивительно точно смогла ответить на собственные вопросы.

Ее глаза похолодели пуще прежнего:

— Извини, Людвиг. Я ничем не могу помочь.

— Ладно.

И снова я ее удивил.

— Ладно? Ты не будешь настаивать?

— Зачем? Я хотел поговорить по-хорошему. Ты этого не желаешь. Конечно, можно пригласить старину Пугало, чтобы он прижал тебя к стенке и показал свой любимый серп, но я не хочу огорчать Львенка. Сейчас о том, что ты связана с кинжалом, из стражей знаю только я. Вскоре в курсе будут и магистры.

— Не надо угроз.

— Это не угроза, Франческа, а факт. Я обязан доложить в Арденау о случившемся. А дальше — не моя забота, раз ты решила проявить упрямство и не хочешь мне помочь. Выкручивайся самостоятельно.

— Орден меня защитит.

— Рад слышать. Просто мне казалось, что ты замешана в этой истории случайно, но раз тебе есть что скрывать — значит, я ошибался. Больше не буду доставать тебя расспросами.

Я ушел прежде, чем она успела ответить.

Пугало в одиночестве раскладывало карты на столе в моей комнате. На меня оно посмотрело с жалостью, точно на умалишенного.

— А чего ты ожидало? — Я зажег свечи. — Что я, как терьер, буду трясти ее, точно крысу? Пока у нее голова не отвалится?

Одушевленный показал, что подобный вариант был бы куда лучше и он бы с радостью посмотрел на такое развитие событий.

— Ты забываешь, что люди с оторванной головой не умеют говорить.

Пожатие плеч. Мол, она тебе и так ничего не рассказала.

— Еще не вечер.

Пугало не успело жестами выразить сомнение в моих словах, так как в дверь решительно постучали. Я с усмешкой посмотрел на одушевленного и впустил в комнату Франческу.

— Ладно, — сказала она. — Твоя взяла, Людвиг. Мне не нужна лишняя головная боль, и я отвечу на вопросы. Но обещай мне, что Орден ничего не узнает.

— Что-то новое. Орден? Не Братство?

Франческа устало вздохнула:

— Неужели ты думаешь, что я здесь потому, что боюсь твоих угроз? Мне все равно, что сделают магистры или кем ты там пугал. Но не все равно, если узнают мои начальники. Их гнев куда страшнее.

— Почему Орден должен быть не в восторге от того, что случилось?

— Потому что я помогла стражу. Можно сказать, вытащила его из неприятностей, которыми бы воспользовался Орден для политической игры. У них бы появились серьезные козыри на руках, если бы они поймали одного из вас со странным кинжалом.

— У меня в голове тысяча вопросов.

— Дай мне слово, Людвиг, что ты, как сможешь, оградишь меня от последствий того, что я сделала.

— Если ты невиновна в смерти стража — я даю тебе слово. Братство ничего не узнает о тебе. Но инквизиция, как ты помнишь, в курсе. И не факт, что они не сообщат в Орден.

Я действительно не знал, куда эта информация отправится от отца Марта. И направится ли.

— Я услышала тебя. Думаю, если бы Псы Господни хотели что-то сделать, они бы уже это сделали. Я найду способ, как себя обезопасить, раз уж эта история выползла на свет.

Она не выглядела испуганной или встревоженной. Скорее сосредоточенной на проблеме, свалившейся ей на голову. Оценивающе посмотрев на меня и что-то решив для себя, девушка начала рассказывать:

— Это случилось пару лет назад в Барбурге. Ночью какие-то мордовороты напали на девушку. Обычно я в такие дела не вмешиваюсь, но в тот раз, видно, дьявол меня заставил. Ты же знаешь, я при себе всегда ношу какой-нибудь фокус. Вот и швырнула в куча-малу склянку с перцовым огнем. Девчонке крепко досталось — дважды успели ударить ножом. Мне пришлось сильно постараться, чтобы дотащить ее до комнаты и найти лекаря в два часа ночи. Впрочем, я довольно быстро пожалела о своей доброте, потому что поняла, что спасла стража.

— При ней был кинжал?

— Да.

— Как ее звали?

— Не знаю. Она была без сознания и в горячке. Я ушла прежде, чем страж пришла в себя.

— Но описать-то ты ее сможешь?

— Легко. Она невысокая, хрупкая, короткие черные волосы. Цвет глаз не видела, но на левой руке отсутствуют средний и безымянный пальцы. Точнее, по две первые фаланги. Ты знаешь ее.

Она не спрашивала. Утверждала, так как я не смог справиться со своим лицом.

— Знаю, — не стал отрицать я.

— Тогда не говори мне. Я совсем не хочу влезать в выгребную яму еще глубже. Ею занялся лекарь. Я оплатила его работу на неделю вперед, как и помощь аптекаря и сиделки. И комнату тоже, чтобы твою знакомую не вышвырнули на улицу. Мне следовало уезжать, я не могла оставаться и ждать, когда страж придет в себя. Но перед уходом я проявила любопытство и порылась в ее сумке. Там я нашла второй кинжал.

В животе у меня разлился холод, и пришлось вдохнуть воздух полной грудью, прежде чем задать вопрос, на который я уже знал ответ:

— Тот самый, о котором мы недавно говорили? С черным камнем вместо сапфира?

— Да.

— Ты украла его?

Франческа поморщилась:

— Скорее забрала в качестве компенсации за свои добрые дела. Если серьезно, Людвиг, взгляни на это с моей стороны. Я обнаруживаю в сумке стража дополнительный клинок, очень похожий на оружие Братства, пускай и с некоторыми отличиями. Он был странным, каким-то новоделом, и я решила разобраться, проверить его. Я поступила не так уж и плохо. Будь на моем месте другой законник — он бы уже оформлял бумаги в ратуше на арест стража, использующего подозрительное оружие. Так что, забрав его, я спасла твою коллегу от массы неприятностей.

— И, надо думать, разочаровала Орден. Что случилось потом?

Франческа покосилась на Пугало, занявшегося игральными картами.

— Я пыталась изучить кинжал, но от него были сплошные неприятности.

— Какие?

Девушка нахмурилась:

— Так сразу и не объяснишь. Сильная головная боль, тошнота. Вначале я списала это на совпадение, но когда продолжила попытки разобраться — случилось то же самое. К тому же стали происходить вещи… Не знаю, как это описать. Честно. Не знаю.

— А ты попробуй.

— С ним все стало хуже, чем было до него. Мелкие проблемы, неудачи. Я не слишком-то суеверна, но начала верить в сглаз. И, похоже, стала чувствовать клинок. Я знаю, что у стражей есть определенная связь с их кинжалами, она замешана на крови, которую привозят кузнецу, и тот вливает в металл во время ковки. С этим оружием было нечто похожее, когда я начинала слишком часто думать о нем.

— Какие-то необычные ощущения?

Она посмотрела мне в глаза:

— Очень хотелось использовать его. В кого-нибудь воткнуть.

— Понимаю.

Кинжал именно для этого и был приспособлен — чтобы им убивали людей и тем самым создавали темные души.

— Ни черта ты не понимаешь. Это как наваждение.

— Ты разобралась с ним?

— Нет. Одно могу сказать точно — он выкован не для стража и не предназначен для уничтожения душ. Я пыталась заглянуть поглубже в слои ковки, но меня вывернуло наизнанку. И я решила его уничтожить.

— Но не сделала этого.

— Не смогла. Я всего лишь рядовой исполнитель. Возможно, кто-то из более опытных коллег справился бы. Но не я. Эта штука оказалась тверже алмаза, и ее не получилось расколоть, как другие клинки Братства. Я довольно скоро начала жалеть, что не оставила его в сумке стража.

— Почему ты его просто не выбросила?

— В моих краях говорят, что любопытство кошки гораздо сильнее, чем ее чувство самосохранения. Вещь представляла собой загадку, и вот так просто избавиться от нее, бросив в придорожную канаву, у меня рука не поднялась.

Что-то не сходилось в ее словах.

— Но ты все же так и поступила.

Она молча закатала рукав кофты, показывая мне, что скрывалось под ней — белый шрам, начинающийся от тонкого запястья и заканчивающийся на плече.

— Моя попытка устроить ему глубокую проверку. Тиски лопнули, и он распорол мне руку. Это стало последней каплей. Я напрочь забыла о своем любопытстве, плюнула на осторожность и избавилась от него в тот же день.

— В Морове.

Она хмыкнула:

— Предполагалось, что меня в городе никто не знает. Я была там первый раз, по своим делам, и никому не называла ни имени, ни того, чем занимаюсь. Не могу не спросить, Людвиг, каким образом это привело ко мне?

— Ты права — до тебя никому не было дела. Но тот, кому ты продала кинжал, находился под наблюдением инквизиции. А они обычно склонны проверять всех, кто общается с подобными лицами. Один из осведомителей проследил за тобой и узнал все, что мог. Так эти сведения попали ко мне.

— Понятно, — произнесла она. — Не стоило мне связываться с цыганом.

— Как ты вообще его нашла?

— Он сам меня нашел. Я только вернулась от лекаря, который наложил мне целую кучу швов, и вливала в себя сливовицу в какой-то дыре, чтобы заглушить боль. А тут подсел цыган. Гадкий тип. Я сочла, что такой мрази как раз «пригодится» кинжал.

Да уж. Вот где ты ошиблась, Франческа. Такой человек, как Грофо, получил то, что не должно было попадать ему в руки. Не знаю — сразу ли он понял, что это, или же его кто-то надоумил, но многие хлебнули беды через край.

— Уж лучше пусть мерзкий ножик причиняет неприятности ему, а не мне, — продолжила девушка. — Цыган, когда клинок увидел, даже обо мне забыл. Я продала его за серебряную монету и ушла, прежде чем успела передумать. Надеялась, что больше про эту дрянь не услышу. Вот и все. Ты доволен?

— Вполне.

Я искал ответов, получил их, но не испытывал никакой радости. Все стало еще более странным и непонятным, чем было всего лишь несколько минут назад.

— Хорошо. Пожалуй, я рада, что мы поговорили. Завтра утром я уеду — меня ждут на праздновании в Дерфельде. Официальному лицу нельзя пропускать литургию. — Она скорчила рожицу. — Ты поможешь Львенку?

— Конечно.

— И ничего не скажешь об этом разговоре?

— Не вижу смысла.

— Спасибо, — поблагодарила она, взявшись за ручку двери, но замешкалась и спросила: — Раз ты узнал обо мне, то уверена — нашел и цыгана. Теперь он в Братстве?

— Он не станет говорить о тебе, так как умер еще летом.

— Хм… Кинжал причинил ему неприятности?

Вот уж точно. Причинил.

— Кинжал убил его.

— Не скажу, что расстроена. Надеюсь, клинок в надежном месте?

— Уничтожен.

Франческа кивнула и вышла. А я лег на кровать и уставился в темный потолок. Через стенку я слышал, как пришел Львенок, его тихий разговор с девушкой. Свеча догорела к середине ночи, но я так и не мог уснуть.

Наконец вернулся Проповедник, сел на свободный стул и задал вопрос:

— Ты говорил с ней?

— Да.

На этот раз он не стал жаловаться, что все самое интересное произошло без его участия.

— Она замешана?

— Косвенно. Но в который раз повторю — Львенка извещать об этом не стоит.

— Я нем как могила. Так откуда она его взяла?

Я посмотрел на него:

— Давай спать, Проповедник. Поговорим об этом позже.

Удивительно, но он не стал настаивать. Явно вспомнил, что не все тайны умеет держать за зубами. Ему совершенно не стоило знать, что законница украла кинжал у Кристины.

По крайней мере — сейчас.


Франческа уехала под утро, унеслась на снежных крыльях просыпающегося бурана, проскочив в тот момент, когда выходить на дорогу было еще не опасно. С рассветом, когда она уже должна была находиться в Дерфельде, вокруг постоялого двора разыгрался снежный ад.

Ветер выл, и постояльцы крестились, повторяя, что это черти беснуются перед великим праздником Рождества. За окном было белым-бело — сотни снежных мух закручивались спиралями, густыми облаками метались туда-сюда, накрывая тех, кто выходил на улицу.

Львенок, отчаянно зевая, выбрался в зал к полудню и, протирая глаза, сообщил:

— Отбой, старина. Сегодня, похоже, мы никуда не поедем. Коней бесполезно заставлять идти по такой погоде. Только замерзнем.

Он прав. Оказаться в снежном буране — приятного мало. Проще переждать, несмотря на то что виконт ждет стража уже не первый день.

— Хорошо.

— Тогда я спать. Когда еще представится такая замечательная возможность. — Он бросил последний взгляд в окно. — Надеюсь, она успела вернуться до непогоды.

— Уверен в этом.

— Проклятущие горы.

Он ушел наверх, а я остался в общем зале, где было гораздо теплее, чем в комнате. Меня никто не беспокоил, если не считать студента с лютней, предложившего сыграть в кости. Невысокий, чернявый и улыбчивый, он носил на плечах смешной цветастый плащ, больше всего похожий на лоскутное одеяло. На его куртке был нашит знак Савранского университета.

Я отверг его предложение, он ничуть не расстроился, сел в дальнем углу, занялся настройкой лютни, и через несколько минут его ловкие пальцы побежали по струнам, наполнив помещение музыкой.

— Вполне неплохо, — оценил Проповедник.

— Ему повезло, что он не на западе, — негромко сказал я. — Пост еще не кончился, и мелодию вполне могли счесть грехом. Его бы здорово поколотили.

— Каждый понимает Бога по-своему.

— Это уж точно.

Остальные застрявшие на постоялом дворе тоже слушали музыку. Сегодня в город приехали новые люди.

Двое бородатых купцов из Кантонских земель — в широкополых островерхих шляпах, длинных зеленых сюртуках и широких штанах в полоску, заправленных в сапоги. Эти сторонились всех, сидели, наклонившись друг к дружке, и что-то обсуждали, гудя, точно шмели.

Тощий паломник в плаще пилигрима, на котором был пришит неаккуратный крест, прислонив посох к стене и не поднимая глаз от чашки с водой, макал в нее черствую хлебную горбушку.

Благородная дама — молодая, привлекательная, белокожая особа с ярко-синими глазами, читала молитвенник. Двое ее охранников — совершенно одинаковые уроженцы Прогансу, сидели над картой, пытаясь понять, через сколько дней они доберутся до дома госпожи. Третий телохранитель ушел наверх, таща с собой седельные сумки.

Еще здесь торчала фермерская семья, приехавшая в «город» на праздник — большая, глазеющая на странников так, словно они были какими-то хагжитами или волшебными выходцами из Темнолесья. Возле стойки, выточенной из светлого дуба, восседал высокий господин. Я не видел его лица, зато прекрасно рассмотрел два длинных кинжала за широким потертым поясом и тяжелую шпагу. Этот мог быть кем угодно: солдатом, наемником, мастером фехтования или же просто опытным путешественником, считающим, что в дороге оружие лишним не бывает.

Я с тоской вздохнул. Если в ближайшие несколько часов буран не уляжется, меня ждет крайне скучный и бестолковый день.


— Первая звезда! — возмутился Львенок, бросая карты. — Ее сам дьявол не увидит на небе, когда такая метель! Ходить нам голодными или опять грызть какие-нибудь бобы. Убью за кусок мяса с кровью.

Пугало радостно осклабилось и выложило шестерку, заставив Проповедника застонать от отчаяния:

— Черт бы тебя побрал!

— Надеюсь, что он тебя не слышит, — серьезно ответил Вильгельм. — Сегодня не твой день.

— Он каждый раз не мой, когда вы оба собираетесь за карточной игрой! Я был лучшим игроком в деревне.

— А Львенок лучший в нашем выпуске. Он проигрывал лишь Шуко.

— Потому что цыган мухлевал, — улыбнулся страж. — Кто-нибудь из вас идет на торжественную литургию в честь сочельника?

Пугало подняло руку.

— Серьезно? — удивился я.

Оно кивнуло.

— Людвиг, кого ты слушаешь? — Проповедник скинул карты, выходя из игры. — Оно ходит в церковь лишь для какой-нибудь темной каверзы. Уверен, на этот раз оно задумало сожрать все праздничные облатки.

— Эм… — Львенок из-за карт взглянул на одушевленного. — Язык твой враг твой, Проповедник.

— Он вечно подает кое-кому плохие идеи, — заметил я. — Теперь тебе придется идти в церковь и следить за ним.

— Как будто я смогу его остановить, Людвиг! Впрочем, я, в отличие от вас, безбожников, не собираюсь пропускать службу. Чего бы вам не оторвать задницы от стульев и не порадоваться светлому празднику?

— Успеется, — беспечно отмахнулся Вильгельм. — У нас в запасе еще и Рождество. Будет когда постоять в церкви.

— Я в такую непогоду носа из дома не высуну, — ответил я на укоряющий взгляд души священника.

— Вроде ты не из сахара — растаять не должен. Или заблудиться боишься? Так здесь это довольно сложно сделать: один постоялый двор, одна церковь и две параллельные улицы с четырьмя десятками домов. На юге речка, на востоке лес, на западе обрыв, на севере гора. Даже слепой и то не заплутает.

— И все же я отклоню твое любезное приглашение.

— Вам повезло, что поблизости нет инквизиции. Они бы точно заинтересовались вашим равнодушием. — Но, поняв, что несуществующими ругару нас не запугать, он, недовольно бурча об изнеженных грешниках, вместе с Пугалом отправился на улицу.

— Что тебя гнетет, старина? — Львенок не спеша собирал разбросанные по столу замасленные и потертые игральные карты.

Он больше не был похож на беспечного весельчака.

— Когда ты последний раз видел Кристину? — спросил я.

— Давно. Еще до того, как мы с тобой пересеклись на балу во время Ночи Ведьм.

— А другие стражи? Гера рассказывала мне о пропавших. Что ты об этом знаешь?

Львенок подумал:

— Насчет пропажи не знаю. А вот убийство случилось. В сентябре я был в Лисецке. Пришлось сотрудничать с Орденом в опознании тела. Имя тебе ничего не скажет. Он выпустился четыре года назад, проходил обучение у Петера. Прикончили средь бела дня. Два арбалетных болта — под ключицу и в правый бок. Забрали кинжал.

— Убийц нашли?

— Да. В тот же вечер. Местные кретины. Их отправили на дыбу, но толком ничего узнать не удалось. Нет имени заказчика, которому они передали клинок. Их четвертовали на глазах у всего города и постарались сделать так, чтобы весть разлетелась как можно дальше.

— Недостаточно далеко, раз я узнаю об этом только от тебя. Кинжал, разумеется, пропал?

— Да. Но слушай, возвращаясь к Кристине. Рано за нее волноваться. Вполне возможно, что она появится в Арденау, на собрании. Ты сам там будешь?

— Постараюсь.

В дверь постучали.

— К тебе? — спросил я.

Страж покачал головой:

— Я никого не жду. Входите!

Гостем оказался давешний студент в цветастом плаще.

— Господа, купите лютню, — предложил он, прежде чем мы успели выставить его за дверь.

Вильгельм протянул руку и взял из рук молодого человека инструмент. Неспешно осмотрел деку, корпус, тройную розетку уникальной работы, шейку.

— Составные ребра? Умно. Черное дерево, вишня, а это что?

— Палисандр, — ответил продавец.

— Кто мастер?

— Синьор Джузеппе Гуаданини из Пьеве-Санто-Стефано.

Вильгельм одобрительно хмыкнул и занялся настройкой инструмента. Это отняло у него какое-то время, так что я показал студенту на стул, а тот с улыбкой ткнул в стоявшую на столе бутылку вина.

— Чураетесь поста? — между делом спросил Львенок.

— Бог меня простит, — беспечно улыбнулся он.

Молодой человек оказался не таким уж и юным. На мой взгляд, ему было лет двадцать пять.

— Отличный плащ, — оценил я, протягивая ему наполненный стакан.

— Благодарю, страж. — Он театрально поклонился. — Купил его у старьевщика в Руже. Оказалось, удивительно полезное приобретение для путешествий. Но он не продается.

Львенок взял несколько аккордов:

— Лютня великого мастера менее ценна, чем цветастый плащ?

— Представьте себе. Я человек противоречий. Ценность тряпки для меня выше, чем этого превосходного инструмента. Согласен на двенадцать дукатов. Вы, как я посмотрю, ценитель и понимаете, что я отдаю ее задаром.

— Что думаешь, старина?

— Отродясь не умел играть. Тяжелые времена, господин студент?

— Верно, — не стал отрицать тот. — К моему сожалению, четверо господ из гильдии плотогонов оказались куда опытнее меня в игре в кости.

— То есть обманывали они куда лучше, чем вы.

— Вы угадали. — И это его тоже не смутило. — К тому же они не оценили моего обаяния, и у них были большие кулаки. Так что мне пришлось, разумеется, с глубочайшим сожалением сперва признать свой проигрыш, а затем и банкротство. Ну, так как?

— Увы. — Львенок протянул инструмент владельцу. — При мне нет даже половины нужной суммы.

— Жаль, — ничуть не опечалился студент. — Тогда, возможно, господ стражей заинтересует старинный гримуар? Два дуката, и он ваш.

Наш гость был не из простолюдинов или ремесленников — слишком чистая речь без малейшего акцента, хотя, скорее всего, его родной язык — гестанский. Возможно, третий-четвертый сын какого-нибудь барона средней руки, которому нет смысла надеяться на наследство, и единственный путь наверх — это хорошее образование.

— Как я посмотрю, студент Савранского университета не считает зазорным торговать со стражами, — усмехнулся я.

— О, моя альма-матер конечно же находится в Прогансу, и некоторые мои собратья по обучению набрались радикальных взглядов сей страны. Но, поверьте, господа: я не отношусь к подобным людям. И считаю вашу работу крайне важной с точки зрения социологии.

Львенок поднял брови:

— Ну, если так… давайте посмотрим книгу.

Том, извлеченный из сумки, был переплетен в новенькую кожу, а вот страницы оказались старыми и пожелтевшими.

— Это «Атлас адских существ, охраняющих преддверия, а также входы, выходы и лазейки и посещающих мир Господа для вреда людям, в категории от шестой до шестнадцатой» Густава Йозерклавца. Разумеется, хорошая копия. Одна из первых отпечатанных книг на типографии в Оляснице. Рисунки, хочу заметить, цветные.

— Язык староцерковный?

— Именно так.

— К сожалению, я на нем не читаю. Но книгу куплю. Изображения интересные, а библиотека Арденау всегда рада хорошим вещам. Надеюсь, вы не просадите монеты в кости этим же вечером. — Львенок полез за деньгами. — Кстати, откуда она у вас?

— Украл из университетского хранилища, — предельно честно ответил господин студент. — Решил развлечь себя занимательным чтивом в дороге.

Мой друг с ухмылкой протянул молодому человеку две тяжелые золотые монеты.

— Господа, вы меня спасаете! — чинно поблагодарил тот, убирая деньги за пазуху.

— На каком факультете вы учитесь?

— На богословском.

Львенок от хохота едва не скатился под стол. Студент, ничуть не обидевшись, благосклонно улыбался, словно бы радуясь, что стал причиной веселого настроения окружающих.

— Играющий в кости, пьющий вино в пост, продающий украденные книги! Вы точно хотите стать клириком?!

— Вообще-то я планирую получить должность кардинала, — серьезно ответил тот.

— Кардинала? — полюбопытствовал я. — Почему же тогда сразу не Папы?

— О, господин страж. Я ставлю перед собой лишь осуществимые цели. В выборе наместника Бога слишком много случайностей и неизвестных. Чтобы просчитать столь непростую партию, следует хорошо знать соперников, врагов и сторонников. Я подумаю об этом после получения белой лошади с красным покрывалом и золотыми поводьями.[120]

— Что же. Тогда через какое-то время я буду хвастаться, что спас от голода защитника возвышения святой веры, мира и процветания всех христианских народов, приращения и крепости Святой Церкви, — усмехнулся Львенок.

Студент ответить не успел, потому что дверь едва не слетела с петель, что есть сил громыхнув об стенку.

Мы с Львенком уставились на Проповедника. Надо сказать, что старый пеликан обладает минимальным контактом с нашим миром и в лучшие свои дни едва способен удержать в руках карты. Чтобы так долбануть дверью, требуется очень много сил, которых у Проповедника столько же, сколько у меня ангелов в кармане. Лицо у души было искажено от ужаса, и выдавить мой приятель смог лишь:

— Церковь! Там… ужасно!

Он исчез прежде, чем я успел узнать, в чем дело. Подхватив куртки, мы бросились к лестнице.

— Эй! Что такое?! — крикнул нам в спины студент, который, разумеется, ровным счетом ничего не понимал.

У меня еще мелькнула в голове глупая идея, что Проповедник научился у Пугала зло шутить и нашел способ заманить нас на праздничную службу, но она тут же исчезла, стоило нам спуститься на первый этаж.

Входная дверь была настежь распахнута, и холодный морозный ветер, пахнущий зимней ночью и снегом, гулял по быстро остывающему залу. Его порыв загасил большинство свечей, зажженных в двух огромных люстрах и подсвечниках, и теперь к запаху зимы примешивался приятный оттенок воска и дымящихся фитилей. Огонь в камине трепетал и прыгал, но его света вполне хватало, чтобы я увидел старуху из семьи фермеров и ее внука, возле которого она стояла на коленях. Маленькое тело было изломано, и на досках уже набралось довольно много крови.

Львенок было бросился им на помощь, но я одернул его:

— Здесь мы уже бессильны.

Он неохотно кивнул.

Я первым вышел на улицу. Ветер тут же холодным стилетом ударил в грудь, насмешкой дыхнул в лицо, кинув в глаза пригоршню снежинок. Я на бегу запахнул куртку, набросил на голову капюшон, но его сдуло очередным порывом. В меня едва не врезался хозяин постоялого двора, я чудом успел отскочить в сторону, когда он, воя от ужаса, пронесся мимо.

— Будем осторожны, пока не поймем, что случилось.

От постоялого двора до церкви было шагов восемьсот. Прямо по улице до скобяной лавки, а затем направо. Город словно вымер, лишь поземка стелилась по разбитой мостовой, да в некоторых домах тускло мерцал свет. Глухо, отчаянно завыла собака и захлебнулась собственным воем, отчего стало еще более жутко.

Черное чудовище с топотом вылетело из снежной мглы, и теперь уже Львенку пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы не попасть под копыта. Лошадь и нахлестывающий ее наездник на крыльях ужаса пронеслись мимо нас.

Я покачал головой. В такую погоду уезжать из города глупо. Лесные дороги занесло, если животное устанет или сломает ногу, на морозе всадник будет обречен.

— Чертов ублюдок! — выругался Вильгельм. — Спорю на дукат, он свернет себе шею через четверть лиги!

— Мне дороги мои деньги.

На перекрестке нас ожидало Пугало.

— Что там?

Одушевленный красноречиво провел большим пальцем себе по горлу.

— Ну, здесь все понятно без слов, старина. — Львенок пытался рассмотреть церковь, но ее скрывал снегопад.

Я сделал шаг, однако Пугало неожиданно встало у меня на пути, положив ладонь мне на грудь. А затем мягко оттолкнуло назад.

— Это что-то новенькое. С каких пор ты решило останавливать меня?

Оно смотрело сверху вниз, и по его взгляду ничего нельзя было понять. Разве что ухмылочка стала более зловещей, чем обычно.

— Ты же знаешь, что я все равно пойду дальше, — негромко сказал я ему.

Оно не стало упираться, отошло в сторону с видом «мое дело предупредить». И почти тут же в ночи раздался низкий рык. Глухой, исполненный злобы и такой ненависти, что моя спина разом покрылась мурашками суеверного страха. Звук коконом ужаса окутал застывший город, пронесся по заиндевевшим немногочисленным улицам, постучался в окна и двери и смолк, оставаясь жить в наших ушах и сердцах.

Мы с Львенком переглянулись, и тот делано спокойным тоном предположил:

— Похоже на льва. Я слышал нечто подобное на равнинах Сарон.

— Вот только мы сейчас в Фрингбоу, вокруг лютая зима, и ближайший лев от нас как минимум в паре тысяч лиг.

Вильгельм коснулся висящего на поясе пистолета:

— Судя по всему, это не в городе.

— Не буду ручаться. Буран творит со звуками интересные вещи.

— Если я пристрелю льва, то переверну все основы естествознания.

— Пристрелишь лишь в том случае, если лев сбежал из зверинца. Поверь, Вильгельм, я бы очень хотел, чтобы это оказался просто зверь.

Двери в церкви были распахнуты, и первое тело — женщину с оторванной головой — мы нашли шагах в пятнадцати от крыльца. Внутри помещения ярко горели свечи. Их совершенно не смущал гуляющий здесь сильный сквозняк.

Смрад, который ударил нам в ноздри, заставил отшатнуться. Львенок выругался, я закрыл нос рукавом. Густой, тяжелый, точно сталь, запах крови смешивался с оглушающим духом выпотрошенной плоти и резкого, едкого запаха серы, от которого перехватывало дыхание и жгло глаза.

Весь зал оказался завален трупами. Окровавленные, изуродованные люди в праздничных одеждах походили на соломенных кукол, перемолотых цепами. Мертвых было столько, что я предположил — здесь нашли свою смерть почти все жители маленького городка. Все те, кто пришел в церковь на праздничный молебен.

Я на своем веку повидал многое, и желудок у меня не бунтовал, несмотря на ужасную картину, и, когда услышал за спиной рвотные позывы, то обернулся, удивляясь — что это стряслось с Львенком?

Но плохо стало не стражу, а давешнему студенту.

— Шли бы вы обратно, ваше высокопреосвященство, — поддерживая его за плечо, мрачно сказал Вильгельм.

Молодой человек лишь жалобно застонал.

— Останься с ним, — попросил я, а сам вошел в церковь.

Кровь покрывала весь пол, густыми тяжелыми каплями падала со скамеек и фигур святых. Подошвы ботинок почти сразу же стали липкими. Запах серы сделался невыносим.

В противоположной от входа стене виднелся пролом, как будто кто-то огромный вышел из церкви, с легкостью разрушив преграду. Это мне не понравилось точно так же, как и обугленный круг на полу, выжегший алтарь и тех, кому не повезло оказаться в его границах.

Львенок нагнал меня, ответив на невысказанный вопрос:

— С ним все в порядке. Парень приходит в себя.

— Кто бы сюда ни явился — он пришел отсюда. — Я указал рукой на черный круг.

Львенок коснулся пальцем окалины, лизнул и сплюнул:

— Сладко. Какая-то серьезная нечисть, старина.

Он подошел к разрушенному алтарю и взял стоявшее на нем тяжелое бронзовое распятие, затем заглянул в чашу с освященной водой и спокойно произнес:

— Скажу очевидную вещь, но дело дрянь.

Вода была мутной, от нее тянуло болотом, и жаб в чаше сидело столько, что хватило бы на небольшой водоем.

Студент все еще ждал нас у входа. Несчастный и испуганный.

— Кто это сделал?

— Демон, — ответил я ему.

— Невозможно! Он не может войти в церковь, в святое место!

— Сложно спорить с мастером богословия, ваше высокопреосвященство, но на этот раз он не только вошел. Он появился прямо перед алтарем.

Парень вновь хотел сказать, что такого просто не может быть, но внезапно хмурая складка залегла между его бровями. Он развернулся на каблуках и побежал вдоль ограды.

— Эй! — окликнул его Львенок.

— Идите за мной!

— Давай узнаем, что нашло на будущего кардинала.

Мы поспешили на другую сторону церковной территории, туда, где располагалось маленькое кладбище. Могильные камни торчали из снега, точно острова над поверхностью океана. Здесь было темно, пустынно и холодно. Студент бегал от могилы к могиле, пока внезапно не наткнулся на что-то на земле и, словно ищейка, не поспешил к западной части погоста.

Вскоре мы тоже увидели, что привлекло его внимание — одинокая цепочка следов. Она заканчивалась перед старой могилой. Было видно, что «его высокопреосвященству» снова дурно. На снегу лежал мертвый младенец.

Львенок, склонившись над маленьким трупом, мрачно заметил:

— Сперва его задушили, потом забрали кровь.

— И написали ею какую-то дрянь. — Я указал на церковную стену, где были выведены корявые знаки. — Ты явно в курсе, что здесь произошло, парень.

Студент кивнул:

— Читал о таком. Называется темное осквернение. Некрещеный младенец, убитый на могиле праведника, и правильные слова могут, — он задохнулся, так как ледяной порыв ветра кинул ему в лицо снегом, — могут снять святость с земли и строений, что на ней находятся. В том числе и церкви. На шесть ярдов вверх.

— На шесть ярдов вверх, — эхом повторил я. — Как раз до висящего над алтарем распятия. Есть предложения, кто на такое способен?

— Колдун или ведьма. С хорошим опытом, большими знаниями и огромной силой. Я читал об осквернениях церквей, которые происходили в далеком прошлом. Такого очень давно не случалось.

Львенок отвернулся от трупика:

— Землю вновь можно освятить. Для этого требуется священник.

— Если ты намекаешь на Проповедника — он не справится с такой задачей. Здесь использовали кровь. Магия крови?

Мы обратились за ответом к студенту, но тот отрицательно покачал головой.

— В книгах не рассказывались детали, господа стражи. Постойте! Вы что, намекаете на велефа? Это невозможно. Их давно уже не существует!

Да. Такого несуществующего я встретил меньше года назад. А там, где живет одно чудовище, вполне может завестись и другое.

— Это просто опытный колдун, а не миф. — Студент смахнул с бровей снежинки. — И перед нами его дьявольская козня под Рождество.

— Зло ради зла? Не думаю, — не согласился с ним Львенок. — Тот, кто провернул такое, не идиот и должен понимать, что, когда буран закончится, о произошедшем узнает инквизиция. Они не успокоятся, пока не поймают его. А уж поверь, ваше высокопреосвященство, Псы Господни умеют находить еретиков.

— Это кто-то, кто не присутствовал на службе, — предположил я. — Потому что он знал — тот, кто вырвется, станет убивать всех без разбору.

— Значит, мы говорим о тех, кто выжил. — Львенок кивнул на студента. — О нем, например.

— Эй! Эй! — возмутился тот. — Я был с вами, когда это случилось! Помните?!

— Ребенка можно было убить и раньше.

— Притуши паранойю, Вильгельм, — попросил я. — Выживших может быть не один десяток. Не только он.

Львенок, как видно, вспомнил старуху, визжащего трактирщика и пронесшегося по улице всадника и примирительно улыбнулся хмурому студенту.

В ночи вновь раздался рык, теперь уже гораздо ближе, чем в прошлый раз.

— Ваше высокопреосвященство, лучше возвращайся на постоялый двор, — посоветовал Львенок. — Там безопаснее, чем на проклятой земле.

Студент сглотнул, как видно думая о том, что в одиночку придется пробираться по пустой улице. Страж протянул ему взятое в церкви распятие.

— Выбросьте, — посоветовал молодой человек. — В нем больше нет силы. У меня есть нательный крест, он хотя бы свят.

— Если бы не погода, я бы предложил покинуть город, — глядя вслед уходящему, произнес Вильгельм. — Но так как мы тут застряли, и в аду пусто, а все черти здесь, предлагаю дойти до продуктовой лавки. Нам потребуется соль. Много соли.

Как назло, лавка располагалась на другом конце города, там, куда вели следы больших раздвоенных копыт.

Будь здесь Гертруда или еще кто-то из более разумных стражей, и, возможно, они бы смогли убедить меня не лезть вперед. Развернуться и уйти. Но не Львенок. Мы два сапога пара. Два дурака, которые ищут неприятностей на свои дурные головы. В этом мы с ним совершенно одинаковые. И поэтому пошли по следам.

— Город не совсем опустел. — Вильгельм, как и я, заметил силуэт, мелькнувший на фоне освещенного окна. — Проверим?

— Нет. Мы не можем ходить по всем домам и расспрашивать выживших. Берем соль, идем к постоялому двору и держим оборону до утра.

— А утром что, дьявольские твари нам не помеха?

Я хмуро усмехнулся и ответил:

— Я просто надеюсь, к этому времени снегопад закончится.

Лавка была закрыта тяжелыми ставнями, на которых висели крепкие замки. Львенок выругался, полез в карман и извлек отмычки.

— Только не говори, что ты подрабатываешь грабежом.

— Я? Ну нет. Выиграл их в карты пару недель назад. Вот и пригодились.

Он рано радовался, так как из этой затеи ничего путного не вышло.

— Взломщик из тебя никакой, — сказал я.

— Ну да… — разочарованно протянул тот. — Это же не ключи. Ими надо уметь пользоваться.

Он внезапно замер и прислушался. Из снежной пелены вылетело огромное черное облако, с громким галдежом пронеслось по улице и скрылось в небе.

— Воробьи.

— И галки. — Он поднял воротник. — Предвестники адских созданий. К черту соль. Возвращаемся.

— Нет, — возразил я. — У нас нет никакого оружия. Ни освященной земли, ни воды, ни приличных размеров креста. Даже клирик отсутствует. Нужна соль.

— На перекрестке я видел несколько рябин. Вроде говорят, что адские создания…

— Львенок, — остановил я его, — я не готов поставить на кон свою жизнь, доверившись рассказам болтунов. Рябина может отпугнуть некоторых иных существ, но не адских выходцев. Попробуем войти с заднего двора.

Как я и надеялся — нам повезло. Окна здесь не были закрыты ставнями, и Львенок, разбив стекло, залез внутрь, а затем отпер мне дверь.

Он зажег стоявший в прихожей фонарь, сказав мне:

— Наверху жилое помещение, но там никого. Лавка прямо.

Соль мы нашли после того, как перерыли все шкафы, предположив, что в подполе ее нет, так как там она отсыреет.

— Наконец-то, — сказал я, рассматривая тридцатифунтовые холщовые мешки. — Шесть штук. По три на каждого. Этого хватит, чтобы даже Сатану прогнать обратно.

— Евле нашанковать ево, — с набитым ртом отозвался Львенок и, прожевав, ответил на мой неодобрительный взгляд, взмахнув огрызком сырокопченой колбасы: — Что?! Если у нас тут локальное представительство ада, это не значит, что я должен быть голодным. Сочельник уже начался, а значит, посту можно сказать прости-проща…

Рев раздался прямо за стеной, и я, быстро распахнув шторку фонаря, затушил пламя. Комната погрузилась во мрак. Тяжелые шаги, медленные и какие-то неуверенные, хриплое дыхание большого зверя. Он дышал и за себя, и за нас, потому что лично я сидел тихо, точно мышка, боясь стуком своего сердца привлечь к нам совершенно ненужное внимание. Вильгельм тоже сохранял неподвижность. Мы напряженно вслушивались в то, что сейчас происходит на улице, дав нашему воображению вволю разгуляться.

В помещение просачивался легкий запах серы, и от него так некстати начало першить в горле. С тихим шелестом кинжал Львенка покинул ножны, затем раздался едва слышный звук разрезаемой материи. Я не стал спрашивать, что происходит. И так понятно — мой приятель решил воспользоваться добытой солью и теперь вслепую заряжал пистолет.

Не знаю уж, сколько прошло долгих и томительных минут. Но шаги давно стихли, и рык больше не повторялся.

— Зажигаю свет, — предупредил я Львенка и в два счета с помощью огнива воспламенил фитиль масляного фонаря.

За то время, что мы провели во мраке, в комнате произошли некоторые изменения. Нас было двое, а стало трое.

Она сидела прямо на столе, в семи шагах от меня. Высокая, полностью обнаженная женщина, которой еще не было тридцати. Длинные волосы цвета серого пепла, бледная восковая кожа, рельефные скулы, запавшие щеки, придающие ей несколько истощенный вид. Глаза с огромными черными зрачками, практически съевшими голубую радужку. Губ у нее не было.

Вообще.

Вместо них — кровавая рваная дыра и желтый оскал зубов.

— Не стоит, если не хочешь, чтобы я оторвала тебе руку, мясо! — сиплым голосом предупредил демон Львенка, уже поднимавшего пистолет для выстрела.

— Повремени, — сказал я другу. — Если бы он хотел нас прикончить, не стал бы ждать.

Тварь клацнула человеческими зубами:

— У нас есть умный страж. Умный слушает. Глупый молчит.

— Договорились. Что тебе нужно?

— Ведь вы ловите темные души и отправляете их в мой дом. — Демон на мгновение высунул черный змеиный язык. За неимением губ я счел это улыбкой. — Я занимаюсь тем же самым. И я очень не люблю, когда кто-то, не отбывший положенного ему наказания, скрывается от меня. Помогите мне поймать беглеца.

— А что взамен?

Демон оживился:

— Хотите сделку? Услуга за услугу. Вы помогаете мне, я отвечаю на любой интересующий вопрос. И оставляю вас в живых.

Ответы демона мне вообще не сдались. Лучше бы эта тварь убралась как можно дальше.

— Разве такому всесильному существу требуется помощь людей? — проронил Львенок.

Демон уставился на него своими странными глазами:

— Обычно я ем мясо, а не разговариваю с ним. Но я задержалась с приходом сюда, и темная душа успела обзавестись телом. Она спрятана от моих глаз. Я могла бы убить всех, кто еще жив в этом городе. Но беглец останется единственным уцелевшим, кого я не смогу тронуть.

— Потому что не увидишь его.

Тварь рассерженно зашипела, что легко можно было перевести как «да».

— Стражи заинтересованы, чтобы темная душа сидела в аду, так же как и ты, чтобы она туда вернулась. Мы поможем, — согласился Львенок.

Он правильно думал. Отказывать нечисти, когда поблизости нет каликвеца или инквизитора, могут только ненормальные или самоубийцы.

— Я была уверена, что мы договоримся. Найдите душу и приведите сюда. До рассвета.

Только что демон был в семи шагах от нас и вот уже едва не касался лицом моего лица. От него тянуло серой, слабым запахом разложения и застарелой кровью. Я не отпрянул и смотрел в пустые глаза с тонкой голубой радужкой, зная, что теперь нам предложат «кнут».

— Мой буран не даст вам покинуть город. Если к рассвету не найдете темную душу — я приду за вами и прежде, чем вернусь охранять чистилище, хорошенько наемся.

Убедившись, что смысл слов дошел до нас, демон в обличье обнаженной женщины отодвинулся.

— И еще одно. Какой-то подхалим Цэкутула[121] не нашел ничего лучше, чем вызвать его сегодня сюда. Я постоянно выбрасываю его в ад, но он упрям и возвращается. Не оказывайтесь на пути моего дружочка.

Демон дал нам понять, что разговор окончен. Львенок поколебался и поднял с пола два мешка соли. Я сделал то же самое.

Адское отродье не возражало.


Погода изменилась. Ветра больше не было, но снег, такой же крупный, падал не переставая, и сквозь редкие прорехи туч появлялся и исчезал старый месяц.

— Погода налаживается. — Львенок закинул один из мешков себе на плечо.

— Сомневаюсь. Скорее всего, это лишь передышка.

— Как мы найдем темную душу?

— Никак. Душа, спрятанная в теле, не видна для нас, так же как и для всех остальных.

Он задумчиво посмотрел на меня:

— Ты о том, что было в Шоссии?

— Да. Пока такая сама не проявит себя — все бесполезно. Сколько времени осталось до рассвета?

— Часов пять, старина. Скоро нас ждет веселое Рождество.

— Если мы до него доживем, — полный мрачных мыслей ответил я, спеша по безлюдной улице обратно к постоялому двору. — Сделки и договоры с демонами лишь в сказках не приводят к плачевным последствиям.

— Вижу, у тебя есть идеи.

— Собственно говоря — две. Первая самая простая — попробовать покинуть город и, скорее всего, сдохнуть от непогоды, а не от рук той твари. Вторая — надеяться на чудо.

Вновь начало мести, мы свернули не там и вместо кладбищенской ограды оказались на улочке, выходящей на небольшую круглую площадь, в центре которой находился занесенный снегом колодец.

Из переулка напротив выскочил высокий седовласый человек.

— Бегите! — крикнул он нам, и в этот момент из мрака проулка выстрелило несколько языков.

Они ударили незнакомца в спину, опрокинули на землю, и только сейчас я рассмотрел, что это темные души в виде серых силуэтов людей в ошейниках, а «языки» — какие-то призрачные поводки.

Львенок, бросив соль, скрестил ладони и по пологой дуге отправил бирюзовый шипастый знак. Я отстал от него ненамного, создав замедляющую фигуру. От гулкого взрыва по площади загуляло эхо и из нескольких разбитых окон брызнули стекла.

Мы, обнажив кинжалы, бросились к оглушенным душам. Их было четверо, и справиться с ними оказалось несложно. Каждый раз, когда кинжал уничтожал одну из них, рукоятка обжигала холодом даже через шерстяные перчатки. Свободные поводки, извиваясь точно змеи с отрубленными головами, втягивались во мрак улицы.

— Прикрой. — Львенок склонился над мужчиной.

Я успел сплести защитную фигуру, когда на нас прыгнула следующая партия тварей. Две ударились о купол и отлетели назад, третья проскользнула через брешь, попыталась обхватить меня руками. Я пнул ее, отбрасывая от себя назад, на ловушку. Добивать не стал, решив не открывать спину Львенку.

— Что там? — спросил я.

— Мертв.

— Черт!

От дикого рева заложило уши, мрак в конце улицы заклубился, из него проступили контуры приближающегося чудовища, и мы бросились бежать туда, откуда совсем недавно пришли.

За спиной раздался грохот, похоже, образина, выбираясь на площадь, разворотила стену ближайшего дома. Что-то, пролетев над нами, упало впереди. Оставалось радоваться, что демон промахнулся. Как оказалось, он кинул в нас телом несчастного.

— Прямо! — крикнул я.

Мы припустили еще сильнее, слыша рассерженный рев за спиной.

Невысокая ограда, сложенная из серого шершавого камня, выплыла из снежной дымки. Не сговариваясь, мы перемахнули через нее, очутились на погруженном в ночные тени городском погосте, побежали мимо угрюмых могил, огибая забитую мертвецами церковь справа. Оказавшись на знакомой улице, свернули на перекрестке и только здесь привалились к стене. Львенок бросил уцелевший мешок соли под ноги, перевел дух. В отличие от меня он позаботился о том, чтобы взять хоть что-то из нашей добычи.

— Видел это? — наконец спросил он, вытирая рукавом нос.

— Ты о слепой малиновой жабе с козлиными рогами и копытами? Она высотой с двухэтажный дом. Ее сложно не заметить.

— Кажется это тот самый Цэкутул, которого вызвали. А видел души вокруг него? — Львенок оставался удивительно спокойным.

— Да. Он держит их на поводках и использует как поводырей и для убийства людей. Чего в аду предостаточно, так это темных душ.

— Никогда о таком не слышал.

— На наше счастье, он довольно медлителен и, похоже, отстал. — Я посмотрел на мрачную зимнюю улицу. — Не представляю, где искать беглую душу. Она может быть в любом. Где угодно. У нас не хватит времени проверять каждый дом. Предлагаю попытаться покинуть город. Пока вновь не начался буран.

Он взялся за мешок, закинул его себе на плечо:

— Пожалуй, теперь это единственный выход. В конце концов, нам не в первый раз переживать непогоду под открытым небом.


Из нижних окон постоялого двора лился тусклый свет.

— Мне надо забрать кое-что перед отъездом, старина.

— Давай. Я проверю лошадей. Возьми теплые одеяла. Укроем их, если станет совсем тяжко.

Я свернул к подсобным помещениям, прошел мимо кухни, в которой, судя по трубе, уже не горел очаг. В углу небольшого двора, между двух сугробов, корявым горбом застыла порядком занесенная карета дилижанса. Возле дверей конюшни висел фонарь, да и внутри горел свет — я видел желтую полоску под приоткрытой створкой ворот.

Внутри я обнаружил человека, которого уже встречал в таверне: тип с двумя клинками за поясом. Он был хорошо, очень тепло одет и, когда услышал, что скрипнули петли, развернулся ко мне, подняв небольшой арбалет и направив его мне в грудь.

Не требовалось много времени, чтобы оценить происходящее.

— Из-за лошади убьешь стража? — спросил я с иронией.

Его взгляд метнулся к моему кинжалу.

— Она мне нужна.

— Как и мне. А она все-таки моя. Где, кстати говоря, вторая?

Легкое пожатие плеч совершенно не повлияло на арбалет — он все так же смотрел в ту же точку.

— Когда я сюда пришел, ее уже не было.

Плохо. Мы с Львенком не сможем уехать на одной.

— Ты был в церкви?

— Почему, ты думаешь, я хочу уехать? — Он выдавил из себя смешок. — Не желаю присоединяться к мертвецам.

— Погода не для прогулок.

— Я рискну, — сказал человек. — Не хочу тебя убивать. Но убью, если не уйдешь с дороги.

Пора было принимать решение. Возможно, он не врал и испуган настолько, что бежит сломя голову. А быть может, передо мной колдун, вызвавший демона. Впрочем, на последнее мне плевать. С подобной проблемой мне точно не справиться, а тварь, которая дала нам задание, куда опаснее, чем вор. Если же передо мной темная душа — она не сможет покинуть город и пройти через адский буран, вернется назад.

— Ну, удачи тебе, незнакомец. — Я сделал шаг назад.

Пятясь, вышел из конюшни и постарался поскорее уйти с простреливаемого пространства, на случай если конокрад все-таки передумает расходиться мирно.

Он выехал верхом через минуту, озираясь по сторонам и держа арбалет наготове, но не заметил меня, стоявшего в густом мраке. Возле ворот околачивалось Пугало. Надо сказать, оно только и ждало намека, чтобы разобраться в этой щекотливой ситуации, но я не дал ему повода проверить остроту серпа. Одушевленный — не тот, кого стоит спускать на каждого, кто перешел мне дорогу. Со времен Морова Пугало достаточно сыто, и перекармливать его кровью я не собираюсь.

Оно было явно разочаровано моим решением.

— Хочешь помочь, убей демона. А лучше сразу двух, — сказал я, проходя мимо.

Соломенная голова пропустил мое предложение мимо ушей, отвернулся и побрел по улице, довольно быстро скрывшись в снежной круговерти и вновь разыгравшемся ветре.

Когда я вошел на постоялый двор, меня накрыла волна теплого воздуха, кто-то все же разжег погасший камин, и я понял, насколько холодно на улице.

У окна лежал труп ребенка, накрытый сорванной занавеской. Старуха-фермерша сидела за столом, глядя в одну точку. Львенок о чем-то тихо переговаривался со студентом, и за их разговором напряженно следил Проповедник. Пилигрим беззвучно плакал, блондинка с молитвенником испуганно жалась к своему единственному телохранителю, а хозяин постоялого двора орал из кладовки молитву, требуя ангелов снизойти и спасти его от адских исчадий.

— Студент хочет убраться с нами, старина, — сообщил мне Львенок.

— Ничего не выйдет. Твою лошадь увели уже давно. Мою только что, и буран вновь усиливается. — Я расстегнул меховую куртку.

— Проклятье! Какие идеи?

— Ты рассказал его высокопреосвященству о проблеме?

— Мое имя Хендрик Сельдни. Титуловать меня кардиналом несколько преждевременно.

— Сельдни из Варлоу или Лейга? — как бы между прочим поинтересовался Львенок.

— Лейг.

Я слышал об этом роде. Богатые землевладельцы из одного Гестанского княжества. Что же — если у них действительно столько денег, сколько говорят, то у парня будет куда менее сложная дорога на вершину Церкви, чем я думал.

— Ясно. Да, он в курсе адских гостей, пожаловавших в город.

— Вот что, господин Сельдни. Помогите и себе, и нам. Берите свою, точнее, уже господина дер Клюра книгу и начинайте искать. Меня интересует в атласе информация о демонах.

— Разумеется, я это сделаю. Но, как вы понимаете, здесь больше фольклора, чем научных исследований.

— В народных сказках много правды, — поддержал меня Львенок.

— Даже если и так, то ад, как говорят теологи и богословы, огромен. И каждый его предел, уровень и сегмент населяют разные демоны. В этой книге описаны те, кто живет сразу за адскими вратами.

— То, что нужно. Один из них, судя по всему, как раз оттуда, коли уж он ловит беглецов из пекла.

— Хорошо. Я займусь этим прямо сейчас. Как он выглядел?

— Львенок, опиши ему. Проповедник, надо поговорить.

Студент озадаченным взглядом посмотрел на «пустое» место, к которому я обратился, а мы с Проповедником отошли к стойке, где сейчас никого не было.

— Заткнется он когда-нибудь? — довольно раздраженно произнес старый пеликан.

Я понял, что он о хозяине постоялого двора, который визгливо кричал молитвы из запертой кладовки.

— Молитва нам сейчас не помешает.

— Да. Но только для этого нужна правильная, а не та тарабарщина, что он безостановочно несет вот уже час. Ни одного правильного предложения — это все равно что выпить ртути, чтобы вылечить насморк. Никакого толку, сплошной вред. Мне кажется, он свихнулся после того, что увидел.

— Рассказывай.

Его передернуло:

— Это обязательно? Я даже вспоминать не хочу. Дева Мария, благодарю тебя за то, что я увидел этот ужас, когда уже был мертвым, иначе бы я точно умер сегодня еще раз. В церкви битком было народу, служба в самом разгаре, и тут прямо в толпе полыхнуло адское пламя. Все, кто находился близко от него, превратились в головешки. А потом появилось исчадие ада. — Он мелко перекрестился, затем подумал и сплюнул через плечо. — Люди, даже если они уже мертвые, не должны видеть чудовищ, Людвиг. Эта жаба… она воистину создание самого Сатаны. Хватала всех, кто подвернется под ее лапы, откусывала головы, а два десятка темных душ, что ей служили, бросались точно цепные псы и рвали прихожан на куски. Убежать удалось немногим.

Я посмотрел на бледные лица выживших. Они избегали смотреть друг на друга и сидели в какой-то прострации, не веря в случившееся.

— Как ты думаешь, сколько человек уцелело?

Проповедник нахмурил лоб:

— Там был такой хаос… Спаслись лишь те, кто стояли рядом с дверьми. В основном чужаки да приезжие. Горожане заняли лучшие места возле алтаря.

— Это объясняет, почему уцелевших с постоялого двора не так уж и мало.

Он вновь прислушался к воплям хозяина, теперь требовавшего прощения для всех сынов божьих.

— Попроси его заткнуться.

— Проповедник, прояви терпимость. Разве не этому учит библия? Не только ты один имеешь право коверкать молитвы и делать из них фривольные песенки. Не обращай на него внимания. Лучше скажи, чем ты можешь нам помочь?

— Я не смогу освятить церковную землю, если ты об этом.

— Но ты можешь освятить воду. Как тогда, когда я столкнулся с визаганом. Да и у твоей молитвы, когда ты не валяешь дурака, есть сила.

Он рассеянно стер кровь:

— Моя молитва для демона все равно что для дракона укус комара. Воду освятить я могу. Но, к сожалению, немного. Максимум стакан. Если получится.

Я перелез через стойку, нашел за ней пивные кружки, черпанул воды из стоявшего тут же жестяного ведра и поставил перед Проповедником:

— Тогда ради нашего спасения займись делом.

Он придвинулся ко мне:

— Не подумай, что я паникую, но тебе не кажется, что без нормального инквизитора здесь не обойтись?

— Проповедник, что ты хочешь от меня услышать? Я, к сожалению, не могу нарисовать пентаграмму, а затем вызвать в нее отца Марта, чтобы тот разобрался с проблемой.

Старый пеликан печально вздохнул:

— Хорошо. Я освящу воду.

— А потом сделаешь для меня еще кое-что. Сердцебиение ты ведь слышишь?

Он кивнул.

— Хорошо. Сначала проверишь всех, кто сейчас на постоялом дворе. Бьется ли у них сердце.

— И женщин?

— Всех.

— Ну, сердце красотки я послушаю, а вот старуху… как-то это не по-божес… — Он заткнулся, увидев мой взгляд, и покладисто сказал: — Сделаю.

— Если с ними все нормально, ты предельно быстро обойдешь город.

Проповедник простонал:

— Ты ведь шутишь? Да?

— К сожалению, нет. В отличие от нас, ты можешь войти в любой дом, не выламывая дверь, и обыскать его от подвала до чердака. Также не забывай заглядывать в овины и сараи. Выжили ли еще люди. Я должен знать, где они находятся. Постарайся найти всех, проверить и вернуться прежде, чем начнется рассвет.

— Считаешь, что тело, которым завладела темная душа, мертво? — Подошедший Львенок услышал последнюю часть разговора.

— Я надеюсь на это. Так было в Шоссии — сердца у них не бились.

— Но там… — Проповедник хотел сказать, что темный кинжал это одно, а здесь совершенно другое, но понял, что сейчас проговорится, и приступил к освящению воды.

— Но здесь нечто иное? — мгновенно понял намек Львенок.

— Возможно все, Вильгельм. Это может быть обычный человек. Или у демона просто такая шутка — рассказать нам басню и теперь развлекаться, наблюдая, как мы бегаем, точно прокаженные от озверевшей толпы.

— Вот что. — Львенок сцепил пальцы в замок. — Эта жаба может появиться в любой момент. Хорошо бы ослабить ее поводырей. Я займусь.

Он с прищуром оглядел зал, на мгновение задержал взгляд на красивой блондинке с телохранителем:

— Женщина испугана, пилигрим не в себе, старуха вообще не реагирует на вопросы. Но, пожалуй, я не стану рисовать проверочные фигуры здесь. Они на взводе, могут решить, что я колдую.

— Разумно.

Проповедник закончил с водой, и я перелил ее в свою флягу. Плотно закрутил крышку и вопросительно посмотрел на старого пеликана, быстро обошедшего тех, кто находился в зале.

— Сердце у всех бьется, — с сожалением сообщил он мне.

Это могло что-то означать, а могло и нет.

— А хозяин?

— Забыл, — смутился мой спутник, нырнул сквозь стену, тотчас же вернулся. — Чертов полудурок. У него мозги совсем съехали. С ним тоже все в порядке, если не считать разбитой башки.

— В смысле?

— Он молится и бьется лбом об пол. Считает, что раны помогут ему призвать в это захолустье ангела Господнего.

— Твоя циничность по отношению к верующим меня поражает, — поддел я его.

Он в ответ заметил:

— Безграмотность должна быть осмеяна.

В этот момент дверь распахнулась, и под взглядами всех присутствующих на постоялый двор вошел мой давешний знакомый — конокрад. На его бороде, бровях, усах и ресницах намерз лед.

Он подошел к стойке, снял с ремня арбалет, бросил перед собой и спросил меня как ни в чем не бывало:

— Где хозяин? Хочу выпить.

— Он занят, — не слишком любезно сообщил я. — Так что в сочельник у нас самообслуживание.

Проповедник уже проверил сердцебиение человека, отрицательно покачал головой и вышел на улицу через стену. Буду надеяться, что ему повезет.

Конокрад между тем бесцеремонно залез в хозяйский шкаф, достал бутылку шнапса, отбил кинжалом горлышко и налил себе полстакана крепкого напитка.

— Что заставило тебя вернуться?

Он оскалил зубы в злой улыбке:

— Уж точно не совесть. На границе города настоящий ад. Метет так, что нельзя сделать и шага. Я ухожу. Возьму припасы, что найду на кухне, отыщу заброшенный дом, заберусь в подвал или подпол и пережду непогоду. Демон вряд ли будет сидеть здесь вечность. Да и не особо он спешит убивать уцелевших.

— Чем тебя не устраивает постоялый двор?

— Количеством людей. Рано или поздно вы привлечете его. Я не желаю умирать с дураками.

Я не стал говорить ему, что и он нужен мне, как пятое колесо в телеге. На человека, который умеет думать только о себе, невозможно полагаться.

Я пошел к лестнице — следовало поставить несколько фигур-ловушек, и моя комната лучшее место для того, чтобы объединить рисунки с тем, что сейчас должен был рисовать Львенок.

Но не успел подняться, как меня окликнула блондинка:

— Господин страж!

Я остановился, дожидаясь, когда она подойдет, в то время как ее уцелевший телохранитель остался за столом, внимательно наблюдая за нами.

— Мое имя Мередит де Виль. Я жена Клауса де Виля, главы гильдии шелка Руже.

Серьезная должность, большая власть и немаленькие деньги.

— Чем могу быть полезен?

— То, что ходит в ночи. Вы сможете нас защитить?

В ее голубых глазах была жгучая надежда, что, пока я рядом, ей больше не придется бояться, но я ответил правду:

— Я спасаю людей от темных душ, но не имею сил уничтожать выходцев из бездны. Здесь я такой же человек, как вы, госпожа.

Она сочла, что я хочу от нее избавиться, и применила, на ее взгляд, беспроигрышный козырь.

— Мой муж богат и заплатит за мое спасение.

— Сожалею, госпожа де Виль, но я и вправду не смогу вас защитить. К тому же у вас есть более сильное оружие.

— У меня? Вы шутите? — печально спросила она.

Я показал на молитвенник, который женщина сжимала в руке:

— У вас есть ваша вера. Один мой знакомый инквизитор как-то сказал, что настоящая вера творит чудеса и в руках доброго христианина она точно огненный меч против сил зла.

Студент, лихорадочно листавший книгу и краем уха слышавший наш разговор, на несколько мгновений оторвался от страниц, с иронией посмотрел на меня, явно не ожидав, что я озвучу нечто подобное. Пугало крутанулось на табурете. Оно было удивлено.

— Но демоны сильнее людей.

— А вера сильнее демонов. — Черт побери, жаль, что здесь нет Проповедника. Он бы точно не удержался и заявил, что я выбрал для себя не ту стезю в жизни.

Она помедлила, задумчиво кивнула, соглашаясь:

— Вы правы. Спасибо.

— Я не сделал ничего, к сожалению.

— Страх стал слабее.

Оставив ее, я поднялся на второй этаж и направился по темному коридору к своей берлоге. Дверь в ближайшую комнату была распахнута, и я волей-неволей кинул туда взгляд. Полная немолодая женщина в чепце, из-под которого были видны тусклые соломенные волосы, стояла на табурете, с затянутой петлей на шее.

Мы встретились глазами, а в следующий момент табуретка с грохотом упала на пол, и дама закачалась на веревке.

Я в два счета оказался рядом, обхватил ее за ноги и поднял. Надо сказать, это была не изящная Гера, которую я с легкостью мог подкинуть одной рукой. Здесь пришлось держать двумя, и держать крепко. Эта дура пыталась вырваться, но я так просто не сдался. Ей повезло, что веревка была внатяг, когда самоубийца стояла на табуретке, иначе она бы сломала себе шейные позвонки, а не трепыхалась теперь, точно вытащенная из воды плотва.

Проблема была в том, что я не мог ее отпустить — петля бы затянулась.

И тут в дверях я увидел Пугало с интересом заглянувшее на шум.

— Быть может, ты удосужишься помочь?! — прорычал я.

По его меланхоличному виду было понятно, что оно не понимает, кой черт я вообще спасаю того, кто хочет покончить с жизнью. Философия Пугала в данном случае была однозначна — посмотреть на агонию или, на худой конец, пройти мимо.

Одушевленный неохотно достал из-за пояса серп, без труда дотянулся до веревки, благо его немаленький рост это позволял.

Я подхватил освобожденную из объятий смерти и отнес на кровать. Снял петлю с шеи. Под ней открылась глубокая красная полоса, оставшаяся на коже.

Женщина все-таки потеряла сознание.

— Такое впечатление, что присутствие демонов сводит людей с ума, — пробормотал я.

Сейчас я ничего больше не мог для нее сделать. Возможно, она повторит попытку, когда придет в себя. Ну значит, так и будет. Я не в силах сидеть и сторожить ее жизнь.

Оказавшись в своей комнате, я создал несколько фигур, надеясь, что это ослабит души, если Цэкутул окажется в этой части города.

Затем вернулся в общий зал.

Хозяин постоялого двора все также продолжал орать несуразные молитвы, старуха безотрывно смотрела в стену, пилигрим уснул прямо на столе — рядом с ним стояла полупустая бутылка шнапса. Студент пальцем водил по страницам книги, а госпожа де Виль сидела в одиночестве.

— Где ваш телохранитель?

— Ушел, — ответила она мне. — С тем человеком, что опустошил шкаф с продуктами. Он счел, что с ним у него больше шансов выжить, чем со мной. Они забрали мой молитвенник.

Некоторые люди в подобных ситуациях теряют всякую совесть. И, разумеется, никто не мог их остановить. Студент повел себя, по крайней мере, логично, не став вмешиваться — два опытных головореза без труда бы прикончили нашего богослова.

— Мне жаль.

— Ерунда. — Она усмехнулась, и ее усмешка была злой. — Я помню молитвы наизусть, а эти скоты не умеют читать. Во всяком случае, мой бывший охранник точно.

Хлопнула дверь, и в помещение ввалился Львенок:

— Пусто, старина. Никаких признаков того, кого мы ищем. Что у тебя?

— То же самое.

Львенок достал из кармана молитвенник и протянул женщине:

— Мне кажется, это ваше.

Она прищурилась, но не задала никаких вопросов. Забрала и тихо ответила:

— Благодарю.

Когда она отошла, я тихо спросил:

— Что случилось на улице?

— Я убил ее человека, — так же тихо ответил он мне. — Не слышал выстрела?

— Нет.

— Должно быть, ветер унес звук. Всадил ему в лицо заряд соли вместе с пулей, когда они с приятелем решили избавить меня от кинжала.

— А второй?

— Ушел… А, ваше высокопреосвященство. Нарыли что-нибудь?

Студент не выглядел довольным:

— Ни о каких малиновых жабах размером с дом здесь не сказано. Но вот что я нашел… Похоже?

Гравюра была крупной и нарисована со всеми подробностями, точно художник делал ее с натуры. Демон, точнее, демоница. Алебастрово-черная, с лоснящейся кожей, длинными ногами, заканчивающимися копытами, корсетом из человеческих костей и обнаженной грудью. Руки были человеческими, без всяких когтей, но очень мускулистыми, как и широкие плечи. Красивое скуластое лицо, бритая голова, на которой росли загибающиеся назад, витые козлиные рога. Губы отсутствовали — на их месте рваная рана и острые акульи зубы.

— Не слишком, — наконец сказал Львенок.

— Не забывайте, что демоны способны менять облик. Часто они предпочитают использовать тела своих жертв.

Я сразу вспомнил чудовище на Чертовом мосту, прятавшееся за личиной художника.

— Быть может, парень прав, — сказал я. — Других вариантов все равно нет. Что говорят об этой твари?

— Ну, автор называет это «наложницей Дьявола». В аду их шестьсот шестьдесят тысяч. Они младшие стражи чистилищ.

— Младшие — значит, слабые?

— Нет. Это значит, что есть и более сильные. В категории демонологов наложницы относятся к двенадцатому классу. Что бы это ни значило. Такие демоны следят за тем, чтобы грешники не отлынивали от мучений, и ловят тех, кто сбегает из чистилища.

— Наш вариант, — кивнул Львенок. — Как с ними бороться?

— Не сказано. Они очень редко появляются среди людей. Здесь пишут, что за пятьсот лет наблюдений был только один случай появления такого создания. И, кстати, тогда тоже бушевала снежная буря.

— Есть хоть какие-то рекомендации?

— Ага. За помощь демон может ответить на вопрос, хотя сколь правдив ответ, не сказано. Но автор советует держаться от наложницы как можно дальше.

— Просто прекрасно, — проворчал Львенок и занялся перезарядкой пистолета, используя соль и найденный на кухне молотый перец. — Мы как городское ополчение против кантонской баталии. Хорошо Франческа успела уехать.

— У меня есть фляга с освященной водой, — сообщил я.

— Но ведь церковь осквернена, — удивился студент.

— Был запас с собой, господин Сельдни. Могу поделиться.

— Очень обяжете.

Рев прогремел точно горн архангела Гавриила, извещающего нас о наступлении конца света.

Старуха вздрогнула, очнулась и спряталась под стол, а хозяин постоялого двора заорал еще громче, и в его голосе стали проскальзывать визгливые, панические нотки. Госпожа де Виль вскочила на ноги, с мольбой посмотрев на меня. В ее глазах вновь появился ужас.

— Ублюдок рядом, — озвучил Львенок то, что было всем и так понятно.

— Хендрик, залей камин! — Я сунул студенту все так же стоявшее за стойкой ведро с водой. — Тушите свечи!

Львенок с женой главы гильдии шелка бросились задувать огоньки, а я побежал в кладовку. Следовало заткнуть пасть любителю молитв прежде, чем его вопли привлекут внимание слепого демона.

Внизу оказалось заперто. Просто чудесно! Я разбежался, благо пространство позволяло, и всем своим весом врезался в преграду, а затем влетел вместе с дверью в кладовку. На полу горел одинокий фонарь, маленькое окошко было распахнуто, а на ящиках с луком восседала какая-то маленькая, склизкая тварь, похожая на головастика. Именно она и орала молитвы дурным голосом хозяина постоялого двора.

Увидев меня, гадина поперхнулась, не договорив предложение, зло зашипела и выпрыгнула в окно, только ее и видели.

Не было времени удивляться. Я распахнул шторку фонаря, погасил фитиль.

— Быстро ты его заткнул. — Львенок находился рядом с женой торговца шелком. Мой товарищ никогда не упускал возможности успокоить и поддержать даму.

— Его там не было, — мрачно ответил я, прислушиваясь к гулким шагам на улице. — Какой-то гомункулус вещал вместо него.

— То есть ты нашел колдуна?

Я кивнул. Этот хитрец корчил из себя психа и сбежал после того, как к нему заглянул Проповедник.

За стеной взревело, и пилигрим громко заскулил. Вильгельм подскочил к нему, закрыл рот ладонью, прошипев:

— Тише, ты!

Что-то большое и тяжелое обрушилось на дальнюю стену, и здание застонало. Почти сразу же сработали оставленные мною фигуры. Я почувствовал их силу, когда они захватывали и обездвиживали темные души. Две сущности на поводках проникли в зал. Обычные люди их, разумеется, не увидели, так что я рванул крутившего головой студента за плечо, отбросил назад и впечатал знак в грудь черного силуэта. Затем завершил дело кинжалом. То же самое проделал со второй душой, обездвижив ее, Львенок.

От нового удара стена пошла трещинами, брызнули стекла, а затем преграда лопнула, впуская в темный зал холод, снег, одуряющую вонь серы и смрад прогорклого жира. Я увидел на улице малиновый бок, копыто, извивающиеся души, попавшие на мои фигуры.

— Быстрее, к черному ходу. Присмотри за ней.

Львенок подтолкнул госпожу де Виль к выходу. Я вытащил из-под стола старуху, подхватил на руки. Демон за спиной ревел и крушил постоялый двор. Он был огромен, силен, но, кажется, крайне туп, что играло нам на руку.

Мы пробежали через переулок, выскочили на улицу за спиной Цэкутула, который все так же продолжал слепо ломать дом. Я обратил внимание, что вокруг пустых поводков, оставшихся от двух душ, которые мы убили, собираются «тучи». Из чистилища явно прибывали новые слуги. Выходило, что, сколько их ни уничтожай, всегда появятся новые.

Пилигрим бежал первым, и, надо сказать, он показал отличный пример всем нам. Человек явно знал, что делал, петлял по улицам, сворачивал в переулки, и рев за нашими спинами постепенно затихал. Наконец мы остановились.

Студент поспешил вдоль домов, проверяя двери. И почти сразу попал на ту, что была не заперта. Мы ввалились в темный узкий холл, и Львенок сказал беззвучно плачущей жене главы гильдии шелка:

— Все хорошо.

— Нет ничего хорошего в адском пекле. — Пилигрим перекрестился и забормотал молитву.

Отдаленный и разочарованный вой был ему ответом.

— Здесь есть подвал, — сообщил Хендрик.

— От него там не спрячешься, — возразил я.

Старуха вновь смотрела лишь в одну точку.

Ко мне подошел Львенок, встал рядом и тихо сказал:

— Сидя здесь, мы не найдем эту душу, старина.

— По улицам тоже не имеет смысла бегать впустую.

Он кивнул:

— Думаю, нам стоит вернуться к церкви. Все еще раз хорошенько изучить. Вдруг мы что-то пропустили.

Никто из нас не рассчитывал, что увидит на стене написанный кровью портрет человека, в котором прячется темная душа. Но бездействовать глупо.

— Давай попробуем.

— Ваше высокопреосвященство, нам надо прогуляться, — предупредил Львенок. — Вы пока останетесь за главного.

— Это обязательно? — нахмурилась госпожа де Виль.

— Боюсь, что так.

— Тогда я пойду с вами.

— На улицах опасно. Останьтесь здесь, — попросил я.

Она не стала спорить, лишь неохотно кивнула и, ежась, завернулась в плащ, который отдал ей Хендрик.

— Этот демон натравливает на людей темные души. Я нарисую на полу рисунок. Если он найдет вас, ловушка задержит их и у вас будет время убежать через заднюю дверь. Просто уходите, и все, — сказал я.

Губы пилигрима шевельнулись, и я разобрал «адово семя». Ну что же. Не все любят стражей, даже если те пытаются их защитить. По счастью, он не мешал нам и не лез с нравоучениями, так что я без проблем закончил фигуру.

— Если мы не вернемся, не ищите нас. Ждите утра.

С этими словами мы вышли на улицу, намотав на лица шерстяные платки, чтобы снег не лез в нос и рот, и быстрым шагом направились в сторону ратуши.

Возле нее нас и догнал Проповедник.

— Иисусе Христе! Вы вовремя драпанули. Эта паскуда не оставила там камня на камне.

— Нашел что-нибудь?

— Да. Восемнадцать человек уцелело. Прячутся по домам и амбарам. Двое сидят в подвалах купеческой гильдии. Еще четверых демон отыскал и прикончил. У всех, кто жив, сердца пока бьются.

— Плохо, — опечалился Львенок и потянул носом воздух. — Чуешь?

— Сера.

Старый дом деревянной постройки, находившийся справа от нас, рухнул, и четыре темные души прыгнули на нас. Проповедник кинулся в сторону. Львенок среагировал первым, выпустив целое облако мелких, как мошка, знаков. Демон, удивительно тихо подобравшийся к нам, лез через завал из бревен, неуклюжий и очень массивный.

— Отходим, старина. Надо увести его подальше отсюда.

Мы, пробежав ярдов сто, обернулись — тварь как раз выбралась на улицу.

— Сможешь заманить его к церкви? К тому пролому? — спросил я Вильгельма. — У меня есть идея.

Он не стал задавать вопросов, полностью мне доверяя:

— Это не так уж и сложно. Главное, все время сдерживать его поводырей и не подпускать близко к себе.

— Удачи.

— Как в старые добрые времена, а? — задорно усмехнулся он, но его глаза цепко следили за неуклюжим гигантом.

В ответ я хлопнул его по плечу и побежал по холодной улице. Я весь вложился в этот бег и, когда очутился возле церкви, в которой, как и прежде, ярко горели свечи, надеялся, что у меня есть хотя бы пять минут форы.

Перебраться через ограду кладбища, пробежать его. Мимо могил, уже полностью занесенного снегом трупика ребенка, к стене, где выведены непонятные каракули. Здесь же, рядом, были вбиты металлические скобы, ярда через четыре переходящие в ненадежную лестницу, ведущую на церковную крышу.

Львенок прав. «Как в старые добрые времена». Я снова лезу вверх, пускай это церковь, а не собор и дело происходит не в Вионе, а в каком-то захолустье. И хотя высоту здесь нельзя было сравнить с соборной колокольней — забираться оказалось не в пример сложнее. В первую очередь из-за мороза, снегопада и ветра.

Макушка церкви — остроконечная, с маленьким карнизом, стоять на котором удавалось, лишь держась одной рукой за ледяную скобу, была увенчана крестом высотой в полтора человеческих роста. Деревянным, окрашенным золотистой краской, уже успевшей порядком выцвести, и лишь его сужающееся основание выковали из металла. Крест держался только благодаря сосновой подпорке — толстому клину, вбитому криворукими мастерами вместо заклепок. Просто удивительно, что он до сих пор еще здесь, а не лежит на земле, сорванный ветром.

Внизу, на кладбище, я увидел Проповедника. Тот стоял задрав голову и что-то орал мне, маша руками, точно потрепанная галка.

— Ва… у… а-а-а… — донес ветер.

Черт знает чего он хотел, но подозреваю, что просто пытался проесть мне плешь из-за того, что я поступаю неразумно. Я осторожно попробовал сосновый клин — на первый взгляд сидел тот довольно плотно, но, пока не начнешь выбивать, не поймешь насколько.

— Ай… ло… кна… урак! — долетело до меня снизу.

Старый пеликан не унимался. Я смахнул с ресниц снежинки и сквозь белую пелену посмотрел на город. Продвижение Львенка прекрасно отслеживалось по вспышкам знаков, которые он швырял в слуг демона с периодичностью раз в тридцать секунд. Он уже был совсем рядом с площадью, всего лишь за три дома.

Вильгельм — маленькая черная фигурка на фоне белого снега, опрометью несся что есть сил. За ним полз демон. Отсюда он выглядел еще более отвратительно, чем снизу, — бесконечные складки жира. А то, что я сперва принял за малиновый цвет, оказалось плотью, с которой содрали кожу. Больше тридцати темных душ на длинных поводках, которые торчали у него прямо из брюха, выступали не то поводырями, не то бурлаками. Они вели и тащили эту несусветную тушу прямо к церкви, из сердца которой он явился.

Львенок остановился, отправив в эту толпу изумрудный знак-спираль, вновь бросился бежать, влетел в пролом. На мгновение я испугался, что он выскочит с противоположной стороны, а демон решит пойти за ним не напрямую, а в обход. По счастью, этого не случилось, адская тварь приближалась, и я начал выполнять свой план.

Оказалось, что сделать это не так-то просто. Одной рукой приходилось держаться, другой работать кинжалом. Последний я использовал как рычаг, расшатывая сосновый клин, а потом, наплевав на опасность, рискуя пролететь вниз двенадцать ярдов, стал работать двумя руками.

Деревянная распорка наконец-то поддалась, сдвинулась и с моим последним ударом вылетела. Быстро убрав кинжал в ножны, я вцепился в закачавшийся крест. Он был дьявольски тяжелым, и удержать его оставшиеся пять секунд стало самым сложным делом в моей жизни — мои мышцы, казалось, сейчас порвутся, кости выскочат из суставов, а я сам полечу следом за ним.

Скосив глаза, я наконец увидел, что время пришло, и разжал пальцы, толкнув махину от себя.

Словно чья-то невидимая рука подхватила крест и с силой швырнула вниз. Он падал беззвучно, и целую секунду, дыша в шерстяной платок, повязанный на лицо, я гадал — удалось или нет?

Затем раздался вой. Он поднялся на недосягаемую высоту, превратился в визг, который точно острый нож резанул мне по ушам и внезапно стих, оставив в голове лишь неприятный звон.

Мое сердце билось тяжело и быстро. Удалось. Получилось!

Спуск, как это обычно и бывает, получился тяжелее подъема. Мои руки уже порядком устали, пальцы, несмотря на теплые перчатки, окоченели, а ветер так и норовил швырнуть вниз. На середине пути пришлось остановиться и перевести дух.

Проповедника и след простыл. Львенка тоже не было видно. Сохраняя осторожность, я обошел церковь и увидел демона, в спине которого, точно копье, торчал большой крест. Тело адского создания полностью потеряло форму и теперь больше всего напоминало желе или медузу, которую выбросило на берег прибоем. Все «поводки» оказались оборваны.

Вильгельм находился шагах в тридцати от Цэкутула, но его не интересовал мертвый демон. Возле входа в церковь стоял хозяин постоялого двора. Он выглядел растерянным.

— Зачем? — спросил Львенок у человека. — К чему это все?

Тот, ничуть нас не боясь, усмехнулся:

— Вы все равно не поймете.

— А ты попытайся!

— Потому что бургомистр этого городишки был лживым сукиным сыном! — внезапно выкрикнул тот. — Он невзлюбил меня, как только я вернулся в родные земли! Не давал вести дела, хотел закрыть постоялый двор! Видите ли, я привечаю проходимцев, разбойников да воров! А всего лишь мое заведение было лучше, чем его, и ему пришлось закрыть свое! Он мешал мне! А я хотел начать новую жизнь! Без колдовства! Помогать людям!

— Ты помог, — презрительно процедил Львенок и сплюнул в снег. — И что? Это, по-твоему, хорошая месть?

— Бургомистр подкупил отца Орта. Тот говорил на проповедях, какой грех я развожу, и велел никому не ходить ко мне. Будто в моем заведении нет благочестия. И я всего лишь хотел показать, что благочестия в нем самом меньше, чем мой мизинец. Хотел вызвать демона, чтобы все увидели, что он не сможет его остановить своей верой! Чтобы поняли, что и он, и бургомистр — мерзавцы и лжецы!

— Надо полагать, потом демона должен был остановить ты, — сказал я. — Вот только что-то пошло не так. Справиться ты с ним не смог и перетрусил.

— Я всего лишь хотел справедливости, — пробормотал тот.

— Справедливость не достигается убийством младенцев.

— Прикончить Цэкутула. Ну надо же! — раздался сиплый голос за нашими спинами. Демон сидел на корточках на кладбищенской ограде, словно какая-то ужасающая голая птица с растрепанными пепельными волосами, которыми играл ветер. Вся нижняя часть его лица, шея, грудь и руки были залиты кровью. — Не думала, что вы, смертные, способны на такое.

Было непонятно, рассержена ли наложница дьявола. Мертвый голос, идущий из ее груди, совершенно не менялся и звучал монотонно. Проповедник, увидев, кого к нам принесла метель, попытался прочитать молитву.

— Заткнись, светлый! — рявкнула тварь, да так, что старый пеликан со страху щелкнул зубами. — У меня нет власти забрать тебя с собой, но я выверну этих двух стражей наизнанку, если ты произнесешь хоть одно слово!

Проповедник внял внушению и, подумав, сделал несколько шагов назад, чтобы не раздражать демона.

— Кто здесь у нас? — Изуродованная женщина шагнула к нам. — Колдунишка?

Взгляд ее немигающих глаз сверлил белого от ужаса, медленно отступающего человека. Она не дала ему убежать, взяла за шею, легко подняла над землей:

— Мясо. Оно так глупо. Так забавно. Оно замахнулось на то, с чем не могло справиться, ошиблось в ритуале, и в гости пришел совсем не тот, кого оно ожидало. Ну разве не смешно?

То, что произошло дальше, было одним из самых неприятных зрелищ в моей жизни. Она встряхнула жертву, дернула рукой, одним движением содрав с человека кожу. Окровавленный, хрипящий колдун упал в снег, который тут же стал красным. Его кожа оказалась брошена к нашим ногам.

— Час до рассвета, стражи. Вы ведь не хотите, чтобы с вами случилось нечто подобное?


— Одно чудовище вызвало другое. Но, что радует, никто из них не дожил до конца этой ночи, — негромко сказал Львенок, когда мы миновали улицу.

— К сожалению, осталось еще и третье. Второй раз фокус с крестом не сработает. Здорово, что ты сообразил с церковью. Проклятие действует на шесть ярдов вверх…

— А крест на высоте двенадцати. Скверна его не коснулась. Эй! Что они здесь делают?!

Я увидел Хендрика и жену главы гильдии шелка, спешащих к нам.

— Почему вы ушли? — спросил Львенок.

— От греха подальше. Пилигрим совсем сбрендил. Бросился на госпожу де Виль с ножом и орал, что она ведьма.

Блондинка с затаенным страхом посмотрела на нас и шмыгнула покрасневшим носом:

— Это не я сделала, господа. Ведь вы мне верите?

— Верим, — произнес Вильгельм.

— Пришлось оприходовать его лютней по голове, — с печалью произнес Хендрик. — Произведение синьора Гуаданини разлетелось вдребезги. Хороший был инструмент.

— Людвиг, вам надо уезжать из города! — заныл крутившийся вокруг нас Проповедник.

— Мы замерзнем в буране, — терпеливо озвучил я ему эту прописную истину.

— Лучше замерзнуть, чем быть освежеванным этой голой бабой из ада! Дева Мария, да это же адская мука по сравнению с холодом!

— Ты точно всех проверил? — Я не обращал внимания на то, что студент и женщина смотрят на меня с испугом, словно ожидая, что я, как и пилигрим, вот-вот схвачусь за нож.

Проповедник закатил очи горе:

— Господи, за что?! — И покорно произнес: — Всех. Каждого человечка в этом паскудном городе. Каждый домик от чердака до подвала. И всех, кто был в зале постоялого двора.

Несколько секунд я смотрел на него со злостью, затем глубоко вздохнул и сказал очень-очень спокойно:

— Повтори последнюю фразу. Чтобы я был точно уверен в том, что услышал.

— Господа, от ваших разговоров с пустотой веет жутью, — с нервным смешком произнес студент.

Проповедник тоже уставился на меня со злостью и, цедя сквозь зубы, произнес:

— И всех, кто был в зале постоялого двора.

— Ага. Вот как.

— Да. Ты сказал проверить, и я проверил.

— А второй этаж? Комнаты?

Он взглянул на меня с испугом, потом жалобно произнес:

— А что, там разве оставался кто-то?

Я уже повернулся к Львенку:

— Женщина в чепце. Она сидела в комнате, и наш общий ответственный друг упустил ее в своих исследованиях. Я вытащил даму из петли.

— Но ведь ты сказал… — начал оправдываться старый пеликан, но я поднял руку, и он замолчал.

— Уже неважно. Нам надо вернуться на постоялый двор.

Львенок скептически цокнул языком:

— Дом развалили по бревнышку, старина. Если она оставалась в нем, то наверняка погибла. К тому же какой шанс, что это та, кого мы ищем? Сбежавшая из ада темная душа вряд ли будет кончать жизнь самоубийством.

— И все же следует убедиться.

— Тогда идем. Ваше высокопреосвященство, вы остаетесь здесь. Найдите укрытие и позаботьтесь о даме.

— Я бы предпочла пойти с вами, — негромко произнесла она то, что говорила нам меньше часа назад.

— Не стоит, госпожа де Виль, — поддержал нас Хендрик. — Только помешаем стражам делать их работу.

— Мы позже вас найдем, — пообещал Львенок.

Мы шли молча и быстро. Проповедник плелся за нами, словно провинившаяся собака, и я сказал ему:

— Забудь. Ночь адская. Я сам виноват, что не уточнил.

— Недосмотр есть недосмотр. Я старый дурак. Обегал весь город, но не посмотрел, что творится у меня над головой.

Постоялый двор после того, как на нем потоптался Цэкутул, представлял жалкое зрелище: от него уцелела лишь одна восточная стена, могильным памятником торчащая над грудой обломков, уже запорошенных снегом.

— Ни черта мы здесь не найдем, старина. — Вильгельм мрачно осмотрел укрытое ночными тенями место, сплюнул в снег. — Если она не сбежала, то лежит где-то под бревнами и камнями.

— Оглядимся. — Я сунул руки в карманы. — Проповедник, твоя помощь будет не лишней.

Львенок негромко ругался и то и дело косился на пока еще темное, беспрестанно изрыгающее из себя снег небо. Времени оставалось мало.

Мы прошли вдоль обломков, но конечно же ничего не нашли и не увидели. Завал преградил улицу, пришлось обходить его проулком, для того чтобы оказаться с другой стороны здания.

— Людвиг! — крикнул Проповедник. — Я нашел ее!

В голосе у него было мало радости, и стало понятно почему, как только мы добрались до заднего двора и чудом уцелевшего амбара.

Она висела на коротком огрызке веревки, перекинутом через балку. Отекшее лицо, синий язык, запавшие глаза, сдвинутый набекрень чепец, из-под которого торчали тусклые волосы. Пугало ткнуло ее пальцем, и покойница несильно закачалась из стороны в сторону.

Львенок без каких-либо эмоций произнес:

— Если кто-то действительно хочет расстаться с жизнью, то его невозможно остановить, старина. Это явно не наша беглянка.

Я подтащил к телу деревянную колоду, встал на нее, перерезал веревку. Труп упал вниз.

Проповедник опустился перед самоубийцей на колени, начал читать заупокойную. Сухо и по-деловому. Вильгельм, глядя на него, напомнил:

— Разве для самоубийц это разрешено?

Старый пеликан прервался и ответил:

— Бог всепрощающ. Он поймет, что страх от присутствия демона, от того, что она видела этой ночью, затуманил ей разум.

— Церковь так не считает. Самоубийца остается самоубийцей.

Проповедник упрямо нахмурился:

— А я верю в Его милость. Чудеса еще бывают на этом свете.

Раздался сипящий звук, словно из пробитых кузнечных мехов выходил воздух, и женщина, хрипя, села, обхватив свою шею руками. Старый пеликан с воплем отпрыгнул, врезавшись в Пугало. Повешенная между тем закашлялась, а потом зарыдала, размазывая по некрасивому белому лицу слезы.

— Вот оно, твое чудо. Оживление самоубийцы, — сказал я, положив руку на кинжал.

Все случившееся было очень странным. Львенок считал точно так же, поэтому сделал шаг влево, перегородив выход из амбара.

Женщина наконец заметила нас и сипло сказала:

— Не получилось. Я не могу убить себя. Помогите мне.

Вильгельм, хмурясь, осторожно уточнил:

— Помочь умереть?

Та кивнула:

— Да. Нужно это сделать как можно скорее.

— Я здесь точно ничем не смогу вам помочь.

— Вы не понимаете! — в отчаянии воскликнула она. — Это… это все из-за меня. Вся кровь в церкви, все смерти. Я должна умереть, иначе погибнут и другие!

Мы с Львенком переглянулись, и я задал единственный вопрос:

— Ты — темная душа?

Она вздрогнула:

— Как? Откуда вы знаете?!

— Мы — стражи. Тело не может умереть, если в нем темная сущность.

Я подумал о том, что, когда спас ее, даже не удосужился проверить, бьется ли сердце.

— Я не знала. Вы поможете мне?

В ее глазах была мольба.

— Очень странно. Темная душа, покинувшая узилище, ужаснулась тому, что произошло, и решила вернуться назад. — Проповедник смотрел на женщину в чепце с какой-то смесью отвращения и жалости.

— Он прав. — Львенок поддержал старого пеликана. — Ведь темные души не отличаются совестью.

— Я не темная! — отчаянно крикнула ему женщина. — Не была темной. Я попала в чистилище по ошибке. Но меня никто не желает слушать!

— По ошибке?! — воскликнул Проповедник. — На небесах не бывает ошибок!

— Тогда почему ты все еще здесь, светлый? — спросила она. — Отправляйся на небеса, и, надеюсь, тебе повезет больше, чем мне. У меня нет грехов, я крещеная, причащалась и любила Господа. Но там сочли, что такой, как я, надо вниз, а не вверх. И никто не стал слушать мои мольбы. Поэтому я сбежала! Я не могла там оставаться! Это несправедливо! Я хочу прийти к Господу, чтобы Он выслушал меня и все было правильно. По закону Его!

— А я хочу снова жить, — негромко ответил ей Проповедник. — Боюсь, ни моя, ни твоя мечта невыполнима.

Неудавшаяся самоубийца хотела что-то ответить, но лишь устало закрыла глаза и вновь осторожно потрогала свою шею. Было видно, что ей больно, холодно и страшно.

— Чье это тело? — спросил я.

— Одной женщины. Она умирала и позволила мне занять его. Я всего лишь искала правду. Если бы я только знала, к чему это приведет… — Она покачала головой. — Я бы приняла все те муки, пускай они и были несправедливы.

Похоже, она думала, что Цэкутул пришел за ней и из-за нее уничтожил столько людей.

— Тот, кто ищет правду и справедливость, сеет смерть так же часто, как тот, кто разжигает свою ненависть и удовлетворяет месть. — Проповедник был сегодня на редкость не похож на себя.

Секунду я не понимал, что случилось. В мире что-то изменилось. Я посмотрел на улицу и понял, что больше не слышу завывания ветра, снег перестал падать, а двор освещен жемчужным светом луны.

Метель успокоилась в одно мгновение.

Но порадоваться этому не пришлось. В центре двора стояла белая, точно выточенная из литавского алебастра, обнаженная женщина с мертвыми пепельными волосами и рваной раной на лице.

— А вот и гости, — буркнул Львенок, а Проповедник, увидевший демона, тихо выругался.

Беглянка же, напротив, смотрела на адского стража спокойно и без страха.

Только что наложница дьявола была возле колодца, и вот уже она у входа в сарай, одним кратким шагом преодолев расстояние почти в двадцать пять ярдов.

— Еще не рассвет. — Вильгельм недружелюбно поприветствовал гостью, положив руку на пистолет, заряженный солью и перцем.

— Мы все знаем, что вы потерпели неудачу. Зачем ждать?

— Отдайте меня ей! Я хочу уйти! Вернуться! Чтобы не было больше крови! — попросила женщина.

Скрывать темную душу, которая, по ее словам, не темная, мы не имели права. У стражей задача — избавлять мир от подобных сущностей. Львенок усмехнулся:

— Вообще-то мы нашли ее.

Демон недоверчиво клацнул зубами:

— Так где она?

— Здесь. Прямо перед твоим носом.

Наложница дьявола оказалась рядом с ним, нежно и осторожно провела пальцем, на котором засохла кровь, по щеке Вильгельма и ласково проворковала:

— Я очень хочу в это верить, страж. Так поскорее сделай так, чтобы я могла ее увидеть и оставить вас в покое.

Львенок, надо отдать должное, не отшатнулся, хотя от нее и смердело разложением и серой. Он перевел взгляд на женщину в чепце, и та умоляюще сказала:

— Пожалуйста. Сделайте то, что она просит.

Я вздохнул и шагнул к ней, но Львенок остановил меня:

— Я сам, старина.

Знак, появившийся у него в руке, больше всего напоминал хирургический скальпель — тоненькое золотистое лезвие было таким маленьким, что оно совсем не казалось опасным.

Беглянка, встав с холодной земли, сказала Проповеднику:

— Меня зовут Эмма. Помолись за меня.

Тот, находясь в дальнем углу амбара, кивнул.

— Ты готова? — спросил Львенок.

— Да. Я иду на это добровольно. Чтобы она не трогала вас.

Едва уловимое глазом движение рукой, и знак сделал то, с чем не могла справиться веревка — разрушил вместилище души, выпустив ее на волю. Она действительно оказалась темной — серая, тусклая и внешне совсем не похожая на оболочку, которую занимала. Сгорбленная, старая и очень уставшая.

Демон наконец-то увидел свою жертву и облизал зубы черным языком:

— Я впечатлена. Вашим старанием. И твоим бегством. Нам пора.

Она схватила старуху за волосы так, что та громко вскрикнула. Но почти тут же наложница дьявола с громким визгом отпустила добычу, отшатнулась, тряся рукой, на коже которой начали вздуваться черные волдыри.

Душа менялась, словно ее окатили ведром воды. Черный налет тьмы падал с нее кусками грязи, сущность наполнялась светом, становилась все более четкой и осязаемой. Я никогда раньше не видел, чтобы темная внезапно стала светлой.

Такого просто не могло быть.

— Ты моя! — заорал демон, схватил жертву двумя руками и с воплем отлетел назад, лишившись сразу трех пальцев.

Рухнул на снег, испуская сквозь поры едкий смрад серы.

— Я больше не в твоей власти, — сказала ей светлая сущность, шагнула из сарая и растворилась в тусклом свете заходящей луны.

Глотка демона исторгла столь грязные богохульства, что мне подумалось — если их услышат на небесах, то точно пришлют сюда ангела, чтобы он выжег этот городок со всеми, кто не пропустил мимо ушей мерзкие слова адского создания.

— Сраная праведность и самопожертвование! — наконец просипела она. — Этот кислый уродец на Небесах рад забрать к себе всех жалких тварей, стоит им лишь задуматься о других! Ненавижу!

Демон нехорошо посмотрел на нас:

— Дома меня ждет неприятный разговор. Но прежде чем я уйду — сверну вам шеи!

— Постой-ка! — возмутился я, хотя внутри все похолодело. — Мы выполнили свою часть сделки и нашли прячущуюся темную душу. Не наша вина в том, что ты ее упустила!

— Сделки?! Ты такое же пустое мясо, как и все вы, созданные по образу и подобию. Сделки с демоном действительны лишь с контрактом, подписанным кровью. Все прочее — слова, которые унес ветер.

— Выходит, ответа на любой вопрос ждать не придется. — Львенок, не скрываясь, держал в руках пистолет.

Демон хихикнул:

— Уверена, твои вопросы очень скучны. Но ты попробуй. Развлеки меня.

Вильгельм покачал головой:

— Мне ничего не нужно от адской твари.

— А тебе, страж?

У меня был вопрос.

— Я хочу узнать, где Кристина.

Несколько мгновений она думала, затем клацнула зубами:

— Ищи на кладбище. В Марздаме.

И в этот момент вперед вышел Проповедник и дрожащим голосом произнес:

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

— Не смеши меня, душонка! — отмахнулось чудовище. — Сила твоего кваканья не вызовет у меня даже мигрени.

Но Проповедник продолжал читать «Отче наш». К нашему сожалению, никакого результата это не дало.

— Огради меня, Господи, силой животворящего креста Твоего и сохрани меня в эту ночь от всякого зла… — вдруг раздался голос с улицы, и эффект от него был такой, что демона ударил в спину невидимый кулак, и он, взмахнув руками, сделал несколько шагов вперед и только после этого обернулся с рассерженным ревом, ничуть не уступающим рыку Цэкутула.

— Святой Архангел Михаил, вождь небесных легионов, защити нас в битве против зла и преследовании дьявола… — Женский голос, похожий на хрустальный ручей, начал читать другую молитву одновременно с первой, и сила ее слов ударила обнаженную тварь под дых, заставив упасть на четвереньки.

Впрочем, наложница дьявола тут же вскочила на ноги, бросившись на людей.

— …в руки твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, передаю дух мой…

— …будь нашей защитой! Да сразит его Господь, об этом мы просим и умоляем.

Демон точно врезался в стену, отлетел назад, покатившись по снегу, разбрызгивая вокруг черные капли дымящейся крови.

Студент был без шапки, бледный, перекошенный, похожий на взъерошенного потрепанного воробья, но смело шел вперед, на адскую тварь, выкрикивая молитву. Рядом с ним шагала госпожа де Виль, такая же белая, с горящими от ярости глазами, в которых больше не было страха. В руках, словно щит, она сжимала свой молитвенник, обложка которого излучала мягкий жемчужный свет.

— …ты же благослови меня и помилуй. И жизнь вечную даруй мне.

— …а ты, предводитель небесных легионов, низвергни Сатану и прочих духов зла, бродящих по свету и развращающих души. Низвергни их силой Божиею в ад.

Каждое их слово, каждый слог невидимыми огненными молотами обрушивались на демона. Теперь тот мог лишь шипеть, но уже не шевелился, так как сила молитв искренних, готовых пожертвовать собой людей прижала его к земле.

— Аминь.

— Аминь!

И, когда прозвучали эти слова, демон ушел. Покинул наш мир, оставив после себя лишь закрутившийся вихрь снега да тяжелый смрад серы.


Мы распрощались со студентом в середине следующего дня, на перекрестке, возле одинокой лохматой сосны. Ему предстояло отправиться на запад, а нам на север, решать дело виконта, о котором говорила Франческа.

— Альма-матер не ждет, — улыбаясь, сказал он, пожимая нам руки. — Уважаемые профессора не любят прогульщиков, а я и так задержался на неделю. Рад был знакомству с вами, стражи.

— Взаимно, ваше высокопреосвященство.

Хендрик рассмеялся и весело подмигнул:

— Возможно, что и нет. Последние события заставили меня несколько иначе взглянуть на будущее. Мне понравилось вести борьбу с адскими тварями, и, пожалуй, я подумаю о том, чтобы развить эти способности.

— Инквизиция, — понял я.

— Вполне достойная работа в нашем мире, — пожал он плечами, как видно уже все решив для себя.

— Звание инквизитора не мешает стать кардиналом.

— Начну с малого, а там уже поглядим. Я, как и госпожа де Виль, поверил в чудеса. Хорошее было приключение, господа. Увидимся!

Он уехал на подаренной нами лошади, а мы с Львенком, сопровождаемые Проповедником и Пугалом, поспешили по пустому тракту.

— Когда я оказываюсь в Фрингбоу, меня вечно преследует какая-нибудь ерунда. Постараюсь обходить эту страну окольными путями, старина, — сказал Львенок, поправляя лямку походного рюкзака.

— Я тоже.

— Людвиг, скажи, выходит, та душа действительно была отправлена в ад по ошибке? — поинтересовался старый пеликан.

— Хм. На твой вопрос у меня нет ответа. Не ты ли время от времени говоришь, что пути господни неисповедимы?

Он потер проломленный висок, пробормотал:

— Быть может, все это было сделано ради вчерашней ночи. Как испытание. Для нее. Может, для нас, может, для вашего друга студента или для жены торговца шелком. Но что ты скажешь о том, что случилось? Темная стала светлой. Выходит, самопожертвование ради других может изменить решение Небес и открыть врата рая даже для тех, кто грешен?

— И вновь у меня нет ответа, друг Проповедник. Как оказалось, я слишком мало знаю о душах, чтобы судить о том, что произошло.

Львенок поддержал меня согласным кивком.

— А то, что демон сказал о Кристине? Что она лежит на кладбище Марздама? Ты веришь в это?

— Демоны всегда лгут, — негромко ответил ему Львенок, который, как и я, не желал верить в услышанное.

Он был прав. Но, как только я помогу ему, сразу же отправлюсь в Марздам.

А до тех пор во мне будет жить надежда, что демоны лгут.

### История пятая. ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ

— Дева Мария! Святые Михаил, Лука и Бенедикт! Иисусе Христе! Черт меня побери, Людвиг, я не верю своим глазам! Неужели ты привел меня сюда?!

Проповедник сиял, точно новенький флорин. Его восторг понять было несложно — не каждый день он бывает в лучшем городском борделе, месте, принимающем лишь богатых и уважаемых людей из высших сословий. Весь этот бархат, хрусталь, шелк и мрамор ослепляли и заставляли подумать, что ты оказался не в публичном доме, а в королевских покоях.

Пугало устроилось в глубоком кожаном кресле и, положив руки на подлокотники, сверлило нехорошим взглядом картину, висящую на противоположной стене. Ему явно пришелся не по душе парусник, рассекающий бурные волны.

— Без вандализма! — предупредил я его. — Я здесь на работе и не собираюсь платить за испорченную мазню только потому, что ты решишь проверить остроту своего серпа.

— Пойду. Одним глазком, — пробормотал старый пеликан, воспользовавшись тем, что я занят одушевленным.

И прежде чем я успел хоть что-то сказать, он юркнул сквозь стену. Пугало, которого плотские утехи других совершенно не интересовали, лишь надвинуло шляпу себе на глаза, показывая мне, что, раз я лишаю его возможности избавить мир от столь бездарной картины, оно собирается поспать.

— Помощи от вас, ребята, ни на медяк, — проворчал я, подошел к стеклянным графинам, стоявшим на небольшом столике возле письменного бюро, и налил себе нарарского бренди.

Солнечный напиток обжег горло, оставив на языке вкус дубовых листьев и карамели.

Я испытывал некоторую толику раздражения из-за того, что непредвиденное дело спутало мне все карты и пришлось отложить то, ради чего я прибыл в Марздам. Весь январь я провел в пути. Как это обычно бывает, снегопады и морозы порядком испортили дороги, и лишь центральные тракты, связывающие крупные города, были более-менее проходимы. Несколько раз мне приходилось останавливаться и ждать, когда службы бургомистров расчистят путь, а порой и возвращаться, чтобы попытаться проскочить по другой дороге или вообще по зимнику — руслам замерзших рек.

Проповедник вернулся с кислой миной, сокрушенно покачал головой:

— Везет мне, как грешнику. Утром эти бездельницы не работают, а отсыпаются.

— А ты ожидал круглосуточного обслуживания? — рассмеялся я. — Такие заведения собирают золотые в ночное время.

— Что публичному дому потребовалось от стража?

— Надеюсь, скоро мы это узнаем.

— Человек, любящий мудрость, радует отца своего; а кто знается с блудницами, тот расточает имение.[122]

— То есть подглядывать можно, а помогать ни-ни? — усмехнулся я.

— Потому что блудница — глубокая пропасть.[123] — Проповедник просто валял дурака и наслаждался тем, как подгоняет святые книги под то, во что и сам не особо верит.

Я принял эту игру:

— Иисус говорит им: истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие.[124]

Проповедник лишь презрительно фыркнул:

— Глубокая пропасть — уста блудниц: на кого прогневается Господь, тот упадет туда.[125]

— Ибо пришел к вам Иоанн путем праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему; вы же, и видев это, не раскаялись после, чтобы поверить ему.[126]

Старый пеликан довольно крякнул:

— Я все же смотрю, что ты в курсе содержания святых книг, мой мальчик.

— Лишние знания никогда не бывают вредны, и им всегда найдется применение, друг Проповедник. Даже столь дурацкое, как сейчас.

Ручка двери повернулась, и я замолчал. В комнату вошла девушка. Проповедник издал восторженный звук, старый пеликан обожал таких — пышногрудых, темноглазых и черноволосых. Эта к тому же была одета в платье из дорогого черного бархата, с глубоким вырезом и удивительно коротким подолом, открывающим половину бедра. Наряд столь невиданный в обычной жизни, что Проповедник на несколько мгновений потерял дар речи, а затем пробормотал, не отрывая взгляда от выреза:

— И вот — навстречу к нему женщина, в наряде блудницы, с коварным сердцем…[127]

— Мастер ван Нормайенн, — негромко и гортанно произнесла она. — Извините за задержку. Я — Лонна, и мне поручено позаботиться о вас.

Проповедник прочистил горло:

— Надеюсь, она в это вкладывает не тот вульгарный смысл, что я.

Она легко улыбнулась:

— Позвольте мне проводить вас к моему господину.

— Для шлюхи у нее неплохая речь.

Старый пеликан явно перепутал дорогой бордель для знати с придорожным клоповником. Уверен, что она и читать умеет. И не только читать. Чтобы проверить свою теорию, я сказал на альбаландском:

— Не будем заставлять хозяина ждать.

Она замешкалась лишь на мгновение и ответила чисто, даже не ошибившись в ударениях:

— Прошу за мной.

Я с усмешкой покосился на Проповедника, который явно решил пересмотреть свои взгляды на образование в публичных домах. Девушка повернулась, предоставив нам любоваться ее открытой спиной и ногами, ведя меня через пустой коридор, на полу которого лежал густой хагжитский ковер, а стены были скрыты за гобеленами фривольного содержания.

Навстречу нам из комнаты вышла невысокая шатенка. На ее лице была видна усталость, глаза покраснели от слез. Заметив меня, она улыбнулась. Лонна прошла сквозь нее, я же посторонился, улыбнувшись светлой душе в ответ.

— Господин страж желает остановиться у нас на время своего пребывания в Марздаме? — не оборачиваясь, спросила девушка. — Мне поручено позаботиться о ваших апартаментах.

— Не думаю. Но спасибо за приглашение.

— Дурак! — простонал Проповедник. — Ну что тебе стоило?!

Да, собственно говоря, ничего. У меня нет никаких особых предубеждений насчет этого места. Уверен, что здесь… хм… мило. Есть только два «но». Во-первых, я все еще не знаю, для чего требуется страж, а следовательно, возможно, не соглашусь на работу. Во-вторых, жить здесь опасно для здоровья. Сюда приходят богатые и влиятельные клиенты. Не только благородные и купцы. Но и кое-кто из духовенства, ибо люди остаются людьми, несмотря на многие запреты, что висят над ними. И, уверен, не все посетители желают, чтобы об их маленьких грешках знали окружающие. А мне совершенно ни к чему чужие тайны.

Остановившись возле одной из дверей, девушка без стука распахнула ее, приглашая войти.

В небольшом светлом кабинете с двумя окнами, выходящими в заснеженный сад, меня ждали трое.

Один сидел за столом — невысокий краснолицый толстяк с редкими волосами. Опрятно одетый — не скажу что богато, но очень прилично. И цена одежды не могла сравниться со стоимостью перстней, которые унизывали его пальцы. Три сапфира, каждый размером с ноготь, два зловеще-красных продолговатых рубина, один изумруд глубокого темно-зеленого цвета и очень крупный бриллиант, подмигивающий мне веселыми голубыми искорками. Целое состояние.

Мужчина, расположившийся во втором кресле и неспешно потягивающий пурпурное вино из тонкого чашеобразного бокала, был высоким, с очень широкими плечами — но я не назвал бы его здоровяком. Слишком худое лицо, слишком блестящие глаза, слишком лихорадочный румянец на скулах. Облаченный во все черное, начиная от остроносых сапог и заканчивая шляпой с широкими полями и высокой тульей. На поясе у него висел тяжелый широкий вионский кинжал,[128] оружие, которое предпочитают в среде простонародья из ремесленных цехов. Но, судя по тяжелой золотой цепи на груди, он все-таки был человеком не простых кровей.

Третий встречающий и вовсе не являлся человеком. Смуглая, с красноватым оттенком кожа, длинные, зачесанные назад волосы цвета спелой клубники, золотистые пытливые глаза и острый подбородок. Ржав — иное существо, довольно редкое в наших землях и не слишком жалующее людей.

Он предпочел человеческую одежду: вельветовый жилет, белую рубаху с расстегнутым воротом, короткие штаны, чулки и остроносые кожаные башмаки, как видно купленные у какого-то заезжего хагжита-торговца. Ржав просматривал лежащую перед ним стопку мелко исписанных бумаг и, когда я вошел, отложил их в сторону и устало потер переносицу.

— Мастер ван Нормайенн. — Толстяк с перстнями обратился ко мне так, как было принято в их стране, и привстал с кресла, приветствуя меня. — Позвольте представиться, я Тобиас Шмидт, управляющий сего скромного заведения. Это господин Торстен ун Номанн, главный помощник нашего уважаемого бургграфа господина Бризена. А это…

Он замешкался, и ржав, сцепив пальцы, негромко произнес:

— Людвиг ван Нормайенн.

Особенность подобных иных существ — отсутствие личного имени. Они свято верят, что столь яркая метка навлечет на них беду и темные чары, а поэтому меняют свои имена чуть ли не ежедневно, предпочитая использовать только что услышанное и примерять под себя.

— Очень приятно, господин ван Нормайенн, — серьезно поприветствовал я его.

Секунду он пытливо рассматривал мое лицо, надеясь найти на нем хоть каплю веселья, затем указал на пустующее кресло:

— Будьте любезны. Я хозяин уютного гнезда порока. Желаете выпить?

— Благодарю. Куда больше я желаю узнать причину столь неожиданного приглашения.

— Понимаю вас, мастер. Господин Шмидт ответит на все ваши вопросы.

Толстяк помялся, прочистил горло:

— Само Провидение послало вас. Как только я узнал, что в город приехал страж, так сразу же взял на себя смелость пригласить вас для разговора.

Интересно. С учетом того что в Марздаме, втором по величине городе Барбурга, я находился не больше трех часов, а в день через восемь городских ворот проезжает довольно много народу и заметить среди них стража не так-то просто.

Особенно если страж путешествует инкогнито.

— Вы здесь по делам Братства?

Такой вопрос мне довольно часто задавали частные заказчики. Если стража привели в город интересы Арденау, то есть шанс, что он выполнит работу за счет городской казны, а не денег из твоего кармана.

— Нет. Проездом. — Я не планировал им хоть что-то объяснять.

— В нашем заведении произошло убийство, и мы хотели бы попросить вас помочь в расследовании. — Господин Шмидт рассеянно погладил один из своих чудесных перстней.

— Разве такими вещами не должны заниматься городские власти? Или вы намекаете на то, что к смерти причастна темная душа?

— Мы не знаем, — с большим сожалением произнес управляющий. — Поэтому и пригласили вас, чтобы вы развеяли наши сомнения.

— Ну, что же. Я готов выслушать вас.

— Убитый — бургграф Бризен. Он был нашим уважаемым клиентом и — не побоюсь этого слова — покровителем.

— К тому же ему принадлежало двадцать процентов заведения, — сухо добавил ржав. — Поэтому мы очень заинтересованы найти убийцу.

— Что вам известно?

— Немногое, — произнес господин ун Номанн. — Девушка, с которой он… отдыхал, стала кричать. В комнату ворвалась охрана. Нашли его в припадке на постели. Меньше чем через минуту он перестал дышать.

— Сколько лет было бургграфу?

— Шестьдесят два.

— В таком возрасте люди имеют свойство умирать от разных болезней. Сердечный приступ, например. Отчего, господа, вы считаете, что его милость пал жертвой темной души?

— Он был здоров как бык и в свои шестьдесят два руками гнул подковы, мастер, — мрачно возразил ун Номанн.

Я вздохнул:

— Одно не исключает другого. В жизни все случается. И сердце порой отказывает при наличии поблизости хорошенькой девушки. Я бы не исключал такую возможность. Что говорят медики?

Управляющий встал с кресла, подошел к бару, налил вина помощнику мертвого бургграфа, затем себе и, глядя в окно, осторожно произнес:

— Мы не показывали тело докторам, мастер. По сути дела, о том, что его милость мертв, знаем лишь мы с вами, моя работница и двое моих охранников. Распространение слухов о смерти нежелательно. Во всяком случае, пока.

— По причине?

— Политика.

Это могло означать все или ничего.

— Мы будем скрывать информацию как можно дольше, — поддержал управляющего господин ун Номанн. — Во всяком случае, до начала следующей недели.

— Из чего следует, что судебные власти ничего не узнают.

— Это проблема?

— Нет, господин ун Номанн. Не для меня. Для вас.

Он понял намек и небрежно ответил:

— С бургомистром и его людьми я договорюсь.

— Где тело бургграфа?

— Двумя этажами ниже. В леднике. Желаете осмотреть?

— Чуть позже. Расскажите мне, господа, о том, что творится в этом славном заведении. О нет. — Я с улыбкой поднял руку, видя, как вытягиваются у них лица. — Не о том, что происходит каждую ночь, и не о том, какие люди приходят сюда. Меня интересует, были ли здесь убийства, самоубийства, внезапные смерти.

— За последние десять лет ничего подобного, — ответил ржав.

— Значит, бургграф стал первой и, надеюсь, последней жертвой. А раньше этих десяти лет? Кто-то умирал?

— Одна из девушек. Сгорела от лихорадки.

Похоже, ее я и видел в коридоре. Но это не та, кого мы ищем. Светлые души не способны на убийства.

— Все?

— Все.

— У бургграфа были враги? — С этим вопросом я обратился к ун Номанну.

— А у кого из нас их нет? — философски заметил тот. — При его положении и власти недоброжелателей хоть отбавляй.

— Поймите, мастер, — ржав расценил мое молчание по-своему, — на кону репутация и серьезные деньги.

— Репутация публичного дома! — фыркнул Проповедник.

— …И я готов заплатить за ваши услуги, просто назовите разумную сумму.

Я задумчиво посмотрел на них. Встал, спросив у управляющего:

— Можно воспользоваться вашим столом?

Тот растерянно развел руками:

— Если угодно.

Я извлек кинжал, заметив, что рука ун Номанна легко дернулась, как это бывает у тертых жизнью людей, когда рядом с ними кто-то внезапно обнажает оружие.

Я рисовал фигуру, не касаясь кончиком клинка полированной поверхности. Специально делал так, чтобы линии рисунка — холодные серо-стальные росчерки паутинки были видны не только мне, но и им. Собравшиеся внимательно наблюдали за моими действиями, а управляющий то и дело промакивал потеющее лицо батистовым платком.

Когда фигура была готова, я сделал шаг назад, не глядя отправил кинжал в ножны. Рисунок задрожал, потек и растаял в воздухе.

— Что это означает? — Ржав обратился ко мне за разъяснениями.

— Что в здании и поблизости от него нет никакого намека на темную душу или ее отголоски. В противном случае линии бы горели желтым и рисунок никуда не делся. Все же рекомендую показать тело лекарю. Возможно, он раскроет тайну смерти куда быстрее, чем я. И разрешит ваши сомнения. Пока, на мой взгляд, беспочвенные.

Тобиас Шмидт всплеснул руками:

— Разве стражи не обязаны вести расследование? Проверять любое подозрение на присутствие темной души.

Я негромко рассмеялся:

— Господин Шмидт, я только что сделал эту проверку. Поймите, мы физически не можем тратить время на то, чтобы искать в темной комнате отсутствующую темную кошку. Не обижайтесь, но на свете много разных людей. Некоторым из них что-то кажется, чудится, и они начинают считать, что во всех их бедах виноваты темные души.

— Буквально вы говорите, что в мире много сумасшедших, которые больше мешают, чем помогают, — серьезно произнес ржав.

— Совершенно верно, господин ван Нормайенн. — Я был рад, что он понимает. — Люди кричат «ведьма!», когда ее нет поблизости. И если Братство начнет тратить на них свое время, основываясь на неподтвержденных догадках и слухах, то не сможет помочь тому, кто действительно нуждается в спасении.

Ржав усмехнулся:

— Поверьте, мастер, я понимаю, как это выглядит со стороны. Но ставлю сто дукатов, что вы возьметесь за дело.

Я вернул ему усмешку:

— Сожалею. Я совершенно неазартный человек и поэтому не приму вашу ставку. Но с интересом готов услышать, что заставило вас считать, что я заинтересуюсь.

— Господин ун Номанн, покажите мастеру то, что показали мне. Будьте так добры.

Помощник покойного бургграфа отставил бокал, встал с кресла и протянул мне лежавшую у его ног сумку:

— Взгляните.

Я извлек на свет обоюдоострый клинок. Без ножен, с мощным основанием и излишне тонким, похожим на жало кончиком. На рикассо была гравировка — золотой лев. Гарда напоминала плечи церковного распятия. Рукоятка заканчивалась звездчатым сапфиром.

— Дева Мария! — возопил Проповедник. — Святые и апостолы! Это мода такая теперь, кинжалы стражей находить под каждым кустом?!

— Вы смогли меня заинтересовать. — Я снова сел и убрал кинжал в сумку.

На этот раз в свою. Никто из них даже бровью не повел.

— Откуда у вас клинок стража?

— Нашел в тайнике бургграфа, — ответил ун Номанн. — И, поверьте, мне это понравилось даже меньше, чем вам. Я не знаю, откуда у него взялась эта вещь и кому предназначалась.

— Город в последнее время посещал кто-то из стражей?

— Может, и были, — немного подумав, равнодушно произнес ржав, глядя куда-то в стену. — Я не в курсе. Люди приезжают и уезжают. А Марздам, хвала духам песка и пыли, не захолустная деревушка, а крупный город.

Я думал о Кристине, клинке с гравировкой в виде золотого льва и о том, что теперь ее оружие у меня.

— То есть не имеет смысла узнавать, умирали ли стражи в вашем городе?

— Думаете, страж, который владел этим кинжалом, мертв? — Ун Номанн схватывал все на лету. — В дом бургграфа он точно не приходил. И ни о каких смертях в Братство доложено не было. У меня есть люди, я могу поспрашивать местное отделение Ордена Праведности.

— Не стоит. Они заинтересуются, с чего вы решили спрашивать о стражах, начнут совать нос, дойдут до кинжала, а там и до смерти вашего бургграфа. Тайна, которую вы хотите сохранить, тут же выплывет наружу.

Управляющий вновь вытер блестящее от пота лицо:

— Теперь вы понимаете, почему мы вас позвали, мастер. Внезапная смерть, а потом такая находка. Что мы должны были думать?

Да все что угодно. Это могло быть простым совпадением, но я уже принял решение.

— Я возьмусь за ваше дело, господа. Во всяком случае, изучу все детали и, если темная душа действительно существует, избавлю от нее город.

— Также предлагаем вам остановиться у нас, — сказал управляющий после едва заметного кивка ржава. — Лонна в вашем полном распоряжении. Считайте это подарком от нашего заведения.

Как оказалось, она никуда не ушла, и я ощутил, как ее пальцы мягко коснулись моих волос.

— Почту за честь. — Теперь ее голос был не только вежливый, но и куда менее равнодушный, чем прежде. — Но мастер ван Нормайенн уже отказался от нашего гостеприимства.

— Здесь столкновение интересов, господа. До тех пор пока не закончим с вашим заданием, я предпочел бы сохранить исключительно деловые отношения.

Ржав не удивился, встал из-за стола, сразу оказавшись выше меня на голову, и протянул мне широкую ладонь:

— Найдите убийцу, мастер.


Вход в подвал охраняли двое крепких парней при шпагах и пистолетах. Нас они пропустили без вопросов.

— Все спокойно, господин, — сказал негромко один из них.

Ун Номанн взял висящий на скобе фонарь, и мы начали спуск, сопровождаемые любопытным Пугалом.

Короткая каменная лестница привела в холодное помещение со сводчатым потолком.

— Насколько я знаю, приставка «ун» означает, что вы бастард? — озвучил я то, что и так было известно.

Он остановился, приподнял фонарь и с усмешкой посмотрел на меня:

— Все стражи действуют так неуклюже, мастер? Предвосхищая ваш вопрос, отвечу — бургграф мой отец.

Отвернувшись, он пошел вдоль больших дубовых бочек из прогансунского дуба.

— Я так и понял. Обычно бастардов из чужих семей не делают первыми помощниками и начальниками своей охраны. Где вы воевали?

Этому вопросу он не удивился:

— Весенняя война Леопольда Шестого, несколько приграничных конфликтов с кантонцами. Битва при Ольшвейе. На стороне проигравших. Из всех сыновей бургграфа, отправившихся на эту войну, уцелел лишь незаконнорожденный. Священник сказал отцу, что это испытание Господне, за что был спущен с лестницы.

— Вы являетесь наследником.

Ун Номанн теперь уже посмотрел на меня более внимательно:

— Деньги и поместье. Не титул. Записали меня в список подозреваемых? Вполне понимаю. Дети убивали своих родителей и за меньшие деньги.

— Я ловлю иных убийц, господин ун Номанн. Тех, которых не видят обычные люди. Если вы виновны в смерти бургграфа, то пусть с этим разбираются гражданские власти.

Он рассмеялся, толкнул дверь в дальнем конце подвала, откуда дохнуло сыростью и зверским холодом.

Ледник оказался совсем небольшим помещением с деревянным решетчатым полом, под которым были уложены бело-серые глыбы льда. Тело бургграфа лежало укрытое тяжелым атласным покрывалом. Ун Номанн поставил фонарь у изголовья отца, отбросил тряпку, открывая бледное, суровое лицо покойного.

Пугало подалось вперед, и я ощутил его внезапный голод.

— Вы не сказали мне об этом, — помолчав, произнес я.

— Нельзя исключать наличие чужих ушей. Было лучше, чтобы вы просто увидели. Теперь вы понимаете, почему у нас возникли сомнения?

Я неохотно кивнул, наклонился, разглядывая то, что привлекло мое внимание — отпечатки человеческих зубов, оставшиеся вокруг губ покойного. Впечатление было такое, что кто-то вместо поцелуя внезапно укусил его.

— Надо полагать, из ранок не вытекло ни кровинки?

— Верно, мастер. Они появились лишь через несколько часов после смерти.

— Погасите свет.

— Простите? — не понял он.

— Закройте шторку фонаря.

Он, недоуменно хмурясь, сделал то, о чем я попросил. Лязгнула заслонка, и помещение погрузилось во мрак. Темнота и холод всколыхнули во мне воспоминания о ледяной пещере, в которой я нашел тело Ганса. Там было так же, как и здесь, — неуютно и тревожно.

Я ждал, а ун Номанн тяжело дышал рядом, явно считая, что страж, которого они пригласили расследовать щекотливое дело, сошел с ума. Наконец бастард бургграфа не выдержал и спросил:

— Чего вы хотите добиться, мастер?

— Проявите терпение, господин ун Номанн.

Он заворчал, точно пес, которого хозяин заставляет совершать какие-то глупости, и погрузился в молчание. Я почувствовал легкий ветерок на лице — Пугало встало рядом со мной. От него так и несло предвкушением скорых неприятностей.

А затем это случилось. Сначала, словно обман зрения — бледные лиловые точки среди бархатного ледяного мрака. С каждой секундой они насыщались нездоровым светом, становились ярче, и стало понятно, что горит укус. Лиловый огонь зловещими тенями расчертил лицо мертвеца, сделав его похожим на череп.

Ун Номанн со свистом втянул в себя воздух, спросив с отвращением, но без страха:

— Что за дьявольщина?

— Откройте фонарь.

С появлением света укус перестал гореть, и я накрыл бургграфа покрывалом.

— У меня две новости, господин ун Номанн. И обе они неприятные. Я сомневаюсь, что вашего отца убила темная душа. И я практически уверен, что это дело рук ведьмы. То, что вы видели, в книгах описывается как Поцелуй смерти.

— Я слышал о нем. Он так же редок, как Пляска смерти.

— Гораздо реже. И здесь поработала темная магия. Кто-то сильно ненавидел бургграфа, раз решился на подобное.

Он глянул на меня исподлобья:

— Мастер, я заплачу сто дукатов из своих сбережений, если вы поможете найти эту тварь.

— Я не умею ловить ведьм. Но знаю тех, кто сможет вам помочь.

— Что же. Готов выслушать.

— Отправляйтесь в местное отделение Святого Официума и расскажите им, что случилось с вашим отцом.

Он отрицательно взмахнул рукой — первое яркое проявление чувств с момента нашей встречи:

— Не планирую впутывать в это дело инквизицию, мастер. И вам не советую!

Я посмотрел на него как на идиота и сказал вкрадчиво и неспешно, так, чтобы мои слова точно дошли до него:

— Господин ун Номанн. Вы, кажется, не понимаете, насколько серьезно обстоят дела. До этой минуты вы обладали бесценной вещью — незнанием. Но теперь вы в курсе, что не обошлось без ведьмы. Смею заметить, очень сильной ведьмы, способной убить человека Поцелуем смерти на расстоянии. — Я стал загибать пальцы: — Убийство, темная магия, чертовщина, богохульное применение знаний, а значит, и ересь. Только на одно мгновение представьте себе, что станет с вами, если вы утаите подобную информацию от Псов Господних. Если не можете представить, я это сделаю за вас. Ничего хорошего не произойдет. Костер вам обеспечен.

— Неужели? — Он все прекрасно понял, но все еще пытался найти хоть какую-то лазейку.

— Хотите, поспорим на те сто дукатов, что вы мне предлагали? За сокрытие преступлений колдуна, а значит пособничество ему вы получите отличный подвал, допросную комнату, дыбу и затем много-много вязанок хвороста. Потому что в глазах инквизиции вы будете ничуть не лучше убийцы вашего отца.

— Я покаюсь.

— Ну, это вариант, — рассмеялся я. — Тогда вас сперва задушат и лишь потом сожгут. Думаю, такой расклад все же лучше, чем гореть живьем.

Он скрипнул зубами и вышел из ледника. А уже закрывая дверь, буркнул:

— Хорошо. Будь по-вашему. Я прямо сейчас к ним пойду. И следующие несколько дней мне придется расхлебывать последствия.

— Вы опасаетесь расследования?

— Плевать я хотел на расследование! — прорычал он. — Мне бояться нечего. Но весь город узнает о смерти бургграфа, и возня начнется прежде, чем я буду готов. Псов не подкупишь. Это не провинция. А тихо они работать не могут. Начнется ловля ведьм.

Если честно, мне было плевать на его проблемы, политику, которую здесь ведут, и прочую шелуху. Все это ерунда по сравнению с инквизицией, которая может сесть тебе на хвост, если заподозрит в серьезных проступках.

— Сколько в Марздаме кладбищ? — спросил я, когда мы выбрались из подвала.

Ун Номанн задумался, пожал плечами:

— Достаточно. При каждой церкви, а их в городе немало. Плюс два монастыря со своими погостами, плюс три за внешней стеной, если не считать часовни пустыря, возле которой зарывают преступников, бродяг, нищих да отребье. Ну и старый могильник, куда сто пятьдесят лет назад скинули жертв чумы.

— Если я хочу посмотреть списки всех похороненных за последний год, куда мне следует идти?

— В архив, что при ратуше. Там ведут учет всех умерших горожан. От мала до велика.

— А приезжие?

Он посмотрел на меня с пониманием:

— Думаете найти стража, чей кинжал оказался у моего отца? Хм… Приезжих, если это не голытьба, обычно закапывают либо у церкви Вознесения Христова, либо на общественном кладбище при монастыре клариссинок. Как и неопознанных. Бродяг, как я уже говорил, зарывают возле часовни на пустыре. Но по мне, мастер, вы зря потеряете время.

— И отчего вы так считаете?

— У нас большой город, но гибель стража, как и его приезд, не укрылся бы от многих глаз. А вместе с тем никто ни о чем подобном не говорит. Следовательно, если страж и был здесь, то тайно. И убили его, опять же если убили, — он с нажимом выделил «если», — не на глазах у всего Марздама. В этом случае вы не найдете никаких следов.

— И все же я попытаюсь.

— Как угодно.

— Скажите, господин ун Номанн. Если бы ваш отец убил стража, куда бы он спрятал тело?

Бастард рассмеялся, качая головой:

— Мастер, бургграф никогда не вел себя как идиот. Ради железки, пускай и столь хорошо выкованной, он не стал бы связываться с Братством.

— Но вместе с тем эта «железка» оказалась у него, — резонно возразил я.

Ун Номанн перестал улыбаться, нахмурился:

— Ваша правда, мастер. Но поверьте, если мой отец причастен к этому, то вам никогда не найти следов. Он не имел привычки оставлять трупы или свидетелей.


— Ты действительно думаешь, что она умерла? — Проповедник сидел на ступеньках небольшого склепа, одной стеной опершегося на ствол старой березы.

— Не знаю, — ответил я, смахивая перчаткой снег с очередного могильного камня.

— Несмотря на то что та адская тварь сказала тебе искать ее следы на кладбище? А кинжал Кристины теперь у тебя в сумке?

— Это не мешает мне надеяться на лучшее, пока я не получу подтверждения обратного.

— За три дня ты побывал на всех погостах. Этот — последний. И восемь безымянных могил.

— Все старые. Если Кристину похоронили, то точно не в них.

— Замысли я убийство стража, выбросил бы тело в реку, привязав к ногам камень.

Пугало выглянуло из склепа и посмотрело на Проповедника по-новому. С уважительным интересом.

Я поднял взгляд, так как на березу прилетел большой ворон. Перебирая по ветке лапами, он вывернул голову, рассматривая нас. Эти птицы, в отличие от многих других, могли видеть души.

— Кыш! — махнул на него рукой старый пеликан.

Ворон в ответ гортанно каркнул и остался на месте, насмешливо распушив перья.

— Чертово отродье! — погрозил ему кулаком Проповедник. — Эй, Пугало. Тут твой друг. Ты ведь обожаешь воронье, наверное? Они должны были донимать тебя на поле. Не хочешь поздороваться?

Одушевленный снова высунул голову из склепа, и птица с пронзительным криком сорвалась с ветки и, отчаянно хлопая крыльями, полетела к серым стенам монастыря клариссок.

— Хе-хе! — осклабился старый пеликан. — А ты не так уж и бесполезен, соломенная голова.

Пугало задумчивым взглядом проводило беглеца, рассеянно проверило пальцем остроту серпа.

— Как ты думаешь, долго оно торчало на том поле?

— Спроси его, а не меня. — Я чувствовал разочарование, так как эта могила тоже не была той, которую я искал. — Я с ним знаком ровно столько же, сколько и ты.

Пугало, осторожно перешагивая через могильные плиты, направилось в старую часть кладбища, где начиналась монастырская стена.

— Да ладно! — крикнул ему в спину Проповедник. — Далась тебе эта пташка! Пугнул, и будет!

Оно даже не обернулось.

— Считаешь, он ее поймает? — несколько обеспокоенно спросила у меня душа священника.

— Неужели в тебе проснулась жалость к божьим тварям? Сам его натравил. Не поймает. Не беспокойся. На наше счастье, Пугало не умеет летать.

Оставался еще один кладбищенский участок, за тополиной аллеей. Если и там я ничего не найду, значит, три дня потрачены зря.

— Когда ты собираешься зайти в Орден Праведности?

— Зачем мне это делать? — Я выдохнул облако пара, рассеянно думая о том, что стемнеет меньше чем через полчаса и пора возвращаться.

— Ну, например, затем, чтобы отдать кинжал Кристины. Если тебя поймают…

— Значит, не должно быть никаких «если». Я не передам ее клинок на уничтожение до тех пор, пока не пойму, что с ней случилось.

— Рискованно. Но ты прав.

— Что это с тобой? Обычно подобные идеи ты встречаешь в пики.

Он пожал тощими плечами:

— Просто представил, что ты мне скажешь, если я смогу убедить тебя уничтожить клинок, а окажется, что твоя бывшая напарница попросту обронила его из-за невнимательности. Гляди. Эта вроде недавняя.

Могила, на которую он указал, втиснулась между двумя другими и все равно казалась сиротливой и одинокой. Она действительно была свежей. Еще не оплывший высокий холмик, свежесрубленный крест. К нему прибита деревянная дощечка, где углем написали всего лишь одно слово: «Неизвестная».

— Эм… — протянул Проповедник и поскреб подбородок. — Мы ее нашли?

— Пока не знаю.

Я исследовал оставшуюся часть погоста, обнаружив еще три свежих захоронения, с именами незнакомых мне людей. И, наконец закончив, направился к выходу с кладбища.

— Идем на постоялый двор? — спросил меня Проповедник.

— К кларисскам.

— Так тебя и пустили в монастырь. Сестры ведут закрытый образ жизни.

— Мне туда и не нужно. Они присматривают за кладбищем. Возможно, кто-нибудь из них что-то знает.

— Уже почти ночь. Они не откроют.

Я все же подошел к воротам и постучал. Окошко в калитке поднялось, и кто-то стал смотреть на меня из мрака.

— Я страж, — сказал я. — Могу ли поговорить с тем, кто заботится о кладбище? Меня интересует могила, где похоронена неизвестная.

— Приходи послезавтра, сын мой. — Голос был хоть и старческим, но сильным. — Сейчас ночь, и устав запрещает распахивать ворота незнакомцам. Даже если они — стражи. Завтра у нас важная работа. Возвращайся послезавтра. С рассветом.

Я понимал, что настаивать не имеет смысла:

— Хорошо.

Окошко закрыли, показывая, что разговор окончен, и я направился по заснеженной дороге к городским стенам, до которых отсюда было совсем недалеко. Требовалось лишь пройти старую мельницу и мост через замерзшую речушку.

— Какой она была? — неожиданно спросил Проповедник и тут же поправился: — Какая она?

— Не знаю, — подумав, ответил я. — Не видел ее с тех пор, как она поддержала Мириам в вопросе о службе стражей при дворах князей и королей. Прошло больше девяти лет. Люди с годами меняются, Проповедник.

— Тебя подобное утверждение явно не касается. Ты как был упрямцем, так им и остался. Или же я просто не замечаю этих твоих изменений.

Мы прошли мимо застывшей мельницы, оказались на мосту, и в этот момент поднялся ветер. Он задул со спины, пытаясь пробраться мне под одежду, подхватил тонкий слой снега, обнажая наледь, и внезапно взвыл. Я почувствовал, как что чья-то невидимая рука стукнула меня между лопаток, направляя по скользкой поверхности к краю, с которого почти пять ярдов надо было падать на тонкий лед.

Я уперся, но ветер, уже не таясь и не церемонясь, впился острыми пальцами мне в плечи, потащил к гибели, но тут же рассеялся, напоследок тонко, разочарованно вскрикнув, точно лопнула струна лютни.

Я сделал осторожный шаг назад, подальше от края, чувствуя, как кольцо, подаренное Гертрудой, едва не обжигает кожу на пальце.

— Святая Агнесса, — пораженно прошептал Проповедник. — Что это было?

— Просто ветер, — ответил я ему, не желая говорить, что кто-то только что попытался меня убить.


Инквизитор выглядел нелепо. Маленький, на две с половиной головы ниже меня, пухлый, с массивным носом и слабым подбородком, под которым надулся большой зоб. Его шерстяная серая ряса была покрыта пятнами, оставшимися после трапезы, и порвана на правом локте. Он все время шмыгал носом и сморкался, глядя на меня слезящимися темными глазами, похожими на проворные бусинки.

Инквизитор представился отцом Себастьяном и попросил воды, усаживаясь на стул.

Он равнодушно оглядел мою комнату, вновь высморкался в белую тряпицу:

— Итак… — Пес Господень сделал скупой глоток. — Обстоятельства случившегося заставляют меня потревожить вас.

— Конечно, — ответил я, изучая его. — Признаться, я ожидал скорее вашего приглашения, но никак не визита.

— Господь опустил на плечи стражей тяжелое бремя, и не вижу причин увеличивать его, отнимая ваше время. К тому же не помню ни одного из вас, кто был рад общению со Святым Официумом.

Он очень заботился о ближнем, этот инквизитор. Уверен, у него имелись свои причины встретиться со мной здесь. Но я ответил:

— Простите, отец Себастьян, но я вообще знаю мало людей, которые счастливы посетить обитель инквизиции.

Он вежливо улыбнулся:

— О, вы ошибаетесь. Еще никто не отказывался от приглашения. Господин ун Номанн заявил, что это вы дали ему совет сообщить нам о случившемся.

— Это так.

— Очень похвально, мастер ван Нормайенн. В наши смутные времена не все думают о Господе и уничтожении зла. Разумеется, мы взялись за дело. И вы, к моему глубокому сожалению, оказались правы. Классический Поцелуй смерти. Признаться, я вижу такой второй раз в жизни. — Он трубно высморкался и убрал платок обратно в рукав рясы. — Пока о гибели бургграфа мы решили не сообщать. Незачем пугать паству раньше времени. И предупреждать ведьму. Хотя, уверен, дьявол уже успел нашептать ей на ухо о том, что ее преступление не осталось незамеченным. Но я с Божьей помощью найду ее и приведу к раскаянию. — Сказал он это просто, без фанатичной уверенности, которая частенько встречается среди клириков.

И отчего-то я сразу поверил ему.

— Жаль, что вы приехали так поздно, мастер. К тому времени, как я осмотрел тело, все следы, что вели к ведьме, уже растаяли. Колдовство слишком старое, чтобы я смог по нему найти ее. Придется использовать дедовский способ — расспросы, поиск свидетелей и тех, кому была выгодна смерть бургграфа.

— По словам ун Номанна, таких великое множество.

Инквизитор покивал:

— С его положением и властью — неудивительно. И если кто-то из врагов его милости совершил такое преступление, наняв колдуна, то ответственен он ничуть не меньше, и придется ему искупать свой грех, дабы обелить душу. Но пока рано об этом говорить. Я пришел к вам, мастер, дабы не только познакомиться, но и осмотреть клинок. — Заметив мое колебание, маленький инквизитор ухмыльнулся. — За три дня вы не зашли в Орден и не сообщили в ратушу, а следовательно, кинжал стража все еще у вас. Неужели вы сочли, что ун Номанн утаит такую деталь от меня?

Я протянул ему оружие Кристины. Отец Себастьян неожиданно ловко взял его своими маленькими, пухлыми руками, подошел к окну, разглядывая в тусклом свете зимнего солнца. Я почувствовал, что он касается церковной магии — по спине волнами пробежали мурашки восторга, а в ушах едва слышно зазвучали хоралы.

— Не вижу никакой связи. — Инквизитор разочарованно вернул мне оружие. — Не знаю, откуда он у бургграфа, но никаких признаков колдовства, никаких страстей или смертей. Прежний владелец отдал кинжал добровольно, и погубили его милость из-за чего-то другого.

— И все же мне кажется, что связь есть, — возразил я.

Он задумался над моими словами, достал платок, обстоятельно вытер покрасневший от насморка нос.

— Есть причины, чтобы так считать?

— Вчера за городом, на мосту через реку, меня пытались убить с помощью волшебства.

Вновь молчание, вновь носовой платок, затем внимательный взгляд.

— Жажду подробностей, мастер.

— Ветер постарался столкнуть меня с моста.

Большинство людей, услышав такое признание, рассмеялись бы, сочтя, что у меня богатое воображение или что я и вовсе псих, но отец Себастьян прищурился и едва ли не пропел:

— Как интересно. Следует полагать, что вы живы только благодаря чудесному кольцу на вашем пальце?

Оставалось лишь сожалеть, что он настолько внимателен.

Инквизитор протянул руку, и жест не вызывал сомнений, чего он хочет, но я даже не пошевелился.

— Ну, полно, мастер, — мягко укорил он меня. — Вы же знаете, что я все равно его получу.

Хотелось отправить сопливого клирика к черту, но я лишь сказал:

— И также знаю, что вы его вернете.

Я отдал ему кольцо Гертруды, разом теряя все свое дружелюбие. Колдун маркграфа Валентина уже отнял у меня одно, и я не позволю, чтобы этот человечек посмел забрать второе.

— Какая тонкая работа, — цокнул тот языком. — Я о волшебных плетениях. Тонкая и сделанная с любовью. Лично для вас, как я понимаю. Разве распятие нашего Бога не защитит вас от зла? Никогда не понимал этого преклонения перед амулетами.

Ответа он не ждал, и уже через десять секунд кольцо Гертруды возвратилось ко мне на палец.

— Лицензионное волшебство, ведьма с патентом. Хорошая защита от большинства темных наветов. Это не возбраняется. Итак, ветер подхватил вас вчера вечером?

— Верно.

— Так чего же мы ждем? — Он встал. — Не покажете ли мне точное место?

Уверен, отец Себастьян и так прекрасно знал, где находится мост через речушку, не думаю, что их здесь большое количество, но я не стал ему отказывать. Чем быстрее помогу ему, тем быстрее он отстанет и позволит мне заняться делами.

На улице нас ждали люди с лошадьми. Восемь крепких парней при клинках и арбалетах.

— У вас серьезная свита, отец Себастьян.

Тот, натянув на голову шапку из кроличьих шкурок, скромно развел руками:

— Что вы видите, когда смотрите на меня, мастер?

— Инквизитора.

Он рассмеялся:

— А я вижу коротышку. Господь даровал мне это, — он коснулся своего большого носа, — чтобы я находил злое колдовство. И это, — постучал себя по лбу, — дабы упреждать и распутывать козни еретиков. Но в мудрости своей он послал мне испытание и не наградил статью и силой, которые даровал вам. Я могу скрутить ведьму, но частенько с ней могут быть ее слуги и последователи. И с ними, к сожалению, я не справлюсь. Поэтому мои любезные молодцы всегда готовы прийти на помощь вере.

Я хотел спросить, разве не бог является заступником его веры и силой его, но играть в словесные баталии с инквизитором не то же самое, что с Проповедником, и лишь кивнул, подтверждая, что услышал слова отца Себастьяна.

Тот с помощью одного из своих воинов с некоторым трудом забрался в седло:

— К тому же, мастер, всегда удобнее держать под рукой собственных людей, а не бегать каждый раз на поклон к городской страже.

Повинуясь жесту инквизитора, один из солдат уступил мне коня.

Наш небольшой отряд проехал город, выбравшись через Литавские ворота, и довольно быстро оказался на мосту. При свете дня тот уже не выглядел таким зловещим, как вчера ночью, особенно если не обращать внимания на Пугало, сидевшее здесь, кажется, с прошлого вечера. В его наряде появился новый нюанс — черное воронье перо, воткнутое в соломенную шляпу. Даже думать не буду о том, как оно дотянулось своим серпом до вчерашней птицы.

— Интересно, — после недолгого молчания произнес отец Себастьян, неуклюже сползая с лошади. — Даже очень интересно. Отьедьте, голубчики. Я крикну.

Наемники, забрав у нас лошадей, повернули в сторону города, отойдя от моста шагов на четыреста. С другой стороны тракта медленно ползли крестьянские сани, но, увидев серую рясу инквизитора, возница натянул поводья и, поколебавшись, направился в обратную сторону.

— Как вы думаете, отчего он уехал, мастер? — проводил его взглядом отец Себастьян. — Потому что на его душе есть грехи или просто от страха? Как часто вы сталкиваетесь с тем, что люди шарахаются от вас?

— Случается.

— В этом наши профессии похожи. Нас боятся за то, что мы выполняем свою работу по Божьему велению. Весь мир полон глупцов и недалеких суеверий.

— Одно из них гласит, что не следует переходить мост, на котором увидел инквизитора.

Отец Себастьян лишь фыркнул:

— Божье испытание для меня. Я стараюсь смирять свои страсти, но порой мне хочется поймать одного из таких идиотов, верящих бабкиным сказкам, и хорошенько приложить его головой об камни.

Он втянул в себя холодный воздух, повел носом, точно ищейка, сел на корточки:

— Господь не зря свел наши дороги, мастер. Вы мой поводырь. Обнаружили Поцелуй, затем на вас напали, что дало мне возможность находиться вот на этом самом месте. В воздухе все еще смердит падалью от темного колдовства. Ощущаете?

— Боюсь, у меня нет должных способностей, отец Себастьян.

— Зато Господь наделил вас иными. Сейчас мы посмотрим, что за тварь желала лишить вас жизни.

Маленький клирик снял рукавицы и нежно, точно щенка, погладил воздух. На его губах появилась тень улыбки, на пухлых небритых щеках медленно проступали багровые пятна. Пугало ощутило его магию и спрыгнуло вниз, на лед, не желая переживать неприятные ощущения.

Внезапно отец Себастьян сделал рукой движение, точно пытался поймать форель, стоявшую в заводи. Резкое и быстрое, достойное опытного фехтовальщика, но никак не упитанного человечка с одышкой.

И рука инквизитора исчезла. От плеча до локтя она была в этом мире, а от локтя до кончиков пальцев — где-то еще. Словно Пес Господень засунул ее под невидимое одеяло и теперь искал там что-то. В следующий момент отец Себастьян зарычал, действительно став похожим на нелепого, злобного пса, загнавшего лису в угол. Он потянул на себя, желая извлечь нечто, но то явно не желало подчиняться его воле.

Лицо инквизитора стало багровым от натуги, рот исказился, и по подбородку потекла слюна. Его маленькие глазки вытаращились, а в следующий миг с криком боли он отпрянул, выдергивая руку из этой странной невидимой неизвестности, и я увидел, что кожа на ней лопнула и из ран течет кровь.

Когда он опустил руку в снег, по его толстым щекам катились слезы, но голос остался ровным:

— Я застал ее врасплох. Во всяком случае, на какое-то время. Теперь кое-что у нас есть, мастер. — Он с трудом разжал израненные пальцы и показал мне лежащий у него на ладони длинный рыжий завиток.

— У вас. Не у меня, — подчеркнул я. — Надеюсь, вы не против, если я займусь своими делами?

— Конечно. — Он вновь погрузил руку в снег. — Ваша помощь была просто неоценима, мастер.

Подлетели конные, и отец Себастьян, пошатываясь, подошел к лошади:

— Вот что, любезные. Сгоняйте по тракту, увидите мужика на санях. Приведите-ка его ко мне. И живо. Одна нога здесь, другая там.

— Не смогли смирить свои страсти?

Он улыбнулся мне ласково и очень по-доброму:

— Помните, я спросил, что заставило убежать того человека: грех или страх? Думается мне, и то и другое. Ибо все мы грешим, и все мы виноваты, а тот, кто боится Святого Официума, грешен поболе других. И Господь спросит с меня, если я не проявлю рвение и не узнаю причин страхов этого человека.

— Значит, все мы грешники?

— Все, — неожиданно жестко сказал инквизитор, так не похожий на отца Марта. — Но кто-то любит Господа нашего всем сердцем и заслуживает прощения, а кому-то лишь предстоит его возлюбить. Доброго дня, мастер. Думается мне, что мы еще увидимся, если будет на то Божья воля.


— Прямо из воздуха? — не поверил Проповедник. — Однако…

— Мог бы и сам увидеть, если бы не шатался незнамо где. — Я прошел мимо кладбища, по которому бродил позавчера.

— Я заходил проведать подружек Лонны. Лучший бордель на моей памяти, прости Господи.

— Тогда понятно, почему ты так задержался. Подружек Лонны, но не Лонну. Странно. Ты едва не облизывался, когда ее увидел.

— После визита твоего друга-инквизитора она не в форме.

Я нахмурился:

— Что он с ней сделал?

— Никаких пыток или допросов, если ты об этом. Просто поговорил, ведь это она была с бургграфом, когда случилась та неприятность. Но напугал Пес Господень ее своим визитом до чертиков. Так что у нее выходные.

— И ты это знаешь?..

— Потому что забежал в кабинет управляющего. Подслушал пару интересных разговоров. Но, поверь мне, в них нет ничего ценного для тебя.

— Хм…

Старый пеликан покосился на меня и как бы невзначай произнес:

— В борделе есть несколько рыжих.

Я кивнул:

— Насколько я успел узнать отца Себастьяна, он вернется туда и проверит. Пересчитает каждый волосок на их головах и сравнит со своим трофеем. А затем займется городом. Улица за улицей и дом за домом, пока все жители с рыжим оттенком волос не будут тщательно допрошены.

Несмотря на свой нелепый вид, инквизитор, как хороший пес, единожды сжав челюсти, не сдастся, пока не прикончит добычу.

— Не повезло рыжим, — философски заметил мой собеседник. — Они всегда на виду. Как думаешь, скольких из них заберут на серьезный допрос?

— Зависит от подозрений инквизитора и шепотков стукачей и информаторов. Уверен, сейчас они ищут только одно — ведьму.

— Она может уехать.

— Проповедник, ты явно не в курсе, как умеет работать Святой Официум, если захочет. Поверь мне, облавы, которые они устраивают, в десять раз серьезнее тех, что делает Орден Праведности. За Церковью сила и люди. Ведьме будет тяжело скрыться. Во-первых, внезапное отсутствие человека, которого проверяют, станет сразу же заметно, во-вторых, большинству из нас бежать попросту некуда.

— В лес.

— Зимой? — фыркнул я. — Это просто иная смерть, отличная от костра. А если колдунья победит холод, то не факт, что договорится с иными существами. Первый же визаган раздерет ее на завтрак, обед и ужин. И плевать он хотел, что она ведьма. Человечина для него останется человечиной. У родственников и знакомых ей тоже будет сложно спрятаться. Когда тебя ловит инквизиция, все друзья разбегаются, чтобы не попасть под цеп. Так что, друг Проповедник, убежать и начать с нуля шанс лишь один из ста.

— По-моему, ты немного преувеличиваешь силу Псов Господних, Людвиг. Мир велик, спрятаться в нем всегда можно.

Я пожал плечами:

— Если ты всю жизнь жил в деревне или городе — мир для тебя слишком велик и опасен. Очень сложно начать все заново. Ведьмы и колдуны без патента от Церкви должны скрываться, сидеть точно мышки, а не убивать бургграфов столь заметным волшебством. Это все равно что нацепить себе на спину мишень.

— Выходит, колдунья глупа?

— Или у нее просто мало опыта. Или не было выбора. Или еще сто тысяч «или». Чужая душа потемки.

Мы подошли к воротам монастыря клариссок, и окошко в калитке распахнулось прежде, чем я успел постучать.

— Ты страж?

— Верно, сестра.

Она открыла мне ворота — высокая монахиня в серо-коричневом одеянии, белом воротнике-платке, скрывающем волосы, и черном покрывале, наброшенном поверх. Пожилая, с тяжелым взглядом и некрасивым лицом, она сказала негромко:

— Мы можем пустить тебя лишь в преддверие монастыря, сын мой. Чтобы пройти дальше, ты должен получить разрешение конгрегации за подписью епископа.

— Мне не нужно проходить дальше, сестра. Я здесь не для того, чтобы искать темные души. А лишь узнать о кладбище, за которым вы присматриваете.

— Оно находится на попечении нашей обители, — кивнула монахиня.

— Меня интересует свежая могила, в которой похоронена неизвестная.

Сестра отступила на шаг, приглашая войти:

— Я не занимаюсь кладбищем, но, если ты подождешь, позову сестер-смотрительниц.

Сырым коридором она провела меня в небольшую привратницкую, холодную, с голыми стенами, украшенными лишь одним деревянным распятием, и, оставив, ушла.

Вернулась она через полчаса, вместе с еще двумя монахинями.

— Это сестры Сесилия и Маргарита. Они смогут ответить на твои вопросы, сын мой.

Сесилия молоденькая и прехорошенькая, если судить по личику, закутанному в платок и покрывало. Она, как видно, недавно плакала — веки и нос были красными и опухшими.

Маргарита оказалась гораздо старше. Полная, с тяжелым взглядом и большой бородавкой на щеке, она посмотрела на меня с подозрением:

— Почему страж заинтересовался нашим кладбищем? Там святая земля и не должно быть темных душ.

Большое заблуждение. Существует множество темных сущностей, которые прекрасно себя чувствуют на святой земле и в церквях. Но я был здесь не для того, чтобы читать лекции.

— Ты совершенно права, сестра. Я просто интересуюсь одним захоронением. Это свежая могила, на кресте написано «Неизвестная». Вы знаете хоть что-то о том, кто там лежит?

Сестра Сесилия, так и не подняв глаз, покачала головой.

— Ее похоронили в октябре. Молодая женщина. — Прежде чем ответить, сестра Маргарита, чтобы получить разрешение, посмотрела на монахиню, которая впустила меня. — Люди говорили, что ее нашли во Вшивом переулке, под старыми досками. Тело сильно изуродовано. Как и лицо. Ни одежды, ни каких-либо других вещей при ней не было. Лишь нательный крестик. В городе никто не пропадал, и оттого сочли, что она приезжая.

— Убийц, как я понимаю, не поймали.

— Не знаю, сын мой.

— Были у нее какие-то особые приметы?

— В монастыре пятьдесят шесть сестер, но мы следим лишь за тем, чтобы кладбище не дичало, и сами не хороним мертвых. Я лишь слышала то, что говорили возницы, привозящие нам продукты.

— Кто нашел тело?

— Кто нашел и зашивал его в саван, не ведаю.

Час от часу не легче.

— Прости, страж, — сказала привратница. — Но вряд ли мы сможем помочь. Возможно, стоит поговорить с бургграфом.

Проповедник присвистнул.

— При чем здесь бургграф, сестры? — осторожно спросил я.

— Его милость — один из попечителей монастыря. А кладбищенскую землю нашей обители подарил еще его дед. Кладбище старое и уже не всех может принять. Бургграф дает разрешение на погребение. Поговорите с ним.

— Так и поступлю. Спасибо за помощь, сестры.

Сестра Маргарита выдавила из себя кислую улыбку, сестра Сесилия, за все время не сказавшая ни слова, шмыгнула носом…

— Что же получается? Бургграфу все-таки было что скрывать. — Проповедник выглядел потрясенным.

— Ну, я бы не сказал, чтобы он что-то скрывал. Пока получается, он всего лишь сжалился и дал разрешение похоронить какую-то несчастную на кладбище.

Проповедник цокнул языком:

— Не сходится, Людвиг. Или ты считаешь, что кинжал у него появился благодаря воле Всевышнего?

— Здесь ты прав. Мне давно пора нанести визит господину ун Номанну.

Дом бургграфа располагался у подножия лесистого холма, в южной части города, недалеко от внутренней стены укреплений.

— Интересное местечко, — произнес я, разглядывая покатую крышу. — И совсем рядом со Вшивым переулком. Надо лишь пройти сто ярдов от ворот и повернуть налево.

— Можно и вовсе никуда не ходить, — не согласился Проповедник. — Смотри, какой большой у него парк. Зачем рисковать, оставлять покойницу так, чтобы ее нашли, когда можно зарыть под любым деревом.

— Просто бургграф мог соблюдать одно простое правило — не стоит гадить там, где живешь.

Подобострастный слуга проводил меня в дом. Бургграф имел неплохой вкус, и роскошь, что меня окружала, была скорее утонченной, чем пошлой. Вокруг лакированное дерево из южных стран, чудесные витражные стекла, яркие потолочные фрески, густые ковры искусной работы, изящные люстры флотолийских мастеров.

Среди всего этого великолепия господин ун Номанн смотрелся как… бастард, попавший в королевский дворец. На нем, как и прежде, была одежда из кожи и шерсти, и я уверен, под камзолом он, как опытный человек, носит еще и кольчугу.

Хромая, новый владелец особняка подошел ко мне и протянул руку:

— Мастер ван Нормайенн, добро пожаловать. Дитрих, принеси нам вина в кабинет.

— Что у вас с ногой?

— Инквизиция, будь она неладна! — Заметив мой удивленный взгляд, он рассмеялся. — Не то, что вы подумали, мастер. Никаких пыток. Поскользнулся у них на крыльце. Пройдет. Я подготовил для вас бумаги — дневник отца с его встречами за последние полгода, счета и переписку. Сам я уже просмотрел их, но не нашел ничего, что указывало бы на переговоры со стражами или покупку кинжала.

— Если он замыслил преступление, то черта с два бы это записал, — пробурчал Проповедник, шедший в пяти шагах за нами.

— А как успехи у вас? Нашли что-нибудь?

— Смертью вашего отца занимается инквизиция. К сожалению, с момента нашего последнего разговора мало что изменилось — в поиске ведьм я полный профан.

— Ну, это как посмотреть. — Проповедник не мог удержать язык за зубами. — Гертруду ты, на свою шею, нашел.

— Так что я занялся поисками стража. Пока ничего конкретно, но мне кажется, что вам не понравится то, что я смог разузнать.

— Это касается моего отца и его репутации? — Он усмехнулся. — Поверьте, мастер. Репутация бастарда мало от чего может пострадать. А мой отец мертв, и ему уже ничто не может повредить. Даже если он сделал какое-то зло одному из вас, надеюсь, Братство не имеет привычки мстить невиновным потомкам?

Он говорил легко и непринужденно, но я видел в его глазах тень опаски.

— Так что вы обнаружили?

— Могилу неизвестной на кладбище у монастыря клариссок. Ваш отец дал позволение городским властям похоронить ее там. А также он являлся покровителем монастыря.

— Ну, это не тайна. — Ун Номанн поднялся по лестнице на второй этаж и приглашающе распахнул передо мной дверь. — В моем батюшке сочетались несочетаемые вещи. Одной рукой он давал деньги монашкам, другой — публичному дому. Пока я не вижу особой связи с Братством. Порой он шел навстречу бургомистру и давал разрешение хоронить обездоленных на своей земле. Намереваетесь поговорить с клириками?

— Зачем?

— Чтобы получить разрешение на вскрытие могилы. Тогда мы все точно будем уверены, лежит ли в ней страж или нет.

— Для этого требуется подпись и печать епископа, отвечающего за конгрегацию в вашем регионе. Насколько охотно он дает такие бумаги?

— Вот уж не знаю. Давайте поступим так. Вы изучите дневник отца, а дальше мы решим, что делать. В конце концов, зимние ночи темны, до кладбища не так уж далеко, а у меня в сарае есть и кирка, и заступ.

Он провел меня чередой комнат. В одной из них на стене висела алебарда. Сразу было видно, что она не парадная, а боевая — царапины на лезвии, пятна на древке.

— Ваша? — поинтересовался я.

— Моя.

— Я считал, что вы воевали в кавалерии.

Ун Номанн рассмеялся:

— Я предпочитаю пехоту и плотный строй. Только там можно научиться драться. Вот кабинет моего отца и его маленькая коллекция.

Двери из темного ореха, когда он надавил на них ладонями, распахнулись совершенно беззвучно.

Большое помещение, как и весь дом, было отделано деревом. Над входом висела голова оленя с ветвистыми рогами, под ней — две перекрещенные шпаги. Эркер с широким окном давал вид на городской холм и лесистый диковатый парк. Массивный стол с двух сторон зажимали тяжелые шкафы с книгами.

Все остальное пространство занимали стеклянные этажерки, в которых находились камни.

Я подошел к ближайшей, разглядывая драгоценные и полудрагоценные экспонаты, лежащие на черном бархате. Разных форм, размеров и цветов. Я увидел звездчатый сапфир, кровавый рубин, изумруд насыщенного темно-зеленого цвета и редкий золотой топаз. Яшму, привезенную из Сарона, коралл, добытый у берегов Илиаты, жемчуг Золотого моря и гематит из шахт восточных кантонов, редкий хагжитский балин и хризоколлу, таинственный тигровый глаз, распространенный в Прогансу сердолик, гранат из Морова, осколки родонита, ярко-голубой кианит и нежно-розовый, словно свежее мясо, кальцит. Но большинство предметов коллекции я видел в первый раз и не знал названий.

— Бургграф имел слабость к минералам, — пояснил ун Номанн. — Он поставил своей целью собрать самую большую коллекцию в стране. Вот последнее из его приобретений.

Бастард указал на кусок оплавленного черного железа величиной с мой кулак. Он был бугристый и совершенно некрасивый, особенно если сравнивать с продолговатыми кристаллами аметиста, лежащими тут же.

— Небесный камень с Волчьих островов. Упавшая звезда. Отец отдал за эту железяку целое состояние.

— Вижу, вы не одобряете его увлечения.

— Я не в том положении, чтобы одобрять или не одобрять действия его милости. Но действительно считаю, что деньгам можно было бы найти более разумное применение и потратить их с куда большей пользой.

Часть коллекции представляла собой резные статуэтки. Судя по тонкой работе и тому, что они изображали, все были сделаны восточными мастерами. Хагжитами и теми народами, что жили за жаркой пустыней.

Я залюбовался стройной девушкой с кувшином, выточенной из огромной глыбы розового кварца. У нее была удивительно гибкая фигура, большие миндалевидные глаза и кошачьи уши. Оставалось лишь гадать — существует такая народность в реальности или образ подсказало воображение резчика.

По соседству с девушкой-кошкой находилась еще одна статуэтка. Это была обезьяна, во всяком случае, по первому впечатлению. Кривоногая, с пузатым животом-арбузом, лохматой грудью и длинными руками. Низкий лоб, приплюснутый нос, тяжелый подбородок, мясистые губы. Из ее спины, там, где должен проходить позвоночник, торчали шипы, похожие на петушиные шпоры. В руках она стискивала молот.

Статуэтку отлили из бронзы, которая давно успела позеленеть, и лишь глаза и боек молота были сделаны из ярко-желтого, но мутного янтаря.

Я наклонился, чтобы рассмотреть детали.

— Мороз по коже, да, мастер?

— Существо получилось неприятное, — согласился я.

— Бургграф купил его в Солезино, лет двадцать тому назад у какого-то безумного торговца-хагжита, утверждавшего, что он самолично видел эту тварь в алых карьерах Бал-ал-джана.

Ближайшая от стола этажерка была самой маленькой, и там, на бархатной подушке, лежали два круглых черных камня, отполированных до зеркального блеска, каждый размером с куриное яйцо. В глубине их медленно и лениво шевелился туман.

Вот теперь по моей спине пробежал холодок. Глаза серафима, камни, используемые для создания темных кинжалов.

— Не стоит, мастер, — предупредил ун Номанн. — Если долго смотреть, начинает болеть голова, словно ты за ночь опустошил пять бутылок вина. Я нашел их в тайнике, вместе с кинжалом. Он явно хранил их не для того, чтобы показывать своим друзьям, но витрина пустовала, и я решил, что негоже им лежать отдельно от других.

— Вы не знаете, где он их достал?

Ун Номанн пристально посмотрел на меня:

— Что не так с этими камнями, мастер? Они вам знакомы?

— Я слышал, что их порой находят в Хагжите. Они очень редки и опасны. Тот, кто владеет ими, сильно рискует.

— Чем?

— Разумом, а может, и жизнью.

Ответом мне был смех:

— Ну, значит, мне следует поскорее от них избавиться. У отца накопилось довольно много бумаг, в том числе и переписка с другими коллекционерами. Я постараюсь как можно быстрее найти того, для кого он их берег. — Ун Номанн указал на стол, где лежали несколько толстых тетрадей, переплетенных в темную телячью кожу.

— Могу облегчить вам работу и забрать их сейчас. За ту цену, которую вы назовете.

— Вижу, эти штуки вас все же интересуют, несмотря на опасность. Простите, мастер, но вынужден отказать. Все же сначала я постараюсь найти их настоящего владельца. Это будет правильно.

Я не смел настаивать, опасаясь сделать только хуже.

— Милорд… — В комнату вошел бледный слуга.

— Сколько раз просить не называть меня так? У меня нет титула. И где, черт побери, наше вино? Ну в чем дело?

— Инквизитор, ми… господин. Дожидается вас…

— Прямо здесь, — негромко сказал отец Себастьян, входя в кабинет. — Простите за столь неподобающее вторжение, господин ун Номанн. А-а-а, и вы здесь, мастер ван Нормайенн. Что же. Очень даже к месту.

— Инквизиции всегда рады в моем доме. Но хотелось бы понять — вы с официальным визитом?

Пес Господень надул толстые щеки:

— Отчасти.

— С учетом того что ваши люди ждут на улице, следует полагать, что вы пришли не для того, чтобы вести со мной беседу за бокалом вина. — Ун Номанн сунул большие пальцы за широкий пояс, глядя на инквизитора с высоты своего роста.

— Вы очень проницательны. Вы помогли Святому Официуму, сообщив о случившемся преступлении, и Церковь всегда бывает благодарна. Поэтому я и заехал к вам. Не желаете увидеть убийцу своего отца?


Ворота, разумеется, нам не открыли, несмотря на приказ, подписанный епископом. И Пугало, невесть как забравшееся на стену, теперь с интересом наблюдало за развивающимися событиями. Оно не имело ничего против кровавого штурма.

Инквизиция не стала использовать магию. И даже таран. А поступила гораздо проще. Четверка сметливых мордоворотов принесла к створкам пару бочонков с порохом и подожгла фитили. Когда они отбежали, в калитке открылось окошко и знакомый мне голос монашки-привратницы крикнул:

— Одумайтесь! Что вы делаете?! Это Божий дом! Господь покарает вас за…

Оглушительно грохнуло, и стая перепуганных галок с пронзительными криками взлетела с кладбищенских деревьев. Едкий сизый дым постепенно рассеивался, открывая взгляду развороченные доски, выбитые кирпичи, почерневший снег.

— Ну, с Божьей помощью. — Отец Себастьян дал знак, и солдаты направились к монастырю.

С ними были шесть инквизиторов и почти тридцать городских стражников под командованием капитана.

— Вы настолько уверены, что мы пришли туда, куда надо? — Ун Номанну не слишком нравилось то, что происходило.

— Мой нос не обманешь, господин ун Номанн, — вежливо ответил коротышка. — Я чую, как от этих стен смердит волшбой. К тому же их вина уже в том, что настоятельница не впустила Святой Официум, несмотря на распоряжение епископа.

— Но ведь их можно было убедить.

— Убедить? — переспросил клирик, внимательно наблюдая, как его люди входят в обитель клариссок. — Моя работа состоит в том, чтобы обнаруживать, наказывать и предотвращать ереси. Убеждать я буду чуть позже. Когда они поймут всю ту любовь, что испытывает к ним Господь, и осознают, сколь великий грех совершили, взявшись за темные искусства. Тогда я постараюсь убедить их раскаяться и спасти свою душу. Ну а пока требуется провести черновую работу и отделить козлищ от агнцев.

— И как вы думаете, сколько среди них последних? — мрачно спросил я, понимая, что ни одна из сестер не избежит допроса.

Отец Себастьян с некоторой рассеянностью потер небритую щеку, кротко вздохнул:

— Буду уповать, чтобы их было как можно больше. Поверьте, мастер, я не хочу передавать сестер на суд светских властей.[129] В конце концов, есть заблуждение, а есть ереси. С первыми Церковь справится самостоятельно, закрытый на несколько лет монастырь и строгая епитимья с постом — вполне подходящий вариант для многих из них.

— Вы будете проводить дознание?

— Я. И мои братья. Но судить их будет коллегиальный трибунал. Эти мудрые мужи решат по справедливости.

Ун Номанн скривился, считая, как и я, что костры будут полыхать не только под виновными:

— Ваш нюх может и обмануть, отец Себастьян.

— Понимаю ваши сомнения, — улыбнулся тот. — Это монастырь, в котором ваш отец был попечителем. Сюда вложено много сил и средств, и вот теперь мне приходится пройти через него огнем, а может быть, и мечом, карая всех, кто был, знал, слышал и видел. Но, поверьте, я тридцать четыре года очищаю мир от нечисти, спасая таких, как вы, господин ун Номанн. Мой нос не подводит. Ведьма в этих стенах, и вы увидите ее, а может, и их, в ближайшие полчаса. Пока мы возились с воротами, они сжигали запрещенные книги и фолианты. Хотите, поспорим?

— Тогда отчего же вы не торопитесь?

Инквизитор рассмеялся:

— Потому что нельзя за полчаса сжечь все. Книги, алхимические лаборатории, снадобья, дневники и письма. Когда приходит такой час, этого всегда оказывается слишком много и лежит оно в разных местах. К тому же, полагаясь на свой опыт, спешу сказать, господа, что жадность — один из приятных человеческих грехов. — Он поплотнее закутался в плащ, который делал его фигуру еще более бесформенной. — Жадности подвержены даже ведьмы. Некоторые книги довольно ценны, и их не так-то просто взять и уничтожить. Идемте. Сами все увидите.

— Значит, сюда вас привел нюх? — Я шел рядом с инквизитором, тогда как хмурый ун Номанн, не одобряющий все происходящее, неохотно шагал позади.

— Ну, и правильные вопросы правильным людям. Они — основа всякого розыска. Желаете узнать, что сказали мне эти люди, мастер?

— Извольте. — Мне действительно было любопытно.

— О, всего лишь мелочь, которая дала мне направление для поиска. Что бургграф любил женщин.

— Это не было секретом. Я тому примером, — буркнул бастард.

— О да, господин ун Номанн. Прелюбодеяние встречается столь часто, что все давно перестали обращать внимание на такие мелочи. Но излишняя любвеобильность в итоге погубила вашего, без всякого сомнения, греховного батюшку. Хотите, расскажу, как все было? — Инквизитор грустно улыбнулся. — Ему наскучили шлюхи, и он захотел чего-то нового и запретного. Невесту Христа, к примеру. В итоге он заполучил ее, чем совершил серьезный проступок, и, чтобы скрыть его, убил свою жертву.

— Серьезное обвинение, инквизитор, — нахмурился тот.

— Я могу себе это позволить. Убил, изуродовал, бросил тело на улице. Ее записали как неизвестную и похоронили здесь же. В одном лишь ошибся ваш отец, господин ун Номанн. Он взял ягненка из овчарни, в которой живет волчица, и кто-то из этих добрых монахинь узнал о случившемся. И вместо того, чтобы пойти к нам или к светским властям с информацией о злодействе, она решила разобраться собственными… точнее, дьявольскими силами.

— Чем привлекла внимание к монастырю, — проронил я. — Думаю, она молода.

— Глупа, вы хотите сказать? — Отец Себастьян остановился, прислушиваясь. — Да. Глупость часто соседствует с молодостью. Опытная ведьма никогда бы не пошла на такой риск. Поцелуй смерти! Слишком заметно. Гораздо заметнее наговоров на хворую болезнь, оступившуюся лошадь или яд в стакане молока.

— Все это бездоказательно, — упорно возразил ун Номанн.

— Пока — да. Но дайте мне пару дней, и доказательства будут.

— Доказательства, выбитые под пытками! А честь отца в это время будет полностью растоптана.

— О, не волнуйтесь на сей счет. До тех пор пока все не станет известно точно, это всего лишь частная беседа и слишком разгулявшееся воображение инквизитора, — с иронией произнес Пес Господень, вступая в монастырь.

Здесь все еще остро пахло порохом, лежали окровавленные части тела привратницы. Инквизитор равнодушно перешагнул через труп и вывел нас во внутренний монастырский дворик — очень красивый и уютный, несмотря на зиму и снег. Здесь был чудесный сад, чуть дальше начинались огороды с теплицами, прямо напротив них стояла осушенная чаша каменного фонтана.

Монашек выводили сюда. Кто-то шел добровольно, кого-то тащили волоком. Кто-то молчал, кто-то рыдал, кто-то просил у Бога защитить их. Пока женщин собралось три десятка, но каждую минуту приводили новых и новых, сгоняли в кучу, словно овец, под присмотр людей в серых рясах и воинов, вооруженных арбалетами.

Все кларисски выглядели ошеломленными. По крайней мере у двоих были разбиты лица. Возможно, они сопротивлялись, когда инквизиторы срывали с них платки и покрывала, открывая волосы.

— Ну, давайте посмотрим на пока еще неполный улов. — Отец Себастьян прошел мимо женщин, внимательно изучая их, заглядывая в глаза.

Некоторые, не выдерживая его взгляда, отворачивались, другие начинали молиться еще громче, третьи, не веря в происходящее, продолжали плакать. Лишь одна старуха с растрепанными седыми волосами смело сказала ему:

— Господь покарает тебя за это преступление!

— Быть может, сестра. Быть может. Но Он знает: все, что я делаю, делаю во славу Его. А можешь ли ты это сказать о себе?

— Я чиста перед Господом!

— Хорошо, если так, — ответил он и пошел дальше.

Заплаканная монашка, совсем еще девчонка, упала перед ним на колени, жалобно зачастив:

— Я ни в чем не виновата, святой отец! Я всего лишь два месяца в этом монастыре и не делала ничего преступного. Сжальтесь!

Отец Себастьян поднял ее и, утешая, поцеловал в лоб, ласково ответив:

— Не меня ты должна просить о жалости, сестра, а Господа нашего. Ибо всем сердцем любит Он детей своих, даже тех, кто оступился, но раскаивается в своих проступках.

— Я раскаиваюсь! — с жаром воскликнула та. — Раскаиваюсь, святой отец! Я невиновна.

— Невиновна в чем? — быстро спросил он. — Не лги мне.

— В грехах.

Отец Себастьян лишь сокрушенно покачал головой и спросил у меня:

— Вы не рады происходящему, мастер?

— Не рад, — не стал отрицать я.

— Победе над дьявольщиной?

— Не играйте словами, отец Себастьян. Мы же с вами не дети.

Тот кротко поднял руки:

— Я всегда забываю, что стражей, в отличие от других, лепят из более прочного теста. Простите мои привычки, мастер. Но неужели вы все еще считаете, что здесь невиновные?

— Я вижу лишь испуганных женщин.

— Дьявол любит принимать невинные облики. Я не ловлю рыбу в пустых заводях. Прошу за мной.

Он подозвал тощего клирика в сером, и тот, шепнув что-то начальнику на ухо, направился указывать нам дорогу.

Мы прошли через трапезную к кельям, поднялись по узкой лестнице на второй этаж, в молельную. Здесь на полу лежали разбросанные книги. Отец Себастьян рассеянно высморкался, перевернул носком ботинка один из томов, хмыкнул и перевел взгляд на монахиню, находившуюся под пристальным наблюдением трех подобравшихся инквизиторов.

Женщине было за пятьдесят. Высокая, сухая, с седыми волосами, разметавшимися по плечам. Ее губы были гневно сжаты, а глаза метали молнии.

Возле алтаря лежало изрубленное мечами тело монашки.

— Ты перешел все границы, Себастьян! Божье наказанье настигнет тебя! Ты не имел никакого права трогать нас без разрешения ординарной консистории![130]

— Ты слишком заигралась, Аглая. Под твоим попустительством в этих стенах развелось зло и растеклась тьма. Я отвечу перед Риапано, если у коллегии кардиналов возникнут ко мне вопросы. Но разрешение епископа у меня с собой. Если помнишь, не далее как полчаса назад я говорил вам о нем, прежде чем взорвал ворота.

— Мы не делали ничего плохого! Устав запрещает впускать мужчин дальше преддверия. Ты хотел провести в сердце монастыря сотню солдат! Я не вправе открыть…

Отец Себастьян сделал едва заметный жест, и стоявший позади настоятельницы инквизитор накинул ей на шею удавку, закрепленную на специальном шесте. Такими обычно ловят бешеных собак, чтобы те не могли добраться до человека.

Монахиня упала на колени, схватившись обеими руками за впившуюся в кожу стальную струну.

— О да. Вы никого не пускали, и среди вас завелась злобная тварь. — Он показал ей рыжий завиток. — Благодаря ей я и взял на себя смелость войти сюда. Отведите ее к остальным! Диспут о том, кто прав, мы продолжим позже, Аглая.

— Так кто из них убийца моего отца? — спросил ун Номанн, когда настоятельницу вывели.

— Так ли это важно? — Инквизитор сжег волосы ведьмы в пламени свечи. — Они все виновны в преступлении перед Господом и все ответят. Убившая вашего отца в том числе. Или вам этого мало?

Ун Номанн явно, как и я, считал, что здесь одни невиновные, но он оказался неглупым человеком:

— Отдаю правосудие в руки Церкви.

— И поверьте, трибунал будет судить по справедливости и с Божьим словом.

Говоря это, инквизитор внимательно листал поднятую с пола книгу. Каждый раз, когда он касался пальцами бумаги, они начинали лучиться мягким светом, и бастард, завороженный этой магией, не спускал с них глаз. Так что неудивительно, что ни тот ни другой не видели творящегося у них за спиной.

Я бы тоже ничего не заметил, если бы меня не окликнул встревоженный Проповедник. Не знаю, откуда в молельном зале появилась монашка. Прежде чем я обратил на нее внимание, она успела прокрасться вдоль южной стены и уже открыла потайную дверь, прятавшуюся до этого в густых тенях.

Я узнал сестру Сесилию. Перепуганная, заплаканная, она взглянула на меня со страхом, неспособная скрыть свое отчаяние — всего лишь шаг отделял ее от спасения.

Мы смотрели друг на друга не больше двух секунд, а затем я отвернулся.

— Любое преступление порождает наказание, — между тем сказал инквизитор. — Но перед наказанием всегда должно быть раскаяние и прощение. Только тогда душа останется светлой и легкой, точно перо из ангельского крыла. Идемте, господа. Уверен, что у всех нас есть дела куда более важные, чем торчать в этом оскверненном месте.

Когда мы уходили, я все же обернулся, но потайная дверь уже закрылась.


— Глупо. — Проповедник сидел на могильной плите, меланхолично разглядывая статую плачущего ангела, венчавшую чей-то богатый склеп.

— Очевидно, да.

В отличие от него мне было холодно, и я пожалел, что не захватил дополнительные рукавицы. Была глубокая ночь, но я все же притащился на кладбище, захватив с собой кирку и лопату. Я знал, что не успокоюсь, пока не проверю. Что бы там ни говорил отец-инквизитор, мне надо быть уверенным, что в могиле лежит именно монашка, а не Кристина.

— Ты дал ей уйти. Я бы закричал, если бы хоть кто-то мог меня слышать.

— Здорово, что могу только я. Она всего лишь одна из его жертв.

— А если это и была ведьма?

— Ну и что? Она убила бургграфа, а тот кларисску. Преступник наказан. Это справедливо.

— Лишь один из них наказан, Людвиг. Когда-нибудь ты поймешь, что убийство ради справедливости это не по Божьему закону.

Я подвинул фонарь поближе к безымянной могиле:

— Когда-нибудь.

— Отпустить опасную ведьму. Ты любишь чудить. — Он упорствовал в своей уверенности, что Сесилия это именно та, кого искал отец Себастьян.

— Оглядись вокруг, Проповедник. Мир полон опасностей. В нем полно ведьм, иных существ, инквизиторов, фанатиков, безбожников, насильников, убийц, наемников, солдат и праведников. Почти каждый из них заслуживает смерти. И почти каждый продолжает жить дальше. Избавь меня от участи вершителя судеб. Я и так частенько этим злоупотребляю.

Проповедник разочарованно махнул рукой:

— В этом весь ты. Признайся, что ты просто пожалел девчонку и не захотел, чтобы она угодила на жаровню инквизитора.

Я взялся за кирку:

— Ты бы и вправду закричал, если бы мог?

— Нет, — помолчав, ответил тот и, словно стыдясь этого слова, пробормотал: — Не стоило начинать этот разговор. Теперь ты еще решил стать гробокопателем и разорителем могил. Узнать тело будет сложно. Оно изуродовано.

— У Кристины нет двух первых фаланг на среднем и безымянном пальцах левой руки.

— А если там вообще нет пальцев?

Я чертыхнулся на это и поднял кирку, собираясь долбить промерзлую землю.

— Не стоит, страж.

Сестра Сесилия, до этого прятавшаяся за склепом, вошла в круг света фонаря. В мирской одежде она больше не походила на монахиню, и ее рыжие волосы были собраны в хвост.

— Значит, это все-таки ты, — усмехнулся я. — Пришла довершить то, что не получилось сделать на мосту?

Она покачала головой:

— Нет. Не за этим. Прости. Я испугалась, когда ты появился у монастыря, и действовала не подумав. Я рада, что ты оказался защищен.

— Он тоже рад, чертова ведьма, — раздраженно произнес Проповедник, но Сесилия его не услышала.

— Тогда зачем ты здесь?

— Попрощаться с ней. — Она, игнорируя меня, шагнула к могиле. — Не знаю, кого ты ищешь, но ее здесь нет. Там лежит одна из нас.

— Ты убила из-за нее. Кем она была тебе?

Ведьма покачала головой:

— Человеком. Сейчас это большая редкость. — Она заметила, как я прищурился, и грустно улыбнулась. — Ты недоумеваешь, зачем я все затеяла, раз она мне чужая?

— Да.

— Потому, что одна грязная свинья сделала это и не должна была оставаться безнаказанной. Никто в монастыре не знал, что случилось. Настоятельница думала, что она просто ушла, сбежала. Но не я.

— И ты решила стать палачом.

— Судьей. Я восстановила справедливость. Думала, что восстановила. — Ее плечи поникли.

— Бургграф мертв. Не это ли, по-твоему, справедливость?

Ее смех был горьким, а в глазах блестели слезы.

— Уходи, страж. Я хочу побыть одна.

— Тебя будут искать. Кто-нибудь из твоих сестер рано или поздно сдастся под пытками и скажет, что инквизиторы не поймали одну монахиню.

— Мир велик. Даже они не смогут меня найти. На все воля Господа.

Я ничего не ответил ей, подхватил заступ, оставил фонарь и пошел прочь. Она отомстила, но на огне и дыбе сейчас за это расплачиваются другие.

Невиновные.


— Вроде мы живем не тут, — осторожно напомнил Проповедник, когда я свернул возле церкви Заступничества направо.

— Ун Номанн пригласил в гости.

— Но не в три же часа ночи! Думаешь, бастард не спустит на тебя собак?

— Я не видел в его дворе никаких псов. Он сказал заходить в любое время. И сейчас оно как раз пришло. Я все еще не знаю, откуда у его отца взялся кинжал Кристины. И мне нужны камни, которые принадлежали ему.

— Ну-ну, — с глубоким скептицизмом произнес старый пеликан.

Ворота в бывший дом бургграфа были всего лишь притворены.

— Тебе не кажется это странным? — с подозрением спросил Проповедник, когда я вошел.

— О да. Поэтому ты сейчас отправишься в дом. Посмотри, что там.

Он не заставил себя упрашивать. А я отошел в тень деревьев, глядя на темные окна молчаливого особняка. Проповедник, явно помня о том, как он опростоволосился в той истории с наложницей дьявола, на этот раз решил проявить обстоятельность и отсутствовал удивительно долго. Когда он вернулся, его мина говорила лучше всяких слов.

— Все так плохо?

— Хуже не придумаешь. Ун Номанн лежит на полу, в кабинете. Мертвее мертвого.

— А слуги?

— Пятеро спят, один сидит у очага на кухне. Судя по его роже — парень не знает, что его хозяин отдал Богу душу.

— Возвращайся в дом. Я зайду со стороны парка. К торцу вон того крыла. Если появится кто-то из слуг — дай мне знать.

Он хотел что-то сказать, я видел это по его лицу, но лишь кивнул и бормотнул:

— Дева Мария, спаси нас грешных.

Я побежал через парк, порой проваливаясь в снег по щиколотку. Кто убил ун Номанна, я знал и так. Теперь осталось лишь подтвердить мою догадку.

Я разбил окно на нижнем этаже, влез в темную комнату.

— Ну вот. Теперь мы еще и взломщики, — меланхолично отметил Проповедник. — Тебе прямо и наверх.

— Как он умер?

— Если честно — не знаю. Я только заглянул и сразу же побежал за тобой.

Я подумал о том, что поторопился с обстоятельностью Проповедника. Разведчик из него никогда не был превосходным.

— Ничего, если я не пойду дальше? — спросил мой спутник. — От всего этого пахнет чертовщиной.

— Будь здесь. Но, если кто-то появится, дай знать.

— Не сомневайся.

Дверь в кабинет бургграфа была прикрыта. Я повернул ручку, вошел в плохо освещенное помещение, внимательно осматриваясь. Драгоценные камни в витринах сейчас казались тусклыми стекляшками. Кресло повернуто к окну, так что я видел лишь его спинку, книжные шкафы, точно массивные великаны, подпирали потолок. Никаких запахов, ничего подозрительного. И все же я обнажил кинжал, затем прошел мимо коллекции бургграфа к столу, как и прежде заваленному бумагами и книгами. На нем в подсвечнике из бронзы, изображавшем лучника, горели три свечи.

Ун Номанн лежал на полу, выпучив глаза, а вокруг его губ остались отпечатки человеческих зубов. Не вызывало никаких сомнений, отчего он умер. И все же я проверил жилку на его шее, коснувшись пальцами холодной кожи.

Статуэтка девушки-кошки выглядела печальной. Уродец-обезьяна смотрел равнодушно.

Я не знал, сколько у меня времени, прежде чем сюда кто-нибудь заявится. Поэтому сначала сделал то, что следовало. Просунул клинок между двух стеклянных стенок, надавил — поверхность пошла трещинами и лопнула. Я забрал глаза серафима, убрал их в свою сумку, здраво полагая, что два этих камня без труда попадут к тем, к кому они точно не должны попадать.

— Интересный выбор, — мягко сказал знакомый голос.

Отец Себастьян развернул кресло и теперь смотрел на меня.

— Не ожидал вас здесь встретить. — Я оставался спокойным.

— А вот я как раз наоборот. Дожидался лишь вас.

— Для чего?

— Чтобы поставить финальную точку в печальной истории, мастер. — Он чихнул в рукав и повторил: — Интересный выбор. В этой комнате изумруды, алмазы и сапфиры, а вы взяли какие-то булыжники. В них нет никакого колдовства, я проверил. Так в чем же их ценность?

Я не собирался отвечать, и он махнул рукой:

— Мне, если честно, нет никакого дела до земных богатств. Меня вознаградят там. — Он поднял взор к потолку. — К тому же фактически вы не нарушили заповедь и ничего ни у кого не украли. Род прерван. Все состояние отойдет городским властям, а уж там воры почище нас с вами. Так что, если вам нравятся камни, набивайте свою сумку, мастер. Я забуду об этом уже к утренней молитве.

— Вы знаете, кто его убил?

— Знаю, — улыбнулся инквизитор. — Ведь я говорил господину ун Номанну не далее как сегодня утром: любое преступление порождает наказание. И единственный способ избежать его — покаяться и спасти свою душу. Но он не захотел. Или не услышал. И теперь его душа в чистилище, среди других насильников и убийц. Да, мастер. Да. Ун Номанн убил ту несчастную, а не его отец.

Надо сказать, я был удивлен.

— А бургграф?

— Случайная жертва неопытной ведьмы.

Это походило на правду. Особенно если вспомнить слова Сесилии: «Я восстановила справедливость. Думала, что восстановила». Сперва она ошиблась — и убила не того, а разобралась в этом лишь сегодня, когда увидела бастарда в молельне. Поэтому завершила свою месть.

— Когда вы это поняли?

— Довольно быстро. Надо было всего лишь покопаться в прошлом господина ун Номанна, благо нужные люди всегда рады рассказать инквизиции интересные истории. Он и раньше любил обижать Божьих невест. Что взять с солдата и наемника? От прошлого тяжело убежать.

— Но зачем надо было убивать бургграфа?

— Исключительно по ошибке. Чтобы понять это, следует всего лишь знать о Поцелуе смерти немного больше, чем обычные люди. У родственников одинаковый рисунок крови, и ошибиться довольно просто. Поэтому умер не сын, а отец.

Прежде чем задать следующий вопрос, я посмотрел на его усталое, помятое лицо, задержал взгляд на руках, спокойно пристроившихся на подлокотниках бургграфского кресла.

— Он не покаялся в своем грехе и вы дали ему умереть?

— Преступление должно быть наказано, мастер. Я давно в этом городе и уже успел убедиться, что светские суды не чета церковным, когда дело касается богатых и влиятельных господ. А покойный им стал, как только получил наследство.

— Но он убил монашку. Разве церковь…

— У меня нет доказательств, — печально ответил отец Себастьян, хотя было видно, что этого чувства он сейчас точно не испытывает. — Он вышел бы сухим из воды, если бы служанка дьявола, которую почему-то не нашли мои очень опытные люди, не сбежала из монастыря с помощью потайной двери и, слава богу, молчания. Я был уверен, что как только тварь поймет, что ее месть не удалась, она нанесет новый удар. Зло не может удержаться от зла.

— Вы могли бы его спасти.

— Мог бы. Если бы на то была воля Господа. Но как видите… — Он без сожаления развел руками. — Этого не случилось.

— Выходит, ведьма стала орудием господа и его карающим мечом. — Я пожалел о своих словах сразу же.

— Пытаетесь играть с инквизицией на ее вотчине? — нехорошо усмехнулся отец Себастьян, но тут же расслабился и произнес будничным тоном: — Интересная трактовка событий. Такой маленький человек, как я, не может постичь грандиозность замыслов Всевышнего. Остается лишь уповать на милость Его. Ну, собственно говоря, это все. Напоследок хотел бы сказать, что отпускать ведьму было очень глупо.

— Даже несмотря на то, что это входило в ваш план?

— Да. Вы не должны были ее увидеть. Но всегда случаются накладки. Однако когда вы увидели ее, мастер, то были обязаны привлечь внимание представителя Святого Официума. То есть мое.

— И что теперь?

Он подошел на несколько шагов:

— Не будь вы стражем и в других обстоятельствах, вы бы уже давали показания и, скорее всего, были обвинены в пособничестве ведьме. Но мне проще ликвидировать монастырь, чем трогать стража по такому пустяку. Иначе консистория кардиналов действительно будет зла. Они не любят проблем с Братством. Так что вам повезло, мастер. Я знаю, что вы интересуетесь делами и встречами бургграфа. Поройтесь на его столе. По слухам, он любил записывать в учетные книги все свои договоренности, сделки и покупки.

Он благожелательно кивнул, чихнул и направился к двери. Этот милый маленький страшный человек.

— Отец Себастьян! — окликнул я его. — Выходит, чтобы восторжествовала справедливость, надо заплатить? Вы оставите ведьму на свободе?

Он вернулся.

— Протяните ладонь, мастер. Ну же! Смелее.

Когда я сделал то, что он просил, Пес Господень что-то положил на нее, собрав мои пальцы в кулак и вкрадчиво прошептав:

— Никто и никогда не может уйти от инквизиции и ее желания вернуть заблудшую душу в лоно матери-Церкви. Ибо такова воля Господа. Запомните это, мастер.

Я разжал пальцы и увидел у себя на ладони рыжий локон.

### История шестая. ЗОЛОТЫЕ КОСТРЫ

Пугало сидело на крыше флигеля, наблюдая рассвет. Небо, как это частенько бывает в феврале недалеко от моря, несколько минут напоминало цветом морскую раковину, таким нежно-розовым оно было, а затем сразу потускнело, налилось свинцом, в глубине которого, казалось, расплескали лучшие восточные чернила. Почти сразу начал накрапывать дождь, и одушевленного с крыши как ветром сдуло.

Дождь Пугало любило даже меньше, чем отсутствие развлечений. А последних не случалось уже довольно давно.

Я занимался тем, что заканчивал ранний завтрак — вареные яйца, жареная сардина и чесночный суп, который оказался порядком пересолен.

Все тело чесалось, ночью я отразил четыре атаки клопов, но пропустил организованный удар с левого фланга и теперь мысленно проклинал этот постоялый двор и то, что настойка для отпугивания насекомых закончилась так не вовремя.

Владелец заведения, видя мою хмурую рожу, не решался просить расчет и топтался возле кладовки, поглядывая то на меня, то на облаченных в белое.[131]

Странники в одеждах, которые за время путешествия давно уже приобрели серый цвет, с простыми посохами, ели постную гречку. Уставшие от бесконечной дороги богомольцы шли от мыса Дель Сур, самой южной точки Нарары, в Крусо.

Не первые пилигримы на моем пути. И все как один твердят, что девочка, живущая в Крусо, узрела чудо. Мол, прилетел к ней крылатый вестник, и крылья его были подобны дыму. Сообщил он, разумеется, что Страшный суд не за горами и надо покаяться, прежде чем вострубит рог и поднимется из земли прах.

— Ты веришь в это? — спросил у меня Проповедник, когда мы только услышали новость.

— Что ангел слетел с небес? Последний ангел, которого, как говорят, видели, появлялся, когда распяли Христа, и известил наместника, деда императора Константина, о том, что грядут большие перемены. Но в той истории хотя бы был серьезный повод.

— Конец света, по-твоему, не повод?

— Я немного устал от концов света, Проповедник. Каждый год всякий, кто считает, что видел ангела или слышал бога, заявляет о том, что мир на краю гибели, что вот-вот случится третий потоп, четвертая великая эпидемия юстирского пота и в каждом городе на месте домов грешников вырастут огнедышащие горы, которые будут плеваться серой и жабами.

— То есть ты не ждешь Апокалипсиса?

— Не сомневаюсь, что рано или поздно мы достанем небеса и те проведут показательную чистку паршивых овец, но уверен, это случится не при моей жизни.

— Если честно, я тоже не верю в эту историю. На кой черт, прости Господи, ангелу прилетать к какой-то десятилетней девчонке, когда в его распоряжении куда более интересные представители человечества?

Один из пилигримов, уже давно поглядывающий на меня, отодвинул пустую миску, неспешно вытер губы рукавом и подошел к моему столу:

— Бог в помощь. Направляетесь в Крусо?

Я подумал, стоит ли делиться своими планами с первым встречным, решил, что хуже не будет, и просто кивнул.

— Нас восемнадцать. Мы мирные люди, а дороги вдоль побережья бывают опасны. Заплатим за защиту.

Вот только этого мне не хватало. Плестись два с половиной дня вместе с распевающими святые гимны богомольцами, когда на лошади можно оказаться в городе уже к вечеру. У меня просто нет лишнего времени.

— Ты ошибся, добрый человек, — любезно ответил я ему. — Я не наемник и не воин.

Чтобы не было больше вопросов, показал рукоятку кинжала:

— У меня свои цели. Если хочешь защиты, сходи на купеческий пост. Они обычно продают услуги охранников.

Он, кажется, удовлетворился моим ответом и вернулся к спутникам. Проповедник покрутил пальцем у виска:

— Отдать деньги одному, чтобы он охранял восемнадцать. Воистину Божьи люди. Такого идиотизма я не встречал с тех пор, как решил остановить наемников на крыльце моей церкви. Лучше бы сидели дома, чем шляться по дорогам.

— Как ты суров с утра. — Я с усмешкой отложил ложку, окончив завтрак. Следовало расплатиться и отправляться в дорогу. Под мерзким дождем.

— Я истину говорю, Людвиг. А уж если дома не сидится и в заднице свербит, научись стрелять из арбалета. Восемнадцать человек с арбалетами. Они любых разбойников уделают.

— Отправляющимся к святыням не пристало носить при себе что-то тяжелее библии.

— Вот потому их и разувают все кому не лень.

Он еще что-то ворчал по этому поводу, но я уже направился к хозяину постоялого двора, предоставив старому пеликану высказывать свои мысли Пугалу в намокшей соломенной шляпе.


Нарара, несмотря на то что это не самая южная страна континента, зимой отличалась куда более мягким климатом, чем тот же Лезерберг или Витильска. Снег в приморских областях падал обильно, но морозы случались редко, а к концу февраля довольно часто теплело настолько, что начинал идти дождь.

Конечно же холодный и неприятный, но, если сравнивать с убийственным морозом, что сейчас, по слухам, собирает щедрую жатву из путников в Фирвальдене, — здесь, можно сказать, был рай земной. Впрочем, человек никогда не бывает доволен и частенько пеняет на судьбу. К полудню я возненавидел дождь, который шел не переставая.

Стоило мне подумать о том, что лучше уж шел бы снег, как капли обернулись крупными белыми хлопьями и случилась «чудесная» метель. Она, точно соль Ядовитого моря, укрыла рыже-красную землю белым налетом, который не продержался и часа — из-за облаков выглянуло солнце и растопило всю эту красоту.

Я быстро понял, что ошибся в расчетах и к вечеру в Крусо не попаду. Окажись земля замерзшей, это было бы вполне возможно, но дорога размокла, и гнать по ней лошадь не имело никакого смысла.

Проповедник это тоже понял, но помалкивал, поглядывал на солнце. И наконец, уже к вечеру предложил:

— Деревеньки по пути встречаются. Переночуем в одной из них? Местные довольно дружелюбны. Ведь уже понятно — ты окажешься в городе не раньше середины завтрашнего дня.

— Предпочитаю постоялый двор, а не крестьянский дом.

— Все дворы забиты паломниками, пилигримами и сумасшедшими. Вчера мы едва нашли место для ночлега. Что ты имеешь против крестьян?

— Я верю в доброту людей, Проповедник, но гораздо меньше, чем прежде. За мою жизнь четырежды меня пытались убить во время таких вот ночлегов. Один раз, потому что я страж, в другой — потому что понравился мой конь, в третий — из-за пряжки на ремне и двух серебряных монет в кошельке.

— А в четвертый? — уточнил он, когда я замолчал. — Ты сказал, что четыре раза.

— Не знаю причины. Тот умник умер прежде, чем успел поведать мне ее. В общем, я не слишком жажду наступить на те же грабли в пятый раз. Это уже слишком. Даже для меня.

— А если не будет постоялых дворов?

— Что-нибудь придумаю. Лес под боком.

Я обогнал несколько групп странников — уставших, изможденных, но вдохновенно шагающих в Крусо, точно околдованные.

— Вера творит чудеса. — Проповедник с жадным любопытством рассматривал их лица.

— Вера в слова маленькой девочки и слухи, которые их преумножают. Сколько этих блаженных останутся лежать на обочине из-за холода, болезней, переутомления и встречи с дурными людьми? По мне, это больше напоминает сумасшествие, а не веру.

— Не согласен с тобой. — Он осторожно потрогал проломленный висок, затем глянул на палец. — Вера на то и вера. Если бояться за свою жизнь, то конечно же надо сидеть дома. Но следует что-то сделать, чтобы попасть в рай. Не всем открываются эти врата и прощаются грехи.

— То есть, по логике, лучше погибнуть в пути и обрести вечное блаженство на небесах?

— А разве нет?

Я покачал головой:

— Проповедник, я как никто иной верю в чудеса, ад, рай, демонов, ангелов, души и воскрешение Христово. Сюда можешь добавить потоп, исход из хагжитских земель, знамения, огненные дожди и что там еще написано в библии по другим важным поводам. Но я готов поспорить, как специалист по душам, что нельзя получить ключ от рая, сдохнув в пути от тифа, если ты наслушался басен, которые не имеют ничего общего с верой.

— Любая басня появляется по воле Его.

— Ага. Так можно сказать обо всем. Вот эта лужа тоже по воле его. И вот эта канава здесь не случайна. И вон та виселица на перекрестке появилась исключительно по приказу бога, а не местного землевладельца, казнившего разбойников или просто каких-то бедолаг.

— Наш теологический спор заходит в тупик, — заметил он. — Потому что я имею в рукаве один и тот же козырь, укладывающий любой твой аргумент на обе лопатки. Ему уже без малого полторы тысячи лет, но он отлично действует. Хочешь услышать эти волшебные слова?

Я прищурился:

— Удиви меня.

— Мы просто не в состоянии постичь Его замыслов, — невинно изрек он. — Ибо кто мы перед Ним? И возможно, эта канава сыграет роль в Его планах. Как и лужа. И виселица с ее грузом. Только мы об этом никогда не узнаем.

— Да, это очень удобное заклинание. И его можно применить к любой ситуации. К примеру, твоя смерть была его замыслом.

Он хихикнул:

— Я ни на минуту в этом не сомневаюсь.

— И поэтому порой неделями я слышу от тебя потоки богохульств?

— Одно другому не мешает. Если моя смерть нужна Ему, то я готов выполнить свое предназначение.

Я снял с головы капюшон, и влажный ветер с моря взъерошил мои отросшие волосы:

— И ты знаешь, каково оно?

— Мы просто не в состоянии постичь Его замыслов, — терпеливо повторил старый пеликан. — Быть может, Он желал, чтобы я скрашивал твое одиночество? А затем отправлюсь в рай.

— Ты уже можешь туда отправиться. Хоть сейчас, — напомнил я ему.

— Пока я не готов. Но возвращаясь к нашей беседе о вере и верующих. Считаю, что неважно, насколько правдивы слухи и девочка, благодаря которой они появились. Важна лишь вера. Даже если у нее нет причины. Ибо она — пропуск в рай. Не согласен?

Вопрос был обращен к долговязому Пугалу, которое, точно аист, размеренно шагало по другую сторону от моей лошади. То лишь ухмыльнулось.

— Ну да, — проворчал Проповедник. — Куда уж тебе о духовных вещах рассуждать.

— Вера не является пропуском. Ты ошибаешься. — Мы почти добрались до виселицы, и я поправил палаш, висевший рядом с седельными сумками, так как в ближайших придорожных кустах мне почудилось движение. — Кроме нее должны быть и хорошие поступки. Отсутствие грехов. Слепая вера не помогает, друг Проповедник, а вредит. Это все равно что неуправляемая карета, несущаяся под горку. Угробит и тех, кто сидит в ней, и тех, кто попадет под колеса.

Старый пеликан скривился:

— Я понимаю твою аналогию, Людвиг. Даже признаю, что ты прав. Мы, люди, искажаем все, до чего дотягиваемся. Или выворачиваем наизнанку, что одно и то же. Но клянусь кровью Христовой, так быть не должно. Вера должна спасать, а не убивать.

— И не разобщать, не стращать, не судить и не казнить. Но отчего-то именно так и происходит. Одни жгут ведьм, другие — кацеров из Витильска, третьи — тех, кто забыл помолиться перед обедом. Уверен, что помыслы Господа в этих случаях совершенно ни при чем. Это уж мы сами, воплощение рук его, додумались. Но всегда готовы спихнуть свои не слишком праведные поступки на чужую волю, лишив ее себя. Мол, не я срубил голову тому нехристю-хагжиту, это бог так велел.

Мы вплотную подъехали к виселице — перекладине между двух столбов. На ней болтались два трупа. Судя по внешнему виду, встречали путников они уже очень давно. Покойники выглядели столь жалко, что не заинтересовали даже Пугало.

— Забавно, — изрек Проповедник с таким видом, словно его заставили проглотить тарелку желчи. — Мы живем и мыслим, верим, желаем, любим и ненавидим. Мы все, создания Божьи с горячей кровью, в конце пути превращаемся вот в это. В бездушный кусок мяса на радость червям и воронам.

— Что это на тебя нашло?

Он отвернулся от висельников:

— Умирать не страшно, Людвиг. Просто обидно. Никогда не успеваешь сделать все, что хотел.

— Мы не умираем после смерти, Проповедник. Ты — тому явное доказательство.

— Я узнал об этом, лишь когда меня убили. До того момента — верил и сомневался. Сомневался и верил. При всех чудесах и доказательствах не всегда можно искренне быть убежденным до конца, что есть жизнь после смерти.

— Еще одна человеческая черта, — усмехнулся я. — Мы склонны сомневаться даже в очевидных фактах. Сплошные противоречия.

Он неожиданно улыбнулся.

— Иногда ты говоришь замечательные вещи, мой мальчик. В такие минуты я узнаю что-то новое о самом себе, — проронил он и фальцетом запел церковный гимн во славу благодати.


Ночевать под открытым небом или в каком-нибудь заброшенном сарае не пришлось. Почтовая станция с постоялым двором оказалась как нельзя кстати. И, несмотря на то что в крохотном зале было народу столько же, сколько в бочке альбаландских селедок, свободная комната нашлась.

— Да неужели? — изумился Проповедник и ткнул сухим пальцем в чернявую хозяйку. — Советую спросить у нее, в чем здесь подвох. С тем количеством желающих приобщиться к святому месту комнату нельзя найти даже за флорин. А здесь свободная!

Я спросил. Женщина не стала скрывать:

— Три месяца назад зарезали там одного путника. Сам виноват. Пустил чужаков, много болтал, пил и сорил деньгами. Я и опомниться не успела, как его выпотрошили.

— С каких это пор убийство пугает гостей?

Она нахмурилась, затем решилась:

— Хорошо. Не буду юлить, господин. Мой сын видел ваш кинжал, когда заводил лошадь в стойло. Вы страж, а значит, не боитесь призраков. И не потребуете плату назад.

— А вот с этого момента поподробнее, — заинтересованно попросил я.

Обычно призраки и привидения не более чем миф. Так называют душу, которую внезапно видят все, кому она желает показаться на глаза. О таком пишут в книгах, но в реальности подобное явление стражи встречают реже говорящего козла за обеденным столом Папы.

— Отпели и закопали, все как положено. А он, сволочь, все покоя не дает. — Ее лицо стало злым. — Занял комнату, пугает людей. Те уже начали болтать, а мне, как понимаете, ни к чему разговоры. Сейчас народу много и мест нет, а как поток схлынет, никто ко мне не идет, кроме придурков, которым охота поглазеть на мертвеца. Таких, как вы понимаете, гораздо меньше нормальных людей.

— Кто-нибудь после его появления здесь умирал?

— Нет.

— Болел? Калечился?

— Нет, упаси Господь. Ничего такого. И с доходами пока все хорошо. Да и не злой он. Просто пугать любит. Служанки уже туда и не заходят. Комнату не убирали. Избавьте меня от него, господин. А я бесплатно пущу. И еду лучшую, и вино. И лошадке вашей пшеницы отборной.

— Соблазнительно, — без особых эмоций произнес я. — Ну показывай, где у тебя плохая комната.

Она оказалась на первом этаже, в дальнем конце дома, с единственным окном и видом на скотный двор.

— Настоящий дворец. — Проповедник дал свою критическую оценку убогому интерьеру и кровати с соломенным матрасом.

— Надеюсь, призрак смог напугать не только людей, но и клопов. — Я бросил сумку в темный угол и, не удержавшись, открыл маленькую форточку. Здесь давно следовало проветрить.

— Вроде бы обычные люди нас видеть не должны. — Его пеликанье святейшество плюхнулся на мою кровать.

— Всегда есть исключения из правил.

В дверь постучали.

— А вот и он. Какой вежливый, — хихикнул мой спутник.

Разумеется, это была никакая не душа, а сама хозяйка. Не входя, она протянула мне чистое постельное белье, стараясь не смотреть в комнату:

— Ужинать будете в зале или собрать вам здесь, господин?

— В зале, — к ее явному облегчению ответил я.

Пока я сидел в толчее, опустошая тарелку, в комнате появился гость. Но не тот, которого я ждал. Это было всего лишь Пугало. Оно бесцеремонно извлекло из моей объемной сумки главное ее содержимое — тяжелую толстую тетрадь, переплетенную в шершавую свиную кожу.

Я унес все, что нашел на столе покойного бургграфа, но лишь эта вещь оправдала мои ожидания. В мои руки попало нечто вроде дневника, бухгалтерской книги и ежедневника за последние полгода — его милость отличался педантичностью и доверял бумаге все свои дела.

Отец ун Номанна, к сожалению, не был настолько наивен, чтобы не использовать шифр. Последний оказался сложен — изобретение флотолийских банкиров. Прочитать его без ключа не представлялось возможным. Поэтому я следующим же утром отправил дневник через «Фабьен Клеменз и сыновья» Гертруде, зная, что с ее связями и знакомствами, в том числе и в Риапано, где обожают не только создавать, но и раскрывать чужие секреты, узнать, что написано, получится гораздо быстрее.

Ровно через две недели я получил тетрадь обратно в другом отделении «Фабьен Клеменз», находящемся за сто лиг от первого, и среди страниц лежал ключ с правильной комбинацией и провощенный трафарет, в который требовалось подставлять нужные буквы.

Я начал с самых последних записей и не ошибся. Уже на третьей странице с конца, между отметками о выплате жалованья слугам и совещании у бургомистра, нашлось нечто любопытное:

> «Интересный кинжал в коллекцию по прошлой договоренности. Получен через „Фабьен Клеменз и сыновья“. Отправитель из Крусо. Церковь Святого Михаила. Аванс в счет черного камня. Расплатиться. Посылку просят передать лично. Курьер приедет в начале февраля».

Проповедник, узнав, что я собираюсь в Крусо, даже руками всплеснул:

— Господи Иисусе, Людвиг! А почему не к хагжитам? Или сразу к адским вратам на восточной окраине мира?! До Нарары путь неблизкий, и тебе там совсем нечего делать.

— Кроме как разобраться с тем, что случилось с Кристиной, по следу которой я иду с самого начала осени. Кто-то из Крусо отправил ее кинжал бургграфу. Тот, кому нужны были камни серафима. И предполагаю, для того, чтобы выковать темное оружие.

— Да-да! Темный кузнец живет в церкви Святого Михаила и только и делает, что ждет тебя. Чтобы ты приехал и задал ему свои вопросы! Того, кто отправил кинжал, уже может там не быть!

— Он там, — с уверенностью произнес я. — В конце февраля бургграф должен был отправить ему камни.

— Ну, может, прежде чем ехать сотни лиг, ты просто зайдешь в «Фабьен Клеменз» и поинтересуешься, от кого была посылка?

— С какой стати им отвечать? Они не раскрывают посторонним тайны своих клиентов.

— Ты тоже их клиент. И с довольно внушительным счетом.

— Это ничего не меняет. Они не станут рисковать репутацией и отчитываться о чужих тайнах.

Он был недоволен и не желал ехать на запад. Но, собственно говоря, когда было иначе? Проповедник, всю жизнь проведший в своей деревне, несмотря на то что мотается за мной не один год, так и не привык к частым переездам.

Однако вернемся к настоящему. Теперь Пугало решило заняться чтением или делало вид, что читает дневник бургграфа. Оно неспешно переворачивало страницы серыми когтистыми пальцами, наклонившись к самой свече, которая едва не поджигала его шляпу, сделанную из плохой соломы.

— Как я понимаю, тебе не смущает шифр.

Оно даже головы не повернуло.

— Интересно, что оно хочет там найти. — Проповедник, подперев щеку, с некоторой завистью следил за одушевленным.

Нелепое Пугало с поля делало то, чего не мог сельский священник — оно прекрасно умело читать.

Я стал готовиться ко сну, когда появился новый гость — бледный человек с изуродованным лицом и в залитой кровью одежде. Над ним хорошенько поработали ножами и нанесли такое количество ран, что впору было лишь пожалеть его.

Вытаращив глаза, он заскрежетал зубами и медленно двинулся ко мне.

— Не надоело? — с участием спросил я.

Он остановился как вкопанный, посмотрев недоверчиво, и осторожно спросил с сильным литавским акцентом:

— Что, совсем не страшно?

— Увы, — с сожалением развел я руками.

— И вам не страшно? — спросил неизвестный у Проповедника.

— Я мертв, как и ты, полудурок, — проворчал тот. — Напугать мертвеца мертвецом это надо умудриться. Клянусь Девой Марией, более глупой затеи я еще не видал.

— Наверное, стоило подкрасться сзади, — пробормотал тот и доверительно сказал мне: — Обычно все убегали с воплем и едва дверь не сносили.

— Некоторые люди не такие, как все. — Я положил на стол обнаженный клинок.

— Бездна! — произнес убитый и рванул прочь, но не тут-то было. Фигура, которую я кинул ему под ноги, была ничуть не хуже силка, которые ставят на кролика.

Он дернулся раз, другой, но лишь запутался еще сильнее.

— Эй, приятель! Ты не имеешь никакого права меня трогать! — На его лице был страх. — Я не темный.

— Это ты так считаешь. — Я встал, взявшись за кинжал. — Ты остался на месте своего убийства, и отчего-то тебя кто-то увидел. Разумеется, он испугался. И тебе это понравилось.

— Всего лишь маленькая шалость, — проскулил он.

— Чужой страх добавил тебе сил. А они дали возможность увидеть тебя еще кому-то. И ты снова напугал. И опять подпитался ужасом.

— Но я… — Он заткнулся, когда я поднял руку с клинком, призывая его к молчанию.

— Я расскажу тебе о последствиях. Питание страхом приведет к тому, что твоя светлая сущность станет темной. Не прямо сейчас. Быть может, через месяц, а может, и через год — смотря скольких людей ты напугаешь и как сильно им будет страшно. Но поверь мне, рано или поздно подобное произойдет. Знаешь, что тогда случится?

— Ты придешь за мной? — шепотом спросил тот.

— Я уже пришел за тобой. И не буду ожидать той поры, когда ты переродишься из-за своих глупых забав и начнешь убивать людей. Пока перед тобой открыты врата рая. Но, когда ты наберешься тьмы, отправишься не наверх, а вниз. Загремишь в чистилище. Грубо говоря, собственными руками отправишь себя туда, куда никто не хочет. Не слишком прекрасная перспектива, на мой взгляд. Я даю тебе выбор. Уйдешь сам или мне выполнить свою работу?

— Уйду сам, — быстро ответил он. — Никакие шутки не стоят ада. Я просто снова хотел почувствовать жизнь.

Я разрушил фигуру, удерживая наготове знак. Он вздохнул, закрыл глаза, а дальше случилось то, что я видел уже много раз. Его силуэт стал бледнеть, пока не осталось едва заметного контура. Тот на мгновение засиял солнечным светом, который озарил всю комнату, и вокруг вновь наступила полутьма, разгоняемая лишь свечами на столе.

Что примечательно, Пугало даже головы не повернуло, продолжая читать дневник бургграфа.

— Ну, теперь хозяйка постоялого двора точно скажет тебе спасибо. — Проповедник выглядел задумчивым, явно размышляя о том, что когда-нибудь нечто подобное предстоит сделать и ему. — Скажи, ты бы и вправду забрал его кинжалом? Он ведь все-таки светлый.

— Забрал бы. Потому что такой светлый быстро становился темным, а это относится к прямой угрозе людям.

— Интересно, что он видит сейчас? Распахнутые врата? Святого Петра с ключами? Или архангела Михаила?

— Боюсь, не смогу удовлетворить твое любопытство. Придется тебе проверить самому. Давай спать. — И, повернувшись к Пугалу, добавил: — Дочитаешь, не забудь погасить свечу.

И я уснул под тихий шелест перелистываемых страниц.


— Вот сукин сын! — сгоряча произнес я.

От дневника бургграфа осталась лишь одна обложка. Страницы были аккуратно вырезаны и расклеены по потолку. Чернила на них намокли и расползлись, так что прочитать больше ничего было нельзя.

— Я… — проблеял Проповедник, так и не закончив предложение.

Все было понятно. Когда одушевленный это проделал, старый пеликан где-то бродил, поэтому не смог разбудить меня. Я молча начал одеваться. Уже рассвело, и пора было отправляться в дорогу.

— Там содержалось что-то ценное? — осторожно поинтересовался Проповедник.

— Еще вчера я бы сказал, что нет. Теперь уже не уверен. — Я застегнул пояс с кинжалом.

— Может, это одна из его непонятных шуток? Может, оно просто развлекается?

— Поживем — увидим.

— То есть ты ничего не будешь делать?

— В смысле бегать по окрестностям и искать одушевленного, который одним щелчком пальцев может переместиться на тысячу лиг, на поле, где находится его оболочка? Пугало вернется, оно всегда возвращается. Моих планов это никак не нарушало.

— Но тетрадь…

— Если честно, я собирался сжечь ее еще несколько дней назад, но руки никак не доходили. Так что плевать на тетрадь. Крусо. Церковь Святого Михаила. Вот моя цель на сегодня.

Как только я оказался в зале, хозяйка тут же кинулась ко мне. В ее глазах читался вопрос.

— Он больше не побеспокоит никого, — сказал я, и она рассыпалась в искренних благодарностях.

Когда я вышел на улицу, мальчишка тут же подвел мне лошадь.

По сравнению с прошлым днем сегодня было ясно и очень тепло. Тракт конечно же оказался забит телегами, всадниками и пешеходами. Все шли в город, чтобы поклониться новой святыне и увидеть след босой ступни, который якобы ангел оставил перед домом девочки.

Крусо — сплошные стены и башни из желтого камня. Город, раньше бывший столицей королевства, народом оказался запружен ничуть не меньше, чем дорога. У Рыбных ворот я попал в несусветную давку. Вокруг кричали молитвы, пели, поносили друг друга, визжали свиньи и орали те, кто потерял в толчее свои кошельки. То и дело мелькали белые плащи паломников, цветные ленточки на посохах. Какая-то группа крестьян несла крест, обходя городские стены по кругу. К ним каждую минуту присоединялись новые молящиеся, распевая «Величит душа моя Господа».

Под копыта моей лошади бросился нищий, вопя, что грядет конец света и я должен покаяться и отдать ему все деньги. Однако, поняв, что я не отличаюсь особой набожностью, он тут же забыл обо мне и пристал к двум дородным купцам, которые были несколько перепуганы тем безумием, что происходило вокруг.

У следующих ворот было ничуть не лучше. Усиленный отряд стражи сдерживал толпу. Людей набралось столько, что многие, потеряв надежду пробраться в город сегодня, разбивали огромный палаточный лагерь на голом поле.

— Куда прешь? — по-нарарски заорал на меня усталый стражник в полосатом берете. — Вали назад!

Я показал ему кинжал, и меня, несмотря на ругань очереди, пропустили.

— Церковь Михаила. Как мне ее найти? — спросил я у солдата.

— Спроси чего полегче! — отмахнулся тот. — Их тут до черта, как и богомольцев!

— Не ты один не любишь паломников, — хихикнул Проповедник.

Пришлось расспрашивать на улицах. Какой-то парень со знаком гильдии портных на камзоле почесал в затылке:

— Это та, которая возле колодца, что ль?

— Знал бы, не спрашивал.

— Епископская, на Малой Злотинке, по пути к внутренней стене.

Я поблагодарил его и направился к центру города. Крусо до этого я никогда не посещал, но решил, что здесь, скорее всего, будет так же, как и в других местах при празднествах, ярмарках, святых паломничествах и свадьбах князей — все дешевое жилье расхватано, и лезть туда не имеет никакого смысла. А вот в богатых районах, где порой могут за ночь содрать и четверть флорина, если совесть отсутствует, кровать для путешественника всегда найдется.

Мой опыт меня не обманул. Постоялый двор «Под короной князя», расположенный напротив старых королевских конюшен, ценами распугал всех желающих и принимал лишь людей, которые не очень-то считали деньги. Оставив лошадь и спросив у хозяина дальнейшую дорогу, я отправился пешком. Так выходило гораздо быстрее.

Церковь — серая громада, стиснутая с двух сторон жилыми домами так, что представляла с ними единое целое и отличалась от них лишь шпилем, торчащим над черепичными крышами. На ступеньках сидели двое чумазых мальчишек лет десяти, они без всякого энтузиазма просили милостыню. Я подергал дверь, но безрезультатно, хотя слышал, что внутри играет орган.

— Закрыто, дядечка, — сказал мне один.

— Но там кто-то есть.

— Что с того? Священника-то нет.

Я достал несколько медяков, кинул им в шапку.

— Спрашивайте, — степенно позволил второй и вытер рукавом сопливый нос.

— Где он и почему закрыта дверь?

— Все священники теперь возле часовни на той стороне крутятся. Где девица видела ангела.

— Да не могла она ничего видеть! — возмутился его товарищ. — Она от рождения слепая!

— Вот потому и видела, что не видела! — заспорил тот. — Так отец Селико говорил! А он-то поболе, чем ты, знает!

— А почему музыка играет?

— Музыкант репетирует. Он часто сюда приходит. Но церковь откроется только после воскресенья.

— А что будет в воскресенье?

Мальчишка многозначительно посмотрел в шапку:

— Если уж вам лень у других узнавать, господин, то вы нам еще медяк на хлебушек подкиньте.

Я рассмеялся его нахальству, кинул два.

— Служба торжественная. Кардинал приедет. Из Риапано, говорят. Чтобы провести мессу для уважаемых жителей города. В честь явления.

— Как мне попасть в церковь?

Мальчишки переглянулись.

— Не знаем, — ответил тот, что выглядел постарше.

— Врать ты не умеешь, приятель. — Между указательным и средним пальцем я держал серебряную монетку.

Дети наклонились друг к другу, пошушукались.

— Ладно, дядечка. Проведу.

Мальчик забрал денежку, отдал ее своему приятелю, который тут же спрятал сокровище за пазуху.

— Идемте, дядечка.

Он отвел меня в переулок, огляделся и точно котенок юркнул в распахнутое слуховое окошко, находящееся на уровне мостовой. Надо признаться, туда бы я не пролез при всем желании.

Лицо мальчишки появилось в окошке:

— Идите к подвалу, вон тому. Я щас дверь открою.

Спуск в подвал тоже был на улице, закрытый стальным щитом. Клацнула задвижка, я поднял нелегкий люк, спустился вниз. Мальчишка проворно защелкнул замок:

— Если дядька Микель узнает, что я снова здесь лазаю, он уши оторвет. Давайте быстрее, дядечка.

Подвальное помещение под домом, с низким потолком и затянутыми паутиной углами походило на лабиринт. Лестница вывела нас в полутемный коридор. Здесь сильно пахло квашеной капустой и кошками. Где-то за дверью, надрываясь, кричал младенец. Шустрый мальчишка бежал вперед, так что мне оставалось лишь поспевать за ним и не врезаться головой в вязанки лука, свисающие с потолка.

Черный ход вывел нас в маленький внутренний двор дома — грязный, неухоженный, с покосившейся голубятней возле забора.

— Через забор вам, — сказал мальчишка и, больше ничего не объясняя, скрылся в здании.

Я так и поступил, благо перебраться через преграду было несложно. Церковный двор оказался еще меньше — такой тесный, что напоминал комнату в какой-нибудь провинциальной таверне. Орган продолжал играть, и даже толстые каменные стены не могли приглушить его величественные звуки.

Маленькая калитка была полуоткрыта, так что я вошел. Кроме звука органа я слышал, как находящиеся внизу подсобные рабочие раздувают мехи музыкального инструмента. Узкими закутками вышел на балкон, откуда открывался вид на колоннаду, пустые скамьи и ярко-желтый узор на полу от витражей, в которые светило солнце. Спустился вниз по витой лестнице, решив не мешать невидимому органисту, и сел на первую скамью.

Закрыл глаза, слушая музыку. Она была грандиозной, объемной и, казалось, пронзала тебя насквозь.

— Потрясающе, — прозвучал у меня над ухом голос Проповедника. — В кои-то веки ты доволен, находясь в церкви.

— Чудесная музыка, — в ответ произнес я. — Не побоюсь этого слова — божественная.

— И мнится мне, что я слышу ее в первый раз. — Он был немного растерян. — К какой это молитве?

— Не имею понятия.

— Тогда чему ты улыбаешься?

— Тому, что мой долгий путь окончен.

Он глянул на меня как на сумасшедшего. Хмыкнул и пристроился на лавке, не желая больше ничего спрашивать. Так мы и сидели, пока звуки не стихли под сводами.

Органист вошел в зал, и оказалось, что это женщина. В руках она держала стопку исписанных нот и на ходу что-то черкала в них грифелем, не замечая меня. Так что я отлично смог ее рассмотреть. Очень маленькая, худая и тоненькая, как девочка. Из-под бархатного берета гильдии музицирования во все стороны торчали вихрастые черные волосы. Они сильно отросли и падали ей на плечи. Миловидное лицо было сосредоточено, лоб нахмурен, красивые губы сжаты, а в углах немного раскосых восточных глаз, характерных для тех, у кого предки жили в Илиате, появились морщинки.

— Редко можно встретить в церкви женщину-музыканта, — громко сказал Проповедник.

Разумеется, сказал для меня, не думая, что кто-то другой его услышит.

Но она услышала и, вздрогнув, едва не уронила ноты, поймав их в последний момент покалеченной рукой. Прищурившись, девушка с подозрением глянула на Проповедника, хотела что-то сказать и наконец увидела меня.

— Здравствуй, Кристина, — негромко произнес я.

— Привет, Синеглазый, — ответила та, кого я так долго искал.

Воцарилось молчание. Пораженный Проповедник таращился на нас, как паломник на снизошедшего на его молитвы святого.

— Твой конь скучает.

Ее плечи расслабились, и она вздохнула:

— Я тоже очень скучаю по Вьюну. Но сейчас ему лучше быть с Мириам, чем со мной. Как ты меня нашел?

— Череда случайностей и везение. Хочу вернуть тебе кое-что.

Я протянул своей бывшей напарнице браслет из дымчатых раухтопазов. Вот теперь страж действительно была поражена. Ее ноты — музыка, в которой девушка души не чаяла, — упали нам под ноги. Я видел, как дрожат ее пальцы, когда она забирала свой браслет.

— Нам надо серьезно поговорить, Людвиг. — Ее голос сел и звучал хрипло, но глаз она не опустила.

— Именно это я и хотел предложить.


Комнаты, которые она снимала, находились над большой аптекой, на втором этаже. Вход был через торговый зал. Седовласый и седобородый аптекарь, маленький и нелепый, посмотрел на меня поверх увеличительных стекол, закрепленных у него на носу, но ничего не сказал, вернувшись к весам, на которых отмерял какое-то коричневое снадобье для покупателя.

Шурша юбкой, Кристина бросила ноты на комод, достала из него бутылку вина, два бокала:

— Ты все еще пьешь красное?

— Время от времени.

— Открой. — Она села за стол, маленькими пальцами здоровой руки перебирая гладкие дымчатые камни. — Значит, ты нашел его?

Имя не прозвучало, но было и так понятно, про кого она спрашивает. Про Ганса.

— Да. — Я вытащил пробку из бутылки, плеснул в бокалы вина, сел напротив.

— И выжил. Ты всегда был везучим, Людвиг. Везучим, как черт. — Она горько усмехнулась. — В отличие от него.

— Вы были вместе?

Она не стала отрицать:

— Какое-то время. — Помолчала и добавила: — Очень краткое время. Ты удивлен?

— Сейчас? Нет. Вот когда нашел твой браслет у него — удивился. Вы не слишком ладили после того, как ты поддержала идею Мириам, что у каждого князя должен быть персональный страж.

— Я считала, что политически это полезно для Братства. — Было видно, что ей неприятны воспоминания. — Мы с Гансом решили все разногласия. Тебе он не хотел говорить.

— Ваше право и ваши дела, — пожал я плечами. — Меня больше интересует, что случилось в горах.

Она нервно крутанула стакан:

— Черт его знает, Синеглазый. Он еще в Арденау выглядел встревоженным. Говорил, что нашел нечто интересное. Затем его отчитали старейшины на совете, ты ведь помнишь, какого слона они сделали из той мухи?

Я кивнул.

— В общем, он уехал из Альбаланда, а затем, где-то через месяц, мы встретились в Лисецке. Он сказал, что его ждут дела на востоке, звал с собой, и я поехала. В Буде мы наткнулись на темную душу, засевшую в колодце. Ганс торопился, говорил, что ему во что бы то ни стало надо попасть в Дорч-ган-Тойн, попросил меня разобраться с проблемой и дождаться его. Обещал вернуться через полторы недели.

— Но ты не дождалась.

— Не стала ждать, — улыбнулась она, и я вспомнил, какой упрямой порой становилась Кристина. — Прикончила ту тварь, взяла денег с бургомистра, оставила Вьюна в хорошей конюшне и направилась следом за ним, в горы. Но не успела. Каликвец на воротах, на мое счастье, оказался сердобольным человеком. Сказал, что его братья и Орден Праведности убили стража. Что я не найду тело и мне следует уходить как можно быстрее.

Ее голос задрожал, и она по старой привычке приложила покалеченный безымянный палец клевой скуле, прижала до боли, так что побелела кожа.

— Мы даже не попрощались. И я не увидела его могилу.

— Ты поверила монаху?

— О! Он был очень убедителен. Я до сих пор благодарю его за спасение.

— Он мертв, — жестко сказал я. — За то, что предупредил тебя, его распяли в ледяной пещере.

Она лишь отхлебнула вина:

— Пусть на небе его душе будет хорошо.

Кристина не спросила меня, откуда я знаю, что каликвец мертв, а я не стал ей рассказывать, во что он превратился после смерти.

— Что было дальше?

— Я не могла мстить ублюдкам с красными веревками на рясах. Но мне хватило сил на законников. — Улыбка у нее была злой и очень неприятной. Я невольно подумал, что Кристина чем-то напоминает мне Мириам в ее не самые лучшие дни.

— И ты убила всех троих.

Она потрясенно моргнула:

— Ты и это знаешь.

— Слышал, хоть они и пытались скрыть, что в горах, не слишком далеко от монастыря, нашли два тела.

— Верно. Третьего я ранила из арбалета. Прижала его к камням, но он прыгнул в реку, и его унес поток. Надеюсь, он не выплыл.

— Выплыл. Ему хватило сил, чтобы миновать ущелья и выйти в долины Бробергера, к обжитым местам.

И, видя вопрос в ее глазах, пояснил:

— Я нашел его кости возле одной деревушки. Местные сочли, что мертвец — страж. Собственно говоря, именно поэтому я оказался в Дорч-ган-Тойне и теперь сижу перед тобой.

— Страж? — недоуменно наклонилась она ко мне. — Какого черта они так подумали?

— У него был кинжал Ганса.

— Проклятье! — Она закрыла лицо руками и простонала: — Проклятье!

Повисла тишина, я слышал лишь ее прерывистое дыхание. Когда она убрала руки, ее глаза были совершенно сухими и злыми.

— Ты сдал кинжал в Братство?

— Конечно.

Она вздохнула.

— Хорошо. — И, словно убеждая себя, добавила: — Да. Хорошо. Так будет лучше. Дальше я знаю, что случилось. Ты не сдался, как бывало и прежде. И нашел его?

— В ледяной пещере. Глубоко под монастырем.

— Как он умер?

— Сражался до последнего и забрал с собой нескольких. Думаю, что уснул. От холода и потери крови.

А что я еще мог ей сказать? Что его закололи, словно зверя? Как закололи Хартвига.

— Ты похоронил его? — прошептала моя бывшая напарница.

— Нет. Но я уверен, что теперь тело Ганса никто не побеспокоит.

Его не коснутся ни черви, ни трупоеды из иных существ, ни зло, ни свет. Он навечно останется во мраке, пока свод пещеры не обвалится и не превратится в саван для моего старого друга.

Одинокая слезинка покатилась по ее щеке, и Кристина поспешно, точно стыдясь, вытерла ее тыльной стороной ладони.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что нашел его. За то, что рассказал мне. За то, что я теперь знаю.

— Но почему ты не сделала этого? Столько лет, Криста. Мы все так долго его искали, не сдавались, верили. А ты все знала. Знала с самого начала, но ни черта ничего не сказала! Никому из нас!

Я чувствовал, как холодный гнев просыпается у меня в груди. Он жил там еще с осени, с тех пор как я понял, что девушка как-то связана с Гансом и его исчезновением.

— Будь моя воля, ничего не говорила бы и дальше.

— Почему?

— А что было бы?! Что бы тогда случилось, Людвиг?! — крикнула она мне в лицо, разом теряя все свое спокойствие. — Скажи мне! Ты бы принял это?! Отошел бы прочь?! Сказал бы: ну что поделать, раз такова его судьба?! Кто из тех, кого мы знаем, отступил?! Кто?!

Теперь слезы лились из ее глаз непрерывно, и она не стеснялась их.

— Я сама отвечу: никто! Ты, Гертруда, Львенок, Шуко, Рози не остались бы в стороне, бросились бы спасать то, что уже нельзя спасти, или того хуже — мстить. Кто из нас обладал особым разумом десять лет назад? Вы погибли бы, как и он. А если бы вмешались не мы, единицы, а целое Братство? Только представь, Людвиг, самый серьезный конфликт с Церковью за всю нашу историю. Нас бы смяли и уничтожили, если бы мы только посмели поднять на них руку!

Она была права, но я все равно считал, что ее молчание слишком жестоко для тех, кто до сих пор жил надеждой.

— Думай обо мне что хочешь, но, заклинаю, сохрани тайну. Не стоит никому знать, что Ганс нашел смерть в монастыре каликвецев. Это слишком опасная информация.

— Ты была не вправе решать за других, Кристина. Какие бы благие намерения тобой ни двигали.

— Я ни о чем не жалею.

Я взял себя в руки, откинувшись на стул:

— Почему его убили? Что он хотел от монахов?

— Не знаю.

Она выдержала мой взгляд, но я лишь вздохнул:

— Это ложь.

— Пусть так, — легко согласилась она. — Но правда о причинах смерти Ганса теперь ничего не изменит. Все давно закончилось, Людвиг. Все в прошлом. Оставь его, иначе оно проснется и убьет тебя.

— Ты ведь меня знаешь. Я все равно докопаюсь до истины, пусть для этого потребуется еще десять лет.

— Не с моей помощью. Прости, но я не желаю брать на себя ответственность за твою смерть.

Настаивать не имело смысла, и я отступил.

— Хорошо. Забудем о причинах, побудивших Ганса отправиться в монастырь. Расскажи о том, что было дальше. После того как ты разобралась с законниками.

Она встала, закрыла окно, ежась от холода.

— Что тебя интересует?

— Черный кинжал.

Кристина хмыкнула:

— Я начинаю думать, что ты не Людвиг, а дьявол.

— Облей меня освященной водой, если тебя что-то смущает, — предложил я ей.

— К сожалению, нет под рукой, — невольно улыбнулась она. — Ты прав. Такой кинжал у меня был. Что ты знаешь о клинке?

— Ты владела им какое-то время, затем его украли, он объявился в Шоссии и причинил немало неприятностей, пока мы с Мириам не разобрались с его владельцем.

— Кинжал у нее?

— Уничтожен в присутствии князей Церкви.

Про второй клинок, тот, что принадлежал императору Константину, добытый мной и Рансэ в тайнике прежнего Братства, я упоминать не стал.

— Еще что-нибудь?

— Сущие мелочи, Криста. Кинжал, который ты выпустила в мир, делает души темными.

Она была ничуть не удивлена. Ни капли.

— Я рада твоим знаниям. Мы сэкономим кучу времени, Людвиг. Мне не потребуется рассказывать тебе все с самого начала и убеждать, что это правда.

— Все даже лучше, чем я рассчитывал, — раздался чуть насмешливый голос у меня за спиной. — Можно сразу приступать к делу.

Я обернулся и увидел в дверях первого помощника ныне мертвого маркграфа Валентина.

Колдун Вальтер, с которым мы расстались при не самых лучших обстоятельствах, с улыбкой прислонился к косяку:

— Доброго тебе денечка, ван Нормайенн.

Расстояние до него я преодолел за одно мгновение. Стул улетел в противоположную часть комнаты, а я оказался перед ненавистным колдуном. Он, кажется, не ожидал от меня таких скоростей. Я увидел, как застывает улыбка на его лице, и первым же ударом кулака сломал ему нос. Броском повалил на пол и, не думая, что в любой момент он может применить магию, начал делать то, о чем мечтал больше года.

Кристина с воплем повисла у меня на плечах:

— Людвиг! Оставь его! Прекрати! Ну же!

Черта с два я собирался ее слушать. Но меня и вцепившуюся Кристу отбросило в сторону. Потолок несколько раз крутанулся перед глазами, и я ощутил сильную тошноту. Дернулся, пытаясь встать и вернуться к колдуну. На этот раз я собирался воспользоваться не кулаками, а кинжалом, но и тут моя бывшая напарница не разжала пальцев, повиснув на мне, как ласка на охотничьем псе.

— Успокойся, черт тебя подери! Стоп! Хватит! Он друг! Он мой друг!


Вальтер то и дело трогал пальцами разбитые губы, на которых запеклась кровь. Нос у него распух, левый глаз заплыл, но колдун не собирался ждать положенных дней до своего выздоровления. Сидел себе в углу да шептал наговоры.

— Ты в норме? — Кристина протянула ему влажную тряпицу, и этот чертов ублюдок с благодарностью ее принял.

— Бывало и хуже, — прогнусавил он. — К завтрашнему дню заживет.

Я хотел у него спросить, что же он не заживил себе шрам, который я оставил, когда кинул арбалет ему в лицо, но сдержался.

— Сходи к Филиппу. Он может помочь.

Вальтер лишь скривил губы и тут же об этом пожалел, так как начала сочиться кровь.

— Проклятый день! — ругнулся он. — Я лучше сам. Без его адских притирок и болтушек. Займись своим вспыльчивым коллегой.

— Я бы тебе еще добавил, если бы не она, — мрачно заметил я.

— Охотно верю. Я бы с радостью вскипятил твои мозги, если бы не она, — озлобился он.

— Заткнитесь оба и сидите тихо! — вспылила Кристина. — Конфликты прошлого останутся в прошлом!

Я не собирался забывать застенки маркграфа Валентина, то, как я был куклой для битья, и то, как этот сидящий в пяти ярдах от меня хмырь едва не украл кинжал Натана.

— Ты раньше таким не был… — Кристина устало опустилась на стул передо мной, перекрыв путь к колдуну.

— У нас старые счеты.

— Знаю я о ваших счетах. Он рассказал.

— Тогда не понимаю твоего удивления. Если бы здесь была Гертруда, она бы уже размазала его по стенке.

— Выходит, я легко отделался. — Вальтер вновь попытался улыбнуться, но вспомнил о губах, и улыбка превратилась в оскал.

Она тяжело вздохнула:

— Ладно. О кинжале. После того как я его нашла, решила, что законники придумали что-то свое для сбора душ. Но с душами кинжал не работал. Я не смогла понять, для чего он нужен, возила с собой почти полгода.

— Один человек сказал мне, что, когда им долго владеешь, начинают происходить неприятности. У тебя такое было?

— На стражей правило не распространяется, — влез в разговор Вальтер. — Клинок никак не влияет на тех, у кого уже есть кинжалы. В остальном — сущая правда. Вещь довольно опасная.

Кристина раздраженно дернула плечом и продолжила:

— Я сдала его на хранение в «Фабьен Клеменз и сыновья» и, собственно говоря, забыла о нем на какое-то количество лет. Вспомнила, лишь когда увидела описание черного камня из книги, что лежала на столе у Мириам. Редкий фолиант, хорошие рисунки. Хагжитский я знаю довольно поверхностно, но прочитанного хватило, чтобы понять — глаз серафима достаточно редкая и ценная вещица.

— И ты забрала оружие. Дай догадаюсь — это случилось в Барбурге. И в этот же день получила два удара ножом.

Кристина переглянулась с Вальтером, и тот проронил:

— Говорил я тебе, он еще тот умник.

— Все верно. Как я понимаю, тебе рассказал об этом тот, кто похитил клинок из моей сумки.

— Ну ты должна быть ему благодарна. Он спас твою жизнь, оплатил лекаря и комнату. Кинжал не принес ему никакого счастья, и он избавился от него. Отдал человеку, которого мы поймали в Шоссии. Кто те люди, что напали на тебя?

— Не имею понятия. Я подозреваю, что они наемники Ордена. Он, — кивок в сторону колдуна, — считает, что сторонники человека, создавшего кинжал.

— Интересно, — с сомнением протянул я.

— Что не так? — Она прекрасно чувствовала, когда меня смущают факты.

— На кой черт это Ордену? Да и как они вообще узнали? Ты ведь не бегала по улицам и не размахивала таким оружием направо и налево. Трое законников, которых ты встретила в горах, мертвы. Каликвецы, если бы они знали твое имя или считали, что страж выжила, достали бы тебя из-под земли и давно уже прикончили. Для них ты — всего лишь безымянная женщина, которую в лицо видел только погибший монах-привратник. Мы возвращаемся к самым легким из моих вопросов: как они узнали твое имя, раз ты никому его не говорила? почему поняли, что кинжал у тебя? откуда догадались, в каком отделении «Фабьен Клеменз и сыновья» ты его заберешь и в какой день, если напали сразу же после этого?

— Твои предположения? — Вальтер был так любезен, что позволил мне высказаться.

— Кто напал — без понятия. О том, как нашли, — Кристина оставила следы. Задела колокольчик, который услышали не те уши. Но она утверждает, что ни с кем не говорила ни о событиях в горах, ни о темном кинжале.

— Это так, — подтвердила девушка. — Но я задавала вопросы о глазах серафима. Спрашивала у коллекционеров камней и у хагжитских торговцев.

— Возможно, кто-то искал то же самое, что и ты, и заинтересовался человеком, который проявляет любопытство в столь специфической области.

— Но больше никто не пытался напасть на тебя после того случая. — Вальтер работал над своим носом, проводя сияющими пальцами и постепенно снимая отек.

— Какой смысл? Я перестала быть интересна. У меня больше не было кинжала.

— Но ты все равно слишком много знала, — улыбнулся я. — Лично я бы завершил дело, чтобы человек не создавал проблемы.

— А ты изменился. — Кристина внимательно посмотрела на меня, затем неохотно кивнула. — Я бы поступила точно так же. Раз уж ты меня разыскал, несмотря на то что я скрываюсь, то и убийцы могли. Два года — большой срок.

Вальтер смотрел на меня неотрывно. Я знал, чего он боится, и произнес то, что уже давно сидело у меня в голове:

— Оставить тебя живой можно было лишь по одной причине — это кому-то выгодно. К примеру, ты можешь привести к клинку. Или же еще как-то помочь. Вот, допустим, твой друг. Он вполне мог нанять людей, а затем, когда у них ничего не вышло, втереться к тебе в доверие и всегда находиться поблизости.

Бывший слуга маркграфа Валентина рассмеялся и поднялся со своего места:

— Пожалуй, я пойду схожу к Филиппу. Иначе я все-таки кого-нибудь в самом деле убью.

Он вышел, а я, дождавшись, когда его шаги стихнут на лестнице, встал. Распахнул дверь, проверяя, действительно ли мы остались одни.

Кристина сидела с непроницаемым лицом, но я видел, как в ее темных глазах бушует буря.

— Как давно ты его знаешь?

— С тех пор, как меня едва не убили. Когда я пришла в себя, он был рядом.

Я невесело хохотнул:

— Очень удобно. И вписывается в мою теорию. Заботливо оказаться подле постели раненой в тот момент, когда нужно, раз уж не удалось получить клинок.

Она не желала верить:

— Это всего лишь теория, Синеглазый. У тебя нет никаких доказательств, впрочем, как и у меня.

— Ты не слишком доверчивая натура, Криста. Отчего же поверила проходимцу?

Девушка допила вино, подумала:

— Кроме того что он несколько раз спасал мою жизнь, Вальтер очень убедителен. Ему нужна помощь стража. И я верю в его историю. Мы стоим на грани катастрофы, Людвиг. До пропасти, в которой бушует пламя, всего один шаг. Но никто из людей даже не подозревает об этом.

В комнате было душно, и я расстегнул ворот рубахи.

— Катастрофы случаются ежегодно. Если не эпидемия чумы, так юстирский пот. Если не очередная еретическая секта, рисующая на гравюрах Папу с козлиными ногами, так война. Человек, создающий кинжалы, отравляющие души, без сомнения, опасен. Но не слишком ли рано мы кричим «апокалипсис!»?

— Этот некто рушит основы, Людвиг. Он чертовски талантливый мастер, но использует свой талант во зло. То, что он делает, неправильно. Вальтер ловит кузнеца уже не первый год.

— Твой колдун ловит не только его, но и стражей. Он убийца. Таких, как мы с тобой.

— Я знаю.

— Но остаешься с ним?

Кристина упрямо сжала губы.

— И дальше буду.

— Несмотря на смерть тех, кто был тебе дорог?

Она с сожалением опустила голову, но ответила твердо:

— Если кузнец продолжит, умрет еще больше таких, как мы. Все Братство. А Вальтер и его люди сейчас единственные, кто может найти и остановить темного мастера. Все очень серьезно, Людвиг. Вальтер показывал мне старые манускрипты времен Константина. Тогда существовало лишь два таких клинка. Говорят, их доставили с востока, с самой границы обжитых земель. Знаешь, почему император создал стражей? Из-за проклятых кинжалов. Он желал жить вечно, а для этого ему требовались души.

Я кивнул:

— Уже думал об этом. С помощью черных клинков он убивал людей, темнил их души. А затем забирал светлым, добавляя себе жизнь.

— Я не знаю, когда это началось. Почти все свидетельства того времени уничтожены. Но события связываю с тем моментом, когда из земель хагжитов на наш материк приехала семья светлых кузнецов. Как говорят легенды, они — потомки одного из учеников Христа. Они стали ковать кинжалы с сапфирами, но нет ни одного подтверждения, что темные клинки — их рук дело. Церковь взяла мастеров под свою защиту и на протяжении многих поколений их оберегала. Империя Константина росла, как и его власть. А жизнь длилась и длилась. Но темные кинжалы привлекали на материк темные души. Разумеется, те зарождались и раньше. Грехи и преступления никто не отменял. Но, по утверждениям историков, раньше их было гораздо меньше, чем после того, как император стал обманывать смерть. Поэтому ему и потребовались такие, как мы, — очищать земли от его ошибок.

Ничего удивительного я для себя не узнал:

— Константин давно превратился в прах. Кинжалы ему не помогли. Не помогут и тому, кто делает их сейчас. Чего ты боишься? Нашествия злых сущностей? Мы справимся. Волны темных душ захлестывали страны и раньше, но Братство всегда их побеждало.

— Я не этого опасаюсь, Людвиг. Меня пугает нечто иное. Ты знаешь, что Константин отправил восемь экспедиций на восток, надеясь раздобыть еще подобного оружия?

— Запасливый сукин сын, — невольно восхитился я. — У него ведь не получилось?

— Никто не вернулся с края обжитых земель. Но Константин продолжал искать и считал, что если собрать десять темных клинков, то они станут ключом… — Она сделала паузу, внимательно наблюдая за моим лицом. — Ключом для того, чтобы открыть адские врата.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить ее слова и рассмеяться:

— Потрясающе! Это Вальтер тебе сказал? И ты ему веришь?!

— Верю, Людвиг.

— Открыть дорогу в ад. Так не бывает.

— А бывает, что кинжал превращает чистую душу, на которой нет грехов, в темную сущность? — привела Кристина аргумент. — Скажи я тебе такое год назад, ты бы мне поверил? Или вот так же смеялся?

— Не поверил бы, — пришлось признать мне. — Значит, десять черных кинжалов откроют врата в ад? Скажи, пожалуйста, как Вальтер отзывается об умственных способностях великого Константина? На кой черт тому искать столь сложный способ самоубийства? Если где-нибудь в Фрингбоу появится представительство ада, то плохо будет не в одном городе, а во многих странах. Легионы демонов, суккубов, чертей, адское пламя, сера с небес и прочие вещи. Не считая гибели тысяч людей. Это немного неразумно. Даже для Константина. Не находишь?

— Обязательно искать логику, Людвиг?

— Если хочешь понять мотивы другого человека? Да. Обязательно. Особенно когда не веришь на слово колдуну, охотившемуся за клинками стражей.

— Ад тоже может дать силу и власть. И Константин считал, что, раз этого не дают ему небеса, несмотря на то что он принял новую религию, отказавшись от языческих богов, следует заключить иную сделку. Создать проход для тех, кому попасть в наш мир не так-то просто. Он считал, что приобретет гораздо больше, чем потеряет.

Я лишь развел руками:

— И о таком откровении знает только наш общий друг?

— Нет. В Риапано это тоже известно. Поэтому два клинка Константина уничтожены уже очень давно.

Конечно. Только один. Второй лежит в сумке нашей общей учительницы.

Но сказал я совсем другое:

— Положим, все так, как ты говоришь. Порадуемся, что у Константина ничего не вышло. Но теперь в мире появился еще один безумец, которому не к чему приложить руки, поэтому он создает оружие, более опасное, чем хагжитская песчаная кобра. Но не хранит его. И не собирает, а выбрасывает в народ. Иначе бы мы с тобой не увидели ни одного такого клинка. Следовательно, он явно не желает открывать никаких мифических врат. Так?

— Нет. Не так. Мы подозреваем, что тот, что был у меня, оказался всего лишь пробным экземпляром. Ему надо было узнать, работает ли кинжал.

— И поэтому оружие каким-то образом появилось у представителя Ордена? — Я был полон скептицизма.

— Почему бы и нет? Они специалисты в таких вопросах. Раз проверяют наши клинки, видят историю собранных душ, то, возможно, он надеялся, что дадут оценку и его работе.

— Есть два «но». Я не люблю Орден, но дело они знают. Появись среди них подобный человек, они явно бы не оказывали ему услуги, а потащили к себе в подвалы. Или же сразу прикончили.

— А может, кузнец заключил сделку только с одним из них. С самым нечистоплотным, — веско возразила она. — А твое второе «но»?

— Еще один темный кинжал путешествовал по миру без своего создателя. Клинок нашел один инквизитор в сумке гонца, одержимого бесом. Гонец умер, так ничего и не успев рассказать. А клинок клирики уничтожили.

— Ты уверен в этой информации?

— Я вместе с Гертрудой видел обломки оружия у кардинала ди Травинно. В твоей теории, что кузнец решил проверить, работает ли его творение, тогда как остальные клинки он держит при себе, есть некоторая несогласованность. Проверка кинжала — звучит крайне натянуто. Он мог это сделать и сам, раз умеет создавать такие вещи. Я думаю, единственная причина, почему кузнец мог отдать темный клинок кому-то из Ордена, — это плата. Плата за помощь и сотрудничество.

Но Кристина считала иначе:

— Отнюдь. Теория лишь укрепилась с твоим рассказом. Подумай сам. Первое оружие не дошло до адресата. Его перехватили и уничтожили клирики. Поэтому появился тот, второй, в итоге попавший мне в руки.

Версия звучала чуть более складно, чем предыдущая. Но не намного. Я помнил, как в Риапано говорили о том, что отец Март нашел клинок три года назад. А Кристина заполучила свой на семь лет раньше, следовательно, ее клинок никак не мог быть вторым.

— Вальтер так уверен в подобном развитии событий? — По моему тону было понятно, насколько сильно я «ценю» мнение колдуна.

Она подняла вверх ладони:

— Слушай. Он необычный человек. И жестокий. В другое время я бы убила его не задумываясь. За все зло, что он причинил Братству. Да нет! К черту Братство! За все то, что он сделал тебе. Но, как я говорила, ситуация очень сильно изменилась. Я многое узнала за пару последних лет, и мое отношение к жизни перевернулось. Он — меньшее зло и может спасти всех нас.

— Зло не может быть маленьким или большим. Зло остается злом. Я подхожу к случившемуся без эмоций. Во всяком случае, сейчас. Он не смог отследить законников, но нашел тебя. Угадай, куда спешил гонец, убитый инквизитором? В замок Латка, владельцем которого был маркграф Валентин, а ему служил твой разлюбезный колдун. Все указывает на то, что он искал темный кинжал.

— Я тоже его ищу, как и другие люди Вальтера. Мы надеемся, что артефакт приведет нас к кузнецу. — Она подалась вперед, накрыла мою руку своей, вкрадчиво сказав: — Слушай. Скорее всего, ты прав. За тем нападением действительно мог стоять он. Слишком много совпадений. Но это ничего не меняет, Людвиг. Я нужна ему, а колдун нужен мне. У нас одна цель. И друг без друга мы не обойдемся. Я многим пожертвовала ради того, чтобы попытаться найти темного мастера. Слишком многим. И отступать сейчас… Поверь, я просто не могу так поступить.

— Он опасен, Кристина.

— Я это знаю лучше, чем ты. У него тысяча и один недостаток, но даже такой человек, как он, может спасти наш мир.

Это было так смешно слышать. Вальтер — спаситель человечества. По мне, так это мир следует избавлять от него.

— Ты исчезла и не подавала о себе вестей почти год. — Я сменил тему. — Мы волновались за тебя.

Она отвела глаза, сказав тихим голосом:

— Прости. У меня не было выбора. Прошлой весной мы с Вальтером влипли в неприятности, когда сбили со следа кузнеца клириков. Уверена, в отличие от нас они не хотят его убивать. Поймав кузнеца, Риапано получит в свои руки огромную власть. Поэтому ты понимаешь, как важно нам найти его первыми?

— Значит, вы хотите убить загадочного мастера?

Она горячо кивнула:

— Самым быстрым способом из всех возможных. Чтобы никто не узнал его секретов. Они должны умереть вместе с ним.

— А священники? Вдруг вы ошибаетесь, и у них такая же цель, как и у вас, — убить его.

— Не ошибаемся, — безапелляционно заявила она. — Как только они поняли, что мы тоже ищем его, послали за нами своих убийц. Поверь, Людвиг, это было страшно. Пятеро из нашего отряда погибли. Мы насилу ушли и вот уже который месяц скрываемся. И я не могу вернуться в Арденау. Даже письмо написать кому-либо из стражей не могу. Оно подставит под удар любого.

— Органист в церкви, — улыбнулся я. — Ты не слишком-то хорошо скрываешься.

— Лучше прятаться от собаки в ее же будке. Там она будет искать в последнюю очередь. Никто не смотрит на музыкантов.

— Убегать вечно не получится.

— Я и не стану. Нужно лишь уничтожить зло. Все остальное неважно.

Я видел, что она одержима идеей найти человека, кующего темные кинжалы, точно так же, как Мириам вот уже век не дают покоя поиски кузнеца, создающего клинки для Братства. Я понимал, что не отговорю ее, что спорить бессмысленно и то, что, приехав сюда через несколько стран, я узнал, что она жива и о произошедшем с ней и Гансом, это и есть все, чего я достиг.

— Вижу, что желание спасти мир велико.

— Мир? — Она изогнула бровь. — Плевать я хотела на него. Я спасаю не мир, а Братство. Защищаю его в меру отпущенных сил и умения.

— Только в Братстве об этом не подозревают.

— И хорошо. Меньше проблем и мне, и им.

— Мы существуем почти полторы тысячи лет. У нас случались разные неприятности, но Братство всегда выживало и оставалось на ногах. Останется и впредь. Тебе незачем складывать голову лишь ради неподтвержденных слов колдуна. Поехали в Арденау. Прямо сейчас. Братство договорится насчет тебя с Риапано. Гертруда поможет. А ди Травинно только порадуется информации, которая тебе известна. Мы защитим тебя.

Кристина грустно рассмеялась:

— Мне отрадно знать, что ты до сих пор пытаешься спасти мою голову, Людвиг. Я бы очень хотела, чтобы все было как двенадцать лет назад, когда мы плечом к плечу отражали натиск темных душ. Но мне уже кажется, что наша юность не более чем миф, который я сама себе придумала. А сейчас вокруг меня реальность, и она очень страшна. Ты просто пока не можешь оценить того ужаса, который испытываю я, понять всей серьезности проблемы. И совершаешь ту же самую ошибку, как тогда с тем картографом.

В голове у меня тревожно звякнуло.

— Ты конечно же все знаешь.

— Знаю. Ведь исправлять твои ошибки пришлось мне.

Я прищурился:

— Значит, вот кто убил его.

Она даже не пыталась отрицать:

— А ты оставил мне выбор, когда проявил жалость? Тебе надо было привезти его в Братство, а не отпускать на все четыре стороны. Тогда бы Мириам не просила меня спасать ситуацию!

Теперь понимаю, почему Гертруда ничего мне не рассказала. Я покачал головой:

— Ты говорила, что я изменился. Ты изменилась не меньше меня. И я сожалею об этом. Прежняя Кристина никогда бы не стала убийцей на побегушках у магистров.

Ее лицо исказилось от обиды, и она прошипела:

— Ты действительно так и не понял, что тогда произошло?! Из-за чего они стояли на ушах?

— Понял. Испугались нового мессии и того, что он может научить других людей снимать грехи с людских душ. В перспективе Братство стало бы никому не нужно.

Она дважды беззвучно хлопнула в ладоши:

— Потрясающе! Ты увидел мышь, но не заметил кошку. Никто из тех, кто был в курсе ситуации, не боялся далекого будущего. Мы опасались настоящего. А оно таково: картограф по какой-то насмешке судьбы мог очищать души стражей. Но он забирал не только наши грехи, но и наш дар. Мы становились обычными людьми, такими, как тысячи других обывателей, Людвиг. Лишившись дара, мы не могли делать свою работу. А теперь только представь, что бы было, если бы его, к примеру, захватил Орден? И использовал против нас. А если бы картограф научил кого-то и появилось несколько таких людей? Десяток? Сотня? Армия! Мы были бы уничтожены, словно город, в который попал человек, зараженный юстирским потом.

— И многих ли стражей Хартвиг лишил их работы?

— Слава богу — ни одного.

— Тогда прости, но твои слова не более чем нелепая фантазия.

— Одна такая фантазия служила последнему потомку императора Константина. И когда Братство не вернуло ему кинжал, на который претендовал король Прогансу, в дело вступил такой же, как твой Хартвиг. Четверо магистров и опомниться не успели, как лишились своего дара. Тогда его убили вместе с королем, и завертелась вся эта каша. Теперь, помня о прошлом, Братство не стало ждать начала эпидемии, а уничтожило больного до его появления в городе. — Она с вызовом посмотрела на меня. — Считаешь, что в Арденау ошиблись?

Я вздохнул, встал из-за стола, так и не притронувшись к бокалу вина:

— Не имеет смысла терять время на споры. Магистры увидели опасность. Реальную или мнимую, не мне судить. Но человек, который мог сделать мир чуть лучше, мертв. И мне жаль того, что теперь никогда не случится.

— Боюсь, я не смогу тебя понять, Людвиг. Мы стали слишком разными, — с грустью сказала она. — Когда ты уезжаешь из города?

— Еще не решил, — честно ответил я.

— Останься. Мне нужна твоя помощь, и ты единственный, кому я могу доверять здесь. Обещай, что примешь взвешенное решение.

Я посмотрел в ее глаза и вопреки своему желанию отказать кивнул…

Проповедник сидел на первом этаже, в аптеке. Он дипломатично не стал слушать наш разговор с Кристиной и сейчас занимался тем, что с ненавистью посылал проклятие за проклятием на голову Вальтера, который, не замечая светлой души, негромко беседовал с седобородым аптекарем.

— Ван Нормайенн. — Колдун встал, закрывая мне выход. — Мы плохо начали. Быть может, сейчас самое время все исправить?

— Угольев тебе надо в глаза напихать, дьявольское отродье! — бесновался Проповедник.

— Не думаю, — холодно произнес я.

— Ну хотя бы на время. Чтобы не расстраивать чудесную Кристину.

Я шагнул к нему навстречу и сказал так тихо, чтобы слышал только он:

— Я не верю ни одному твоему слову. И ты жив только потому, что она меня остановила. Поэтому с дороги. Пока я не убил тебя за то, что ты делал со стражами.

Он усмехнулся, сделал шаг в сторону и, когда я уже выходил, крикнул мне в спину:

— Подумай о том, что я сказал! Адские врата! В одном из наших городов. И когда они откроются, поблизости не окажется ангелов, которые стерегут покой человечества на востоке. Мы будем предоставлены сами себе!


Я писал быстро, то и дело окуная перо в чернильницу, и Проповедник, узнавший основное содержание нашего с Кристиной разговора, поинтересовался:

— Для чего все это?

— Конкретизируй, — попросил я его.

— Письмо. Зачем оно?

— Потому что создалась опасная ситуация. И если со мной что-то случится, хоть кто-то должен быть в курсе того, что здесь происходит.

— Гертруда не будет счастлива.

Я поднял на него взгляд:

— Надеюсь, она ничего не узнает. Не желаю впутывать ее в это.

— Тогда кому же ты пишешь?

— Мириам. Братство должно быть готово к неприятностям, если клирики решат спросить о Кристине и ее делах.

Он помолчал, слушая, как скрипит перо:

— Этот Вальтер, он как бешеная собака. Его надо убить.

— Приятно знать, что мы сходимся во мнениях и не думаем о библейских заповедях. — Я дал чернилам высохнуть. — Но беда в том, что у него есть информация. О том же темном кузнеце.

— Ты не думал, что он врет?

— Насчет адских врат? Вполне возможно. Но одно не отменяет другого. Похоже, он действительно ищет темного мастера. И если не для убийства, то для своих целей. Или чьих-то еще. Кристина уверена, что они почти нашли кузнеца. Разумно было бы находиться рядом с ними.

— Твоя бывшая напарница — сумасшедшая.

— Она бы не ввязалась в эту историю, если бы не верила в то, что говорит.

Я сложил бумагу, убрал ее в конверт.

— Как Кристина лишилась пальцев?

— Когда начала работать одна, — неохотно ответил я.

— То есть без тебя?

— Да.

Он понял, что я не желаю продолжать эту тему:

— Я сходил глянул на место, где якобы был ангел. Толпища, как перед райскими вратами. Солдаты, зеваки, молящиеся, священники. Вся эта людская масса кричит, гудит, орет, поет и едва ли не лает. И все ради одного отпечатка босой ноги, оставшегося на брусчатке.

— И чем же он необычен?

— Тем, что вплавлен в черный камень, а сам ослепительно-бел. И говорят, что благоухает жасмином.

— Жасмин в конце зимы — это похоже на чудо. — Я запечатал конверт алым сургучом.

— И за право прикоснуться губами к этому чуду дерутся. А некоторые продают свое место в очереди за десять дукатов.

— Было бы странно, если бы забыли о наживе, — меланхолично произнес я.

Мы, люди, всегда найдем что продать и что купить. Еду, земли, титулы, звания, святые мощи или место поближе к райским вратам.

— Сегодня я возблагодарил Господа, что умер. Право, будь я жив, черта с два смог бы добраться до реликвии и увидеть святую Джулию.

Я убрал письмо за голенище сапога:

— А это еще кто?

— Слепая девочка, с которой говорил ангел.

— Что, уже была канонизация? — с иронией произнес я, и так зная ответ.

К лику святых причисляли не раньше чем через пять лет после смерти претендента, и чтобы достичь столь высокого звания — слов о том, что говорил с ангелом, недостаточно.

— Конечно нет. Просто так ее называет народ.

— Народ… — Я вышел на улицу, такую же шумную, как и раньше. — В таких вопросах важно то, что говорит не народ, а князья церкви.

Тут он конечно же не спорил. Видно, как и я, вспомнил предыдущего князя Лезерберга, просившего, чтобы в Риапано признали его матушку святой. Такая блажь стоила ему почти семьсот тысяч дукатов, а разразившийся скандал привел к смерти десятка подкупленных кардиналов, реформации Церкви и появлению протестных движений в Витильска, требовавших лишить Риапано привилегий, а всех Пап признать «не наместниками Бога на земле, а всего лишь продажными сукиными сынами и последователями дьявольских наук, а также жадными колченогими жабами».

С тех пор Святой град трижды думает, прежде чем кого-либо причислить хотя бы к блаженным, не говоря уже о святых. Они требуют доказательств как минимум двух совершенных при жизни чудес, праведного существования и шести монографий с размышлениями о религии (если, конечно, претендент умел читать и писать).

Контора «Фабьен Клеменз и сыновья» располагалась недалеко от церкви, где я нашел Кристину. Маленький неприметный клерк принял мое письмо, подслеповато щурясь.

— Обычная отправка?

— Отсроченная, — сказал я. — Отошлите его адресату, если я не заберу послание в течение следующих десяти дней.

— Это будет чуть дороже. — Он сделал отметку в толстой книге. — Что-нибудь еще?

— Нет, благодарю.

На улице меня ждал Вальтер.

— Двадцать пять клинков стражей требуется для одного темного кинжала. — Он сказал это быстро, прежде чем я решил, что с ним сделать. — Для десяти требуется двести пятьдесят.

— Я умею считать. Ему не хватит и всей жизни, чтобы собрать их.

Колдун, точно птица, склонил голову:

— Жизнь — вещь относительная, Людвиг. К примеру, есть те, кто живет себе после смерти и в ус не дует. А есть такие, как ты. Кто может увеличивать свою жизнь хоть до бесконечности. Понимаешь, на что я намекаю?

— Что темный кузнец — страж.

— Есть у меня такая теория.

— Но никаких доказательств.

— Никаких, — признал он. — Тот, кто создает темное оружие, обладает огромным терпением и бесконечным временем.

— Скажи мне, колдун. Сколько кинжалов у него сейчас?

— Спроси что полегче. Семь. Быть может, восемь. И еще один делается. А значит, времени у нас не так уж много.

— А откуда тебе известно об этом?

— Я умею слушать. Я знаю людей. И нелюдей. Я понимаю его лучше, чем церковники, но, к сожалению, недостаточно, чтобы сказать, кто он такой. Этот человек работает уже давно, из поколения в поколение собирая клинки стражей и оставаясь незаметным в нашем мире.

— Он может быть и не один. Например, целый клан. Тогда не стоит обращать внимания на сказку о бессмертии.

— Да неважно, сколько их — один, двое или сотня. Когда его дело будет закончено, станет слишком поздно. Быть может, ты проявишь благоразумие и мы поговорим? Прямо сейчас?

— Говори, — сказал я, прислонившись к стене дома.

— Хорошо, — легко согласился он, быстро оглядевшись и удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания. — Я узнал обо всем этом давно, когда еще был молодым. Маленький слух, брошенная фраза на одном из балов ведьм. Я заинтересовался, стал раскручивать ниточку. Наблюдал, расспрашивал. Даже в моем сообществе информации было мало, я довольствовался лишь слухами и мифами, большинство из которых оказались выдумкой. Но я не сдавался, находил коллекционеров старых книг, посещал частные библиотеки и даже ездил в Темнолесье.

— Не лей воду, колдун. Чуть больше конкретики.

— Наконец я узнал, что ему требуются кинжалы стражей. Не юнцов, а тех, кто уже не первый год собирает души. И стал наблюдать за вами. Пять лет мне потребовалось, чтобы понять — ваши умирают регулярно, но в основном молодняк. Те, кто становятся мастерами, погибают довольно редко, а бесследно исчезают еще реже. И почти все их кинжалы попадают в Орден и уничтожаются.

— Пока я не узнал ничего нового.

Он хотел ответить, но увидел маляра, несущего ведро краски, и не открывал рта, пока человек не скрылся за поворотом.

— Напряги мозг, страж. Я говорю о том, что единственный способ собрать кинжалы, не вырезая вашу братию направо и налево, это забирать те клинки, что Братство отдает законникам на уничтожение.

— Невозможно, — возразил я. — Наше оружие уничтожается при свидетелях.

Он рассмеялся, запанибратски хлопнув меня по плечу:

— Лет семь назад я был таким же наивным, как ты, ван Нормайенн. Но затем начал думать. Кто все эти свидетели? Стражи на уничтожении бывают крайне редко — вас мало и дел полно. Орден ломает кинжал, когда рядом представители власти. А теперь подумай, много ли толстый бургомистр, заносчивый граф или едва умеющий читать приходской священник понимают в кинжалах стражей?

С этими словами он достал из сумки клинок с сапфиром на рукояти и протянул мне.

— Копия, — после беглого осмотра сказал я.

— Верно. Но это определит лишь опытный глаз. Всех остальных смутит звездчатый сапфир, который, признаемся честно, не такая уж и редкость.

Я потер щетинистый подбородок:

— Ты хочешь убедить меня, что Орден помогает темному колдуну?

— Орден или кто-то из состоящих в нем. Например, лучший друг маркграфа Валентина господин Александр, хорошо тебе знакомый по событиям в Вионе. Если законники не могут воспользоваться вашими кинжалами сами, это не означает, что они не найдут куда их пристроить.

— И мы вновь утыкаемся в стену, колдун. Мой вопрос: «Какая в этом выгода?» — никуда не делся. Я не жалую законников, но все же не поверю в их желание распахнуть врата ада и устроить конец для всего света. С какой стати вырвавшиеся из пекла черти не начнут им вредить?

Вальтер по-приятельски поздоровался с двумя проходившими мимо нас стражниками и лишь после ответил:

— Гляжу, ты уже веришь, что врата, которые могут открыть кинжалы, не просто глупая сказка.

— Не верю, — отрезал я. — Но это весомый контраргумент в твоей нелепой истории.

Он улыбнулся, но глаза его стали злыми и раздраженными:

— Спорю на дукат, что законники не знают о том, что клинки могут открыть врата. Тот, кто сплавляет кинжалы кузнецу, делает малые пакости, даже не подозревая о большой. К примеру, он не против, чтобы у Братства было много работы. Как тогда, в Шоссии. И надеется, что несколько темных кинжалов дискредитируют стражей, которые просто не справятся с валом темных душ. Разве это не выгодно Ордену? Паникующее население, недовольные князья, новые вольности, усиление, власть? Это одна из версий. Другая — он банально зарабатывает на этом. Людям, знаешь ли, нужно золото. А некоторым людям его требуется как можно больше. И наконец, третья — Кристина считает, что кузнец отдал кинжал, чтобы проверить его работу. Я не согласен с этим. Тот, кто создает такое, знает, что выходит из-под его молота. По мне, это была плата за клинки стражей, которые ему нужны.

— Я знаю о двух темных кинжалах. Один забрала у законников Кристина, другой — церковь у курьера, направлявшегося в Латку.

Он выглядел удивленным:

— Серьезно? В первый раз слышу. У тебя точные сведения?

— Да.

— Когда это случилось?

— Не могу сказать.

— Возможно, еще при жизни господина Александра, любившего гостить у маркграфа, — пробормотал тот. — Где кинжал теперь?

— Уничтожен клириками.

— Теперь мне понятно, как они вышли на кузнеца. — Он отвернулся, собираясь уходить. И бросил через плечо: — Кристина просила передать, чтобы ты пришел через пару часов в аптеку.

— Эй, колдун, — остановил я его. — Ни один человек не меняется настолько быстро. С чего это ты стал таким любезным?

— Любезным? — Он скривил угол рта. — Ты меня с кем-то спутал, страж. Я говорю с тобой лишь потому, что мне может понадобиться твоя помощь. Иначе никаких разговоров бы не получилось.

— Ответь мне всего лишь на два вопроса, а затем можешь катиться к черту.

— Вечером.

— Нет. Сейчас.

В его глазах было целое море гнева, я видел, как он сжал кулаки, но тут же расслабился и неискренне улыбнулся:

— Ладно. Проще все закончить сейчас. Валяй.

— Маркграф Валентин собирал кинжалы. Для кого?

— Александр и его неизвестные мне друзья внушили маркграфу, что тот обретет бессмертие. На самом деле законники просто использовали его возможности для сбора оружия Братства. Второй вопрос?

— Кинжал, который ты едва не украл в Ливетте. Для чего нужен он?

— А… — протянул колдун, и было видно, что ему неприятно вспоминать о той неудаче. — Для обмена. Один коллекционер желал себе такую игрушку в обмен на безделушку.

— Какую безделушку?

Как назло, навстречу шел еще один патруль стражи, и Вальтер воспользовался этим, отодвинув меня плечом:

— Приходи к Кристине. Узнаешь.

— То есть ты получил ее? Нашел другой клинок?

— Мне пора, ван Нормайенн.

Я дал ему пройти, потому что и так уже знал, чей кинжал он использовал и на что его хотел поменять.


— Поражаюсь твоему терпению. Другой, не зная тебя, назвал бы это слабохарактерностью. Ну после того, что сделал этот хмырь. — Проповедник посмотрел на меня по-стариковски хитро.

— Но ты меня знаешь и… — Я предоставил ему закончить фразу.

— Ты обуздал эмоции и решил не пугать крысу, пока она не приведет тебя к зернохранилищу.

— Скорее уж змею, пока та не покажет, где ее кладка.

Проповедник погрозил мне пальцем:

— Змея может и укусить. А ее яд опасен. Помню, в моей деревне один пастух…

— Меня больше интересует та важная новость, которая всего минуту назад занимала все твое воображение.

— Тебя она удивит. Знаешь, как зовут кардинала, который прибывает в Крусо, чтобы провести торжественное богослужение? Твой старый друг Урбан.

Я даже остановился:

— Неприятное известие, если честно. Кардинал Урбан в городе, а рядом Вальтер. Как бы не случилось второго Виона.

— Тот человек из Ордена, Александр, мертв.

— И все равно мне это не нравится.

Я вышел на большую круглую площадь, на которой летом во время празднества устраивали знаменитые пятиминутные скачки. Сейчас здесь горели костры и были разбиты палатки. Паломники, те счастливчики, кого пустили в город, жили прямо на улице, ожидая своей очереди прикоснуться губами к святому следу.

Возле одной из вязанок хвороста, вытянув ноги, сидело Пугало.

— Вот это встреча, — пробубнил Проповедник. — Не хочешь прочитать ему нотацию за то, что оно разодрало дневник бургомистра? Иначе в следующий раз оно украдет у тебя исподнее. И спалит на огне.

— А если не прочитать ему нотацию, я сэкономлю целую минуту времени. Потому что итоговый результат будет один и тот же — оно все равно пропустит мои слова мимо ушей. К тому же мне следует заглянуть в аптеку.

— Ты все равно ничего от них не добьешься.

— Но хотя бы узнаю, каким образом они хотят поймать кузнеца.

— Такая же бесполезная трата времени, как убеждать Пугало оставаться паинькой.

Ни тот, ни другой не захотели быть моими сопровождающими, так что я оставил их на площади слушать людскую болтовню.

Аптека оказалась закрыта, ставни опущены, но в окне второго этажа горел свет. Я постучал, и мне открыл седобородый аптекарь.

— А, господин страж. Мы уже думали, вы не придете. — Он благосклонно кивнул, впуская меня.

Старик выглядел нервным и напряженным. За всей этой любезностью скрывался какой-то суетливый страх. Это ничуть не внушило мне доверия.

— Людвиг! Хорошо, что ты вернулся! — Кристина стояла на лестнице и улыбалась, не скрывая, что рада меня видеть. — Идем, я тебя познакомлю с остальными.

В комнатах, которые она снимала, горели свечи. Два стола оказались сдвинуты, и за ними разместились люди. Когда я вошел, на мне сосредоточилось внимание всех присутствующих.

— Позвольте познакомить вас с господином ван Нормайенном, друзья, — обратилась Кристина к четверым незнакомцам. — Он — страж, как и я. Один из лучших в моем поколении. А это люди, которые, как и мы с Вальтером, желают раз и навсегда покончить с темным кузнецом.

Целая компания сумасшедших мечтателей, желающих спасти мир.

— Мэтр Филипп, — представила она аптекаря. — Он занимается алхимией и был настолько любезен, что оказал нам гостеприимство.

Старик суетливо поклонился и, плюхнувшись на стул, стал помешивать ложечкой в стакане с каким-то варевом, то и дело громко звякая о тонкую стеклянную стенку.

— Адиль аль Джума — представитель Лавендуззского союза в своих землях.

Тюрбан на бритой голове делал тощего хагжита похожим на странный лесной гриб. Глаза были подведены сурьмой.

— Он оказал нам неоценимую услугу.

— Вы приукрашиваете мои достижения, байан[132] Кристина. — Он улыбнулся, и я увидел, что двух центральных верхних зубов у него нет. — Я всего лишь скромный слуга пустынных мудрецов, и их приказы привели меня сюда.

— Чезаре Мотто. Кондотьер.

Высокий и плечистый человек с щетинистым подбородком и густыми, чуть рыжеватыми бровями неохотно приподнял два пальца в приветственном жесте наемников Каварзере. Я не знал, что он здесь делает, но солдат удачи казался таким же лишним, как черт, заглянувший на воскресную мессу.

— И отец Готтход, каноник собора Святой Марии в Браселоветте.

Бородатый толстяк в черной рясе, круглолицый, с оспинами на щеках и лбу, приподнялся над стулом:

— Мастер.

— С чего мне начать рассказ, Людвиг? — Вальтер сидел на подоконнике, на руках у него дремала тощая пятнистая кошка. Лицо колдуна уже зажило, словно я и не касался его своими кулаками.

— Начни с того, зачем я здесь. — Я проигнорировал стул, встав так, чтобы видеть их всех. Разумеется, это не осталось незамеченным, но никто, кроме усмехнувшегося кондотьера, не подал вида.

— Дело не в том, что ты страж… — Колдун не отрывал взгляда от кошки.

— Сам Господь посылает вас нам, — важно кивнул отец Готтход. — Не иначе это его желание.

— Нам действительно нужна твоя помощь, Людвиг, — подхватила Кристина. — Мы с Вальтером сегодня поговорили и поняли, что, если ты будешь с нами, все пройдет легко и не будет никакой крови.

— Я, пожалуй, начну с самого начала. — Колдун посмотрел на Кристину, и та ободряюще кивнула. — Днем ты задавал вопрос, зачем мне был нужен кинжал твоего друга…

— Натана, — подсказала страж.

— Твоего друга Натана. Предыстория такова. Достопочтимый Адиль аль Джума, благодаря своим связям в торговле, многое слышит. Даже то, что пытаются скрыть от его ушей. До него дошел слух о том, что в Великой пустыне ловкие люди отыскали два черных камня и привезли на наш континент.

— Речь о глазах серафима?

— Верно, ван Нормайенн. Их доставили по особому заказу. Этот камень очень редок и является обязательным материалом для изготовления темного клинка. И требуется кузнецу.

Он сделал значительную паузу, но, не дождавшись никаких комментариев от меня, продолжил:

— Нам пришлось побывать в шестнадцати портах, прежде чем удалось напасть на след продавца. И еще несколько месяцев, чтобы узнать о покупателе. Он приобрел оба глаза серафима, так как собирает минералы — у него довольно обширная коллекция, как я слышал. Мы попытались выкупить хотя бы один камень, но богачу не нужны деньги.

— Попытались украсть, — продолжила Кристина. — Но это оказалось не так-то просто. Мы даже не смогли узнать, где он их хранит.

— Твоя репутация под угрозой, колдун, — с усмешкой сказал я Вальтеру. — Неужели ты не испробовал самый верный способ мерзавцев — насилие?

— Поверь, мне очень хотелось. — Он вернул усмешку. — Но у него много друзей. И это известный человек. Его исчезновение, не говоря уже о смерти, взбудоражило бы власти. А я в последнее время и так привлек слишком много нездорового внимания к поискам темного кузнеца.

— На самом деле это я отговорил его от поспешных действий. — Аптекарь нервно сцепил пальцы. — Насилие — не выход. Особенно если оно может привести к еще большому насилию и провалу важной миссии. Да и со смертью коллекционера мы бы не нашли тайник. Поэтому решили действовать иначе. Адиль выступил как представитель другого любителя минералов, предложил, разумеется, деньги. Затем обмен. Узнал, чего хочет бур… тот человек.

— И что ему нужно? — спросил я, хотя знал ответ.

— Кинжал стража. Его интересовал звездчатый сапфир в необычном исполнении. За такую реликвию он готов был уступить один из двух своих камней.

— Ты в курсе случившегося? — поинтересовался я у Кристины.

— Нет. В Ливетте меня не было. Я бы не дала ему взять кинжал Натана, ты же знаешь.

Если честно, я уже не знал, кто она и на что способна ради того, чтобы поймать темного мастера.

— И как же вы поступили, когда у твоего друга ничего не получилось и клинок вернулся к законному владельцу?

— Я изготовил подделку, — оживился Филипп. — Отменная вещь, настоящий звездчатый сапфир, и сталь подходящая. Можно обмануть почти всех, но не настоящего знатока.

— Он провозился до декабря, мы потеряли почти шесть месяцев. — Чезаре пренебрежительным щелчком отправил через стол невидимую соринку. — А в итоге коллекционер поднял нас на смех. Обмануть его не удалось.

— И?.. — подстегнул я их.

Глубокая тишина разлилась по помещению, все теперь смотрели на Кристину, как бы отстраняясь от того, что случилось дальше.

— Я отдала ему свой кинжал! — набрав воздуха в грудь, выпалила она.

Мне приходилось играть, и я не был уверен, что актер из меня хороший.

— Что?!

— Мне пришлось, Людвиг.

Я с каменным лицом помолчал, видя, что она то краснеет, то бледнеет, и спокойно произнес:

— Я хочу его увидеть.

Лицо у Кристины стало растерянным:

— Ты о кинжале? Я же говорю…

— К черту твой кинжал, Кристина. Раз он тебе не нужен и ты рассталась с ним добровольно, я не тот человек, который будет убеждать тебя в твоей глупости! — резко ответил я, и мои слова были для нее как пощечина. — Покажите мне камень, ради которого вы устроили все это.

— Эм… — Филипп потер переносицу. — Понимаете, у нас его нет. И как бы… я полагаю, что уже и не будет. Господин Чезаре неделю назад вернулся с плохими новостями. Коллекционер мертв, камни так и не найдены. В дело вмешалась инквизиция, и мы не можем сейчас вернуть даже оружие Кристины. Не знаем, где оно.

— А я говорил, что клинок надо менять на камень сразу. — Кондотьер цедил слова зло. — Вы же пошли на поводу у этой сволочи. Миролюбие, не надо насилия, не стоит привлекать к себе дополнительное внимание…

— После того как мы пытались подсунуть ему подделку, он перестал нам доверять, — виновато развел руками аптекарь. — Он потребовал переслать ему кинжал через «Фабьен Клеменз и сыновья».

— Но обманул вас и не передал глаз серафима?

— Нет, — глухо ответила Кристина. — Вальтер не хотел пользоваться посредниками. Мы решили забрать камень лично, но не успели.

— В итоге у вас нет ни кур, ни лисы, — ответил я старой поговоркой.

На Кристину было жалко смотреть, теперь она выглядела настолько подавленной, что я с трудом поборол в себе желание открыть висевшую через плечо сумку и вернуть ее оружие. Но я сдержался. Не сейчас. И не при этих людях.

— Образно говоря, вы совершенно правы, — подтвердил Филипп.

— Если вы надеетесь, что теперь я дам вам свой кинжал, чтобы вы его потеряли так же бездарно, как и ее клинок, то обращаетесь не по адресу.

— Господь с вами! — всплеснул руками отец Готтход. — Ничего подобного! Вам не надо будет с ним расставаться. Если честно, то он нам совсем не нужен. Не хотите все же присесть?

— Нет. Так что же вам нужно?

— Одна вещь, которая принадлежит тебе. — Колдун осторожно опустил кошку на подоконник, подошел к Кристине, положил руку ей на плечо, и мне не понравился этот жест — собственника, заявляющего права на свою вещь. — Кольцо, которое тебе подарил епископ Урбан, после того как ты спас ему жизнь в Вионе. Оно еще у тебя?

Неожиданный поворот. Признаться, я не был готов к такому вопросу.

— Не привык таскать с собой гору безделушек.

— Но ты и не продал его. — Кристина не спрашивала, утверждала. — Ты слишком умен, чтобы разбрасываться подобными подарками и оставлять их в ломбарде. Уверена, что как всегда хранишь на депозите в «Фабьен Клеменз», чтобы взять в любой момент.

Она слишком хорошо знала мои привычки, и сейчас меня это не радовало.

— Подробнее, Криста. Если вам нужно кольцо клирика, я хочу знать для чего. Ваш кузнец клюет на любую побрякушку?

Вальтер покачал головой:

— Все гораздо сложнее и проще. Тот случай в Вионе имел некоторые предпосылки. Александр и маркграф Валентин хотели избавиться от кардинала, точнее тогда еще епископа, по нескольким причинам. Разумеется, все видели лишь политические — он мешал развернуться Ордену в княжестве и не давал жизни маркграфу, обличая его преступления. Но было еще одно «но». Я о нем узнал позже, примерно за неделю до того, как ты прикончил его милость в Латке. Он мне сам признался, что Александр жаждал получить черный камень епископа. Мол, тот ему нужен не меньше, чем кинжалы стражей, и хорошо бы эту штуку привезти в Латку, как только появится такая возможность.

— Хм… — Я глядел на него исподлобья. — У его высокопреосвященства имеется глаз серафима?

— Именно. Я послушал ветер, и тот донес до меня интересные слухи. Челядь, как ты знаешь, редко хранит тайны. У кардинала есть минерал, который он носит на шее, рядом с распятием. Камень плохой и злой. Урбан вроде как дал обет много лет назад, и это его крест, который он тащит во славу Господа, истязая свою плоть таким образом.

— У глаза серафима есть подобные свойства?

— Мы толком не уверены, — ответил аптекарь. — Трактаты говорят разное, в алхимии камень считается темным и способным приносить вред человеку нестойкому. У хагжитов на сей счет вообще множество легенд.

— Они разнятся, — улыбнулся бритоголовый торговец. — Пустынные старцы, да продлятся их года вечно, называют его убийцей света. И сказок о нем действительно много. Все как одна с плохим концом. Не скажу, сколько в них правды, но мой народ старается не держать такие вещи подолгу, особенно близко к дому.

— Предпочитает сбагривать их нам за кучу флоринов, — поддел его Чезаре, и хагжит улыбнулся, но, судя по его лицу, исключительно из вежливости.

— И раз не получилось с коллекционером, вы решили позаимствовать минерал у кардинала. Вместо того чтобы взять лопату и отправиться в безводную пустыню. По мне — последний вариант был бы гораздо более разумен. В плане выживания.

— Я понимаю вашу иронию, господин ван Нормайенн. Мы прячемся от Церкви, знаем, на что она способна. А тут сами лезем в волчью пасть. Но мы обязаны. Во имя людей и во благо всего мира, — поспешно уточнил аптекарь.

— Разумеется, — эхом откликнулся я. — А кольцо вам требуется…

— Чтобы подобраться к Урбану. Это пропуск, Людвиг. Просто отдай нам его. Тебе незачем участвовать в остальном.

Я потянулся:

— Вы, любезные господа, конечно, большие фантазеры, но, как мне кажется, не идиоты. И не станете убивать кардинала. Клириков такого ранга убивают лишь другие клирики, но не простые смертные вроде нас.

— Никто не говорит об убийстве. Дай мне возможность подобраться к нему, все остальное — дело техники. — Вальтер нехорошо улыбнулся.

Я знал, как некоторые колдуны умеют усыплять, рассеивать внимание или притормаживать время. Видел, что проделывает Гертруда.

— Ну так и сделай все сам, — пожал я плечами. — Для этого не обязательно кольцо.

— У кардинала серьезная охрана. Церковники с магией. Со всеми я просто не справлюсь. — Он легко расписался в своей беспомощности.

— А когда у тебя будет побрякушка, они что? Растворятся в воздухе, что ли?

— Церковники будут менее бдительны. Я смогу подобраться близко, оглушить их. Без пропуска, издали, это невозможно.

— Как ты объяснишь, откуда оно у тебя?

— Не буду объяснять. Мы планируем все провернуть во время торжественного богослужения. Если и будет проверка, то не настолько серьезная. А потом, уверен, им станет не до нас.

Чезаре заржал, и Филипп, поддерживая наемника, улыбнулся.

— Есть причина для смеха? — нахмурился я.

— Небольшая. — Аптекарь понизил голос. — Мы с Вальтером придумали и осуществили грандиозную аферу, сочинив, что ангел снизошел в этот город.

— И прошло, черт меня дери! — хлопнул ладонью по столу кондотьер. — Случилось чудо!

— Святотатцы, — со смирением покачал головой каноник. — Надеюсь, Господь поймет, что не ради зла мы это сделали, и простит нас.

— То есть люди, что сидят на улицах и пытаются попасть в город, прошли сотни лиг ради несуществующего чуда? Да, смешно. Как вы это устроили?

Вальтер скромно развел руками:

— Немного нейтральной магии, которую не сразу определят клирики, немного алхимических смесей Филиппа, один слепой ребенок и умение распространять слухи. Вот рецепт божественного чуда в наши дни.

— Вы затеяли это, чтобы выманить Урбана, так как Крусо под его покровительством, и он не мог проигнорировать такое событие и не приехать сюда.

— Ты правильно понимаешь.

Да что уж тут понимать? И идиоту ясно.

— Значит, вы все спланировали давно. Еще до того, как поняли, что с коллекционера камень не получить.

— Резервный вариант. Одно ровным счетом не мешало другому, и, как видишь, я оказался прав. Если бы ты не появился, мы справились бы без тебя. Просто все стало бы гораздо сложнее. Когда начнется богослужение, лучшие места будут отданы почетным жителям города и благородным, остальным придется довольствоваться лицезрением чужих спин — кардинальская охрана не имеет привычки пускать кого ни попадя. Перстень — мой пропуск на самый верх. Человеку с колдовским даром тяжело проходить через строй клириков, в отличие от обычной стражи. А твое кольцо мне в этом поможет. И когда я заберу камень, то развею волшебство — след ангела в камне исчезнет, и святошам, право, еще долго будет чем заняться. Пока они хватятся пропажи, мы будем уже далеко.

С толку он меня не сбил. Я видел, он недоговаривает, и знал, что именно. Пропажа «чуда», быть может, на какое-то время отодвинет обнаружение внезапного исчезновения камня кардинала, но и только. Все равно начнут искать и рыть. Ибо священники не настолько кретины, чтобы не почувствовать остатки чужой магии. А значит, имеется лишь один способ замести следы — убить всех причастных.

Тех, кто пропустит его к кардиналу. Тех, кто увидит его. Ну и меня заодно.

Я знал, что Вальтер опасен, но не думал, что настолько. Его хладнокровие, бесстыдство и умение манипулировать людьми были потрясающими. Именно сейчас я окончательно утвердился в мысли, что колдуна следует убить сразу, как только представится такая возможность, неважно, какие цели он преследует. Этот человек пройдет по головам и уничтожит всех.

Он ведет свою игру, но вмешивает в нее Братство. Если я помогу ему, если у него все получится, клирики будут злы. Да нет. Что там! Они будут в ярости. И пойдут по ложному следу, который приведет их в Арденау.

Но сказал я совсем иное:

— Я помогу вам.

Я увидел, как они оживились. Все, кроме Кристины, в глазах которой читалось сомнение.

— На нескольких условиях.

— Назови их, — предложила моя бывшая напарница.

— Если он хочет получить кольцо, то пусть вернет то, что снял с моего пальца в Латке.

Вальтер покачал головой:

— Извини, ван Нормайенн, но это невозможно. Я сразу же его уничтожил — работа ведьмы, и оно могло навести ее на нас. Вижу, что сейчас у тебя такое же. Быть может, я как-то могу компенсировать твою потерю?

Да. Распахнуть окно и сигануть головой вниз.

— Забудем. — Скрепя сердце я отказался от своей мечты. — Далее. Я иду с тобой.

— Зачем тебе рисковать?

Чтобы ты не убил меня сразу после того, как возьмешь желаемое.

— Потому что, если кто-то из вас представится мной, я не собираюсь потом расхлебывать его ошибки.

— Что-нибудь еще?

— Никакой крови.

— Ну, разумеется. — Он сказал это так честно, что даже я бы поверил ему, если бы не знал колдуна слишком хорошо и не побывал в застенках замка Латка.

— Тогда нет проблем. Час поздний, господа. С вашего позволения, я отправлюсь домой.

— Ты легко согласился, ван Нормайенн. Я думал, придется убеждать тебя до утра.

Я заметил легкую усмешку кондотьера. Интересно, как они планировали меня убеждать?

— Ты мне все еще не нравишься, колдун. Как и все, что происходит. Но я это делаю только ради нее. Запомни это.

— Весомый аргумент, — кивнул он. — И я в него верю. Увидимся завтра, ван Нормайенн.

— Я провожу, — вызвалась Кристина.

Мы вместе спустились на первый этаж и, не сговариваясь, вышли на улицу.

— Еще не поздно уехать. Прямо сейчас, — вновь предложил я.

Она избегала смотреть на меня и отрицательно покачала головой:

— Я потеряла свой кинжал. И что самое ужасное — ничуть не жалею. Я больше не страж, Людвиг. Мне некуда возвращаться.

— Пропажа оружия не лишает тебя дара. Даже без него ты — страж.

Она неожиданно прислонилась лбом к моей груди:

— Я устала, Синеглазый. Устала быть стражем, устала оправдывать ожидания Мириам, устала спасать Братство, отчитываться перед магистрами, враждовать с законниками и вычищать все те горы дерьма, что оставляют люди после своей смерти, не желая отправляться в чистилище. Все мое существование, сколько я себя помню, посвящено именно этому. Знаешь, чего я хочу? Покоя. Сбежать далеко-далеко, туда, где нет темных душ и людей с проклятием дара, магии, и оставить все за спиной, жить своей маленькой жизнью, писать музыку и растить детей. Но самое страшное в этом то, что мои желания ничего не значат. В меня вбили то же самое, что и в тебя, — спасать людей и защищать Братство. Темный кузнец — самое опасное, с чем мы сталкивались. Я обязана разобраться с ним.

Было обидно, что мы понимаем защиту Братства совершенно по-разному. Она намерена подставить его, чтобы потом пытаться спасти то, что уже будет уничтожено. Я готов предать ее надежды, чтобы школа в Арденау существовала и дальше.

— Что же. Это твой выбор, — с сожалением сказал я ей.

— Постой! — Она схватила меня за руку. — Тебе не обязательно участвовать. Правда. Просто дай нам кольцо и уходи. Мы что-нибудь придумаем.

— Я должен что-то еще знать?

Она сделала шаг назад:

— Могу говорить только за себя. Не понимаю, как при огромном стечении народа и клириках можно украсть вещь у кардинала… И боюсь за твою жизнь. Возможно, я ошибаюсь, но сказать об этом — правильно, и ты должен быть в курсе моих размышлений.

— До завтра, Криста. Будь осторожна с ними.

Она улыбнулась:

— Это им следует быть осторожными.

И вернулась обратно в аптеку.

Встречать кардинала Урбана я планировал не выбираясь из дома. Окна моих комнат выходили на центральную городскую улицу, по которым должна проехать торжественная процессия, так что я был обеспечен неплохим зрительским местом.

Пугалу тоже было интересно поглядеть. Оно торчало здесь с самого утра, впрочем, не без дела. Вчера вечером одушевленный спер в какой-то лавке деревянную марионетку, за что ему пришлось выслушать нотацию от Проповедника, так как «какой-то ребенок теперь лишился радости». По мне, какой-то ребенок избежал ночных кошмаров, кукла выглядела чудовищно — гротескная копия человека с чуть вытянутой головой, широченными руками и бочкообразной грудью. Раскрашена она оказалась ничуть не менее бездарно, чем вырезана: глаза разной величины, губки бантиком, солома вместо волос.

Пугало проявило творческую жилку, чуть подправив все, что нужно, серпом. В итоге игрушка обрела характерную и знакомую зловещую ухмылочку.

— Прелестно, — оценил Проповедник. — Теперь можешь привязать к ней веревочки и корчить кукловода из Литавии.

Пугало действительно привязало веревочку, но лишь одну, и за шею. Затем извлекло из кармана мундира клочок атласной ткани, иголки, нитки и за полчаса сварганило одежонку. Оно разве что не насвистывало от удовольствия, наслаждаясь рукоделием. Когда все было готово и кукла повисла под потолком, Проповедник осторожно изрек:

— Святой Витт и все его пляски! Мне одному кажется, что эта штука похожа на кардинала? Оно теперь высунет ее в окно и будет махать при всей честной компании?

На столь сложный вопрос у меня ответа не нашлось. И Проповедник внес очередное предложение:

— К чему вся эта суета, Людвиг? В твоей сумке целых два проклятых камня. На кой черт нагревать кардинала на еще один?

— Ну, «нагреть» его высокопреосвященство еще надо суметь. Впрочем, я не недооцениваю силы Вальтера. Он может провернуть нечто подобное.

Проповедник скорчил мину, став похожим на заморскую обезьянку:

— Ты сам себе противоречишь, Людвиг. То «не сумеет», то «может». Почему бы тебе все-таки не отдать им то, что у тебя есть, и не впутываться в серьезные неприятности? В Риапано живут опасные люди. Стоит ли перебегать им дорогу?

— А ты задумывался, что случится, когда заговорщики получат камни?

Он развел руками:

— Я не знаю.

— В том-то и беда. Быть может, они уберут меня как лишнего свидетеля, быть может, Кристину. Я хорошо успел узнать колдуна. Отдавать в его руки то, что он хочет, — опасно. Потяну время.

Старый пеликан рассеянно вытер кровь со щеки, отчего та не стала более чистой:

— Это несколько не по законам Божьим, и тебе, наверное, странно слышать подобное от меня, но, если он так опасен, почему бы просто все не завершить? Взять пистолет и разнести ему голову? Хотя бы за то, что из-за него ты провел в подземной камере пару месяцев и едва не отдал Богу душу.

— Вообще-то отдал, и, если бы не София, я бы с тобой сейчас не разговаривал, — напомнил я ему. — Я думал над этим, но меня останавливает то, что у него есть ценное знание о темном кузнеце. Столь важные сведения могут быть полезны для Братства, а пуля, друг Проповедник, раз и навсегда поставит точку. От трупа очень тяжело что-нибудь узнать.

— Да живым-то он тоже тебе много не расскажет.

— Посмотрим. Я думаю о том, что бы случилось, если бы Вальтер получил глаз серафима? Отдал минерал кузнецу? Выманил его и убил, как он говорит? Или же познакомился и попытался использовать мастера в своих целях? Но самый главный вопрос, который не дает мне покоя, Проповедник, как он свяжется с этим неуловимым неизвестным человеком?

Тот аж подскочил:

— Ты намекаешь, что он знает, куда следует отправить весточку, чтобы кузнец назначил встречу!

— Именно.

— И хочешь выследить его связного.

— «Связного»? Проповедник, где ты услышал это слово?

— В борделях, — небрежно махнул он. — Там шпионов не меньше, чем шлюх. Во всяком случае, в некоторых. Порой такие разговоры ведутся, что я жалею о своей смерти и о том, что некому продать чужие тайны. Да и греховно это. Так насчет истории с Урбаном. Как я понимаю, у тебя есть план?

— Его наметки. — Я посмотрел на куклу, медленно крутящуюся под потолком.

— Ну ясно. Из тебя слова не выжмешь. Ты хуже шпиона. Они хотя бы болтают.

Я рассмеялся.

— А Кристина? С ней-то как? Я что-то не вижу, чтобы ты спешил вернуть ей пропажу.

— Она рассталась с кинжалом по доброй воле. Думаю, что проживет без него еще какое-то время. До тех пор пока все не кончится. Иначе, боюсь, вновь пожертвует им ради непонятных высших целей, и рядом уже не окажется меня для того, чтобы вернуть его.

— Разумно, хотя и несколько жестоко… О! Кажется, начинается!

Я распахнул окно, так как тоже услышал трубы горнистов.

Обе стороны улицы были запружены народом.

— Как будто дядюшка твоей ведьмы приехал, а не кардинал, — услышал я возле уха полный скептицизма голос Проповедника и ответил:

— Слава об Урбане бежит впереди его. Многие считают его едва ли не святым, оплотом веры и будущим Папой. Хорошая репутация, правильные поступки, всенародная любовь. Он лучший праведник из тех, что есть в Церкви на данный момент. Никаких скандалов, взяток, подкупов, убийств и прочего. Лишь вера, а реальная вера, как ты помнишь из нашей прошлой беседы на эту тему, заражает людей.

— Даже таких, как ты? — поддел он меня.

— Любых.

Процессия выглядела внушительно и серьезно. Впереди маршировала рота кантонских наемников, находящаяся на службе города. В парадных золотистых кирасах, шлемах с плюмажами, с серебряными алебардами на черных древках. Они выглядели ярко, словно рождественская игрушка, и их праздничная одежда сильно отличалась от той кожи, шерсти и стали, в которых они предпочитали не радовать толпу, а убивать ее.

За ротой наемников следовала кавалькада почетных жителей города и благородных господ. В дорогих одеждах из бархата, меховых шубах, они пытались перещеголять друг друга. Высшее духовенство выглядело чуть скромнее, но ненамного. Местные клирики для встречи дорогого гостя достали свои лучшие наряды. Кардинал Урбан на фоне встречающей делегации выглядел настоящим скромнягой — широкополая алая шляпа, красная сутана из хорошей шерсти, на плечах пелерина из меха белого кролика.

Я впервые видел человека, которого когда-то спас. Ему оказалось около семидесяти, но для своего возраста он отлично держался в седле. Осанка, посадка головы и то, как уверенно и спокойно он правил жеребцом, говорили о том, что сил этому человеку не занимать, несмотря на внешнюю худобу, бескровные губы и запавшие глаза. Наверное, в молодости у него было приятное лицо, но сейчас создавалось впечатление, что я смотрю на старую хищную птицу.

Кардинал то и дело поднимал руку, благословляя приветствующих его жителей города.

Его высокопреосвященство сопровождала восьмерка гвардейцев-альбаландцев в парадных мундирах и беретах. Все как один светловолосые и высоченные. Также в свите присутствовало несколько клириков в скромных одеждах, среди которых я заметил одного каликвеца. За священнослужителями ехали слуги. Два десятка челяди, на которых никто и не смотрел. А зря.

Я сразу увидел того, кого ждал. Человек в бело-коричневом плаще паломника. Смуглолицый, темноглазый, в усах и непокрытых волосах большое количество седины, а на правой скуле выделялся заметный издалека крестообразный шрам. Он с интересом глазел по сторонам и тоже почти сразу увидел меня, наполовину высунувшегося из окна. В его темных глазах на мгновение проступила золотистая желтизна, и в следующую секунду он смотрел в другую сторону, а еще через полминуты уже скрылся за поворотом со всей кавалькадой.


Вальтер пришел в назначенное время, вынырнув из узкого, пропахшего крысами переулка. Он приоделся, точно зажиточный горожанин, и его волосы и усы заметно побелели.

— Где кольцо? — спросил у меня колдун вместо приветствия.

— Где Кристина?

— О ней не беспокойся. У нее с остальными своя задача. От тебя многое не требуется, ван Нормайенн. Просто дай мне подобраться к кардиналу.

— Остальные будут там же?

— Думаю, тебе плевать на остальных. Кристины на празднике нет. Она ждет с лошадьми в условленном месте. Если все пройдет хорошо, уедем из города как можно быстрее и как можно дальше. Тебе я советую сделать то же самое, раз уж ты идешь со мной до конца.

— Не до конца, — возразил я. — Лишь до того места, когда моя помощь больше не будет нужна Кристине.

Он рассмеялся:

— Я всегда знал, что стражи друг за друга готовы рискнуть головой.

— И пользуешься этим.

Колдун отвесил легкий поклон:

— Глупо отрицать. Идем. У нас меньше получаса.

Улицы были запружены народом, и Проповедник с утра пошутил, что даже мертвые, если бы они могли, сползлись бы сюда с городских погостов. Я не стал расстраивать старого пеликана и говорить ему, что явление ангела — это не более чем фальшивка, созданная кучкой мошенников.

Мы опаздывали, продираясь через людское столпотворение. В конце концов Вальтеру это надоело, и он все же использовал какой-то фокус. Горожане, стоявшие перед нами, невольно стали делать шаг в сторону, толкая других и наступая им на ноги, а мы вклинивались в открывающиеся и тут же захлопывающиеся бреши. Впрочем, вскоре этот эффект пропал, колдун, опасаясь привлечь внимание, осторожничал, и нам снова пришлось работать локтями, как самым обычным людям.

Выход на Малую Каретную оказался перекрыт цепью стражи — она удерживала свободную проезжую часть для богатых приглашенных, спешивших к богослужению.

— Проклятье! — зло ругнулся Вальтер. — Придется искать другой путь.

— Постой, — сказал я, достав свой «пропуск», и показал кинжал одному из солдат. — Мы из Братства.

Тот даже спорить не стал и, не требуя у колдуна показать оружие, открыл нам путь на улицу.

— И без всякого волшебства, — пробормотал себе под нос мой недруг.

Теперь к городской святыне продвигаться стало гораздо легче — на прямой дороге, свободной от людей, мы лишь дважды посторонились, пропуская запоздавших благородных господ.

Далеко-далеко гулко ударили часы на новой ратуше, и их бой подхватили колокола. Торжественная месса началась. Охрана, пускавшая на основное действо, оказалась куда более внушительной — кантонские наемники, с ними трое альбаландцев и пара клириков в простых серых рясах. Все те, кто не смог попасть на площадь, заняли соседние улицы, крыши окрестных домов и даже деревья.

— Только по приглашениям, — сказал мне чернобородый, похожий на медведя наемник.

— Мы стражи, — ответил я.

— Вижу, что стражи. Но приказ пускать только по грамотам, на которых печать бургомистра, — ничуть не смутился тот. — Есть грамота?

— Есть кое-что получше, — ответил я и достал перстень, подаренный мне в Вионе.

— Купить, что ли, хочешь? — опешил тот.

— Погоди, добрый человек. — Клирик, прислушивавшийся к нашему разговору, протянул руку. — Дай посмотреть.

Я положил безделушку ему на ладонь.

— Я личный духовник его высокопреосвященства. И помню это кольцо. Оно действительно когда-то принадлежало ему. Тебя пригласил кардинал?

— Нет, — не стал я лгать, чувствуя, как напрягся Вальтер. — Но когда-то я оказал услугу его высокопреосвященству и уверен, что он помнит меня. Я и мой друг хотим присутствовать на столь важном богослужении.

Клирик кивнул лысой головой:

— Что же, я понимаю ваше желание. Кто я такой, чтобы мешать приобщиться к чуду и Господу.

— Но приглашение… — попытался заспорить подошедший капитан наемников.

— Этот человек сделал хорошее дело для Церкви и лично его высокопреосвященства. Вы желаете потом объяснять кардиналу, почему он не был допущен на богослужение?

— Конечно нет!

— Тогда пропустите их.

Кантонец неохотно махнул своим людям, и те подняли алебарды, открывая дорогу.

— Все куда легче, чем я ожидал, — усмехнулся колдун, когда охрана осталась далеко позади.

Проповедник, все это время точно тень следовавший за мной, наконец-то дал волю своим эмоциями:

— Ты многого не ожидаешь, чертов ублюдок!

По счастью, кроме меня, его никто не слышал.

— Что теперь? — спросил я.

— Ты свое дело сделал, ван Нормайенн. Можешь наслаждаться представлением. А мне надо подобраться к кардиналу как можно ближе.

Но я не дал ему уйти, положив руку на плечо.

— Не так быстро. Ты пришел вместе со мной и уйдешь со мной.

— Как знаешь. Только не мешай, — легко согласился он.

— Это было бы проще осуществить, если бы ты рассказал, что собираешься сделать.

— Поверь, никто ничего не поймет. Мы уйдем прежде, чем они заметят, что что-то случилось.

Его слова не внушали доверия, но я надеялся на козыри в рукаве, хотя обыграть опытного колдуна не так просто.

Усиленный святой магией голос кардинала разносился над площадью. Он читал на староцерковном, языке времен Константина. Люди, расположившиеся на площади плотной толпой, молились, шевеля губами и в общем-то не слишком хорошо видя, что происходит за спинами впереди стоящих.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как к нам присоединился третий человек в кафтане слуги бургомистра и высокой шапке. Судя по всему, Чезаре проникнуть сюда оказалось гораздо легче, чем колдуну.

— У меня все готово, — шепнул он Вальтеру. — Готтход на месте и ждет твоей команды.

— Позаботься о своей задаче, — ответил тот.

Я уже, кажется, знал, в чем заключается работа наемника. Возле «святого» места поставили распятие, рядом с ним находилось небольшое возвышение, с которого выступал кардинал. Внизу стояли представители духовенства и городских властей. Толпа оставила свободным лишь небольшой пятачок площади, то самое место, где находился отпечаток «ангела».

Кондотьер внезапно выбросил руку, и я, ожидавший чего-то подобного, блокировал ее предплечьем, не дав стилету ударить меня в горло.

В следующее мгновение в центре Крусо разверзлась бездна и воцарился огненный ад.


…Крючья, свисавшие с потолка, были в безобразном состоянии. Ржавые, с остатками темной плоти на гранях, они смердели застарелой кровью и гнилым мясом. Точно так же пахла и решетка, на которой здесь любили поджаривать тех, кто не раскаивается в своих ошибках.

Несмотря на то что в большой жаровне бесновалось пламя, в подвалах центральной тюрьмы Крусо оказалось жутко холодно.

Мастер допроса, немолодой жилистый субъект с яркими лучистыми голубыми глазами, снял кожаный фартук, перчатки и передал стальной прут одному из помощников.

— С этим все.

«Этот» лежал растянутым на широкой мясницкой столешнице и больше походил не на человека, а на кусок отбивной. Я не присутствовал на пытке, так что с трудом узнал отца Готтхода, каноника собора Святой Марии в Браселоветте. По переломанным конечностям и кровавым пузырям, которые надувались и лопались у него на губах, было понятно, что он не протянет и получаса. Вот-вот испустит дух. Проповедник, увидев такое зрелище, развернулся на каблуках и, ничего не сказав, вышел вон. Он предпочитал не смотреть на то, что ему было неприятно.

Пугала я нигде не видел с момента событий на площади. Вполне возможно, что его стоит искать возле труповозок, которые сейчас в большом количестве собираются на центральной улице.

Роман, мой старый знакомый, с которым я пережил нападение ругару в Хрустальных горах, привалившись к стене, смотрел на умирающего с полным равнодушием. Как на тот самый кусок отбивной, о котором я только что упомянул.

— Заканчивай с ним, мастер.

Палач взял со столика широкий мясницкий нож и одним движением прекратил страдания умирающего.

— Кардинальская милость, — объяснил мне цыган, точно оправдываясь.

— Ты привел меня увидеть ее?

— Его высокопреосвященство платит свои долги. Хотя бы часть их.

— Странно. — Я посмотрел, как два помощника палача разрезают веревки, стягивающие руки и ноги трупа, а затем сбрасывают окровавленное тело в тележку. — Сомневаюсь, что мне нужна была смерть клирика.

— Ты не понял. Ты мог оказаться на этом окровавленном столе. Некоторые из окружения Урбана считают, что именно там оно и должно быть. И они были очень убедительны.

— И я счастливо избежал этой участи, потому что… — Я предоставил ему закончить мою фразу.

— Потому что мы знакомы, ван Нормайенн. Потому что ты снова спас жизнь кардиналу, и он в долгу перед тобой. Потому что те, кто хотел растянуть тебя на дыбе, сейчас уже направляются в Ньюгорт. Им требуется покаяние за их глупость. А лучше всего его добиться, изучая вересковые пустоши.

Тело увезли, остался лишь густой, липкий запах крови, наполнивший холодное помещение.

— Ну, что же. Передавай кардиналу мои благодарности. Хотя я и не рад, что человек умер.

— Вздумал себя винить?

— Нет. Я поступил правильно. А они знали, чем рискуют.

— Вместо пяти сотен трупов в Крусо сегодня было бы три-четыре тысячи, если бы никто из нас не оказался готов к подобному повороту событий.

Я с содроганием вспомнил взрыв, яркую вспышку и потоки живого, похожего на змей, золотого огня, ринувшегося во все стороны. За секунду он прожег в рядах молившихся брешь, жгучим молотом ударил по клирикам и отпрянул от сияющей светом преграды. Купол стремительно рванул вверх и в стороны, накрыв сначала площадь, затем окрестные дома, а потом и улицы, поглощая в себя странное, ослепительно-золотое пламя, не давая ему распространиться и навредить еще кому-нибудь. Но все равно этого оказалось недостаточно, чтобы спасти всех.

Паникующая толпа, бегущая прочь, воющая от ужаса из-за того, что конец света, обещанный ангелом, уже наступил, разлучила меня с Чезаре в тот «чудесный» для нас обоих момент, когда мы собирались убить друг друга.

Мастер допроса выслушал шепот помощника и сообщил:

— Второй готов к разговору. Смотреть будете?

— Второй? — удивился я. — Вы смогли взять двоих?

— К сожалению, только двоих. Их, в отличие от остальных, поймать оказалось не так уж и сложно. Я приставил к ним людей сразу после нашего с тобой разговора.

Мы прошли в соседний зал, зеркальную копию предыдущего, и я увидел старого аптекаря. Он сидел за столом, его руки и ноги были зафиксированы широкими кожаными ремнями, а голова засунута в механизм крайне неприглядного вида. Тиски плотно охватывали нижнюю челюсть и темя.

— Хорошо, — похвалил Роман палача и склонился над Филиппом. — Удобно ли вам, мэтр?

Тот не смог ничего ответить, лишь промычал что-то нечленораздельное и умоляющее.

— Думаю, что не слишком. Наверное, странно спрашивать такое у человека, находящегося в череподробилке. Давайте я немного расскажу вам, что это такое. На самом деле, мэтр, все предельно просто. Палач крутит винт, и тиски начинают сдавливать вашу голову. Сперва ломаются зубы, а быть может, нижняя челюсть. Если честно, я никогда не вникал в детали. Затем лопнет череп, но, поверьте, после этого вы проживете достаточно долго, чтобы пожалеть о глупостях, которые учинили.

Филипп заплакал, замычал активнее.

— Мой вам совет, аптекарь. Если хотите избежать лишней… головной боли и заслужить прощение кардинала, на которого вы так бездарно покушались, покайтесь, сознайтесь и начинайте сотрудничать. — Роман похлопал узника по плечу. — Я вернусь через полчаса и с радостью услышу правильный ответ. Идем, Людвиг.

Мы покинули пыточную, поднявшись на два этажа вверх, пересекли пустой тюремный двор, миновали охрану и вышли на улицу. Это была окраина города, в двух шагах от внешней стены.

— Поговорим. — Он забрался на гору кирпича, сваленного рабочими, собиравшимися ремонтировать укрепление.

— Здесь? — удивился я, но присоединился к нему.

— Видно всю округу. Уж лучше, чем кабинет начальника тюрьмы, где каждый дурак может подслушать.

— У вас есть официальная версия произошедшего в городе?

— А когда ее не было? — Он усмехнулся в усы. — Люди уже работают языками, слухи один хуже другого летят по дорогам да множатся в трактирах. За месяц узнают все и везде. Это случилось очень не вовремя. Хотя когда подобные события вообще могут быть к месту? Нам придется приложить массу усилий, чтобы сгладить последствия происшедшего.

— Нам?

— Я служу кардиналу, а он — Церкви. Так что в данном контексте даже колдуну и ругару можно говорить «нам». Насколько я понял, всех собак повесят на злобного дьяволопоклонника, который хотел испортить радость верующим, осквернить святыню, попрать законы Божьи и прочая, прочая, прочая.

Я ожидал чего-то подобного:

— В общем, сказка о чудовище, решившем устроить бессмысленное убийство.

— Или какой-нибудь жертвенный ритуал. Людям совершенно незачем знать настоящих причин.

— А мы их знаем? Эти самые причины?

Роман не ответил, и это говорило о том, что он, как и я, теряется в догадках.

— Считаешь, что колдун уровня Вальтера способен устроить огненный вулкан в центре города? — задал я еще один вопрос.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом:

— И ты думаешь точно так же. Запомни это, если дорожишь своей шкурой. — И, чуть смягчившись, произнес: — Есть вещи, о которых не стоит болтать, Людвиг. Например, я стараюсь помалкивать, что полная луна не слишком хорошо влияет на меня в последнее время.

Мы оба усмехнулись только нам понятной шутке.

— Так что виноват Вальтер. Пока не будет доказано обратное. А оно, как ты понимаешь, доказано, скорее всего, не будет. Во всяком случае, толпе.

— Но ты не веришь, что колдун маркграфа Валентина имеет столько сил.

— Разве это так важно? — Он устало потер веки.

— Для меня — важно.

Цыган сдался:

— Не верю. Я знаю о темном искусстве не понаслышке. На мой взгляд, подобное не может провернуть никто из тех, с кем я знаком. Здесь нужна мощь велефа или какого-нибудь легендарного чародея из Темнолесья. Или очень серьезного демона. Такого, кто одним щелчком пальцев сжигает пять сотен душ и едва не проламывает щит десяти готовых к отражению атаки клириков. Колдуны на такое не способны. Иначе миром правили бы они, а не князья и церковники.

— Если он был настолько силен, что не боялся клириков, то почему отступил? Почему не убил всех, кто находился на площади?

— Я не знаю.

Я задумался.

— Но если это был не Вальтер, а кто-то иной, то случившееся на площади — совпадение? Команда заговорщиков, пытавшихся убить кардинала, и неизвестный, решивший устроить локальный апокалипсис?

— Иного объяснения у меня нет. И не только у меня. Инквизиция чешет в затылке, разводит руками и лихорадочно листает гримуары. Только думается мне, что без толку это все. Никого мы не найдем. Но им нужен козел отпущения. Лучше всего тот хагжит, о котором ты говорил. Отличная кандидатура для костра. Обыватели не жалуют чужеземцев и иноверцев, с радостью сожгут злобное чудовище, восхитятся тем, что возмездие Церкви настигло преступника, и успокоятся. Ну а если не поймаем этого хагжита, найдем другого. Или же придется использовать беднягу-аптекаря. Морщишься? Не стоит. Это звучит жестоко, но иначе просто нельзя. Символы веры и силы должны оставаться незыблемы. Иначе начнется хаос.

— Когда вы поняли, что след ангела — фальшивка?

Роман сложил узловатые пальцы в кулак, потер им затылок:

— Слишком поздно для того, чтобы все остановить. Слухи полетели, а паломники и местные клирики-тупицы уже сколачивали крест да жгли свечи. Первый же инквизитор с магией все раскусил.

— Вальтера нельзя назвать наивным. Он не верил, что его обман продержится долго, значит, знал, что вы не остановите представление.

— У нас не было выбора. Что мы должны были делать? Объявить во всеуслышание, что кучка мошенников решила надуть верующих? Что никакого чуда нет, а последнего ангела видели полторы тысячи лет назад? Зачем рубить сук, на котором сидишь, Людвиг? Люди хотят верить в чудеса, и кто мы такие, чтобы разрушать их иллюзии?

Я лишь невесело рассмеялся:

— Мне повезло, Роман. Моя работа гораздо проще.

— А моя не ждет. — Он встал и протянул руку. — Ты спас мне жизнь в тех проклятых горах, и я не люблю быть должен. Я собираю слухи и информацию. Старая ферма в четверти лиги за городом, если ехать через Кошачьи ворота. Я смогу придерживать эту новость пару-тройку часов, не больше. Увези женщину как можно дальше, если не хочешь, чтобы она сгнила в подвале.

— Они будут предупреждены. Все.

— И что с того? Мы их поймаем. Но если стража не будет среди них, ее никто не станет искать. Обещаю.

— Спасибо, Роман. Мы в расчете.

— Боюсь, что нет. Это была услуга за услугу.


Ферма выглядела заброшенной, но в ее окошках горел приглушенный свет.

Небо быстро темнело.

Я направился к воротам, думая, что снова действую наобум, прыгаю в омут головой и Вальтеру в общем-то ничего не стоит сделать то, что не получилось у наемника.

Я заметил, как дрогнула занавеска — наблюдавший за дорогой увидел меня. Тем лучше.

Ворота были не заперты. Я вошел во двор — грязный, с двумя огромными лужами и телегой, перевернутой набок. Дверь в дом открылась, и на пороге появился Чезаре. Посмотрел на меня тяжелым взглядом, не убирая руки с висящей на поясе даги:

— Ты один?

— Как видишь.

Он посторонился и, когда я вошел, остался на улице, решив проверить, не пришел ли за мной кто-то еще.

Внутри пахло старым заплесневевшим домом, пол был земляной. Большую часть единственной комнаты занимал остывший очаг. Скудная крестьянская мебель, а также прялка оказались сдвинуты к дальней стене. В углу, завернувшись в тонкое одеяло, спал хагжит. Колдун, до этого что-то писавший, теперь смотрел на меня.

Кристина порывисто бросилась ко мне, крепко обняла:

— Я думала, ты погиб! Вальтер сказал, что там, где ты стоял, никто не выжил!

Бывший слуга маркграфа Валентина встретил мой красноречивый взгляд с понимающей улыбкой:

— Как видно, я ошибался. Этот Чезаре вечно все путает.

— И недоделывает. Они пытались избавиться от меня.

— Что?! — Она гневно нахмурила брови, резко повернувшись к Вальтеру. — Ты же обещал!

— Эй! Эй! Успокойся.

— Успокоиться?! — разозлилась Кристина. — Ты сукин сын, Вальтер! Не только завалил дело, но и хотел убить того, кто согласился помочь нам!

— Это была инициатива Чезаре. Я не давал ему таких распоряжений. Клянусь!

Она шагнула к нему с явным намерением ударить, но я взял ее за предплечье:

— Мы уходим. Прямо сейчас.

— Неужели? — вкрадчиво сказал он, положил перо на стол и встал.

Я воспринял это как угрозу и опустил руку на кинжал.

— Думаешь, амулет твоей ведьмы спасет тебя от магии?

— Проверим?

— Прекратите! Оба! — крикнула Кристина, разбудив Адиля. — И так все плохо. Столько месяцев работы насмарку! Мы не знаем, где отец Готтход и Филипп, они до сих пор не пришли. Шанс выйти на кузнеца потерян! А вы думаете только о том, как пустить друг другу кровь!

Вальтер миролюбиво поднял руки вверх и вновь угнездился на стуле:

— Прежде чем ты примешь решение, узнай у ван Нормайенна, как тот нашел нас. Он, наверное, великий волшебник, раз оказался здесь. Ведь ты ему не говорила о нашем убежище?

— Не говорила. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Так как, Людвиг?

Этот ублюдок чудесно перевел разговор на другую тему.

— Неважно. Я здесь. А у вас мало времени. Надо вывезти тебя отсюда, Кристина. Останешься с ним — пропадешь.

— Пфф! — Колдун проворно начал собирать вещи, а бритоголовый хагжит застегнул на сюртуке пояс с кривой саблей.

Я почувствовал, как затылок укололо что-то холодное.

— Чезаре! — крикнула Кристина. — Стой!

— Я не слушаю твоих приказов, женщина. Вальтер? — Кондотьер подобрался ко мне совершенно незаметно.

— Оставь его, — попросил колдун, окончательно собрав сумку. — Нам он не нужен. Зачем расстраивать Кристину? Пора уезжать. И начинать все сначала.

— Не будет никакого начала. Ты уже проиграл.

— Ты все-таки просто тупой громила, альбаландец. У меня не было выбора. Жизнь целого мира поставлена на карту. Я пошел бы даже в пасть дракона, если бы это приблизило меня к темному кузнецу. Как ты не поймешь такую простую вещь: все, что я говорил тебе о темных кинжалах, — правда. Я найду новый глаз серафима. И попробую снова. А ты можешь бежать в Арденау, зарыть голову в песок и думать, что я лгу, раз тебе так легче.

— Так и поступлю. Но сначала заберу ее.

— Я не поеду с тобой, Людвиг, — тихо сказала Кристина.

— Хочешь остаться с ними? Знаешь, что случится, когда тебя поймают? Страж будет обвинен в заговоре против Риапано. Это ударит по Братству. По каждому из нас, где бы мы ни находились. Уедем, пока не поздно. Оставь их. Ты должна жить, а не умереть на дыбе. Это последний шанс.

Кристина взяла из рук Вальтера свою куртку, надела, дрожащими пальцами, немного неловко, застегнула пуговицы:

— Тебе я точно ничего не должна, ван Нормайенн. Все, что было между нами в далеком прошлом, теперь не имеет значения. У меня свой путь, а у тебя свой. Уходи, Людвиг. Прямо сейчас. И больше не ищи меня.

Я посмотрел ей в глаза, понял, что все бесполезно, что я не смогу переубедить ее, что Кристину, человека, с которым я когда-то учился, рос, жил и сражался плечом к плечу, уже не вернешь. И вышел из дома, плотно прикрыв за собой дверь…

Я шел по темному пустому тракту к Крусо, а на душе у меня скребли кошки.

Что же. Я хотя бы попытался. Она приняла решение. Выбрала свою судьбу, свою жизнь, свою цель. И бессмысленно ловить руками ускользающую тень. Тратить время и силы. Я узнал ответы на вопросы, которые меня волновали, и теперь следует двигаться дальше. Идти вперед и не оглядываться.

Впереди показались два знакомых силуэта. Один высоченный и долговязый, другой невысокий и сухонький.

— Не вышло? — негромко спросил Проповедник. — Почему?

— Я не могу спасти ее от самой себя, дружище.

— Тяжело ввести людей в Царствие Небесное, если они не желают спасения, — пробормотал он и сказал куда громче: — Но теперь Церковь найдет ее и накажет как заговорщицу.

— Или не найдет, если удача будет на ее стороне.

Я сунул руки в карманы, шагая дальше, и они пристроились рядом.

— И что теперь? — не выдержал Проповедник.

— Займусь делами. В мире полно темных душ. Съезжу в Арденау. Я не был на родине несколько лет. Встречусь с Гертрудой. Расскажу обо всем, что здесь произошло, старейшинам. Братство должно быть готово к неприятностям.

Мы со старым пеликаном сделали еще несколько шагов, прежде чем поняли, что Пугало нас не сопровождает. Оно стояло на дороге, вытянувшись в струнку, точно терьер, почуявший лису, и смотрело туда, откуда я пришел.

— Эй, Соломенная голова! — окликнул его Проповедник. — Забыло, куда надо идти? Э-эй! Мы здесь. Иисусе Христе, ты не только онемело, но и оглохло?!

— Погоди, — нахмурился я и подошел к Пугалу.

Оно мелко дрожало, и в узких глазах то загорались, то гасли два маленьких уголька.

— Что там? Что ты видишь?

Оно положило мне на плечо тяжелую, костлявую руку и развернуло, предлагая смотреть не на него, а на мрачную дорогу, бархатное звездное небо и темные силуэты деревьев, выступающие на этом фоне. Вокруг была последняя ночь зимы, странная той зловещей тишиной, которая застигает одинокого путника на пустынном тракте. Я, кажется, не дышал, вместе с Пугалом смотря во мрак. И тот ответил мне.

Золотистой искрой. Золотой вспышкой. Золотым светом.

Огонь цвета жидкого золота поднялся выше древесных крон и тут же опал, оставив в небе золотое зарево.

— О, Господи! — ахнул Проповедник.

Но я уже не слушал его. Бежал обратно.


Золотые костры, такие теплые, прекрасные, похожие не на обычный огонь, а на расплавленный драгоценный металл, горели повсюду. В лесу, на огромном пустом поле и там, где еще совсем недавно стояла старая ферма.

Их было несколько десятков, хаотичных, разбросанных по округе, совершенно невероятных. Волшебных. И смертельно опасных.

Это было то же пламя, что свирепствовало на площади в Крусо, пускай и менее яростное. Оно горело, попирая все законы мироздания, само по себе, не нуждаясь в топливе и не завися от капризов ветра.

Пугало не стало подходить к ближайшему костру, а остановилось как вкопанное и, казалось, нюхало воздух, пахнущий тяжелой гарью и, чуть уловимо, пережаренным мясом. Затем оно опустило голову, ссутулилось и с некоторым разочарованием село на землю. На его взгляд, тут уже не было ничего интересного.

Проповедник не пошел со мной по иной причине — он боялся, хотя ни один огонь не мог причинить душе вреда.

— Может, не стоит тебе туда лезть?! — крикнул он мне в спину.

Но я не мог поступить иначе.

Первое тело, обугленное до головешек, все еще дымящееся, я нашел рядом с мертвыми лошадьми. Лишь по кривой полосе металла, в которой трудно было опознать саблю, я понял, что это хагжит.

В дом я зайти не смог, тот все еще полыхал, поэтому направился от костра к костру, по выжженной земле.

И едва не споткнулся о труп Чезаре. Он лежал на животе, и в его спине была прожжена сквозная дыра величиной с два моих кулака. Глаза оказались распахнуты, на лице застыли удивление и обида.

Я все дальше отходил от фермы, продолжая искать, и в глазах постепенно начинало двоиться от золотых огней. Их было куда больше, чем мне показалось вначале.

Я бы прошел мимо, если бы она меня не окликнула. Ее лицо почернело от копоти, правая рука напоминала обгоревшую ветку, а на то, что было ниже груди, нельзя смотреть без слез — один сплошной ожог.

Она попыталась улыбнуться, показать, что все хорошо, но получилось это неважно. Кристина сплюнула темно-коричневую слюну, я ощутил пряный, едкий запах и понял, что она только что съела корень золотого льва, сильный хагжитский наркотик, избавляющий от любой боли.

— Не повезло, — только и сказала она. — Мы искали его, а он нашел нас.

Было понятно, о ком она говорит.

— Ты видела темного кузнеца?

— Издали. — Страж уронила голову на землю. — Я не смогу тебе помочь. Пообещай мне сделать кое-что.

— Обещаю.

— Отправляйся в Клагенфурт. Там живет дочь Вальтера. Улица Стены. У нее дар. Я поклялась ему, что Братство ее примет. Не перебивай. Слушай.

Она взяла из распотрошенной сумки еще один корень, отправила его себе за щеку:

— Под полом в его доме есть книга. Сожги ее. Это важно. Сделаешь?

— Да.

— Возьми себе Вьюна. Больше я никому его не доверю.

— Хорошо.

Я видел, как мутнеют ее глаза от наркотика, и представлял, какую боль она должна испытывать сейчас.

— Третье. Не ищи темного кузнеца. Иначе он придет и за тобой. Как пришел за нами. Поклянись!

— Клянусь. — На этот раз я лгал.

Она устало закрыла глаза и сказала чуть заплетающимся языком:

— И скажи Мириам: мне ужасно жаль, что я ее подвела.

— Это не так. Но я передам.

Я достал из сумки кинжал, вложил в ее руку:

— Прости, что не смог сделать этого раньше.

По ее щеке сбежала одинокая слезинка:

— Я не понимаю…

— Уже неважно, Кристина. Главное, что твой клинок теперь с тобой. Ты не потеряла его.

Она улыбнулась призраком своей прошлой улыбки, шепнула:

— Спасибо. В том монастыре, где погиб Ганс… Там кузнец, что кует нам кинжалы. Эту тайну он узнал, и поэтому его убили. Не говори Мириам, хорошо? Ей не стоит знать. — Кристина прервалась, проваливаясь в забытье, но с усилием закончила: — Иначе будет беда. Для всех нас. Я посплю немного. Разбудишь меня к утру?

— Конечно. Ни о чем не волнуйся, — сказал я, но не был уверен, что она меня еще слышит.

Я сидел рядом с ней, ощущая точно такую же злую беспомощность, как когда умирала Ханна. Я ничего не мог для нее сделать.

Только быть рядом…

> Москва

> Август 2011 — сентябрь 2012

### ГЛОССАРИЙ

Альбаланд — крупное государство на северо-западе Центрального континента.

Королевство, ранее являвшееся материковой частью Ньюгорта, получило независимость после череды кровавых войн, последняя из которых завершилась морским сражением в бухте Ожидания победой Альбаланда.

Известно сильным флотом, мореходами, путешественниками, первооткрывателями и тем, что оказывает полную поддержку стражам, которые организовали на его территории школу и свою штаб-квартиру.

Политика стражей достаточно сильно влияет на политику страны — четверо магистров Братства стражей входят в королевский совет. Процент от доходов Братства уходит в королевскую казну (аренда земель, право находиться на территории страны), что делает Альбаланд одним из самых богатых государств со стабильной экономикой.


Альта — иное существо. Умеет читать мысли и принимать человеческий облик. Практически уничтожены.


Ангжис — иное существо. Живут крупными кланами в Кайзервальде и его окрестностях. Лояльны к людям. В кланах ангжисов — матриархат, женщины являются правителями. Каждые восемь лет кланы устраивают большие сражения. Победивший клан получает право быть главенствующим на следующий «правящий цикл».


Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.


Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господня, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.


Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.


Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель Кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещенным, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.


Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.


Боздухан — иное существо. Полностью истреблены на материке из-за своей внешней схожести с чертями. В старину ошибочно считались богами урожая и плодородия.


Братство стражей — история Братства, как официальной организации, начинается со времен императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с темными душами. До этого времени стражи в большинстве своем действовали отдельно друг от друга, без четкой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества темных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.


Бригады наемников — наемные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наемных отрядов других стран бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и формируемыми из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.


Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещенных, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живет большое количество лучших ученых Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире после Ливетты, столицы Святого Престола.


Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.


Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоеванной страны. Выражение «богат, словно валиты» — очень распространено. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.


Варяы — иное существо, повелитель тумана, сам способный им становиться, если на него посмотрит человек.


Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.


Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Черном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди язычников дальних стран.


Виеиго — иное существо. Способен принимать облик животных, чаще всего оленя. Обладают магией, жестоки, кровожадны, не любят людей и являются королями лесов.


Визаган — иное существо, опасный людоед, обладающий магией подчинения. Очень опасны и практически неуязвимы для магии.


Викты — племена варваров, населяющие Волчьи острова. В прежние времена часто совершали набеги на северо-западное материковое побережье.


Вион — третий по размеру город Фирвальдена.


Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признает законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведет торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещенной знати Ровалии.


Воины Константина — цепь из статуй колоссальных размеров, протянувшаяся через все южное Прогансу с востока на запад (от восточной границы до океана). Мощные артефакты древности, не дающие темным душам заходить в центр страны. Уничтожены Носителями Чистоты после изгнания стражей из Прогансу.


Гестанские княжества. Обычно различают Западное и Южное — крупные княжества, и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены законы, смягчающие наказание гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.


Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.


Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая свое начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.


Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных церковью.


Далекие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.


Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наемной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.


Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Петр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно в июне множество паломников из всех стран приходят туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.


Еретические государства — Витильское княжество и Золян.


Есфар — жаркая страна, завоеванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.


Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.


Законники — см. Орден Праведности.


Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.


Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего, там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый Крестовый поход.


Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнетом хагжитов, но отвоеванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.


Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.


Искровик — иное существо, родственное жгунам, но в отличие от последних обладает магией огня только в период новолуния.


Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые, лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.


Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.


Кайзервальд — Королевский лес, или Темный лес. Большой лесной массив в Бьюргоне, прибежище иных существ.


Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.


Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.


Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде, ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.


«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только темные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учета собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.


Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живет преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.


Котерн — столица королевства Фрингбоу.


Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее все, что встречается на его пути.


Лавендуззский союз — или Торговый союз Четырех братьев. Создан в Альбаланде на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.


Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.


Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.


Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.


Лисецк — столица Бьюргона.


Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр и на этот раз дармовой выпивки не будет, привел к четырехдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародерству и гибели большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королем, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.


Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединенных в одну страну под знаменем Святого Престола.


Лонн — столица Удальна.


Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).


Малисски — женский монашеский орден.


Мальм — столица Лезерберга.


Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.


Носители Чистоты — государственная организация, созданная в Прогансу и охотящаяся на территории страны за стражами. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.


Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.


Одушевленные — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или темная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевленные могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевленный, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».


Озиварис — иное существо, огромный подземный житель-червь.


Окулл — разновидность темной души. Очень опасна, отличается большим проворством. Даже маленькая рана от когтей окулла является смертельной.


Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.


Орден Праведности(Lex prioria. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своем их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на темных сущностей.

Орденом управляют жрецы.


Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.


При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.


Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другими источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от темных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещен, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество темных душ.


Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.


Пулу — столица При.


Ржав — иное существо, часто недружелюбное к людям. Умеет приманивать золото.


Риапано — столица веры, город-замок, расположенный в центре города Ливетта.

Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются темные души.


Рубежное королевство — некогда единое государство, теперь разделенное на три: Чергий, Витильска и Ольское королевство.


Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод любви ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдаленное отношение и ближе к нечисти, адским псам и темным терьерам ночи.


Руже — столица Прогансу.


Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. Среди выпускников университета большое количество известнейших ученых, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке и искусстве.


Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.


Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.


Саронский шелк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопряда. Саронский шелк является ценной роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.


Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.


Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землей, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.


Солезино — столица герцогства Каварзере.


Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы жить, старге требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для нее смертельным растением.


Степняна — иное существо.


Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевленных. Охотники за темными душами.


Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове в море. Последний оплот иных существ.


Темные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счет которых и существуют в нашем мире.


Тинник — иное существо. Водяной.


Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.


Топляна — иное существо, недружелюбно настроенное к людям.


Тринс — второй по величине город Фирвальдена.


Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.


Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.


Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить ее появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.


Физ — иное существо. Живут в лесу, часто впадают в спячку и срастаются с деревьями в единый организм.


Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.


Фрингбоу — небольшое государство, разделенное горной цепью на две половины.


Хагжиты — жители восточных стран, которым запрещен въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.


Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.


Шапри — иное существо, также называемое адским лесничим. Живет в симбиозе с лесом.

## Проклятый горн

### История первая. Время могил


— На нашем пути сплошные могилы, Людвиг, — с мрачной меланхолией произнес Проповедник.

Он смотрел в яму, из которой торчала почерневшая рука мертвеца. Остальное тело было скрыто под талой мартовской водой.

— Ненавижу могилы! — продолжил мой спутник, и кровь не переставая текла из его проломленного виска. — Они как оспины на теле земли. Почему мы умираем?

Я подул на клинок моего кинжала, и вьющийся вокруг него сизый дымок отпрянул, подхваченный сырым и промозглым весенним ветром. Душа, с которой мне пришлось сражаться, оказалась на удивление сильной для обычного бродяги, не сумевшего пережить зиму и замерзшего среди сугробов.

— Ты спрашиваешь у меня, друг Проповедник? Не знаю. Что об этом говорится в трудах, которые ты то и дело цитируешь?

Он, все так же неотрывно продолжая смотреть на тронутые тлением пальцы, неохотно продекламировал:

— А живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, — всегда Господни.[133] Разве в смерти есть какая-то Его цель, Людвиг? Разве Он не любит нас? И если любит, то почему то и дело я в пути натыкаюсь на трупы?

— Я не настолько мудр, чтобы обсуждать законы жизни и смерти. Все рано или поздно умирают.

Бродящее по колючим кустам Пугало остановилось и поддержало меня горячим кивком. Оно было не против, чтобы умирали. И желательно как можно скорее.

— Если бы я только мог плакать, то уже выплакал бы все слезы за тех, кто мертв, — между тем прошептал мой спутник. Сейчас он выглядел очень старым, уставшим и больным. Словно был не светлой душой, которая не чувствует ни холода, ни простуды, ни голода, а живым человеком.

— Ты сегодня настроен слишком мрачно. Есть основания? — осторожно поинтересовался я.

— Просто дурное настроение. Даже у таких, как я, оно случается. Скажи, тебя не тошнит от смертей? Вокруг нас всегда кто-нибудь расстается с жизнью. Не важно, плохой он или хороший. Сегодня чаша моя переполнилась и мне в кои-то веки жалко все человечество. Должен хоть кто-то скорбеть о нем.

Я убрал кинжал в ножны и отошел от ямы с мертвецом, душа которого несколько минут назад отправилась в ад.

— А мне кажется, причина в ином. Ты как с утра завел речь о темном кузнеце, так и успокоиться не можешь.

Он раздраженной сорокой глянул на меня, поджал губы:

— Этот тип опаснее стаи бешеных волков, но ты, как дурак, продолжаешь лезть на рожон. Ты будто потерял осторожность и забыл о случившемся в Крусо. Мне в двадцатый раз придется напомнить тебе о Кристине.

— Я не забыл! — Это получилось куда более резко, чем я хотел, но старый пеликан мог бы и промолчать.

Стоило закрыть глаза, и я видел заброшенное фермерское поле, на котором, точно золотые цветы, пылали огромные костры. Обугленные трупы, едва дышащая Криста и ее последние слова… Она умерла до наступления рассвета, так больше и не проснувшись. Я упустил тот момент, когда ее неглубокое дыхание остановилось, и просидел рядом с телом, пока не замерз.

С рассветом из Крусо приехали церковники. Среди них был и Роман. Он ничего мне не сказал, просто протянул флягу с крепким нарарским бренди и поспешил к сгоревшей ферме. Я глотал напиток, обжигающий губы и язык, а вокруг суетились инквизиторы, по периметру территории выстраивалась цепь из копейщиков городской роты.

Золотые костры к тому времени почти погасли, но к ним все еще никто не осмеливался приблизиться, такой они источали жар. Трупы хагжита и наемника погрузили на подъехавшую телегу, хотели сделать то же с Кристиной, но я так рыкнул на какого-то монашка, что от меня отстали до решения легата кардинала.

Роман вернулся, сказал, чтобы тело стража оставили в покое, и протянул мне кирку, себе оставив лопату. Мы направились к находящейся на невысоком пригорке березовой роще и начали рыть могилу.

Земля была промерзлой, и каждый удар по ней болью отдавался у меня в ладонях, но я не останавливался, и, когда мы закончили, кожа была стерта в кровь, а спина ныла. Я принес Кристину на руках, она оказалась маленькой и удивительно легкой. Цыган тем временем соорудил из двух молодых березок крест. Когда над могилой появилась горка земли, а Проповедник дочитал заупокойную, я протянул кинжал Кристы, которым та владела так недолго, Роману:

— Поприсутствуй при уничтожении, пожалуйста. Ты ведь можешь выступать как официальное лицо?

Он кивнул, убрал оружие, спросив:

— А что будешь делать ты?

— Уеду прямо сейчас. Возвращаюсь в Арденау.

Но цыган воспротивился этому:

— Извини, Людвиг, не получится. У нас слишком много вопросов к тебе. Придется ответить на них. — И, видя, что я колеблюсь, с нажимом произнес: — Лучше, чтобы это произошло в моем присутствии.

Он был прав. Спешить мне все равно уже некуда. Я не следопыт и не ищейка. Нагнать Вальтера, а я уверен, что он остался жив, так как его тело не нашли, или самого кузнеца — не выйдет.

Я рассказал им сказку о колдуне, который избавился от своих подельников и сбежал. Писарь все аккуратно занес в бумаги, а двое клириков в серых рясах лишь кивнули на прощанье да ушли.

Когда мы прощались, Роман негромко заметил, глядя в сторону:

— Я многое знаю о волшебстве и других силах, Людвиг, но случившееся здесь и на площади Крусо приводит меня в дрожь. Он не смог уничтожить кардинала Урбана лишь потому, что мы были готовы, и благодаря ковчежцу со святой реликвией. Именно эта сила остановила золотое пламя. Но и ее он едва не преодолел. Кто этот человек? Чего он хотел? Почему сперва напал на площади, а затем прикончил этих заговорщиков?

Он все еще ждал правды, которую я не сказал.

— Поговори с ди Травинно.

— Человек, имеющий все шансы стать следующим Папой, вряд ли мне что-то расскажет. — Цыган невесело усмехнулся в усы.

— Про кардинала Урбана твердят то же самое. Кто-то из них двоих может стать Папой, если переживет нынешнего. Поговори с ди Травинно, — вновь повторил я. — Ему известно больше, чем мне.

— Его высокопреосвященство направляет меня с докладом в Риапано. Хочет, чтобы его святейшество услышал факты, а не слухи, что уже бегут по дорогам, обгоняя друг друга.

— Пусть Урбан больше не носит глаз серафима у себя на шее. Снимет и спрячет как можно лучше. И дальше.

Чуть золотистые глаза цыгана стали задумчивыми:

— Весь сыр-бор из-за этого булыжника? Считаешь, что убивший людей на площади и здесь — приходил за ним?

— Да. И Вальтер тоже так думал. Избавь кардинала от этой вещи. Увези камень в Риапано, под защиту святых стен. Спрячь в самое глубокое хранилище.

— Урбан упрям как мул. Боюсь, даже у меня не получится убедить его.

— Тогда хотя бы пусти слух, что глаза серафима у кардинала больше нет. Мол, обет завершен. Иначе тот, кто зажег огонь, снова вернется и на этот раз достигнет своей цели.

— Какой? — быстро спросил Роман.

Я лишь в который раз повторил:

— Ди Травинно знает больше меня.

Я видел, что он решает, как со мной поступить. Ему хотелось получить ответы прямо сейчас, по горячим следам. Но имя, которое я ему называл, значило многое и имело вес. Так что церковник неохотно вздохнул, поджал губы, защищаясь от холодного ветра запахнул плащ пилигрима:

— Бог с тобой, ван Нормайенн. Иди с миром.

Мы распрощались, и каждый направился своей дорогой. Он на юг, я на север — и за первые две недели марта добрался до герцогства Удальн.

Клагенфурт — третий по величине город в государстве — был у меня на пути, но я наткнулся на темную душу, и пришлось сойти с тракта.

Теперь меня окружал просыпающийся после долгого зимнего сна лес. Весенний, едва стряхнувший с себя наваждение холодов, серо-белый и голый. На маленькой полянке из-под еще не сошедшего снега пробивались сотни бледно-лиловых крокусов. Новая жизнь без всякого отвращения соседствовала со смертью.

— Мертвеца закапывать будешь? — Проповедник видел, что я собираюсь уходить.

— Чем? Лопаты все равно нет. Он больше не причинит неприятностей живым.

— Ну, значит, его похоронят лисы да другие твари Божьи.

Я поднял со снега прямой, тяжелый рейтарский палаш с S-образной гардой и свой потертый, промокший с одной стороны от снега рюкзак. Из леса пришлось выбираться по своим же следам. Мое сопровождение поотстало, Проповедник что-то втолковывал Пугалу, а то делало вид, что рядом с ним пустое место, что страшно злило старикана.

— Чего вы там не поделили? — обернулся я, выйдя на размокшую дорогу.

Впереди виднелась какая-то деревенька, справа серые, еще не обработанные поля и снежные проплешины на них, а слева огороженные редким частоколом пустые выпасы.

— Пытаюсь достучаться до нашего придурковатого молчальника. Быть может, он объяснит тебе, что играть в догонялки с неизвестным опасно для здоровья!

— Неизвестный — вот ключевое слово. Я не знаю, кто он такой, как выглядит и чего хочет. Не говоря уже о том, в какую сторону кузнец направился после того, как сжег ферму. В Клагенфурт я спешу совсем по другому делу.

— Да кому ты зубы заговариваешь?! Между прочим, я твоя невидимая совесть. И не надо смеяться! — Последние слова старого пеликана были обращены к Пугалу. — Я больше, чем ты, хожу с ним и…

— Проповедник, ты как ревнивая жена, — укорил я его. — Дай соломенной голове повеселиться. Он уже вторую неделю ходит смурной.

— Да все мы не рады тому, как обстоят дела. Если Кристина была права и кузнец действительно намеревается распахнуть адские врата, то впору отправляться в церковь да замаливать свои грехи перед Господом, так как конец света, увы, не за горами. А насчет тебя мне давно все понятно. Одно другому не мешает. Я ведь знаю, зачем тебе в Клагенфурт. Там живет дочь колдуна Вальтера.

— И я обещал Кристине, что доставлю ее в Арденау.

Проповедник открыл рот, с неохотой закрыл его и потянул впивающийся в шею воротничок сутаны.

— Не держи в себе. Скажи, — подтолкнул я его.

— Не по-божески такое вслух произносить.

— Когда подобные пустяки останавливали твое брюзжание? — Я не мог скрыть иронию, и он пробурчал, не глядя на меня:

— Нечего связываться с отродьем колдуна. В моих краях таких топили сразу после рождения. Как котят. Очень жестоко, конечно, но зато потом проблем меньше было.

— Эм… — Я перепрыгнул через лужу. — Ты мне рекомендуешь убить невинного ребенка?

— Это он пока невинный. А как научится проклятья насылать да дождь из жаб вызывать… Я видел, какая скотина Вальтер. Почему дочь должна быть лучше? Яблоко от яблони…

— И мне ее утопить? — с нажимом спросил я.

Он стушевался и пошел на попятную:

— Нет. Это я так… Не по законам Его наказывать тех, кто ничего не совершил. За поступки отца она точно не должна отвечать.

— Ну вот ты сам все и сказал. Тема закрыта.

На окраине деревни, по соседству с трактом, примостилась почтовая станция. Среди весеннего бездорожья, грязи, луж и талого снега домик с крышей из темной черепицы казался очень уютным местечком.

Какой-то дилижанс, выглядевший довольно богато для этих мест, запряженный четверкой игреневых лошадок, как раз собирался отправляться.

— Нам везет. — Я вскинул руку, привлекая внимание возницы, забиравшегося на козлы.

— Только для благородных, парень! Взять не могу! — отмахнулся тот. — Через два часа пойдет общественный дилижанс.

Мне совершенно не улыбалось торчать здесь, так что я воспользовался своим правом:

— Я из Братства.

Он неохотно глянул из-под широкополой войлочной шляпы и увидел сапфир на кинжале. Знал, что отказывать не резон. Многие страны давно заключили соглашение с Арденау — стражи имеют право перемещаться на любом виде транспорта, даже в графской карете, если это требуется для их работы. Городские управы обязаны предоставлять им место в дилижансах, а если такого не найдется, то помогать с покупкой лошадей.

— Тогда ладно. Залезай. Но оплата у нас дороже. Пол флорина серебром.

Проповедник присвистнул:

— А может, им еще сплясать? Это же грабеж, Людвиг! Вам пора уже было решить вопрос о бесплатном проезде! До города меньше четырех часов! За что такие деньжищи?! Или это передвижной бордель?

Не знаю, с чего он решил считать мои монеты. Брал бы пример с Пугала. То уже вскарабкалось на козлы, а с них на крышу, собираясь прокатиться с ветерком.

Я заплатил вознице, повернул массивную ручку и забрался в дилижанс. Просторный, с мягкими кожаными лавками, бархатной обивкой стен, позолоченными клепками и фигурными хрустальными светильниками на правой стенке.

— Доброго дня, — поприветствовал я пассажиров.

Их было двое. Немолодой мужчина с крупной, бочкообразной грудью, редкими волосами, густыми баками, в дорогом костюме, с золотой цепью на шее. И совсем еще юная девушка, белокожая, хрупкая, с каштановыми волосами. Судя по внешнему сходству, они были родственниками. Или отец с дочерью, или дядюшка с племянницей.

Господин посмотрел на меня хмуро. Одежда на мне была добротная, но явно не подходила для благородного, а следовательно, мне не пристало находиться рядом с ними. Прежде чем он указал на дверь, его спутница мягко намекнула:

— Это скорый дилижанс Клагенфурта, созданный для уважаемых жителей поместий Ваугта и Доргельбау. Он не берет сторонних пассажиров.

— Благодарю вас…

Я сделал многозначительную паузу, и мужчина поколебался, прежде чем назвал себя:

— Господин Клаус фон Демпп, ландрат[134] Доргельбау. А это моя дочь Ульрике. Кто вы?

— Я Людвиг ван Нормайенн, из Братства, — представился я и обратился к девушке: — Если бы не важные обстоятельства, я не побеспокоил бы вас, госпожа.

Ландрат неохотно кивнул:

— Страж имеет право путешествовать с нами, Ульрике.

Дочь улыбнулась:

— Простите, господин ван Нормайенн, мою грубость. Я не знала. В прошлый раз в наш экипаж забрался какой-то странствующий студент в цветастом плаще, и отец выбросил его на обочину.

Клаус фон Демпп заворчал, словно старый пес. Ему явно было неприятно вспоминать об этом.

— Вы тоже направляетесь в Клагенфурт?

— Совершенно верно, госпожа.

— Были когда-нибудь там?

— Ульрике, — укорил ее ландрат. — Твоя назойливость бестактна.

Девушка виновато опустила глаза:

— Простите, господин ван Нормайенн. Я совершенно не думала вам досаждать.

— Какое милое дитя! — восхитился Проповедник, все это время сидевший рядом.

— Ну что вы. Вы мне совсем не досаждаете, — ответил я, про себя отмечая, насколько мягко двигается карета. — Я никогда не был в Клагенфурте.

— Поверьте, вы не разочаруетесь. Очень красивый город, особенно его старая часть. Ну и сады герцога возле летнего дворца. Жаль, что сейчас не апрель, когда все начинает цвести. Вы ведь из Альбаланда? В вашей стране много тюльпанов.

Я кивнул. Именно моряки-альбаландцы привезли первые тюльпаны от хагжитов.

— Если вы не знаете, где остановиться, то таверна «Два сердца и шпага» лучшее место в городе.

Проповеднику пришла в голову кое-какая мысль, и он ее тут же озвучил:

— А может, это и не милый ребенок. Может, она настолько сошла с ума от настоящего живого стража, что ночью ты обнаружишь ее у себя в постели. А потом папочка прибьет твою содранную кожу к своим воротам.

Я, как водится, оставил его слова без внимания:

— Воспользуюсь вашей рекомендацией, спасибо.

Фон Демпп благосклонно улыбнулся, отвернулся к окну. Его дочь, подложив под голову атласную подушку, прислонилась к стенке и задремала. А спустя уже полчаса крепко спала.

Ее отец, отвлекшись от созерцания весенних пейзажей, вновь заинтересовался мной и спросил негромко, чтобы не разбудить девушку:

— Вам известно, что в Клагенфурте напряженная обстановка?

Я удивленно поднял брови:

— Нет. Но если там не все так безоблачно, зачем вы туда едете? И тем более везете ее?

— Ландраты должны присутствовать на совете городской управы. А Ульрике… Хочу отправить ее к тетке, в Бьюргон, подальше отсюда. В Клагенфурте она останется на одну ночь, а затем уедет первым же дилижансом. Если честно, не думаю, что в городе что-то случится. Слава Богу, это не Лисецк.

— В чем проблема?

Тот тяжело вздохнул:

— Клагенфурт — город ремесленников. Он триста лет процветает благодаря своим мастерам, гильдиям и товарам. Цеха вечно враждовали между собой за вольности, поставщиков, внимание знати да деньги клиентов. Но теперь гильдии в первый раз объединились и начали мутить воду. Они недовольны тем, что вскоре должно произойти. Вы ведь знаете, что наш герцог увеличил плату со всех северных городов из-за нового армейского налога?

— Нет. Я редко бываю в Удальне. Намечается война?

— Обострения на границе с Лезербергом из-за угольных шахт. В январе несколько мелких стычек. — Он рассеянно погладил золотую цепь на шее. — Надеюсь, этим все и ограничится, но его светлость на всякий случай решил уделить внимание армии. Моя страна ни с кем серьезно не воевала вот уже тридцать лет. Герцог покупает флотолийские аркебузы и пушки. И набирает шесть новых рейтарских полков для усиления границы. Сами знаете, в какие суммы обходятся подобные реформы.

Я знал. Лошади, клинки, кирасы, порох, ядра, фураж, жалованье солдатам, привлечение наемных частей и прочее, прочее, прочее выльются в итоге в гору золотых флоринов.

Сегодня я был склонен к подозрениям и отметил для себя, что приграничный конфликт возник очень быстро после того, как его светлость передал под опеку Геры Эрика. Если вспомнить, что Орден имеет довольно серьезное влияние в Лезерберге и не может мстить Риапано, в отличие от герцога, которого можно подергать за усы…

Заговор вырисовывается занимательный.

Если моя теория верна, не думаю, что будет кровопролитная война. Князь Лезерберга, конечно, дружен с законниками, но не настолько, чтобы развязывать серьезный конфликт, терять людей и деньги.

— Мастеровые не желают оплачивать войну. Даже скоротечную, — понял я.

— Не желают. Урожай в прошлом году был плохой, цены на продукты выросли. Той весной уже повышали налог на армию, теперь происходит то же самое, но деньги требуют большие. Но воду, господин ван Нормайенн, мутят отнюдь не мастеровые, а главы гильдий. С тех, кто торгует шелком, шерстью и хагжитскими пряностями, налог берут немалый. И конечно же никто из них не желает распахивать сундуки с золотом и отдавать тридцать процентов своего годового дохода.

— И поэтому гильдии предпочитают тыкать зажженным факелом в солому.

— Очень точно сказано, страж. Простой рабочий люд вспыхивает, как порох. Нужна лишь метко брошенная искра.

Он покосился на спящую дочь, и на его лице впервые появилось тревожное выражение.

— При каких обстоятельствах следует ждать неприятностей? — спросил я.

— Если совет ландратов одобрит налог.

— Слова его светлости разве недостаточно?

— У Клагенфурта ряд вольностей, которым уже несколько веков. Сперва ландраты обязаны подтвердить, что принимают налог. После их голосования городская управа из восьми избранных уважаемых жителей подписывает бумагу и отправляет ее бургомистру. И только после его печати, обязующей чиновников собрать подати, начинает действовать приказ герцога.

Я усмехнулся, вспоминая его светлость Рихарда фон Заберга. Нрав у этого правителя был не то чтобы мягкий.

— И как часто благородные люди из ландратов вашего региона идут наперекор властелину страны?

Он вернул мне усмешку:

— Никогда.

— Сплошная никому не нужная бюрократия, — презрительно скривился Проповедник.

— Ваше решение всего лишь формальность. Вы поддержите налог.

Фон Демпп развел руками:

— Иного способа все равно нет. Нам нужна сильная армия, для этого требуются деньги. И лучше столкнуться с недовольством черни, чем с обвинением в государственной измене. Гильдии сеют смуту, но я уверен, что у них не хватит духу начать бунт. Бургомистр хорошо платит стражникам.

— Их меньше, чем горожан, — резонно возразил я ему.

— Конечно. Но совет ландратов еще в сентябре одобрил наем двух рот кондотьеров. Это почти пятьсот хорошо обученных солдат.

Угу. Хорошо обученных убийц. Кондотьеры серьезные рубаки, но северян они никогда не любили и частенько меняли хозяев. Лично я не поручусь, что, если в городе закипит, они останутся верны бургомистру. Вполне возможно, вместо того чтобы подавлять бунт, наемники пойдут грабить и насиловать.

— А кроме них? — поинтересовался я. — Есть в городе регулярные части?

— Да. Рота латников и бригада легкой кавалерии. Уверен, армия подавит любые волнения.

Я хмыкнул.

— В Лисецке тоже так думали. Народ затоптал солдат, — напомнил я ему. — Когда случается бунт, люди перестают быть людьми и превращаются в жаждущую крови толпу.

— Я их не боюсь, — рассмеялся он.

А зря.

— Когда собирается совет?

— Послезавтра в полдень. Перед этим отправлю Ульрике к сестре.

— Позвольте вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы рассказали мне все это с какой-то целью. Рассказали, хотя не любите таких, как я. И не слишком возражали, когда ваша дочь пригласила меня в ту же таверну, где собираетесь остановиться и вы. Почему?

Несколько секунд он изучал меня, затем, признавая правоту моих слов, неохотно произнес:

— Мой отец называл вас компанией, собранной из беспризорников без роду и племени. Мелкими зверьками, из которых выращивают псов, натасканных и подготовленных для убийства. Его злило, что нам, благородным, зачастую приходится считать вас ровней и спускать многое из того, что непозволительно другим.

Я знавал подобных господ. Их страшно бесит, что у людей вроде меня есть возможности, которых нет даже у владетелей. Например, долгая, пускай и в теории, жизнь. Или право ехать с ними в одной карете. Кое-кто из баронов и ландратов решительно не может вытерпеть подобную, на их взгляд, несправедливость.

— Слышал подобную точку зрения. Она довольно быстро меняется, стоит лишь во влиятельном доме случиться необъяснимому. Тогда все принципы отметаются, и благородные господа зовут таких, как я.

— Вполне понимаю вашу иронию. — Он не показал, что ему обидны мои слова. — Но в моей стране дворяне ревностно относятся к своему положению и привилегиям. Так что, простите, господин ван Нормайенн, мало кто стерпит присутствие стража в экипаже для благородных господ. Если, конечно, сам страж не является носителем высокой крови, как двое детей нашего герцога.

Проповедник хмурился. Ему не нравилось, что его спутника считают человеком второго сорта. Старый пеликан давно привык, что лишь он может выражать недовольство моими поступками.

— И тем не менее я еду рядом с вами.

— Законы. — Его улыбка как бы говорила мне, что, не будь их, мы бы не беседовали. — К тому же я гораздо терпимее своего отца и куда меньше кичусь благородной кровью. Времена изменились.

Он откинулся на мягкую спинку кресла и вновь стал изучать проплывающий пейзаж. Но я кашлянул, привлекая к себе его внимание.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, ландрат. Если общество стража вам не слишком приятно, то почему не ограничить наше знакомство дилижансом?

— Из-за нее. — Фон Демпп кивком указал на спящую дочь. — Она всегда мечтала увидеть человека из Братства.

Сочтя, что этого ответа достаточно, ландрат сделал вид, что забыл обо мне.

— Ложь, — пропел мне на ухо Проповедник. — У этой благородной паскуды на роже все написано.

Я ободряюще кивнул, мол, выскажи свои предположения.

— Он считает, если что-то вдруг действительно начнется, то страж под одной с ним крышей защитит его семью. Вас же обычно не трогают.

Я вспомнил бунт в Лисецке, озверевшую толпу и то, как мы с Гансом улепетывали по улице. У тех, кто гнался за нами, как-то выскочило из головы, что стражей лучше не трогать.

Так что, мне кажется, фон Демпп зря надеется на защиту того, кого не слишком-то жалует.


Пугало весь вечер проторчало возле окна. Оно напоминало лисицу, почуявшую близость цыплят, и теперь во всей его позе сквозило предвкушение. А предвкушать Пугало могло только одно — развлечения, которые частенько были у него довольно однобоки и для всех остальных заканчивались кровью и смертью.

Я тоже чувствовал напряженную обстановку в городе. Атмосфера тревоги растеклась по улицам, заползла в дома, а следом за ней, на мягких лапах, следовал пока еще невидимый, но уже ощущаемый страх. Кроме этих двух вечных спутников был еще кое-кто. Но столь призрачный, что я не готов был поручиться, что слышал шорох плаща и видел блеск луны на лезвии косы.

Люди выглядели нервными, шептались, косились на усиленные патрули стражи и наемных рот. За час до сумерек город закрыл ставни и захлопнул двери. Улицы опустели.

Когда стемнело, я зажег свечи, Проповедник присоединился к Пугалу возле его наблюдательного пункта, проводил взглядом десяток солдат в кирасах, с алебардами и факелами и высказал в общем-то здравую мысль:

— Уезжай, пока не началось. Опереди события, залезь в карету, запрыгни на лошадь, используй ноги, но беги. Времени у нас мало. Потом ландраты, точно глупые гуси, поддержат закон герцога, и, если главы гильдий хорошо обработали мастеровых, начнется погром.

— Проповедник, ты меня поражаешь своими тактическими решениями. — Я как раз снимал сапоги. — Я не могу уехать прямо сейчас и без дочери Вальтера.

— Святой Лука! Ты хоть и здоровый, но вроде не тупой! Так забери ее! Немедленно!

— Не выйдет. Их дом в Мельничьем колесе. Знаешь, что это такое? Внутренняя городская стена. Со всей ерундой, что творится, ворота закрываются за час до заката. Я узнавал у хозяйки. До утра туда не попаду. Так что расслабься. К тому же мне никто так просто ничего не отдаст. С утра следует оформить документы.

Он хлопнул себя по лбу:

— Ах, ну да! Ведь чтобы не прицепился Орден, требуется какая-то бумажонка… как ее там?

— Право передачи родственника Братству. С подписями родителей, или попечителей, или опекунов, если только это не круглая сирота. Тогда попечителем выступает любой священник. Также требуются печати, разрешения и заверения. Да еще мать следует уговорить.

— Да отойди ты оттуда! — с раздражением обратился Проповедник к Пугалу. — На улице тьма хагжитская. Ни черта не видно.

Оно даже не шелохнулось.

— Почему Вальтер так уверен, что у его ребенка есть дар? — вновь перескочил старый пеликан на беспокоившую его тему. — Разве темные души не должны были уже найти ее?

— Если дар проявился несколько месяцев назад, то нет. Он слишком слаб. Потребуется год или два, чтобы он развился и привел к проблемам. Пока ребенок мал, темные души ему не страшны. До девяти лет точно.

— Но в Братство вы берете чуть ли не с пяти.

— Просто и мы, и Орден предпочитаем забирать детей как можно раньше, чтобы научить их как можно лучше.

— Ты ведь не только заботишься о ребенке со способностями, да?

Порой Проповедник становился очень проницательным. Я не ответил, и он едва слышно хмыкнул:

— Девочка станет заложницей в Арденау?

— Она станет ученицей. С такими же правами, как и у всех остальных детей. Но если через нее магистры смогут надавить на Вальтера, то я не сомневаюсь — они сделают это.

Он молчал, обдумывая услышанное, и я завалился на кровать, предупредив его:

— Последний вопрос. Мне, в отличие от тебя, приходится спать.

— Как ты думаешь, зачем он просил Кристину забрать дочь в Арденау? Почему не в Орден, с которым колдун сотрудничает?

— Это целых два вопроса. — Прежде чем ответить, я положил руку под голову. — Ну, если верить истории о том, что темный кузнец заплатил какому-то законнику темным кинжалом, чтобы тот в обмен отдавал ему клинки стражей… Вряд ли Вальтер сильно жаждет, чтобы его ребенок оказался в месте, полном гадюк.

— А мне кажется, что это попытка искупления. Или откупа. Это уж как тебе больше нравится. По его вине погибли несколько стражей, и теперь он отдает свое дитя в Братство.

— Проповедник, порой ты слишком хорошо думаешь о людях. Давай спать…


— Людвиг! Вставай! — Старый пеликан орал мне прямо в ухо. Такие вопли даже каменного идола подняли бы, не то что меня.

Мало что соображая со сна, я сел на кровати.

— Какого черта?! — довольно зло спросил я у него.

Комнату заполнял бледно-алый свет, льющийся из окна, и силуэт Пугала, прилипшего к стеклу, был, несмотря на глубокую ночь, прекрасно различим. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что означает это зловещее зарево.

— Твою мать! — в сердцах сказал я, поспешно одеваясь. — Началось!

— Пожар? Ну да. Горит уже несколько минут.

— Какой, к чертям собачьим, пожар?! Это бунт.

— Иисусе Христе! — перепугался тот. — А ты не путаешь? Совет по вопросу принятия налога ведь еще не собирался!

— И не соберется. Гильдии не стали ждать. Черт! Как же не вовремя!

Я услышал крики на улице, выглянул вниз, увидел фигуры с факелами. Почти с десяток пытались выбить дверь в соседнем доме, используя для этого дубовую лавку. Еще несколько человек бросились к таверне.

— Просто прекрасно! — Я оставил рюкзак на месте, забрав из него лишь деньги.

— Чего они хотят?

Пугало на вопрос старого пеликана красноречиво провело пальцем по горлу.

— Чего обычно желают люди, когда наступает беззаконие? Убить, ограбить, сломать, поджечь и изнасиловать. Не поручусь, что именно в таком порядке. — Я взял лежащий на столе палаш, пожалев, что нет при себе пистолетов. — Горожане одуреют от крови и вседозволенности и устроят такое, чего постыдились бы банды ландскнехтов.

— Но это же их город! Они же не солдаты, которые берут его штурмом! Им здесь жить!

— Когда подобные мелочи кого-нибудь останавливали? Превратиться из примерных горожан в кровожадное стадо — дело нескольких минут. Лисецк тому примером.

По лестнице застучали сапоги и башмаки.

— Он здесь? — спустя несколько секунд грубо спросили за моей дверью.

— Нет! В конце коридора. Там лучшие комнаты. — Я узнал хриплый голос хозяйки.

И он был отнюдь не испуганным.

Вновь топот. Компания направилась прочь.

Мы с Проповедником переглянулись, так как оба знали, кто снял большие апартаменты.

Загрохотали кулаки.

— Открывай, чертов ландрат!

— Господи! — кротко вздохнул Проповедник. — За что, Господи?!

Пугало проворной крысой уже юркнуло наружу. Оно не желало пропустить ни секунды происходящего действа.

— Ты должен помочь! — неожиданно сказал старый пеликан.

Взявшись за засов, я все же не удержался от колкости:

— На тебя это не похоже. Обычно ты умоляешь не вмешиваться.

Я вылетел в плохо освещенный коридор в тот момент, когда мастеровые высадили дверь и с ревом вломились к ландрату. Почти тут же раздался высокий, пронзительный девичий крик.

Хозяйка «лучшей таверны в городе» оказалась у меня на пути. Рядом с комнатами она присутствовала не без причины. И дураку понятно, кто сообщил о важном постояльце и привел жаждущих расправы горожан. Я не церемонясь отшвырнул ее в сторону, к стене, шагнув внутрь.

Помня Лисецк, я не собирался допускать тех же ошибок, что мы совершили с Гансом в прошлый раз. Беседы и увещевания здесь бесполезны.

Их было шестеро. Один держал вырывающуюся из его рук кричащую девчонку, двое повисли на плечах ландрата, а их товарищ безостановочно тыкал сапожным ножом благородному в грудь и живот.

Остальные наблюдали.

Мой палаш со свистом рассек воздух, опустился на плешивую голову ближайшего парня, расколов череп с противным звуком и разбрызгав мозг и кровь во все стороны.

— Какого че… — Товарищ убитого начал оборачиваться, и я ударил с отшагом назад, концом клинка, перерубив ему гортань, так что вместо того, чтобы произнести оставшиеся звуки, человек лишь захрипел, пытаясь зажать руками рану.

Убийца с сапожным ножом бросился на меня. Через мгновение к нему присоединились двое других, наконец-то отпустившие уже мертвого ландрата. Они отцепили от поясов мастеровые топорики,[135] решив, что втроем без труда меня одолеют.

Четвертый, самый здоровый, продолжал держать девчонку.

Судя по нашивкам гильдий на куртках, они были сапожниками и шорниками. Ребята умели нападать толпой да дубасить одиночек, но по тому, как они двигались и мешали друг другу, становилось ясно, что с хорошо вооруженным человеком до этого никогда не сталкивались. Я отступил в коридор, обеспечив придуркам выход через узкую дверь поодиночке.

Первый сунувшийся ко мне упал на пол с перерубленной ключицей, двое других сразу же отступили назад, понимая, что так просто меня не взять. Я не дал им времени на то, чтобы придумать какой-нибудь план действий.

Атаковал одного, он парировал топориком, но мой тяжелый клинок заставил его отшатнуться. Я, сократив дистанцию, режущим движением палаша полоснул его по руке, повернувшись на левой ноге, что есть силы ударил гардой в лицо, круша зубы и челюсть.

Тут же присел, вскидывая палаш вверх и защищая голову от удара человека, подскочившего ко мне сбоку. Пнул его ногой по колену, промазал, перехватил руку и всадил широкий палаш между ребер, так что он выплюнул кровь прямо мне в лицо.

Мой клинок застрял, я, чертыхаясь, оттолкнул мертвеца, и, пока вытирал рукавом кровь, попавшую на веки, оставшийся в живых мастеровой начал действовать.

Он швырнул в меня Ульрике. Я поймал ее, точно мяч для игры в квильчио, хоть как-то смягчив падение, а после мне уже стало не до того, чтобы проверять, как чувствует себя дочь погибшего ландрата.

Я не самый маленький человек в мире, но этот детина походил на гору. Он оказался молодым черноволосым парнем, крайне разозленным тем, что я устроил здесь самую настоящую мясную лавку, разделав на грудинку и бекон его товарищей. У противника не было никакого оружия, но каждый из его кулаков напоминал молот, а руки были достаточно длинными, чтобы не давать мне воспользоваться кинжалом.

Мастеровой оказался очень подвижен и умело загонял меня в угол. Оставалось лишь уклоняться, ощущая, как ветер то и дело проносится рядом с лицом. Я пытался зацепить клинком по его запястьям, но не успевал, так быстро мелькали его оглобли.

Я едва не споткнулся об одно из тел, и он, с ревом оказавшись рядом, схватил меня за грудки и кинул. Перелетев через стол, я грохнулся на пол, радуясь, что мне противостоит все же любитель, а не опытный боец, который бы не швырялся мной, а уже сломал шею.

Ульрике с отчаянным воплем прыгнула великану на спину, замахнулась, и я увидел в ее руке мастеровой топорик. Первым ударом она отрубила парню правое ухо, вторым рассекла лицо. Но эти раны, пускай и кровавые, не убили его.

Ремесленник, вопя, сгреб ее за шкирку здоровой лапищей, отбросил от себя, точно надоедливое насекомое. Пока он, забыв обо всем на свете, пытался нашарить в полутьме собственное ухо, я оказался рядом, оттянул его подбородок вверх, натягивая кожу на шее, и одним движением перерезал горло.

— Подыхай, мразь! — плюнула ему в лицо дочь ландрата в разорванном платье.

На улице гулко забил набат, и его звон подхватили колокола других церквей.

— Тревога? — Проповедник, в отличие от ходящего по лужам крови Пугала, стоял в дверях.

— Нет, — ответил я ему. — Призыв выйти на улицу всем, кто еще остается дома.

Я убрал кинжал в ножны, с большим трудом вытащил палаш из мертвеца. Один из мастеровых, тот, кому я разбил лицо, все еще был жив. Я, не глядя на него, подошел к девчонке, стоявшей на коленях возле мертвого ландрата:

— Нам следует уходить, госпожа фон Демпп. Пока еще не поздно.

Она обернулась ко мне, и я увидел, что ее щеки мокрые от слез.

— А отец?

— Думаю, он бы не хотел, чтобы вас схватили.

Мне показалось, что она откажется и придется волочь ее силой, но девушка кивнула:

— Да. Вы правы… Конечно, вы правы.

Мы вышли в коридор в тот момент, когда снизу раздались истеричные вопли хозяйки:

— Быстрее, олухи!

Я взял Ульрике за руку, потянул за собой, в противоположную от выхода сторону. Здесь, в закутке, была еще одна лестница, заканчивающаяся люком, ведущим на чердак.

На нем висел хлипкий замок, я выломал его с помощью палаша, используя тот как рычаг. Толкнул крышку от себя, забрался, помог девушке. Сквозь окошко проникало алое зарево, бросая узкую полоску света на дощатый пол. Я увидел сваи, несколько ящиков, лопату и поломанные грабли. Ящики, на наше счастье, оказались тяжелыми. Я приволок их, поставил на люк. Это должно было задержать преследователей на какое-то время.

— И что теперь? — негромко спросила Ульрике.

— Вы боитесь высоты?

— Не знаю, — нахмурившись, ответила она. — Хотите сбежать по крыше?

— Ничего другого не остается.

— В городе ведь тоже опасно, да?

— Там, по крайней мере, не знают, что вы дочь ландрата. Ваша юбка… — Я указал на порванную ткань. — Будьте осторожны, пожалуйста.

Она быстро кивнула:

— Со своим платьем я совладаю. Просто не бросайте меня.

Я распахнул окно, выбрался наружу. Следом за мной вылезла девушка. Охнула, закачалась, теряя равновесие из-за поехавшей под ногой черепицы, и я тут же подхватил ее под локоть:

— Держитесь! Не смотрите вниз!

Она хотела мне ответить, но налетевший порыв холодного мартовского ветра заставил ее вздрогнуть. На ней было лишь легкое платье, совершенно бесполезное по такой погоде.

На двух городских звонницах били в набат, слышались ослабленные расстоянием крики, хлопки выстрелов из аркебуз. Я быстро осмотрелся, постаравшись оценить обстановку.

На окраинах, у внешней стены и за ней, в пригородах, все было спокойно. Казалось, тамошние жители и не подозревают о том, что творится в других частях города. Ближайший пожар бушевал на соседней улице, и горело там очень хорошо. Языки пламени порой взлетали выше крыш — скорее всего, бунтовщики подожгли какие-то склады.

Я насчитал двенадцать пожаров, разбросанных по всему городскому центру, старым кварталам, мастеровым цехам. Уверен, что это не конец, а лишь начало.

— Как мы спустимся? — спросила меня Ульрике.

— Должна быть лестница. Идемте!

Я подвел ее к краю крыши, обернулся, проверяя, нет ли преследователей. Все было тихо. То ли они не догадались, куда мы делись, то ли все еще не могли открыть люк.

На дальней крыше я уловил движение — нечто небольшое и темное забралось на выступающий карниз и жадно нюхало воздух. Нечисть чувствовала смерть, выползала из укромных щелей, чтобы принять участие в кровавом пире. Уверен, что скоро дадут о себе знать и темные души. Как старые, так и новые, появившиеся в эту ночь. Нас тварь не замечала, все ее внимание было приковано к тому, что происходило на соседней улице.

— Людвиг! — окликнул Проповедник. — Вот тут можно слезть.

Эта сторона дома смотрела во внутренний двор. Я увидел небольшой балкончик, на который было нетрудно спрыгнуть, а с него вполне реально перебраться на скошенную крышу сарая.

— Я не смогу, — прошептала девушка, стоило ей оценить расстояние.

— Сможете! — возразил я. — Другого пути нет. Я пойду первым, затем поймаю вас. Хорошо?

Она с сомнением кивнула.

Я отстегнул палаш, бросил его вниз, и она вздрогнула от громкого лязга железа. Еще раз ободряюще кивнув Ульрике, взялся руками за выступ, повис, а затем разжал пальцы. Приземлившись, махнул девчонке. Высота в два моих роста ее пугала, и она нерешительно села на краю. Затем вспомнила, как это делал я, тоже повисла на руках, предоставив мне возможность любоваться тройкой кружевных юбок.

— Поймаю!

Она полетела вниз, и я подстраховал Ульрике, подхватив на руки. Дальше все пошло как по маслу. Я спрыгнул на сарай — у него оказалась крепкая крыша, выдержавшая мой вес, — помог спутнице, и уже через две минуты мы очутились на земле.

Тут же залаял цепной пес. Не обращая на него внимания, я повел девушку к забору, сильным ударом ноги выбил хлипкую калитку и шагнул в темный, узкий переулок.

— Я постараюсь вас спрятать. Этой ночью дочери ландрата на улице находиться опасно.

— Они знали, где мы остановимся. Они убивают всех, кто должен был выносить решение по налогу.

— Вы правы. Сперва их, а затем всех, кто попадется под руку.

— А бургомистр? Вице-примар? Каноник?

Я покачал головой:

— Не знаю. И не хочу о них думать. Если им будет сопутствовать удача, они увидят следующее утро.

Мы вышли на улицу и тут же отпрянули назад, во тьму переулка, так как за углом загрохотали копыта. Шестеро всадников пронеслись мимо, отчаянно нахлестывая лошадей, торопясь куда-то в сторону ворот внешней стены.

— Стража, — негромко сказал я.

— Они остановят безумство.

У меня было впечатление, что ребята спешат не для того, чтобы выполнять свою работу. Скорее наоборот, их основное желание — свалить как можно быстрее и как можно дальше. Иначе отчего они проскакали не в сторону ратуши и домов богатых горожан, где сейчас, уверен в этом, льется кровь.

Ульрике дрожала от холода, и я протянул ей свою куртку, несмотря на возражения.

— У меня свитер. Мне не холодно. Надо было раньше вам отдать, но я боялся, что одежда большого размера помешает вам спуститься.

Она сразу же утонула в ней, став еще более затравленной и несчастной.

— Я отведу вас в безопасное место. Просто доверьтесь мне. И ничего не бойтесь.

Девушка лишь сжала мои пальцы, и мы поспешили по затаившейся улице.

На трупы мы наткнулись возле сада, что разбили на берегу Обводного канала. Ульрике, увидев мертвых и темную кровь на камнях, не произнесла ни звука, лишь побледнела и шагнула назад.

— Это же мастеровые. Почему убивают их? — не выдержав, спросила она, когда мы прошли мимо.

— Ландратами не ограничатся. Бьют всех. В первую очередь чужаков. Затем богачей. Потом тех, кто не в их мастеровой гильдии, или же тех, кого они ненавидят и давно затаили против них зло. Ночь — жестокое время, госпожа фон Демпп.

К утру на улицах, особенно центральных, окажется много трупов, если только городская стража и расквартированные в Клагенфурте военные части быстро не опомнятся и не возьмут ситуацию под свой контроль.

Опыт подсказывал, что как минимум четверть военных и стражи присоединятся к грабежам и погромам.

Вновь трупы. Я склонился над телом женщины, увидел, что ее ударили по голове, проломив череп, перевернул тело на живот и начал распутывать шнуровку платья.

— Что вы делаете?! — с ужасом спросила Ульрике гораздо громче, чем стоило.

— Да-да. Мне тоже хотелось бы это знать, — поддержал ее Проповедник. — На тебя это не очень-то похоже.

— Она мертва. И ей больше не нужно ни платье, ни теплый плащ. В отличие от вас. К тому же ваша одежда слишком богатая, а потому заметная. Ее следует сменить как можно скорее.

— Это так необходимо?

Я посмотрел ей в глаза:

— Да. Если вы хотите выжить.

Та поколебалась, а затем начала помогать мне раздевать труп.

— Проповедник, верти головой. Если кто-то появится, скажи.

— Уже делаю это, — ворчливо бросил тот.

— С кем вы говорите? — нахмурилась девушка.

— С одной светлой душой. Не бойтесь.

— Сегодня я боюсь только людей.

Крики раздались за соседним домом, я вскочил, держа в руках палаш и бросив моей спутнице:

— Поторопитесь.

Но кто бы там ни шумел, на улице он не появился.

— Где можно переодеться? — спросила дочь ландрата.

— О, Господи! — закатил глаза Проповедник. — Сейчас не время для скромности!

— Вот здесь. — Я указал ей на темную подворотню, которую наполовину загораживала жестяная бочка с дождевой водой. — Пожалуйста, быстрее.

— Святой Франциск Ньюгортский и все его несчастные дети! — занервничал старый пеликан. — Зная благородных дам, могу сказать, что без служанки она провозится целую вечность.

Он ошибся. Ульрике справилась за три минуты. Платье было ей почти в самый раз, а теплый плащ на плечах, темно-коричневый и длинный, подходил гораздо лучше, чем заметные ярко-голубые тряпки благородной.

За это время на улице так никто и не появился.

— Мы пойдем к внешним воротам?

— Нет. Слишком далеко. Уверен, они либо закрыты, либо их уже захватили. С той стороны недавно раздавались выстрелы…

Я осекся. Из окна ближайшего дома, светленького, аккуратного и ухоженного, с криком вывалился человек. Раздался глухой удар, и тело, дернувшись, осталось лежать на мостовой. Двое убийц высунулись наружу, посмотрели на мертвеца, увидели нас.

— Идите спокойно. — Я чувствовал, как ногти Ульрике впиваются в мою ладонь.

Убийцы проводили нас взглядами, так и не окликнув.

— Я веду вас в «Фабьен Клеменз и сыновья». Ближайшее отделение через три квартала отсюда.

— Это почти рядом с Ратушной площадью. Не лучше ли укрыться в каком-нибудь доме?

Я остановился, завидев впереди разгромленные торговые лавки и мертвецов в исподнем.

— У вас есть на примете такой, госпожа фон Демпп? — напрямик спросил я.

— Нет. — Она прижалась к стенке, обходя трупы и стараясь на них не смотреть.

— И у меня тоже. Нас попросту не пустят. Не в эту ночь. А если пустят, то существует слишком большой шанс, что выдадут.

— Но банк… Сейчас ночь. Они не работают. А если там кто-то и есть, разве клерки откроют нам дверь?

— В Лисецке они помогали людям. Три отделения спасли от резни почти сотню человек. Основное требование — вы должны быть клиентом «Фабьен Клеменз и сыновья» и на вашем счету должны храниться деньги. Много денег. Как у вас с этим?

Она задумалась:

— Отец сотрудничал с ними. Год назад он сделал мне подарок, открыл счет. Сколько там дукатов, я не интересовалась. Была только раз, когда заключали контракт.

— Уже легче. Значит, нас хотя бы выслушают.

— Люди, грабящие торговые лавки, пойдут разорять и место, в котором хранится золото. — Несмотря на сильный стресс, она рассуждала очень здраво.

— Верное предположение. Но только «Фабьен Клеменз» это не магазин, торгующий шерстью. Их еще никому и никогда не удавалось ограбить.

— Впереди опасность! — крикнул Проповедник, который, точно ищейка, рыскал по переулкам и теперь находился на противоположной стороне улицы, возле решетчатой ограды небольшой церковной часовни.

— Постойте, — попросил я Ульрике, а сам прокрался вперед и выглянул из-за угла.

Человек двадцать, все с оружием, пытались выломать ворота богатого дома. Створки оказались мощными, в ход пошли топоры.

— Смерть пособникам ландратов! — закричал пузатый мужик в фартуке портного.

— Смерть! Смерть! Смерть! — подхватила толпа, и факелы бросали на их искаженные ненавистью лица кровавые блики.

Несколько человек вытащили из церкви лавки, свалили их в груду и разожгли большой костер. Какой-то юнец, опьяненный своей удалью и вседозволенностью этой ночи, зашвырнул факел на крышу, но тот скатился по черепице, упал за забор. Идею молокососа подхватили еще несколько человек, но теперь они целились в окна. Одному удалось попасть, и факел, под улюлюканье народа, поджег штору. И в этот момент дом ожил, и с разных этажей прогремел слаженный залп восьми-девяти аркебуз.

Осажденным не надо было даже целиться. Жаждущих пробраться внутрь оказалось довольно для того, чтобы каждая из тяжелых пуль нашла свою цель. Послышались крики, в основном гневные, фасад начало заволакивать сизым дымом, толпа с ревом насела на ворота, желая как можно быстрее добраться до обороняющихся.

И тут грохнуло так, что землю у меня под ногами тряхнуло. Пугало аж подскочило, а затем, ничего не говоря, поспешило в гущу событий. У тех, кто скрывался в доме, оказалась легкая пушка, но, как видно, не имелось ядра. Скорее всего они не нашли ничего лучше, как засыпать в ствол пуль и положиться на волю создателя. Несмотря на расползающийся едкий дым, я видел, что ошеломленные люди разбегаются, на мостовой лежат раненые и убитые.

— Что там? — спросила Ульрике.

— Ничего хорошего. — Я повернул на север, обходя квартал по кругу.

Мы прошли мимо четырех домов с выбитыми дверьми. На крыльце одного плакала женщина. Увидев нас, она в страхе отступила во мрак.

Проповедник поотстал, и мы нос к носу столкнулись с шестью бунтовщиками. У одного из них в руках было копье, остальные оказались заняты тем, что сваливали награбленное добро на подогнанную телегу. Мы их интересовали лишь до тех пор, пока они не поняли, что чужаки не претендуют на добычу. Так что мы беспрепятственно прошли дальше.

— Аптекарская улица, — сообщила мне Ульрике, когда я спросил, где мы находимся. — До Ратушной площади отсюда идти пять минут. А от нее еще две минуты до «Фабьен Клеменз и сыновья». Нам сюда.

— Постойте, — умерил я ее пыл. — Если направимся прямо, то выйдем к ратуше?

— Да.

— Не подходит. Сейчас это одно из худших мест в городе. Есть другая дорога?

Она задумалась на мгновение, прикусив нижнюю губу.

— Через общественный сквер, вдоль пруда. Направо, в тот проулок. Нет! Стойте! Вон туда.

Мы спешили под звон набата и отдаленные выстрелы, стараясь держаться стен домов. По пути кого-то спугнули — я услышал во тьме шорох, а затем быстро удаляющиеся шаги.

Сквер оказался огорожен от улицы невысоким каменным забором. Ворота мы искать не стали, перебрались через ограду, под мрачными каштанами прошли весь путь, видя, как в холодной воде пруда отражается пламя пожаров, бушующих в соседнем квартале. Алые языки, точно венцы, украшали недостроенную крышу церкви.

Пугало подошло к самому берегу и помахало нам рукой, приглашая задержаться и полюбоваться огнем. Проповедник только сплюнул:

— Даже дом Господа не пожалели, нехристи!

— Сегодня не жалеют никого, — ответил я ему, чем снова удивил Ульрике.

Но на этот раз она сообразила, с кем я беседую, и ничего не стала переспрашивать. Прежде чем выйти из-под прикрытия деревьев, я огляделся, видя лишь лежащие на улице трупы. На одном из них сидела какая-то черная лохматая тварь и лапами пыталась выломать ребра.

— Что это? — с тихим ужасом спросила девушка. — Темная душа?

— Нет, раз вы его видите. Кто-то из нечисти.

Я увел ее обратно, к каштанам, где мы столкнулись с идущим навстречу Пугалом.

— Там тварь жрет потроха мертвеца. Любопытно? — вылез Проповедник.

Пугало конечно же заинтересовало такое редкое зрелище, и оно начало ломиться через кустарник. Я посмотрел на старого пеликана с осуждением.

— А что? — с вызовом спросил тот. — У меня сегодня дурное настроение, и соломенная голова порядком раздражает. Имею право отправить его куда подальше. Да ладно тебе, Людвиг! Все равно ведь от него никакого проку!

Улица, на которую мы выбрались, состояла сплошь из богатых домов, еще не тронутых грабителями. Я только успел порадоваться, что безумие пока не дошло до этого квартала, когда из-за поворота показалась плотная масса людей, вооруженных кто во что горазд.

— Смерть сторонникам ландрата! — заорал один из них и недвусмысленно указал на нас.

Я схватил Ульрике за руку, и мы бросились бежать прочь.


Проповедник скулил и оглядывался, слыша вой толпы, преследующей нас. Люди, точно псы, почувствовавшие добычу, забывшие о заповедях, законах и правилах, подчиняясь общей звериной воле, одуревшие от крови, смерти и вседозволенности, крушили все, что попадалось им под руку. Выламывали двери в лавки и жилые дома, убивали тех, кто был не с ними или не похож на них. Жадная цепь голодных муравьев, готовых сожрать и переварить любого, а к утру, когда безумие схлынет и толпа распадется на отдельных детей божьих, забыть о совершенном, замолить грех и убедить себя, да и других, что это все делали не они. Что им пришлось так поступить, чтобы не выделяться среди остальных.

Завтра они будут рыдать над обезображенными трупами, удивляться, отчего же вдруг умер сосед, отводить взгляды от младенцев с расколотыми головами, в потрясении ходить среди пожарищ и разрушенных зданий. Не понимать, почему оправившиеся власти хватают каждого третьего, колесуют, четвертуют и вешают на столбах.

Ведь это же не они. Никто из них не хотел ничего такого. Они готовы в этом поклясться. И палачам придется слушать их рыдания да мольбы, а уставшим священникам отпускать грехи и правых и виноватых, прежде чем веревка затянется на шеях бунтовщиков. Такое уже было в Лисецке. Будет и в Клагенфурте. По сути своей люди везде одинаковые.

Но пока же на пути толпы лучше не попадаться. Меня совершенно не обрадует, если какой-нибудь раскаявшийся поутру всплакнет над моим трупом и поскачет на исповедь.

Ульрике после бега дышала тяжело, она едва не падала в обморок от усталости, страха и всего того, что успела пережить за этот час. Я подхватил ее на руки и припустил еще быстрее, оставив замешкавшегося Проповедника далеко позади.

У перекрестка я заметил нескольких солдат. Они выглядели растерянными и перепуганными. Один оказался ранен и сидел привалившись к стене, истекая кровью. Самый толстый из них, завидев меня, опустил пику, не зная, чего ждать.

— Бегите, идиоты! — рявкнул я. — Толпа идет сюда от Ратушной площади! Там человек триста!

Солдат отбросил тяжелое оружие в сторону, двое его товарищей подхватили раненого и юркнули в переулок, только их и видели.

«Фабьен Клеменз и сыновья» располагался на первом этаже богатого трехэтажного здания, судя по ажурным балкончикам, построенном еще во времена прошлого герцога. Окна закрыты стальными щитами, дверь заперта, белая вывеска с острыми черными буквами была прекрасно различима с другого конца улицы.

Я подлетел к двери, поставил девчонку на ноги, она прислонилась к стене, вздрагивая каждый раз, когда мой кулак встречался со стальной поверхностью.

— Ничего не выйдет. — Голос Ульрике звучал на удивление спокойно. — Они не дураки. И никого не пустят в такое время.

В двери открылось маленькое слуховое окошко, забранное решеткой, из-за которого на меня глядела тьма.

— Мы являемся клиентами вашего уважаемого заведения, — быстро сказал я и прежде, чем они передумали, добавил: — Я из Братства. Если не готовы впустить меня, дайте убежище хотя бы девушке. Толпа не проявит к ней жалости.

— Вашу руку, пожалуйста, — прозвучал тихий голос.

Я не мешкая сунул правое запястье в окошко, почувствовал, как кожи коснулся ивовый прутик.

— Теперь ваша спутница, господин ван Нормайенн.

Ульрике, увидев мой успокаивающий кивок, выполнила просьбу.

Тут же застучали засовы, заскрежетал замок.

— Быстрее, госпожа фон Демпп, — раздался все тот же голос. — И вы, страж, заходите тоже.

Мы оказались в темном помещении, дверь захлопнулась, и после нескольких секунд томительного ожидания кто-то открыл шторку сперва одного фонаря, затем другого, и стало достаточно светло для того, чтобы я разглядел маленького клерка со спокойным лицом и двух внушительных громил-вышибал в ливреях, вооруженных лучше гвардейцев тяжелой кавалерии.

— Кресла в дальнем конце зала. Располагайтесь, — произнес клерк. — Желаете что-нибудь выпить? Фруктов?

Ульрике нервно рассмеялась, осеклась, увидев, как подчеркнуто вежливо поднялись брови служащего, державшего под мышкой толстую бухгалтерскую книгу, и извинилась:

— Простите. Просто после увиденного сегодня предложение выпить показалось мне пришедшим из другого мира. Я не хотела вас обидеть. Простите еще раз.

— Вам не за что извиняться, юная госпожа. Но мое предложение было вполне серьезным.

— Тогда бренди, если вас не затруднит. Отец запрещал мне пить, но сегодня я ослушаюсь его запретов.

— Бренди, — бросил клерк одному из вышибал. — А вам, господин ван Нормайенн?

— Молоко.

Тот кивнул, проводил нас к креслам. Не прошло и минуты, как на столике появился тюльпанообразный фужер, наполненный янтарным напитком, и стакан с молоком. Я сделал глоток как раз в тот момент, когда сквозь стену прошел Проповедник:

— Основная толпа пошла по соседней улице, к дому каноника. Но сюда направляются человек пятьдесят. У них огонь и порох.

— Посидите здесь, госпожа фон Демпп, — попросил я.

Та кивнула, рассеянно крутя в тонких пальцах бокал.

— Бунтовщики скоро будут здесь. Они не пропустят вашу контору, — тихо сказал я клерку.

Тот глянул на меня с улыбкой, и в его темных глазах отразились огоньки фонарей.

— О да. Наша фирма слишком лакомый кусочек, чтобы пройти мимо. К сожалению, добрые жители Клагенфурта, в отличие от диких ландскнехтов, которые порой захватывают города, где есть наши представительства, не наделены чувством самосохранения. А вот жадности у них хоть отбавляй.

— Я знаю, что обычно «Фабьен Клеменз и сыновья» предпочитают не трогать. Но если у вас есть лишний арбалет или пистолет, я могу помочь вашим ребятам.

— Отразить нападение пятидесяти четырех человек? — Клерк, такой же обыкновенный и неприметный, безымянный и обычный, как и все остальных работники этого уважаемого банка, покачал головой. — Это не в ваших силах. Их не испугать ни болтами, ни пулями. Но, поверьте, они сильно пожалеют, если решатся ломать дверь. Мы уважаемое заведение с серьезной репутацией и сохраняем деньги клиентов любыми способами. Если добрые жители Клагенфурта, в отличие от ландскнехтов, еще не знают, что лучше пройти стороной, мне придется преподать им урок.

— Каким образом?

— Так ли это важно? — Клерк поднял на меня глаза. — Вы в безопасности. Располагайтесь поудобнее. Ночь только начинается. Кстати говоря, вам письмо. Желаете получить сейчас?

— Да.

— Минуту.

Он обернулся гораздо быстрее, положил мне на ладонь едва теплый узкий конверт. Я узнал почерк Гертруды, но читать не стал, убрал за пазуху. На улице кричали люди.

Затем в дверь ударили чем-то тяжелым.

— Деньги народа! Деньги народа!

Еще один удар. И еще. Дверь вздрагивала, но держалась. Ульрике сжалась в кресле. Вышибала, наблюдавший за улицей через потайную щель, доложил:

— Собираются использовать ствол дерева как таран.

— Знаю. — Клерк был занят тем, что заносил информацию в бухгалтерскую книгу. — Дадим им минуту. Сообщи, что денег они не получат, и предложи уйти с миром.

— Хорошо.

— Людвиг, это ведь не подействует! Ты же знаешь! — Проповедник едва ли не икал от волнения. — Не надо было сюда приходить. Мы загнали себя в ловушку, и когда они ворвутся, то не пощадят никого.

— Успокойся. Бояться нечего.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Я вернулся к Ульрике. Она расширенными от ужаса глазами следила за охранником, который призывал толпу разойтись.

— Вы не пьете.

Девушка пожала узкими плечиками:

— Подумала, что стоит сохранить голову незамутненной. Мы выживем?

— Здесь вы в безопасности.

От страшного удара содрогнулась вся внешняя стена здания. В ход пошел таран, и пятьдесят глоток, жаждущих несметных богатств, раззадоренных и разозленных тем, что их не пускают внутрь по первому же требованию, восторженно взревели.

— Святые мученики! — проскулил Проповедник.

— Придурки, — бросил я, глядя на клерка, продолжавшего писать. Теперь все зависело от этого человека и его терпения.

Импровизированный таран ударил еще дважды.

— Не уходят, — озвучил вышибала всем и так известный факт.

— Очень жаль. — Сотрудник «Фабьен Клеменз и сыновья» с видимой печалью аккуратно положил гусиное перо на пресс-папье. — Ну тогда у меня нет выбора. Совет управителей дал мне четкое распоряжение на сей счет.

За стеной что-то сухо затрещало, словно десятки ног раздавили яичную скорлупу, а затем наступила зловещая тишина.

— Все? — спросил клерк у охранника.

Вышибала приник к смотровой щели, с каменным лицом кивнул:

— Да.

— Что там? — Проповедник сделал шаг к стене, желая выглянуть на улицу, а затем затряс плешивой головой, отказавшись от этой мысли. — Не желаю знать. Клянусь святым Иосифом, не желаю!

Я почувствовал легкий запах жареного мяса, что начал проникать с улицы.

— Они все мертвы? — Ульрике посмотрела на меня с тоской.

— Просто ушли.

— Хм… — Она не поверила мне, но, как и старый пеликан, не хотела делать эту страшную ночь еще страшнее.

— Здесь вы в безопасности, госпожа фон Демпп. Дождитесь утра. А еще лучше — слушайтесь этого господина. Он выпустит вас, когда в Клагенфурте станет безопасно. И, думаю, позаботится о том, чтобы отправить вас к тетушке.

— Всенепременно, — кивнул неприметный человечек за стойкой. — Безопасность наших клиентов такая же важная вещь, как безопасность их вложений и переписки. Вы можете не беспокоиться за судьбу госпожи фон Демпп.

— Это означает, что вы уходите? — Ульрике вскочила с кресла, глядя на меня с отчаянием, сразу став потерянной и испуганной.

— К сожалению, у меня есть несколько дел. И их следует закончить до утра.

— Не надо! — Она вцепилась мне в запястье. — Пожалуйста! Не оставляйте меня! Отец мертв! Если еще и вы…

Дочь ландрата запнулась, и я ласково ответил ей:

— Все будет хорошо. Я должен выполнить свою работу. Поверьте, со мной ничего не случится. Без вас на улицах я легко справлюсь с любой проблемой. Мне действительно надо идти. Пока в округе затишье.

Она несколько раз вздохнула, наконец решилась и разжала пальцы. Привстала на цыпочки, едва дотягиваясь, поцеловала в щеку, как видно сама испугавшись того, что сделала.

— Я и моя семья перед вами в долгу, господин ван Нормайенн. Когда-нибудь фон Демппы выплатят его сторицей. Спасибо за все. Берегите себя.

— Расскажу твоей ведьме, какой ты белый рыцарь, — хихикнул Проповедник.

— Выпустите меня? — спросил я у клерка.

— Конечно, — ответил тот. — Вы вольны делать что хотите, но на всякий случай я настоятельно рекомендую вам задержаться здесь.

— Безопасность клиентов превыше всего? — хмыкнул я.

Он поклонился:

— Мы заботимся о нашей репутации.

— Могу я что-то для вас сделать, прежде чем уйду?

— Просто оставайтесь нашим клиентом и впредь. Удачной ночи, господин ван Нормайенн.

Он дал знак вышибале, и тот выпустил меня из конторы. Как только я сделал шаг на улицу, тяжелая дверь за мной захлопнулась.

Пугало бродило по кладбищу, в которое превратилось все пространство перед «Фабьен Клеменз и сыновья», пробуя носком ботинка то один обгоревший труп, то другой, словно не понимая, что случилось с людьми, которые совсем недавно пытались добраться до чужих денег.

Пять десятков мертвецов, больше похожих на жареные чергийские вырезки, все еще дымились, наполняя воздух горьким дымом, который щекотал гортань. Никто не выжил, и Проповедник, все же высунувший свой нос на улицу, теперь грязно ругался и крестился, следуя за мной по узким переулкам, пропахшим мочой, сыростью, мусором. Здесь сегодня не было никого, кроме крыс, они пищали в сточных канавах, целыми стайками стремясь туда, где пахло кровью.

— Это магия! Проклятая темная магия! — наконец сказал он мне.

— Не удивлен. — Несмотря на то что вокруг не было ни души, я все же оставался начеку и не убирал палаш в ножны. — Ничто лучше не защитит чужие деньги.

— Ты одобряешь сделанное?! — ужаснулся он.

— Пожалуй. Не будь у них такой защиты, мы с тобой уже бы не разговаривали.

— Людвиг! Но это же запрещено! Они не спрячут столько мертвецов! Им придется отвечать!

— Интересно, перед кем?

— Перед законом. Перед Церковью наконец!

— Проповедник, ты как маленький. Какой закон? Какая Церковь? Ты действительно считаешь, что у них нет патента на такой случай? Ты реально думаешь, что кто-то будет требовать кары?

— А разве нет?

— Раскрой глаза, дружище. Весь Риапано держит у них деньги. У князей, благородных, военачальников, стражей и многих-многих других флорины, гроши да дублоны лежат на счетах «Фабьен Клеменз и сыновья». Никто не станет связываться с банком. Особенно если тот защищал их деньги. Лучше пожертвовать пятьюдесятью никчемными дураками, чем своими состояниями.

Он основательно подумал над этим, покосился на догнавшее нас Пугало:

— Но люди все равно узнают.

— Разумеется. Отличный урок. К ним больше не полезут. Во всяком случае, в Клагенфурте.

— В Лисецке было то же самое?

— Нет. Толпа там ученая. Банки обошли стороной. Клерк не зря упомянул про ландскнехтов. Даже наемники в Лезерберге и Фрингбоу, захватывая и грабя город, не трогают «Фабьен Клеменз». Поверь, они знают, что их ждет.

— Да уж. Лучшее место для того, чтобы отсидеться в горячее время. Но уверен, что рано или поздно найдется тот, кто раскусит этот крепкий орешек. И выскребет его подчистую.

Я остановился на перекрестке, пытаясь сориентироваться среди мрачных, притихших домов, нависающих со всех сторон, точно горы:

— Если такое и случится, то не при моей жизни.

— Куда ты теперь? К Мельничьему колесу?

— Да.

— Но ты же сам говорил, что ворота закрыты до утра.

— Не во время бунта, Проповедник. Дома за стеной — лакомый кусочек для всех. Слишком богаты. Видишь же, насколько пуста эта часть города. Многие направились туда.

— Ага. Как же, — цинично произнес тот. — Если выбирать еще более узкие переулки, то здесь никого не встретишь до второго пришествия. Вокруг полно обезьян, которых по ошибке назвали людь…

Он осекся, потому что глухо заворчали пушки. Они располагались довольно далеко, скорее всего на противоположном конце Клагенфурта.

— Армия все же пытается остановить безумие, Людвиг.

— Будем надеяться, что у них получится.

Темные и безопасные проулки пришлось покинуть, выйти на улицу, где бушевали пожары. Горело по меньшей мере шесть домов, и пламя длинными языками вырывалось из окон и выбитых дверей, забиралось по стенам, пожирало крыши. В ближайшем ко мне здании прогорели опорные балки, и черепица с грохотом обвалилась внутрь, а в темное холодное небо взметнулись мириады оранжевых искр.

Улица оказалась затянута белой хмарью, а жар стоял такой, что живых здесь, среди уже разоренных домов, не было. Лишь мертвые, постепенно превращавшиеся в копченые куски плоти, и… темные души.

Две убавляющие мясо. Невысокие, плечистые, в длинных серых юбках, с грязными растрепанными волосами, творожисто-белыми лицами, на которых были лишь рты с потрескавшимися синими губами. Они, оглушенные пламенем, бесцельно бродили среди трупов, порой присаживаясь перед ними, и пытались тянуть из мертвецов силу, которой у тех давно уже не было.

— Господи. Откуда здесь взялись эти твари? — с омерзением спросил у меня Проповедник.

Убавляющие редко встречаются в городах. Это не их вотчина.

Почуяв человека, они остановились, повернули в мою сторону гладкие, точно коленки, лица, а затем неспешно двинулись навстречу. Довольно странно, при том что эти темные сущности обладают сильным чувством самосохранения и не лезут к стражам, если только их не больше пяти-семи. Как видно, пожары затуманили их разум.

— Ушел, — бросил мне Проповедник, уже давно знавший, что не стоит находиться поблизости, когда я начинаю швырять знаки и фигуры.

Первая из убавляющих бросилась на меня стремительно, выставив перед собой мускулистые руки с почерневшими пальцами. Я встретил ее ударом ноги, схватил за волосы, крутанувшись, бросил в пламя горящего здания и тут же поднял ладонь, швыряя рубиновый знак в лицо второй. Она опрокинулась на спину, и я ударил кинжалом, не обращая внимания на то, что ее лапы разорвали куртку на плече.

Почувствовав движение за спиной, кувыркнулся вперед, слишком близко к жару, чтобы не замечать его, обернулся и обомлел. Еще три убавляющих перекрывали мне отступление, оставляя лишь один путь, сквозь пламя. У одной в пасти была человеческая рука, и она судорожно, словно лягушка, поймавшая чрезмерно большое для нее насекомое, пыталась проглотить ее, отчего создавалось впечатление, что темную душу вот-вот стошнит.

Теперь понятно, почему они напали. Их было не двое, а пятеро.

Что плохо в убавляющих — если они начинают охоту, то не отступят до самого конца.

Ослабляющая фигура легла на мостовую, и еще одна мне под ноги. Последнюю я связал со знаком, который сейчас втягивал в себя силу ближайшего пожара, с каждым ударом сердца вырастая в размерах. Я запустил им в эту троицу. Одна успела отскочить прежде, чем тот взорвался, две других попали под брызги невидимого огня, вспыхнули, вереща закрутились на месте и упали. Отскочившая запнулась о фигуру, которая выпила из нее силу, замедлив настолько, что я без труда забрал гадину кинжалом. Затем поступил точно так же с теми, что валялись на мостовой и пытались встать, чтобы до меня дотянуться.

Оставалась еще первая, которую я швырнул в огонь, но она, обезумев и ослепнув, металась среди пламени. Я не мог войти в этот горн, поэтому закинул в окно несколько взрывающихся знаков, надеясь, что те смогут если не развоплотить ее, то хотя бы обессилить, и убавляющая перестанет быть опасной для людей на несколько лет. У меня не было возможности ждать, когда огонь утихнет.

На соседних улицах я встретил людей. На квадратной площади, среди перевернутых рыночных рядов, веселились мастеровые. Из разоренной винной лавки выкатили бочонки прогансунского вина и наливали всем желающим. Алый, точно кровь, напиток тек в кружки, исчезал в глотках, и многие уже порядком набрались. С десяток девиц, смеющихся, растрепанных и запыхавшихся, взявшись за руки, водили хоровод вокруг позорного столба, на котором, привязанный за ноги, болтался труп в богатых одеждах.

Из верхнего, распахнутого окна на мостовую летели дорогие стулья, диваны и картины в золоченых рамах. Затем настал черед старых рыцарских доспехов. Падение каждого предмета вызывало бурную радость у зрителей. Одно из кресел уцелело, и в нем восседало Пугало. За царящим бедламом оно наблюдало с толикой презрения. Впрочем, оживилось, когда среди этого пира на крови раздался женский визг:

— Благородный!

По счастью указывали не на меня, а на какого-то толстячка, который пытался улизнуть с площади.

— Я такой же, как и вы! Я не дворянин!

— Я служила у него! — не слушая увещеваний перепуганного человека, крикнула все та же девица.

Действительно ли она работала на этого бедолагу или наврала, сводя счеты с недругом, никто разбираться не стал. Народный суд вынес приговор за несколько секунд. Четверка кряжистых мужиков подхватила несчастного и с разбегу ударила его головой об стену. Труп с размозженным черепом кинули в груду переломанной мебели и тут же забыли о нем, вернувшись к веселой гулянке.

Отступать назад было глупо, это привлекло бы ко мне ненужное внимание, и я пересек площадь, двигаясь неспешно и без суеты. Я никого не заинтересовал, хотя у меня на рукаве и не было нашивки гильдии. Как я уже успел убедиться, довольно большой процент выбравшихся на улицы к гильдиям и вовсе не принадлежал. Первая жажда крови прошла, для появления второй надо было набраться посильнее, поэтому на людей в отличной от мастеровых одежде, если, конечно, она не бросалась в глаза своим богатством, пока не обращали внимания.

Какой-то конопатый парень со смехом протянул мне пивную кружку, до краев полную красного вина.

— За свободу! И смерть глупых ландратов! Выпей из бургомистрских запасов, друг! Эта мразь теперь-то возражать не станет! Притих, падла! — Он кивком указал на столб, где болтался труп в богатых одеждах. — Еще бы вице-примара отловить, и Господь будет благоволить к нам!

Я оставил при себе комментарий, что бог вряд ли будет рад тем убийствам, что они учинили, и взял вино. С кружкой пересек площадь, провожаемый насмешливым взглядом Пугала. Только оно из всех присутствующих понимало, насколько сильно я сейчас ненавижу этих опьяневших от крови людей.

Ненавижу и ничего не могу сделать.

— Вот теперь-то мы заживем! — крикнул какой-то лысый детина, тиская хохочущую девицу. — Свобода без всяких ландратских ублюдков! Теперь мы решаем, что делать и за что платить, братцы!

— Придурки, — холодно произнес Проповедник, внезапно оказавшийся рядом. — Надо же быть такими идиотами! Когда они поймут, Людвиг?

Когда протрезвеют. И насытятся минутной властью, кровью и добром соседей. Только будет немного поздно. Потому что герцог Удальна не позволит, чтобы голытьба решала в его стране, кому жить, а кому умереть. Большинство из тех, кто сейчас мечтает о райской жизни и новом мире, — уже покойники. Об этом знаю я, знает Пугало и даже Проповедник. Не подозревают лишь устроившие анархию.

— Никаких налогов! Пусть герцог засунет в задницу свои указы! — едва ворочая языком, проорал валяющийся на мостовой пьяница.

Я уже собирался уходить, когда с темной улицы, размахивая факелом, прибежал взмыленный мастеровой.

— Братья! Клаус из печников со своими ребятами обложил стражей! Нужна помощь! Кто со мной?

Люди, слишком занятые дармовой выпивкой, лишь отмахнулись. Из всех, кто отплясывал на площади, за мастеровым последовали только шестеро. Те, кому не хватило то ли крови, то ли развлечений. Я переглянулся с Проповедником, отбросил кружку с вином и отправился с ними, поплотнее запахнув рваную после встречи с темными душами куртку так, чтобы кинжал с сапфиром на рукояти не бросался в глаза.

— Стражи! — сказал, точно выплюнул, пахнущий едким потом седовласый мужик, на ходу пытаясь зарядить старый фитильный пистолет. — Дьявольские прислужники и друзья ландратов. Пока они живы, не видать нам свободного Клагенфурта.

— Это почему? — спросил я.

— Дурак, что ли? Потому, что они темные души натравят на вольных жителей, и пиши пропало. Бить их надо сразу, пока зла не причинили.

— Сегодня вообще всех надо бить, — поддержал седовласого тот, кто позвал на подмогу. — А завтра разберемся, кто свой, кто чужой.

— Рациональный подход, чтоб тебя черти выпотрошили, — бросил ему Проповедник.

Улицу перегораживала маленькая стена, которую венчала сторожевая башенка. Судя по кладке, лет двести назад это был внешний периметр обороны Клагенфурта, но город с тех пор сильно разросся, старые укрепления в большинстве своем разобрали, пустив камень на постройку домов. Эту же часть оставили и превратили в пост для стражников, который перекрывал улицу на пути к Мельничьему колесу.

Сейчас, по словам бунтовщика, там засел кто-то из Братства. Кто бы это ни был на самом деле, выкурить его оттуда будет непросто. В особенности двум десяткам горожан, у которых нет ни пороха, ни пушки, а лишь палки да топоры. Небольшое пространство перед маленькой башенкой оказалось пустым, если, конечно, не считать пяти мертвецов, в телах которых торчали арбалетные болты.

Осажденные дали понять, что будет, если кто-то к ним сунется. Теперь мастеровые прятались от жалящих болтов за перевернутыми телегами, бочками или в домах.

Проповедник, по счастью, в кои-то веки взял инициативу в свои руки, не дожидаясь моих просьб, и едва ли не галопом направился к форпосту. Я же пока присоединился к мастеровым, которые горячо обсуждали, что им делать дальше и кто пойдет на переговоры.

— Надо их выманить и прикончить, — предложил усатый мужик с серым лицом.

— На кой черт они сдались? — возразил печник с лохматыми бровями. Его звали Клаус, и он был здесь самым главным. — Что ты будешь делать со стражами, Лорген? Повесишь их шкуры на стену своей конюшни? Там! За укреплением! Прямая дорога к Мельничьему колесу и нашему богатству! Пока мы тут протираем задницы, другие грабят дома богатеев. Так что пусть стражи сваливают куда подальше. Лишь бы нас пропустили.

— Так давай обойдем…

— У Виноградных ворот закрепилась вторая рота кондотьеров. Они в пух и прах разбили пивоваров и всех, кто пытался прорваться по той дороге.

Пока главари спорили, как быть, двое особо нетерпеливых мастеровых не нашли ничего лучше, чем оторвать кусок забора и под прикрытием этого импровизированного щита постараться миновать простреливаемое пространство. Их надеждам не суждено было сбыться.

Прилетевший из бойницы болт угодил под колено одному из них, и он упал, выронив защиту. Второй мастеровой побежал назад, оставив раненого товарища орать от боли на мостовой.

В него не стреляли.

Тем временем вернулся Проповедник.

— Там действительно стражи, Людвиг. Я их раньше никогда не видел. Но назвал твое имя. Они тебя знают. И ждут.

Уже легче. Во всяком случае, меня не подстрелят сразу.

— Я поговорю с ними, — предложил я.

Все разговоры смолкли, и бунтовщики уставились на меня.

— Тебе-то какое дело до всего этого, альбаландец? — с подозрением спросил Клаус.

— Считаешь себя единственным, кто хочет набить карманы? — усмехнулся я. — Дайте мне белую тряпку, и я смогу убедить их пропустить нас через ворота.

Люди переглянулись. Лорген с сомнением нахмурился. На их лицах читалось все, о чем они сейчас думали. Если чужака все-таки подстрелят, так и черт с ним. А если у него получится, то никто из своих не станет рисковать головой.

Один из ремесленников притащил из разоренного дома простыню и примотал ее к древку сломанной гизармы.

— Ну удачи тебе, альбаландец. — Клаус передал мне в руки импровизированный флаг.

По его глазам было понятно, что я не преодолею и половины пути. Но я, сопровождаемый Проповедником, дошел благополучно, остановился перед башней, и кованая дверь открылась.

Я шагнул в густой полумрак, услышал, как с лязгом опустился засов.

— Какими судьбами ты в этом пекле, ван Нормайенн? — спросил грубый мужской голос.

— Если это пекло, то огня и света довольно мало. Не узнаю в потемках.

— Ворон. Давай наверх, мне надо помочь жене. А ты, душа, не крутись под ногами.

Мужчина стал быстро подниматься по едва видимой серпантинной лестнице на площадку.

Ворон старше меня лет на пятнадцать, и мы несколько раз виделись в Арденау, но никогда не общались друг с другом. Страж был уроженцем Золяна и, по обычаю этой далекой страны, заплетал в косички черные волосы и бороду. Скуластый, смуглый, с чуть плоским лицом и широким носом, он походил на варваров-кочевников, но отличался от них высоким ростом и ярко-зелеными глазами.

Вторым стражем, сейчас приникшим к бойнице, оказалась Агнесса. Полная, невысокая женщина с круглым добродушным лицом и редкими, рано начавшими седеть волосами. На меня она даже не посмотрела, лишь кивнула, когда я поздоровался с ней. Агнесса была немой от рождения.

— Чего они хотят? — Ворон сразу брал быка за рога. — Вздернуть нас на ближайшем дереве?

— Их больше интересуют богатства Мельничьего колеса. Форт преграждает им дорогу. Они просят пропустить. Тогда вы сможете уйти.

Он глухо рассмеялся:

— Если бы эти придурки знали, что у Агнессы осталось всего пять болтов, они бы заговорили по-иному. Сколько их там?

— Чуть больше двадцати человек. Пока. Если с ближайших улиц подтянутся другие, то, боюсь, они разозлятся настолько, что выковыряют нас из этой раковины.

— Так пусть проходят. — Ворон пожал узкими плечами. — Скажешь им, что мы пропустим всех, если они не станут ломиться?

— Скажу. Где переждете ночь?

— Нигде. Нам надо двигаться. Покинем город как можно скорее. Возле Северной стены есть сток, уйдем через него. Ты с нами?

— Мне страшно, господин Ником, — раздался тихий детский голос из темного угла.

— Все будет хорошо, Марта, — ответил золянец. — Не бойся, никто тебя не обидит. Просто надо подождать, когда уйдут злые люди.

Я всмотрелся в полумрак и увидел перепуганного ребенка, девочку, которой едва исполнилось шесть лет. Черноволосая, темноглазая и ужасно худая.

— Кто она? — спросил я.

— Ребенок с даром. Везем в Арденау.

— Эм… Не хочу вмешиваться в ваш разговор, но не слишком ли много детей с даром для одного города в одно и то же время? — прочистив горло, произнес Проповедник.

Даже Агнесса обернулась на его слова, посмотрела на мужа, а тот на меня:

— Ты тоже приехал в Клагенфурт за этим?

— Да. Она жила на улице Стены?

— Клянусь предками, да! Получается, что мы опередили тебя?

Я посмотрел на перепуганную дочь Вальтера:

— Вы всего лишь сэкономили мое время. Бумаги оформлены?

— Все честь по чести.

— А ее мать? Отказалась уходить?

— Я не видел матери, — понизив голос так, чтобы не услышала девочка, сказал Ворон.

— Тогда кто оставил подпись? Опекун? Священник?

— Зачем же? Разрешение оформил отец.

Вот тут-то Проповедник и остался с открытым ртом. Я смог сохранить самообладание:

— Отец? Уверен?

— Вполне. — Ворон удивился моим сомнениям. — Власти подтвердили его право. А в чем дело, ван Нормайенн?

Ответить я не успел, потому что Агнесса привлекла наше внимание и жестами с раздражением показала, чтобы мы перестали болтать, а наконец-то занялись делом.

Проповедник, которого так и распирало высказаться о последних новостях, едва сдерживал себя.

— Закрой за мной.

Следовало как можно быстрее разобраться с этой проблемой, дать возможность коллегам уйти и поговорить с Вальтером.

— Ты не поменял свое решение? — на всякий случай еще раз спросил Ворон.

Мы стояли на краю опустевшей площади, Агнесса возилась с девчонкой, успокаивала ее, гладила по голове.

— У меня есть дела в городе, — уклончиво ответил я, и он перестал настаивать, лишь пожал мне руку.

— Увидимся в Арденау, ван Нормайенн. Береги себя.

— Вы тоже будьте осторожны.

Агнесса кивнула мне на прощанье, пошла первой, держа арбалет наготове и оставив девочку на попечение мужа. Когда они скрылись за поворотом, Проповедник прочистил горло:

— Как ты заметил, при товарищах я не подвергал твой авторитет сомнению. Но теперь все же выскажу свою мысль. В Клагенфурте делать больше нечего. Воля Кристины выполнена, девочка найдена. Находиться в городе рискованно. А встречаться с колдуном так и вовсе безумие.

— Мне нужны ответы, Проповедник. А никто, кроме Вальтера, их не даст.

— Он зажарит твою пустую головешку.

— Не с кольцом Гертруды. К тому же до этого я справлялся с ним и так.

— Угу. Оставил на его роже шрам, за что он тебя ненавидит. Слушай, мне не хотелось бы, чтобы ты помер где-нибудь в этих свихнувшихся кварталах. Еще не поздно уйти.

— Кузнец, старина. Темный кузнец, который с легкостью устраивает массовые убийства и охотится за кинжалами стражей. Вальтер знает о нем больше всех.

Я поспешил в ворота, через которые совсем недавно прошел Клаус с товарищами, и старый пеликан побежал за мной, в раздражении размахивая руками.

— Черта с два! Тебе не дает покоя, что он сбежал и бросил Кристину!

— О нет! — возразил я. — Как раз по этому поводу у меня к нему вопросов не будет. А вот о том, как их нашел кузнец, я бы очень хотел поговорить.

— Так он тебе и скажет. Что, привяжешь к стулу и начнешь отрезать ублюдку пальцы? — Спутнику не понравился мой взгляд, и он поспешно вскинул руку, словно бы защищаясь от тех мыслей, что пришли ему в голову. — Не хочу ничего знать!

Мы в молчании прошли по пустой улице, лишь по какому-то недоразумению оставленной нетронутой. Проповедник сделал последнюю попытку вразумить меня:

— Ты думаешь, Вальтер будет ждать тебя в доме? Он уже давно свалил!

— Возможно, но я все же рискну. Из Мельничьего колеса ведут всего двое ворот. Одни в руках горожан, другие под присмотром кондотьеров. Если он даже ушел, то до сих пор еще в городе. Найти его будет не сложно. — Я остановился и задумчиво посмотрел на старого пеликана.

— Что?! — тут же подозрительно прищурился он.

— Облегчи мне жизнь, приятель.

— Если бы я мог тебя связать и вытащить за городскую стену, то давно бы уже это сделал, — проворчал тот. — Быть может, подбить Пугало на такую пакость? Так чего надо-то?

— Отправляйся к Виноградным воротам, где сейчас стоят кондотьеры. И просто смотри. Если Вальтер выйдет через них, я хотя бы об этом узнаю.

— Святой Павел! И где, по-твоему, мне их искать? Я, между прочим, в городе впервые!

— Если следовать простой логике, то тебе следует идти вдоль стены. Рано или поздно в ней будет то, что тебе нужно.

Он зашипел, как целая стая рассерженных котов:

— Мне нужен только покой на старости лет, но, связавшись со стражем, я навсегда его лишился! — И уже гораздо тише закончил: — Ладно. Так и быть, окажу тебе эту очередную услугу.

— Да, ты меня очень обяжешь.

Старый пеликан, раздраженный и недовольный как «моей глупостью», так и этой бесконечной ночью, ушел в указанном направлении. Я, выждав с минуту, двинулся следом, прижимаясь к стенам, ловя полумрак и стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание горожан. Возможно, мои опасения были преувеличены, люди уже порядком пресытились смертями, сведением личных счетов и безнаказанностью. Теперь они куда меньше нацелены на то, чтобы убивать. Сейчас их больше интересует жажда наживы, но никогда не стоит забывать, что есть исключения из правил.

Бешеные собаки среди стада овец, они насыщаются кровью гораздо медленнее остальных и предпочитают ее еде, вину и обогащению. Такие существовали всегда, и были опасны. Лучше не привлекать их внимания, иначе придется вновь драться. А я хотел избежать совершенно ненужных схваток и побыстрее достичь дома Вальтера, о котором мне рассказал Ворон.

Я миновал каменный мост через реку, отделявшую Мельничье колесо от старой части города. В воде плавали темные «бревна» — трупы. Ветер, дохнувший на меня из распахнутых ворот, смердел кровью, точно я входил на скотобойню, а не в богатый район.

Стражников, которые охраняли вход, изрубили топорами и закололи вилами. Один, совсем еще мальчишка, не успевший надеть кирасу, сидел, привалившись к стене караулки, с удивленно распахнутыми, уже остекленевшими глазами. Бродячая собака из подворотни осторожно обнюхивала лицо другого покойника, и ее никто не гнал.

Мастеровые, «сторожившие» ворота, были заняты тем, что приканчивали бочонок вина.

Я их заинтересовал примерно так же сильно, как собака, собиравшаяся отведать мертвечины. На улицах мне то и дело попадались стаи людей, рывшихся в чужих домах, торговых лавках, разворовывающих церковную утварь, тащивших награбленное и дравшихся за него. Какие-то бабы несли в окровавленных подолах серебряную посуду, один мужик, пьяный вусмерть, неспешно и монотонно бился башкой об стенку, двое других, таких же нетрезвых, сидевших на корточках поодаль, делали ставки, как долго продержится череп товарища. Пугало болталось неподалеку, тоже с интересом следя за столь странным способом самоубийства. Судя по его виду, такого уровня человеческой глупости оно еще не видало и настроилось получить от представления все возможное удовольствие. У него даже пальцы подрагивали от возбуждения.

Я быстро проверил состояние страшилы. Несмотря на обилие трупов вокруг, оно оставалось на удивление хладнокровным. Сегодня ему хватало разлитых в городе эмоций и страданий. Они вполне заменяли Пугалу фигурную резьбу серпом по живой плоти.

Наверху раздался хлопок выстрела, спустя секунду вниз упало женское тело в порванной ночной рубашке. На какое-то мгновение на улице все замерло, люди посмотрели на крышу, а затем вновь вернулись к своим делам, так как ничего необычного не случилось.

— Эй, — я поймал за плечо тощего прыщавого парня. С виду он не представлял никакой угрозы. — Как мне найти улицу Стены?

Блуждать наугад в охваченном смутой городе больше, чем требуется, я не хотел.

Он глянул на меня с подозрением:

— Знакомые там живут?

Утвердительно отвечать я не собирался, иначе не сносить мне головы. Бутовщики не жаловали обитавших здесь горожан.

— Нет. Ищу Клауса и Лоргена, — назвал я имена мастеровых. — Они должны пойти туда.

— А… Только зря. Там уже все растащено. Впустую будешь ходить. Прямо. Через шесть перекрестков направо, затем до стены. Улица начнется справа. Не ошибешься.

Я добирался до своей цели переулками, заваленными мертвецами. В сточных канавах бурела кровь. Я слышал лишь звук своих шагов. Ни дыхания, ни стонов раненых, ни просьб о помощи. Те, кто выжил — либо затаились, либо ушли. Район был полностью опустошен, словно по нему пронесся смертельный шторм, неподвластная человеку стихия.

Впрочем, так и случилось. С тем лишь исключением, что люди сотворили это своими руками. Я повернул голову, прислушиваясь, заглянул за угол. В тусклом свете догорающего сарая увидел старуху, лежавшую на вытащенном из дома столе. Ее горло было перерезано, и капли крови неспешно падали в наполненную миску и через край проливались на землю.

В здании по соседству раздался шум, испугавший прятавшуюся во мраке крысу. Та бросилась прочь, пересекла открытое пространство, и голубая искра, вылетевшая из черного окна, прикончила грызуна, оставив от него лишь хвост да запекшиеся косточки.

Я машинально отпрянул назад, подальше от света. Меньше чем через минуту из разоренного дома вышла женщина, кутавшаяся в шаль. Она высыпала на лицо бабки какую-то траву, быстро наклонилась, поцеловала мертвые губы, и я увидел, как желтушные руки покойницы дернулись. Воздух с неприятным свистом стал выходить из ее горла, тело подниматься.

Я поспешил прочь, ступая на цыпочках, пока ведьма меня не заметила. Надо сваливать, и как можно дальше отсюда. Во время смуты из мрака выползает не только нечисть, но и чудовища. То, что я видел, — работа велефа. Однажды я уже сталкивался с одним из них и выжил лишь чудом. Второй раз с подобной тварью связываться мне совершенно не хочется. Пусть инквизиция разбирается с тем, кто, по официальной версии церкви, «уже много лет как уничтожен». Но, как показывает практика, в последнее время велефы не такая уж и редкость.

Я несколько раз оглядывался, опасаясь, что она все же почуяла меня. Но обошлось.


Улица Стены, широкая, засаженная кленами, была такой же пустынной, как и соседние переулки. Дом, в котором жила дочь Вальтера, оказался приметным. С палисадником, зелеными ставнями и выгравированной на стене виноградной лозой — стандартной отметкой в западных княжествах, говорящей, что здесь живет кто-то из мелких купцов.

Я знал, что застать колдуна нет никакой надежды. Жилище разорено, оставаться в нем, дожидаясь черни, мог только глупец.

Но было еще одно дело, о котором меня просила Кристина — книга. Хотя и тут шансов почти нет. Если фолиант представлял для Вальтера хоть какую-то ценность, он забрал его с собой. Но я обязан был это проверить. Криста, к сожалению, не сказала, в какой комнате мне искать. Придется простукивать пол, чтобы найти тайник.

Два этажа, шесть помещений, включая кухню. Я довольно быстро обошел их, слыша, как под ботинками хрустит битое стекло. Ветер колыхал сиреневые занавески, сквозняком носился среди перевернутой мебели, уничтоженной посуды и без жалости сорванных картин.

Искомое нашлось на первом этаже, в маленькой темной детской, единственной комнате, не подвергнутой серьезному разгрому. Отодвинув кроватку в сторону, я обнаружил неглубокую, пустую нишу в полу.

— Проклятье! — негромко произнес я.

Неудача.

Я вышел в гостиную и увидел женщину в шали. Она подняла с пола опрокинутую табуретку, села, налила себе в чудом уцелевший стакан воды и теперь пила из него скупыми глотками. Я тут же отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Она негромко хмыкнула, сказав мягким голосом:

— Ты даже умнее, чем я думала. Не только решил меня не беспокоить, но и не смотришь. Как видно, хорошо знаешь, кто такие ведьмы.

— Ведьме в глаза я бы посмотрел, — сказал я, думая, как отступить на кухню, чтобы выскочить через окно. — Но не велефу.

— Кто ты, альбаландец? — негромко спросила женщина.

Я откинул полу куртки, показывая кинжал.

— Страж. Еще интереснее.

— Зачем ты пошла за мной?

— Странный вопрос. Чтобы убить тебя. Ты видел лишнее. Я не могу позволить уйти. Даже стражу.

Я почувствовал за спиной движение. Отступление на кухню оказалось перекрыто — в дверях, покачиваясь, стояла желтушная старуха с перерезанным горлом.

— Думаю, я уйду целым и невредимым, — улыбнулся я, так как Пугало, вставшее за велефом, обнажило серп.

Она немного удивилась, хихикнула:

— Готова услышать твои аргументы, страж.

— Одушевленный. Такие, как ты, могут их видеть. Он за твоей спиной.

Женщина обернулась, секунду смотрела на нависшее над ней чудовище, затем хладнокровно допила воду, поставила стакан под ноги и только после этого произнесла:

— Впечатляет. А говорили, стражи все такие чистюли. Ну, значит, разойдемся миром. Я покину город прежде, чем ты кому-то расскажешь. — Велеф выпрямилась, запахнулась в теплую белую шаль.

— Вне зависимости от моих слов, рано или поздно каликвецы пойдут по твоим следам. И прикончат. Как и других таких, как ты.

Она подошла так близко, что я почувствовал запах ее волос. Легкий аромат свежей сдобы и… чужой крови.

— Этого не случилось за сорок девять лет. Не случится и впредь, страж. Я осторожна. А ты даже не узнаешь меня в лицо, потому что и сейчас твои поджилки трясутся, и ты боишься посмотреть мне прямо в глаза.

Я не клюнул на эту уловку, и женщина издала короткий презрительный смешок, сделала шаг в сторону, предлагая мне уйти. Я так и поступил. Она окликнула меня на улице:

— Ты приходил за девчонкой? Матерью? Или отцом?

— Я приходил к Вальтеру. Он мой друг, — солгал я.

— Ну, тогда закажи по колдуну панихиду, страж. Ему уже ничем не помочь.

— Он мертв?

— Скоро будет. Его забрала инквизиция. Дураки всегда попадаются.

Когда я уходил, она смеялась мне в спину.


Про инквизицию я спросил у пьяницы, разлегшегося на паперти церкви, чудом не тронутой бунтовщиками. Пугало это, кажется, позабавило. На его взгляд, кандидатуру я выбрал неподходящую, но в квартале больше никого не было, если не считать четверых мертвых солдат возле ограды летнего парка. В отличие от покойников алкаш хоть как-то мог изъясняться.

— Эмм-рва! — дыхнул он мне в лицо, отвернулся и захрапел. Небось завтра проснется и будет долго удивляться тому, что произошло в городе. Если проснется, конечно. Следует учесть, что велеф бродит по улицам совсем недалеко отсюда.

— Спасибо за помощь, — сказал я Пугалу.

Оно важно кивнуло.

— Ведь все эти услуги ты оказываешь не просто так, да? Старги, Александр, теперь велеф… Когда ты предъявишь мне счет, я вообще смогу его оплатить?

Оно развело руками, говоря тем самым: поживем — увидим.

Не знаю, как Вальтер попался в лапы Псов Господних. С одной стороны — он там, где должен быть. С другой — теперь добиться от него ответов будет чертовски сложно.

Я забрался на стену Мельничьего колеса, отсюда была прекрасно видна западная часть города и черная громада кафедрального собора, который строили уже без малого триста лет. Надо полагать, инквизиция как всегда открыла представительство по соседству. Это давно стало традицией в западных княжествах — хочешь найти Псов Господних, ищи рядом с собором.

Медленно и неспешно светало. Небо стало бледно-серым, неприятным и предвещало скорый холодный дождь. Первый в этом году.

Двое солдат возле разоренной булочной попытались напасть на меня, отобрать деньги. Двигались они не слишком ловко для опытных вояк, и я без труда ранил одного из них в руку палашом. Они тут же отступили. Раненый скулил, его товарищ сыпал оскорблениями, но мой палаш оказался для них серьезным аргументом.

В доме, что стоял по правую руку от собора, горел свет, возле ворот, рядом с запряженной в карету четверкой лошадей, быстро и споро работали слуги, загружая на крышу сундуки. Шесть человек в черных плащах и широкополых шляпах держали факелы, образовывая вокруг экипажа кольцо.

Здесь не было ни бунтовщиков, ни солдат, ни спасающихся от погромов граждан. Никто не ломал двери пускай недостроенного, но действующего собора, полного церковных богатств. Несмотря на распространение беззакония, несмотря на вседозволенность и безумие, смерти и кровь, никто из них не пришел на эту большую площадь. И не потому, что внезапно они все стали набожны. Сегодня эти люди в большинстве своем забыли о всевышнем.

Они просто боялись.

Тех, кто обитал в доме с освещенными окнами и работал в его подвалах. Потому что даже идиоты прекрасно знают — можно убить соседа, ограбить друга, повесить на столбе бургомистра, испытывать терпение герцога, но не стоит играть в такие игры с инквизицией. Ничем хорошим это не закончится. Лишь конченые висельники захотят связываться с Псами Господними.

Пока я пересекал площадь, охранники с факелами внимательно следили за мной, но не двигались. И лишь когда поняли, что я направляюсь к карете, один из них вышел вперед, наполовину вытащив шпагу из ножен:

— Иди себе мимо.

— Я страж. И мне нужен кто-нибудь из тех, кому ты служишь.

Он поколебался, не зная, какое решение принять, но шпагу все же опустил. Сделал шаг назад, сказал товарищу, не оборачиваясь:

— Позови отца Леонарда.

Стал накрапывать редкий холодный дождик, капли попадали на открытое пламя, то шипело, начинало чадить и извиваться. С каждой секундой светало, мрак отступал перед новым днем, обесцвечивая город, обволакивая его всеми оттенками серого. На востоке до сих пор продолжалась стрельба, но редкая и усталая. Весь запад был затянут дымами затухающих пожаров. Клагенфурт неспешно приходил себя.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец из дома появились четыре клирика в серых рясах Святого Официума. За ними шли двое громил в кожаных чепцах, которые вели Вальтера. За те полмесяца, что я его не видел, он сильно исхудал, лицо стало острым и каким-то обреченным. Глаза ввалились, щеки впали, губы колдуна были разбиты, кровь запеклась в щетине на подбородке. Но шел он прямо, презрительно кривясь, делая маленькие шажки из-за того, что его ноги были скованы цепью. На руках висели кандалы, голову сжимал стальной обруч, который глубоко врезался в кожу, раня ее ничуть не хуже тернового венца, который ранил Христа.

Вальтер заметил меня, вздрогнул, в его глазах полыхнула дикая надежда, и он тут же отвел взгляд, не желая, чтобы я заметил эту слабость. Мордовороты запихнули его в карету, сели по бокам. Этот транспорт явно не подходил для перевозки заключенных, слишком дорог и на окнах нет решеток, но, если ехать требуется срочно, а найти подходящий дилижанс невозможно, сойдет и такое.

Высокий дородный инквизитор с пухлыми губами и редким пушком на большой, похожей на ведро голове подошел ко мне, гулко сказав:

— Я отец Леонард, генеральный инквизитор Клагенфурта.

— Людвиг ван Нормайенн.

— Страж, надо полагать? Не в самое лучшее время мы с вами знакомимся. Гордыня и похоть овладели этим городом.

— И зло. Я хочу сообщить о ереси.

— Большей, что творилась ночью? — с грустной усмешкой спросил он. — Ангелы, должно быть, выплакали все слезы, наблюдая с небес за тем, как мирные жители убивают друг друга. Что случилось?

— Я видел велефа.

Сказал я это лишь для того, чтобы остановить их. Не дать уехать из города и увезти Вальтера. По крайней мере до тех пор, пока я не найду способа поговорить с ним.

Инквизитор нахмурился, испытующе глядя на меня, и другой Пес Господень, слышавший мои слова, подошел и сухо произнес:

— Страж не лжет. Во всяком случае, он считает, что действительно видел это безбожие. Последний колдун крови был сожжен в Риапано восемьдесят лет назад. Ты не ошибся? Это точно был велеф, а не какой-нибудь деревенский практик?

— Последнего колдуна крови сжег я. И это случилось в прошлом году в Кантонских землях. При этом погибло несколько каликвецев, — резонно возразил я ему. — В Риапано получили мой доклад. Не знаю, извещали ли они об этом региональную инквизицию.

Судя по ставшему еще более хмурым лицу отца Леонарда, человека, занимавшего серьезную должность, новости ему были известны, но он не подтвердил мои слова.

— Если был один велеф, то почему не существовать и другому? — тихо произнес я.

— Я сообщу обер-инквизитору Удальна о ваших словах, как только доберусь до столицы.

Это было по меньшей мере странно. И он, заметив выражение моего лица, пояснил:

— Поймать велефа непросто, господин ван Нормайенн. А в городе, где нет никакой власти, невозможно. Не с теми ресурсами, что я располагаю. Всесилен лишь Господь, но не мы. Кроме того, Он в мудрости Своей не отпустил нам столько стойкости, чтобы противостоять такому чудовищу. Как видите, я признаюсь в этом. Чтобы вы не думали, что мы избегаем своих обязанностей. К тому же у нас уже есть один еретик, и мы не можем оставить его без присмотра в надежде поймать еще одного.

— Неужели этот человек опаснее и важнее велефа? — Я кивнул на карету.

— Нет. Но он преступник. Колдун, убивший людей в Крусо. Слышали?

— Да.

— Его ждет допрос, раскаяние и всеочищающее пламя. Не волнуйтесь, страж. Обер-инквизитор отправит известие в Риапано, и скоро в город пришлют каликвецев. Поверьте, братья-монахи находят еретиков и по остывшим следам. Велефа поймают. Не сегодня, но обязательно поймают.

Он легко поклонился, показывая, что разговор окончен, и направился к карете.

— Отец Леонард! — окликнул я его. — Вы уезжаете из города? Найдется у вас еще одно место?

Инквизитор в задумчивости остановился, поймал взгляд товарища:

— Я могу обеспечить вам защиту и вывезти из Клагенфурта, господин ван Нормайенн. Но и только. Дальше, простите за мои слова, нам с вами не по пути.

Надо думать, он не желает, чтобы кто-нибудь знал, в какие казематы везут отступника.

— Мне это подходит. — Я хватался за любую возможность.

— Но лишних лошадей у нас нет. Вам придется разделить карету с еретиком. Если, конечно, это не смущает.

— Не смущает.

Когда я залез внутрь, Вальтер с иронией поднял бровь, но не произнес ни звука. Он сидел зажатый с двух сторон мордоворотами, которые, признаюсь честно, непонятно как вообще сюда поместились при их комплекции. Спустя минуту в карету забрался отец Леонард и стало совсем тесно.

Вальтер скривился.

— Твое презрение меня не трогает, — равнодушно проронил инквизитор. — Советую тебе помолиться о своей душе и раскаяться в запрещенном колдовстве. Тогда дознаватели будут милосердны.

— У меня есть патент для занятий волшебством.

— Аннулирован. И он не разрешал убивать людей.

— Ну конечно, пес. Такое разрешение есть только у Святого Официума, — с усмешкой произнес тот и тут же охнул, когда один из охранников с силой ударил его локтем под ребра.

— Покайся, — сухо произнес инквизитор. — Мучения тела ничто по сравнению с мучениями твоей души. Ты можешь сократить время своего пребывания в чистилище.

— Подумаю над твоим предложением, — восстановив дыхание, процедил Вальтер. — До Линна дорога долгая. У меня есть время.

— Гораздо меньше, чем ты думаешь.

Колдун усмехнулся, посмотрел мне в глаза:

— Зря ты сел в эту карету, незнакомец. Пешком было бы безопаснее.

— Заткнись, — пробурчал охранник слева, хотел замахнуться на заключенного, но взглянул на отца Леонарда и передумал.

— Не слушайте его и не бойтесь, — обратился ко мне Пес Господень. — Его угрозам не суждено осуществиться. Он лишен возможности причинять зло.

Карета в сопровождении всадников двинулась вниз по улице, направляясь к городским воротам внешней стены, прочь из Клагенфурта. Четырежды я видел в окно людей, молча расступавшихся перед клириками, один из которых держал стяг с гербом Инквизиции — рука, сжимающая сияющее распятие веры.

Я подумал о том, что Проповедник, наверное, все еще дожидается меня у Мельничьих ворот и будет чертовски зол, когда поймет, что к чему.

Со слов Вальтера выходило, что его везут в столицу Удальна — Линн. Там есть и верховный трибунал инквизиции герцогства, есть и прямая связь с Риапано. С таким отступником, как колдун, на которого церковь повесила убийства в Крусо, поступят надлежащим образом. Казнят прилюдно, чтобы показать всем, что бывает с теми, кто покушается на верующих, но сперва выбьют признание.

А мне позарез нужно поговорить с бывшим слугой маркграфа Валентина прежде, чем его мясо запечется на костях.

Выстрелы загремели внезапно, карета дернулась вперед — я едва не врезался головой в стенку — и так же резко остановилась. В окно просунулась рука с пистолетом, грохнул выстрел, и пламя обожгло мне правую щеку.

Содержимое головы отца Леонарда разлетелось в стороны, все заволокло удушливым пороховым дымом. Я рванул дверь от себя, выкатился на улицу, едва не попав под копыта чьей-то лошади. Люди, напавшие на кортеж Святого Официума, были облачены в ало-серые мундиры кондотьеров. Наемники действовали споро и сейчас занимались тем, что рубили охрану. Один из них кинулся ко мне, я нырнул под карету, пролез под ней на четвереньках, оказался на противоположной стороне, обнажил палаш.

На меня сразу же напал чернявый малец в синем шапероне с нашивками сержанта. И надо сказать, он оказался серьезным противником. Я неплохо обращаюсь с палашом, но то, как он орудовал шпагой, сделало бы честь даже моему другу Натану. Мне хватало опыта лишь для защиты, но никак не для нападения. Лишь благодаря моему росту и силе, с которой я отбивал змеиные выпады, в первые тридцать секунд схватки мне повезло избежать смертельного укола.

Но тут к бою присоединился его товарищ с саблей, и стало совсем худо. Два опытных вояки загнали меня, как щенка, к стенке и прикончили бы, если бы не окрик:

— Стоять! Он со мной!

Сержант выругался, посмотрел на меня зло, точно я был его кровным врагом, но шпагу опустил и кивнул солдату, чтобы тот убрал оружие.

Вальтера вытащили из кареты, сбили цепь на ногах, чтобы он мог передвигаться.

— Быстрее, сукины дети! — рявкнул по-флотолийски чернобородый мужик с нашивками лейтенанта. — Хотите, чтобы нас половина города запомнила?!

Двенадцать кондотьеров, напавших на кортеж, бросились обшаривать карманы мертвецов и сундуки на крыше кареты.

— Мы договаривались только о твоем спасении, Вальтер, — на общем языке княжеств крикнул лейтенант. — О твоем дружке разговора не было.

— А я, по-твоему, в цепях и нуждаюсь в спасении? — поинтересовался я.

Он глянул на обнаженный палаш у меня в руке, хмыкнул:

— Да мне плевать. Договор дороже денег. Тебя в наших планах нет.

— А теперь есть. — Колдун повел все еще скованными руками. — Он мне нужен. Может, обсудим новые условия подальше отсюда?

— Твоя правда. Лезь на лошадь. И твой приятель тоже.

— Сперва сними с меня цепи, Кирино.

— Нашел дурака! Сначала деньги.

Тот коротышка, который едва меня не проткнул, подвел лошадей убитой охраны клириков:

— Прошу, господа.

Надо сказать, что произнес он это без всякой вежливости.

— Советую тебе воспользоваться столь щедрым предложением, ван Нормайенн, — с трудом забравшись в седло, буркнул Вальтер.

Проповедника, который мог бы воскликнуть: «Что ты делаешь?!», рядом не было, так что я поступал по собственному разумению, решив действовать по обстоятельствам, которые, кажется, в последние полчаса начали захватывать инициативу, положив на лопатки и разум, и логические расчеты.

— Этот сундук тебе был нужен? — спросил кондотьер Кирино, когда его люди сняли с крыши кареты оплетенный ремнями ящик.

— Только книга. Все остальное ваше, как договаривались.

Прыщавый наемник кинжалом срезал ремни, подцепил крышку и выбросил на мостовую ворох бумаг, три книжки, взвесил на ладони тяжелый, приятно звякнувший кошель.

— Так и думал, что псы не только молитвами живут. — Усмехаясь, солдат кинул деньги своему лейтенанту для последующего дележа. — Которая из книг?

— В зеленом переплете.

— Придержи ее у себя, — приказал командир.

— Нет! — тут же взвился Вальтер. — Исполни хотя бы часть своего обещания, Кирино. Книга мне нужна прямо сейчас.

— Ладно, отдай.

— Она, может, ценнее денег, раз так ему нужна.

— В ней дьявольские слова. Не надо связываться с волшебством, — резонно возразил лейтенант.

Солдат протянул томик своему товарищу на лошади, а тот, подъехав к колдуну, пихнул книженцию скованному за пазуху.

— Двинулись.

Маленькая кавалькада направилась по улицам, затянутым прогорклым дымом, мимо разоренных домов, сточных канав с забуревшей кровью, трупов и ошалевших после ночи людей, которые шарахались в стороны, чтобы не быть задавленными лошадьми.

Грядущее… так сказать, скрывалось от меня в глубоком тумане. Потому что наемники, которые по идее должны были охранять город и пресекать беспорядки, решили заняться наживой и начали с того, что без всяких сомнений перебили Псов Господних. Именно о таких я и говорил совсем недавно — им нечего терять.

Мы углубились в узкие торговые кварталы южных городских окраин, совсем рядом с воротами, где то и дело встречались усталые после бессонной ночи солдаты, которых собирали в отряды охрипшие сержанты. Уцелевшие блюстители порядка готовились штурмовать тех, кого в другое время они должны были защищать. Редкие войска надеялись выбить бунтовщиков с соседних улиц, закрепиться в ключевых точках и начать подавлять восстание.

Возле ворот, сейчас больше всего похожих на переспелую грушу, плодами которой являлись пятнадцать изуродованных висельников в одеждах мастеровых, нас остановили. У охранников были аркебузы с зажженными фитилями, а капитан в кавалерийском мундире держал в руке пистолет с колесцовым замком.

— Куда? — грубо спросил он.

— У меня приказ! — ответил лейтенант кондотьеров. — Вывезти этих двоих из города.

— Плевать мне на твои приказы, если только их не подписал сам герцог! Нам нужен каждый клинок, а вы вздумали сбежать?!

— С дороги! — прорычал Кирино. — Мне до черта опротивел твой город, и мои люди убираются из него как можно дальше.

Все можно было бы решить гораздо проще, но этот тупой наемник явно не знал такого слова, как «дипломатия». Он попросту пришпорил коня, тот рванул вперед и сбил капитана на камни.

Это оказалось последней каплей. Грохнули аркебузы, раздались крики, зазвенел металл, и началась драка. Я, уже не думая о Вальтере, ударил лошадь каблуками, направил к воротам, на ходу извлекая палаш. Пороховой дым служил хоть какой-то защитой, и мечущиеся вокруг людские тени, сталкивающиеся, хрипящие, рычащие, пускающие друг другу кровь, были слишком заняты убийством друг друга, чтобы обращать внимание на меня.

Мою голову накрыла тень — я въехал в широкую арку распахнутых ворот и почти сразу же ударил палашом, сбивая в сторону нацеленную на меня алебарду. Я вырвался из города в предместья, застроенные низкими деревянными домами, сейчас такие же безлюдные, как Клагенфурт, и увидел, что Вальтер, прижавшись к конской гриве, скачет прочь. Уже через секунду он скрылся за поворотом.

Ругнувшись сквозь зубы, я оглянулся на ворота, но погони пока не было. Летя по грязным бесконечным переулкам, распугивая свиней, я довольно быстро заплутал и конечно же потерял проклятого колдуна, уже понимая, что свернул не там.

Рискнув, вернулся назад, поехал другой дорогой, как можно дальше от города — к реке, голым рощам и большому кладбищу возле церкви с обшарпанными стенами. За ней я увидел коня слуги маркграфа Валентина. Тут же крутилось любопытное Пугало. Оно пошло ко мне по размокшей дороге, протянуло правую руку. На когтистых серых пальцах, похожих на барабанные палочки, была видна кровь.

— Лошадь или человек? — спешиваясь, спросил я.

Оно глянуло на меня с загадочной улыбкой, показав, что я должен сам все проверить, так как в его планы не входит дважды за сутки облегчать мне жизнь.

Я посмотрел на лошадиную шкуру, узнав ответ на собственный вопрос, огляделся.

Церковь была заперта, так что я направился к кладбищу. Давно не крашенная калитка осталась полуприкрытой. Между могильных плит все еще виднелись проплешины снега, старые липы стояли голыми, с поникшими ветками, напоминая высохших от голода великанов. В их ветвях резко и неприятно галдели галки. Пахло влажной землей и пробуждающейся весной.

Я шел по центральной аллее, поглядывая по сторонам и сжимая пальцы на рукояти палаша. На замшелом памятнике увидел темный след, наклонился, чтобы убедиться, что это действительно кровь. Вальтер был ранен, но, судя по отсутствию капель на дороге и снегу, кровотечение у него не такое уж и сильное.

Я подумал, что он решил скрыться в лесу, миновав кладбище, но, как оказалось, ошибся, найдя колдуна в самой старой части погоста, среди искореженных лип и густого, непролазного кустарника. Он сидел на столетней могильной плите, правый край которой был сколот, прислонившись спиной к каменному кресту и зажимая обеими до сих пор еще скованными руками рану в нижней части живота.

Увидел меня, криво усмехнулся. Я отметил, как бледна его кожа. Дураку ясно, что песенка слуги маркграфа Валентина спета. Если, конечно, у него в рукаве нет чудодейственного фокуса.

— Опять ты, — произнес он. — Даже умереть спокойно не даешь.

Я не ответил, просто стоял и смотрел на него.

— Ждать придется долго, ван Нормайенн. — Он не терял присутствия духа. — Я не собираюсь отправляться в ад прямо сейчас.

Ну да. С пулей от аркебузы, застрявшей где-то в потрохах, промучиться можно несколько суток.

— Кристина? — помолчав, спросил он.

— Не выжила.

Он сел ровнее, морщась от боли. Ему удалось избежать пламени темного кузнеца, но человек, несколько раз пытавшийся меня убить, выиграл лишь пару недель жизни. Провидение все-таки настигло его.

— Можешь не верить, но мне жаль. Глупо все вышло.

— Что именно? Ее смерть? Или твоя?

— И то и то. Все слишком не вовремя. Впрочем, когда приход костлявой был к месту? — Очередная кривая усмешка. — Что ты забыл в этом проклятом городе, страж?

— Твою дочь.

— Ты несколько опоздал. Ее уже забрали твои дружки.

— Я в курсе.

Он вздохнул, убрал с живота окровавленные ладони, протянул мне скованные руки:

— Ты не мог бы?.. Не хочу подыхать, точно цепной пес.

Мне было все равно, если бы Вальтер умер даже так. Но я решил проявить добрую волю, надеясь, что это поможет дальнейшему разговору.

Колдун расценил мою заминку по-своему:

— Не заставляй меня думать, что ты, как и кондотьеры, считаешь, будто цепи сковывают не только мое тело, но и волшебство.

Потребовалось пять сильных ударов палашом, чтобы перерубить звенья.

— Мне нужна книга.

Он вяло кивнул:

— Чертова книга. Эта пуля мне досталась из-за нее.

Вальтер вытащил томик из-за пазухи, швырнул его мне, и тот упал под ноги, в грязь.

— Избавься от содержимого.

— Что в ней?

— А ты не в курсе? — Он рассмеялся и тут же закашлялся. — Ван Нормайенн, ты не перестаешь меня забавлять. Открой и посмотри. Ну же?

Я отстегнул застежку на обложке, распахнул томик и увидел, что в вырезанной в страницах полости лежит волнистый клинок без рукоятки, гарды и набалдашника.

— Это то, о чем я думаю?

— Не умею читать мыслей, ван Нормайенн. Но если ты считаешь, будто перед тобой произведение темного кузнеца, то ты прав.

— Как он оказался у тебя?

— О, довольно интересная история. Его привезла Кристина прошлой осенью. Она, видишь ли, заботилась о своей учительнице и считала, что, если дать ей кинжал, та проживет еще какое-то количество лет.

— Превращая светлые души в темные.

— Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц.

Интересно, в курсе ли Мириам инициативы своей ученицы? Думаю, нет. А Кристина не подозревала, что у магистра уже есть темный клинок. Возможно, знай она, осталась бы жива.

— Но Криста его не отвезла, а спрятала. Почему?

— Он не работал. — Заметив мой взгляд, колдун хмыкнул. — Страж не пачкала руки. Я попробовал. Никакого толку. Похоже, требуется глаз серафима. Сам по себе клинок остается обычной железкой. Чтобы получить артефакт, его части следует собрать в единое целое.

— Поэтому вы и пытались забрать камень у кардинала Урбана.

— Верно, — не стал он отрицать. — Но цели у нас были разные. Кристина желала спасти одну из вас. Мне же нужен был клинок для иного.

— То есть для себя?

Он глянул на меня как на дурака. С сожалением и раздражением одновременно.

— Ничего-то ты не понял, ван Нормайенн. Для спасения человечества. Если бы у меня был кинжал, я смог бы заинтересовать кузнеца.

— Ну, ты его и так заинтересовал.

Он грустно рассмеялся:

— Здесь я спорить не стану.

— Как же вы собирались поделить между собою такую ценную вещь?

— Я не говорил об этом с Кристиной. Но не буду врать, если бы понадобилось, отобрал бы его силой.

Галки закричали еще громче, и одна из стай взлетела с ближайшей липы, черным облаком направляясь прочь, на север.

— Ты так и не ответил, где она его достала.

— О, у Кристины был талант находить их. Первый она обнаружила у законника, которого убила в тех горах, у монастыря. А эту заготовку… тоже у законника. Точнее, на его теле. В Солезино.

— В Солезино?!

— Так она мне сказала. — Он пожал плечами и поморщился от боли. — Не вижу причин не доверять ей.

Следовало все хорошенько обдумать, в голове была настоящая каша. Слишком много неожиданных новостей за столь короткий промежуток времени. Так что я задал несколько иной вопрос:

— Как ты попал к инквизиторам?

— По собственной инициативе. Женщина… которая присматривала за моей дочерью, нашла тайник. И мои книги. А когда сюда добралась весть о том, что случилось в Крусо… в общем, она испугалась и пошла к инквизиторам. Решила, если скажет, что работает у преступника, ей зачтется.

— Зачлось?

— Пару дней назад я встретил ее в подвалах Псов Господних. — Его улыбка стала мстительной. — Надо сказать, она была очень удивлена, как с ней обошлись.

— Пару дней? — нахмурился я. — Если ты торчал у инквизиторов, то кто отдал девочку стражам?

— Мой человек. Он и предупредил меня, что клирики забрали книги и устроили ловушку. Так что я успел подготовиться. Договорился с Кирино, чтобы он меня вытащил, за целую тысячу флоринов, а затем дал святошам себя поймать.

— Глупо.

— Других вариантов я не видел. У них была книга. А мне нужен клинок. Был нужен. Я знал, что мне ничего не сделают. Меня бы отвезли в Линн вместе с запрещенными фолиантами, которые бы представили как одну из улик.

— Серьезный риск.

— Он оправдан. Неужели ты думаешь, что я боюсь этих серорясников, большинство из которых не видит дальше своего носа? Все бы получилось. Они лишили меня дара, но он бы восстановился за пару месяцев, и я завершил бы начатое. Если бы не эта проклятая и никому не нужная стычка возле ворот. И чертова случайная пуля.

— Ну клинок ты все-таки добыл.

Его губы скривились на это слабое утешение:

— В аду он мне не нужен. Забирай его и проваливай.

— Не так быстро. Сперва ты расскажешь о темном кузнеце.

— Я и так рассказал тебе достаточно. Еще в Крусо.

— Но явно не все.

Он посмотрел на меня зло:

— Отправляйся в пекло, ван Нормайенн. Я не собираюсь тебе помогать.

Я сделал шаг к нему:

— Тогда я уйду, колдун. А ты все те часы, что тебе остались, будешь думать, правильно ли поступил. Потому что здесь никого нет, кроме галок.

— Мне никто не нужен, ван Нормайенн.

— Ну и подыхай тогда с мыслью, что темный кузнец так и будет ходить по миру, а ты ничего не сделал, чтобы его остановить. Ведь ты хотел его остановить, Вальтер? Или все, что ты говорил в той аптеке, очередная ложь?

Он покачал головой:

— Нет. Я не врал и действительно верю, что эта тварь хочет открыть адские врата. Вот только я раздумал спасать мир, страж.

— Потому что ты умираешь и тебе все равно, что с ним будет?

И вновь раздался его неприятный, тихий смех.

— Меня всегда забавляло, что ты как слепой щенок, ван Нормайенн. Нет. Не потому, что я умираю. Все, что ты наблюдаешь вокруг, большинство людей, которых знаешь, городов, в которых побывал… все это уже мертво. Просто никто еще не понимает этого. Караван, пришедший из Алой пустыни, с востока, принес в западный Хагжит эпидемию юстирского пота. К лету болезнь будет в Сароне, несмотря на все предосторожности, к осени — выкосит весь юг: Флотолийская республика, Ветеция, Дискульте и Каварзере с частью Литавии. А к началу следующей весны будет свирепствовать в При, Кантонских землях и станет все дальше и дальше продвигаться на север. Это не маленький очаг, который был в Солезино. Это тьма, страж. Четвертая Великая эпидемия юстирского пота не за горами, и архангел Гавриил уже протирает свой горн от пыли. Наступает время могил. Новая эпоха. — Он глянул на меня исподлобья. — Впрочем, тебе и таким, как ты, бояться нечего. Вы выживете, хотя это будет странная жизнь среди тысяч разлагающихся трупов и опустевших княжеств.

— Болезни приходят и уходят. Эпидемии были и будут. Люди рождаются и умирают. Даже если из ста тысяч останется всего лишь сотня, человечество выживет. Триста лет назад Третья Великая эпидемия забрала большинство, но, как видишь, она не уничтожила мир, несмотря на весь вой об апокалипсисе. Однако врата в ад — это серьезно. Боюсь, что выживших не будет. Кузнеца следует остановить. Так что если ты что-то знаешь, расскажи мне.

Пугало все это время ходило по кругу, делая вид, что ему не слишком-то интересен наш разговор. Теперь же оно подошло поближе и село напротив, наблюдая за Вальтером, точно кошка за раненой мышью.

Тот помолчал, вновь пошевелился, и было видно, что каждое движение причиняет ему боль, на лбу выступила испарина.

— Хорошо. Расскажу. Но за ответную услугу.

— Что тебе надо?

— Когда мы закончим разговор — удар палашом. Вот сюда. — Он показал на свою шею. — Не хочу подыхать в мучениях несколько суток. Уверен, тебе доставит удовольствие прикончить меня. Согласен?

— Согласен. — Я не колебался.

— Основную часть истории ты уже и так знаешь.

— Без деталей. Ты хотел украсть у кардинала Урбана глаз серафима, чтобы найти кузнеца. Предположим, камень у тебя. Ты собрал кинжал. Он работает. Что дальше?

Он пожал плечами:

— Какая разница? Без булыжника все остальное лишь пустое сотрясание воздуха. У тебя нет шансов. Тот, кто мог передать информацию мастеру, не стал бы это делать, пока не увидел бы глаз серафима.

Я выложил карты на стол:

— У меня он есть. Как и темный клинок, который ты мне только что отдал.

Колдун недоверчиво нахмурился, затем понял, что я не вру:

— Сукин ты сын. Откуда?!

— Попался на пути. Не все ли равно? Так к кому мне идти?

Было видно, что он хочет послать меня к черту и страшно зол, но очередной приступ боли заставил его лишь заскрежетать зубами.

— Билеско, черт бы тебя подрал. Езжай в этот город, там найдешь законника по имени Сисэрино Руджеролло.

— И?..

— Спроси чего полегче. Я услышал это имя от Александра, когда тот гостил у маркграфа, обещая ему вечную жизнь. Сказал, что, если попадется такой камешек и его не будет на месте, везти в Билеско для Руджеролло. А тот найдет куда его пристроить. Большего я не знаю. Может, этого законника уже и в живых нет. Например, он подох в Солезино, как другие его товарищи. Но сейчас этот мифический человек — единственная ниточка, которая может привести к кузнецу. Ты доволен? Тогда выполни свою часть сделки.

Я покачал головой:

— Не так быстро. Случившееся на площади в Крусо. Зачем темный кузнец это устроил? В чем была цель?

— Он сделал ровным счетом то, что планировал я. Когда вокруг много трупов, кто в панике обратит внимание, что с шеи старого кардинала пропал какой-то камень?

— Довольно цинично.

— Зато действенно. — Он и бровью не повел.

— Вот только ничего не вышло. Ни у тебя, ни у него.

— Он опередил меня. Но ты прав. Клирики были готовы, отразили удар, и кузнец не стал продолжать.

— Испугался?

— Не могу сказать. Но одно дело — внезапное нападение, другое — бой, который привлекает к себе внимание.

Я развел руками:

— Золотое пламя, сжигающее людей. Это, по-твоему, внимание не привлекло?

— К неизвестной персоне. Никто ведь не знает, как он выглядит. Кто это был из сотен находившихся на площади? Довольно важное обстоятельство, быть может, он бы и перебил святош, но не всех людей — кто-то обязательно бы его запомнил, и тогда уже стали бы искать не козла отпущения, коим стал я, а реального темного мага. — Он осторожно подтянул ноги.

Я вспомнил пламя на фермерской земле.

— Не так уж и далеко ушел кузнец, раз ночью решил вас прикончить. У него были причины для этого?

Вальтер кивнул:

— Надо думать. Он был недалеко от нас, понял, кто я такой.

— Ты видел его лицо! — догадался я.

— К сожалению. А свидетели, как ты понимаешь, ему не нужны.

— Как он выглядел?

Колдун с иронией поднял брови:

— Мужчина. Высокий и светловолосый. Синеглазый. На тебя похож. Если хочешь увидеть портрет, листай книги.

— Не понимаю.

Он устало сказал:

— Ван Нормайенн. От боли я едва соображаю. Твои вопросы вызывают только раздражение. Просто запомни название: Яков Тинд, «О поздней империи и создании княжеств». На шестой странице увидишь лицо кузнеца.

Его снова поработила боль, и он заскрежетал зубами пуще прежнего, а затем не выдержал и тихо застонал. Но я был неумолим:

— Как ты выжил?

— Он самый сильный из всех колдунов, что мне встречались. И магия его ни на что не похожа. Но и у меня есть дар. Я обманул его. Кинул свою личину на хагжита. Удалось сбежать. Его интересовал лишь я.

— Тогда почему он убил Кристину и наемника?

Вальтер отвел глаза.

— Потому, что они не побежали, как хагжит, которым ты стал. Потому, что они спасали Вальтера, который им не был, — с яростью произнес я.

— Я все сказал, ван Нормайенн, — тихо ответил он. — И больше ничего не знаю. Только что ты получил чего хотел. Сдержи свое слово.

Я посмотрел на Пугало, и то пожало плечами. Мол, поступай как хочешь. Ему было все равно — прекращу я мучения раненого или оставлю подыхать среди могил. Мне очень хотелось второго. За все, что он сделал. За то, как поступал с такими, как я, служа маркграфу Валентину. За глупую смерть Кристины. Чтобы он до своего последнего мгновения знал, за что ему это уготовила судьба.

Но мы заключили сделку. И я не демон, который соблюдает договор, если только он подписан кровью.

— Ты готов?

— Да. Пригляди за дочерью, если будет возможность. Ты хоть и тупой, но по сравнению со всем остальным сбродом в Братстве с тобой ей будет лучше.

Я сделал шаг к нему.

— До встречи в аду, ван Нормайенн. Скоро тот будет здорово переполнен.

— Не тороплюсь туда, — ответил я и с силой опустил палаш.


Проповедник сидел рядом с небольшой горкой земли и смотрел в пронзительно-ясное весеннее небо.

— Я говорил тебе, что на нашем пути сплошные могилы, Людвиг?

— Не далее как вчера утром, дружище.

— Да? Мне показалось, что прошла уже целая вечность.

Пугало заглянуло в неглубокую яму, в которую я стащил тело моего врага. Неодобрительно повело плечами, но как всегда ничего не сказало.

— Этот человек достоин того, чтобы ты взломал сторожку смотрителя и махал заступом? — Старый пеликан все же не выдержал и спросил меня об этом, когда я уже закидывал Вальтера землей.

— Не хочу его так оставлять.

— Это не причина. Я слишком хорошо тебя знаю.

— Тогда считай, что мне просто неприятна мысль, что он будет гнить под открытым небом и портить кладбище.

Он посидел еще немного, глядя, как я работаю, и негромко сказал:

— Я боюсь того, что ты найдешь, если и дальше будешь идти по этому следу.

— Я тоже, друг Проповедник. Я тоже.

### История вторая. Тени Арденау

— Аферисты обладают пророческим даром? — Проповедник стоял у мачты, сложив руки на груди, наблюдая, как в волнах Арэо, реки, берущей свое начало где-то в низких горах Бьюргона, мерцают солнечные блики.

— Обычно нет, — ответил я, поднимая воротник куртки.

Была середина апреля, но о тепле в Альбаланде можно было только мечтать. Со стороны Северного моря, студеного и неприветливого даже летом, дул холодный, хлесткий, как кнут золянского пастуха, ветер. Его ничто не сдерживало на плоской, ровной как стол равнине, и он играл с многочисленными мельницами, которыми так славилась эта ландра,[136] заставляя вращаться их широкие крылья, раскрашенные алым и белым.

— Тогда это насмешка судьбы, и никак иначе. Вальтер со товарищи придумали замечательную аферу в Крусо. Приход ангела и весть об апокалипсисе. Ну, вся та чушь, в которую поверили дураки.

— В том числе и ты. — Я помнил, какое он испытал разочарование от того, что история оказалась сплошным обманом.

— Мог бы и не бередить раны, — проворчал тот, игнорируя усмехнувшееся Пугало, расположившееся на мешках с шерстью. — Я к тому, что эти паскуды, прости меня Господь, ибо все они уже мертвы, сочинили ангельскую весть. И даже не подозревали, насколько правы. Апокалипсис грядет. Юстирский пот вновь пришел с востока и угрожает человечеству.

Его, как и меня, беспокоило рассказанное колдуном, но я все еще лелеял надежду, что тот ошибался.

— До сих пор ни одного подтверждения с юга. Все молчат о заразе, Проповедник. Колдун мог и соврать.

— Мог, — не стал спорить тот. — Но боюсь, новости просто еще не дошли до нас. Путь очень не близкий.

Здесь он прав. Хагжит довольно далеко, море в марте-апреле бурное и штормовое, так что корабли с юго-востока задерживаются.

— Пока не буду думать об этом.

Он нахмурился:

— Негоже прятать голову в песок, Людвиг. И доколе будет он не верить Мне при всех знамениях, которые делал Я среди его?[137]

— Проповедник, у меня куча других занятий. Я ни на что не могу повлиять. Разумеется, я предупрежу Братство, а они отправят этот слух дальше, но в итоге, если эпидемия действительно началась, ничего не изменится. Даже если закроют порты, даже если выставят кордоны, даже если на каждой возвышенности посадят по волшебнику, который будет сжигать всех, кого увидит, — мор все равно найдет брешь. Это не локальный источник, как в Солезино, который вовремя взяли в оцепление.

— Надо топить все корабли, идущие из Хагжита. — Он увидел, как у меня поднялись брови. — Я просто так предложил. Но другие скажут, что южане безбожники, так что греха в их убийстве нет.

— Так и будет. Корабли станут задерживать, заставлять разворачиваться назад или уничтожать. Но ночь темна, а океан велик. Кто-нибудь всегда проскочит. На барке или утлой лодке. Да в конце концов, волны прибьют труп зараженного с потопленного корабля к нашим берегам. Если эпидемия действительно так сильна, как говорил Вальтер, то приход смерти всего лишь вопрос времени.

— Надейтесь на Него во всякое время; изливайте перед Ним сердце ваше: Бог нам прибежище.[138] Только это и остается, Людвиг.

Кормчий переложил руль, и неспешная баржа стала прижиматься к открытому правому берегу, а затем вошла в один из многочисленных узких протоков. Впереди показалась приземистая пристань, ряды домов, чадящие черным трубы жироварен, склады и подводы. На последние с барж сгружали товары.

— Знаешь, что меня больше всего бесит в моей новой жизни? — внезапно спросил Проповедник. — Не отсутствие сна и даже не то, что я не нуждаюсь больше в пище и вине. Меня просто начинает трясти, когда я вспоминаю, что теперь почти не могу ничего трогать.

— Ты о предметах?

— Конечно, я о них! Почему этот гад, — он ткнул пальцем в Пугало, — может, если только захочет, швыряться полными винными бочками, а я, в свой самый лучший день, способен едва приподнять твой кинжал над землей?

— Потому, что ты светлая душа, а он темный одушевленный.

— Меня не устраивает такой ответ. Величайшая несправедливость. Ее что, никак нельзя исправить? Я лишен массы развлечений из-за этого уродства. Было бы весело задирать юбки почтенным матронам. Разве нет способа?

— Способ есть.

— И ты молчал?! — возмутился Проповедник.

— Просто не думаю, что он тебе понравится. Если я кину в тебя развоплощающим знаком, то на несколько мгновений, прежде чем ты исчезнешь, сможешь швыряться хоть коровами. Знак передаст тебе силу, заключенную в нем. Особенность светлых душ.

— М-да. Этот вариант меня не слишком устраивает.

Владелец судна подошел ко мне, степенно, но с уважением поклонился:

— Халсулес, господин страж. Нам надо разгрузить шерсть. Будете ждать или воспользуетесь дилижансом?

— За сколько управитесь?

— Полчаса, думаю. Надо прибыть на Кукушкину пристань до прихода приливной волны.

— Тогда подожду.

Баржа замедлила ход, матросы в шерстяных свитерах и испачканных смолой парусиновых штанах кинули швартовы причальной обслуге.

Тюки с овечьей шерстью, лежавшие на палубе, начали сбрасывать на руки грузчикам. Те относили их на склад.

— Как ты думаешь, Пугало побоится появляться в Арденау? Там много стражей и не все так дружелюбны, как ты.

— Оно? Побоится? — Я рассмеялся. — Ты, должно быть, шутишь. Но я провел с ним беседу и попросил не бузить, пока мы здесь.

Старый пеликан пробурчал нечто нелестное. Со времен Клагенфурта старикан пребывал в мрачной меланхолии.

Когда с разгрузкой было покончено, внезапно он оживился, указывая в сторону прядильного цеха:

— Это, часом, не наш ли старый знакомый?

Я пригляделся, улыбнулся. Человек, шедший к барже, заметил меня, махнул рукой.

— Привет, Людвиг. Проповедник, как здоровье? — Карл был все таким же широкоплечим, сильно оброс бородой и, похоже, не стригся с тех самых пор, как я видел его последний раз в Шоссии.

— Смешно, — буркнул Проповедник. — Здоровье у меня со времен смерти неважное. Чихаю по утрам.

— Настроение, я смотрю, тоже не сахар.

— У него была тяжелая неделя, — ответил я.

— Ха! — произнес Проповедник и, не глядя на нас, отправился к борту.

— Ну а ты как? — спросил я. — Когда я уезжал, ты едва стоял на ногах.

Карл поморщился:

— С тех пор как меня цапнул тот покойник, шрамы болят, стоит выйти на холод. После Лёгстера, считай с осени, я безвылазно торчу в Арденау. Столица Братства, собственная квартира и прочие прелести жизни это, конечно, очень хорошо. Но нормальной работы почти нет. Души стараются обходить город кружным путем.

— Что тебя удерживает от очередного путешествия?

— Мириам. — Карл увидел мое удивление. — Попросила задержаться до конца апреля. Учу Альберта драться.

В этом вся Мириам. Она умеет использовать людей и их таланты.

— И что мальчишка?

— Возмужал. Руки все еще недостаточно сильны, чтобы долго держать тяжелые клинки, но с дагой уже может постоять за себя. У меня такое впечатление, будто старейшина собирается отправить его в свободное плавание и, кажется, торопит события. Обычно она не настолько импульсивна.

Он выглядел озадаченным, и я догадывался о причинах. Мириам заботилась о своих воспитанниках. На свой странный манер конечно же. А тут она попросту выталкивала Альберта в большой мир. Но я понимал, почему так происходит. Моя учительница спешила и делала все возможное для того, чтобы подготовить своего последнего подопечного, прежде чем она отправится в могилу.

— Ну а ты здесь какими судьбами?

— Работаю почтальоном. — Он вытащил из кармана конверт. — Мне два дня пришлось здесь проторчать, чтобы вручить это письмо до того, как ты приедешь в Арденау.

— Что-то серьезное?

— Извини, не знаю. Я просто исполнил просьбу Гертруды.

— Дай мне минуту.

Он кивнул и отошел, постаравшись разговорить мрачного. Я вскрыл конверт, развернул бумагу и глазами пробежался по строчкам:

> Людвиг, здравствуй.

> К сожалению, срочные дела требуют моего присутствия в Риапано. У нас возникли проблемы после того, что устроила Кристина, и мне придется прикрывать Братство перед ди Травинно. Прости, что не смогли встретиться. В совете раскол во мнениях о темном кузнеце. Большинство считает, что это не наше дело и Братству следует и дальше исполнять свою работу, а поиски этого человека оставить Ордену и Церкви. Мы с Мириам оказались в меньшинстве. И еще одно. В совете пронюхали о Пугале. Я не знаю как, но будь готов, если они станут задавать вопросы.

> Надеюсь увидеться в самом скором времени. Береги себя.

> Люблю.

> Гертруда.

Я аккуратно сложил бумагу и убрал ее во внутренний карман куртки. Ничего удивительного. Рано или поздно о Пугале должны были узнать. Вопрос лишь в том, к чему это приведет. Предупреждение Гертруды было нелишним.

А вот то, что они решили закрыть глаза на историю с темным кузнецом, — очень плохо.

Карл, заметив, что я закончил чтение, подошел.

— Все в порядке?

— Да. Но спасибо, что отдал мне его. Я бы еще не скоро зашел в «Фабьен Клеменз и сыновья». Есть какие-нибудь интересные новости из Братства?

— Все как всегда, и, пожалуй, мне это нравится. Тишина и пыльное спокойствие. Кроме школы конечно же. Там вечный гвалт. Наши каждый месяц привозят учеников. Не далее как неделю назад вернулись Ворон с Агнессой. Они нашли девчонку. Совсем еще малышка. Будет у нас еще одна колдунья. Гертруда обещала начать ее обучение со следующего года — она единственная из нас, кто может натаскать новичка волшебству.

— И как можно быстрее выбить для той патент от Церкви, — пробормотал я. — Уверен, Орден будет против. Они терпеть не могут, когда мы обладаем силой, которую они не могут контролировать. Я так понимаю, общий сбор отменен?

— Да. Два дня назад магистры решили, что история темных клинков нас не касается. Просто отправили всем стражам письма, чтобы те не лезли в эти дела, но были осторожны. Возможно, политика поменялась из-за Ирдена. Он умер неделю назад.

Я тихо присвистнул. Ирден был самым старшим в совете, и основная власть над Братством была сосредоточена в его руках. Он при жизни стал легендой, и я помнил еще со школы, как нам рассказывали о его победах над темными душами. Ирден был единственным, кто за годы практики уничтожил больше двадцати окуллов и остался жив.

Его слово имело серьезный вес. Даже Мириам не обладала такой силой и властью, как этот старикан.

Теперь же в зале Душ освободилось одно место, а вопрос с преемником повис в воздухе. Я не был в Арденау довольно давно, информацию о том, что происходит в совете, получал из писем друзей. И если ничего не изменилось, то сейчас из семнадцати магистров трое могли претендовать на освободившееся место — Павел, Мириам и Николет. Они самые сильные в Братстве, самые старшие и самые опытные. И пускай номинально все магистры равны между собой, лидер, формирующий политику Братства, конечно же есть.

Впрочем, мне все равно, кто будет пытаться (именно это слово) дергать остальных магистров за ниточки. Порой у меня возникает мысль, что магистры и рядовые стражи живут в совершенно разных мирах, которые пересекаются в крайне редких случаях…

Я люблю город, в котором родился. Люблю за то, что он мне дал. За мое призвание в жизни, за людей, ставших моими друзьями, за Гертруду, ставшую больше чем другом. Арденау — сказка из моего детства. Снежная, пахнущая имбирными и апельсиновыми пряниками, хагжитской корицей и песнями той, кого я уже никогда не вспомню.

В этой сказке была и страшная история, но я даже не могу ненавидеть город за то, что он отобрал у меня. Отца, когда тот вместе с армией отправился в Прогансу, и мать, которая не пережила погромов во время стихийно начавшейся и так же быстро закончившейся эпидемии юстирского пота.

Арденау, город тридцати сообщающихся с морем каналов, высоких набережных, ажурных домов, расписных лодок, прекраснейших тюльпановых парков, янтарных летних дворцов, невероятных фонтанов, знаменитых королевских верфей, оружейных цехов, ветряных мельниц, дамб и… конечно, Братства.

Столицу Альбаланда основали по приказу императора Адриана. Алые легионы воинов маршировали через весь континент, по дремучим лесам и труднопроходимым горам, насаждая среди диких варваров то, что сейчас принято называть цивилизацией.

По приказу одного из легатов воины построили укрепление на берегу моря. Его каждую весну затапливало располневшим Арэо, а осенью — свинцовыми волнами, которые, точно стадо испуганных овец, срывал с места волк-ветер.

Но завоеватели прошлого оказались упорными. Их не пугала вода и внезапные вылазки светловолосых гигантов с топорами. Они восстанавливали залитое, насыпали холмы, создавали дамбы, меняли русла рек. Им чертовски важно было остаться здесь, укрепиться для того, чтобы двигаться дальше на север и в итоге захватить гигантский остров, который мы сейчас называем Ньюгортом. После каждого наводнения они отстраивали крепость, укрепляли и расширяли ее. Затем у стен возникла деревня, за ней другая, и так до тех пор, пока не вырос город. Постепенно он стал отползать от холодного моря, выставил ряды ярких домов вдоль каналов, которые когда-то были неуправляемой рекой, перекинул через них мосты. Поднял дамбы и набережные, закутался в шубы дубовых парков и подбросил в небо множество шпилей кирх.[139]

Многие годы центральной частью Арденау считалась крепость Свешрикинг, которую отстроили на месте укреплений воинов императора Адриана. Но с тех пор, как город начал стремительно разрастаться, она осталась на «окраине», в Старых районах, справа от Селедочного порта. Раньше через укрепления протекал один из двух притоков Арэо, но теперь инженеры спрятали его под землю.

Три кольца крепостных стен, восемнадцать башен, четыре парка и до черта зданий, расположенных на огромной территории, — вот чем сейчас была Свешрикинг.

Почти три сотни лет она служила резиденцией для королей Альбаланда, пока один из династии Роэльз не решил построить себе новый дворец. Подальше от холодных ветров студеного моря, осенней сырости и зимних наростов льда на стенах мрачной твердыни.

Как раз к этому времени Братство выгнали из Прогансу, и уцелевшие магистры искали для стражей новую родину. Дитрих Шестой пригласил нас в Альбаланд, отдав Свешрикинг в вечное пользование. Так у Братства появилась своя школа и новый дом.

Я увидел крепость с площади Нового Дня, когда поднялся с баржи на набережную. Величественные серо-белые стены отражали солнце, возвышаясь над крышами домов с узкими расписными фасадами и высокими окнами.

Карл распрощался со мной, у него еще были в городе дела, а я пошел вдоль канала Господ, миновал мост и шумными проулками вышел к каналу Цветов. Здесь, на причаленных баржах располагался большой цветочный рынок, пользовавшийся популярностью не только среди жителей города, но и у торговцев соседних княжеств. Спрос на тюльпаны и луковицы других экзотических цветов не исчезал, несмотря на то, что прошло сто пятьдесят лет, с тех пор, как альбаландцы выкрали редкие растения у хагжитов.

Внимание Проповедника привлекла румяная блондинка в белом переднике, стоявшая возле прилавка с ящиками, в которых росли ярко-желтые нарциссы. Она улыбнулась ему, и он, на секунду опешив, улыбнулся ей.

— Эм… Я задержусь ненадолго? Хочу пошататься по цветочному рынку и поискать диковинки, привезенные из далеких стран.

— Позже увидимся.

— Пугалу ни слова.

— Оно исчезло с концами.

Страшила, в кои-то веки стал осторожен и не спешил показываться на глаза окружающим. Уверен, он появится к вечеру. Вылезет из шкафа как ни в чем не бывало, покажет мне свой очередной нелепый и бесполезный «трофей», добытый во время скитаний, и деловито займет комнату.

Я часто думал о нем в последнее время. Проповедник считал, что в Пугале поселилась темная душа человека, убитого кем-то из Ордена. Пришлось его разочаровать. Мертвые люди не вселяются в предметы. У них нет такой способности. И когда старый пеликан попытался выведать у меня, что же такое одушевленный, я лишь развел руками.

— Ты не знаешь? — удивился тот.

— Не только я. Никто не знает. В предмете просто появляется сущность, превращая его из вещи в… — Я помешкал. — Назовем это живым существом. Почему это происходит — до сих пор неизвестно. Одушевленные очень редки для того, чтобы подтвердить или опровергнуть ту или иную теорию.

— Но среди этих редких — темных больше, чем светлых.

— Верно.

— Почему так?

— Предметы, которыми убивают других людей, имеют больше шансов стать одушевленными. Например, меч наемника или плаха палача — великолепные вместилища. Но почему одушевленным становится, к примеру, снеговик или огородное пугало — мне неизвестно.

Проповедник хмуро глянул в поле, где в то время прогуливался наш общий друг.

— Если ты так уверен, что в нем нет темной души убитого Орденом Праведности, тогда мне непонятна его ненависть к законникам.

— Ну, после истории на озере Эйсвассер, когда нас обложил Орден Праведности, я могу ответить на этот вопрос. Потому что они представляют для Пугала серьезную опасность.

— Хо-хо! А ты, значит, здесь просто так, погулять вышел. Ты страж.

— Когда мы встретились, я был уверен в своих силах. Но после того как он перенес встречу с Мириам, сомневаюсь, что легко с ним справлюсь.

Теперь Проповедник выглядел немного встревоженным:

— А кинжал?

— Кинжал… — Я развел руками. — Конечно, стражи для него это угроза, но законники… ты просто вспомни, как Эрик уничтожил тех снеговиков, когда мы с Гертрудой едва не потерпели поражение. А Ханна? Ей потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с одушевленными велефа. Орден Праведности опасен для Пугала куда больше, чем Братство.

— Ты думаешь, этот молчальник боится смерти? — От него так и веяло скепсисом.

— Если не смерти, то того, что им смогут управлять, как теми снеговиками. Потерять контроль над собой, подчиниться чужой воле… Думаешь, ему это по душе?

— Если только законники действительно на такое способны — управлять одушевленными.

— Еще несколько месяцев назад я бы сказал, что «Лезвие дождя» это ерунда, а Орден только и способен, что вставлять нам палки в колеса, но реальность оказалась куда занимательнее. Они умеют гораздо больше, чем мы полагали.

— То есть у Пугала нет ничего личного к законникам? — Проповедник счел себя разочарованным. — Он просто потрошит некоторых из них лишь потому, что боится за свою свободу? Ха! Дырка в твоей теории, Людвиг! Отчего же Франческа тогда не приструнила его?

Я пожал плечами:

— Сперва растерялась и испугалась. А затем… они не так уж и плохо ладили.

Старый пеликан скептически хмыкнул, но сказал совсем не то, чего я от него ожидал:

— Буду приглядывать за нашим общим другом повнимательнее. Быть может, он проявит свою настоящую сущность. — Последние слова он произнес неожиданно низким, замогильным голосом и тут же хихикнул.

Он действительно начал чаще ходить за Пугалом, пока тому не надоело навязчивое внимание и оно попросту не стало исчезать в ближайших шкафах, оставляя Проповедника с носом.

Думая об этом, я проехал через мост Поваров, славный тем, что когда-то отсюда за то, что испортили праздничную сельдь для королевской гвардии, этих самых поваров скинули в канал. Недалеко находился Новый рынок, так что улица была забита народом и телегами. Продвигался я медленно, слушая, как со всех сторон раздается альбаландская речь. Я поймал себя на мысли, что немного отвык от родного языка, слишком долго проговорив на всеобщем.

Свешрикинг давно уже не была крепостью в классическом понимании этого слова. Рвы, а точнее каналы, что ее окружали, заключили в трубы и спрятали под землю, а дома подошли к внешней стене вплотную. Некоторые — образовав с ней единое целое.

Я выбрался на улицу Стражей, которая состояла сплошь из постоялых дворов. Я знал каждое из этих заведений. Где варят лучшее пиво, где подают вкуснейшую копченую сельдь, лучшее вино с пряностями и стейки из телятины, которую выращивали на лугах Бойгелдамма. Пока мы учились, то частенько кутили здесь с утра до ночи и с ночи до утра.

Ворота в Свешрикинге отсутствовали. Король приказал их снять, когда отдавал цитадель стражам. Кроме того, убрали все запорные решетки и цепи с подъемных мостов, вывезли оборонительные и осадные орудия, переместили арсенал. Его величество Дитрих Шестой слыл осторожным правителем и, если дружбы с Братством не выйдет, не собирался штурмовать собственную крепость, теряя людей.

С тех пор прошло много лет. Арденау уже не мыслит себя без стражей и конечно же давно не боится их. Но ворота нам так и не поставили. Ограничились лишь стражниками возле несуществующих створок, чтобы по территории не шатались чужаки.

Караул несли солдаты королевской гвардии в алых мундирах, белых панталонах и блестящих касках, ремешки которых врезались в подбородок. Кроме гвардейцев также присутствовала стража, нанимаемая Братством, — рыжеволосые бородачи в серых куртках, черных штанах и малиновых беретах с соколиными перьями. Северные ньюгортцы с удовольствием нанимались к нам на службу.

Они увидели мой кинжал, и сержанты поклонились в традиционном приветствии. Один из них ударил в колокол, извещая, что прибыл страж.

За воротами я свернул в Журчащий парк, миновал обсерваторию, библиотеку, нырнул в калитку в стене внутреннего периметра, на ходу кивнув солдатам.

Я прошел мимо веселой стайки девушек, отвечая на их улыбки. Четыре светлые души помахали мне и поспешили в сторону школы. Я знал девчонок с одиннадцати лет, когда они только пришли к нам в класс, чтобы помочь ученикам испытывать на них самые простые фигуры.

— Быстро ты обернулся. — Проповедник, ожидавший меня под деревьями, прокомментировал: — Аппетитные милашки. Жаль, что знают лишь альбаландский. Не поняли ни одного моего слова, лишь смеялись. Какие у тебя планы?

— Зайти домой, бросить вещи. Поговорить с Мириам. Узнать обстановку. Я здесь ради Гертруды, а ее нет. Так что поеду в Нарару.

Тот посмотрел на меня странно:

— На кой черт, прости Господи? Ты ведь только что оттуда.

— В Барисете сяду на корабль до Дискульте. У меня дела в Билеско. Туда проще добраться через Золотое море, чем через перевалы Кантонских земель, а затем еще и гор юга Литавии. Штормы как раз прекратятся, когда я окажусь на побережье.

— Я, конечно, не против плавания, но выкинул бы ты это из головы. Задавать вопросы законнику… — Он покачал головой. — Это может закончиться крайне плохо. Не для него. Для тебя.

— Буду осторожен.

— Ага, — уныло отмахнулся он. — Верю-верю. Хочешь проявить осторожность — выкинь из головы все то, что наплел тебе Вальтер. Ему ничего не стоило соврать и заманить тебя в ловушку.

Я направился к огромному зданию, которое, точно белый лебедь, охватывало крыльями своих корпусов Журчащий парк. Дворец построили в этом веке. Здесь были квартиры у некоторых магистров и тех, кто предпочитал жить на территории школы, а не в городе.

Деревянные двери оказались распахнуты, отчего в похожем на бочку холле с высокими, узкими витражными окнами и двумя спиральными лестницами, уводящими вверх, носился сквозняк. Тут я встретил старого слугу в темно-зеленой ливрее. Заметив меня, он чопорно поклонился.

— Господин ван Нормайенн, с возвращением. Вам требуется ключ от комнат?

— Да, Ходерик. Будь любезен.

Сутулясь, он ушел и вернулся через несколько минут, положив мне на ладонь тяжелый стальной ключ черного цвета.

— Если вам что-то потребуется, дайте мне знать.

— Конечно.

— Эта душа с вами? — Ходерик был Видящим.

— Конечно же я с ним! — возмутился Проповедник.

Слуга и бровью не повел.

— Душам запрещено появляться без разрешения на тренировочных площадках стражей и в зале Совета.

— Да знаю я. Знаю. Не появлюсь, — буркнул старый пеликан и первым поспешил к лестнице, бормоча на ходу: — За идиота он меня, что ли, держит?

Я поднялся на пятый, верхний этаж, прошел высоким коридором, где в солнечном свете золотистыми искрами кружились пылинки. Моя дверь, с широкой поперечной царапиной, которую когда-то оставил Ганс после веселой гулянки, ничуть не изменилась за все то время, что меня не было.

Я прожил в этих комнатах почти пять лет, пока учился у Мириам. За стенкой поселили Кристину, но она довольно быстро перебралась поближе к наставнице. Так что два года в этой части корпуса я был один-одинешенек, пока сюда не определили Шуко и Рози. Их дверь располагалась напротив.

— Разор и запустение. — Проповедник проник сквозь стенку и теперь вертел плешивой головой с некоторой долей неодобрения. — Понимаю, что это твое уютное гнездо, но как насчет того, чтобы обосноваться на постоялом дворе?

— Что-то не хочется.

— Так я и думал.

Я оглядел свою берлогу, состоящую из трех просторных комнат. Слишком давно я здесь не был. На мебели лежал толстый слой пыли, а в спальне, в углу, возле потолка, растянулась паутина. Стол был завален книгами. Еще больше громоздилось вдоль стены. На полу кабинета валялись вьюки с одеждой, сундуки были забиты вещами так, что у некоторых не закрывались крышки. В углу, в корзине для тростей, стояли шпаги и рапиры. Часть из них покрыла ржавчина.

Все это барахло создавало ощущение настоящего хаоса.

— Не пора ли избавиться от хлама? — Проповедник заглянул в кабинет с таким видом, словно это был неубранный свинарник.

— Вещи не мои.

— Львенок не будет в обиде. Раз он съехал со своей прежней квартиры и воспользовался твоей добротой, значит, ему все можно? Сколько я с тобой таскаюсь, столько эта дрянь тут валяется.

— Мне они не мешают. Я бываю в Арденау даже реже, чем он.

— Старьевщик по вам плачет.

Дверца массивного дубового шкафа неслышно приоткрылась. Проповедник этого не заметил. Пугало между тем пнуло дверь ногой, та распахнулась, задела высоченную стопку книг, и они с грохотом обрушились вниз. Старый пеликан, не ожидавший ничего подобного, взвизгнул и подскочил.

— Чертов шутник! Я бы умер, если бы только мог!

Оно повеселилось, осмотрело мои хоромы, и взгляд его выражал жалость.

— Тоже предлагаешь мне переехать на постоялый двор? — хмыкнул я.

— Ты дождешься, что это сделаем мы, а тебя оставим среди шмотья Львенка, — пригрозил Проповедник.

— Будем считать, что я испугался. — Я отдернул ситцевые шторы и, повернув медную ручку, распахнул окно, впуская в комнаты свежий воздух. — Но я не против, если вы наведете порядок, коли вас что-то не устраивает.

С таким же успехом я мог попросить Мириам сварить мне бульона. Проповедник лишь фыркнул да завалился на кровать, а одушевленный расчистил угол возле стола, уселся на пол, вытянув тощие ноги и надвинув соломенную шляпу на одутловатое лицо. Было видно, что здесь ему скучно, оно не ждет ничего интересного и мечтает «убраться в поля», где покойников, убийств и приключений гораздо больше, чем в школе Братства.

Из коридора раздался приглушенный грохот, и я выглянул туда. Дверь напротив оказалась приоткрытой, и из-за нее доносилась приглушенная ругань.

Ругались, что характерно, на цыганском. Я стукнул в косяк, лишь для того, чтобы обозначить свое присутствие, вошел.

— Вот это да! — произнес порядком набравшийся Шуко. — Людвиг, ты последний из всех, кого я ожидал здесь увидеть. Выходит, не зря я уронил эту чертову хрень.

Полный рыцарский доспех лежал на полу. Именно грохот его падения я слышал.

— Проклятущая рана. Из-за нее я стал неловким. — Он помахал правой рукой, которая оказалась забинтованной так, что не было видно даже пальцев.

— Думаю, из-за того, что ты в стельку пьян.

— Людвиг, не неси чушь. Если бы я был в стельку пьян, то спал бы, а не говорил с тобой. Мой старый добрый друг. — Шуко подошел к серванту, на котором стояли две бутылки вина. Одна из них была открыта и опустошена наполовину. — Если бы ты только знал, как я чертовски рад твоему приезду. В этом гнезде лживых шакалов, унылых идиотов и кислых ублюдков поговорить я мог лишь с бокалом.

— Давно ты в Арденау? И что у тебя с рукой?

— Кажется, уже целую вечность. Не помню. Да и какая разница? А с рукой… драка. Веселился в таверне, один тип криво посмотрел. Слово за слово — он, как оказалось, умел держать нож и повредил мне пальцы. А я расписал его рожу бритвой.

Он начал разливать вино по стаканам, насвистывая себе под нос. Шуко так и не смог измениться. И пошел после смерти Рози по пути разрушения. Чересчур много пьет и все время лезет на рожон, словно ищет того, кто мог бы его прикончить. Мой разговор с ним прошлым летом ни к чему не привел.

— Надо полагать, ты достал магистров, и тебя отозвали.

Шуко глянул на меня исподлобья:

— Не скажу, что они были не правы. Людвиг, не будь таким же кислым, как Проповедник. Вокруг и без тебя все хреново. Гертруда слишком заботлива, то и дело проверяет, не залез ли я в петлю. — Он рассмеялся и повернул голову на скрип. — А… это ты. Все еще жив?

По взгляду Пугала было понятно, что оно спрашивает о том же самом. Они с трудом переносили друг друга. Одушевленный до сих пор помнил, как в Солезино Шуко хотел уничтожить его.

— Я вроде тебя не приглашал.

Пугало вышло, с грохотом захлопнув за собой дверь. Цыган хмыкнул, сделал большой глоток.

— Эта тварь, Людвиг, вопиющее зло. Опаснее Тигра Пауля и вряд ли поддается дрессировке.

— Почем тебе знать?

Он пожал плечами:

— Предчувствие. Не призываю тебя его прикончить. Но прогони прочь.

— И что будет дальше? Оно станет добрее?

— Да плевать. Тебя поблизости не будет, и оно хотя бы не перережет тебе горло, пока ты спишь.

— Это давно бы уже случилось. Как видишь, я пока жив.

Вновь пожатие плечами.

— Дело твое. Но хочу, чтобы ты знал. Это я рассказал о нем магистрам.

Я прищурился:

— Не похоже на тебя.

— Трепать языком или лезть в чужие дела? — Он усмехнулся. — Прости, Синеглазый. Причина глупа и банальна. Я был не в форме и ляпнул лишнее. Я действительно виноват.

Его темные глаза стали необычно серьезны. «Не в форме», как видно, означало перебор с вином.

— С этой неприятностью я справлюсь. Но, проклятье, Шуко, ты наворотишь дел, если будешь продолжать в том же духе.

Он сумрачно кивнул:

— Ты был прав тогда, в Риапано. Рози мое пьянство не вернет. За последний год я достаточно натворил глупостей.

— Меня радует, что ты хотя бы задумываешься над проблемой.

Шуко покачал головой:

— Когда просыпаешься с раскалывающейся от боли башкой и начинаешь узнавать о том, что ты говорил, лишь из рассказов других, проблема встает перед тобой во весь рост деревьев Кайзервальда. Сегодня прощание с моими лучшими подружками. — Он кивнул на две бутылки. — Пора найти новую и куда более интересную цель в жизни. Начну с того, что упрошу магистров отправить меня в Золян.

— Тогда уж сразу в Темнолесье или на Волчьи острова.

— Не смейся. Золян достаточно далеко от привычного мира. Восток, дикие места, дикие люди. И как можно меньше воспоминаний о прошлом. Эти стены слишком сильно давят на меня. А там, за работой, у меня не будет времени думать о том, что случилось.

Вино в наших бокалах закончилось, и он налил еще, отставив пустую бутылку в сторону.

— Ты не сможешь убежать от прошлого, Шуко. К сожалению, ни у кого это не получилось.

— Скажи то, чего я не знаю! — махнул он рукой. — Сперва я считал, что в смерти Рози виноват Пауль. Ему нельзя было разделять нас. Затем винил себя… До сих пор виню. Мне не следовало отпускать ее с ним и идти с тобой в ту больницу.

— Зачем вы втроем приехали в Солезино, Шуко?

Цыган посмотрел задумчиво, и я добавил:

— Точнее, вчетвером. Кристина ведь тоже там была?

— Да, была. Уехала сразу после землетрясения, до того как началась эпидемия юстирского пота.

— Вы ходили к зданию Ордена?

Он удивился вопросу:

— Я? На кой черт? У нас с Рози дел было невпроворот. Ходила Кристина. Сказала, что ей следует представить отчет магистрам, поэтому тем же вечером уехала.

Угу. И, судя по имеющимся у меня сведениям, среди развалин она нашла клинок работы темного мастера, принадлежавший кому-то из законников.

— Кристина уехала, приехала Гертруда.

— А она там ради чего появилась? — нахмурился я.

— Забыл письмо, которое она просила тебе передать? Была. В Соврено. Это лиг сорок от столицы. Твоя ведьма примчалась к нам, когда появились первые заболевшие. Рози ей написала, нам требовалась помощь, так как в городе стало появляться слишком много темных душ, а Гертруда оказалась ближайшим стражем. Но пробыла она с нами всего два дня. Ее вызвали в Арденау, а тебя направили к нам.

Примерно это я и предполагал. Гертруду призвали для того, чтобы предложить должность магистра Братства. И теперь я, кажется, знаю, почему она так быстро согласилась.

Шуко тем временем взял вторую бутылку.

— «Барбареско», — прочитал он на этикетке. — Виноградники недалеко от Солезино… Этот проклятый город продолжает преследовать нас даже здесь.

Я знал это вино. Красное, терпкое и пряное. Его делали из лучшего винограда Каварзере. Он рос на склонах Мраморных холмов, за старой дорогой императора Нерула. Сейчас «Барбареско» стало большой редкостью. Со времен эпидемии вина в этой стране больше не делают.

— Думаю, на сегодня вполне достаточно.

— Ерунда, — махнул он рукой. — Это последняя бутылка. Завтра я иду к нашим великим руководителям и прошу пинком отправить меня в Золян. Уверен, они не откажут.

Я не стал настаивать. Понимал, что не смогу его переубедить, к тому же Шуко взрослый человек и сам знает, что делать. Вино, которое он налил в мой стакан, оказалось не красным, а бордовым, почти синим. Я сделал первый глоток, ощущая терпкий аромат на языке.

— Эти сукины дети создавали превосходное пойло, пока не передохли, — оценил Шуко.

— Где ты добыл бутылку?

Он поморщился:

— Можно сказать, что это подарок. Еще одна причина, чтобы свалить отсюда.

Страж увидел, что я не понимаю:

— Вчера узнал то, чего не стоило бы знать. Кое-кто из наших братьев гораздо грязнее на руку, чем можно было предположить. Не спрашивай. Даже вспоминать не хочу. Мне до смерти надоела ложь. Нас с детства убеждали, что быть здесь — это честь. Что наша работа важна, что мы единственный щит, закрывающий обычных людей от тьмы, которая ходит рядом с нами. Но на самом деле мы ничуть не лучше Ордена. Ты думал об этом?

Я задержал вино во рту, ощущая, как по языку расползается солнечное тепло одного из лучших виноградников мира, затем ответил:

— Думал. Ты прав. Мы ничуть не лучше законников. Преследуем свои цели, лжем, темним, убиваем и ищем выгоду. Все слова о том, какие замечательные мы и как плохи другие, хороши, когда тебе пятнадцать. Взрослая жизнь обычно расставляет все по местам. Для учеников Ордена мы всегда остаемся преступниками. И ровно наоборот — в школе не забывают повторять, насколько опасны законники для нас. Но по сути своей это не мешает стражам отправлять темные души туда, где им самое место.

— Возможно, ты и прав…

Шуко кашлянул в кулак и продолжил:

— Черт с ними со всеми. В мире полно темных душ, а с тем, кто лучше или хуже, пускай разбираются другие.

Внезапно его скрутил сильный кашель.

— Ты в порядке? — спросил я.

Цыган махнул рукой, мол, ерунда, не переживай, и, захрипев, с грохотом рухнул со стула на пол. Я бросился к нему, перевернул его на спину и увидел на губах бледно-желтую пену.

Я схватил его голову, чтобы он не разбил себе затылок из-за внезапного припадка.

— Все… нормально… пройдет. Сейчас… пройдет, — сквозь хрипы сказал он мне и попытался улыбнуться.

Меньше чем через минуту он был уже мертв.


Было душно, несмотря на распахнутые окна и дверь.

Долговязый Павел сидел на корточках перед Шуко, положив длинные руки на колени, и внимательно, точно ящерица, изучал тело. Гипнотизировал его взглядом, словно в любой миг ожидая, что цыган вскочит, рассмеется и скажет, что это всего лишь розыгрыш.

Он поднял взгляд, лишь когда пришла Мириам. Стремительная и резкая, она взметнула широкими юбками воздух, точно ветер, ворвавшийся в окно, едва не врезалась в меня, и я увидел, что в ее льдистых глазах таится тревога.

Мы не встречались с прошлого лета, и я был неприятно поражен тем, как изменилась моя учительница. Она выглядела уставшей, появились новые морщинки, губы стали тоньше, а щеки более впалыми. Между тем у нее все еще была волевая осанка и напор, который мог уничтожить даже горы. Возможно, если бы я не знал, что ее изнутри поедает болезнь, и магистр медленно, но верно проигрывает с ней битву, то не заметил бы никаких изменений.

— Я рада видеть тебя живым, — негромко произнесла она.

Сразу же за ней пришел Стёнен. Он был необъятно-толстым, с огромным выпирающим животом, складчатым затылком, покрытым рыжим пушком, с закрученными песочными усами и бородой. Передвигался он с трудом, опираясь на внушительную трость из черного дерева, все время отдувался, потел и сопел.

— Что произошло? — спросил он.

— Яд, вне всякого сомнения, — произнес Павел, встав резко, точно внутри него распрямилась пружина.

— Сомневаюсь. — Мириам заметила, что на столе стоят два стакана. — Ведь ты же пил, Людвиг?

— Да.

В следующее мгновение она оказалась слишком близко ко мне, чтобы я успел отстраниться, бесцеремонно взяла стальными, точно когти дракона, пальцами за подбородок:

— И как ты себя чувствуешь?

Я мягко убрал ее руку:

— Не планирую умирать, если ты об этом.

— Но он мертв. А ты нет. — Взгляд Павла мне не понравился. Так смотрит ящерица на еду. — Было бы неплохо получить логичное объяснение, почему ты жив, ван Нормайенн. Если, конечно, ты действительно пил вино.

— Я нечувствителен к большинству ядов.

Это было так. Благодаря тому, что со мной сделала София. Второй раз это меня спасает. Сначала пойло старг, теперь отравленное вино.

— Я говорил о логичном объяснении.

— Иного, прости, у меня нет.

— И как же ты приобрел столь полезные свойства?

— Гертруда помогла.

Стёнен усмехнулся в усы:

— Хорошо дружить с колдуньей. Это яд, Павел. Можешь не сомневаться. Даже название тебе скажу. — Он указал тростью на бледное лицо Шуко. — Желтые губы признак туманной ягоды. Хорошая отрава, хоть и действует не сразу.

Павел взял со стола бутылку и вылил ее содержимое в окно.

— Ненавижу отравителей. С новым днем рождения, ван Нормайенн.

— Нет повода для радости. У кого-то его уже не будет.

— Довольствуйся малым. Ты жив. Цыган превращался в залитую алкоголем свинью, и вино в конце концов его убило. Пускай и несколько иначе, чем я рассчитывал.

Я шагнул к нему, но Мириам положила ладонь мне на плечо, останавливая. На тот случай, если я не понял намека, она сжала пальцы, вцепившись в меня, точно гриф в кусок мяса.

Ну да. Она права.

Стёнен хмыкнул в усы:

— Не обращай внимания на Павла, ван Нормайенн. Он как змея, редко испытывает привязанности. Если, конечно, дело не касается его учеников.

Павел скривился:

— Пора уже успокоиться. Калеб не получит Тильду.

Стёнен, который являлся бывшим учителем Калеба, философски пожал плечами:

— Это решит совет.

Мириам тихо фыркнула:

— Вы как подростки. До сих пор грызетесь из-за красивых глаз, которые все равно вам не принадлежат. Совет поддержит Павла. Это всем понятно. Давайте оставим эту ерунду и обратимся к более серьезным делам. Кто принес вино, Людвиг?

— Шуко. Ему подарил кто-то из стражей.

Магистры переглянулись.

— Он сказал, чей это подарок? — Толстяк тяжело оперся на трость.

— Нет.

— И причину не назвал? Должен быть повод для дара.

— Не назвал.

Собственно говоря, я и не врал. Шуко не сказал мне ничего конкретного.

Стёнен задумчиво кивнул и вынес решение:

— Никакого яда не было. Страж умер. Сами придумайте почему. Так как болезни к нам не липнут, пусть он свернет шею на лестнице из-за того, что много выпил. Не смотри на меня так, Людвиг.

— Ты хочешь сделать его пьяницей.

— Он и был им, — жестко ответил Павел. — Нам не нужны слухи. Не тогда, когда в школе двое законников. К тому же убийство одного из нас может напугать учеников. Случайная, глупая, вне всякого сомнения, очень печальная смерть, а не убийство. Я согласен со Стёненом. Мириам?

— Это разумно.

— Решено. — Толстяк отлип от стены. — Как только законники уедут, начнем расследование. Счастливо оставаться.

Он протиснулся в дверной проем и ушел, предоставив нам разбираться с проблемой, которая перестала его волновать.

Мириам взглянула в окно:

— Мне тоже пора. Людвиг, окажи мне услугу, сходи к башне Сов, дождись Эрика и приведи его, пожалуйста, в зал Стрел.

— Сейчас?

— Да. Прибыла делегация из Ордена. Гертруды нет, я не могу, а тебе он доверяет. Павел?

— С телом разберусь, — хмуро ответил тот и, когда моя учительница вышла, сказал мне:

— Хуже нет, когда замешаны свои. Впрочем, чего удивляться. На моей памяти страж убивал стража трижды. Но для убийства нужна веская причина. И я бы очень хотел ее знать. — Он вновь склонился над телом. — Иди, ван Нормайенн, иди. У тебя полно дел. Печалиться о мертвых будешь, когда станешь старым и ни на что негодным. А пока займись чем-нибудь полезным.

— Займусь. — Я не спешил уходить, так как меня интересовало еще кое-что. — Как Бент?

Павел удивился моему вопросу и ответил несколько грубо:

— Рука у него не отросла, если ты об этом. Я оставил его с братом в Лезерберге.

— А Тильда?

— Здесь. Хотя я бы предпочел, чтобы она была подальше, пока совет решает ее судьбу. Скажу, что ты передавал ей привет. — Следующие слова он произнес, когда я уже собирался выходить: — Знаешь, ван Нормайенн… Давно собирался тебе сказать, да все случая не представлялось. Я хотел взять тебя в ученики после твоего выпуска.

— Действительно, дело более чем прошлое. Надо думать, Мириам тебя опередила.

Магистр скривился:

— Ей было тяжело удержаться. По сути говоря, ты ни черта не был нужен нашей королеве и стал ее учеником лишь потому, что ей показалось смешным насолить мне.

Я остался равнодушен к полученной информации.

— Немного не понимаю, к чему мне эта новость. Если ты считаешь, что я не знаю, как порой Мириам относится к людям, которых она учит, то ошибаешься. Я знаю ее гораздо лучше многих.

Он пожал костлявыми плечами:

— Я лишь к тому, что тогда увидел в тебе перспективу. Вижу и теперь. Предложение, которое я озвучил тебе в Чергии, в силе. В совете освободилось место магистра. Я предлагаю тебе получить кольцо и войти в круг тех, кто решает судьбу Братства. Дай знать, если заинтересуешься.


Здания школы занимали всю внутреннюю часть крепости. Здесь располагалось несколько корпусов, где жили ученики разных возрастов.

Справа от меня высилось сложенное из серых камней Гнездо Соловья, в котором селили мальчишек. Прямо через площадь, сразу за садом, белело Гнездо Сойки — корпус для девочек. Оба здания, так не похожие друг на друга, соединялись переходами с главным корпусом школы — бывшим дворцом короля. Он больше напоминал готический собор, со множеством башенок, узких, как языки пламени, западным фасадом с огромным, в четыре этажа, круглым витражным окном. Из северного крыла, украшенная хагжитскими фениксами, точно чертополох, вырастала высокая башня обсерватории со стеклянным куполом. Ее закончили строить, еще когда я учился.

Солнечный свет, мягкий и теплый, касался клумб, на которых уже расцвело множество цветов, ослепительными бликами отражался от бронзовых статуй львов, стоящих по периметру площади, сверкал в стеклах зданий и окрашивал башню Сов в нежно-розовый цвет. Она сейчас действительно очень походила на остроухого филина, со своими разноцветными глазами-циферблатами — где на правом, белом с черными стрелками, указывалось обычное время, а на левом, темно-кобальтовом со стрелками золотыми, всем желающим показывали: через сколько дней у последнего курса начнутся выпускные экзамены. До момента, когда новые стражи получат кинжалы, сейчас оставалось шестьдесят три дня.

Вокруг было пусто, шли уроки, и мы с Проповедником пребывали в одиночестве. Лишь раз мимо нас пробежали трое учеников лет пятнадцати, опаздывающих на занятия. В нашу сторону они взглянули с интересом, но и только.

— Здесь царит умиротворение, — сказал мне старый пеликан. — Хотя порой возникает какое-то неприятное чувство, когда я смотрю вон туда.

Он указал на полукруглую арку, ведущую в дальнюю часть школы.

— Тренировочные залы, — рассеянно проронил я. — Там учат сражаться.

Проповедник прищурился:

— Хочешь сказать, что вы держите темные души в клетках и выпускаете, когда надо?

— Ну, не в клетках… хотя не важно. Суть ты передал точно. Старшим курсам нужна практика. А искать каждый раз подходящий объект слишком непросто.

Он помолчал, глядя, как свиристель прыгает по краю фонтана.

— Мне жаль Шуко. Как-то это все… нелепо. Умереть от яда, который подсунул кто-то из своих. Ты будешь искать убийцу?

— А как ты думаешь? — Я не смотрел на него.

— Будешь. Иначе это не ты. С чего начнешь?

— С Эрика. Отведу его к Мириам. И еще надо решить вопрос с похоронами.

— Он бы, наверное, хотел лежать рядом с Рози.

— Розалинда за тысячи лиг отсюда. В Солезино.

Проповедник цокнул языком:

— В большей степени не важно, где зарыты кости, когда души рядом, в раю.

Я не стал комментировать это утверждение.

— Яд — оружие трусов, — мягко начал он.

— Не надо банальностей, Проповедник, — поморщился я. — Трус, женщина, клирик… Это все шаблоны, которые с жизнью имеют мало общего. Яд — это оружие. И частенько очень эффективное. Некто хотел заткнуть рот Шуко, и у него это получилось. А я жив лишь благодаря Софии. Иначе бы вместо одного мертвого стража было двое.

Свиристель сорвалась с места, устремилась через сад к Часовой башне, и мы проследили за ее полетом.

— Вот он! — оживился Проповедник.

Я увидел лопоухого мальчишку, спешащего к воротам школы, и, сунув пальцы в рот, громко свистнул. Звук рванул вверх и вперед, отразился от крыла Гнезда Соловья, разнесся над садом и привлек внимание не только паренька, но и слуг, садовника и трех гвардейцев, обходивших по периметру площадь.

Ребенок остановился, прищурился, узнал меня и улыбнулся.

— Людвиг, я так рад, что ты приехал! Привет, Проповедник.

Я с серьезным видом пожал ему руку:

— Здравствуй, Эрик.

— А где Пугало?

— Где-то бродит. Думаю, вы увидитесь и сыграете на щелбаны. Как твое обучение?

— Идет, но со скрипом, — серьезно ответил тот. — Гертруда говорит, что я потерял не один год и сильно отстаю от других. Они-то учатся быть стражами с шести лет.

Я представляю, о чем он говорит. Вне всякого сомнения, Эрик многое знал и многое умел, но все его знания получены в Ордене, а не в Братстве. У него сильнейший дар и несомненный талант, но научиться вязать фигуры силой мысли не так-то просто. Поэтому магистры назначили ему дополнительные занятия, и он тренировался с утра до ночи и с ночи до утра.

— Учиться нравится?

— Конечно. Хотя не так весело, как летать на волшебном петухе. — Он ухмыльнулся, посмотрел на часы. — У меня сейчас теория знаков.

— Придется пропустить. Тебя вызывает Мириам.

Эрик с подозрением нахмурился:

— Если я не появлюсь, госпожа Юдит открутит мне голову.

Я помнил Юдит. Невысокая, черноволосая, зеленоглазая. Она была младше меня на один курс и всегда больше хотела учить других, чем сражаться с душами.

— Не открутит. Магистр с ней договорилась.

— Мне нравится госпожа Мириам. Ну не так, как ты или Гертруда, но с ней интересно. Она внимательно слушает и много знает.

Это было нечто новенькое. В разноплановости Мириам, разумеется. Обычно она никогда никому не нравится. Когда магистр предложила мне стать ее учеником, то дала время для принятия решения лишь до вечера. Львенок и Ганс, узнав об этом, покрутили пальцем у виска.

— Сожрет тебя лучше любого окулла, приятель, — предупредил меня Вильгельм.

Ганс серьезно кивнул:

— У нее уже месяц учится девчонка с параллельного курса. Ты помнишь ее? Кристина. Говорят, она ночами плачет от того, как эта стерва с ней обращается. Уверен, что хочешь попасть к такому чудовищу? Любой другой старший возьмет тебя к себе.

— Она лучшая, — подумав, ответил я. — А значит, и научит меня лучше других. А дурной характер я как-нибудь переживу.

Тогда я даже не знал, на что соглашаюсь, хотя теперь вспоминать это забавно.

Мы вдвоем пошли по садовой дорожке. На ходу Эрик обернулся к оставшемуся сидеть Проповеднику:

— А ты?

— Идите, — махнул он. — Я тут погуляю. Не хочу без причин лезть на глаза магистрам и законникам.

Мальчишка посмотрел на меня с подозрением:

— Законникам? Ты ведешь меня к ним?

— Да, — не стал я отрицать, «благодаря» про себя старого пеликана. — Представитель Ордена сейчас в Арденау. У него письмо с разрешением из Риапано. Ему позволено убедиться, что с тобой все в порядке и ты находишься здесь по доброй воле.

— Почему Церковь приказывает вам?

— Потому, что это Церковь. — Это был самый простой ответ.

— Этот представитель… он думает, что вы съели меня? — ворчливо спросил Эрик, делая широкие шаги, чтобы не отставать.

— Нет. Но они не теряют надежды на то, что ты передумаешь и захочешь вернуться.

— Не передумаю, — с ожесточением ответил мой спутник. — Ведь магистры не отдадут меня обратно, правда?

— У них и мыслей таких нет, — успокоил я его, хотя, если честно, не мог с уверенностью говорить о том, что в головах у большинства магистров. — Никто тебя никому не отдаст. Не нервничай.

Он спрятал руки в карманы:

— Жаль, что Гертруда уехала.

— Поверь, приятель, я жалею об этом не меньше тебя.

Эрик хихикнул и сменил тему:

— Жду не дождусь, когда мне дадут мой собственный кинжал. Только после этого законники наконец-то успокоятся из-за того, что я от них сбежал. Ведь так?

Я глянул на него сверху вниз:

— Хочешь правду?

— Было бы неплохо. Для разнообразия. Большинство стражей считают меня маленьким ребенком.

— Они никогда не успокоятся, Эрик. За все сотни лет своей истории Орден еще ни разу не упускал никого из воспитанников. И они не переходили в лагерь… — Я хотел сказать «врагов», но в последний момент подобрал более подходящее слово. — Конкурентов.

Он снова шмыгнул носом и сказал серьезно:

— Я смогу это преодолеть. Стражи ведь часто сталкиваются с трудностями.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Мы прошли через калитку Надзора — полукруглые бронзовые створки, ограничивающие выход учеников за пределы школьной территории. Здесь тоже была охрана — трое стражников и с ними один из наблюдателей, как у нас называлась эта должность. Немолодой человек в бархатном камзоле, с толстой серебряной цепью на груди строго посмотрел на Эрика, но я служил для мальчишки прекрасным пропуском, и он с поклоном, по старой традиции, распахнул калитку, громко сказав:

— Один ученик выходит! Один ученик!

Стражник мелом начертил на висящей доске вертикальную палку. Калитка за нами захлопнулась.

— Как в тюрьме, — хмыкнул Эрик, впрочем без всякого недовольства. — Почему нам нельзя покидать школу, пока идут занятия?

Я пожал плечами:

— Сейчас это больше традиция. Раньше — предосторожность. После раскола, когда правила еще не были выработаны, стало непонятно, что делать с детьми, у которых есть дар. Все члены бывшего Братства, и те, кто в нем остался, и те, кого теперь называют законниками, искали учеников для себя. Не было никаких норм и правил приема, поэтому за таких, как ты, порой приходилось драться.

— И нас похищали? — Он все быстро понял.

— Да. Пока ситуация не стала превращаться в настоящую войну. Тогда вмешалась Церковь и всех разогнала. — Я скорчил страшную рожу, и он рассмеялся. — К тому же после Прогансу… кстати, ты вообще в курсе событий?

— Ага, — степенно кивнул мальчишка. — Нам преподают историю стражей. Дважды в неделю.

— В общем, после той истерики многие потеряли доверие к стражам. Слухи ходили самые разные и большинство из них были далеки от реальности. Так что у некоторых людей появилось желание убить стража. Взрослые могут за себя постоять в отличие от детей.

— Я не ребенок.

— Хорошо, — покладисто согласился я. — Но таких, как ты, следовало защищать. Поэтому учеников стали охранять. Но теперь это дело прошлое. Сейчас вас никто и пальцем не тронет. За младшими классами присматривают, конечно, а старшие, как ты успел заметить, могут беспрепятственно ходить по всей крепости и Арденау.

— Поскорее бы и мне такой свободы.

Я с иронией глянул на него:

— Любишь торопить события?

— Просто хочу кинжал. Такой же, как у тебя.

— Ого! Ну это точно не получится. Я никогда не видел одинаковых кинжалов.

Эрик кивнул, соглашаясь со мной:

— Почему они разные?

— Так решает кузнец. Он сам знает, что лучше подойдет каждому из нас, и пока еще ни разу не ошибся.

Мальчик задумчиво хмыкнул, обдумал полученную информацию и поинтересовался:

— Он волшебник? Раз по капле крови может понять, что нужно стражу?

— Не знаю. Никогда не встречался. Раньше один из них жил в Прогансу, рядом с Братством, но после раскола Церковь вывезла его и спрятала. Говорят, они даже сомневались, стоит ли вручать нам кинжалы и дальше.

Эрик посмотрел на меня с сомнением, словно не верил в такую глупость.

— Но довольно быстро в Риапано поняли, что, если уничтожить наследие императора Константина, вокруг разведется такое количество темных душ, что с ними уже никто не справится.

— На истории нам говорили, что раньше кузнецы жили прямо в Братстве, рядом с Прогансу, и стражи с ними беседовали.

— Легенд очень много. Кто-то считает, что есть две семьи кузнецов, кто-то, что это одиночка, который передает свое мастерство следующему ученику. Но да, раньше, до раскола, кузнец был ближе к нам, чем теперь.

— Интересно, где он живет сейчас?

Я вспомнил серые стены монастыря и возвышающиеся над ними снежные пики.

— Не знаю, приятель. Да и так ли это важно?

Он потер шею:

— Ну, мне было бы любопытно посмотреть, как он кует такое интересное оружие. Быть может, когда-нибудь в Риапано поймут, что стражи не опасны, и позволят нам с ним общаться снова. Хотя в Ордене мне говорили, что больше такой ошибки не повторится. А правда, что порой кузнец ковал вторые кинжалы для тех, кто его очень просил? Он считал, что это облегчит стражам работу, а те, в свою очередь, просто собирали светлые души?

— Не знаю, — вновь ответил я. — Хотя мне думается, что это неправда.

— Почему?

— Потому, что тогда не было нужды во втором кинжале, так как Братство было единым и Ордена Праведности не существовало. А значит, не от кого было прятаться.

Он ухмыльнулся.

— Валяй, — подтолкнул я его. — Что смешного я сморозил?

— Ты ошибаешься.

— Так озвучь мою ошибку.

— На уроках истории этому не учат, но я думаю, что кинжалы стражей проверяли сами стражи. Другие в смысле. Чтобы первые собирали только темные души. Иначе как у Ордена появились такие знания?

— Хм… — пробормотал я, но Эрик уже забыл о разговоре, разглядывая Стрелу Совета — первый донжон крепости, который благодаря искусству лезербергских каменщиков уже ничуть не напоминал оборонительную башню и укрепление. Шершавые стены, так похожие на рыбью чешую, уходили вертикально вверх, затем закручивались на половину спирали и резко сужались, превращаясь в островерхую крышу.

Встреча должна была состояться на четвертом этаже, темном и мрачном, украшенном портретами магистров прошлого, старыми знаменами и чучелами иных существ. Эрика заинтересовал пожелтевший визаган верхом на огромном, поеденном молью кабане с коричневыми блестящими пуговицами вместо глаз.

— Ух ты! А это кто?

— Потом, — ответил я, положив ему руку на плечо и увлекая за собой.

Мы довольно сильно опаздывали.

— Этот мальчик голый!

— Этот мальчик, будь он жив, скушал бы тебя на завтрак, а из оставшихся костей сделал бы погремушку для своих детей.

— Визаган! — догадался он и все время оборачивался, пока мы спешили по полутемному коридору, который большую часть времени стоял всеми забытый и заброшенный. — Нам рассказывали о них на естествознании! Людвиг, а ты встречался с такими?

— Да. И даже одного спас.

— Ух ты! Но они же опасны!

— Не для меня.

— Ух ты! — вновь повторил он, но я не понял, к чему это относится больше, к моей уникальной личности или к лохматому ругару в линялой шкуре, стоящему на двух ногах в самом темном углу и тянущему когтистые лапы ко всякому проходящему рядом с ним.

Я потянул за бронзовое кольцо тяжелую дверь, верх и низ которой были украшены разноцветными стеклышками, и мы с Эриком вошли в небольшой круглый зал со сводчатым потолком, полом из тусклого малахита и высокими стреловидными окнами, полукругом занимавшими всю восточную стену.

Я кожей ощутил разлитое здесь напряжение. Трое стражей стояли возле низенького столика. Мириам, единственная присутствующая на встрече магистр, была холодна как лед, и на ее лице не отражалось никаких эмоций.

Высокий Йотан, каштанововолосый, заросший бородой точно медведь, сложив мощные руки на груди, смотрел на все происходящее словно со стороны. На его угрюмом лице читалось, что он хочет вышвырнуть законников в окно. И в довершение ко всему сбросить на них тяжеленный трон, находящийся в углу.

Похожий на утомленного трактирщика Иоганн, с серым лицом и редкой растительностью на голове, то и дело нервно облизывал губы. Было непонятно, чего он хочет больше — уйти отсюда как можно скорее или воткнуть свой кинжал в одного из представителей Ордена.

Законников оказалось двое. Женщина лет тридцати в дворянском платье, с бледной кожей и собранными в тугой пучок пепельными волосами. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она не выглядела такой уставшей. Вторым гостем оказался мой старый знакомый, Клаудио Маркетте. Кроме этих двоих присутствовал еще один человек — в обычной одежде, с незапоминающимся круглым лицом.

С ним я тоже встречался несколько раз, но до сих пор не знал его имени и вообще ничего, кроме того что он являлся личным поверенным кардинала ди Травинно.

Мальчик, заметив гостей, замедлил шаг.

— Здравствуй, Эрик, — дружелюбно поздоровался законник. — Ты конечно же помнишь меня?

Он взял неправильный тон, слащаво-покровительственный, даже сюсюкающий, а я знал, что мальчишка терпеть этого не может.

— Помню, — мрачно ответил тот. — Герцог Удальна указал вам на дверь.

— Было такое. — Господин Маркетте ничем не показал, что его задели эти слова. — Этого человека ты тоже помнишь? Господин Рудольф был тогда у его светлости.

Эрик покосился на невозмутимого слугу Церкви. Кивнул. На этот раз дружелюбно. И мужчина ответил на приветствие улыбкой, хотя его глаза оставались такими же холодными и непроницаемыми.

— Кардинал ди Травинно прислал его, чтобы он был независимым наблюдателем во время нашей беседы.

Да. Чтобы ни мы, ни законники не сказали потом, что мальчика принуждали выбрать ту или иную сторону. Очень разумно.

— И госпожу Бладенхофт ты, конечно, знаешь.

— Она моя бывшая наставница. — Тепла в голосе Эрика не прибавилось, а подозрительность возросла, и он посмотрел на Мириам, ожидая объяснений.

— Эти господа приехали убедиться, что с тобой все в порядке, — ответила та, тоном показывая всем присутствующим, что считает подобное глупостью.

— Со мной все в порядке. Можете ехать обратно.

— Прежде чем сделать это, мы должны быть уверены, что тебя не обижают, что ты здесь по своей воле и не желаешь вернуться, — поспешно произнесла законница.

— Не желаю. Теперь я могу идти?

— Потерпи немного, — попросила мальчика Мириам. — У наших гостей есть еще вопросы. Лучше решить их прямо сейчас.

— Это очень любезно с вашей стороны, госпожа фон Лильгольц. — Я чувствовал, какое сильное раздражение испытывает Бладенхофт из-за того, что ей приходится выступать в роли просителя. — Но чтобы решить наше маленькое дело, разве требуется столько стражей?

В ответ Йотан с иронией произнес, спрашивая, судя по его взгляду, у кого-то невидимого:

— Неужели мы кому-то мешаем? В кои-то веки поменялись ролями.

Его слова проигнорировали, а Мириам холодно отчеканила:

— Все присутствующие находятся здесь по моей воле, как магистра, который сейчас говорит за все Братство. Господин Ульфонсен, — она кивнула на Йотана, — наставник класса Эрика. А господин Фолетц уже три месяца исполняет обязанности директора школы. Без его участия посторонние не имеют права общаться с детьми.

Иоганн примиряюще улыбнулся, пытаясь растопить морозный воздух, оставшийся после слов моей учительницы:

— Таковы правила, господа. Правила и традиции.

— Конечно, — сухо ответила ему госпожа Бладенхофт. — Но, насколько мне известно, господин ван Нормайенн не является преподавателем школы, наставником Эрика и не отвечает за руководство Братства. Его присутствие здесь необязательно.

— Он останется! — безапелляционно заявил Эрик. — Если бы не он, черта с два я бы сюда пришел!

— Эрик! — нахмурилась Мириам, и тот сразу же потупился.

— Простите, госпожа магистр. Я не хотел никого оскорбить.

— Думаю, господину ван Нормайенну лучше остаться. — Мириам не скрывала улыбки и смотрела на законницу с насмешкой.

Той пришлось сделать над собой усилие и проглотить еще одну горькую пилюлю.

Мессэре Маркетте взял слово, стараясь загладить затянувшуюся паузу.

— Эрик, я хотел бы от всего Ордена извиниться перед тобой за те неприятности, что произошли несколько месяцев назад, — вкрадчиво произнес он. — Мы постарались исправить ситуацию… Не только перед тобой, но и перед твоими родственниками, когда забрали тебя без их разрешения.

— Ваши извинения ничего не исправят, — ответил мальчик. — Они не вернут Иосифа, которого вы убили.

— Это была досадная случайность.

— А натравить на Людвига и Гертруду тех одушевленных тоже была случайность? — Теперь он говорил зло и совсем не как двенадцатилетний мальчишка.

— Они бы лишь задержали вас…

— Они были темными. Вы учили меня, госпожа Бладенхофт. Я видел, чего они хотели. Не задержать. Убить. Вы всегда говорили мне, что нельзя контролировать этих существ. Они переиначивают приказы людей! Извращают их! Снеговиков следовало уничтожить сразу, как вы обнаружили их. А не отправлять за нами!

— Устами младенца, — пробормотал Йотан.

— Все причастные лица наказаны. Можешь мне поверить. Мы все же волнуемся за тебя. — Представитель Ордена Праведности ничуть не разочаровался отказу, так как был готов к такому ответу. — И хотим быть уверены, что с тобой все в порядке. Поэтому просим твоего разрешения, чтобы один из нас остался здесь, в Арденау, и приглядывал за тобой.

— Просите у меня? Не у магистров? — удивился мальчик.

— Мы не станем отказывать в этой просьбе уважаемым законникам. — По интонациям высокого Йотана было понятно, насколько он их «уважает». — Иначе они могут расценить это как недружественный жест. Решат, что мы что-то скрываем и мучаем тебя на занятиях больше, чем следует. Но представитель Церкви считает, что решение должен принять ты. И если ты откажешь, так тому и быть.

Намек был понятен, и законница вскинулась, собираясь возразить, что ребенку подсказывают, как следует ответить, но Маркетте быстро коснулся ее руки и покачал головой. Не стоит все портить, говорил его взгляд.

Невзрачный посланник кардинала ди Травинно кивнул на невысказанный вопрос Эрика, подтверждая слова стража. Мол, решать только тебе.

— Я не хотел бы, чтобы вы были рядом! — выпалил мальчик и произнес гораздо спокойнее: — Но я не против, если вы будете приезжать раз в месяц и продолжать учить меня. В течение четырех-пяти дней. Это возможно?

С этим вопросом он обратился к директору школы, и Иоганн, покосившись на Мириам, сказал:

— Можно подумать о таком варианте. Если, конечно, это не помешает твоим основным занятиям.

В глазах Мириам появилось то выражение, которое появляется у голодной кошки, когда перед ней ставят миску с молоком. Так что я перестал удивляться. Все представление с обучением разыграно от начала до конца.

— Мы согласны. — У Клаудио Маркетте был такой вид, словно его карманы набили флоринами, хотя он ожидал, что погонят плетьми. — Если, конечно, у Риапано нет возражений.

Молчаливый посланник был не против.

— Ну, вот и славно! — Мириам порывисто встала. — Думаю, нам всем вместе стоит решить организационные вопросы. Людвиг, если тебе не сложно, проводи Эрика до калитки.

Мы с мальчиком вышли в темный коридор, я закрыл дверь и, пройдя десять шагов, спросил:

— Мириам научила тебя, что говорить?

— Да. — Он не выглядел особо довольным. — Сам-то я не слишком хочу учиться у них.

— Тогда зачем соглашался?

Он скривился:

— Магистры приказали. Они считают, что это будет полезно не только мне, но и Братству. Сказали, что потом я все пойму.

Арбалетный болт прилетел из мрака, свистнул между нашими головами и гулко стукнулся в дальнюю стену. Я тут же сгреб мальчишку в охапку и нырнул за первую попавшуюся преграду — чучело ругару.

— Это…

— Помолчи! — оборвал я его. — Стой здесь. Не высовывайся.

Второй болт с сухим стуком ударил в грудь оборотня, выбив из чучела вековую пыль. Эрик чихнул.

Звать на помощь было нельзя. Мало того что выскочившие из зала в коридор не сразу поймут, что происходит, и их могут убить, так еще и законники поднимут вой, что их бывшему подопечному опасно находиться в Арденау, где в каждом темном углу скрываются убийцы.

— Стой здесь, — повторил я. — Обещаешь?

Он, совсем не испуганный, кивнул.

Я выскочил на открытое пространство, преодолел светлый участок, нырнул в темный, туда, где окна были закрыты драпировками, и тут же отпрянул в сторону, снова разминувшись с арбалетным болтом.

Надо признать, стрелок хоть и мазал, но заряжал оружие довольно быстро. Я слышал, как механизм взводит тетиву, и успел преодолеть еще двадцать ярдов, наконец-то поняв, где прячется урод. Сразу за композицией из старг, изучающих человеческий скелет.

Разглядеть его не получалось — тень там была слишком густая. Я лишь почувствовал движение, прыгнул в сторону, прижимаясь к кабану, на котором сидел визаган. Болт со страшной силой ударил в кабанью морду, я выскочил из укрытия, видя, как человек убегает по перпендикулярному темному коридору.

Он был удивительно быстр. Я преследовал его до Паутинного зала, потеряв среди лестниц ярусов. Дальше не пошел, здраво опасаясь, что на этот раз убийце повезет больше и он осуществит задуманное.


В конюшне кроме запаха лошадей, сена, овса и свежей воды, пахло еще и яблоками. Целая бочка прошлогодних сморщенных плодов стояла в углу. Карл запустил в нее руку, выудил три штуки. Одно бросил мне, другое Альберту, третье оставил себе.

Ученик Мириам за время, что мы не виделись, раздался в плечах, стал еще чуть повыше, из его темных глаз почти исчезла неуверенность, что то и дело появлялась, когда мы познакомились в Шоссии. Яблоко он, подумав, кинул обратно в бочку.

— Недостаточно свежо для тебя? — белозубо усмехнулся Карл.

— Не хочу объедать лошадей, — в тон ему ответил парень и, заметив, что я направился вдоль стойл, предупредил: — Характер у него в лучшую сторону не изменился, Людвиг. Меня он терпит, потому что я с ним вожусь и выезжаю, но и то порой не знаю, примет или прибьет. Двоих конюхов едва не покалечил, и они стараются подходить к нему как можно реже.

— Угу.

Конюшня была чистой и светлой. Такой, какой я всегда ее помнил. С высоким балочным потолком, свежей соломой, яслями и кормушками, расположенными для каждой лошади на разном уровне так, чтобы тем было удобно и есть, и пить.

Караковый жеребец ровалийской породы, мощный, с лоснящейся шкурой, ухоженной гривой, гибкой шеей и стройными ногами, встретил меня в глубокой тишине. Я вошел к нему, и несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Наконец конь сделал несколько осторожных шагов вперед и положил голову мне на плечо, тяжело вздохнув, будто зная, что его хозяйка больше никогда не вернется. Я потрепал Вьюна по шее, сказав:

— Сто лет не виделись.

Дал ему яблоко, слыша, как двое моих спутников подошли, но не рискуют заходить в стойло.

— Что с ним теперь будет? Раз госпожа Кристина… — Альберт не закончил.

— Не знаю. Но я что-нибудь придумаю.

— Возьмешь себе?

— Нет. Я слишком много путешествую там, где не могут проходить лошади. Кристина, в отличие от меня, никогда не носилась по пустошам, лесам и горам, предпочитая работать в городах. Если возьму его, то рано или поздно придется где-нибудь оставить. Вьюн этого точно не заслужил. Вот разберусь с делами и решу, что с ним делать дальше.

— Когда начнем? — подал голос Карл.

— Начнем что? — не понял я, проводя рукой по лошадиной шкуре.

— Разбираться с твоими делами, разумеется. Убийство цыгана. Или ты думаешь, что я останусь в стороне?

— Мы… — поправил его Альберт и, поймав наши взгляды, пожал плечами. — А что? Я тоже хочу найти убийцу Шуко.

— Мириам, — напомнил я ему.

— Поговорю с ней вечером. Уверен, она согласится. — Но в его голосе не чувствовалось никакой уверенности.

Карл ухмыльнулся. И это не укрылось от взгляда Альберта.

— Да ладно тебе!

— Я не о магистре сейчас подумал. Очень приятно, что ты предлагаешь свою помощь, но будь я на твоем месте и в твоем возрасте, то оставил бы стариков возиться с грязью, а сам занялся чудесными голубыми глазками.

На щеках у парня появился румянец, но ответил он ровно:

— Не понимаю, о чем ты.

— Я не слепой и вижу, как ты смотришь на бывшую ученицу Калеба. Как ее? Тильда?

— У Тильды другой интерес.

— Ерунда! — отмахнулся Карл. — Интересы юных девушек ветрены, как и они сами. Возьмем ту же самую Кристину. Пока она была молода…

— Поговорим о чем-нибудь более реальном, — поморщившись, предложил я. — Могу дать вам подходящую тему. Несостоявшийся убийца господина Людвига ван Нормайенна. У меня в сумке лежит кое-что любопытное.

Та валялась в ногах Карла, и он, сунув в нее лапу, вытащил серебристый арбалетный болт.

— Флотолийские оружейники. Скажу даже больше: работа на заказ.

— Кто делает болты на заказ? — удивился Альберт. — Это же расходный материал! Какой в этом толк?

Карл снисходительно хлопнул того по плечу:

— Поживешь с мое, перестанешь так изумляться. Ну что, Людвиг? Просветим подрастающую смену? Болты на заказ — комплектное оружие, парень. Обычно его изготовляют под определенные типы арбалетов, когда работает мастер с именем. Такие вещи, к примеру, покупает любитель охоты, из благородных. Довольно богатых благородных, так как подобный арбалет стоит дороже хорошего клинка.

Альберт взял болт в руки, изучил четырехгранный широкий наконечник, древко:

— Не вижу клейма мастера.

— Отсюда следует иной вывод. — Карл нисколько не унывал. — Оружие собрали не для охотника, и мастер не хотел подписываться под этим заказом.

Парень прищурился, размышляя над сказанным:

— Обычно не любят ставить свое имя под тем, что, фигурально выражаясь, плохо пахнет. От арбалета, должно быть, смердит трупами.

Карл довольно кивнул:

— Верно мыслишь. Скорее всего штуку делали для наемного убийцы.

— Но это глупо! Не проще ли воспользоваться обычным болтом? Зачем оставлять такой след?

Я попрощался с Вьюном и вышел к ним.

— Нет никаких следов. По нему мы не найдем ни владельца, ни мастера. Видишь дополнительные насечки по древку? Флотолийские оружейники хорошие инженеры. В арбалете специальный спусковой механизм. Бьет точнее и гораздо дальше, чем обычные образцы. Надежная вещь, и если надо прикончить кого-нибудь опасного издали, то лучше только колдовство. Тот, с кем я встретился, не являлся профессионалом. Всего лишь любитель, не способный попасть в не самого маленького человека с пятидесяти шагов.

— За это стоит выпить.

— Что-то в последнее время я не слишком расположен к вину, Карл.

— Но ведь надо с чего-нибудь начинать. А дорога ведет нас к бутылке. Я не прав?

— Прав.

Страж ослепительно улыбнулся:

— Ну, значит, решено! Скажи, Альберт, бывал ли ты когда-нибудь в «Райской птице»?

Парень покачал головой:

— Нет.

— Я приглашаю. Посмотришь на лучшее заведение Арденау не только со стороны фасада!


Старый район Демтер, расположенный у Новой дамбы, начинался с кирхи Сердца Христа и прямоугольной площади Гроте Герда, на которой росли тополя. Каждое второе воскресенье Лавендуззский торговый союз открывал здесь оптовые продажи специями, и обычно малолюдная площадь превращалась в купеческий рай. Или ад. В зависимости с какой стороны от лотков ты находишься.

За площадью начинались две параллельные улицы, каждая из которых шагов через пятьдесят лопалась капиллярами переулков, проулков и тупичков. С непривычки в них легко можно было заплутать: черная мостовая, коричневые дома и ступеньки, красно-белые вывески лавок и таверн. Заблудившегося дорога могла привести в маленький зеленый двор, или на берег узкого канала Звезд, ведущего к Портовому кварталу, или в тупик, где хозяйки обычно развешивали белье. В одном из переулков, там, где в стенной нише висела икона Девы Марии Всепрощающей, сразу за поворотом и овощной лавкой был выход к кладбищу Дам.

Если пройти вдоль обшарпанной ограды, часть которой давно растащили на постройку зданий, а затем свернуть на улицу Гнева, неожиданно широкую и светлую после полумрака предыдущего пути, то обязательно выйдешь к Безумному мосту — замшелому сооружению, которое едва не касается животом воды Медленного канала.

Долгое время у этого места была дурная слава — здесь казнили городских убийц, клятвопреступников, обвиненных в измене сюзерену, и насильников. В прошлые века с ними поступали жестоко — дробили стальным прутом обе ноги и одну руку, а затем сбрасывали на середину канала, давая возможность попытаться доплыть до высокой набережной и ухватиться за ржавое железное кольцо, тем самым сохранив себе жизнь.

Задание столь же сложное, как допрыгнуть до луны. Когда тебе только что разбили кости, боль такая, что не то что плыть, даже дышать трудно. Потому преступники тонули довольно часто. Не все трупы всплывали, и их уносило ленивое течение, многие так и остались на дне, и с каждым годом их становилось все больше и больше. От воды начал подниматься запах разложения, а в канале обосновались топлуны, которые были не прочь закусить не только мертвыми, но и живыми жителями.

Власти, посовещавшись, пришли к мнению, что Арденау следует найти какой-нибудь иной способ казни. Опустили Щитовой шлюз, осушили канал на этом участке, перебили топлунов, вывезли кости и перенесли экзекуции на Королевскую площадь, подальше от воды.

Со временем район вокруг Безумного моста стал престижным. Появились новые четырехэтажные дома, трактиры и увеселительные заведения. Одно из них — «Райская птица», место для богатых господ, желающих насладиться музыкой, вином и женщинами, стояло как раз недалеко, на набережной. Здание с розовым фасадом и белыми окнами казалось праздничным и только что отстроенным, несмотря на то что ему уже было сто с лишним лет.

Мы сели на первом этаже, на открытой террасе, с чудесным видом на канал. Немолодая, но симпатичная женщина в черном закрытом платье, белом переднике и чепце подошла к нашему столу.

— Стражам всегда рады в моем заведении. Что желаете, господа?

— Бутылку «Львиной ярости» для начала, — сказал я. — И если это возможно, нам бы хотелось поговорить с вашим мастером по вину.

— Он подойдет к вам через несколько минут. Если останетесь до вечера, то сегодня у нас выступают певцы из Тамбора, фокусник-цыган и чудесные девушки с юга Нарары. Они глотают огонь и танцуют в коротких юбках.

— Короткие юбки? Наш юный друг, возможно, не откажется посмотреть такое представление, — откликнулся Карл.

Уши у Альберта стали пунцовыми, но он промолчал, пока хозяйка ставила бокалы, а также тарелки с сыром, сельдью в горчице и тонко нарезанным копченым мясом.

— Значит, короткие юбки? — спросил он, когда нас оставили.

— Они еще никому не вредили, — философски заключил Карл.

Начинался вечер, холодало, и вдоль Медленного канала уже зажигали фонари.

— А кроме коротких юбок мы здесь, чтобы найти вино, которым был отравлен Шуко? Но почему ищем его именно тут? — Ученик Мириам пребывал в некотором недоумении.

— Потому, что в «Райской птице» знают толк в хорошем и редком пойле. Лучше них только королевские виночерпии, но тех так просто не расспросишь.

— Не факт, что здесь кто-то ответит на наши вопросы.

Карл сокрушенно покачал головой:

— Такой молодой, а уже скептик.

— Я предпочитаю другое слово. Реалист, — усмехнулся мальчишка.

— Не волнуйся. Бери пример с Людвига. Он спокойней камня и созерцает городской пейзаж. Соскучился по Арденау, приятель?

Я не стал отрицать:

— Есть немного. Мой дом был на той стороне канала. Он сгорел во время бунта, когда произошла вспышка юстирского пота.

Карл дернулся и схватился за кинжал.

— Оставь. Ничего нам не грозит, — укорил его Альберт.

Я обернулся и увидел торчащее посередине зала Пугало. Оно без всякого интереса шарило взглядом по стенам, затем направилось к нам.

Ученик Мириам с шумом отодвинул стул, сделал шаг навстречу одушевленному, протянул руку:

— Давно не виделись.

Оно мгновение колебалось, собираясь проигнорировать приветствие, но ради разнообразия решило вести себя вежливо и ответило на рукопожатие. Затем, с иронией покосившись на кинжал Карла, село на балконе.

— Уверен, тебе уже все сказали, что оно опасно. — Карл с силой вогнал клинок в ножны. — Но фактов, подтверждающих эти слова, они не предоставили. В отличие от меня.

— Ты смог привлечь наше внимание.

— Оно ущипнуло Мириам за зад и, как видишь, живо и здорово. Даже руки целы. Не смейся, Людвиг. Это крайне серьезный факт в биографии. Такое мог провернуть лишь сам дьявол. Ибо любого другого Мириам съела бы вместе со шляпой и серпом.

Пугалу такая версия пришлась по душе, и его ухмылочка заметно потеплела.

— Очень разумное объяснение! — хохотнул я. — Жаль, что нет Проповедника. Он обожает подобные теории, и вы бы с ним отлично побеседовали.

Пожилой сутулый мужчина принес пузатую бутылку вина.

— Господин Карл, давно вас не видел. — Голос у него был тихий. — Ваше вино. Я позволил себе выбрать сорок шестой год.

— Благодарю, маэстро Роэльс. Твой вкус, как всегда, безупречен.

Тот принял похвалу как должное, достал из внутреннего кармана жилета небольшой складной нож, срезал сургучную печать с пробки, разлил вино по трем бокалам.

— И себе налей, — негромко предложил я, понимая, что разговор с мастером по вину может и затянуться.

— Вы очень любезны. Скажу тост. За здоровье господ стражей.

Мы приняли его пожелание, и он, выпив с нами, откинулся на спинку стула.

— Вам нужна моя помощь?

Я полез в сумку и достал из нее сохраненную бутылку. Роэльс взял ее в руки, изучил этикетку, внимательно осмотрел стенки, остатки сургуча, клеймо на боку. Затем понюхал горлышко.

— «Барбареско» пятьдесят третьего. Производили в Рокка ди Монтегролле. Хорошее было место, пока, как говорят, не превратилось в могильник.

— Я могу купить такое?

Он на мгновение задумался, затем покачал головой:

— В Арденау? Вряд ли. После юстирского пота с винами из Каварзере серьезные перебои. Прошло больше года, старые запасы давно подошли к концу. У нас есть несколько бутылок «Вальполичелло», и цена на них по три флорина за штуку. Но «Барбареско» я не видел месяцев восемь. Последняя баржа привезла всего лишь два ящика, и они исчезли прежде, чем я успел вытащить деньги из кошелька.

— Кто их купил?

Роэльс развел руками:

— Не знаю. Я слышал лишь краем уха о поставке, но, насколько верны эти сведения, ручаться не могу.

— Каков шанс, что эту бутылку приобрели сравнительно недавно?

И вновь он развел руками:

— Город немаленький. У кого-нибудь в погребе могут скрываться и куда большие редкости. Вы хотели бы найти продавца, как я понимаю?

— Да.

— Не удастся, господин страж. Это не драгоценный камень, а всего лишь вино. Неплохое, но не более того. К тому же, как я понимаю, покупатель теперь ничего рассказать тоже не сможет.

Я склонил голову:

— Последние ваши слова требуют дополнительных объяснений.

— Роэльс опытный человек, Людвиг, — произнес Карл. — Он разбирается в вине, но кроме этого у него есть и… другие достоинства.

Мастер по вину улыбнулся и, предвосхищая вопросы, закатал правый рукав, показывая выжженное на предплечье клеймо — три тройки, знак, которым в Арденау метили каторжников.

— Очень лестно такое слышать от вас. — Старик повернулся ко мне. — Понимаете, страж. То, что вино предназначено не вам, догадаться было не сложно. Как и о том, что выпивший его уже в раю. Мой нос чует малейшие нюансы. Какой-то болван влил в эту бутылку туманную ягоду и запечатал пробку другим сургучом. Такой на юге не используют, только у нас, в Альбаланде. Он более темный и густой. Видите?

Человек показал крошки сургуча, оставшиеся на горлышке.

— Вино не отследить, — помолчав, произнес я. — А яд?

Роэльс прищурился, одобрительно хмыкнул:

— Всегда знал, что стражи умеют задавать правильные вопросы. С ядом гораздо легче, чем с вином. Туманную ягоду не так просто достать. Редкая хагжитская дрянь, и в городе есть тот, кто порой продает такое.

— Вы назовете его имя?

Темные глаза старика стали еще темнее.

— Конечно. Мои истории входят в цену бутылки вина, которую вы заказали.

Надо думать, что это обойдется нам не в один золотой.

— Шараф Мясник. Живет на Портовой Фиалке. Дом за зеленым забором.

— Хагжит? — поднял брови Карл.

— Да. Торговец специями. Если официально.

— А если нет?

— Господин Карл, столько ни одно вино не стоит. Вам эта информация ни к чему, так что я придержу ее для других клиентов. Единственное, что вам следует знать — добиться от него ответов не так-то просто. Шараф слишком часто вдыхает маковый туман.

С этими словами он встал, мягко отодвинув стул:

— Да. Вот еще что. Нехристь просто обожает кошек.


— Просто обожает кошек?! У старика самое извращенное чувство юмора из всех, что мне встречались! — Карл поднатужился и перевернул шкаф, который с оглушительным грохотом упал, забаррикадировав дверь, и из разбитых склянок во все стороны полетели специи.

Пугало с таким заявлением было несогласно. Оно всегда считало, что его чувство юмора переплюнуть невозможно.

По всему помещению расползался запах муската, корицы, гвоздики и острого милтийского перца. От последнего першило в горле и чесалось в носу.

Альберт оглушительно чихнул, а затем, вытирая текущие из глаз слезы, произнес:

— Ну, в принципе он не соврал.

— Не соврал?! — тут же взъярился Карл. — О да! Просто забыл предупредить, что кошки несколько великоваты!

Ответом ему был удар в дверь тяжелой когтистой лапой и раскатистый рык.

— Тигры! Какой больной держит во дворе голодных хагжитских тигров?

— Ты в доме такого больного, — напомнил я ему.

— Дом?! — Карл уже стоял у двери напротив, изучая замок в свете переносного фонаря. — У хагжитов странные понятия о жилище, Людвиг. Больше похоже на собачью конуру.

— Тогда уж на сотню собачьих будок, составленных вместе и заваленных товаром по потолок.

Альберт снова чихнул оглушительно громко и вытер рукавом нос.

— А я вам говорил, что не слишком умно перелезать через стену.

Карл саданул плечом в дверную створку, отошел и второй раз ударил с разбега, всей своей массой навалившись на преграду и вырвав замок. Лишь после этого сказал:

— Нам не открывали, если ты помнишь. Слуги, видно, уходят ночью.

— Или их сожрали, — поддержал я его.

— Я предупреждал, что это неразумно, — продолжил Альберт.

— Да. Ты самый разумный из нас, — не стал спорить Карл. — Но собаки не лаяли и… В общем, тигров никто из нас не ожидал. Хорошо, что бегаем мы быстрее, чем они соображают. Где искать этого чертового хагжита?!

Я забрал у него фонарь:

— Точно не на складе специй. Сперва найдем жилые помещения.

— Мириам ничего не говорите, — попросил Альберт.

Вот уж об этом можно было не предупреждать. Карл решил провести «разведку боем», прежде чем я успел его остановить. Он перемахнул через забор, затем начал звать нас, и пришлось лезть, пока он не переполошил всю округу. Альберта я хотел оставить ждать на улице, но тот и слушать не желал. В итоге случился «сюрприз».

Если Мириам узнает о наших приключениях, то званием тупоголовых недалеких кретинов мы точно не отделаемся.

— Хагжит не мог не услышать, что мы сюда забрались.

Я опроверг слова мальчишки:

— Только в том случае, если не надышался маковым туманом. Тогда он скорее услышит пение ангелов, чем нас.

— У них нет ангелов, — заметил Карл.

— Это ты так считаешь. Ангелы существуют не только в христианском мире. Они вроде как летают, где хотят, и в землях с другой верой. Просто у них там другие имена.

— Людвиг, оставь свои лекции для более подходящего случая, — попросил меня страж и первым двинулся вперед, высоко подняв фонарь, так что оранжевый круг света выхватывал из мрака ситцевые мешки, ящики и большие бутылки, которыми было заставлено все помещение.

Пугало плелось за нами, то и дело задевая головой низкий потолок.

— Кажется, жилые помещения в соседнем здании. Это через двор, — заметил я.

Карл выглянул в окно:

— Вроде пусто.

Я приоткрыл дверь кухни, вслушиваясь в тишину холодной ночи.

— Пойду первым. — Карл оттеснил меня в сторону, передавая фонарь Альберту.

— С чего это?

— Во мне мяса больше. Если что, успеете убежать, — буркнул тот.

Мы вышли во двор, где во мраке, словно мраморные колонны, белели огромные вазы. В доме напротив, в окне верхнего этажа, за занавеской, тускло горел свет. Озираясь, мы пересекли открытое пространство.

— По карнизу, — предложил я, убедившись, что дверь заперта, и указал на торчащий над головой козырек. — Заберемся через окно.

— Благодарю судьбу, что нет Проповедника. — Альберт первым начал карабкаться по водосточной трубе. — Он бы всех известил, что мы не только ввалились в чужой дом без приглашения, но еще и портим имущество.

С этими словами парень разбил стекло, и оно со звоном посыпалось во все стороны. Почти сразу же из-за складских помещений раздался рык.


В подсвечниках обреченно догорали свечи, и комната казалась продолжением торговой лавки — бронзовые тускло блестящие блюда на стенах, густой ковер на полу, по нему разбросаны мягкие бархатные подушки. В углу валялся чудом не разбившийся хрустальный графин, содержимое которого оставило темное пятно, испортившее рисунок и ворс.

Альберт, не дожидаясь нас, уже шнырял по ближайшим комнатам на этаже.

— Здесь никого. И почти нет мебели.

— Хагжиты предпочитают сидеть на полу.

— Может, этого Шарафа нет дома?

Я потянул носом воздух:

— Это не так. Чувствуешь?

— Незнакомый запах. Сладкий… кажется.

— Маковый туман. Надо проверить третий этаж. Постой! — Я схватил его за плечо, когда он собрался рвануть следом за Пугалом, которое уже направилось искать лестницу наверх. — Хочешь увидеть зеленых чертей?

— В смысле? — не понял он.

— В смысле зеленых и рогатых чертей. Или голых девок. Или кардинала верхом на розовом фламинго. Сколько тебе понадобится вдохов, чтобы улететь в хагжитский рай? — Карл задал очень резонный вопрос.

— Эм… Об этом я как-то не подумал, — смутился тот. — Смотрю, ты специалист в таких делах.

— Как им не стать? Однажды пришлось ловить ленточника в притоне Ал-Валшана. Я сунул нос в комнату, где толпа любителей нюхала дым уже пару суток.

— И?..

— Словами не описать, что со мной случилось. Пришел в себя на другом конце города в каком-то хлеву, до этого считая, что я прекрасная зеленая жаба, у которой завтра лекции в Савранском университете и, чтобы успеть, мне надо срочно запрячь ворону.

— Хм… Ворону?

— Нормальным я себя ощутил только спустя два дня, — уточнил он, окончательно добив мальчишку. — Так что не гони коней, парень. Иначе начнем творить глупости, и тигры все-таки получат свой ужин.

Я поднял с пола первую попавшуюся подушку, кинжалом распорол бархатную основу с восточным рисунком. На столике стоял бронзовый кувшин с водой. Намочив ткань, я сказал товарищам:

— Ждите здесь.

А затем закрыл нос и рот повязкой. Будем надеяться, что, являясь ядом, маковый туман подействует на меня не сразу, благодаря Софии. Или даже вовсе не подействует.

Дверь была приоткрыта, отчего запах постепенно расползался по всему этажу. Я вошел в комнату с бордовыми шторами, вычурными подсвечниками в виде фениксов и золотисто-голубым ковром на полу. Все это я разглядел с огромным трудом, так как помещение было затянуто молочно-белым дымом.

Стараясь дышать как можно реже, я сунулся в эту ядовитую завесу, точно в омут головой. Пузатый человек в распахнутом халате на голое тело лежал на спине, рядом с кальяном из розового стекла, водил перед собой руками и блаженно хихикал.

Я схватил его под мышки, напрягая руки и ругаясь про себя. Никогда не был слабаком, но поднять эту тушу у меня не получилось. С большим трудом я начал тащить его по ковру к выходу из комнаты.

Рядом появился Карл с тряпкой на лице, ухватил хагжита за лодыжки, не сдержался, чертыхнулся. С грехом пополам мы выволокли его в коридор, где Альберт был занят тем, что распахивал все окна, устроив сквозняк.

— Проклятье! — Карл выпрямился, держась за поясницу. — Это же надо так жрать! Его ни одна лошадь не увезет!

Пугало подошло к человеку, глядя с толикой презрения высшего существа на червяка, не достойного внимания.

Я склонился над хозяином дома:

— Он явно не с нами.

Толстяк перевернулся на живот, и его стошнило прямо на ботинки Карла.

— Что же за день сегодня такой?! — отпрянув, в сердцах произнес тот.

Хагжит в ответ лишь жалобно застонал, а затем издал громкий смешок, и все его складки жира заколыхались, точно морские волны во время шторма. Затем он что-то произнес, но так неразборчиво, что я даже не смог понять, на каком языке звучит фраза.

По лицу Карла я видел, что его так и подмывало пнуть любителя макового тумана грязным ботинком в живот.

Хагжит, тяжело отдуваясь, рассеянно вытер голубоватую слюну, оказавшуюся на его рыжей, покрашенной хной бороде, глядя на нас осоловевшими, мутными глазами. Его что-то рассмешило в моем облике, и он громко захохотал, скаля желтоватые неровные зубы, но его смех почти сразу же перешел в сдавленный, кошачий вопль, когда толстяк увидел Пугало.

Он подскочил на месте и на четвереньках, тоненько визжа и подвывая, очень резво дунул прочь, по пути едва не сбив Альберта.

— Лови борова! — крикнул Карл, бросаясь вперед, но я его остановил:

— Нет. Это напугает его еще сильнее.

— Какое нам дело до его страхов?

— Он под маковым туманом. Сердце может не выдержать.

Такие случаи бывали. Людей, плотно подсевших на такой наркотик, можно было убить неожиданным хлопком в ладоши. Чего уж говорить о зловещем Пугале.

— Ты прав. — Карл внимательно следил за забившимся в угол торговцем, который орал что-то на хагжитском, то и дело сотрясаясь от рыданий. — Выходит, у нас в руках Видящий?

— Скорее всего. — Я жестом показал Пугалу, чтобы то убралось как можно дальше.

Оно сделало вид, что не понимает, лишь село на пол и занялось правкой серпа. Обстановку это совсем не нормализовало. Шараф Мясник укрыл халатом голову, продолжая блажить что-то на чужом для меня языке.

— Эй, перестань, — сказал я ему. — Никто не причинит тебе вреда. Ты меня понимаешь?

— Как видно, нет, — вздохнул Карл. — Он слишком долго просидел в обнимку со своим чертовым кальяном.

— Я поговорю с ним. — Альберт выступил вперед и сказал по-хагжитски: — Нахна унас, лейса лядена эй хадаф литзаука. Ихда. Фанахну наттлуб миннак факат альиджаба.[140]

— Ого! — пробормотал Карл. — Паренек полон сюрпризов.

Ученик Мириам продолжил говорить, быстро, четко, резко и отрывисто, как это делают жители Красной пустыни. Торговец пряностями продолжал плакать, раскачиваясь из стороны в сторону, затем его снова стало тошнить.

— Сколько мы с ним провозимся? — Карл был не в восторге от происходящего.

— Он хорошо надышался. Придет в себя не раньше чем через сутки. А потом два-три дня будет спать как убитый. Не поднимешь, даже если начнешь жечь пятки.

В этот момент хагжит запричитал, схватив Альберта пухлыми руками. Он говорил безостановочно, по его лицу текли слезы, щеки стали грязными от краски, которой по восточной моде были подведены его глаза.

— Чего жирдяй там лепечет?

— Подожди, Карл. — Парень внимательно слушал. — Говорит о том, что с нами какой-то Газир, хочет забрать его на луну. Это он о Пугале, кажется.

Хагжиты не верят в воскрешение Христа, в ад и в рай. Но они верят в ангелов и демонов. Первые живут на солнце, вторые на луне. Вера в солнце и праведность защищает людей от Газира, который может унести их души в бледное царство холода на луне. Одурманенный торговец, как видно, решил, что страшила как раз пришел за его душой.

— Скажи ему, что Газир пришел не за ним и ему ничто не грозит.

— Уже. Теперь пытаюсь добиться от него информации про яд.

Они вновь начали разговор. Точнее, говорил Альберт, хагжит лишь лепетал, взмахивал руками, иногда вскрикивал да мелко дрожал.

— Так. Это правда надолго, — заметил Карл. — Как ты думаешь, мы сможем оставить малыша одного на какое-то время? Внизу должна быть кухня, а где-то рядом — кладовая. Там наверняка есть мясо, и его можно запихать тиграм в глотку.

— Если с ним что-то случится, будем волосы на головах рвать, — кивнул я в сторону младшего стража.

— Будет не так уж и больно, — в тон ответил он мне. — Головы-то к этому времени Мириам уже с нас снимет. Ты сходи, а я останусь.

Я спустился вниз, светя себе фонарем. Пугало околачивалось по комнатам, оставляя на стенах надписи. Извилистые значки и точки хагжитского алфавита сложной вязью ложились на поверхность, и я мог лишь догадываться, что одушевленный здесь накарябал.

— Смотрю, меня окружают сплошные знатоки восточной культуры, — сказал я ему.

Оно никак не отреагировало, слишком занятое тем, что от слов перешло к рисунку, и по его наметкам я понял, что это будет человеческий череп.

Проходя по коридору, я глянул в окно и увидел двух тигров, лежащих на дорожке, ведущей к воротам.

Кухня с большой погасшей печью, двумя рядами столов, шкафами посуды и деревянными сундуками вдоль стен оказалась холодной и совершенно неуютной. Три кладовых располагались сразу за ней. Здесь лежали мешки с мукой, зерном, крупой. Круги сыра, уложенные друг на друга, достигали потолка. Масло и киснущее молоко. Копченая и соленая рыба, куриные яйца, стеллажи с овощами и целых два комода, набитых приторными сладостями из Сарона. Колбасу, козьи ноги, говяжьи копченые ребра и сосиски всех видов и размеров я нашел в последнем помещении. Здесь же был спуск в ледник, где на крюках висело несколько свежих свиных и бараньих туш. Это было то, что я искал.

Я провозился на кухне, наверное, минут десять, а когда шел обратно, вновь бросил взгляд в окно и остановился в задумчивости. Тигры все так же лежали на дорожке, в тех же самых позах. За все время, что я их не видел, ничего не изменилось. Они не пошевелились, даже хвосты были в том же положении, что и раньше.

— Забери вас тьма… — прошептал я, ни к кому, собственно говоря, не обращаясь.

То, что я принял за густые тени на земле, оказалось лужами темной крови. Огромные кошки были мертвы.

Ситуацию я оценил быстро. Тот, кто убил их из арбалета, наверняка уже проник в дом. А значит, Карл и Альберт в опасности. Я не знал, успею до них добраться или нет. Для опытного человека десять минут — долгий срок. Достаточный, чтобы завершить дело и убраться подальше.

Фонарь я оставил, дальше двигаясь в потемках и в первую очередь полагаясь на слух. Прошел мимо комнаты с художествами Пугала. Одушевленного и след простыл. Вот уж кто у нас чувствует смерть загодя, но не утруждается предупредить о ее приходе других.

Я заглянул в одну из комнат, которую запомнил еще на пути к кухне. На стене висела кривая двуручная сабля с широченным лезвием. Я избавился от золоченых, украшенных яшмой и сердоликом ножен, бросил их на пол и, положив изогнутый клинок на плечо, поспешил к лестнице.

— А с этими что? — внезапно раздался голос с противоположной стороны коридора.

— Дьявол с ними! — отозвался другой, более грубый. — Дело сделано. Уходим.

Я быстро вернулся назад, надеясь, что они не услышали шагов. Ниша за старыми напольными часами как раз подходила для того, чтобы в ней можно было спрятаться.

Не скрываясь, двое спустились по лестнице — темные фигуры в плащах. У одного был взведенный арбалет, так что я не стал их останавливать. Дал возможность выйти из дома, выждал минуту и поспешил наверх.

Хагжита я нашел там же, где и видел его в последний раз. Он сидел, привалившись к стене и вытаращившись на меня мертвыми, темными глазами. Рот приоткрыт, на груди, в области сердца, рана, нанесенная четырехгранным клинком, по всей видимости большим стилетом. Кровь из дыры продолжала течь по груди на живот, а с него на ковер.

Я услышал шорох за спиной, развернулся, вскидывая тяжеленную саблю, но это было всего лишь Пугало.

— Газир за ним все-таки прилетел, — сказал я ему. — Я слышал, что иногда маковый туман дает некоторым пророческий дар. Быть может, он действительно видел свою смерть?

Пугало было задумчивым и смотрело в окно, на тонкий серп месяца, куда, возможно, отправилась душа владельца дома.

— Карл! — крикнул я, не видя причин скрываться. — Альберт!

В косяке торчал арбалетный болт, и я крикнул снова:

— Это Людвиг! Они ушли.

Послышался звук отодвигаемой мебели, ругань. Дверь приоткрылась.

— Чертовски дрянной день, Людвиг. Давно у меня не было столь плохого настроения. Толстяк мертв?

— Да.

— Плохо! — Карл вышел в коридор. — Они появились как черти из чулана. Я едва успел сгрести Альберта в охапку и убраться. Хагжита унести не получилось бы при всем желании.

— Верю.

Альберт выглядел взъерошенным, точно воробей:

— Не будь у них арбалета, мы бы не отступили.

— Отступили! — отрезал Карл. — Я хоть тебя и учу, но все еще не готов выставить против опытных бойцов. Их четверо, нас двое. Расклад не в нашу пользу.

Пугало откровенно веселилось и едва ли не хихикало, глядя на мою вытянувшуюся рожу. Проклятье! Я слышал разговор убийц, но они говорили не о моих товарищах, а о своих подельниках!

— Я ошибся, — быстро сказал я. — По крайней мере двое — еще в доме.

— Уверен? — прищурился Карл.

— Посмотри на Пугало, — предложил я. — Арбалетчик и еще один ушли через дверь. Вторая пара или пошла другим путем, или продолжает оставаться где-то здесь. Вас выкуривать они не стали, считают, что вы не представляете опасности, раз так быстро ретировались. И, возможно, задержались просто для того, чтобы поживиться тем, что плохо лежит.

— И что теперь? — спросил Альберт. — Разойдемся и поищем в комнатах?

— Черта с два мы будем разделяться, — отмел Карл предложение Альберта. — Идем наверх. Здесь их точно нет.

Круглый зеркальный зал встретил нас громким криком — орал огромный ярко-красный попугай, сидевший в клетке. Звук, который он издавал, напоминал скрежетание какого-то жука, правда в десять раз визгливее.

— Эй! Что ты делаешь? — спросил Карл, когда Альберт распахнул дверцу птичьей темницы.

— Ему дохнуть, что ли? Пусть летит.

— Очень сердобольно, — пробормотал страж. — Мало в Арденау тигров, теперь еще и попугаи пожаловали. Половина города сочтет, что наступил конец света, раз по небу летают алые курицы.

Они напали на нас с двух сторон, выскочив из разных комнат. Убийца швырнул в Альберта фонарь, тот уклонился, стекло разбилось, и масло, попавшее на стену и ковер, вспыхнуло неожиданно ярко, отрезав парня от нас и оставив наедине с убийцами. Карл с ревом прыгнул сквозь пламя, и я отстал от него лишь на секунду, но все уже изменилось.

Один из забравшихся в дом хагжита лежал на полу, тихо скуля и зажимая руками рану на боку, другой, увидев, что остался в меньшинстве, дунул прочь, точно заяц.

— Выбей все, что сможешь! — сказал я Карлу, кивнув на раненого, и бросился за беглецом.

Нагнал я его на лестнице, между вторым и первым этажом, даже не успев запыхаться. Он развернулся, замахиваясь. Я парировал саблей, пнул ногой в живот, так что противник кубарем пролетел пять оставшихся ступенек.

Совсем еще молодой ньюгортец, с красным от ярости лицом, и не думал сдаваться. Оказавшись на ногах, провел сокрушительную атаку, шагая вперед скупо, размеренно, как опытный вояка. Его шаг, удар, мой отшаг и парирование.

Клинок противника был куда более юрким и быстрым, чем восточная сабля, предназначенная совсем не для того, чтобы отбивать прямые уколы, которые так и норовили зацепить мои ноги или низ живота.

Мне приходилось осторожничать, так как противник требовался нам живым, для ответов. Пугало село на перила и с довольным волчьим оскалом наблюдало затем, как я деликатничаю. Ему было страшно весело оттого, что я пытаюсь сохранить жизнь наемного убийцы, а моя тем временем подвергается серьезной опасности.

Я зашипел, когда кончик клинка рассек рубашку и оставил болезненную царапину на моей груди, и, разозленный, ударил вперед. Тяжелый клинок, точно подхваченный ветром, по инерции повел меня за собой, с ревом, как во время лесного пожара, потревожив воздух. Я едва не потерял равновесие, стараясь удержать его в ладонях, сам не заметив, как оказался в шести шагах от того места, где стоял.

Понимая, что мой левый бок теперь открыт и так и просится на укол, развернулся, меняя стойку на оборонительную, но атаки не последовало. Ньюгортец секунду смотрел на меня, затем изо рта у него хлынула кровь, и он, при всем моем глубочайшем изумлении, развалился на две половинки.

Я, все еще ошарашенный случившимся, уставился на восточную железяку, которой сражался, отдавая себе отчет, что не почувствовал сопротивления ни плоти, ни костей. Затем, озаренный догадкой, повернулся к Пугалу:

— Твои шутки?!

Оно оскорбленно выпрямилось, бросив на меня взгляд, который обычно доставался Проповеднику, когда тот начинал ныть про любовь к ближнему своему, добро и обязательные удары по щекам. То есть — максимальное количество презрения, смешанного с сожалением, что исправит меня лишь могила.

— Возможно, ты умеешь задавать вопросы мертвым?

Оно развело руками. Пугало умело писать на стенах непристойности, совершать глупости, быть загадочным и зловещим. Но возвращать души, отправившиеся на божий суд, в располовиненные тела не входило в его таланты.

— Ну, тогда, будь добр, оставь злые шутки. Даже если кто-то, по твоему мнению, их заслуживает. Он умер очень не вовремя.

Оно обдумало мои слова, покладисто кивнуло. Я, сдерживая злость, отбросил хагжитскую саблю в сторону и вернулся к своим товарищам.

— Испустил дух пару минут назад, — сообщил мне Карл, мрачно указав на тело человека, которого ранил Альберт.

— Все вышло слишком легко, — попытался оправдаться тот.

— Ну уж тебе не за что извиняться, — успокоил я его. — Он бы точно не сожалел, если бы прикончил тебя. Смотрю, уроки Карла пошли тебе на пользу.

— Ты не смог догнать второго?

— Смог. Но он нам тоже ничего полезного не сообщит. — Я глянул в коридор. Дубовые панели пожирало пламя из разбитого фонаря. Огонь разгорался, с улицы его пока не видно, но минут через пятнадцать половина этажа будет охвачена пожаром. Пора убираться.

— Я кое-что смог узнать у хагжита, — сказал нам Альберт по пути. — Он говорил, что пришел темный человек и привел с собой ифрита, который напугал хагжита до чертиков, поэтому толстяк держал язык за зубами. Никому не говорил о страшном клиенте. Думаю, и дальше бы молчал, если бы не увидел Пугало. Счел, что сейчас умрет, и решил рассказать правду, чтобы угодить на солнце, а не на луну.

— Надеюсь, ему это помогло. Что еще?

— Остальное бред и нытье. Хотя… когда мы уже бежали, он крикнул, что тот, о ком мы спрашиваем, не человек, а пляшущая крыса.

— И правда бред! — фыркнул Карл. — Какая, к чертям собачьим, крыса?!

Ответа ни у кого из нас не нашлось.

Мы не сговариваясь покинули дом, вышли в полутемный, холодный двор, миновали мертвых тигров. И до Свешрикинга шагали в полном молчании.


Когда я закрыл дверь и зажег свечи, Проповедник поднял голову с подушки:

— Тело Господне! Где тебя полночи носило?

— Были дела, — уклончиво ответил я, чувствуя себя так, будто на мне пару часов танцевали все плотогоны Арэо.

— Оно и видно по твоей роже. Во что мы влипли на этот раз?

— Мне нравится это «мы». Обычно ты шарахаешься от всего более-менее сомнительного. Но сейчас не пропустил ничего интересного. — Я снял куртку и бросил ее на стул.

— Позволь мне решать, пропустил я или нет! Святые мощи Аброзия! — Он аж подлетел на кровати, когда из шкафа, точно паук, выбралось Пугало. — Что на твоей башке?!

На башке у одушевленного была шляпа. А к шляпе крепился изгвазданный кровью тигриный хвост. Пугало подошло поближе к свечам, изящно крутанулось на тот случай, если Проповедник не рассмотрел трофей.

— Мерзость какая! — в отвращении скривился старый пеликан. — Ты бы еще дохлую шавку к мундиру приколол!

Одушевленный задумчиво прищурился.

— А это был плохой совет. Если он притащит мертвую собаку, выбрасывать ее предоставлю тебе. И чистить помещение тоже.

Проповедник и сам понял, что сболтнул лишнего и решил вернуться к прежней теме:

— Так что стряслось?..

Выслушал меня он молча и обошелся без куриного кудахтанья, что, признаться честно, редко с ним бывало.

Я подвел итог:

— Шуко узнал о каком-то страже то, чего не следовало знать. Затем этот неизвестный решает прикончить меня — так как боится, что цыган все же успел что-то разболтать. А заодно нанимает нескольких человек, чтобы они убрали хагжита, который продал яд.

— Значит, ты еще в опасности, — на всякий случай уточнил старый пеликан. — Ты ведь жив и можешь что-то знать. Людвиг, тебе надо найти этого стража. Кстати, что там насчет пляшущей крысы? И ифрита. Это ведь черт по-хагжитски?

— Ну, чужая мифология такая вещь, что трактовок у нее может быть несколько. Я склонен считать, что речь шла о темной душе, которая подчинялась стражу.

Он издал звук, точно придавленная лягушка.

— Если так, то нечего удивляться, почему убили Шуко! Но отчего никто из других стражей не заметил этого?!

— Он хорошо скрывался.

— Да тут же магистры, и люди… ну… — Он помахал в воздухе рукой, словно пытался придать весомость своим словам. — Опытные. Такие, как ты. Вы ведь носом их чуете.

— Если они не скрываются. И кто будет искать темные сущности в самом сердце Братства?

— То есть если ты сейчас нарисуешь фигуру…

— То она покажет множественные контакты в округе, — ровным тоном произнес я. — В Свешрикинге, как ты уже знаешь, достаточно темных сущностей, с помощью которых учат детей. Мы ничего не найдем и ничего не докажем. Если он умен, то брал тварь из… назовем это клеткой. А затем просто вернул ее назад.

Проповедник кротко вздохнул:

— Я знаю лишь одно, для тебя непозволительная роскошь находиться в Арденау. Сколько сейчас здесь стражей?

— С учетом того, что в апреле обычно приезжают многие из тех, кто находится в соседних странах? Человек сорок, думаю. Не считая детей, старших учеников и учителей. И будут прибывать еще.

— Найти среди них душегуба, — он хихикнул над таким каламбуром, — очень тяжело. Знай я тебя чуть хуже, предложил бы сбежать, пока он не повторил попытку.

— Но…

— Но так как я знаю тебя гораздо лучше Мириам, советую пошевеливаться и вывести ублюдка на чистую воду, — сурово отчеканил он и хлопнул себя по лбу. — Дева Всеблагая! Мириам! Я совершенно забыл! Она просила тебя зайти к ней. Срочно!

Я выругался. Проповедник — мастер передавать отсроченные важные послания.

— И когда это было?

Он нахмурился, припоминая, произнес неуверенно:

— Часа три назад.


Апартаменты Мириам находились в Гнезде Сойки, на самом верхнем этаже, над спальнями учениц. Они состояли из шести комнат, и, сколько я себя помнил, меня пускали лишь в прихожую да гостиную, по форме похожую на куриное яйцо, заставленную белой мебелью.

Дверь открыл Филхо, старый сухопарый лакей магистра. Он не выглядел заспанным, несмотря на поздний час. Слуга вежливо мне поклонился, хотя я знал, что после моего громкого ухода от Мириам он считает меня едва ли не предателем человечества.

— Вас давно ждут.

Я сделал шаг в сторону гостиной, но он кашлянул, привлекая внимание, и, наклонившись ко мне, попросил:

— Если можно, не сообщайте ей неприятных новостей. Она слишком устает в последнее время. Не в гостиную. Госпожа примет вас в кабинете.

На секунду я даже не поверил услышанному. Довольно неожиданное изменение традиций. Мириам не считала нужным пускать кого бы то ни было в святая святых своего жилища.

Следуя за слугой, я прошел три комнаты и оказался в просторном помещении, с удивлением разглядывая его, так как ожидал совсем иного: дубовых панелей, книжных шкафов до потолка, забитых уникальными томами, гор бумаги и писем на столе, темной мебели, необычного чучела чудовища в углу, в конце концов.

Здесь же были простые белые стены. Настолько белые, что от них становилось холодно и неуютно. Ореховый стол возле окна. На нем я увидел стеклянную чернильницу с золотой крышкой, полную почти до краев; тяжелое бронзовое пресс-папье в виде орла, прижимавшее стопку дорогой хагжитской бумаги; держатель для конвертов; несколько аккуратно лежащих гусиных перьев; перламутровый ножичек для их заточки. Также там были настольные часы, похоже, флотолийской работы — слишком уж миниатюрными, я бы даже сказал, воздушными они казались. Часовщик сделал стенки из хрусталя, скрепил их серебряными плашками, внутри были видны медленно движущиеся золотые шестеренки и сжатая большая пружина.

В углу кабинета стоял кожаный диван, на котором валялось несколько маленьких подушек и скомканный плед.

На стенах висели пять небольших картин. Четыре из них были аляповатыми, с зелеными полями и темными мельницами — рисунки, которые забываешь сразу же после того, как перестаешь на них смотреть.

Пятая, напротив стола, была на религиозную тему, что тоже меня удивило — Мириам таким никогда не увлекалась. На деревянной плашке художник изобразил золотоволосого ангела в серых одеждах, который что-то говорил внимательно слушавшей его девушке. Она держала в руках тяжелый кувшин, до краев полный воды, набранной из источника, возле которого стояла эта парочка. Кроме них на картине я нашел еще шесть человек — пастухи, женщины, несшие собранные колосья пшеницы, купец. Все они валялись на земле с искаженными от плача лицами, зажимая руками уши. На заднем плане полыхала деревня.

Мириам, с растрепанными волосами, в простом вишневом платье, вошла в кабинет, кутаясь в шерстяную шаль. Она заметила мой взгляд, скользнувший по ее лицу, и сказала с насмешкой, в которой я почувствовал и вызов, и горечь:

— Теперь будешь знать, как выглядят старухи, которых мучает бессонница.

Про смертельную болезнь она не упомянула, но эти несказанные слова повисли в воздухе между нами.

— Даже сейчас ты не похожа на старуху.

— Неужели я успела дожить до того дня, когда ты научился льстить? Нравится? — Вопрос был о картине.

— Нет. Удивлен, что ты такое у себя держишь.

— Работа моего самого первого ученика. Его уже давно нет в живых, а полотно не дает мне забыть его. Встреча святой Леонтии с вестником.

— Почему остальные люди выглядят так странно?

— Слова ангела имеют силу, Людвиг. И они не предназначены для чужих ушей. Разве ты не помнишь легенду о двух городах, куда прилетел крылатый вестник, и сказанные им слова оставили лишь руины? — Мириам села за стол, с благодарностью приняла от лакея дымящуюся кружку с травяным отваром и снова заметила мой взгляд.

— Все так плохо? — Следуя ее жесту, я сел на диван, сдвинув в сторону шерстяной плед.

— Хуже, чем прошлым летом. Но лучше, чем я рассчитывала. Из-за того, что я торчу в Арденау, нет времени собирать души, а это, как ты понимаешь, сказывается на здоровье. Я позвала тебя так поздно, потому что утром уезжаю. Иначе меня точно закопают к началу июня. — Она говорила таким тоном, словно темой нашего обсуждения была погода, а не ее жизнь. — Принеси ему вина, Филхо, и можешь быть свободен.

— Не стоит. Слишком много вина за одни неполные сутки.

Слуга вышел, плотно закрыв за собой двери. Мириам рассеянно хлебнула целебного напитка, поморщилась от неприятного вкуса:

— Нашел что-нибудь, касающееся смерти Шуко?

— Мы с Карлом и Альбертом начали с того, кто мог купить вино, и вышли на след продавца ядов.

Когда она услышала про Альберта, ее глаза прищурились, но Мириам не сказала ни слова, хотя я ощутил мгновенное напряжение, разлившееся по комнате. Ей не нравилось, что я втянул парня в это дело. Что же, через несколько секунд ей это не понравится еще больше.

— Толком допросить его мы не успели, так как появились наемники и прикончили нашего единственного свидетеля. Но торговец успел обмолвиться, что покупатель яда повелевал ифритом.

— То есть темной душой. — Возможно, ее тело и было больно, но не разум. Моя учительница ловила все на лету.

— Это лишь одна из версий. Услышав про управление душой, сразу подумал о тебе.

В ее взгляде появилась злость, но она сдержалась:

— Понимаю ход твоих мыслей. В Шоссии мы видели цыгана, способного на такое. А сейчас темный клинок хранится у меня… Но я не стану перед тобой оправдываться.

— Я этого и не прошу. Мне достаточно услышать, что мои предположения ошибочны.

Мириам приглушенно рассмеялась:

— И ты поверишь? Разве поблизости у нас есть еще один страж, у которого имеется проклятый кинжал?!

— Поверю. Как я уже успел убедиться, такой дряни в мире хватает. — Я говорил спокойно, даже дружелюбно.

— Твои предположения ошибочны, — удивительно легко сдалась она. — Я не убивала Шуко, не покупала яд у хагжита и все это время не использовала оружие темного кузнеца.

Я кивнул, принимая ее слова.

— Где он сейчас?

Мириам встала из-за стола, приподняла юбку, с вызовом показывая мне лодыжку, на которой были закреплены новенькие ножны с клинком императора Константина.

— Всегда при мне. Оставлять его без присмотра опасно.

— Ты что-нибудь узнала о нем?

Она скривилась:

— Пока не пустишь в дело, разобраться сложно. А я, как мы помним, несмотря на то что обеими ногами стою в могиле, не использовала его. Не представляю, как и почему он работает.

— Ну, о светлых клинках мы знаем ровно столько же, — ответил я. — Иначе бы давно научились делать их самостоятельно.

— Научимся, — с неожиданной уверенностью сказала Мириам. — Когда Братство найдет кузнецов, которых от нас прячут. Мы убедим… докажем им, что достойны их знаний и хотим лишь одного — сделать мир лучше, чем он сейчас.

Я промолчал и даже не смотрел на нее, суеверно опасаясь, что она прочтет в моем взгляде, что я сделал то, на что моя учительница потратила большую часть своей жизни — нашел светлого кузнеца, которого Церковь прячет в восточном Дорч-Ган-Тойне.

Я понимал, каково это, знать, что ты умираешь, не достигнув своей цели. Но также я не забывал о том, что Братство окажется под угрозой, если клирики хотя бы начнут подозревать, что мы в курсе, где живет светлый кузнец. В лучшем случае они перепрячут его. В худшем… об этом я старался даже не думать. У меня нет никаких сомнений в том, как поступит Риапано, чтобы не возвращать Братство на ту дорогу, по которой стражи шли до печальных событий в Прогансу.

— Ты намерена и дальше возить клинок с собой?

Она склонила голову набок, точно прислушиваясь, и я увидел, как стеклянная дверь балкона за ее спиной медленно и беззвучно раскрывается и появляется долговязый силуэт Пугала.

Прежде чем я открыл рот, чтобы предупредить Мириам о госте, она, не оборачиваясь, резко сказала:

— Только попробуй отмочить прежнюю шутку! У меня дурное настроение, и на этот раз стилет при мне. Клянусь всеми ветрами, я тебя прикончу!

Пугало на мгновение замерло, затем разочарованно ссутулилось, опечаленное тем, что его приход не остался незамеченным.

Оно прошло мимо Мириам, не глядя на нее, хотело коснуться чудесных часов, возможно, опрокинуть их на пол, но решило не дергать кошку за усы, поэтому просто уселось на диван рядом со мной, спихнув пару подушек вниз. Моя учительница и бровью не повела.

— Возвращаясь к твоему вопросу — да. Буду возить с собой. Я вплотную занялась историей времен Константина, а он с ней связан, раз уж существовал в то время.

— Что-нибудь узнала?

— В ней довольно много темных пятен. И то, что раньше казалось само собой разумеющимся, при пристальном изучении стало выглядеть… невероятным.

— Например?

Она задумалась, не зная с чего начать.

— Раньше стражей называли Темным легионом, или собирателями. Основателем этой силы был император Август, дед Константина. Он умер весьма странно. Говорят, что в него вселилась темная душа. Одна из тех, с которыми он боролся.

— Души не вселяются в тела живых людей. Это больше похоже на одержимость. Во всяком случае, я так сказал бы до тех пор, пока мы не повстречались с тем цыганом.

— И я о том же думаю, — согласилась Мириам. — Возможно, Августа ткнули темным клинком. И сразу после его смерти власть в империи перешла к Константину. Тогда он был молод.

— А сын Августа, отец Константина?

— Погиб за год до этих событий. Вел Шестой Железный легион через хагжитскую пустыню, чтобы завоевать Милту и выйти к Розовому океану. Умер в месте, которое сейчас носит название Хадабату аззилаль, что означает Каньон теней.

— Не слышал.

— Неудивительно. Это далеко на востоке, где земля плачет солью, и нет никого живого на лиги вокруг. Говорят, армия заблудилась и вместо цветущей долины Милты оказалась в долине смерти, не так уж далеко от открытых адских врат.

— Заблудилась?! Ничего себе. Это тысяча лиг в другую сторону. Да отсюда до Милты ближе, чем от того места, в котором они оказались.

Мириам развела руками:

— Некоторые источники утверждают, что наследник Августа, Аппий, как и многие его солдаты, скончался от болезней. Точнее, от одной болезни, о которой уже не вспоминали почти пятьсот лет.

— Юстирский пот. — Догадаться было не сложно.

— Верно. Несколько десятков уцелевших смогли вернуться обратно, и в Милте, а также в долинах Гипра, Сальве и Брене разразилась эпидемия. Иоанн, последний из оставшихся в живых апостолов Христа, справился с бедствием и спас наш материк. То есть это действительно произошло — появление мора примерно в то же время, когда исчезла армия Аппия, за год до странной смерти Августа. Но… — Она подняла палец, словно, как и в прежние времена, читала мне лекцию. — Насколько верны слухи о гибели полководца, я сказать не могу. Это лишь домыслы.

— Очень интересно. Но пока не понимаю, как все связано с темными кинжалами.

— Ты всегда был нетерпелив, — обвинила меня Мириам. — Дослушай. Другая легенда говорит, что Аппий, как и те, кто шел с ним, сошел с ума и умер от солнца, жажды и ядовитых испарений, которые источала соленая земля. Чему ты улыбаешься?

— Догадке. Ведь соль, лежащая на земле, похожа на снег? Если это нарисовано на фреске. — Я сказал, прежде чем успел подумать, и тут же ощутил себя болтливым Проповедником.

— Да. Наверное. К чему это? — нахмурилась она.

— Просто видел фреску в одной из церквей — земля вокруг адских врат белая, — как можно нейтральнее ответил я, не желая привлекать ее внимание к горному монастырю. — Тогда подумал, что это снег. Но соль на востоке, среди жары, скорее всего ближе к истине.

— Не отвлекайся. Итак, Каньон теней. — Мои слова ее совсем не заинтересовали. — Туда почти никогда не добираются хагжиты, и за последние полторы тысячи лет там, наверное, побывало лишь несколько заблудившихся караванов. Те, кто выжил после такого перехода, распространили невероятное количество слухов. Нехристи считают, что это земля ифритов и Газир прилетает за каждым вторым, кто осмелится туда прийти.

Пугало пошевелилось на диване, словно услышало нечто забавное.

— Ну, вполне разумно. Сотни людей погибли недалеко друг от друга. Мало того что лежащие на земле скелеты сами по себе источник страшных историй, так еще и шанс того, что там зародились темные души, убивающие живых, очень высок.

— Верно. К тому же, насколько я слышала, стены каньона из особого камня. Глаза серафима.

— Если это правда, люди действительно могли сойти с ума. Он должен сильно влиять на разум.

Мириам кивнула, соглашаясь со мной:

— Как бы то ни было, останки Аппия были доставлены обратно, на континент. И их закопали в Солезино. В святых гротах.

Я напрягся.

— То место, откуда полезла зараза в последний раз.

— Это совпадение, — отмахнулась она. — Мор остался от тех, кто оказался там замурован через шестьсот лет после гибели Константина.

Или же болезнь шестьсот лет назад появилась не просто так. А благодаря костям человека, который так и не стал императором и которые потревожил кто-то не в меру любопытный.

— Все, что осталось от Аппия, в столицу империи привез чужеземец. Август его наградил, а Константин приблизил к себе. Звали человека, по разным сведениям, или Ивойей, или Ивееном.

— Милтийское имя.

— Да. Но опять не могу сказать, насколько мои слова верны.

— И чем же нам интересен этот человек?

Она испытующе посмотрела на меня:

— Тем, что при загадочных обстоятельствах скончался Август. Тем, что Константин отправил к Каньону теней несколько экспедиций. Якобы для поисков правды о том, как умерли воины, и возвращения золотого орла легиона — ни одна отправленная группа, кстати говоря, так и не вернулась. И тем, что у Константина появилось два темных клинка.

— То есть сейчас мы говорим о загадочном человеке, который принес новому императору необычный дар? Такой, каким, вполне возможно, убили Августа?

Магистр довольно кивнула.

— Первый темный кузнец, Людвиг. Я уверена, что это был именно он.

По моей спине пробежал холодок. Ее история была настолько невероятна и в то же время так реальна, что у меня возникло ощущение тайны, которая вот-вот окажется разгадана.

— И что случилось с этим Ивойей потом?

Она развела руками:

— Чтобы добыть то, что я тебе сейчас озвучила, мне потребовалось потратить двадцать лет и посетить сотню частных библиотек. Я собирала историю по крупицам. Находила вырванные страницы, забытые книги, какие-то обрывки. Ивойя предпочитал держаться в тени. А потом он словно исчез. Я не нашла никакой информации о том, что с ним произошло. Следующие десятилетия правления Константина никаких сведений о кузнеце. Но уверена, он был первым из тех, кто ковал темные клинки, и, скорее всего, передал свое искусство еще кому-то.

— А вот я в этом не уверен.

Она очень удивилась:

— Отчего же?

— Сотни лет назад появился человек, способный создавать такие клинки. Антипод светлого кузнеца. И что мы видим на протяжении веков? Светлые куют кинжалы стражам, передают знания из поколения в поколение. Но этот… Он исчез еще во времена Константина. И ни о каких темных кузнецах никто не слышал веками. Новый появился совсем недавно. Промежуток между тем, первым, и нынешним — огромный.

Мириам хмыкнула, словно такая мысль ни разу не приходила ей в голову.

— Спорно, Людвиг. Внезапное исчезновение, внезапное появление, — наконец произнесла она. — Гораздо проще думать, что способные создать дьявольский клинок хорошо прятались.

Я невесело рассмеялся:

— Ты действительно в это веришь? Веришь, что есть люди, которые могут так хорошо скрываться? Сотни лет? Чтобы их работа не попадала в большой мир? Чтобы даже Церковь ничего не знала о них? Чтобы мы не подозревали? Никогда не сталкивались? Столетия — это очень много. Ни одна тайна не продержится так долго.

Моя наставница хмурилась:

— Мне гораздо проще поверить, что она просто не выплыла наружу, чем что это два совершенно разных человека, обладающих одинаковыми талантами.

— Живущие в промежутке в полторы тысячи лет. Хартвиг тому примером. Я знаю только одного, кто обладал такими же способностями, как картограф. Он был современником императора Августа. Работал плотником, и в итоге парня распяли из-за его дара и того, чему он учил людей.

Мириам скривилась, как от зубной боли, а я продолжил:

— Не в человеческой природе скрывать свое могущество. Никто не будет проживать жизнь и умирать, когда может менять ее щелчком пальцев. И не только ее, но и жизни окружающих. В Крусо темный кузнец это продемонстрировал. Он оказался не просто мастером по изготовлению оружия, но и колдуном.

— Знаю, — сварливо ответила она. — Я читала твои письма. Но информации все же слишком мало. Я должна найти больше, чтобы свести нити. Поэтому и уезжаю. Библиотека дожей в Вьеколле единственное место, где я еще не была.

— Есть еще Риапано.

— Там я искала, — отмахнулась Мириам. — Водяная библиотека в городе торгашей хранит часть императорских архивов из прошлого.

— Слышал, что они писались на золотых таблицах. Их давно переплавили в монеты и украшения.

Она улыбнулась:

— Ты прав. Дожи считают, что золото нужно не для того, чтобы делать из него книги. Поэтому морские купцы превратили книги во флорины, но сперва перенесли всю информацию на бумагу. Они не пускают в Водяную библиотеку чужаков, но я добилась разрешения.

Я не стал спрашивать, как ей удалось пробиться в личное хранилище дожей, куда дозволялось входить лишь клирикам, да и то когда соответствующую просьбу подписывал сам Папа. Подозреваю, что Мириам попадет туда не самым правильным или законным способом. Сказал лишь:

— На юге летом может быть опасно.

Она глянула на меня быстро и внимательно:

— Ты говоришь только одну букву, но умалчиваешь остальные. Я знаю о юстирском поте, который продвигается к северному побережью Хагжита. Пять дней назад пришла такая информация. Еще через неделю это перестанет быть тайной. Откуда ты узнал?

— От Вальтера.

Ее лицо не выражало никаких эмоций. Спросила она холодно и даже равнодушно:

— Он действительно мертв?

— Собственноручно его закопал. Но мне странно, что ты спрашиваешь только о нем.

Мириам устало закрыла глаза:

— Не люблю быть слабой на людях, Людвиг. Думала, хоть это-то ты обо мне знаешь.

Я возразил ей без обиняков:

— Ты никогда не давала себе труда дать мне узнать и понять тебя, Мириам.

Та лишь склонила голову:

— Справедливо. Но теперь уже поздно что-то менять в наших отношениях. Хотя, быть может, я просто не хочу этого делать.

Очень неожиданно и честно. Даже Пугало оценило, заинтересованно повернувшись к ней.

— Мне жаль Кристину. Бедная девочка. — Она казалась айсбергом среди двух десятков свечей, горящих в кабинете. — Бедная глупая девочка. Связаться с компанией шутов, дураков и авантюристов… Я упустила тот момент, когда она сломалась. Иначе, поверь, остановила бы ее.

— Если на человека слишком долго давить, он ломается.

— Или же обрастает шипами. Как ты. Я возлагала на вас чересчур много надежд и в обоих ошиблась. До сих пор не понимаю, ради чего она оставила Братство? Ради сказки о спасении мира?

— Ради свободы.

Она дернулась, словно ее тело пронзила внезапная боль:

— Свобода — это миф, мальчик! Самая большая ложь в мире. Поверь старухе. Страж не может быть свободен. Даже если убежит на край света, ему не спастись от своего дара и проклятия. Пока мы молоды, мы все ошибаемся насчет свободы и лучшей жизни. Я была такой же, как и все, и в молодости тоже пыталась бежать от самой себя. Но меня вернули.

— Вернули? — Я слабо представлял, как вообще можно сбить с пути, а уж тем более развернуть несущийся под горку набитый пороховыми бочонками воз по имени Мириам.

Это что-то новенькое.

— У Павла всегда были подходящие слова для глупых девиц.

Я понял, что мы ступили на тонкий лед прошлого, о котором эти два магистра никогда не говорили, и больше не стал спрашивать. Видел, что она уже жалеет о сказанном.

— Давай вернемся к темному кузнецу. О том первом, как я уже говорила, информации довольно мало. Нигде не упоминается, что у него была способность к волшебству. И про раскрытие адских врат тоже ни слова. Он явно не умел этого делать. Или не хотел. Или не успел. Или все это полная чушь.

— Не веришь в создание новых врат?

— Не верю. Хотя… Если человек может оказаться сыном Божьим, то почему бы не предположить существование Антихриста, способного устроить ад на земле?

— Не слишком обнадеживающее заявление.

Она кивнула:

— Согласна. Хотя по сравнению с юстирским потом угроза появления легиона чертей под моим окном все еще продолжает казаться мне сказочной.

— Не хочется, чтобы сказка превратилась в реальность. Его следует найти и уничтожить до того, как княжества начнут гнить от мора. Тогда кузнеца некому будет остановить. Все будут заняты лишь бегством от болезни, отпущением грехов и подготовкой к путешествию в рай или в ад. Уж как повезет. Я писал тебе о словах Вальтера. Ты нашла книгу?

Она скривилась:

— Быстрее найти бриллиант в грязном белье Клоповьего рынка, чем этот труд. Яков Тинд, «О поздней империи и создании княжеств» — довольно редкий экземпляр. Я проверила каталоги библиотекарей. Таких книг хорошо если осталось около десятка во всем мире. Одна точно есть в библиотеке исторического факультета Савранского университета.

— Ну нет. Я больше туда не поеду.

— Есть в Риапано. Есть у дожей. Есть в руках частных коллекционеров и князей. Две или три у инквизиторов. Но ни одного тома не найти ближе чем в тысяче лиг отсюда.

— А я надеялся, что у нас в архивах…

— Ну… часть наследия, как ты помнишь, осталась в Прогансу. Часть ушла в Солезино, Ордену, когда Братство разделилось на хороших и плохих.

У нее не было сомнений, что законники это однозначно плохие, раз они не с нами.

— Хотя слова колдуна, которого ты убил, все же представляются мне лживыми. Книга старая. А кузнец… если только он не живет несколько столетий… В общем, его портрет не может быть на той гравюре.

На это я мог ответить лишь:

— Вальтер сказал, лицо похоже.

— Надеюсь, что его уже едят черви! — в сердцах бросила она, взяла кружку с давно остывшим отваром, заглянула в нее и, раздумав пить, поставила на место. — Он заманил Кристину во все это…

— Лишь отчасти, — промолвил я, с удивлением отмечая для себя, что защищаю своего врага. — У нее тоже были важные цели.

— Спасение мира. Уже слышала! — не сказала, а выплюнула моя учительница.

— Как оказалось, существовала еще одна причина. Она хотела спасти тебя.

Несколько секунд собеседница вглядывалась в мое лицо, надеясь, что я шучу, и свет свечей играл на ее красивых скулах.

— Ты бредишь? — участливо спросила Мириам.

— Нет, к сожалению. Вот что у нее было.

Не только моя учительница прятала кинжал на ноге. Я задрал штанину и извлек из кожаного чехла короткий волнистый клинок без рукоятки. Положил перед ней.

— Это заготовка. Не рабочая. Не хватает, как ты сама можешь видеть, рукояти, гарды и глаза серафима. Авантюристы, как ты их назвала, планировали собрать полноценный кинжал.

Мириам, ничего не говоря, двумя пальцами, осторожно, чтобы не порезаться, взяла опасный предмет, поднесла к глазам. Помолчала.

— Могу сказать, что он хоть и не закончен, но довольно старый. Я бы назвала его братом того, что ты привез из Прогансу.

— Я тоже это заметил.

— Так что там насчет спасения? Что пришло ей в голову? — слишком уж небрежно поинтересовалась она.

— Кристина знала, что ты больна?

— Я сама ей сказала. Как только старга меня обрадовала. И что с того?

— Ну, как я понимаю, у твоей ученицы родился план. Добыть тебе настоящий клинок темного кузнеца. Чтобы ты больше никогда не имела недостатка в душах, которые можно забрать и добавить себе жизни и здоровья.

И вновь в комнате разлилось тяжелое молчание.

— Она ведь не думала, что я соглашусь!

— Как видно, не исключала такой возможности.

— И я им не воспользовалась! — отчеканила та. — Не надо вновь возвращаться к самому началу нашего разговора, Людвиг! Это утомляет, знаешь ли.

Я пожал плечами, забрал принадлежащее мне:

— Факт состоит в том, что Кристина пыталась спасти тебя, не зная, что у магистра уже есть рабочий темный клинок.

Глаза у Мириам оставались сухими, но она словно бы постарела на десять лет.

— Что ты намерен делать с этой вещью?

— Без глаза серафима он бесполезен. Просто спрячу.

— Надежно спрячешь? — уточнила она, и я кивнул. — Где Кристина нашла его? Ты знаешь?

— Думал, ты не спросишь. В Солезино. На развалинах Ордена. На теле одного из законников.

Мириам вытянула губы трубочкой, постучала пальцами по столу:

— Ветер и кости! Снова эти ублюдки! И девочка нашла оба кинжала! У нее был какой-то странный дар.

— Везение, которое в итоге привело ее к смерти. Что делала Кристина в Солезино? Она ведь уехала за несколько дней до того, как я туда прибыл?

Мириам погрозила мне пальцем:

— А вот это, Людвиг, уже не твое дело.

— Мне кажется, что оно давно стало моим.

Пугало встало — ему наскучил разговор — и направилось к окну.

— Ну уж нет. — Снежная королева Братства оставалась непреклонна. — Подобная информация доступна лишь магистрам. А ты, насколько я помню, к ним не относишься.

— Хорошо. Я согласен.

Мой ответ поставил в тупик не только ее, но и Пугало. Оно замерло, перекинув ногу через балконные перила и уставившись на меня.

— Прости, согласен на что? — ошарашенно спросила она меня.

— Стать магистром, — все с тем же каменным спокойствием произнес я.

И тут Мириам начала смеяться. Хохотать. Она смеялась одновременно зло и восторженно, глядя куда-то в потолок, словно желала увидеть там лицо бога. Смеялась, пока из ее холодных глаз не потекли слезы, а смех не перешел в надсадный кашель, да такой, что я вскочил, думая, что она задыхается, а в кабинет прибежал перепуганный Филхо.

Мириам остановила его успокаивающим жестом, показала, что с ней все в порядке. Но он проявил инициативу, вышел и тут же вернулся со стаканом воды. На меня слуга посмотрел с укоризной, точно я был причиной ее болезни.

— Хорошая шутка, — отдышавшись, произнесла она. — Ты застал меня врасплох. Браво.

— Я не шутил.

— Тупоголовый недалекий кретин. — В ее голосе слышалась ненависть и усталость. — Я столько сил вложила в тебя лишь для того, чтобы разочароваться, когда ты все бросил и ушел. Зная твою упертость, я перестала докучать тебе своими надеждами, решила использовать резервный план, Кристину, хотя она, в отличие от тебя, щенок, никогда не была готова и не подходила на роль магистра. И что же я вижу теперь, когда я обескровлена? Ты сам согласен встать на эту дорогу. И ради чего?!

— Ради правды, Мириам. Она важна, и я готов заплатить такую цену.

Мгновение она походила на рассерженную гиену, того и гляди, вцепится мне в глотку, но спустя секунду улыбнулась и расслабилась.

— Ты всегда был идеалистом. И не скажу, что мне это нравилось.

— Тогда почему из всех претендентов ты выбрала меня?

Казалось, вопрос поставил ее в тупик.

— Того, что я разглядела твой талант, еще когда тебе было четыре года, недостаточно? Не только я желала заполучить тебя. В очереди были еще и Павел со Стёненом. Я серьезно подхожу к подбору учеников и, когда называла твое имя, знала, что ты будешь самым сложным из тех двадцати шести, которых я когда-либо учила. Но также и тем, кто может поднять и укрепить Братство. Ну не усмехайся. Ты сам не подозреваешь, на что способен. Все стражи бы выиграли, будь у тебя на пальце кольцо магистра.

— Ну так дай его мне.

Она с сожалением покачала головой:

— Слишком поздно. Со смертью Ирдена здесь все запуталось. Я отказалась занять его место. Глупо становиться королевой на час. Боюсь, я не доживу до конца года. Пока не выберут нового, пускай номинального главу, о приеме в совет следующих магистров не может быть и речи.

— Павел и Николет претендуют на место Ирдена. Каковы их шансы?

— Я не знаю их отношений. И насколько это нужно Павлу. Возможно, они договорятся, возможно… нет. Не думала, что скажу это, но сейчас мне совершенно не интересно, кто возглавит совет. Я хочу разгадать загадку темного кузнеца. Знаешь… к ветру все правила. Раз это для тебя так важно, от Братства не убудет. Ты уже взрослый мальчик, пускай порой и ведешь себя как недалекий тупоголовый кретин. Хартвиг рассказывал тебе о том, как он получил свой дар?

Я тут же нахмурился:

— При чем здесь картограф?

— Давай не будем отвечать вопросом на вопрос!

Я вздохнул:

— Насколько я знаю, способности у него появились после удара молнии. Он не особо распространялся по этому поводу и сводил все к божественному проявлению.

— Божественному проявлению. — Она скривила губы. — Вот что я тебе скажу, Людвиг. За всю историю человечества лишь Христос являлся божественным проявлением. Но не твой приятель.

Я обдумал ее слова:

— И на чем основываются твои предположения?

— На фактах. Последний такой человек появился за восемьдесят шесть лет до раскола Братства. А еще один жил во времена Константина. Хотя слово «жить»… наверное, неправильное. Они довольно быстро умирали, а все упоминания о них старались извлекать из архивов.

— Как видно, не все, раз ты об этом знаешь. Но я все еще не улавливаю никакой связи.

Она встала и закрыла окно, оставив Пугало стоять на балконе.

— Еще раз. Первый появился во времена Константина. За пару лет до его смерти.

— То есть, грубо говоря, император мог быть знаком с новым Спасителем, появившимся через сотню лет после того, как распяли Христа?

Она одобрительно кивнула:

— Очень даже вероятно. Еще более вероятно, что появление… назовем его… Спасителем для простоты… появление Спасителя связано с кузнецом.

Мне пришлось сдержать себя и обдумать следующие слова:

— Неизвестный, подаривший Константину темные клинки, способный к черной магии и предположительно умеющий открывать адские врата. А теперь он еще может наделять других даром очищения души. Не больно ли круто, Мириам? Кто он такой, раз имеет такие способности? По отдельности это куда ни шло, но все вместе… У нас под боком ходит сам бог?

— Скорее дьявол. Но не думаю, что он появился благодаря темному кузнецу. Просто жил в то же самое время. И даже если кузнец и был связан с появлением Спасителя, то во второй и третий раз — все было сделано без него. — Мириам увидела, что я не понимаю. — Остались записи. Точнее, оставались. Времен Константина, хранились в наших архивах в Прогансу. Как создать человека с подобным даром.

— Создать? Это не носок связать.

— Если тебе что-то кажется невозможным, то это не означает, что так оно и есть. Я нашла бумаги, свидетельствующие о том, что несколько магистров из Братства, основываясь на старых манускриптах Империи, провели эксперимент. Эксперимент закончился успешно, а… скажем так… испытуемый образец был уничтожен. Магистры боялись, что, если о нем узнают клирики, Братство по голове не погладят.

— И поэтому оставили записи! — фыркнул я.

Она развела руками:

— Не будь их, нам бы не о чем было с тобой поговорить. Но ты не волнуйся, я сожгла все, что смогла найти в Прогансу. Иногда за предками приходится подчищать потомкам. Выводы из сказанного ты сделал?

— Они были идиотами, раз не уничтожили бумаги.

— Хватит!

— Ладно. Сделал. Стражи прошлого могли наделять людей даром снимать грехи с душ получше, чем любое причастие.

— Молодец, — довольно кивнула Мириам. — Еще какие мысли?

— Если в Братстве провели такой эксперимент и не потрудились уничтожить рецепт изготовления Христа, то спешу предположить, что документы пропали в смутное время раскола. Были вывезены из Прогансу в Солезино. В штаб-квартиру законников. Где, скорее всего, лежали как образчик старины, сказка и выдумка. До тех пор, пока кому-то из Ордена Праведности не пришла в голову светлая идея. Ты хочешь сказать, что именно так появился Хартвиг?

— Твой картограф оказался не в то время не в том месте. Для него, быть может, это было не более чем удар молнии. Но когда информаторы доложили мне о человеке, которого ищет маркграф Валентин и законники и на что он способен…

— Ты начала действовать, — без всякой радости произнес я. — Отправила меня, Карла и Кристину решать надуманную проблему.

— Она была более чем реальной! — отрезала та. — Какой-то законник провел ритуал по старым хроникам Братства, и в мире родился почти мессия. Ты в курсе, что «новый» Хартвиг появился за месяц до вашей с ним встречи? И что он вернулся из Солезино? Именно там его ударила «молния». Рожа у тебя сейчас идиотская. Любо-дорого посмотреть.

— Солезино?

— Ты не оглох.

— Это точные сведения?

Она вроде бы удивилась моей подозрительности:

— Я доверяю своим информаторам. Они ни разу меня не подводили. А что такое?

— Я сегодня выступаю в роли скептика, Мириам. На кой черт столь ценного человека отпустили? Не проще его было держать в глубоком подвале? Он же спокойно вернулся домой. Его никто не остановил!

— Солезино тряхнуло. Он просто сбежал. Или ушел. Какая сейчас разница, как и в какой момент картограф покинул город? Мы этого уже не узнаем. Он мертв.

Я посмотрел на нее мрачно:

— За это надо благодарить тебя и Кристину.

Она даже не поморщилась:

— Парень был дурнем, раз трепал о том, на что способен. Держи он язык за зубами, на него никто бы не обратил внимания. Возможно, он действительно считал, что его ударила молния и случившееся с ним — Божья воля, а не дело рук людей.

Я поежился. Ощущения от истории, рассказанной ею, были самые неприятные.

— Со времен Константина в древнем Братстве хранились знания, как создавать людей, по силе равных Христу.

— Не неси чушь! — одернула меня учительница. — Спаситель, слава богу, мог не только очищать души, но и людей лечить. Даже оживлять. Не говоря уже о фокусах с рыбой и вином. Ты все еще выглядишь ошеломленным.

— Ну, знаешь… Не каждый день узнаешь такие новости. А что с Кристиной…

— В Солезино ее отправила я. Надеялась на чудо. Что девочка сможет узнать старую тайну, привезет в Братство козырь, которым то владело столько столетий.

Я был с ней не согласен:

— Скорее ядовитую змею, которая рано или поздно укусит даже через подошву сапога. Братству повезло, что Кристина нашла лишь груду камней и трупы законников.

— И тайна создания таких людей, как Хартвиг, канула в вечность. — По виду Мириам нельзя было сказать, что она жалеет об этом.

Моя бывшая наставница замолчала, стала смотреть на золотые шестеренки, крутившиеся в часах. Затем вздохнула:

— Мне надо завершить дела перед отъездом. А ты иди. И постарайся, чтобы тебя не прикончили. Право, потеря двух учеников за один год это слишком. Даже для меня.

Это было нечто вроде прощания. Голова моя была тяжелой, день оказался насыщен событиями, и хотелось спать. Мириам неожиданно отправилась меня провожать, кутаясь в теплую пушистую шаль.

— Хочу поставить точку в истории Хартвига, Людвиг, — сказала она мне напоследок.

— Разве ты этого не сделала почти два года назад? — Мои слова прозвучали гораздо жестче, чем я сам этого хотел.

— Уверена, что и ты думал о том, что было бы с миром, если бы этот человек остался жив.

— Думал, — не стал отрицать я. — И, представь себе, все еще продолжаю считать, что мы не должны были мешать ему помогать людям.

— Помогать людям. — Она внезапно протянула руку и погладила меня по щеке. Сделала это почти что с нежностью, чем потрясла меня до глубины души. — Я ощущаю себя древней старухой, когда встречаюсь с твоим поколением, Людвиг. Вы все как один идеалисты и пытаетесь сделать мир лучше.

— Что в этом плохого?

— То, что вам всем не хватает опыта, мальчик, — с печалью прошептала Мириам. — Вам тридцать, но вы все еще дети. И лишь те из вас, кто переступит порог ста лет, как я, поймут, что мир нельзя сделать лучше. Это не в человеческой власти. Поверь, я тоже когда-то умела мечтать и хотела сеять добро. Спасать человечество.

— И что же изменилось?

Ее взгляд стал очень серьезным.

— Я. После сотен безуспешных попыток поняла, что нельзя спасти того, кто этого не хочет. Не имеет никакого смысла показывать свиньям солнце, когда их интересует лишь грязь. Иначе они запачкают даже его, лишат света тех немногих, кто этого достоин, но так и не поднимут задницу из лужи. И знаешь, что самое важное в истории с Хартвигом? Что я поняла? Он ни при каких обстоятельствах не должен был делать то, на что способен. Даже не ради того, чтобы существовало Братство.

— Тогда ради чего?

На ее лице появилось выражение, которого я не смог понять.

— Каждый из людей обязан расплачиваться за совершенное, Людвиг. Я, ты, Папа, хагжитский султан и никому не известный мельник. Все. Без всяких исключений. Это основа мироздания. Любой должен знать, что за хорошие дела его ждет рай, а за плохие ад. Потому что большинство из нас, даже тех, кто истинно верит, в глубине души подозревает, что ни причастие, ни отходная молитва не спасут от расплаты убийц, воров и мерзавцев.

— А Хартвиг мог…

— Хартвиг мог… — эхом повторила она. — И не имел на это никакого права. Ни один человек не должен лишать грешников искупления. Только через чистилище темные души расплачиваются за грехи, и их принимает рай. И никак иначе. Он же давал возможность насильникам, ворам и убийцам делать все, что им вздумается, а затем попадать в рай, минуя чертей и сковородки. Наш привычный мир был бы уничтожен. Человечество лишилось бы сдерживающих цепей. Потому что цепями, Людвиг, является страх. Страх расплаты. Подумай об этом на досуге. Быть может, не сейчас, а через сто лет ты поймешь меня гораздо лучше.


Проповедник встречал меня у лестницы, что было само по себе странно. Обычно он не терял возможности поваляться в кровати, пока я его оттуда не прогнал. Пытливо взглянув мне в лицо, негромко сказал:

— Вижу, что прошло не очень удачно.

— Я просто устал. Надо поспать.

— Эм… — Старый пеликан преградил мне дорогу. — С этим некоторая проблема. Ну… в смысле поспать можно, но есть кое-какие… мм… нюансы.

— Ничего не понял, но уже испугался и готов к самому худшему. Валяй. Добей, раз уж у Мириам это не вышло.

— Во-первых, в гости приходил законник. Ну этот, Маркетте. Стучал в дверь, но, когда понял, что тебя нет, убрался. Во-вторых, в твоей постели женщина, но это не Гертруда. — Глаза у него были хитрые.

Я вздохнул. Такой новости сегодня я точно радоваться не стану.

— Прежде чем спросить, кто она такая, я задам вопрос, который терзает меня куда сильнее, друг Проповедник. Как она попала в мою комнату? Кто открыл ей дверь, при условии что для тебя отомкнуть замок является настоящим подвигом.

— Ну это совсем просто! — всплеснул тот руками. — Ты действительно устал, раз не подумал о таком варианте. Дверь открыло Пугало. Оно было очень гостеприимно. Ну до тех пор, пока Тильда не стала с ним драться.

— Драться?! Тильда?! — Я отодвинул его и направился к своим апартаментам.

Проповедник спешил за мной:

— Ну, она подумала, что на нее напал темный одушевленный. Она ожидала встретить тебя, а оно ее заграбастало и втащило внутрь. Девчонка швырнула знаком и развалила тебе стол. Не волнуйся. Я смог ее убедить, что оно твой друг, прежде чем заявился кто-то из стражей.

Я вошел в помещение. Тильда спала в одежде, но, когда хлопнула дверь, она подскочила, и я увидел в ее руке обнаженный кинжал. Красивое лицо несколько мгновений был испуганно, затем она разглядела меня в полутьме и вздохнула с нескрываемым облегчением.

— Господи! Я думала, что Калеб все-таки меня нашел.

— Не то что я не рад тебя видеть в своей квартире, Тильда…

— И в постели, — пробормотал Проповедник у меня за спиной.

Я раздраженно поморщился и продолжил:

— Просто сегодня у меня довольно тяжелый день, поэтому ты не могла бы рассказать вкратце, чем я обязан твоему визиту и при чем тут твой бывший учитель?

Я мрачно посмотрел на развороченный стол с обугленными ящиками, в который угодил ее знак. Молча зажег свечи, сел на стул, а она расположилась напротив, сложив руки на коленях, точно примерная девочка. И тут я увидел у нее под глазом нечто напоминающее свежий ушиб.

— Это сделал Калеб?

— Да. Калеб считает, что Стёнен его защитит.

Я фыркнул:

— Толстяк любит возить рукой под ковром, но, когда речь идет об избиении младшего стража, он не станет прикрывать своего бывшего ученика.

— Прости, что я так бесцеремонно к тебе ворвалась, и за разгром тоже прости, но у меня выбора не было, — сказала девушка. — Павла срочно вызвали на совет…

— Сейчас? Ночью? — удивился я.

Она кивнула:

— Да. И я не знаю, когда он вернется. И как только Павел ушел, появился Калеб. Стал доказывать, что я все еще принадлежу ему.

— Принадлежишь ему? — повторил я. — Он совсем потерял ощущение реальности?! Ты ученица, а не его собственность. К тому же бывшая ученица.

— Калеб никогда не мог принять слово «нет». Всерьез считает, что я валяю дурака, а сама сплю и вижу, как залезть к нему в кровать. Он предполагает, что это обычное поведение для женщины.

— Жаль, что он просто не видит, в чьей кровати в итоге ты очутилась, — вновь пробормотал Проповедник и тихо, совершенно глупо хихикнул себе под нос.

По счастью, услышал его только я.

— И он тебя ударил.

— А я распорола ему ладонь до кости, прежде чем он успел опомниться.

Я посмотрел на девушку, которая раньше мне казалась так похожей на Гертруду:

— Ты можешь оставаться здесь до тех пор, пока совет не примет решение или не вернется Павел. Запри дверь изнутри.

— А ты?

— Расположусь в комнатах Шуко. Они рядом. Проповедник останется с тобой и, если что, успеет тебя разбудить. Ты голодная?

— Нет.

— Тогда нам обоим пора спать.


Я так и не понял, что меня разбудило. Прямой солнечный луч, упавший на глаза, или решительный стук в дверь. Впрочем, он почти сразу же прекратился, раздались негромкие голоса. Затем появился Проповедник:

— Там этот золянец. Ворон. Ищет тебя.

Я открыл дверь, впуская стража.

Тот, все такой же высоченный и заросший бородой, как и в нашу последнюю встречу, вошел в комнату, бросив заинтересованный взгляд на большой портрет Рози, висевший на стене.

— Решил сменить обстановку, ван Нормайенн?

Я промычал что-то невнятное и начал одеваться.

— Гляжу, с утра ты не слишком-то дружелюбен, — усмехнулся тот в бороду. — Я по делу. Тебя хочет видеть совет.

— С каких пор они сделали из тебя гонца?

— Рассказывал им о бунте в Клагенфурте. Ну меня и… скажем так, попросили передать сообщение, что тебя хотят выслушать.

— Когда?

— Прямо сейчас.

Было бы странно, если бы магистры не пригласили меня заглянуть на огонек.

— Хорошо. Через пять минут. Надеюсь, они не стали просить тебя выступить моим провожатым?

Он рассмеялся:

— Мне еще надо найти девчонку Павла.

— Тильду?

— Да. Совет ждет и ее присутствия.

— Я отведу ее. Не волнуйся.

Ворон весело сощурился:

— Знаешь, где она?

— Да.

— Тем лучше для меня. Передай ей приглашение. Сделаешь?

— Не вопрос.

— Ну тогда я вернусь к Агнессе.

— Давно вы в Арденау?

— С неделю, — прикинув, ответил страж. — Привезли дочь колдуна, устроили. Она довольно нелюдима. Часто плачет по ночам. Боюсь, нам придется задержаться здесь на какое-то время, пока малютка не привыкнет к новым лицам. А ты? Скоро в дорогу?

— Надеюсь, что как можно быстрее.

Ворон пожал мне руку и пошел прочь по коридору, взметнув на прощанье полами своего плаща витавшую в воздухе пыль.

— Магистры могут задавать неприятные вопросы? — поинтересовался старый пеликан.

— Это из разряда — убивают ли наемники мирное население или ходят ли черти на воскресную мессу. Магистры созданы для того, чтобы задавать неприятные вопросы, когда ты их не ждешь.

— И ты спокоен?

— Мне нечего скрывать.

— Подобное утверждение относится к тому, что ты нашел в монастыре Дорч-Ган-Тойн?

— Заткнись, прежде чем тебя кто-нибудь услышит, — попросил я его, и он прикусил язык. — Скажи Тильде, чтобы она открыла дверь.

Старый пеликан прошел сквозь стену, и почти тут же щелкнул замок.

— Тебя ждут в совете.

Лицо девушки побледнело.

— Они приняли решение?

— Не знаю. Скорее всего, хотят выслушать твое мнение или версию событий.

— Если только Стёнен не настроил их против меня.

— Там Павел. — Я постарался успокоить ее.

Но она лишь повела плечами:

— Черт! Чувствую себя точно на выпускных экзаменах. Если они отдадут меня обратно Калебу, я сбегу куда-нибудь в Хагжит. Уж лучше жить среди неверных, чем рядом с этим недоноском.

— Не гони лошадей. Идем?

Она несколько раз глубоко вздохнула и подняла на меня ярко-голубые, очень встревоженные глаза.

— Идем.


В огромном колонном зале, полутемном и древнем, пронизанном сильным холодным сквознякам, точно старый рыцарский замок, на часах стояли гвардейцы в полном боевом доспехе. Начищенные до блеска ярко-желтые каски с плюмажами из черных перьев, тяжелые кирасы поверх плотных стеганых серых курток, черные рейтузы, высокие сапоги. Гизармы, палаши и пистолеты.

Восьмерка воинов почетного караула сторожила маленькую, неприметную дверь в стене. Старую и обшарпанную, более подходящую какой-нибудь кладовке, чем самому главному помещению в Братстве.

Кроме солдат здесь находился еще один человек. Ниже меня ростом, с густой гривой черных вьющихся волос. Тонкое красивое лицо, живые карие глаза, насупленные брови и перевязанная правая рука.

Увидев нас, он застыл на мгновение, точно голодная старта, пораженная тем, что человек сам желает отдать ей свою кровь, а затем решительно двинулся вперед. Тильда негромко зарычала за моим плечом, и я разобрал пару ругательств, которые сделали бы честь любому портовому грузчику.

— Здорово, что ты нашел ее, ван Нормайенн, — поприветствовал меня Калеб бархатистым баритоном, не спуская глаз с девушки.

— Не для тебя, — сухо ответил я ему.

Мы с Калебом никогда не были дружны. Он младше меня на пару лет, мы частенько пересекались, но не слишком жаловали друг друга и старались общаться как можно реже, чтобы избегать ненужных конфликтов.

— Как ты? — Страж проигнорировал мой ответ, участливо глядя на Тильду. — Ты извини, я просто вспыхнул и… Послушай, быть может, мы все забудем и ты продолжишь свое обучение?

— С дороги, Калеб, — попросил я его.

— Вообще-то я говорю со своей ученицей.

— Она не твоя ученица. И ты уже «поговорил». Нас ждет совет. — Я навис над ним, и он нехотя сделал шаг в сторону.

— Меня тоже. И он будет отнюдь не на стороне моей сбежавшей ученицы. Ты, так или иначе, вернешься ко мне и закончишь обучение, Тильда.

— Меня учит Павел.

— Он старый дурак.

— Скажешь это ему через пару минут. — Я оттеснил его плечом в сторону.

Он скривил недовольную рожу, но пререкаться не стал. Возможно, потому что я был тяжелее и выше его, возможно, потому что не желал устраивать конфликт поблизости от магистров.

Капитан караула с густыми, закрученными по флотолийской моде усами сверился со списком:

— Вы господин ван Нормайенн?

— Да.

— Вас пригласят. Ждите.

— Простите, капитан, но это невозможно, — мягко, но в то же время настойчиво произнес я. — Девушка находится под моей защитой, и я должен передать ее под опеку магистра Павла лично.

— Это так, — подтвердила Тильда.

Калеб начал возражать, но воин лишь пожал плечами:

— Мне не запрещали вас пускать. Проходите втроем, магистры сами разберутся.

Стены зала Совета были затянуты темным бархатом, пол облицован черным мрамором с золотистыми прожилками, никаких окон, лишь в потолке небольшое синее стекло, через которое в помещение проникал единственный луч, окрашивающий лица пришедших в жутковатый мертвенный цвет. Семнадцать кресел магистров стояли по кругу, у стены, купаясь в густых тенях, куда не доходил тусклый свет, и я мог лишь только догадываться, кто где сидит.

Видел лишь, что из семнадцати кресел шесть оставались пустыми. Не все присутствовали.

Этот обычай, сидеть в тени, появился в Братстве в первые годы изгнания из Прогансу. Тогда большинство магистров погибли, появились новые, и им приходилось скрывать свои лица до тех пор, пока буря, что мы устроили, не утихла. На это потребовалось больше пятидесяти лет, и, когда все стало как прежде… почти как прежде, в Братстве уже появились новые традиции.

— Ван Нормайенн, какого черта ты не можешь подождать? — спросил один из магистров, и я узнал голос Павла.

— Сопровождаю Тильду. В свете последних обстоятельств я счел это правильным.

— Последних обстоятельств? — произнес сидевший в одиночестве (кресла справа и слева от него оставались пустыми) обладатель густого, сочного баса. Вне всякого сомнения, Димитр.

Тень напротив зашевелилась, и в бледно-синий круг выступила женщина в серо-черном церемониальном балахоне. Худая, чернявая, с острыми скулами. Я узнал Николет, одну из двух соискателей на место Ирдена. Возможно, именно она станет будущей главой Братства.

Магистр, шелестя одеждами, прошла мимо меня, встала перед Тильдой, и я увидел, что они почти одного роста. Рука Николет, с тонким запястьем, длинными сухими пальцами и острыми ногтями, точно лапа какой-то хищной птицы, взяла девушку за подбородок, заставляя поднять лицо к тусклому свету.

— Кто это с тобой сделал, девочка? — Голос у нее был такой же хищный, как и ногти на руке.

— Калеб.

— Это ложь! — горячо возразил тот и показал присутствующим ладонь, затянутую окровавленным бинтом. — Она напала на меня с кинжалом, и я ударил ее машинально, защищаясь!

Тильда задохнулась от возмущения, и, прежде чем успела что-то ответить, Николет положила ей руку на плечо.

— Оставь свое красноречие на потом, девочка. Не надо портить и без того загубленную пьесу.

Ее просьба возымела успех, вот только Павла так просто остановить было нельзя. Он оказался рядом с Калебом, и его сухая рука мелькнула в воздухе с такой скоростью, что я подумал о богомоле, на которого так был похож главный недруг Мириам. Уже через секунду бывший учитель Тильды валялся на полу, выплевывая передние зубы.

— Она напала на тебя, да?! — прорычал Павел. — Ты! Мерзкий червяк…

— Хватит! — со сталью в голосе рявкнула Николет. — Слишком часто в последнее время стражи поднимают руку друг на друга!

Тот оскалился, точно визаган, загнанный в ловушку:

— Никто не будет даже пальцем трогать моих учеников!

— Я подам жалобу! — окровавленным ртом произнес Калеб.

— Подавай! — не сказал, а плюнул Павел. — Мы прямо сейчас ее примем.

— Давайте не будем устраивать сцен. — В свет, тяжело ступая, вышел Стёнен, опираясь на красивую, парадную трость. — На мой взгляд, все ясно. Этим двоим нельзя быть вместе, иначе дойдет до беды. А если слухи выйдут за пределы Братства…

Калеб посмотрел на него волком, но промолчал, вытирая кровь. На щеках Тильды появился румянец, она не верила своим ушам. Толстяк, который все это время в совете был на стороне своего подопечного, внезапно изменил решение.

Николет обвела взглядом тени в креслах:

— Все согласны? Или голосуем?

Звонкий молодой голос, мне неизвестный, сказал:

— Тильда остается на обучении у Павла. Во всем остальном нам требуется время, чтобы наложить взыскание на обоих.

— На обоих? — изумилась Тильда.

— Твое слово против слова Калеба, — равнодушно произнесла та же незнакомая мне женщина. — Ни у одного из вас нет никаких доказательств. Оба пристрастны, и доверия вам нет.

— Предлагаю, чтобы Павел сам избрал наказание для девочки, — прозвучал бас Димитра. — Пусть он прочитает ей лекцию о том, как плохо тыкать в братьев кинжалом или еще что-то в этом роде.

— Павла самого стоит наказать, — рассмеялся старик слева. — За недостойное поведение на совете. Но согласен. У нас полно более важных дел для того, чтобы играть в воспитателей. А тебе, Калеб, следует прогуляться. До Витильска. Местные бароны просят Братство о помощи. Поедешь туда как наш представитель. Прямо сегодня. Я вызову тебя, когда понадобишься.

Страж скривился, но больше не спорил. Знал, что отделался довольно легко.

— Ну, значит, решено, — вздохнула Николет. — Вы оба свободны. Ван Нормайенн, останься.

Все вернулись на свои места, Тильда и Калеб вышли.

— Давно тебя здесь не было, страж. — Григорий, старик с хриплым голосом, как я знал, был одним из первых учеников Мириам. — Мы наслышаны о твоих приключениях.

Я вспомнил Хартвига, историю с маркграфом Валентином, когда они по сути бросили меня, проблемы в Шоссии и то, что они решили насчет темного кузнеца, и… промолчал. Нет смысла спорить со стихией. Она все равно ни черта тебя не услышит, но зато без труда размажет о камни.

— Мириам и Гертруда знакомили нас с твоими докладами, — продолжил Григорий. — Они, вне всякого сомнения, были полезны для Братства. Но сейчас мы хотели бы выслушать твое мнение как участника последних событий. Особенно это касается неизвестного, создающего запретные клинки.

— Рассказ предстоит долгий.

— Мы славимся своим терпением. — Я почувствовал в голосе Димитра нечто похожее на улыбку.

Я пожал плечами. Если им интересно послушать историю и на этом я избавлюсь от их внимания, тем лучше. Я даже готов доплатить, лишь бы как можно дольше не появляться в этом зале…


— Что скажешь? — Николет обратилась к Павлу.

— Занимательно, — скупо оценил тот.

— Звучит как сказка, — негромко произнес Григорий.

— Ван Нормайенн, судя по всему, верит в эту сказку. Как и Мириам. Скажи мне, как ее бывший ученик, она склонна терять время на выдумки? — В голосе Павла звучала ирония.

— Нет, — неохотно признал старик. — Только не она. Но все услышанное… не слишком соответствует реальности.

— Это не означает, что мы должны просиживать задницы и ничего не делать, — сказал один из магистров за моей спиной.

— Что ты предлагаешь, Бивой? — с раздражением спросила Николет.

— То, что советовала нам Гертруда. Я и Мириам — единственные, кто поддержали ее предложение полностью.

— Братство не может оставить свою основную задачу — сражаться с темными душами и заниматься поисками неизвестно кого! — процедил Павел. — Я признаю реальность угрозы. Не знаю насчет адских врат. Темный клинок опасен для нас. Но совет не будет посылать стражей на розыски и отвлекать их от работы. Не ради одного человека.

— Мы снова топчемся на месте, — произнес все тот же неизвестный звонкий голос. — Это обсуждалось не раз и не два. Ван Нормайенн здесь лишь как… будем называть Людвига экспертом. Мы хотели выслушать его мнение и сделали это.

— И угроза усилилась, Милана. — Бивой все еще пытался убедить остальных. — Теперь мы знаем больше.

— А сделать можем столько же. То есть ничего. — Она не изменила своего мнения.

— У Братства много денег, — негромко сказал я, и все взоры направились на меня. — Никто не призывает нас вести поиск неизвестного. Для этого есть наемники. Те же самые, которым мы платим, когда требуется найти убийцу стража.

— Это уже обсуждалось, и не раз, — устало ответила Николет. — Ты не видишь картину в целом, ван Нормайенн. Мы не станем ничего делать. Любое решение совета касательно темного кузнеца ударит по Братству.

— Не понимаю.

— Так пойми уже наконец. — Павел не повышал голоса. — Риапано запретил Братству вмешиваться. Они взяли под контроль это дело, и никто из нас не будет обострять отношения с клириками. Если они сочтут, что мы вставляем им палки в колеса…

Он не стал продолжать, давая всем возможность самим представить, какие неприятности получит на свою голову Братство, если будет лезть в дела Церкви.

— У ди Травинно свой интерес. Им есть за что отправить кузнеца на костер, — произнесла Николет. — Но в свете сегодняшнего рассказа я вынуждена согласиться с Бивоем и отсутствующими магистрами. Мы должны действовать, несмотря на запрет.

— Это опасно. — Стёнен повозился в кресле. — Настолько опасно, что риск не стоит игры.

— Поддерживаю, — проронил Павел. — Орден и так шныряет по нашей территории. После того как мы забрали их ученика, им нужен лишь повод, чтобы испортить нам жизнь. А ослушавшись Риапано, мы поднесем им этот повод на блюде, Николет.

— Я все это время молчала, — произнес бархатистый женский голос с мягким и приятным акцентом уроженки Прогансу. — Но теперь скажу. Вы все правы. Одни в том, что инициатива для Братства может выйти боком, после того как нам прямым текстом сказали, что с человеком, покушавшимся на кардинала Урбана и заварившим всю ту кашу в Шоссии, разберутся без нашего участия. Другие в том, что нельзя спокойно терпеть возможные кражи клинков или того хуже — убийство стражей ради их кинжалов. И раньше я склонялась к мнению большинства, но…

— Но? — В интонациях звонкой Миланы было слышно неприкрытое удивление. — Консервативнее тебя нет в совете, Луиза. Неужели ван Нормайенн смог растрогать твое сердце, словно ты Гертруда?

Раздались негромкие, вежливые смешки.

— Жаль, что он не растрогал твое, — с насмешкой ответила магистр. — Надеюсь, все признают, что кузнец опасен для Братства?

Луиза подождала несколько мгновений, но ей так никто не ответил. Молчание было красноречивее любых слов.

— Хорошо. Просто прекрасно. А теперь давайте говорить откровенно — мы лишь можем предполагать, что сделают клирики с кузнецом, когда найдут его.

— Если найдут, — внес поправку Стёнен.

— Будем исходить из хорошего и думать о плохом. — Луизу не удалось смутить. — Что они с ним сделают? Убьют? И если да, то насколько быстро? Можем ли мы доверять их слову в столь щепетильном вопросе?

— Понимаю, куда ты клонишь, — вздохнул Димитр. — Уверен, что каждый из нас думал об уединенном монастыре на окраине мира, коих у церковников больше, чем гостий в дарохранительнице. Слишком ценный приз, чтобы его так просто уничтожить. По крайней мере, веди я политику Риапано и попадись мне такой человек в руки, я бы выпотрошил его без остатка. Узнал бы все, что можно. А уж после отправил погреться на огоньке.

— Верно, — одобрительно сказала Луиза. — Гертруда, хотите вы или нет, на прошлом совете была права. Темный кузнец обладает опасными знаниями для Братства. И если эти знания умрут вместе с ним, не доставшись никому другому, кто в будущем способен использовать их против стражей, никто из нас плакать не станет.

— А если бы он попал в руки к нам? — как бы между делом поинтересовалась Милана.

— Я бы прикончил его, — тут же ответил Стёнен. — Сразу. Не навлекая риск на Братство. Мы единственные, кому не нужны его тайны. Они нам лишь вредят. И если мы их узнаем, то рано или поздно те выплывут наружу. Не стоит повторять ошибки прошлых магистров.

Я понял, что он намекает на записи, которые во время раскола достались Ордену и привели к появлению Хартвига, но сохранил невозмутимость. Не входящему в круг теней не полагалось знать такие подробности.

— Но! — Мне показалось, что Стёнен многозначительно поднял палец. — Все это теория. Потому что мы не будем плевать в чашу с освященной водой.

— Действительно, — согласилась Луиза. — Братство не должно стоять за этим. Мы не будем отдавать приказ стражам. Мы не станем финансировать операцию по поиску и уничтожению неизвестного и привлекать третьих лиц. Но и оставаться в стороне не должны. Мое предложение таково: среди стражей вполне может найтись тот, кто действует по своему усмотрению, игнорируя приказы, даже если это приказы магистров. Самой подходящей кандидатурой мог бы быть человек, который уже ослушался, и об этом известно не только в Братстве, но и в Церкви.

Я бы, пожалуй, расхохотался, но, боюсь, мой смех могли расценить неверно.

— И что бы делал этот человек? — осторожно, точно пробуя слова на вкус, спросил я, все еще не в состоянии решить для себя, хорошо или плохо ее предложение.

— Смотреть, слушать, искать. Не отвлекаясь на свою основную работу. То есть магистры не станут посылать такого стража в разные части света, отнимая у него время от основного и самого важного задания.

— И когда… если этот человек найдет кузнеца?

— Он пришлет сообщение в Братство. И то в мудрости своей решит, что делать дальше, — произнес Бивой, массивная плечистая фигура в объемном балахоне-тени.

Это было очень неопределенно. Например, магистры решили бы оставить все как есть. Или захотели сдать кузнеца клирикам. Или отправить наемных убийц. Все зависит исключительно от того, в какую сторону будет дуть ветер в тот момент, когда я пришлю сообщение. Течение политической реки стремительно и совершенно непредсказуемо.

— Чушь. Бред. И глупость, — припечатал Павел. — Даже такой упрямец, как ван Нормайенн, не станет молчать, когда его растянут на дыбе.

— Конечно, — мягко ответила Милана. — Но даже если он признается, мы все будем отрицать и говорить, что он нарушил приказ и совет здесь ни при чем. Люди под пытками сочиняют и более сложные истории. У Риапано не будет прямых доказательств. Но, думается мне, мы очень торопим события. До тех пор пока не найдут темного кузнеца, об этом развитии можно не думать.

— Я вообще не уверена, что его можно найти, — проронила Николет. — Риапано занимается этим уже долгое время, и толку чуть. Там, где уже безрезультатно задействованы сотни, одиночка никогда не справится. Ты ставишь вопрос на голосование, Луиза?

— Да.

— Хорошо, — вздохнула один из самых старейших магистров. — Хорошо. Кто против того, чтобы ван Нормайенн и дальше занимался этим делом?

— Я, — сказал Павел.

— И я, — отозвался Стёнен.

— Слишком рискованно. — Григорий сегодня был крайне осторожен.

Его поддержали еще трое магистров, ранее молчавших.

— Результат очевиден, — развела руками Николет. — Шестеро против пяти. Предложение не проходит.

— Отчего же? — Луиза вышла на свет.

Она была полной и миловидной, с пушистыми светлыми ресницами и растрепанными волосами, сейчас бледно-синими из-за падающего света. Она показала два тяжелых кольца, лежащих на ее узкой ладони.

— Мириам и Гертруда голосуют «за».

— Смотрю, ты подготовилась, — без всякой злобы или раздражения хмыкнул Павел и подвел итог: — Шестеро против семерых. Хорошо, ван Нормайенн. Можешь развлекаться и продолжать искать ветра в поле. Совет не станет возражать. Просто помни, что Братство не будет оказывать тебе никакой поддержки в этом деле.

— Мы лишь разведем руками, если нас спросят, чем ты занимаешься. И скажем, что ты уже какое-то время игнорируешь наши приказы. Письма с ними будут приходить тебе регулярно, — добавила Николет. — С этой минуты ты один.

— Все это здорово, уважаемые магистры. Вот только вы снова решили за меня и даже не поинтересовались, согласен я или нет.

— А ты не согласен? — полюбопытствовал Григорий и, видя ответ у меня на лице, невесело рассмеялся. — Так я и думал.

— Могу идти?

— Нет, — остановил меня Стёнен. — За кузнецом ты успеешь набегаться. Еще один вопрос. Касательно темного одушевленного, которого порой видят возле тебя. Нам это не нравится.

— Я не нарушаю Кодекс теней.

— Еще бы ты его нарушал, — проворчал Димитр. — Но компания одушевленного тебе не нужна.

— Я сам знаю, что мне нужно.

— Вот. Этот парень мне уже знаком. — Григорий сказал это почти с удовольствием. — Но в данном случае за тебя примет решение совет. Темный одушевленный привлекает к себе внимание. Если его увидят законники…

— Мы все время боимся кого-то. Законников, клириков. Если они узнают, если они увидят. Я устал от этого, Григорий.

— Все устали. — В голосе Николет вновь зазвенел металл. — Но это вопрос выживания Братства. Избавься от одушевленного. Если он не причинял никому зла, просто прогони.

— Пока он рядом, я могу его контролировать. Что будет, если он захочет крови, когда поблизости не будет стража? — Я постарался сдержать гнев.

— Он кого-нибудь убьет, — равнодушно ответил Бивой. — И тогда с нас будут сняты ограничения, и мы уничтожим его. Приказ совета ты слышал. Избавься от одушевленного. Это ясно?

— Да.

— Тогда все. — Павел хлопнул рукой по подлокотнику кресла и встал. — Прервемся до завтра. Ты можешь быть свободен, ван Нормайенн.

И я ушел.


— Они правда такие полудурки? Думают, что ты скажешь Пугалу «кыш» и оно улетит? — Проповедник был сама язвительность.

— Что-то вроде этого, — рассеянно сказал я.

Мы шли через двор, мимо деревьев с начинающими распускаться листьями, пахнущими сладкой свежестью весны, под холодным ветром и мелким противным дождем.

— Такое впечатление, что тебе все равно.

— Ты ошибаешься. Мне не все равно. Пугало странное.

— Иисусе Христе! Какое откровение! Мне ли этого не знать! — фыркнул тот.

— Поэтому я постараюсь как можно дольше держать его при себе. Прежде чем оно нарубит в капусту какую-нибудь деревушку и по его следу пустятся и стражи, и законники.

Он посмотрел на меня, точно не мог разгадать смысл слов. Дернул кадыком, усмехнулся:

— Никак не могу понять, Людвиг. Твоих мотивов.

— Будет для тебя откровением, если я скажу, что просто привык к нашему молчаливому другу? Что его темный юмор оценить можем только ты да я?

— И только?

— К тому же оно пару раз спасло мне жизнь. И не стану отрицать — есть еще причина. Я хочу докопаться до истины. Понять, что оно такое. И что ему надо.

Теперь улыбка на лице Проповедника была кислой.

— Угу. За полтора года никто не понял, а ты все не теряешь надежды додуматься, зачем оно за нами таскается. Кстати, ваши магистры как-то спокойно восприняли весть о нем. Я думал, будут кричать и махать руками.

— Ситуация меняется, дружище. Еще месяц назад, возможно, я бы схлопотал по полной. И поехал не в Витильску, как Калеб, а куда-нибудь подальше.

— Куда уж дальше, чем страна кацеров, — проворчал тот.

— Ирден не любил одушевленных. И светлых, и темных. Запрещал с ними любые контакты. Но он умер, в совете сейчас начнутся выборы преемника. К тому же, уверен, они получили информацию о начале эпидемии юстирского пота в Хагжите, их смущают новости о темном кузнеце, убийство стража, произошедшее в стенах Свешрикинга, присутствие законника и скрытое противостояние с Орденом из-за Эрика…

— В общем, ты хочешь сказать, что им сейчас не до тебя, — перебил меня Проповедник.

— Да.

— Но они все же нашли время обратить внимание на нашу дружную семейку. И озвучили свой вердикт. Ты пропустишь его мимо ушей?

Я кивнул:

— Просто буду осторожнее.

— О, Господи! — всплеснул тот руками. — Ты веришь в то, что говоришь? Ты?! И осторожнее?! Не смеши ангелов! Если найдется еще один Шуко, который спьяну расскажет…

— Шуко мертв, — напомнил я ему, и он сразу пошел на попятную:

— Да. Гм… Неловко получилось. Прости. Но я все же скажу, что ни одну тайну не сохранишь достаточно долго. Они станут тебя проверять.

— Не сейчас. Но пока я делаю то, о чем меня попросили.

— Приказали, а не попросили. — Он не собирался давать мне возможность взлетать к небесам. Когда надо, у Проповедника всегда под рукой пара обнадеживающих замечаний.

— В данном случае это не важно. — Мы прошли под аркой к жилым корпусам. — Это соответствует моим целям и интересам.

— Лучше бы не соответствовало. — Вид у моего спутника был такой, словно его заставили выпить ведро желчи. — Я говорил, но с удовольствием повторю, если ты стал туг на ухо или там страдаешь от забывчивости. Встречаться с темным кузнецом смертельно опасно. Видел же, что он устроил в Крусо. Этот парень перемелет тебя, точно два жернова зернышко пшеницы.

— Я буду осторожен.

— И сообщишь магистрам, когда найдешь его?

Я не стал врать:

— Не знаю. Зависит от обстоятельств.

Проповедник безнадежно вздохнул:

— Это значит, если у тебя появится хоть призрачный шанс справиться без помощи Братства — ты прикончишь кузнеца своими силами?

— Ты сама прозорливость. Надеюсь, что угадаешь и причину моего поступка.

Глаза у него сегодня были удивительно лукавые.

— В детстве моя мать — представь, у меня тоже она была — рассказывала мне сказки о том, как следует поступать с ведьмами, если ты нашел такую. Бить по голове, пока она не ожидает этого. Желательно чем-нибудь очень тяжелым. Потому что, если упустить момент, она вытащит легкие через твой нос.

— Добрые истории рассказывают детям в твоих краях. Но ты прав. Если я его встречу, действовать надо очень быстро. Второго шанса может и не быть.

Он с некоторым раздражением вытер кровь на щеке, отстраненно посмотрел на ладонь, на которой не осталось никаких следов, вздохнул:

— Но это не основная причина. Ты не знаешь, что решит совет. Боишься, как и я, если честно, что они передумают. Захотят взять его живьем или передадут кузнеца клирикам.

— Проповедник, тебе стоило родиться в какой-нибудь графской семье… где-нибудь на юге Литавии. У тебя неплохо получается в политике.

Бывший сельский священник ухмыльнулся:

— Господь счел, что простолюдином я полезнее. Будь я графом, таскался бы за тобой по дорогам, горам и лесам? И кто бы напомнил тебе, что убийство это грех, а задуманное убийство — грех вдвойне.

Отвечать я ему не стал, так как увидел, как из-за поворота вышел Клаудио Маркетте и направился ко мне.

— Черт бы его побрал, — проворчал я.

— Господин ван Нормайенн, — поприветствовал меня законник. — Везде вас ищу.

— Что-то стряслось? — Я решил вести себя вежливо.

— Нет. Конечно нет. Но у меня к вам вопрос. — Он покосился на Проповедника, но тот сделал вид, что не понял намека, и остался. — Ходят слухи, что вы знаетесь с темным одушевленным.

Я сохранил учтивое и заинтересованное выражение на лице.

— Кто это говорит? — спросил я спокойно.

— О, господин ван Нормайенн, вы же понимаете, как это бывает с новостями. Они летают сами по себе. — Его глаза улыбались, и он был просто счастлив. — Даже не помню, от кого услышал, но эта информация настолько заинтересовала меня, что я сразу же решил узнать обо всем от вас.

— Это дело прошлое, господин Маркетте. Сейчас никаких темных одушевленных поблизости от меня нет. Если не верите мне, можете спросить у магистров.

— Я ряд, что вы не отрицаете. Уверен в правдивости ваших слов. Ведь совет уже разобрался со столь запутанной ситуацией.

— Запутанной? — нахмурился я. — Ни один закон, в том числе и те, за соблюдением которых вы следите, не запрещает стражу общаться с темным одушевленным. Особенно если это не снеговики, которые пытаются его убить.

— Понимаю. Вы все еще злитесь на ту досадную случайность, — смиренно вздохнул он. — Я бы тоже был не рад. Что касается вашего вопроса, то запутанна она не оттого, что страж имел контакты со столь редким и необычным существом, а оттого, кто это существо.

Проповедник навострил уши и вытянул шею, точно гриф, стараясь услышать каждое слово.

— Если честно, я не понимаю.

— Возможно, вы просто не в курсе. Орден Праведности давно разыскивает этого одушевленного. Точнее, разыскивал. Потом его следы потерялись, и мы оставили бесплодное занятие. Дело в том, что один из моих коллег был убит одушевленным, похожим на огородное пугало.

Проповедник отвернулся, поступив довольно мудро. Он вообще не умел скрывать эмоций, и все было написано на его потрясенной роже.

— Очень печально. Примите мои искренние соболезнования в связи с гибелью вашего товарища, — официальным тоном заявил я, и он с благодарностью кивнул. Мы играли в игру, значение которой было понятно всем присутствующим. Мне было плевать на его товарища, а ему — на мои соболезнования. — Когда это случилось?

— Прошлой зимой. Недалеко от земель маркграфа Валентина. Вы что-нибудь знаете об этом?

Конечно, я помню того ублюдка в алом шапероне, который отдал меня Вальтеру и людям маркграфа. Пугало отправилось за ним через вьюгу и, уверен, напластало законника на множество маленьких кусочков.

— Увы, нет.

Я не стал спрашивать, откуда Орден Праведности вообще узнал о случившемся. Узнал. Возможно, законник успел оставить послание. Возможно, поблизости оказался Видящий. Теперь это совершенно не важно.

— Сможете рассказать все, что вам известно об этом одушевленном? Он очень опасен, и любая информация поможет нам найти его и уничтожить как можно скорее.

— Боюсь, мне нечего вам сообщить.

Его глаза больше не улыбались. Клаудио Маркетте произнес вкрадчиво и в то же время твердо, словно считал меня дурачком:

— Господин ван Нормайенн, мы давно знакомы. Я знаю вас. Вы знаете меня. Как говорится, игра в квильчио, пускай и кровавая, объединяет даже врагов.

— Я не считаю вас моим врагом.

— Тем лучше для всех нас. Я пришел как друг. Неофициально. И мне нужны ответы. А так как вы — умный человек, то понимаете, что я их получу. Так или иначе. Зачем вам нужно лишнее внимание Ордена Праведности?

Я улыбнулся ему, глядя сверху вниз:

— Господин Маркетте, я не против внимания Ордена Праведности, поскольку мне нечего скрывать. Если вас что-то интересует, обратитесь официально. Пришлите мне приглашение на беседу. Не забудьте о трех свидетелях — городском чиновнике, клирике и страже. А также, поскольку я не совершал никаких преступлений, добейтесь разрешения у магистров. Если они прикажут мне побеседовать с вами, я с радостью соглашусь.

Он хмыкнул:

— Всегда приятно видеть человека, который столь сведущ в законах.

Я благосклонно кивнул, принимая эту «похвалу»:

— В таком случае позвольте откланяться. Меня ждут дела.

Он сделал шаг в сторону, открывая мне путь.

— Мы побеседуем позже, господин ван Нормайенн. — В его голосе мне послышалась угроза. — Мне нужен этот одушевленный.

— Так ищите его сами, — развел я руками и пошел прочь.

Проповедник нагнал меня спустя минуту, и выглядел он не сказать чтобы очень спокойным:

— Плохо, Людвиг. Очень плохо.

— Знаю.

— Он ведь сообщит в Орден?

— Зависит от того, какие цели преследует. И хочет ли делиться этой информацией с другими. Как бы он ни поступил, внимание законников для меня сейчас крайне нежелательно. Поэтому прошу тебя, вернись в комнаты и, если Пугало там, расскажи ему свежие новости. Но только о законнике.

Старый пеликан быстро глянул на меня:

— Но не о приказе совета?

— Об этом я с ним позже поговорю. Пусть страшила никуда не выходит и дождется меня. Если его сейчас заметят, мы хлебнем неприятностей.

— Угу. А чтобы их не хлебнуть, надо бы уехать из Арденау.

— Как только найду убийцу Шуко.

Он скорчил раздраженную рожу и, развернувшись, поспешил прочь.


Разговор с Карлом получился таким, как я ожидал. Страж не выглядел довольным моим планом, но пообещал сделать все, что нужно.

Я постучал в дверь Стёнена, и ее сразу же открыл дородный слуга в лиловой ливрее.

— Людвиг ван Нормайенн, — представился я. — Хочу поговорить с магистром.

— Простите, страж, — вежливо, но непреклонно сказал лакей. — Но мастер совсем недавно вернулся с совета и очень устал. Сегодня он не принимает. Желаете ему что-то передать?

— Скажи, что дело касается случившегося в моих комнатах.

— Простите?

— Передай. Он поймет. Я подожду здесь.

Слуга поколебался, но решил, что ничего страшного от его вопроса не случится, и ушел. Я с равнодушным видом прислонился к стене, слушая, как усилившийся дождь колотит по подоконникам. Возможно, мне не стоило приходить сюда, но иного пути я не видел. Рассчитывать на поддержку других членов совета в сложившейся ситуации не имело никакого смысла. Сейчас мне нужен лишь этот магистр.

Вернулся донельзя удивленный слуга:

— Он вас примет.

Коридор оказался прямой и белый, как мысли праведника. Мы миновали девять закрытых дверей, прежде чем я столкнулся с Калебом, выскочившим из полутемной залы. Лицо у него было красным от гнева, руки тряслись.

— С дороги, ван Нормайенн! — прорычал он.

Я не видел смысла упираться рогом и отступил в сторону, давая ему пройти. У человека дурное настроение, и его можно понять. С Тильдой не получилось, его самого сослали в Витильску, да еще и учитель, на которого он так надеялся, не поддержал на совете.

В большой комнате с двенадцатью высоченными окнами, половина которых была закрыта тяжелыми портьерами, царил полумрак, особенно сильно сгущавшийся в дальнем конце, там, где находилась еще одна дверь, ведущая в следующее помещение. Я увидел клетку с желтой заморской певчей птахой, дремавшей на жердочке, громоздкий, похожий на носорога стол и массивные закрытые шкафы, стоявшие вдоль стены. На специальной стойке покоились разнообразные трости.

Стёнен встретил меня, сидя в кресле и опустив голые, отекшие ноги в таз с горячей водой. Выглядел толстяк не то чтобы очень довольным. Отправив слугу, он без всякого дружелюбия сказал:

— Если и есть неудобный момент, то он наступил прямо сейчас. Ты совершенно не вовремя, ван Нормайенн.

— Но ты все же нашел возможность выслушать меня.

Тот неприятно щелкнул пальцами:

— Любопытство. Раньше ты не удостаивал меня своими визитами. Что-то насчет убийства Шуко? Есть подвижки?

— Полагаю, что да.

Магистр повозился в кресле:

— И ты пришел ко мне.

— Мириам уехала. А с Павлом мы никогда особо не ладили. Ты нейтрален, так что мой выбор очевиден.

Он глянул на меня задумчиво, оценивая слова.

— И что ты узнал?

— Мы с Карлом вышли на продавца яда. Он кое-что сказал.

— Превосходно, — оживился тот. — Уже отправили за ним кого-нибудь из гвардейцев?

Я подошел к стойке с тростями:

— К сожалению, нет. Его убили прямо у нас на глазах.

— Кто?! — впившись в подлокотники, спросил толстяк.

— Сообщники убийцы, я полагаю.

— Плохо. Значит, у нас нет никаких зацепок. Эй!

— Я всего лишь посмотрю, — успокоил я его, взяв с подставки трость, которую я увидел на совете. — Великолепная работа.

— Золянская береза, кость буйвола и янтарь. Быть может, мы вернемся к обсуждению того, ради чего ты пришел?

— Да, конечно, — охотно сказал я, но тяжелую трость из рук не выпустил, проверяя баланс. — На чем мы остановились?

— Ты собирался рассказать, что узнал от продавца яда.

— Он назвал имя убийцы, — равнодушно пожал я плечами, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном, и вновь стал разглядывать трость.

Мастер, конечно, поработал на славу. Красивая вещь, и чудеснейшая резьба по дереву — пляшущие горностаи. В Золяне эти животные считаются вестниками, приносящими сообщения от мертвых. В Хагжите, где их никто никогда не видел, вполне могут перепутать с крысами.

— Я могу его услышать? — Стёнен терял терпение.

— И даже увидеть. — Я заозирался. — У тебя есть где-нибудь зеркало?

Несколько секунд он не понимал, на что я намекаю, затем его лицо окаменело, а взгляд стал злым.

— Ты пьян?

— Нет.

— В таком случае это не смешно.

— Разве похоже, что я шучу?

— Вижу, ты не в своем уме. Убирайся прежде, чем я разозлюсь!

Я сделал несколько шагов к нему:

— А что же будет, когда ты разозлишься, Стёнен? Неужели расскажешь магистрам о том, что я обвинил тебя в убийстве Шуко?

— Конечно, — хладнокровно произнес тот. — У тебя нет никаких доказательств. Твое слово против моего. Ради бога, пусть они проведут расследование, препятствовать не стану. Мы все зря потратим время. И после совет спросит с тебя. Так что лучше уйди сам, и я обо всем забуду.

— Если честно, Стёнен, я одного не понимаю. Зачем было самостоятельно покупать яд? С таким же успехом ты мог прокричать о содеянном с балкона. Такой глупости я от тебя не ожидал.

— Мое терпение лопнуло! — Он оперся руками о подлокотники кресла, резко встал, хотя его ноги все еще оставались в тазу с остывающей водой. — Убирайся!

Сперва я хотел ударить его палкой в лицо, но побоялся сломать челюсть до того, как он признается, так что со всей силы заехал ему в бок. Он, не ожидавший такого, охнул от боли, покачнулся и всей своей тушей грохнулся на пол. Таз перевернулся, вода хлынула по полу, лизнув мне ботинки и замочив одежду магистра.

— Мои ребра, сукин ты сын! — взвыл Стёнен, как только смог отдышаться.

— Всего лишь сломаны. Ну, я надеюсь на такое приятное развитие событий, — вежливо сказал я, крутанув трость в руке.

— Тебе конец! — прохрипел он, садясь.

Вид у него был потрясенный.

— Возможно, — не стал отрицать я, больше не улыбаясь. — Но, боюсь, ты его уже не увидишь, магистр.

— Я этого не делал, сумасшедший идиот! Мне вообще нет никакого дела до этого чертового цыгана!

— Я бы поверил тебе, не приди ты на совет с этой замечательной палкой. — Я ткнул ею ему в грудь, и Стёнен упал на спину.

Надо сказать, мне это не доставляло удовольствия. Почти не доставляло. Будь моя воля, я бы просто сразу прикончил его, без всяких избиений.

— Ты! — поперхнулся тот. — Тебя распнут! Нет никаких доказательств! Тебе никто не поверит! Николо! Николо!

Я понял, что он зовет слугу, и не слишком сильно огрел его по плечу.

— Твой лакей не появится, магистр. И ты, кажется, не понял всю серьезность ситуации. Мне плевать на доказательства. Главное во всем этом — я знаю, что ты подсыпал отраву в вино и подсунул бутылку Шуко. Все остальное не важно. И знаешь почему? Потому, что я не пойду к магистрам или городским властям. Я сам свершу суд над тобой.

— Ты не мож…

Я ударил его по голени, и он взвыл.

— Ну-ка, еще раз скажи, что я могу, а чего нет.

— Я ничего не делал! Я невиновен!

— Не старайся. И не ори. Сюда никто не придет. И тебя никто не услышит. За смерть Шуко ты ответишь. Передо мной. И прежде, чем ты умрешь, я постараюсь сломать тебе все кости. Превращу их в порошок, а тебя — в отбивную.

Он попытался отползти:

— Зачем ты это делаешь?!

Я с удивлением поднял брови:

— Быть может, мы с цыганом и не были близкими друзьями, но сражались плечом к плечу. Мы довольно многое пережили вместе, а теперь он в могиле. А ты жив. Я считаю это несправедливостью.

— Хорошо! Хорошо! — Он явно счел, что говорит с умалишенным. — Я признаюсь!

Я расхохотался, размахнулся, и трость прошелестела в опасной близости от его лица, так что он взвизгнул.

— Ты меня не слушаешь! Мне плевать, признаешься ты или нет. Не будет никакого суда, магистров и прочей ерунды. Я не дам тебе шанса выкрутиться.

— Ты сумасшедший! — Теперь на его лице появился ужас.

— Рад, что ты это понял, — отвесил я поклон.

— Если ты убьешь меня, тебе не спрятаться! Рано или поздно тебя найдут! И даже Гертруда больше не спасет.

— А мне плевать. Пожалуй, для начала я раздроблю тебе пальцы на руках, — сказал я, занося трость для нового удара.

Он оскалился и наконец-то крикнул:

— Убей его! Чего ты ждешь?!

Дверь в темной половине комнаты лопнула точно мыльный пузырь, разлетелась на лучины, и размытый силуэт ринулся на меня. Я был готов к этому, так что швырнул фигуру и отшатнулся назад, сбрасывая с пальцев дремлющий знак.

Я не попал ни в первый, ни во второй раз, но темная сущность, чтобы избежать гибели, невероятно быстро отклонилась в сторону, прекратив атаку, замедлилась и встала у выхода из комнаты так, чтобы я не смог убежать. Это был худой, изможденный мужчина с серым пористым лицом и глубокими складками вокруг рта. Ничем не примечательная душа, если бы не пальцы, заканчивающиеся восьмидюймовыми когтями, сотканными из тьмы.

— Окулл, — сказал я, переложив трость в левую руку и выставляя перед собой кинжал. — Как ты убедил его сотрудничать?

Стёнен лишь зло рассмеялся, и я краем глаза увидел, что он вновь пытается сесть. Я, используя опыт Мириам, окружил себя тремя крутящимися знаками. Пускай они не были такими мощными, как у моей учительницы, но заставили окулла не спешить.

— Ты все равно покойник, — произнес магистр.

Душа прыгнула, но до меня так и не добралась. С десяток знаков ударили со всех сторон, оплели окулла коконом из жгучих стальных сетей, прижали его, воющего, к полу, и в комнату стали входить магистры. Павел, Николет, Григорий, Луиза и Рикард.

— Слава богу, вы успели! — крикнул Стёнен. — Вяжите его! Он натравил на меня своего ручного окулла!

— Заткнись, Стёнен, — мрачно бросила Николет. Вид у нее был такой, словно ее вот-вот стошнит от отвращения.

Тот осекся, побледнел и последовал ее совету. Заткнулся.

— Ван Нормайенн, ты не возражаешь? — спросила Луиза, вооруженная широким кордом, набалдашник которого был украшен ярко-синим звездчатым сапфиром.

— Будь так любезна, — улыбнулся я. — В конце концов, не я его обездвижил.

Магистр благодарно улыбнулась мне в ответ и прикончила окулла.

— Откройте окно. Здесь смердит падалью, — попросила Николет, и Григорий исполнил ее просьбу, впуская в помещение свежий, пахнущий дождем воздух.

Павел подошел ко мне, забрал трость:

— Дальше мы сами, ван Нормайенн.

Я понял намек, кивнул на прощанье глядящему на меня с ненавистью Стёнену и отправился восвояси.

Карл ждал меня в прихожей, сидя на стуле и вытянув ноги в начищенных сапогах.

— Ты выглядишь довольным.

— Есть немного, — пришлось признать мне. — Теперь могу с чистой совестью уехать из Арденау.

— Не ты один, — хмыкнул он. — Меня отправляют в Чергий. Оттуда пришли горячие новости.

— Что? Князь Горловиц освободил страну от захватчиков?

— Князь Горловиц упал с лошади и умер через четыре дня, так и не приходя в сознание.

— Экая печаль, — пробормотал я, вспоминая разговор с отцом Мартом. — И кто теперь претендует на корону? Жиротинец?

— Этого я не знаю.

Мы спустились на улицу. Дождь все так же шел, он даже усилился, и Карл, ворча, словно медведь, натянул на черные волосы капюшон. Я же думал о том, что, возможно, среди благородных чергийцев вновь начнется резня из-за неожиданной смерти князя. Конечно, если церковь не возьмет ситуацию под контроль.

Мы шли от одного корпуса Крылатого дворца к другому, когда у нас над головой раздался звон разбивающегося стекла и на землю, вместе с тусклыми осколками, рухнул человек.

— Ничего себе! — задрал голову Карл.

Он смотрел на разбитое окно. Надо сказать, мое окно.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что выпал из него представитель Ордена Праведности, влиятельный законник Клаудио Маркетте.

Он все еще дышал, хотя бело-алые осколки ребер пробили его одежду, как, несомненно, и легкие, в нескольких местах.

Увидев меня, он скривил рот и прошептал:

— Одушевленный… Вы… заносчивые идиоты. И не видите ничего… дальше… свое… носа… — Его дыхание оборвалось.

— Это очень плохо, друг, — тихо сказал мне Карл, глядя на тело.

К нам уже бежали гвардейцы с алебардами. Прежде чем они что-то сделали, я отдал им приказ:

— Стоять здесь. Никого, кроме магистров, не подпускать. В здание не входить.

Я не был их начальником, но являлся стражем, так что у них не возникло сомнений в моем праве командовать ими.

Я поспешил к лестнице, и Карл неотступно следовал за мной. Когда мы оказались в коридоре пятого этажа, я увидел сидевшую на полу у стены женщину. Голова у нее отсутствовала и валялась ярдах в двадцати от тела, все вокруг было забрызгано кровью. По платью и кольцам на руках я узнал спутницу Маркетте, госпожу Бладенхофт, бывшую наставницу Эрика.

Дверь в мою комнату оказалась выбита. Карл вошел первым, но, зная, что там его ждет, я положил ему руку на плечо, потянув на себя:

— Я сам.

И он уступил, давая мне возможность разобраться с ситуацией.

Пугало, мрачное, раздраженное, я бы даже сказал, взбешенное, с окровавленным серпом, стояло возле разбитого окна. Не требовалось много ума, чтобы понять, что здесь случилось. Проповедник, увидев у меня в руке обнаженный кинжал и мое лицо, тоже все быстро понял и неожиданно вышел вперед, раскинул руки крестом, закрыв собой одушевленного, точно заботливая мать-наседка, защищающая своего птенца:

— Людвиг, стой! Он не виноват! Он только защищался!

Я посмотрел в алые, загадочные глаза Пугала, и оно выдержало мой взгляд, хотя уже понимало, что может произойти дальше.

— Они вломились к тебе в комнаты и рассчитывали его обуздать… или… не знаю, как это называется! Оно пыталось не проливать крови! Как вы и договаривались! Честно! — тараторил Проповедник. — Хотело уйти через шкаф, но ему не дали. Законники…

— Карл, выйди, — попросил я.

— Уверен? — на всякий случай спросил тот, дождался кивка и только после этого оставил нас.

— Слушай, я не вру, — продолжал старый пеликан, в отчаянии глотая окончания слов. — Они…

Я поднял руку, и он замолчал, напряженно глядя на меня. Я убрал кинжал обратно в ножны и сказал Пугалу:

— Ты даже представить себе не можешь, в какие неприятности втянуло меня и Братство. Тебе лучше уйти. Прямо сейчас и как можно дальше. Прежде, чем явятся другие стражи.

Его взгляд не выражал ничего. Пугало забралось в распахнутый шкаф и захлопнуло за собой противно скрипнувшую рассохшуюся дверцу. А еще спустя секунду я перестал чувствовать его присутствие.

Оно ушло.


— Не понимаю, — произнес Эрик, забавно хмурясь. — Почему одни светлые души спокойно могут отправиться в рай, когда желают, в то время как другим требуется наша помощь?

— Некоторые из сущностей крепко связаны с миром и не могут разорвать нити без нашей помощи. Других держат страдания. Или несправедливость, которая произошла с ними или с их близкими. Тогда страж может помочь, если они хотят этого.

— Страдания? — еще сильнее нахмурился Эрик.

— Да. Перед смертью или во время ее. Например, если люди болеют юстирским потом. Во время эпидемий многие светлые души не могут отыскать путь.

— Ясно. А куда мы идем?

— Скоро увидишь, — улыбнулся я.

Был первый теплый день в Альбаланде, солнце наконец-то становилось похожим на весеннее, и в высоком небе кричали чайки. Я вместе с мальчишкой шел через Свешрикинг, когда нас окликнул Павел.

— Ого! Магистр, — удивился паренек. — А эта девушка с ним? Она немного похожа на Гертруду.

— Это его ученица.

— Привет, — с улыбкой поздоровалась Тильда и протянула моему спутнику руку. — Я — Тильда.

— Я — Эрик.

— Много о тебе слышала. Людвиг рассказывал тебе, как на нас напал черт?

Она увела его в сторону, болтая о наших приключениях в Чергии, и мы с Павлом остались наедине.

— Законники прибудут через три дня, ван Нормайенн, — сказал магистр. — К этому времени я хочу, чтобы ты уже мчался к границе Альбаланда. У тебя полно дел.

— Быть может, ты посвятишь меня в подробности происходящего?

— Если тебе это угодно. — Он неспешно пошел по дорожке, предлагая присоединиться к нему. — Очень печальные новости, если честно. Господин Маркетте и госпожа Бладенхофт, как оказалось, вели расследование, связанное с одним из магистров. И пришли к определенным выводам. Они допросили его, предъявили доказательства, сказали, что знают о том, что он сделал. И тогда Стёнен их убил.

Я несколько мгновений молчал, прокручивая в голове эту версию.

— Ловко. Но почему он совершил преступление именно в моей комнате?

— Ты любезно предоставил ее законникам для того, чтобы они вежливо поговорили с магистром, не привлекая внимания посторонних.

— Неповоротливый толстяк прикончил двоих? Один из которых вполне себе хорошо играл в квильчио.

Павел на такой факт лишь отмахнулся:

— В жизни всякое случается. Возможно, они боролись, а тушу Стёнена не так уж и просто вышвырнуть из окна.

— Шито белыми нитками.

— Так пусть попробуют их разрезать.

— А что скажет сам преступник?

Глаза у Павла оставались равнодушными.

— Теперь уже ничего.

Надеюсь, Шуко порадуется в лучшем из миров, что его убийца довольно споро отправился в ад.

— Ну, а в чем состояло преступление покойного магистра?

— Здесь все просто. Законники прибыли в тот момент, когда таинственным образом был отравлен один из стражей. Господин Маркетте предложил магистрам помощь, и те с благодарностью согласились. В итоге представители Ордена Праведности выяснили, что страж, выпивая с магистром Стёненом, увидел у того второй кинжал, которым, как известно, строжайше запрещено пользоваться.

— Серьезно? — Мои брови поползли вверх.

— Он сам отдал нам клинок. И мы обязательно предъявим его законникам, чтобы те провели глубокую проверку и узнали, сколько светлых душ собрал этот человек, недостойный звания магистра.

Я только покачал головой:

— Такого давно не случалось.

— Толстяк подпитывался на стороне. Бывает. — Павел не выглядел удивленным. — Когда его раскрыли, он запаниковал. Подсыпал яд в бутылку и подсунул ее цыгану. Кстати говоря, ты тогда задал Стёнену вопрос. Он не скрывался при покупке, потому что покупал яд для себя.

— Для себя? — эхом отозвался я.

— Его мучили боли в ногах. Так что какое-то время Стёнен подумывал, что, если ему станет хуже, он напьется хорошего вина со… специями. — Павел, прищурившись, смотрел на солнце, и его плоское немолодое лицо совершенно ничего не выражало. — Но в итоге отрава пригодилась для другого.

— А окулл? Как он с ним договорился?

— Этого мы уже никогда не узнаем. Короче, ван Нормайенн. Когда законники увидят запрещенный кинжал, они займутся только им и не станут особо разбираться, как преступник кого убил.

Я вздохнул:

— Но они зададут вопросы, почему он умер.

— Потому, что это оскорбление для Братства. И внутренний вопрос. Мы сами вершим суд над такими преступниками. Без помощи и вмешательства чужаков.

— Дополнительный клинок у стража. У магистра. Законники будут землю носом рыть.

— И мы будем полностью сотрудничать. Паршивые овцы есть везде. Письма уже ушли в Риапано. Гертруда в курсе и работает на месте, смягчая мнение клириков. Хочешь что-то спросить? — поинтересовался Павел.

— Если бы законники остались живы? Что тогда?

— Сам знаешь ответ. Мы бы замяли это дело и не дали ему хода. Но твой одушевленный… В общем, лучше ему не встречаться со мной. Хотя если подумать, то мы довольно легко вышли из щекотливой ситуации. Мое мнение — совету случившееся на пользу. Нам давно надо было устроить встряску. С этой проблемой Братство разберется. И, кстати, меня интересует вопрос — что бы ты стал делать, если бы Стёнен не сломался и не спустил на тебя окулла?

— Ну он же это сделал, — невинно заметил я.

Павел рассмеялся:

— Ван Нормайенн, ты поразительно ловко умеешь класть голову на плаху и отдергивать ее, когда топор уже должен перерубить тебе шею. Карл мне потом все рассказал. Если бы я знал, что твои подозрения строятся на словах обкуренного хагжита и трости с дурацкой резьбой, я бы никогда не согласился на такую авантюру. И ты бы даже не успел коснуться магистра палкой, как тебя бы уже отправили в самый глубокий подвал Свешрикинга лечиться от полоумия.

— Ну что же. Я рад, что до этого не дошло. После посещения подвалов маркграфа Валентина я их как-то недолюбливаю.

Внезапно он протянул руку и крепко пожал мою.

— Когда-нибудь такой риск доведет тебя до беды, ван Нормайенн. Или до совета. Благо в нем освободилось еще одно место. Удачи тебе в поисках темного кузнеца.

Он позвал Тильду, и они вместе ушли. Эрик снова был рядом.

— Она милая, — сообщил он мне. — А правда, что ты убил черта?

— Нет. Это сделал инквизитор.

— Все равно здорово. Я вот чертей пока не видел.

— Надеюсь, что и не увидишь. Против нечисти мы такие же бессильные воины, как и обычные люди.

Мальчишка подумал над этим, внезапно потянул носом воздух и наконец понял, куда мы идем:

— Конюшни крепости?

— Верно. Умеешь ездить верхом?

— Ну… — протянул он. — Не так хорошо, как хотелось бы, но нас учат. А куда мы отправимся?

— Никуда. — Мой ответ несколько разочаровал его. — Просто хочу познакомить тебя с одним другом.

— И твой друг живет в конюшне? — удивился тот.

— Сейчас сам все увидишь.

Я подвел его к знакомому стойлу, тихо свистнул, и огромный жеребец потянул ко мне шею.

— Ух ты, какой красивый!

— Его зовут Вьюн. На. Угости его яблоком.

Мальчишка, прежде чем я успел отреагировать, уже был внутри, протягивая плод. Конь посмотрел удивленно, он давно привык, что его боятся, а тут какая-то мелочь сама лезет под копыта.

— Это друг, Вьюн, — спокойным голосом сказал я, оставаясь наготове на тот случай, если знакомство пойдет не так, как я рассчитывал.

Тот фыркнул, подумал, но угощение принял. Затем пихнул Эрика мордой в грудь, так что тот отшатнулся и едва не упал.

— Кажется, он просит еще.

Я кинул ему второе яблоко, мальчик ловко поймал, откусил сам, остальное отдал жеребцу и, не удержавшись, привстав на цыпочки, погладил его по шее. Вьюн не возражал.

— А он чей?

Я посмотрел на них обоих и ответил:

— Думаю, что с сегодняшнего дня он твой.

### История третья. Пожиратели плоти

— Весна, — со странной грустью произнес Проповедник. — Последняя весна.

— Почему последняя? — удивился я, поворачиваясь в седле.

Он шагал рядом с лошадью, похожий на аиста в клерикальной одежде, и лишь развел руками:

— Такое чувство, Людвиг.

— Последняя для тебя?

— Бог его знает. Вообще-то я имел в виду человечество. Юстирский пот не дает мне покоя. Как ты думаешь, есть шанс, что он не перепрыгнет через Южный океан на наш материк?

— Нет шансов. Можно мечтать и надеяться, но зараза всегда приходит, как ни закрывай от нее порты.

— Но ведь тогда, в Солезино, благодаря кордонам кондотьеров удалось остановить ее распространение в Ветецию и Литавию.

— Исключительно из-за удачного географического положения Каварзере. На юге герцогство закрыто горами, на всех перевалах и смотровых площадках находились колдуны, прибывшие из соседних государств. Вспомни-ка, как полтора года назад они боролись с теми, кто пытался уйти из страны?

Проповедник неохотно ответил:

— Они сжигали их. И зараженных, и здоровых. Если бы я мог спать, мне бы снились одни обугленные трупы. Сотни погибших.

— И десятки тысяч уцелевших.

— Жалкое оправдание грехов. Погубленная душа — это погубленная душа.

— К сожалению, во время мора теологические вопросы идут побоку. — Я придержал лошадь, чтобы она не повредила ноги, вся дорога была в ямах. — Но, возвращаясь к ситуации в Каварзере и нынешним проблемам, хочу сказать, что теперь гор, как естественной преграды, не существует.

— Но есть море. Вполне себе преграда, — возразил он мне.

— О да. Море. — Я небрежно указал рукой налево, где солнечные блики сверкали на ярко-синих волнах, бьющихся о высокий золотистый берег. — На востоке береговая линия изрезана и безгранична. Сотни лиг, друг Проповедник. И это не бесконечные заснеженные хребты, в которых всего лишь нужно перекрыть перевалы. Здесь же — нельзя поставить через каждые пятьсот ярдов по колдуну или аркебузиру. Слишком много людей потребуется. Тут не только мышь, тут стая драконов пройдет, и никто ее не заметит.

— В Каварзере тоже море имеется. И, как ты помнишь, зараза не пошла дальше. Не в При, не в Хунгу и даже не в Ветецию, которая под боком.

— В Каварзере всего пять пригодных для судоходства портов в природных гаванях. Во всех остальных местах течения, мели, камни и скалистые берега. Говорят, когда в Солезино появился первый заболевший, герцог отдал приказ, и его кавальери уничтожили все суда в портах, включая утлые рыбацкие лодки.

Проповедник вздохнул:

— Тем самым он обрек сотни своих подданных на бессмысленную гибель.

— И спас тысячи в соседних странах. — Мы снова столкнулись лбами на той же теме, что и несколько минут назад. — И умер сам, хотя мог бы попытаться сбежать от мора на собственном корабле.

Я вспомнил, как встретил герцога ди Сорца с его свитой на мертвой ночной дороге, ведущей из Солезино.

— Думаешь, кто-нибудь об этом припомнит через сто лет? — с какой-то печалью поинтересовался старый пеликан. — Что сильный мира сего поступил как правитель, а не как обычный человек? О нем забудут, как и обо всех нас.

— Такова жизнь.

Он с досадой махнул рукой:

— Какая это, к чертям, жизнь? Здесь даже молитва не поможет, хотя многие истово молятся в храмах, чтобы болезнь их не коснулась.

Тайны в том, что в Хагжите разразилась эпидемия, больше не было. Правители окрестных стран уже выпустили запрет на отправку кораблей на юг, а также прием судов с товарами из этих регионов.

Море только-только успокаивалось после холодных мартовских и апрельских штормов, начинался сезон судоходства, и военные патрульные корабли курсировали вдоль торговых маршрутов, разворачивая подозрительные суда. Но я понимал, что остановить всех невозможно. Безлунной ночью любое корыто может пройти на расстоянии вытянутой руки от корабельного носа, и его никто не заметит. А такое обязательно произойдет. Потому что разум людей часто пожирает жадность или страх.

Первая причина — заставляет продолжать торговлю и искать любой способ провезти товары в страну. А вместе с ними — и болезнь. Она может спрятаться в мешке зерна, вьюке шерсти или фруктах, на шкуре лошади или в ящиках с пряностями.

Вторая — еще более опасна. Люди бегут подальше от мора, спасая себя и свои семьи, тем самым разнося заразу во все стороны.

Так было раньше. Так случится и сейчас.

— Истово молятся? — озадаченно спросил я, пропуская вперед себя карету с золотыми орлами на дверцах. В полдень тракт, ведущий в Барисету, был забит путниками, и продвигался я довольно медленно. — Что-то не заметил. Слухи ходят, но здесь, на западе, считают, что Хагжит далеко. И зараза им не страшна. Крестьяне уткнулись в поля, купцы еще не добрались до юго-востока, горожане и ремесленники заняты своими делами, а князья и герцоги ждут более точной информации. Если кто и суетится, то лишь Сарон да Ветеция, ближайшие соседи страны пустынь. Остальные не желают доверять молве.

— Потом будет уже поздно.

— Мне ли этого не знать? Но слухи о юстирском поте возникают каждый год. Раньше на них хорошо зарабатывал тот же Лавендуззский торговый союз, играя на разнице цен на специи, пшеницу и дальние перевозки морем. В прошлые времена одни так часто кричали «ругару», а другие так часто на этом накалывались, теряя состояния, что теперь в подобные новости верят с трудом.

Проповедник чертыхнулся, когда сквозь него проехала телега, на которой крестьяне везли из города клети с курицами.

— И уравняет мор всех в правах… И князья станут землею, а нищие — правителями. И богатые обретут гробы, а бедные золото. Но немного будет последних, ибо грядет Страшный суд, и ангелы уже готовятся спуститься с небес, чтобы подготовить приход Его.

Я нахмурился, напрягая память:

— Это откуда? Не помню цитаты.

— Это из моей головы, — радостно хихикнул он. — Еще скажи, что я не прав.

— Спорить не буду. Но за всю историю было лишь две больших эпидемии юстирского пота, захвативших весь материк. Они проредили человечество так, что города стояли пустыми. Но кроме них было еще по меньшей мере шесть локальных вспышек, которые ограничились одной-двумя странами. А порой и просто одним городом, как это было в Арденау во времена моего детства.

Он потрясенно остановился, и потом ему пришлось меня нагонять.

— Так что? Конец света вполне может и не состояться?

— Мне показалось или я слышу в твоем голосе разочарование?

Впереди вырастали холмы, за которые поворачивал тракт.

— Надо было сразу понять, что твой Вальтер соврал. Он говорил, в начале мая хворь будет в Сароне, — проворчал тот. — А между тем сейчас середина, а о болезни лишь болтают.

— Зима в этом году была долгой, море штормило так, что никто не решался отойти от берега. Апокалипсис отодвинулся на более поздний срок.

— Ты все шутишь.

— Мне больше ничего не остается.

Я свернул с тракта, уходящего от берега, на узкую проселочную дорогу, держащуюся, как и раньше, побережья, и поехал мимо старых апельсиновых садов, уже успевших отцвести. В Нараре, кто бы что ни говорил, царила поздняя весна.

— Разве нам не в Барисету? — удивился Проповедник.

— Нет.

— Ты почти месяц добирался сюда из Арденау, а теперь говоришь «нет»! Разве не в том твоя цель?

Отара черноголовых овец, за которым присматривали два белых лохматых пса и старый загорелый пастух, паслась на обочине. Собаки облаяли меня, лошадь занервничала, но старик резко свистнул, отзывая помощников.

— Моя цель не изменилась, — ответил я, миновав стадо и слыша, как кричат чайки, паря в безоблачном небе. — Мне надо сесть на корабль в Барисете и отправиться через Золотое море в Билеско. Но появилось еще одно дело.

Проповедник подозрительно прищурился:

— Что-то ты темнишь, Людвиг. Какое, к чертям, дело? — Он хлопнул себя по лбу. — Ну конечно же! Позавчера в Эстамриаре ты заходил в «Фабьен Клеменз и сыновья»! То письмо! Это оно спутало мои планы погулять по кафедральному собору?!

— Ты как всегда зришь в корень. Не волнуйся, мы вернемся в этот город. Нам все так же требуется корабль для путешествия.

— После истории об Ионе и рыбе я не слишком доверяю такому путешествию. В бездне морской таятся страшные чудовища, дети дьявола, — предупредил он меня. — Не считая пиратов Илиаты.

— Корабль — самый быстрый способ добраться до Дискульте. Иначе мне придется путешествовать через два горных хребта и Литавию. Если повезет, я потеряю всего лишь две недели. А если нет, то целый месяц. — Я снял куртку, так как солнце припекало все сильнее, и положил ее перед собой.

— Зато мог бы пересечься в Ливетте со своей ненаглядной. Если она еще там.

Я вдохнул воздух, пахнущий одновременно и морем, и свежей зеленью:

— Ты не собьешь меня с пути.

— А ты меня с вопроса. Что было в письме? Магистры тебе прислали задание? Но они ведь обещали, что не станут нагружать своими делишками и отпустят вожжи, чтобы ты занимался исключительно поисками следов темного кузнеца.

— Письмо не от магистров, а от инквизиции.

Вид у него стал такой, как будто он проглотил черенок от лопаты.

— Спаси тебя Господь! Чего им надо?!

— Ему. Письмо от моего старого… хм… друга отца Марта. Он просит проконсультировать его по одному вопросу.

Старый пеликан озадаченно пробормотал:

— Бич и гонитель демонов просит помощи? Нет, я не удивляюсь, ты не подумай. Всем людям время от времени требуется помощь других людей. Но вот что меня поражает, как он узнал, что ты будешь поблизости?

— Разве ты не слышал, что у Псов Господних везде глаза и уши?

Он просунул язык между губ и издал неприличный звук.

— Ты, наверное, единственный человек на земле, который самостоятельно и в охотку спешит на встречу с инквизицией, забыв о собственных делах. И это при том что клирик в последнюю вашу встречу обвел тебя вокруг пальца и заставил вытащить из осажденного города князя Млишека Жиротинца.

Я не удержался, чтобы не поддеть его:

— Следую твоим советам и учусь прощать.

— Ага, — кисло протянул тот. — Народная мудрость гласит, что инквизитор как черт. И с тем и с этим связываться опасно для здоровья. Ты еще вспомнишь мои слова.

Я сохранил серьезное выражение на лице. Проповедник, как деревенская бабка, которая лишь строит из себя колдунью, предрекая мор и град из-за скисшего поутру молока.


Городок Барко-де-Калаорра раскинулся в сердце чудесной зеленой долины, среди низких холмов, на которых возделывали виноградники и хмель. До моря отсюда было почти пол-лиги. Дорога, петляющая между вилл богатых землевладельцев, тянулась вдоль апельсиновых, лимонных и мандариновых садов. Затем по древнему каменному мосту, оставшемуся еще со времен императоров, перепрыгивала полноводную тягучую реку с прозрачной водой.

Несколько деревень — красные пятна крыш на ярко-зеленом ковре злаков, всходящих на полях, где работали крестьяне. Вдалеке располагался погост и мрачная часовня еще тех веков, когда воины надевали на себя тяжелые латы и долбили по ним секирами. Сам город оказался окружен серо-желтой стеной, достаточно высокой, но давно уже не вмещавшей всех жителей, поэтому у ее подножия выросли постройки, занимавшие площадь ничуть не меньшую, чем сам Барко-де-Калаорра.

Я свернул к холмам, проехав через оливковые рощи, мимо апельсиновых садов и возделываемых полей к большому поместью, стоящему на пологом пригорке. Трое вооруженных конных, одетые точно фермеры — в жилетах, широкополых соломенных шляпах, черных платках на шеях, преградили мне путь.

— Вы по приглашению, сеньор? — спросил один из них. Немолодой, очень высокий и по глаза заросший бородой.

— Ищу инквизитора. Он здесь?

— Да, — односложно отозвался тот, развернул коня, поманив меня за собой, к дому.

Двое его товарищей оставили нас и отправились вдоль кромки поля, продолжая охранять границу поместья.

Вилла оказалась прекрасным белым четырехэтажным зданием с покатой крышей, маленькой башенкой и часовней. При всей своей красоте и аккуратности она напоминала крепость. Толстые стены, тяжелые ставни на окнах, узкие бойницы, которые, казалось, были сделаны исключительно для декора, позволяли дать отпор нападавшим.

— Кто здесь живет? — спросил я.

Бородач обернулся в седле:

— Сеньор Фердинанд де Армаго, барон Рето, член городского собрания Барисеты.

Мне это имя ничего не говорило, и, как видно, он это понял, так как усмехнулся, но промолчал.

Дом стоял в окружении старых мандариновых деревьев, купаясь в их тени, словно пловец в высоких волнах. Услышав стук копыт, из подсобного помещения вышел очередной широкоплечий слуга в черном фартуке поверх фермерской одежды. Он молча забрал у нас лошадей, кивком указал на крыльцо.

Внутри царила прохлада, стояли большие каменные вазы с букетами свежих цветов, стены были голые и почти без украшений, что необычно — в домах у благородных, как правило, все завешано знаменами, картинами, доспехами, оружием и головами убитого зверья.

Идти пришлось недалеко: всего лишь через три зала, в которых гулким эхом отражались наши шаги, затем по одной новой, все еще пахнущей кедром лестнице на второй этаж. Слуга показал мне на распахнутую дверь. Через нее в мрачноватый коридор лился теплый солнечный свет.

На открытой террасе я увидел отца Марта, сидевшего за столом и негромко беседовавшего с седовласым пожилым человеком.

Инквизитор, к моему удивлению, был не в своей серой рясе, а в мирской одежде дворянина. При шпаге, пистолете, золотой цепи на шее. Крайне непривычный вид. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать его.

Он выглядел уставшим. Возможно, из-за того, что обычно короткие волосы отросли и пребывали в беспорядке, возможно, из-за щетины, покрывающей впалые щеки, а быть может, от того, что под глазами залегли тени.

Увидев меня он, приветливо улыбнулся, сгоняя со лба глубокие морщины.

— Здравствуйте, Людвиг. Я рад, что вы откликнулись на мою просьбу. — Он привстал с тяжелого трехногого табурета. — Позвольте вам представить сеньора Фердинандо де Армаго, владельца этого чудесного дома и одного из членов городского совета Барисеты. Фердинанд, это Людвиг ван Нормайенн, страж Братства.

Де Армаго был мощным, низкорослым стариком с неприятным, загорелым лицом. Тяжелая челюсть, которую не скрывала аккуратная бородка, маленькие запавшие глазки, сильные залысины и тонкие бледные губы — он привык командовать, распоряжаться и делать все по-своему. Я счел его довольно жестоким и даже опасным человеком, хотя, возможно, обманывался в своих впечатлениях. Просто не любил такой тип людей.

Повел он себя вежливо, тоже встал, протянул руку — здоровенную медвежью лапу. Рукопожатие у него было соответствующим. Все так же ничего не говоря, он без помощи слуг изволил налить мне холодного белого вина из большого пузатого кувшина, стоявшего на столе.

— Март сказал, что вы можете помочь. Снять вопросы, — пророкотал старик, и мои брови полезли вверх от того, как он называет легата Риапано. Де Армаго словно бы этого не заметил. — Сперва я противился, дело у нас семейное, но, если это облегчит ему работу и ускорит ее, почему бы и не позвать стража? Хуже уже все равно не станет.

— Семейное? — пробормотал Проповедник, облокотившийся на перила балкона.

— Вы родственники? — Я пригубил вина, которое оказалось превосходным.

Барон хмуро ответил:

— Что уж тут удивительного? У всех они есть. Даже у тех, кто выбрал дорогу инквизитора. Все мы по-разному служим Господу. А дело действительно семейное. Кто-то разорил фамильное кладбище, господин ван Нормайенн. И выкрал тело.

Он ждал моей реакции, я же сделал еще один глоток, прежде чем сказать:

— Воровство мертвых — дело плохое. Но этой проблемой обычно занимаются городские власти. Не инквизиторы вашего ранга, отец Март.

— Семейное дело… — снова начал де Армаго, но клирик поднял руку, обрывая родственника.

— Я предупреждал тебя, что если он приедет, то мы не будем играть в недомолвки. Обещаю, это останется между нами.

Тот проворчал, точно медведь, неохотно кивнул.

— Ладно. Тогда проще показать. Я останусь здесь. — Де Армаго налил себе вина. — И напьюсь.

— Людвиг, составите мне компанию? — Отец Март встал из-за стола. — Только хочу предупредить, зрелище не слишком приятное…

Старый барон вновь нахмурился, отвернулся и стал смотреть на шелестящие кроны мандариновых деревьев.

— Я несколько удивлен вашему наряду. Не представлял вас в мирской одежде, — сказал я инквизитору, когда мы спускались по лестнице.

— Служение Господу требует разных жертв, — уклончиво ответил тот, не желая вдаваться в подробности.

Он прекрасно ориентировался в доме и быстро привел меня к задней двери, ведущей в сад с каменистой дорожкой, которая терялась в густой зелени.

— Вы не похожи на нарарца. — Я отметил про себя, что сад хоть и старый, но очень ухоженный. — Всегда считал вас уроженцем Лезерберга.

— Так и есть, — не стал отрицать инквизитор. — Но с дворянскими фамилиями всегда так — дочерей порой выдают за тех, кто живет далеко от отчего дома. С родом де Армаго у меня общая прабабка, и мы продолжаем поддерживать отношения.

В ветвях звонко перекликались птицы, от земли парило, было душно и влажно. Возможно, к вечеру соберется гроза. За долгую холодную осень и зиму я сильно соскучился по лету и теперь наслаждался множеством запахов, витавших здесь и говорящих, что до июня осталось всего ничего.

— Родич вызвал вас из-за случившегося?

— Отчасти. Я был в Крусо по делам, когда получил от него письмо с просьбой прислать кого-нибудь. Решил заехать сам. Слышал о том, что вы тоже посетили этот чудесный город. — Клирик нес шпагу непринужденно, словно родился вместе с ней. — Соболезную по поводу гибели вашей коллеги. Кардинал Урбан писал мне о случившемся. Не знал, что вы знакомы с Романом.

— Мир вообще мал.

Он кивнул, соглашаясь с этим:

— Я знаю Романа не первый год. У него крайне мало друзей. А вас он таковым считает.

— Приятно слышать.

Инквизитор помолчал.

— Вас выгодно держать в друзьях, Людвиг. Мало того что вы довольно интересный человек редкой профессии, так еще вокруг вас происходят занимательные вещи. И лучше всегда быть поблизости, если не хочешь упустить нечто неординарное. Впрочем, речь сейчас не о ваших, вне всякого сомнения, потрясающих талантах. Я завел разговор о Крусо, чтобы поблагодарить вас еще раз за то, что вы сделали в этом городе.

— Моя роль была не так уж велика.

— Слова воистину скромного человека.

— Не я остановил золотое пламя.

— Не вы, — не стал спорить инквизитор. — Это сделало перо архангела Уриила, которое кардинал Урбан привез из Риапано.

Проповедник всплеснул руками и завопил:

— Господи! Там была настоящая святая реликвия, не жалкая подделка, которой Вальтер провел простаков! А я к ней даже не прикоснулся!

Я прищурился из-за того, что солнечный луч пробил листву и упал мне на глаза.

— Святая реликвия такой силы могла остановить и удар Вельзевула.

— Не могу поручиться за это, — тут же откликнулся отец Март. — Боюсь, второго удара перо бы уже не выдержало. И сгорело вместе со всеми.

— Инквизиция напала на след преступника?

— Вы имеете в виду реального преступника, а не того дурака Вальтера, которого им выставили? Если честно, не знаю. Этим занимается Роман и другие. У меня свои задачи.

Мы остановились возле кованой ограды, за которой начиналось маленькое фамильное кладбище — увитый дикими розами склеп, а за ним несколько обычных могил с простыми надгробными плитами.

Ярко-красные бутоны роз только-только распустились, но приятный, свежий цветочный аромат витал над погостом, отчего хотелось дышать полной грудью, несмотря на место, где мы находились.

Отец Март распахнул калитку, открываясь, та даже не скрипнула, и сделал приглашающий жест рукой. Я с некоторой долей изумления изучил скульптуру, венчавшую усыпальницу, — скорбящую Деву Марию, сложившую руки в молитве об умерших.

— Это ведь кто-то из флотолийцев? — Я придирчиво изучал прекрасное, исполненное печали лицо молодой девушки, матери Иисуса. — Диванкони?

— Ого! Меня трудно удивить, Людвиг! Но вы каждый раз с этим прекрасно справляетесь! Да. Это Джоэтто Диванкони. Когда он работал над ней, то был еще молод и не так известен, как сейчас, являясь придворным скульптором ветецких дожей и достраивая самую красивую церковь города. Мы учились с ним у одного наставника. — И, увидев мой взгляд, инквизитор с некоторой печалью улыбнулся. — Я не сразу посвятил себя служению Господу. Будущее аристократа, в отличие от вашего, оказалось не столь кристально ясным. Скульптура была моим увлечением. Какое-то время. И когда родственнику потребовался мастер для создания склепа его покойной жены, я посоветовал Джоэтто. Он уже в свои девятнадцать считался гением. Но давайте оставим прошлое в прошлом. Вернемся к настоящему, которое, к сожалению, не столь яркое, как наша юность.

Отец Март поднял с земли небольшой ломик с плоским концом, вставил его под стальную дверь, нажал, поддев одну из незапертых створок. Та, неприятно лязгнув, распахнулась, и в нос мне ударил ощутимый запах мертвечины.

Свет проникал в помещение через окошки в верхней части стен, сделанные в виде узорчатых крестов. Было довольно светло, так что я разглядел четыре ниши под каменными арками, украшенными резными веточками плюща и мяты.

Четыре гроба.

Два стояли пустыми, не закрытыми, все еще ожидая новых и пока еще не умерших жильцов, два уже обрели свое содержимое. Один из них оказался с простой крышкой, временной заменой, пока резчик по камню не создаст оригинальную, с изображением усопшего на ней.

Последняя усыпальница, хотя на ней не было ни пылинки, ни паутинки, казалась самой старой. На крышке лежала каменная женщина, миниатюрная, совсем еще молодая, в простом платье, со сложенными на груди руками и лилиями, вплетенными в мраморные волосы. Даже слепому было видно, что над ней работал тот же мастер, что и над Девой Марией, украшавшей склеп.

— Это жена барона?

— Да.

— А здесь? — Я указал на недоделанный гроб, от которого пахло разложением.

— Его дочь. Симонетта. Она скончалась две недели назад от чахотки. И я хотел бы, чтобы вы взглянули на тело.

— Странное желание. Я ушел, — сообщил Проповедник, ящерицей юркнув из склепа на открытый воздух.

— Хорошо, — сказал я сразу обоим.

Я решил не удивляться действиям инквизитора, понимая, что человек он серьезный и ничего не делает без причины.

— Тогда помогите мне.

Мы с двух сторон взялись за крышку, немного сдвинули ее, из-за чего она страшно проскрежетала, затем, напрягая руки, сняли и положили на чистый пол. Запах смерти теперь властвовал в этом помещении безраздельно.

Без всякого трепета я заглянул внутрь, уже представляя, что увижу.

Как оказалось — не представлял.

Помешкав несколько мгновений, я довольно недальновидно помянул черта при инквизиторе.

— Не стоит, — тут же одернул он меня, нисколько не повысив голоса. — Здесь его, конечно, не бывало, но примите мой совет, Людвиг. В вашем положении, когда каждое полнолуние вы рискуете привлечь к себе всякую нечисть, любое упоминание адских созданий может привести к беде. Возьмите себе в привычку говорить о них как можно реже. Что думаете?

— О ваших словах? Они разумны. Об этом? Даже не знаю.

Лежавшая в гробу девушка напоминала куклу, которую хорошо потрясли в коробке. Спутанные черные волосы, впалые щеки, мертвая кожа, приоткрытый рот, так что были видны зубы. Удар саблей, а может и мечом, расколол ее череп на две части, запачкав левую половину лица темной кровью. Погребальное фиолетовое платье порвано в лоскуты, один рукав отсутствует. Я видел, как сквозь дыру в одежде зияют бело-красно-коричневые ребра, на которых почти не осталось плоти. Также она отсутствовала на правой руке от плеча до локтя и на ногах.

— Она выглядит так безобразно, потому что я попросил ничего не трогать до моего, а потом уже до вашего приезда, — решил пояснить отец Март.

— Вы уверены, что причиной смерти была болезнь?

— Насколько может быть уверен человек, не присутствующий при этом. Но я позвал вас именно для того, чтобы узнать мнение стража, который повидал на своем веку много необычного.

Задержав дыхание, я склонился над трупом. Изучил лицо, губы, затем части, где отсутствовала плоть. Выпрямился, сказав:

— Впечатление, что эти… повреждения, скажем так, нанесли, уже когда она была мертва. Это похоже на работу анатома. Чтобы удалить мышцы, использовали нож, и делали это весьма аккуратно.

Он кивнул, явно довольный тем, что услышал:

— Скорее мясника, Людвиг. Мясник тоже может работать аккуратно.

Мы вышли на свежий воздух и яркое солнце. Здесь нас уже ждали две женщины и двое мужчин в крестьянских одеждах.

— Мы закончили, приступайте, — бросил инквизитор.

Ничего не говоря, они вошли в прохладу склепа, и я увидел, что, собравшись у гроба, стали приводить захоронение в надлежащее состояние.

— Теперь, когда вы все видели своими глазами, я расскажу, что здесь случилось. — Отец Март неспешно шел от кладбища к маленькой кованой скамеечке, примостившейся в тени лохматой оливы. — Спустя неделю после похорон Симонетты слуги заметили, что дверь в склеп приоткрыта и кто-то украл тело.

— Даже так? — Я слушал, как поет скворец. — У барона столь серьезный враг, что он так надругался над его мертвой дочерью и вернул оставшееся назад?

— Вернул? Увы, нет. — Отец Март сел на лавочку, скрестив ноги в начищенных сапогах. — Барон поднял слуг, но Симонетту не нашли, хотя искали тщательно. Она сама вернулась на следующую ночь.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы правильно понять его слова.

— Продолжайте.

— Ее увидел один из работников. В парке. Она бесцельно бродила по саду, врезаясь в деревья. Позвали барона. Когда ее окружили люди, Симонетта… попыталась броситься на них, но из-за того, что мышц на ногах почти не было, проворством она не отличалась. Барон сильно любил свою дочь, но тут не колебался — раскроил ей голову клинком. Это ее разом успокоило.

— Что случилось дальше?

— Да, собственно, ничего. Ее положили обратно в усыпальницу, вызвали городского священника, одновременно послав за мной.

— Больше никаких смертей в ту ночь? — Я был сбит с толку.

— Нет. — Инквизитор устало потер красные глаза. — Я не слишком понимаю, что происходит. Здесь поработал либо сильный демон, либо темная душа.

— Поблизости нет никаких душ. Ни темных, ни светлых. Кладбище чистое.

Инквизитор кивнул, словно был рад это слышать:

— Значит, все-таки гость из ада. Хотя за ним стоят люди. Они выкрали тело, срезали мясо, вырезали сердце, почки и печень.

— Люди? И в то же время демон, раз не темная душа. Какой-то культ?

— У меня возникла догадка, и я прошелся по трем погостам за городскими стенами и по двум в Барко-де-Калаорра. Некто заинтересовался свежими могилами. Тела из них похищены. Как минимум из тридцати захоронений за последние пять месяцев.

Я обдумал полученную информацию:

— Некто систематически крадет тела, и, судя по тому, что не разразилась паника, а кругом не рыщут городские службы и инквизиторы, ему удавалось удачно скрывать свои кражи. Здесь же неизвестный совершил ошибку, был достаточно небрежен, для того чтобы оставить склеп незапертым, а затем упустил вернувшееся назад тело. Правильно ли я понимаю?

— Не упустил. Полагаю, он просто безалаберно выбросил покойницу, забрав плоть. Решил, что ее не найдут. Возможно, спрятал. Но она восстала и вернулась туда, где была похоронена.

— Неужели преступник не учел этот вариант?

— Я подозреваю, что тот, кто это сделал — лишь исполнитель. Труп для него всего лишь труп. Он даже не думал, что мертвые могут вновь оживать. До этого момента все следы хорошенько прятали, чтобы не возникло подобных эксцессов.

— То есть преступник вскрывает тела, добывает плоть и отдает кому-то? И в результате ритуалов или колдовства случилось возвращение мертвой девушки. В этих чудесных краях появился каннибал, предпочитающий мертвечину? Некромант?

Инквизитор сделал жест рукой, что могло означать и «да» и «нет».

— Трупоеды встречаются, Людвиг. Но обычно после их пиршества мертвые не встают. Здесь все чуточку иначе. Вы в Нараре, а у жителей южных областей остались свои легенды и мифы со времен глубокой древности, когда Темнолесье было куда ближе, чем сейчас, варвары не ушли на Волчьи острова и сражались с молодыми легионами рождающейся Империи. Люди, жившие среди этих холмов, отличались мрачными предрассудками. Самые плохие из них поедали плоть мертвых, считая, что это даст им власть над темными силами, наделит их, если хотите, сверхспособностями.

Я усмехнулся:

— Какими, например?

— Да какими угодно, — небрежно ответил тот. — Придумывали кто во что горазд. Скорость, невидимость, возможно, даже умение летать. Подобные верования сошли на нет, когда легионы императора Марка захватили земли, на которых мы с вами находимся, и вырезали тех, кто не желал поклоняться их богам.

— Но убеждения остались.

— Конечно, остались. В большинстве своем в виде страшных сказок на ночь. Но время от времени находится дурак, который в них верит и поедает плоть себе подобных. Чаще всего его ловят. Если ему повезет, убивают сразу. Если нет — сжигают.

За свою жизнь я несколько раз сталкивался с людоедством. Обычно это случалось зимой, в голодные месяцы. Или во время войн, когда не хватало продуктов. Я не встречался с самими каннибалами, но видел остатки их ужинов на дорогах, в полях и маленьких деревнях.

— Выходит, вы не верите в легенды о получении дьявольской силы посредством поедания себе подобных?

Он повернул голову в ту сторону, где послышалось лошадиное ржание, и, убедившись, что поблизости никого нет, ответил:

— Человечина тоже является мясом, Людвиг. Мы всего лишь мясо. Оно набивает желудок, но не дает возможности ускорять время или снимать с неба луну. Это не контракт с демоном, не ночь с инкубом и даже не жертвоприношение вола на Лысой горе.

— А как же кровь человека, отец Март? Велефам она дает страшную силу. Отчего бы плоти не делать того же самого?

В его глазах появилось одобрение.

— Отлично поставленный вопрос, Людвиг. Вопрос, достойный инквизитора. Кровь — иная субстанция. Ей присуща сила, или то, что алхимики привыкли называть энергией. Инквизиция проводила исследования, и авторитетные мужи официально заявили, что пожирание людей не дает никаких возможностей, кроме ощущения сытости.

— Авторитетным мужам не впервой ошибаться.

— Да вы скептик, Людвиг, — рассмеялся мой собеседник.

— Скептика всего лишь беспокоит один вопрос, отец Март. Как ощущение сытости способствует тому, чтобы мертвая девушка встала на свои обглоданные ноги и вернулась в отчий дом?

Он тут же стал серьезным:

— Меня это тоже беспокоит, Людвиг. Я не нашел этому никакого логического объяснения. Колдовство мне неизвестное. И в какой-то степени надеялся, что вы прольете свет на случившееся. Думал, дело здесь в темной душе.

— Сожалею, что ничем не смог вам помочь. Это культ, а в них я не силен.

— Вообще-то ваша помощь все еще актуальна. — Он встал. — Все дело в том, Людвиг, что сегодня утром я узнал, кто поедает мертвых.


Ветви деревьев тихо шелестели надо мной, закрывая яркие звезды. Я сидел на траве, подогнув под себя ноги, слушая звенящий стрекот цикад. Было довольно темно, но все же я видел белеющий участок тропинки, проходящей в пятнадцати ярдах от того места, где я прятался, и старался не слушать ворчание Проповедника.

— Инквизитор использует тебя.

— Знаю.

— И все же помогаешь ему? Он уже один раз подставил твою голову.

— Но в итоге я получил то, чего хотел.

Тот скривился, прошипев:

— А результат? Ты бросился к Франческе, где тебя чуть не прикончил демон. Затем ты отправился в Крусо, погибла Кристина. Потом дочь колдуна и Вион. Теперь ты едешь вообще на самый юг, пытаясь схватить темного кузнеца! А все потому, что отец Март навел тебя на след! Поверь! Сейчас будет то же самое. Станешь расхлебывать последствия сотрудничества с инквизитором до конца жизни.

Я, как водится, пропустил его слова мимо ушей, и Проповедник, поворчав еще немного, спросил:

— Как ты думаешь, оно появится?

Не было никаких сомнений, кто это «оно». Я честно ответил:

— Не знаю. Надеюсь на это.

— Но надежда, как я понимаю по твоему тону, не слишком велика. Прошло больше месяца, как оно ушло.

Я развел руками:

— Мне нечего тебе сказать, Проповедник. Честно. Пугало — странное создание, и оно вполне может не вернуться. Расстались мы не то чтобы очень хорошо. И оно должно понимать, что стражи теперь будут пытаться выследить его. Во всяком случае, некоторые из них.

— Но не ты, — с нажимом произнес тот.

— Не я.

Он поерзал, точно в зад ему воткнули несколько иголок, и решил про Пугало больше не спрашивать:

— Вообще, я тебе удивляюсь, Людвиг. Ты слепо последовал за Псом Господним, не получив от него ровным счетом никаких объяснений.

— Он обещал все объяснить сегодня.

— Такой занятой человек, — закатил глаза старый пеликан. — Кинул тебе приманку, сказал, что знает, кто жрет покойников, и ускакал по неотложному делу. Кстати говоря, лучшего места для разговора, чем эта опушка, он конечно же не нашел.

— Ш-ш-ш! — остановил я его, увидев человека, шедшего по тропинке.

Он остановился недалеко от меня, покрутил головой, словно ища кого-то, и я негромко свистнул, привлекая его внимание.

Отец Март быстро оказался рядом, одобрительно разглядывая мое укрытие:

— Неплохо вы здесь устроились, Людвиг. С тропы вас совсем не видно.

— Вы пришли раньше, чем я рассчитывал. Еще нет полуночи. Теперь-то у вас есть время рассказать о своих подозрениях и о том, какого рода помощь вам требуется от меня?

Инквизитор кивнул, отстегнул шпагу, положил ее между нами, сел, прислонившись к древесному стволу.

— Когда я обнаружил, что некто интересуется свежими трупами, то организовал несколько наблюдательных пунктов на кладбищах, рядом с новыми и пока еще нетронутыми могилами. Позавчера мне повезло — одна из моих ловушек сработала. Я прибыл как раз к тому времени, когда четверо молодцов грузили труп в крытую повозку.

— И вы их не остановили. — Я не спрашивал. Утверждал.

— С чего бы мне вести себя столь недальновидно? Муравьев можно раздавить в любое время, и если поторопишься с этим, то более крупные жуки разбегутся и спрячутся под самые дальние камни. Вытащить их оттуда не получится. Господь наделил меня терпением, так что я просто проследил за ними до Барисеты. Было интересно, кому они передадут товар. Представьте себе мое удивление, когда это оказался анатомический театр Барисетской академии.

— Действительно… странно, — протянул я. — Это, конечно, не Савранский университет, но довольно уважаемое заведение. Разве Церковь не является одним из его попечителей?

— Является. Епископ Роше, насколько я помню, куратор академии и входит в ученый совет.

— Быть может, стоит спросить с епископа.

— Только не мне, — мягко возразил отец Март.

— Разве легат кардинала и известный инквизитор не имеет таких прав?

— Имеет, — не стал отрицать тот. — Но, как вы уже поняли, я не привык кидать камни в тихую заводь и распугивать рыбу. К тому же велика вероятность, что епископ Роше не знает о творящемся под его носом.

Я нахмурился:

— У меня создается впечатление, что, кроме нас с вами, барона да его слуг, никто не имеет ни малейшего понятия о том, что случилось. Псы Господни, как я понимаю, также пребывают в неведении. Ведь в Барисете же есть представительство Инквизиции?

— Довольно большое. И очень деятельное. На них можно положиться.

— Так отчего вы действуете не с ними, а один, да еще и под прикрытием костюма дворянина? Какую игру вы затеяли, отец Март?

Он погрозил мне пальцем:

— Один? Я все же тешу себя надеждой, что нас двое, Людвиг. Причина такой скрытности…

— Скрытности не будет, — весьма невежливо перебил я его. — Слуги барона не немые слепцы.

— Они верны ему до мозга костей. И умеют держать язык за зубами. Вот уж в ком я абсолютно не сомневаюсь.

— Какая вера в человечество! — театрально возопил Проповедник.

— Так вот. Причина такой скрытности в том, что, если я подниму волну прежде, чем найду убедительные доказательства, у Нарары с Риапано возникнут серьезные осложнения. Главным попечителем Барисетской академии является отнюдь не Церковь, а правящая семья этой страны. Если точнее, то герцогиня Исабель Доменика де Гресир, единокровная сестра короля. По случайному совпадению сейчас она как раз в Барисете, в доме, который когда-то принадлежал ее матери.

— Теперь я понимаю вашу осторожность, — задумчиво протянул я. — Существует прямая связь между госпожой де Гресир и каннибалом?

— Это она и есть. Или кто-то из ее ближайшего окружения. Выпотрошенное тело вывезли из анатомического театра, где в тот час не было ни одного студента, на кладбище для бедняков, в общее захоронение, предварительно проломив череп. А один из доверенных лиц ее светлости отвез ей в особняк кедровый ларец. Довольно вместительный, чтобы туда поместилась несвежая вырезка, печень и сердце.

— И она еще не в допросной Псов Господних, потому что…

— Сестра короля. Схвати я ее человека, она всего лишь свалила бы все преступления на него. Риапано не одобрит поспешных действий. Только не с королевской фамилией. Мне надо поймать ее за руку и только после этого раскручивать шестеренки часов. Никак не раньше.

Мы с Проповедником переглянулись. Осторожность инквизитора была оправданна. Прошли те времена, когда дознаватели хватали людей вне зависимости от их положения в обществе. Теперь все слишком сложно и запутано. Поспешные действия, даже верные, могут повлечь за собой такую политическую бурю, что князья Церкви будут расхлебывать ее не один день. А отец Март конечно же не желает становиться тем виноватым, которого разорвут на клочья обе стороны, если появится хоть какой-то повод.

— Значит, вам нужны доказательства, — веско заметил я. — И моя роль во всем этом мне пока еще не очевидна.

— Мне нужна поддержка человека, которому я всецело могу доверять. Человека, который уже бывал в сложных ситуациях и не терял голову. Тот, кто прикроет мне спину, если все пойдет не так, как я спланировал. Грубо говоря, сегодня мне нужен не ваш дар, а ваш клинок и голова. Что скажете?

Проповедник всплеснул руками:

— Святые Иоанн, Стефан и Пантелеймон! В мире тысячи наемников, а выбирают тебя! По мне, так это недооценка твоих способностей! Ты не обязан делать грязную работу. Так и скажи этому сероряснику!

Заухал филин, отец Март терпеливо ждал моего решения.

— Вы хотите все сделать этой ночью?

— Не вижу смысла тянуть. Сейчас один из трупов как раз везут на разделку. После мясо отправится заказчику. Завтра герцогиня возвращается в Крусо, и там все будет гораздо сложнее. Возможно, она вообще… умерит свои аппетиты на долгое время.

— У вас есть план?

— Да. Я посвящу вас в него по пути. Разумеется, если вы поедете со мной.

— Поеду.

Инквизитор улыбнулся:

— Ни мгновения не сомневался в вас, Людвиг.

— Я помогаю вам не только по доброте душевной и как человек, желающий наказать преступника. Мне тоже кое-что от вас нужно.

Пес Господень нисколько не возмутился, лишь признал уместность моего условия:

— Сделка? Вполне честно. Если это в моих силах, я выполню вашу просьбу.

— Просьбы.

Он негромко рассмеялся:

— Огласите их.

— Вы слышали, какие новости приходят с востока? — Я дождался кивка и продолжил: — Если болезнь поползет на запад, начнется паника. И первым делом закроют порты. В море будут лишь сторожевые корабли. Мне требуется бумага, подписанная легатом инквизиции, чтобы меня взяли на такое судно, если не найдется другого транспорта.

— Отличная предусмотрительность, Людвиг. Во время мора суда не берут даже стражей, хоть те и не могут заболеть. Но капитанам запрещено отказывать человеку, уполномоченному Инквизицией. Будет вам такая бумага, но только с разрешением на проезд. От имени Инквизиции вы действовать не сможете. А вторая просьба?

— У вас везде есть связи и знакомства. Я ищу одну книгу. Она довольно редкая, но не скажу, что ценная. И конечно же не запретная. В Святом Официуме такая точно есть. Яков Тинд «О поздней империи и создании княжеств».

— Интересуетесь историей? — Отец Март выглянул из-за ветвей на тропу. — Не слышал о таком труде. И не могу вам обещать, что добуду его. Но если найду, то передам.

— Меня устраивает. Кто-то едет.

— Не волнуйтесь. Это мои люди.

— Выходит, что в дом к герцогине мы отправимся не в одиночку.

— Я не всегда работаю один. — Он вышел на тропу, и спустя минуту появились двое всадников. Каждый вел за собой оседланную запасную лошадь.

Одного я узнал, это был человек барона, встретивший меня на границе его владений. Второй оказался иным существом. Он был невысок, мне по грудь, весь покрыт коричневой шелковистой шерстью, с большими медвежьими ушами и золотистыми круглыми глазами с вертикальными зрачками. Две ноги, четыре руки, суставчатый хвост скорпиона.

Я впервые видел подобное создание и даже не представлял, кто это.

— С Лупе вы уже виделись, — представил мне бородача отец Март. — А это Сиокко, он вьеф и работает на Инквизицию уже больше тридцати лет.

Золотоглазое существо наклонилось в седле, протянуло мне все четыре руки. Пожать пришлось каждую.

— Кровь Темнолесья, — свистящим шепотом поздоровался он. — Клянусь Господом, чего только не встретишь в людях. Ты не говорил, что у тебя такой друг, Март.

Инквизитор одним движением взлетел в седло:

— Спаситель с тобой, Сиокко. Ты же любишь сюрпризы.

Блеснула острозубая улыбка, и мы тронулись по тропе в сторону Барисеты.


Барисета была крупным городом, находящимся под защитой не только крепостных стен, но и четырех отдельно стоящих бастионов, перекрывавших подходы к нему.

Мы ехали по ночным гулким улицам, пробираясь к большой парковой зоне, возле которой находились особняки знати.

Двенадцать раз нас останавливали патрули стражников. С ними негромко беседовал отец Март, и золото из его кошелька меняло владельца. Сиокко предусмотрительно закутался в объемный плащ и не привлекал к себе взглядов.

Возле дорогого постоялого двора нас ожидали еще двое наемников.

Чернявый молодой паренек с едва проклюнувшимися усами молча принял лошадей, больше ни на что не отвлекаясь. Его товарищ, мужик при шпаге и пистолетах, с кудлатой бородой и срезанным чьим-то клинком кончиком носа, присоединился к нам, бросив на меня заинтересованный взгляд, спросив на языке Дискульте:

— Тоже служишь инквизиции?

— Он страж, Черо, — буркнул Лупе, поправляя перевязь с тяжелым палашом. — Как обстановка?

— Как в могиле. Они прошли минут десять назад. Рихар следит за ними.

— Двинулись, — приказал инквизитор.

Белый каменный забор, который венчали железные шипы, выделялся в этом квартале среди всех остальных построек. За ним находился особняк величиной с небольшой летний дворец. Когда мы подошли к калитке, из мрака выскользнула тонкая тень и Черо, дернувшись, схватился за шпагу, но узнал своего и лишь негромко сплюнул, попав себе на сапог.

— Отец Март, они пришли десять минут назад, — довольно подобострастно поклонился наблюдатель, совсем еще мальчишка с яркими глазами и загорелым, не по годам серьезным лицом. — Четверо стражников патрулируют территорию, трое на воротах, двое у калитки. Еще четверо — в доме. Людей внутри много. Там какой-то прием или поздний ужин.

— Молодец, — похвалил парня клирик. — Черо, Лупе, Рихар. Идете через садовую калитку, далее оранжерея. Лазутчик проникает внутрь, дает сигнал, когда придет время. Мы входим в особняк с разных концов. Сиокко, Людвиг — вы со мной. Без крови, если это возможно. Наша задача — арест, а никак не драка.

Лупе мрачно ухмыльнулся и повел свою тройку вдоль забора к деревьям. Проповедник переминался с ноги на ногу, затем проявил инициативу и сказал, что разведает все сам. Прошел сквозь стену и исчез.

— Мы постараемся все сделать как можно тише, Людвиг. — Отец Март шагал широко, и ноздри его раздувались. — Застанем герцогиню врасплох, за ужином. Этого будет достаточно, чтобы отвести ее на допрос в подвалы.

— А люди, которые с ней? Они вряд ли позволят так просто ее забрать.

— Поверьте, Людвиг, лучше бы они позволили мне это сделать.

— А если она вообще не виновна? Если это все же кто-то из ее окружения?

Сиокко заикал и лишь через мгновение я понял, что это такой смех. Отец Март сурово сказал мне:

— Понимаю и принимаю ваши сомнения. Вы больше общаетесь с душами, чем с людьми, и, допускаю такую возможность, знаете их чуть похуже, чем я. Инквизитор не испытывает никаких колебаний. Я уверен в ее виновности, иначе бы никогда не зашел так далеко. Хотя у меня и нет доказательств. Пока.

— А если их не будет и впредь? Если она не станет есть то, что ей принесли, прямо сейчас? Вам нечего будет ей предъявить. Мы ведь не можем круглосуточно находиться рядом. Рано или поздно охрана нас обнаружит.

Он остановился, показывая Сиокко, что тот может идти дальше и мы его догоним.

— Я не хочу, чтобы вы считали, что я с вами не откровенен. Мне было бы очень грустно и совершенно неприятно вас обманывать и водить вслепую. Думаю, будет честно, если вы наконец поймете. Когда мы преодолеем эту стену, все окажется в руках Господа, а я всего лишь орудие Его. И если доказательств не найдется, это ровным счетом ничего не меняет. Она виновна. И просто не отправится на суд. Все решится здесь и сейчас.

Я прищурился:

— То есть вы убьете ее.

— Да. Убью. Потому что я уверен. А этого, Людвиг, достаточно.

Я понял намек, но все же спросил:

— Означают ли ваши слова, что ночная прогулка санкционирована Риапано?

— Я не говорил этого.

— Но и отрицать не спешите.

Отец Март кротко вздохнул:

— Если вам будет легче, то это не убийство беззащитной женщины, Людвиг. Она отнюдь не беззащитна. У нас и раньше были подозрения в том, что она замешана в темном волшебстве. Сейчас мы просто доводим дело до логического конца. Понимаю, как это выглядит со стороны. Но повторюсь — доказательства есть. В этом доме. Сейчас. И я буду не я, если их не добуду. Но мне нужна помощь.

Сиокко сбросил свой плащ, и теперь легкий ветерок шевелил его бурую шерсть.

— Я чую их, Март, — негромко ответил он на невысказанный вопрос, дождался кивка и взвился пружиной вверх, с легкостью преодолев четырехъярдовую стену и бесшумно приземлившись на той стороне.

— Где вы его нашли? — спросил я у инквизитора.

— Вытащил из костра, когда только начинал служение Господу. Затем, с помощью протекции тогда еще епископа Урбана, выправил Сиокко патент. В некоторых делах он просто незаменим.

Звякнул засов, распахнулась калитка, и я первым проскользнул на территорию усадьбы. Вьеф вязал руки двум оглушенным стражникам.

— Догоняй, — сказал ему отец Март, двигаясь по теневой стороне дороги к дому с освещенными окнами.

Там никто не собирался спать, несмотря на поздний час. Один раз мы спрятались, ожидая, когда мимо пройдет немолодой покашливающий охранник. Инквизитор покачал головой, и Сиокко остался на месте, не став трогать человека.

Когда мы оказались возле флигеля, Пес Господень сообщил мне:

— Апартаменты герцогини на третьем этаже. Будьте рядом, Людвиг, и прикройте мне спину. Сиокко, ты не должен дать охране подняться наверх. Держи лестницу.

Иной молча растворился в тенях. Из-за угла появился Черо, в руках у которого откуда-то взялся арбалет.

— С одним вышла проблема, инквизитор, — отчитался он. — Мужик хотел поднять шум. Пришлось вогнать ему болт в горло.

— Я же просил без крови, — поморщился, точно от зубной боли, Пес Господень.

— Вы платите мне не за то, чтобы я спасал жизни. Я наемник, а не монашка.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты никого не убивал без моего приказа! — отрезал тот, и голос его стал столь холоден, что Черо был не рад, что вообще здесь находится, но все же нашел в себе силы возразить:

— Гладко только на бумаге, инквизитор. В жизни все иначе. Я заботился об исходе операции и, если вам угодно, беру ответственность на себя. Я уверен в правильности своего поступка.

— Не только ответственность, но и грех. — Отец Март остановился перед дверью, ведущей в крыло слуг, приложил руку к замку и прочитал молитву.

Теплый свет, льющийся с его пальцев, распространял вокруг благоухание персиков. Спустя мгновение сложный замок щелкнул и дверь приоткрылась. Черо поймал мой взгляд и потрясенно покачал головой. Было видно, о чем думает наемник — ему бы такие способности, и он бы живо разбогател, вскрывая сундуки в богатых домах.

В этот момент на улице грохнул выстрел.

Мы вздрогнули от неожиданности, а в следующее мгновение отец Март бросился внутрь.

Весь продуманный план полетел к черту.


Охраны в доме было куда больше, чем мы рассчитывали, и этих людей не останавливала фраза: «Именем Инквизиции и святой матери Церкви сложите оружие». Они дрались отчаянно, и мы увязли в районе второго этажа. Наша троица кружила по темному бальному залу, сражаясь против шести мордоворотов. Еще двое лежали на черно-белых плитах, истекая кровью.

Одного ранил болтом наемник, другого пронзил шпагой инквизитор.

Черо, наплевав на всех, дрался в одиночку в другом конце зала против двоих, и я слышал лишь звон стали да негромкую ругань. Я, вооруженный палашом, прикрывал спину отца Марта, который в данном случае служил главной движущей силой.

У меня не было времени удивляться, но фехтовал он отменно, хотя не столь красочно и красиво, как это делал тот же Натан.

Никаких лишних движений. Каменное лицо. Закрытая стойка. Скупые, едва заметные движения кистью, каждое из которых заканчивалось опасным уколом. Он легко блокировал, парировал, делал репосты после каждой вражеской атаки, двигался мягко, достаточно проворно, но так, чтобы я все время успевал за ним, удерживая тыл и правый фланг, не защищенный стеной.

После того как мой палаш отбил удар корда, инквизитор сказал мне:

— Теперь можете не жалеть их, Людвиг. Тот, кто не сложил оружие после предупреждения инквизиции, приравнивается к еретикам. Таких ждет костер.

Один из четверых нападавших на нас заколебался от этих слов и тут же пропустил укол в сердце.

— Спаси, Господи, душу глупого раба Твоего, — пробормотал отец Март.

Взвыл тот, кто сражался с Черо, и внезапно наемник оказался уже рядом, атаковав наших противников со спины. Прикончил одного, рубанул по плечу второго. Я поставил клинок под секущий удар третьего, который должен был разрубить бедро инквизитора. Грянуло пение, с ладони клирика сорвался свет, угодивший человеку в грудь. Тот, отшатнувшись, врезался в окно и вместе с осколками стекла улетел вниз.

— А сразу нельзя было так сделать? — поинтересовался тяжело дышащий Черо.

— Тогда зачем мне платить тебе? — поднял брови инквизитор. — На лестницу. Живо!

На третьем этаже мы столкнулись с перепуганной служанкой. Она вжалась в угол, закрыв лицо руками, и наемник, взяв женщину за плечо, грубо поднял ее на ноги.

— Твоя хозяйка? Где она?!

— В спальне! — пролепетала та. — Они все заперлись в спальне и поют!

— Сколько еще охраны в доме?

— Я не знаю. Пожалуйста…

— Оставь ее. Она бесполезна. Мы все равно уже разворошили осиное гнездо. — Клирик спешил.

Откуда-то издалека доносился шум боя — вторая часть отряда пробивалась наверх по другой лестнице.

Черо теперь шел первым, и слуги, встречающиеся нам по пути, шарахались в стороны, видя его окровавленный клинок. Двое из них попытались нам препятствовать, и наемник их довольно быстро успокоил.

В большой столовой, украшенной зеркалами, на укрытом белой скатертью столе в серебряных подсвечниках горело множество свечей. Стулья были отодвинуты, некоторые опрокинуты. Люди уходили в спешке.

Черо, проходя, подхватил дорогой фужер из хрусталя, влил в себя вино. Отца Марта заинтересовало нечто иное — накрытые серебряными колпаками с инкрустацией из золота блюда. Он поднял один, и Черо негромко присвистнул, оценивая «кулинарный шедевр» — несколько полосок черно-бордовой, отвратительно смердящей плоти.

— Вот о чем я говорил, Людвиг. — Инквизитор отступил от стола, и на его усталом лице не было ни капли отвращения.

— Одного не понимаю. С ее властью и возможностями она могла есть и свежее мясо, — пробормотал наемник, намекая на то, что убить человека и приготовить его ногу себе на ужин для герцогов не так чтобы очень сложно. — С радостью увижу их горящими на костре.

Черо распахнул дверь в следующий зал.

— Постараюсь предоставить тебе такое удовольствие, — пообещал отец Март.

Здесь нас встретили двое в темной одежде, вооруженные рапирами. Они собирались сражаться, защищая вход в спальню, но появление в дальней части приемного зала Рихара и Сиокко, в каждой из четырех рук которого было по маленькому топору, заставило их сложить оружие. Пятеро против двоих — не слишком хороший расклад.

— Вы пожалеете, что пришли сюда, — пообещал один из охранников, седовласый, с пушистыми бакенбардами, когда вьеф ловко связывал их очередным куском веревки. — Это дом сестры короля!

— Инквизиция объяснит его величеству мой визит, когда придет время, — равнодушно ответил отец Март и попросил иного: — Ноги тоже вяжи. Где Лупе, Рихар?

— Ранен. Они здорово дрались, отец Март. Мы отдали ему все пистолеты и оставили на лестнице на тот случай, если кто-то прячется в саду и решит вернуться. — У мальчишки тоже была легкая рана на левом плече, но держался он молодцом.

— Почему стреляли?

— Стражник нас заметил. Простите, что не получилось без шума.

— Черо, что там с дверью?

— Разумеется, заперта, инквизитор, — спустя мгновение ответил наемник, дернув ручку.

Клирик подошел к преграде, крикнув:

— Именем Инквизиции, откройте, и я обещаю вам снисхождение!

Разумеется, никто не только не открыл, но и не ответил.

— Сиокко, будь любезен, — попросил отец Март, отходя прочь, и вьеф начал рубить преграду четырьмя топорами с такой скоростью, что во все стороны полетели длинные белые щепки.

Дверь была хлипкой и не предназначалась для того, чтобы выдерживать осаду. За пару минут створки оказались изрублены настолько, что одна из них рухнула. Еще полминуты потребовалось нам для того, чтобы пробраться через баррикаду из перевернутого стола и комода.

В спальне никого не было, горело лишь две свечи, и Рихар сбегал в зал, вернувшись с двумя тяжеленными подсвечниками, разогнавшими мрак.

Пахло здесь странно и неприятно. Запах казался незнакомым, едким, и Черо недолго думая разбил оконное стекло, впуская свежий воздух. Сиокко быстро все осмотрел, даже заглянул под одеяло на кровати с балдахином, и отрицательно покачал лохматой головой задумчивому отцу Марту.

— Сбежала, курва! — со злостью озвучил и так всем понятный факт наемник.

— Выход здесь только один, — произнес я. — Он был завален изнутри. Из окна она не прыгнула бы, если только не умеет летать. И, кроме того, запирать его из комнаты, находясь при этом снаружи. Дом большой. Возможно, где-то есть тайный ход.

— Хорошее предположение, Людвиг, — одобрил инквизитор. — Сиокко, осмотри комнату еще раз. Внимательнее.

В этот момент появился Проповедник и сообщил мне прямо с порога:

— Эта баба — ведьма!

— Ты знаешь, куда она делась? — спросил я, привлекая к себе внимание этим неожиданным вопросом в пространство.

— Еще бы мне не знать! — подбоченился старый пеликан. — Она ж на моих глазах это делала, и Господь отчего-то ее не покарал огнем и молнией!

— Может быть, ты сразу перейдешь к сути и скажешь, что увидел? — с раздражением спросил я, видя, как Рихар недоверчиво вертит головой, пытаясь определить местонахождение моего невидимого собеседника.

— Разговариваете с душой, Людвиг? — Отец Март почти сразу понял, в чем дело.

— Да. И она видела, куда спряталась герцогиня.

— А также люди, которые были с ней. Поднимите ковер, — предложил Проповедник, так и не решившись войти в комнату и околачиваясь на пороге. — Там какой-то бесовский рисунок.

— Под ковром, — сказал я инквизитору.

Рихар и Черо быстро скатали его и откинули в сторону, обнажив пол. На белом паркете была выписана геометрическая фигура — тетраэдр. Четыре треугольника в нем оказались исписаны странными символами, похожими на хагжитскую вязь.

— Проповедник, можно еще более подробно? — теряя терпение, попросил я. — Время уходит.

— Да я мало что понял, Людвиг. Они тут собрались, как только начался шум, заперли дверь. Затем баба проколола палец, провела кровью по линиям, они засветились в воздухе, налились красным, и появилось как будто окно куда-то еще. В другое место. Она всю эту мазню спрятала под ковром, затем люди ушли туда, и спустя мгновение окно погасло.

Я передал слова отцу Марту, и он неохотно сказал:

— Герцогиня может открывать порталы. Однако это сюрприз.

Он встал на колени, ведя пальцем по одной из линий.

— Порталы? — не понял Рихар.

— Двери в другие места. — Черо был удивительно понятлив для наемника. — Но что-то мне не хочется идти туда, куда ушла ведьма.

— Вы все еще настаиваете, что человеческая плоть не дает никаких способностей, отец Март? — От чертежа на полу попросту несло темным волшебством.

— В вашем тоне слышится плохо скрываемая ирония, Людвиг. Я не могу понять природу этой магии — здесь больше от науки, чем от волшебства. Геометрия, астрология и неизвестный язык. Но давайте пока оставим мясо мертвецов в покое. Это может быть лишь частью какого-нибудь ритуала. Черо, мне нужна кровь.

Наемник выскользнул в зал и вернулся лишь через две минуты, неся отрубленную руку одного из убитых стражников.

— Не приведи Господь, кто узнает, с какими мясниками мне приходится драться плечом к плечу, — закатил золотистые глаза Сиокко.

Черо с усмешкой протянул инквизитору трофей, тот хладнокровно окунул палец в капавшую на пол кровь.

— Что вы собираетесь делать? — полюбопытствовал я.

— Еретичка сбежала. Я планирую отправиться за ней.

— То есть открыть портал?

— Если вы обратите внимание, то увидите, что линии очень старые. Их оставил кто-то из живших здесь ранее. Подозреваю, что это так называемая техническая магия — колдун создает ворота, но, чтобы активировать их, другим людям не требуются способности.

— Надо всего лишь провести ритуал, — поддержал инквизитора вьеф. — Он прав, кровь Темнолесья. Это вполне может сработать.

Но не сработало. Ничего не получилось, и Черо, судя по его довольному виду, был счастлив подобному обстоятельству. Рихар заметил это, буркнув:

— Чему ты радуешься? Мы не взяли бабу, а значит, получим меньше оговоренной суммы.

— Ты хоть и щенок, но соображаешь, — не остался в долгу опытный наемник. — Но я слишком не люблю темное колдовство. Так что к черту деньги.

— Помолчите оба, — негромко попросил инквизитор, и тут же наступила тишина. — Это не весь механизм, Людвиг. Возможно, ваша душа о чем-то умолчала?

— Проповедник? — повернулся я к старому пеликану.

Тот в раздражении всплеснул руками:

— Я, по-твоему, должен был следить за всем, что делали эти христопродавцы?! Она возила пальцем по линиям и ничего не говорила. Ну… потом, кажется, достала зеркальце.

— Зеркальце, — мягко произнес я. — Очень здорово, что ты все-таки вспомнил.

— Слушай, Людвиг. Я вообще жалею, что рассказал об этом. Ты, надеюсь, не собираешься идти ни в какие порталы?

Сиокко кулаком разбил висящее на стене дорогое флотолийское зеркало, подхватил длинный треугольный, похожий на нож осколок, вложил его в протянутую руку инквизитора. Отец Март мгновение подумал, затем приложил его к одной из линий. Нахмурился, вздохнул и пристроил на другом конце рисунка.

В воздухе появилось отраженное изображение с пола, и Черо шарахнулся назад, крестясь и бормоча молитву. В центре призрачного тетраэдра проступило темное пятно, как будто кто-то поднес бумагу к пламени свечи. Наконец «жар» «прожег» воздух, и в нем появилось неровная, чуть подрагивающая дыра, ведущая в точно такую же комнату.

— Уф! — Рихар закрыл нос рукавом куртки. — Что за вонь?

Это было то, что я почувствовал, когда мы выбили дверь, только в несколько раз сильнее. Запах влажного, жаркого леса вперемешку со сладким ароматом гнилого мяса.

— Осмотрительно ли лезть в эту бесовскую нору, инквизитор? — Всем своим видом Черо отвечал на собственный вопрос.

— Если я оставлю еретичку безнаказанной, Господь спросит с меня. Как и с тебя, мой друг. — Отец Март встал с колен. — Но, конечно, служение Господу у нас с тобой разное. Поэтому иду я, а ты остаешься здесь и никого не подпускаешь к порталу. Мне нужно, чтобы никто не смог его закрыть с этой стороны. Понимаешь?

— Да, инквизитор. Никто не пройдет. — У наемника сразу же прибавилось уверенности.

— Рихар, останься с ним. Не спорь. Здесь ты справишься лучше. Со мной пойдет Сиокко. Людвиг, вас я ни о чем не прошу. Вы и ваша душа и так сделали больше, чем я ожидал. Когда вернусь, то выполню все наши договоренности.

— Не так быстро. — Я закрыл ему дорогу. — Я привык доводить дела до конца, отец Март. Не люблю все бросать на половине.

— Господи! Заставь его одуматься! — возопил Проповедник в пространство.

Пес Господень переглянулся с вьефом и принял решение:

— Вы взрослый человек, Людвиг. Я не тот, кто станет вас останавливать.


Поначалу все шло неплохо. Мы оказались в зеркальной копии особняка герцогини, с той лишь разницей, что огонь здесь горел белым и совершенно холодным пламенем. Шли пустыми коридорами, залами, заглядывая в комнаты. Слой пыли и паутины на полу и вещах говорил, что тут давно никого нет. А возможно, никогда и не было.

— Что это за место? — спросил я, пока вьеф, точно охотничья собака, метался впереди, заглядывая в каждый угол.

— У меня лишь теория. Мы в кроличьей норе, Людвиг. Перед нами лаз для того, чтобы всегда имелась возможность сбежать быстро и далеко. Дабы такие, как я, их никогда не поймали.

— Но все же вы сюда пробрались.

Он лишь развел руками:

— Мне просто повезло. Шанс не открыть портал был куда выше. По сути я попал сюда лишь благодаря вашей помощи.

Затем мы услышали звук, словно капли воды срывались с потолка подземной пещеры, бились о камни, и звонкое эхо разлеталось во все стороны, двоясь, троясь, превращаясь в странный шепчущий гул, точно какой-то безумец неразборчиво шептал во мраке.

На острых ржавых перилах, похожих на разросшийся терн, лежало тело с тремя десятками ран. Кровь темным зловещим ручьем стекала по ступеням и исчезала в намокшем ковре, постеленном на полу.

Отец Март хладнокровно изучил мертвеца, у которого отсутствовала правая нога.

— Вот, Людвиг, — сказал он мне, сделав шаг в сторону. — Полюбуйтесь. Когда отсутствует мертвечина, они не гнушаются питаться и свежей плотью.

— Ты так в этом уверен? — Сиокко не нравилось увиденное, и бурая шерсть у него на загривке стояла дыбом.

— По-твоему, он оставил ногу у портала, приковылял сюда на одной и решил отдохнуть?

— Работал мясник-недоучка. Расчленял, точнее, кромсал по бедренному суставу, но очень неаккуратно. — Я обратил их внимание на этот штрих.

— Может, недоучка, а может, и женщина. Покойник одет в платье слуг герцогини. — Инквизитора перестал интересовать труп, но я все же продолжил:

— Тот, кто делал это, торопился. Но он не мог знать, что мы идем за ним. Беглецы уверены, что портал закрыт и никто сюда не попадет.

— На что вы намекаете, Людвиг? — Инквизитор все еще не понимал.

— Подумайте сами. Неужели люди были так голодны, что убили и расчленили одного из своих прямо в пути? Не думаю. Но им требовалось мясо. И, как я уже сказал, они спешили.

Он сложил руки на груди, произнес, глядя куда-то вниз, во мрак:

— Мясо — это плата за проход. И они желали отдать ее как можно быстрее.

— Озвучиваете мои мысли. Давайте и мы не станем задерживаться.

Иллюзорный дом оказался куда просторнее дома настоящего. Комнаты, коридоры, залы сменяли друг друга до бесконечности. Мы больше не плутали, дорога была одна, и ее отмечали следы тех, кто прошел здесь раньше, оставленные в густой пыли. Вся мебель оказалась гнилой, серебро потемнело, бронза стала темно-зеленой, ткань распадалась на глазах, стоило лишь коснуться ее.

Свечей, а значит и света, с каждой комнатой становилось все меньше, и отец Март в итоге взял с подоконника подсвечник в виде аиста, неся его перед собой, не пожелав остаться во мраке.

Сиокко продвигался в двадцати — тридцати шагах впереди, разведывая дорогу в густом полумраке, и я только и видел, что его тень да редкие золотые огоньки, когда в глазах отражалось пламя свечей.

— Все еще не имеете никакого представления о том, где мы оказались? — спросил я у инквизитора.

— Вам знакома теория Рейхарда де Либера, профессора кафедры математики Савранского университета? Теория о множественности миров?

— Не довелось слышать о таком.

— Он жил двести лет назад, во времена Арьионских гражданских войн. Уважаемого профессора за его мысли объявили еретиком и в один неудачный для него день сожгли на костре.

— Печально.

— Не то слово, — серьезно согласился со мной инквизитор и поднял подсвечник повыше, чтобы рассмотреть, что скрывается в смежной комнате. — В то время Церковь была не такой прогрессивной, как сейчас, а нечисть правила не только в землях, но и в умах людей. Сжигали всех подряд. И правых и виноватых.

— Извините, отец Март, но мне думается, что с тех пор мало что изменилось. Эта теория и спустя два века приравнивается к ереси. В Библии ничего не сказано о сотворении других миров.

— Вы правы, Людвиг. Но я склонен полагать, что не все можно вместить в объем книги, даже такой великой и мудрой, как Святое Писание.

Я тихо рассмеялся, поинтересовавшись:

— Вы уверены, что являетесь инквизитором?

— О да. И я не могу спорить с очевидной реальностью. — Он рукой с подсвечником обвел пространство вокруг нас. — К тому же еще до рождения месье де Либера, когда были гонения на иных существ, некоторые из нас полагали, что они уходят в Темнолесье как раз с помощью тайных троп. Так вот, профессор математики считал, что наш мир, хоть и является основой для вселенной, все же не единственный. И у него есть сопряжение с иными мирами. И иногда в них можно найти двери. Порой люди попадают в них. Но лишь некоторые возвращаются. Вам, должно быть, известны крестьянские сказки об иных существах, которые приглашают путников на пир, а когда те под утро оказываются в родной деревне — вокруг все изменилось и прошло семьдесят лет?

— Я слышал о таком, — произнес я, переступая через рассыпанные по полу книги, названия которых не мог прочитать, из-за толстого слоя грязи, покрывавшего обложки. А может, это была не грязь, а запекшаяся кровь, я разбираться не стал. — Но очень надеюсь, что реальность отличается от сказки, и это не наш случай. Мне не хотелось бы вернуться домой и узнать, что все, что я знал и любил, уже исчезло.

— Представьте себе, Людвиг, я тоже не горю подобным желанием. Что такое, Сиокко?

— Еще один мертвец. — По всему облику вьефа было видно, что он напряжен до предела. — Другой мертвец.

Я понял, что он имел в виду, когда мы подошли к телу. Хотя телом это назвать можно было только из вежливости. Сплошной мясной фарш с осколками торчащих костей и обрывками одежды.

— Спаси, Господи, его душу, — пробормотал Сиокко.

— Его душу спасет лишь чистилище. — Отец Март был куда более жесток, чем иное существо. — Те, кто связываются с темным искусством, обычно редко попадают в рай. Судя по всему, это сделали не его друзья. Каннибализмом здесь и не пахнет.

— Тогда кто? — спросил я, и в ту же секунду в боку у меня взорвалась ледяная бочка пороха.

В глазах потемнело, и я бы упал, если бы под рукой не оказалось плеча инквизитора.

— Я-то все думал, когда же вы ощутите это на своей шкуре, Людвиг. Присядьте на минуту. Да не в кровь. Вот здесь. Дышите глубже, сейчас все пройдет. Ну же! Дышите, я вам говорю!

Его металлический тон не оставлял мне выбора, и я с огромным усилием сделал глубокий вдох, вгоняя в легкие ставший неожиданно тягучим воздух. Боль уходила, зрение прояснилось, и я увидел, как задумчиво смотрит на меня вьеф, сложив на груди все четыре руки.

— Темнолесье сильно его изменило, Март. Гораздо сильнее, чем он думает.

— Знаю. — Инквизитор пощелкал пальцами у меня перед лицом, и я отстранился. — Пришли в себя?

— Какого че… — Мои губы слиплись и больше не могли издавать звуков.

— Я же просил, — вкрадчиво, как к маленькому ребенку, обратился ко мне клирик. — Не надо. Не здесь — это точно. Пообещайте, что сможете держать себя в руках.

Я кивнул, все еще растерянный и отходящий от боли, которая медленно растворялась в мышцах. Губы вновь стали меня слушаться, и я сказал на этот раз с осторожностью:

— Неприятный сюрприз. Моя старая рана еще ни разу так себя не вела. Где мы?

— О, Людвиг, вам крупно повезло. Точнее, не повезло. Редкий смертный может похвастаться тем, что оказался в аду при жизни.

Отчего-то у меня даже не возникло сомнений в его словах. Он явно не шутил.

— Ад? — Я смотрел на выцветшие картины в тяжелых золотых рамах, на пыль, испачкавшую мои ботинки, на паутину, застрявшую в шерсти вьефа. — Довольно унылое местечко.

— Воистину, стоит воздать хвалу Господу, что он сотворил стражей. Вас нельзя выбить из колеи даже столь гадкой новостью. Большинство моих знакомых уже бы бились в истерике или попытались убедить меня, что этого не может быть.

— Мне бы сперва услышать ваше мнение об этом месте.

Инквизитор кивнул Сиокко, и тот опять начал разведывать, спеша темным коридором вперед, в поисках следов беглецов. Мы, чуть обождав, двинулись за ним.

— Мнение? Извольте. Я вновь вспомню сожженного профессора математики. В его теории о множественности миров был и пунктик об этом месте. Де Либер искренне считал, что рай и ад — это отдельные миры, ничуть не меньшие, чем наш с вами. Не берусь доказывать его неправоту, на самом деле все куда более сложно и сопряжения между этими пространствами реальностей хаотичны… Простите, я не слишком сложно говорю?

Я мотнул головой, показывая, что он может продолжать.

— Не хочу углубляться в науку и теологию. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. Давайте считать, что ад — это другой мир. Что из него к нам приходят демоны, и туда после смерти отправляются темные души. А врата на востоке — своего рода портал, связывающий два мира. Так будет гораздо проще, быстрее, хоть и не совсем правильно. — Отец Март дождался очередного моего кивка, а также вопроса:

— Когда вы поняли, где мы находимся?

— Сразу как только увидел рисунок активации портала и письмена. Это так называемый алфавит демонов. Что написано — не знаю. Читать подобную дрянь могут только настоящие грешники. Я себя к таковым не причисляю.

— Алфавит демонов? Не думал, что такое существует.

— Отчего же? Раз письменность есть у ангелов, которую они передали людям и на основе которой появились наши языки, то отчего бы нечисти не иметь свою? Простите, что не предупредил вас сразу, Людвиг.

— Это вряд ли изменило бы мое решение.

Он остановился, прислушиваясь:

— Охотно верю. Но, если бы я сказал сразу, это напугало бы господ наемников. А я не хотел бы пытаться открывать портал с этой стороны.

— Не так я себе представлял ад.

— Ну, поверьте, чистилище, жар, пламя и много острых предметов существуют. Но, по счастью, сие место предназначено не для пыток грешников.

Свечей в коридорах больше не наблюдалось, и у нас был лишь один источник света да круглая бледно-голубая луна, заглядывающая в окна. Поэтому мы пошли медленнее, так как вокруг оказалось много перевернутой мебели и приходилось смотреть, куда ставить ноги.

— Тогда что это?

— Дом, — коротко произнес инквизитор. — Или логовище. Представьте себе, даже демоны предпочитают иметь собственную берлогу. Ад похож на ячейки сот, и мы где-то на самых верхних этажах.

Новость меня не порадовала. Я вспомнил логово окулла, в которое я как-то забрался и откуда меня вынесло Пугало.

— И что за демон?

— Не имею ни малейшего понятия. Но, судя по огромному пространству — довольно серьезной иерархии. Серьезнее, чем тот, которого мы встретили на мосту. Если честно, Людвиг, я несколько не рассчитал свои силы. Точнее, не думал, что мы окажемся в гостях у столь… внушительного хозяина.

Отец Март умел «утешить». Хотя я понимал его. Он дал мне осознать, что не стоит надеяться на тот же исход, что выдался на Чертовом мосту, если произойдет схватка. Я прочистил горло:

— В прошлый раз ваша вера, отец инквизитор, отправила того демона прямиком в ад. С этим будет сложнее?

— Моя вера крепка и сияет чистыми помыслами. Но мы в аду, и изгнать эту сущность дальше преисподней не получится. Грубо говоря, мне некуда ее закинуть. Это первая причина. Вторая… в общем, если я все правильно понимаю, то здесь живет демон из первых легионов Тьмы. А с таким справится лишь ангел, а не раб Божий.

Я негромко рассмеялся:

— Мы с вами два сапога пара, отец Март. Любим сунуть голову в пасть голодного и злого льва.

Он рассмеялся в ответ:

— Еще не поздно повернуть назад. Всего лишь час, и вы дома.

— Предпочитаю не бродить один во мраке, а быть поближе к инквизитору, обладающему магией.

— Тоже разумно, — одобрил он, останавливаясь возле очередной кровавой котлеты. Сиокко больше не задерживался у трупов. — Еще один сторонник герцогини останется навсегда там, где ему самое место.

— Это сделал демон?

— Не думаю. Возможно, тела — лишь способ отвлечь его от основной группы незваных гостей.

— Так почему же он еще не тут?

Инквизитор скривился:

— Людвиг, не будите то, что спит. А может, просто отсутствует в логове. Радуйтесь такому обстоятельству. Не исключаю возможности, что он где-то здесь. Наблюдает и не торопится. Но есть шанс, что вообще не знает о некоторых дураках, пришедших сюда без его приглашения.

— И такое возможно?

— Демоны не всесильны. Если искать аналогию, то ведь князь тоже не в курсе, что в его дворец попала пара комаров, и, пока они не пролетят у него перед глазами или не укусят в нос, он на них даже внимания не обратит.

Мы вышли в огромный зал, пол которого застилал туман, медленно скользящий вдоль замшелых могильных памятников и утекавший в пещеру, находящуюся на противоположной стороне.

Здесь было светло. То ли от серебристых стен, то ли от белого мха.

— Ну вот. Хоть какие-то изменения. Но, воистину, мы в доме какого-то демона уныния и меланхолии. — Сиокко темным бесом вырос перед нами. — Там пещера, а за ней часовня. Точнее, целый кафедральный собор. Посмотрим?

— Нашел следы беглецов?

— Да, Март. — Золотые глаза, казалось, отражали туман, охватывавший наши ноги до лодыжек. — Они отмечают свой путь трупами. Хотел бы я знать, как люди превращают своих спутников в мясные лепешки. И отчего остальные не сопротивляются, ведь должны понимать, что потом настанет и их черед.

Через кладбище мы шли в полной тишине. Я пытался прочесть на памятниках имена, но язык был все тот же — странные закорючки, чем-то напоминающие хагжитскую вязь.

В укутанной мраком пещере было влажно и пахло гнилым луком. Звонко капала вода, откуда-то издалека слышалось мерное басовитое гудение, точно нас ждали пчелы, живущие в улье.

— Вы инквизитор и обязаны знать о нечисти то, чего не знают другие, — озвучил я мысли, появившиеся у меня в последние несколько минут. — Но ад, берлоги демонов… Как добыть такую информацию, отец Март?

— В книгах, Людвиг. Тех, что пишут каликвецы. Раньше этот орден был куда многочисленнее, чем сейчас. Из пяти монастырей осталось лишь два. В прежние времена монахи сражались с Тьмой не только в нашем мире. Они захаживали и сюда.

Я присвистнул, и он, неловко улыбнувшись, пожал плечами:

— Превентивная мера. Любой стратег скажет, что войну надо переносить на территорию противника.

— Теперь я понимаю, почему уцелело всего два монастыря.

— Вы как всегда зрите в корень. — В его тоне слышалась грусть. — Папа, который одобрил эту авантюру, был не слишком дальновидным, считая, что боевой монашеский орден справится со всеми легионами тьмы.

— Который из Пап?

— Пий Второй.

— Он плохо кончил. Вроде бы утонул во время переправы.

— Это официальная версия. — Его тон не выражал ничего, но этого и не требовалось.

Никому не нравятся безумные правители, приказывающие делать безумные вещи. Рано или поздно от таких избавляются. Например… топят. Даже если ты Папа.

— Ого, — негромко сказал я, когда мы миновали пещеру и вошли в анфиладу комнат.

Прямо из стен вырастали скульптуры, выточенные из материала, очень напоминающего раухтопаз. Все как один — не человеческие. Все как один — скорбные, сонные и невероятно отталкивающие. Это были демоны совершенно разных видов и размеров.

— Сюда бы наших специалистов, — с некоторой долей сожаления произнес отец Март. — Можно было бы составить превосходный бестиарий. Где твой собор, Сиокко?

— Через шесть комнат, направо.

Мы шли мимо зловеще нависающих над нами отродий, и наши шаги звучали точно чья-то песня на непонятном языке.

— Странное место. Звуки сходят с ума.

— Люди тоже, Людвиг. — Инквизитор кивнул на очередные мясные останки, лежавшие возле колена гигантской рогатой твари, которая почти целиком вылезла из стены. — Иначе как сумасшествием я череду таких убийств не назову.

Храм был наполнен голубым светом полной луны, проникавшим сюда через синие витражи. Колонны — берцовые кости, потолок высотой почти в тридцать ярдов, скрепленный контрфорсами-позвоночниками, залитые воском подсвечники с угасшим пламенем, чаша, в которой вместо освященной воды была темная жидкость, без всякого сомнения кровь.

Едва ощутимо пахло серой.

Сиокко хотел пройти к алтарной части по центральному нефу, но клирик остановил его, указав на левый, боковой.

— К средокрестию пройдем здесь. За хорами должен быть выход.

Мы так и сделали. И преодолели почти половину пути, когда я услышал тихий шепот, а затем увидел парящие под потолком фигуры в бледном лунной свете.

— Стойте! — сказал я, и они сразу остановились. — Темные души…

В этот момент сверху на нас упала целая стая смрадных, сипящих созданий. Полыхнула церковная магия, громом отозвавшаяся в этом мрачном месте, во все стороны брызнули витражи — синие капли крови взвывшей церкви.

Я швырнул знак вверх и тут же кинул фигуру под ноги моим спутникам, защищая их. Но не успел обезопасить себя. Одна из тварей врезалась в меня, протащила по полу, села на грудь и плюнула в лицо прежде, чем я успел скинуть ее.

Что-то сладкое забило мне рот и ноздри, в глазах помутилось, а затем купол собора лопнул и втянул меня в себя, точно в жадную, голодную пасть демона.


Какое-то время я слышал отдаленные крики Сиокко. Крики боли и гнева, словно кричал кот, которого засунули в мешок. Было понятно, что он пытается сопротивляться, вырваться на волю, но безуспешно.

Я вяло подумал, что стоило бы встать и помочь ему, но апатия, охватившая меня, мягкой рукой уничтожила это желание. Крики отдалились, стихли, и лишь шепот колыбельной, витавшей в зале грез, осенними листьями шелестел у меня в ушах.

Где-то на краю сознания еще продолжала биться в силках мысль, что все это неправильно, что надо бороться. Не дать поглотить себя чреву вечной дремоты, липкой как паутина. Но я был неспособен разорвать эти нити и остался лежать на полу, до тех пор пока моя одежда не сгнила, плоть не ссохлась, а затем не исчезла, а неведомые серебристые сорняки не проросли между ребер, оплетя их, словно плющ кладбищенскую ограду.

Я лежал тысячи лет, в мире, где не было времени, и вечная полная луна превращала мои кости в дымчатый раухтопаз. Но и на это мне было плевать. Я слышал лишь шепот колыбельной. Они пели мне ее отовсюду, пели с той невероятной лаской, что может быть лишь у близких, родных существ.

Тот, что объяснил мне, как это — слышать Песню, всегда был рядом, свернувшись в ногах, словно верный сторожевой пес. Он стал частью меня, и я был им. А мои братья, похожие на прекрасных морских скатов, неспешно парили под высоким куполом странного собора, сверкая белесыми, никогда не знавшими солнечного света телами.

Порой они превращались в звезды, водя надо мной хороводы, порой становились птицами с опалесцирующими крыльями, оставляющими после себя свет в воздухе.

Я смотрел на их безмятежный полет, думая о том, что останусь здесь навсегда, среди теней, чужих песен, разбитых стекол витражей, окровавленного алтаря и расколотого распятия.

Не знаю, сколько это продолжалось, но резкий, скрежещущий звук, внезапно раздавшийся по соседству, вывел меня из транса. Он был столь неприятен, столь чужероден в лакуне сна, что я волей-неволей повернул череп, мертвыми глазницами уставившись на чужака.

Он стоял, прислонившись плечом к костяной колонне. Долговязый, нескладный и зловещий. Было в нем что-то смутно знакомое, словно я знал кого-то, похожего на него. В другой, прежней, пустой и совершенно неинтересной жизни. Той, в которой никогда не было такого всеобъемлющего покоя.

Затем он сделал шаг в полосу лунного света, и я его узнал. По соломенной шляпе, рваному мундиру и серпу.

Пугало.

Оно было раздраженным и смотрело на меня с такой невероятной злостью, что я захотел отползти, предупредить моих друзей-птиц, моего пса-охранника, что дремал и не ведал об опасности.

Но кости не могут кричать. Поэтому я лишь смотрел, как оно, широко шагая, приближается, нависает надо мной и хватает когтистой лапой за грудки.

От рывка у меня клацнули зубы, мотнулась голова, и я ощутил, что сижу. Увидел, что белесое создание, сбившее меня, плюнувшее мне в лицо и до этого спящее в клубке, разворачивается, зло шипит, оскаливая сотни острых игл-зубов. Я с ужасом понял, что мы с ним единое целое, что оно присосалось к моей руке своим бледным отростком крыла, точно какая-то мерзкая пиявка, но все еще был неспособен бороться.

За меня это сделало Пугало.

Когда тварь прыгнула на него, вереща будто сотня взбешенных ведьм, Пугало встретило ее ударом ноги. Сверкнул серп, взвыл ветер, и отвратительная пуповина, соединяющая меня с темной душой, лопнула, хлестанув по стенам черной кровью. Я заорал, словно новорожденный.

От страха. От боли. От отсутствия гипнотизирующей колыбельной. От внезапной свободы, с которой не знал что теперь делать.

Свободы сражаться, принимать решения, жить.

Пугало крутанулось на каблуках, на обратном движении разрубая серпом ската на две половины. И в тот же миг его товарищи, испуганными летучими мышами носившиеся под куполом, вспыхнули и упали вниз огненными кометами, разя колонны, стены, алтарь, орган, сложенный из человеческих ребер, и пол.

Во все стороны вновь брызнули осколки, и я инстинктивно закрыл лицо. А когда вновь решился посмотреть на мир, который мне вернули, Пугало уже ушло.

И я остался один.

Меня немного пошатывало, но я не падая добрался до хоров. Там вповалку, в озере крови, лежал почти десяток трупов. Все те же спутники герцогини, которым, в отличие от меня, не удалось избавиться от назойливого внимания темных душ, живших в соборе.

Я не знал, что это были за создания, и подозревал, что в нашем мире у них даже имени нет. Братство никогда не сталкивалось ни с чем подобным. Я посмотрел назад, на анфиладу, теперь казавшуюся такой уютной и безопасной. Там было начало пути обратно, дорога к дому. Но я не вернулся. Толкнул гнилую деревянную дверь и вошел в небольшую часовню.

В скобах висели факелы, горевшие, как и все в этом дьявольском мире, белым пламенем. Я увидел лестницу, уходящую вниз, и стал спускаться. Следовало найти отца Марта и вьефа.

Идя вперед, я думал о Пугале и о том, как оно здесь оказалось. Одушевленный постоянно преподносит сюрпризы. То оживляет тыкву, то без труда проходит защиту каликвецев, то, точно блоха, прыгает в ад, лишь для того, чтобы отыскать меня. Об этой темной сущности уже пора писать книги, так как с подобными созданиями Братство никогда не сталкивалось. По сути дела, мы вообще мало знаем об одушевленных, а уж о том, что они могут перемещаться между мирами, даже не подозревали.

Сиокко я нашел в веретенообразной комнате, из которой открывался вид на дикий сад. Вьеф лежал на полу, рядом с четырьмя человеческими трупами. Вокруг валялось брошенное оружие. Я подошел к помощнику инквизитора, заглянул в потускневшие золотистые глаза, только чтобы убедиться, что тот мертв. Прежде чем погибнуть, ему удалось забрать с собой нескольких нападавших.

Задерживаться я не стал. Иному, в отличие от инквизитора, который, надеюсь, еще жив, помочь уже нельзя.

Впереди начинался настоящий лабиринт из балконов, галерей и лестниц. Я довольно быстро понял это, вернулся назад, думая, каким образом отметить свой путь, когда увидел в смежном коридоре темную душу. Она походила на старика с жиденькой бороденкой — сухого, узкоглазого и суетливого. Затаившись, сущность наблюдала за мной, и я дал себе труд подыграть ей. Пошел в ее направлении, делая вид, что не замечаю опасности, корча из себя обычного человека.

Старик радостно потер ладошки, протянул ко мне руки и тут же схлопотал в зубы. Удар моего кулака повалил его на пол, и, прежде чем он хоть что-то успел сделать, я вдавил каблук ботинка ему в кадык, извлекая из-под куртки кинжал.

— Страж! — взвыл он. — Невозможно!

Впрочем, душа сразу же заткнулась, когда острое жало клинка оказалось рядом с ее лицом.

— Мне нужен провожатый через лабиринт. Я ищу инквизитора.

— Не видел таких.

— Одет как благородный. Был с четырехруким иным существом.

— А-а-а… Этот. Да. Их тащили от собора. Оглушенных. Твой четырехрукий очухался, и его прибили. А второго унесли в зал Поклонения.

— Проводи меня.

— Черта с два. Ты мне ничего не сделаешь. Я и так уже в аду!

— Ты пока не в самом плохом месте. Что, если я отправлю тебя на пару этажей ниже? — По его глазам я понял, что моя угроза попала в цель. — Проводи меня к человеку, которого я ищу, затем покажи дорогу назад, и будем считать, что этот ад тебе подходит.

— Договорились, — сдался тот, и я отошел, давая ему возможность встать, одновременно создавая знак, материализовавшийся у темной души на руке.

— Эй! Ты! — тут же взвился он, отчего вокруг его головы пошли серые искажения. — Что это?!

— Защита от твоих глупостей. Обманешь меня, он взорвется. Попробуешь сбежать, он взорвется. Нападешь, он взорвется. Предупредишь кого-нибудь…

— Ладно! Я понял! Понял!

— И ты отправишься вниз, — закончил я. — А теперь вперед, и побыстрее.


Мне казалось, что он водит меня по кругу. Все было одинаковым, словно зеркало, которое отражает другое зеркало, отчего находящиеся в них предметы множатся до бесконечности…

Но затем я понял, что в том, как мы идем, есть какая-то система, благо по пути мы наткнулись еще на одно тело.

— Это для демона? — спросил я.

— Нет. Это откуп тем, кто живет в соборе и останавливает чужаков.

Я понял, что он говорит о «скатах», обездвиживших нас.

— Почему ты не напал на людей ведьмы?

Тот глянул на меня как на безумного:

— Они поклоняются ему. Если бы я кого-нибудь тронул, он бы скинул меня на самое дно. Ни один смертный такого не стоит.

— Ты очень разумен для темной души.

Тот равнодушно пожал плечами и зашаркал дальше, поднимаясь по винтовой лестнице.

— Кто здесь живет?

— Я не произнесу его имени. Иначе он придет. А я не хочу, чтобы эта штука на руке взорвалась.

— Женщина уже здесь была?

— Трижды. В компании с герцогиней всегда много тех, кто готов отдать жизнь ради нее.

— Чего она хочет?

— Спроси у нее.

— Я спрашиваю у тебя.

Старик злобно посмотрел на меня через плечо, внезапно оскалив острые зубы, но нападать не решился. Подавил свое раздражение, буркнув:

— Она приносит ему жертвы. А затем открывает дверь и уходит. Так делала ее мать. И мать ее матери. И остальные. Все бабы в ее роду приходили сюда последние восемь сотен лет.

— И демон их не трогает?

— Ты вообще слушаешь меня? Они поклоняются этому ленивому ничтожеству! Жрут мертвецов, что дает ему силу. Если он их прикончит, то кто будет приносить ему радость? Я, что ли?

Несколько минут мы шли в молчании. Стены здесь источали черную, блестящую как зеркало кровь. Она струилась по полу, утекала по лестницам вниз, лилась с балконов, собираясь внизу смрадным озером.

— Далеко еще?

— Близко.

— Много здесь таких, как ты?

— Только я. — Тема ему была неприятна.

Зал Поклонения был окольцован балконом с высокими алебастровыми перилами, которые через каждые двадцать ярдов украшала гаргулья с булавой. Внизу горели факелы и стояли люди. Пятеро мужчин. Двое в платьях благородных, трое одеты как слуги. И одна бледная женщина в темно-синем плаще.

На полу был начертан рисунок, похожий на тот, что я видел в спальне герцогини. Только этот был гораздо больше, и в центре лежал отец Март. На его груди дремал белый «скат», и поблизости не было друга-Пугала, который мог бы спасти инквизитора, как спас меня.

Герцогиня нараспев что-то говорила, покачиваясь из стороны в сторону, пребывая в трансе. Ее люди нервничали, это было видно по их лицам, пока они осторожно обрисовывали собственной кровью линии на полу. Я не собирался спускаться, здраво полагая, что слишком неравны шансы одиночки против пятерых вооруженных мужчин и женщины, которая соображает в темных искусствах.

Поэтому я поступил единственным возможным образом — стал создавать знаки. Увидев это, темная душа шарахнулась от меня подальше.

Пришлось импровизировать, чтобы первым же броском не убить Марта. Знак, слабый и более всего напоминающий иглу, угодил в «ската», поработившего сознание инквизитора. Тварь вскрикнула от неожиданности, резко взлетела в воздух, натягивая белую пуповину.

И я сразу же швырнул второй знак, черный бритвенно-острый диск. Он без труда перерубил нить-пуповину, связывающую инквизитора и паразита, пролетел дальше и развалил одного из приспешников герцогини на две неравные части.

Наверное, для постороннего взора это выглядело крайне эффектно и совершенно неожиданно. Внезапно человек раздваивается без особых на то причин, брызжет кровью, даже не поняв, что уже мертв.

Отец Март закричал от боли, изогнувшись дугой, а я тем временем третьим знаком-копьем пробил «ската», пригвоздив того к стене. Сторонники темного культа не поняли, что происходит, но кинулись к клирику, хватая его за руки и за ноги, прижимая к полу, чтобы он не шевелился.

Церковная магия прогремела гласом божьих колоколов. Молотом долбанула по стенам, обвалила одну из двух лестниц, ведущих вниз, вдребезги разнесла пол, подняв людей в воздух. Я на мгновение ослеп, упал на четвереньки, затем откатился под прикрытие колонны, ощущая приступ молитвенного экстаза.

Сверкнуло рубиновым, в ответ полыхнул солнечный свет. Темная душа рядом со мной визжала от ужаса, хотя ей-то это все повредить никак не могло.

Наконец я рискнул выглянуть из своего укрытия. Вокруг валялись изуродованные тела. Отец Март, которого еще немного пошатывало, держал за волосы пытавшуюся вырваться герцогиню.

— Людвиг, вы очень вовремя, — поприветствовал он меня. — Что это было?

Я понял, клирик спрашивает о мороке.

— Темная душа.

— Воистину славен Господь своими помыслами. Он послал мне вас не случайно. Сиокко?

— Не выжил. — Я уже сбегал по лестнице, а старикан плелся за мной, злобно зыркая по сторонам. Присутствие инквизитора его пугало.

— Жаль. Он был настоящим воином Господним. Да перестаньте вы уже, ваша светлость! — с некоторым раздражением попросил он шипящую герцогиню и, когда та не подчинилась, ударил ее по лицу раскрытой ладонью левой, свободной руки.

От оплеухи ее голова дернулась, герцогиня охнула, разом потеряв весь свой боевой задор:

— Как вы смеете! Я сестра короля!

— Тем хуже для его величества. Когда вы будете гореть на костре, к нему тоже возникнут вопросы. У Церкви, у дворянства, у народа. Люди не любят властителей, родственники которых занимаются темной магией, едят мертвых и поклоняются демонам. Обычно такие правители недолго сидят на троне. Ведите себя хорошо. Право, я не хочу причинять вам боль, но сделаю это, если вы дадите мне хотя бы малейший повод.

— Я женщина!

— Вы ведьма, и у вас нет патента, — жестко ответил он, наконец-то отпуская ее растрепанные волосы.

— Она не опасна? — Мне не нравилось, что он дал ей свободу.

Герцогиня зыркнула на меня со злостью. Если бы взгляд мог убивать, я был бы уже мертв.

— Сейчас не опаснее змеи, у которой сцедили яд. Нам следует убираться, Людвиг. Моя магия для демона все равно что пинок в брюхо. Теперь он знает.

Герцогиня горько рассмеялась, и ее миловидное лицо исказилось.

— Вы глупцы! Убили всех моих людей! Тех, кто добровольно отдал бы себя в жертву! Без нее портал не откроешь! Прикончи стража, инквизитор. И тогда у тебя есть шанс избежать гнева моего повелителя.

Она хотела стравить нас друг с другом, посеять недоверие, разобщить.

— У меня есть куда более интересный вариант. — Клирик легко поднял ее с пола. — Вернемся назад. Портал, через который мы пришли за вами, все еще открыт, ваша светлость. Людвиг, к сожалению, я мало что соображал в последний час. Вы хорошо запомнили дорогу?

— Здесь настоящий лабиринт. Но у меня есть провожатый.

— Тем лучше. Ей доверия нет. — Инквизитор положил руку на плечо герцогини, и та вздрогнула. — Идемте, ваша светлость. Обсудим поедание мертвых, когда вернемся в наш мир.

— Мы не вернемся. Он не позволит нам. Даже такой, как ты, не сможет ему противостоять. Его слуги уже в пути. Так что трясись от страха, инквизитор!

— Я боюсь лишь гнева Господа, — ответил тот.

— Но все же бежишь от того, кто сильнее тебя.

— Вы явно спутали меня с фанатиком, ваша светлость. А теперь проявите благоразумие. Идите вперед, или я буду вынужден вас тащить.

— Теперь отпусти меня, — сказала темная душа, когда мы оказались недалеко от собора. — Выполни свою часть сделки, страж. Я не хочу быть рядом, когда он будет рвать вас на части.

— Можешь идти, — разрешил я, и инквизитор с пленницей обернулись на мои слова.

Я мог бы отправить его ниже, но это не моя работа. Я занимаюсь тем, что очищаю мир от темных сущностей и защищаю людей, а не тем, чтобы пинками распределять грешников по секторам ада.

— А это? — Старик потряс рукой, на которой сиял знак.

— Исчезнет, когда я вернусь в свой мир.

Он грязно выругался и юркнул в темный коридор, не смея настаивать.

— Стойте! — уперлась ногами герцогиня. — Дальше нельзя! Требуется жертва. Невидимые охранники в церкви нас не пропустят!

— Людвиг? Мнение эксперта, пожалуйста, — попросил отец Март, сильнее сжимая пальцы на плече ведьмы.

— Опасности больше нет.

— Что бы мир делал без стражей, — усмехнулся инквизитор.

Церковь после того, что здесь случилось, казалась разоренной бандой наемников. В боку закололо, и я предупредил:

— Демон близко.

— Еще нет. Это всего лишь его гончие. Поспешим.

Мы то и дело переходили на бег. Воняющая луком пещера, затянутое туманом странное кладбище и, наконец, зеркальное отражение особняка. Герцогиня спотыкалась, не успевая за нами, но отец Март был безжалостен и волок ее за собой, вцепившись в женщину, точно мастиф в кость.

Они настигли нас в танцевальном зале, ворвавшись снаружи, разбив стекла. Трое демонов с собачьими головами, на которых чудовищно разрослись малиновые опухоли. Поджарые, с выпирающими через серую кожу ребрами. Каждый из них был выше меня по меньшей мере на ярд, двигался на полусогнутых коротких ногах, помогая себе свободной рукой, точно обезьяна. В другой руке у них были широкие полосы металла с изогнутыми рукоятками.

Инквизитор толкнул герцогиню мне:

— К стене, Людвиг!

Я схватил пленницу за руку, безропотно выполняя приказ, отступил назад. Одно из отродий тут же ринулось мне наперерез, но споткнулось и растянулось на полу, когда Пес Господень ударил в него солнечным распятием. Огромный меч с противным звяканьем, крутясь, проехал по гладким плиткам и канул во мраке.

Две другие твари кинулись на легата Риапано. Одна взвилась в прыжке, рухнула на то место, где только что стоял отец Март, выбивая клинком из камня искры. Вторая попыталась подрубить клирику ноги, но оружие столкнулось с его ладонью и разлетелось расплавленными каплями, каждая из которых сияла, точно бриллиант, насыщенный божественным светом.

На первый взгляд инквизитор двигался не так проворно, как свора, которая на него нападала. Он ступал аккуратно, мелкими шагами, не делая никаких лишних движений и не сгибая спины, но отчего-то демонические воины не могли задеть его ни мечами, ни когтистыми лапами, ни зубами.

С каждым шагом он отводил их все дальше от нас, в противоположную часть зала. Слово, произнесенное им, грянувшее многоголосым эхом, точно пушка, раскололо голову одного из демонов, отшвырнув другого.

— Идите, Людвиг! — крикнул он, вскидывая сияющие ладони, и мне почудилось, что за его спиной собирается все небесное воинство.

Я потащил за собой наполовину ослепшую, ошеломленную герцогиню, слыша, как за спиной вовсю поют хоры и гремят колокола. В ход пошла тяжелая церковная магия, которая могла если не повредить, то ввести в экстаз обычного человека на несколько часов.

Дорогу я помнил. Оставалось совсем чуть-чуть.

— Послушайте! — Герцогиня попыталась вырваться. — Помогите мне!

— Не останавливайтесь.

— Вам не надо ничего делать! Просто дайте мне закрыть портал.

— С чего бы мне так поступать? — Мы начали подниматься по лестнице, где на перилах висело тело, проткнутое стальными шипами.

— Вы будете богаты!

— Я и так достаточно богат, — усмехнулся я.

Она хотела привести еще один аргумент, но нас нагнал отец Март, и женщина замолчала.

— Со слугами покончено. Однако хозяин наступает нам на пятки. Слышите?

Я слышал. Хруст, треск, грохот падающих стен. Что-то огромное шагало напролом, не разбирая дороги.

Мы больше не шли. Безостановочно бежали. И герцогиня быстрее всех. Она была в ужасе от того, что привела в дом своего повелителя инквизитора, и теперь встреча с демоном казалась ей куда худшим вариантом, чем костер.

Низко, протяжно заревел десяток глоток.

Я, не удержавшись, на мгновение обернулся. Нечто огромное, занимавшее все пространство, боком протискивалось по коридору, пытаясь нагнать нас. Я увидел множество голов и сотни алых глаз.

— Людвиг, быстрее! — поторопил меня отец Март, волоча на себе рыдающую герцогиню.

Мы буквально ввалились в спальню, и я с облегчением увидел, что портал все еще открыт и с той стороны стоят встревоженные наемники. Инквизитор пропустил меня вперед, сам оставшись на месте, крепко держа извивающуюся пленницу.

— Что вы делаете?! — крикнул я, находясь уже в нашем мире.

Он повернул ко мне решительное лицо;

— Планы изменились, Людвиг. Если ее сжигать, то это затронет слишком многих людей. Я вызову бурю. И в стране, и в политике. Погибнут невинные люди. А она этого не стоит! Оставайтесь на месте! — рявкнул он, когда я хотел вернуться к нему. — Вы достаточно рисковали сегодня! Думаю, ее светлость вполне готова расплатиться здесь и сейчас.

Я понял. И она поняла. Завыла, попыталась вцепиться ему в лицо и оказалась на полу.

— Вы не пройдете очищающее пламя. Вы уже в чистилище. Пора взглянуть в глаза вашему ложному богу.

— Нет! Умоляю! Я сестра короля!

— Молите Бога о прощении. И Он, а не я, когда-нибудь дарует его. Даже такая грешница, как вы, рано или поздно будет прощена.

В дверном проеме показалась зловещая масса. Головы выли, голосили, щелкали зубами, и клирик с силой толкнул женщину к демону. Она заорала, отчаянно и обреченно, врезаясь в смрадную плоть.

Когда ее тело начали рвать на части, я не стал отворачиваться. Продолжал смотреть. И смотрел до тех пор, пока инквизитор не оказался рядом и каблуком не разбил зеркало, закрывая портал.


В самый южный город Литавии — Бьенцо-Лево — я попал после того, как недалеко от Сигизии наш корабль едва не взяли на абордаж хагжитские пираты. Капитану пришлось сильно забирать к востоку. Там нас догнал запоздавший весенний шторм. Последний и самый сильный в этом году.

Наше торговое судно изрядно потрепало и побросало по волнам, отнеся еще восточнее. Так что оставшееся расстояние до Билеско мне предстояло добираться по суше, и Бьенцо-Лево вполне годился для начала следующего этапа путешествия. Я намеревался найти подходящий дилижанс и достичь точки назначения меньше чем за неделю.

Место было так себе. Неуклюжие дома, состоящие из множества пристроек, громоздящихся друг на друге, словно кубики, с помощью которых ребенок хочет достать до неба. Получающиеся башни казались совершенно ненадежными, словно вот-вот собирались упасть мне на голову. Застройка была такой плотной, что темно-бордовые, точно голубиная кровь, черепичные кровли сходились друг с другом, как два пьяных товарища, оставляя от небесной лазури лишь узкую щель, через которую на улицы едва-едва проникал свет.

Здесь всегда царили сумерки, было сыро и грязно. Запах тоже не предполагал приятного времяпровождения, особенно если учесть, что в соседнем квартале находились красильни, в которых обрабатывали свиные, лошадиные и бычьи кожи. Ветер то и дело доносил тошнотворные ароматы из чанов, где выдерживались шкуры, а по сточной канаве тек разноцветный ручеек из краски.

Проповедник скалился, словно Пугало. Он, в отличие от меня, был избавлен от вони. И не переставая радовался, что шторм не поглотил корабль, что наконец-то наступило лето, что история с инквизитором закончилась для меня хорошо. Старый пеликан был настроен до того благодушно, что я даже начал думать, что его подменили.

Внутренняя часть города была огорожена дополнительной, очень старой и низкой стеной. Имелись и ворота — две арки, одна из которых служила для входа, другая для выхода. Двое стражников взяли положенную мзду за проезд и, не задав мне никаких вопросов, отпустили.

Внешне улицы здесь мало чем отличались от тех, по которым я ехал несколько минут назад, — такие же темные, узкие, хаотично расположенные. Но, к счастью, не воняли красильней, и от этого из глаз не текли слезы.

Мне несколько раз пришлось крикнуть, чтобы дали дорогу. И раз двадцать прижаться к лошадиной шее, дабы не разбить голову о низкие выступы, балконы и щиты с гербами ремесленных кланов да названиями постоялых дворов. Дорога оказалась мощена широким, плоским камнем, и эхо от ударов конских копыт металось вокруг меня, отражаясь от сдвинутых друг к другу стен.

Главная улица, заканчивающаяся ратушей с часовой башней и чумным столбом, посвященным Деве Марии, была отдана под ярмарку. Тут торговали в основном фруктами, мешками с зерном и солью, которую привозили с юга.

Контора «Фабьен Клеменз и сыновья» располагалась в башне, возвышающейся над другими домами этого района на целых два этажа.

— Странные постройки. — Проповедник, задрав голову, оценил увиденное.

— Сто лет назад прибрежные поселения страдали от пиратов, и если разбойники брали внешний периметр укреплений, то жители прятались здесь.

— Но времена изменились. Теперь это уже не крепости. Я вижу, что прорубили окна и разобрали стены во многих местах.

Я передал лошадь на попечение слуги, вошел внутрь. Почти сразу же появился предупредительный клерк с совершенно незапоминающимся лицом. Взял ивовый прутик, изучил данные с моей руки.

— Господин ван Нормайенн, рады видеть вас в нашем заведении.

— Есть для меня корреспонденция?

— Одну минуту. Я проверю.

Ждать пришлось не минуту. И не две. Но он вернулся, вручая мне несколько конвертов и перетянутый бечевкой небольшой сверток. Три письма были от Гертруды, одно от Львенка. Я отложил их на потом.

— Вы позволите? — спросил я у клерка, кивая на сверток.

— Для наших клиентов все что угодно.

Я сел в кресло, кинжалом разрезал веревку, развернул вощеную, все еще холодную после магии пересылки бумагу. Книга в темно-зеленой обложке и записка: «Выполняю свое обещание».

Я прочитал тисненные на телячьей коже буквы:

> Яков Тинд «О поздней империи и создании княжеств».

Чувствуя, что Проповедник заглядывает мне через плечо, открыл шестую страницу и посмотрел на рисунок, где был изображен портрет темного кузнеца.

Этот человек чем-то походил на меня. Судя по всему, высокий и сильный, светловолосый, с густой бородой, синеглазый. Вот только смотрел он прямо и грозно. Я опустил глаза и прочитал всего лишь два слова: Император Константин.

### История четвертая. Проклятый горн

Несмотря на сильный дождь, густой запах сосновой смолы витал в воздухе. Я шел через намокший бор, закинув сумку с закрепленным на ней палашом себе за спину, и влажная мягкая хвоя глушила мои шаги. Какую-то птаху не смущала непогода, и она, не заботясь о воде, льющейся с неба, пыталась петь.

Было жарко, и я парился в плаще, затем и вовсе снял его, рассудив, что нет разницы, каким способом стать мокрым. Проповедник отсутствовал. Вчера мы с ним крепко поспорили по теологическим вопросам, в частности о пребывании человека в аду, его возвращении и чем это грозит его душе. Когда после долгой дискуссии я привел вполне разумный аргумент, что мне, как стражу, этот факт биографии абсолютно ничем не может грозить, он вспылил и «хлопнул» дверью. Теперь небось остывает да накапливает новую порцию брюзжания.

Так что я шел в полном одиночестве, ни о чем особо не думая и поглядывая по сторонам. За редкими можжевеловыми кустами заметил шалаш, пристроенный к золотистому стволу столетней сосны. Он был весь усыпан старыми, пожелтевшими иглами и казался давно заброшенным. Что и неудивительно. Места тут довольно безлюдные.

Я заглянул в него, ощущая тяжелый, пряный запах, и увидел под потолком сушащиеся вязанки трав.

— Могу помочь? — спросил голос у меня за спиной.

Я неспешно повернулся для того, чтобы столкнуться с совершенно голым лиршем. Он стоял, уперев руки в бока, и глядел мрачно. Ростом с меня, весь покрыт золотистой чешуей, издали ничем не отличимой от коры сосен, с темными ореховыми глазами, прямой линией рта и зелеными волнистыми кудрями, находящимися в совершенном беспорядке.

— Возможно. Я ищу заброшенную деревню, на берегу реки.

— Про помочь это была ирония. Вроде так у вас, людей, говорят, — буркнул тот. — Хотя ты не человек. Впервые вижу такого.

Он чувствовал Темнолесье в моей крови, но, в отличие от других иных существ, не понимал, что это такое.

— Я страж.

— К чему тебе эта деревня? — помолчав, спросил он. — Одни замшелые развалины.

— Два года назад там было наводнение, река подмыла берег и обнажила могилы. После этого недалеко от поселения погибли несколько охотников. Город попросил меня проверить это место.

— Город? То есть приор. Он та еще шельма и любитель промискуитета.[141] Охота тебе на него работать?!

— Смотрю, ты довольно много знаешь о нем.

— Приходилось сталкиваться с этой паскудой. Он меня из городского парка выгнал, нечистью назвал и адской курвою. Я ему, твари похотливой, за это все овощи на монастырских грядках сгноил. Теперь из-за него, чтобы с травниками встречаться, надо лишних два часа идти. Вино у тебя есть? — неожиданно спросил он.

— Нет у меня вина.

— Ну тогда проваливай. — Он махнул ветвеобразной рукой. — Там твоя деревня. Только душ никаких нет. Визаган твоих охотников прикончил. Я своими глазами видел.

Он потеснил меня и забрался в шалаш, показывая, что беседа завершена.

Я пошел своей дорогой, добрался до речного берега. Высокого, обрывистого и песчаного, в котором было множество стрижиных гнезд. Из-за дождя над неспокойной водой летало лишь несколько птиц, то и дело пронзительно кричавших «сквииииир».

Двигаясь вдоль реки, я думал о том, что задерживаюсь уже на сутки, хотя давно должен был быть в Билеско, где меня ждет Гертруда. Но и проигнорировать сообщение о темных душах тоже не мог, оставляя незаконченное дело на другого стража, который, возможно, окажется в этой дыре через год, а то и два.

Заброшенная деревня, а точнее, то, что в северных княжествах называлось хутором, была сильно поглощена молодым лесом. Двенадцать изб с провалившимися крышами, одичавшие огороды, замшелые бревна. Люди давно оставили это место.

Кладбище тоже оказалось скромным. Я с трудом различил среди дикого шиповника с десяток могил. Раньше их было больше, но подмытый после половодья берег рухнул вниз, увлекая за собой останки.

Я расчистил кинжалом место для работы, убрав высокие заросли и подготовив площадку для фигуры. Нарисовав ее, увидел, что ни одна из граней не загорелась. И это подтверждало слова лирша. Темных душ здесь не было, но все же я не спешил уходить.

За фундаментами сараев нашел более-менее подходящий спуск к реке. По счастью, почва здесь песчаная, так что мне не грозило поскользнуться и свернуть себе шею.

От воды пахло свежей рыбой, от земли — едва уловимо тленом. Я прошел по сухой полоске до кладбища, осмотрел фрагменты темных костей, которые пока еще не утащило на дно. Задрав голову, изучил берег, увидел «срез» кладбища — ниши могил, наполовину висящие над обрывом гробы. Три целых, четыре раздавленных, с торчащими из них черными останками.

Зловещее место. Темная душа здесь вряд ли зародится, все сроки уже прошли, а вот злобный одушевленный спустя пару десятков лет запросто. И не важно, что кладбищу осталось просуществовать не больше года, до следующего разлива реки, которая заберет в себя уцелевшие захоронения. Они все равно будут здесь, пусть и скрытые водой. Работу я закончил быстро: резервная фигура для проверки на наличие темных душ и еще пара рисунков, блокирующих любую вероятность, что здесь заведется нечто злобное и опасное для человека.

Поднявшись обратно, я увидел на краю, перед обрывом, огромные следы кабаньих копыт. Вне всякого сомнения обитающий неподалеку визаган наблюдал за мной, пока я работал, и уехал так же незаметно, как и появился. Печать Софии, живущая в моей крови, остановила его от желания попробовать мое мясо.

Возвращался я тем же путем, что и пришел. Дождь и не думал переставать, шуршал среди сосен успокаивающе и сонно. Вокруг звенело комарье. Лирш валялся в своем шалаше, наружу торчали лишь золотистые пятки. Он очень удивился, увидев меня снова, и крикнул в спину:

— Скажи этому евнуху приору, что, если хочет снова жрать свежие овощи, пусть разрешит мне жить где прежде! Скажешь?

— Скажу.

Я выполнил свое обещание, но приор, совсем еще не старый мрачный мужик, услышав об ином, помрачнел еще больше с тех пор, как узнал, что дело не в темных душах, а в визагане.

— Может, убьешь эту тварь, раз не нашел душ?

Я так и не понял, о ком он просит, о лирше или же о всаднике на кабане.

— Сожалею, но это не моя сфера деятельности.

Он не стал настаивать и, чтобы избавиться от меня, спросил, сколько мне должен город, ожидая, что я обдеру их казну как липку. Я взял с него номинальную плату за стандартную проверку территории и уехал первым же дилижансом.


Уж не знаю, кто меня разбудил на рассвете. Проповедник или тряска. Мы въезжали в Билеско по Атейскому тракту. Я открыл глаза, затем потянулся, пытаясь хоть как-то прийти в себя после неудобной ночевки.

На соседней лавке спал уже старый, неразговорчивый художник, ехавший в столицу Дискульте расписывать церковь Санта Энграсия. Подложив толстую руку под небритую щеку, он негромко посапывал, несмотря на то что дилижанс подпрыгивает на каждой ямке.

Проповедник сидел напротив, глядя в маленькое, забрызганное грязью окошко. Из-за гор поднималось солнце, и небо было алым, летним, адским. В уже начинавшем дрожать мареве угадывалась жара, пришедшая на смену прохладным дождливым дням. Июнь, как и все летние месяцы на юге, обещал быть ничуть не более комфортным, чем чистилище. Во всяком случае, для северного человека, предпочитавшего зону княжеств и редко бывавшего в столь далеких областях нашего христианского мира. В отличие от Натана и Львенка я не слишком люблю и знаю этот регион, хотя мне и случалось здесь бывать.

Проповедник же, остывший после нашего спора, был весь в предвкушении. Он никогда не забирался так далеко от своей родины, слышал, что женщины города, в который мы скоро попадем, самые красивые в мире, что сокровищ в церквях больше только у флотолийцев, что Билеско — это почти что рай на земле и поклониться мощам апостола Луки обязан всякий верующий, даже если он уже мертв.

Дилижанс остановился на временной почтовой станции, в пригороде, расположенном на небольшом холме, с которого открывался вид на город. Я выбрался наружу, вытащив из-под лавки клинок и сумку, слыша, как возница с руганью пытается растолкать не желающего просыпаться художника.

Город, обнесенный светло-желтыми стенами, возвышался на отвесном алебастровом берегу Золотого моря, имея лишь одну пригодную гавань для захода кораблей, расположенную гораздо ниже укреплений. Отчего большую часть грузов, доставляемых по воде, поднимали вверх или на мулах, или с помощью новейшего изобретения флотолийских инженеров — канатной дороги. Ее приводили в движение огромные колеса, которые крутили волы в Приморском бастионе.

На тракте был нескончаемый поток всадников, телег и пеших путников. Я влился в эту разношерстную толпу, слушая обрывки разговоров, пересуды и ругань. Мимо прошли два десятка монахов из нищенствующего ордена отшельников Святого Августина, они распевали гимны, прося защитить всех путников, что оказались вместе с ними на дороге. В кружку, которую нес один из них, постоянно кидали монеты.

— Красиво поют, — оценил Проповедник. — Слышал, что говорят люди?

— Юстирский пот пришел в южный Сарон. И вроде бы появился даже в пригородах Виоретто. Это рано или поздно должно было случиться.

— Порой меня просто поражает твой фатализм! — фыркнул тот, но тему продолжать не стал, отвлекся на драку двух купцов.

Проехала кавалькада богато одетых всадников при оружии, и все расступились, давая им дорогу. Поднялась пыль, какой-то ремесленник закашлялся, послал проклятье вслед благородным.

На Масленичных воротах стояли усиленные патрули, проверяли каждого, поэтому я застрял в очереди на полтора часа. Проповедник злился и спрашивал, почему я не воспользуюсь своим правом, как любой страж, входить в столицы без всякого ожидания.

Но я не желал привлекать лишнего внимания. Свое пребывание в Билеско я хотел сохранить в тайне, насколько это только возможно. В моих планах было отыскать законника Сисэрино Руджеролло, который может вывести меня на темного кузнеца. Я собирался представиться вымышленным именем.

Недалеко от рва, сухого, сильно заросшего кустарником, стояло несколько виселиц. На них болтались трупы разной степени свежести, и у каждого на груди висела обязательная табличка, говорившая любопытным, за какое преступление шея человека оказалась в петле. Любопытных вокруг было много, но умеющих читать слишком мало. Какой-то молодой человек, судя по берету, студент одного литавийского университета, начал декламировать всем желающим причину казни, но быстро понял, что его знания довольно сильно раздражают простых людей и ему вот-вот намнут бока. Чтобы не умничал. Так что паренек затерялся среди толпы, смекнув, что не стоит злить народ.

— Богородица, спаси, — вздыхала толстая прыщавая тетка передо мной. — Чего так долго-то? Вымокнем все.

С севера, со стороны Золотого моря, медленно приближались грозовые облака. Когда дошла очередь до меня, я попал к одной из семи троек стражи, расспрашивающих вновь прибывших.

— Кто, откуда и зачем? — наверное, в тысячный раз задень поинтересовался загорелый мужик, поправляя ремешок мориона, впивающийся ему в подбородок.

— Переплетчик. В данный момент прибыл из Ливетты по персональному приглашению кавальери Лоренцо Риннучини.

— Бумаги есть?

Я вытащил из сумки письмо, которое мне переслала Гертруда, протянул солдату. Он, несмотря на то что не был офицером, умел читать. Но больше внимания уделил печати на конверте — алому быку.

— Клинок у тебя зачем? — между делом поинтересовался он.

— На дорогах бывает опасно.

— Ремесленникам в городской черте можно носить кинжалы и корды. Дойдешь до дома, оставишь, или будут неприятности.

— Хорошо.

— Два сентерима.

— Почему два? — для дела удивился я.

— Потому, что ты на работу пришел, а не в гости.

Уже не споря, я бросил в прорезь закрытого на замок ящика две мелкие серебряные монеты и вошел в густую тень воротной арки. Сразу за ней, примыкая к стене, начиналась караулка и небольшой двор, превращавшийся в узкую улочку, эдакое бутылочное горлышко, способное устроить настоящую давку для тех, кто пойдет на штурм и все-таки прорвется в Билеско этой дорогой.

— Эй, переплетчик! — окликнули меня. — Подойди.

Офицер с плюмажем на легком шлеме стоял возле караулки. С ним были двое в одежде городских жителей, но при оружии. По их выправке я понял, что они явно не из тех, кто не умеет постоять за себя.

— Что случилось? — закудахтал Проповедник. — Чего им надо?!

— Без паники.

Я не видел причин упираться, подошел, и солдат с раздражением скривил губы:

— У этих господ к тебе пара вопросов.

Сказав это, он развернулся на каблуках и направился к воротам. Я получше рассмотрел двух неизвестных. Один приземистый, плотно сбитый, с короткой прической-ежиком на массивной голове, выглядел расслабленно и улыбался. Второй, начавший лысеть, со свежими порезами от бритвы на впалых щеках, казался куда более серьезным.

— Нам лучше поговорить внутри. — Порезанный распахнул дверь.

Я не собирался никуда идти с теми, кого видел впервые, и они поняли это.

— Мы настаиваем.

— Вы не можете настаивать, сеньоры. Если я только не увижу доказательств, что у вас есть на право действовать подобным образом в пределах городских стен.

В том, что какое-то право у них точно есть, я был уверен. Потому что редко лейтенант стражи подчиняется двум гражданским. Весь вопрос лишь в том, кто они такие.

Порезанный с раздражением положил руку на висевшую у него на поясе широкую чивону, но его товарищ с улыбкой попросил:

— Не надо злить волков, Джанкарло. Разумные люди всегда договорятся друг с другом. В каком-то кармане у меня была эта хрень…

Он зашарил по куртке, и его неспешный, обстоятельный поиск вызвал еще большее раздражение у приятеля. Наконец тот не выдержал, буркнув:

— Бога ради, Эспозито! — и протянул мне на ладони золотой диск, на котором был выбит спящий под деревом единорог. — Тайная служба короля Альфонсо, переплетчик.

Тайная служба есть у всякого уважающего себя короля, князя и герцога. Я редко сталкивался с этими людьми, но прекрасно знал, что они частенько наделены серьезными полномочиями. Еще чаще их методы были беспринципными, а паранойя огромной.

— Думаю, мне стоит предупредить твою ведьму, — пробормотал Проповедник, которого порой довольно быстро осеняют очень хорошие, по цене бриллиантов идеи.

Он исчез, точно утренний туман, оставив меня наедине с этой парочкой.

— Еще какие-нибудь доказательства или этого хватит? — Джанкарло убрал жетон обратно в карман.

— Я мог бы сказать, что нездешний и, возможно, у каждого афериста есть такая штуковина, не будь она сделана из чистого золота.

— Соображаешь, — довольно улыбнулся Эспозито, и я увидел, что в его зубах настоящая просека, такими редкими они были.

Джанкарло снова указал мне на дверь, злясь, потому что на нас то и дело поглядывали проходящие мимо люди, но я и с места не двинулся.

— Все еще не вижу причин куда-то идти, — возразил я, видя как улыбка пропадает с широкого лица Эспозито. — Чем тайную службу заинтересовал скромный переплетчик? Вы, ребята, явно не ведете беседы с каждым приходящим в ваш город.

— Нагл ты для переплетчика. — Приземистый вновь остановил своего друга. — Но вполне обычен для стража.

— Вы не менее чванливые ублюдки, чем законники. Да, мы знаем, кто ты такой на самом деле! — У Джанкарло дернулась щека. Было видно, что он сдерживает себя из последних сил. Удивительно нервный парень.

— Мы просто хотим поговорить, ван Нормайенн. Не трать попусту время ни свое, ни чужое. Так что заходи, или начнем безобразную драку на глазах у зевак. Уверен, тебе и нам она нужна меньше всего.

В караулке пахло супом, было душно, несмотря на открытые окошки, в дальнем углу стояли сколоченные в два яруса грубые кровати. За столом несколько стражников без кирас, в намокших от пота темных рубахах играли в кости. Еще один облизывал тарелку после завтрака.

Кубики со стуком били о доску, катились, останавливались. Слышался тихий разговор.

— Пошли вон, — сказал солдатам Джанкарло.

А куда более тактичный Эспозито улыбнулся, сглаживая ситуацию:

— Погуляйте пару минут на улице, ребята. С меня вино.

Они безропотно встали со своих мест, тот, что был с тарелкой, забрал ее с собой. Судя по всему, эту парочку стражники видели не в первый раз, и у них не возникало вопросов, почему они обязаны подчиняться.

— Откуда вам известно мое имя? — спросил я, садясь так, чтобы за спиной у меня оказалась стена с выцветшей штукатуркой.

— Приор сообщил о твоем визите в Филесто и что ты уехал на дилижансе в Билеско. Нам всего лишь оставалось правильно выбрать ворота и дождаться тебя. — Эспозито взял стул, повернул его и тоже сел, положив руки на спинку.

— Я под колпаком у тайной службы короля? Довольно странно, учитывая, что я не был в вашей стране лет двенадцать.

— Мы всего лишь наблюдаем, — поднял крепыш руку, успокаивая меня, хотя я в этом не нуждался. — Король хочет знать, сколько в его столице стражей, а сколько законников. Он научен горьким опытом, что, когда людей из Братства и Ордена собирается много, случаются вещи вредные для государства.

— Вы о Садосском кризисе? Его величество так волнует прошлое? Уже семь лет минуло.

Тогда Орден Праведности ловил в Дискульте стража, нарушившего законы, по которым мы работаем. Преступление было серьезное и, к сожалению, реальное, молодой дурак собрал кинжалом несколько светлых душ, отказался от глубокой проверки клинка, убил двоих и бросился в бега. Его обложили как медведя, король, следуя правилам, дал законникам всю полноту власти для решения вопроса.

И те наломали дров не меньше мальчишки. Перенервничали настолько, что по ошибке прикончили маркиза из Садоса, западного региона Дискульте, перепутав его со стражем. Взбешенные вассалы маркиза собрались и перебили почти сорок человек орденцев и тех, кто им служил. На всеобщую беду, в свите законников оказались три фаворита короля, решивших, что будет забавно на этот раз поучаствовать в охоте не на лису, а на человека из Братства.

Фавориты, как того и следовало ждать, были из знатных фамилий, и родственники решили отомстить за их смерть. В итоге в стране едва не разразилась гражданская война. Отделались сотнями трупов, чередой сгоревших деревень и мельниц и мятежом в двух провинциях.

— Но осадочек-то после того случая остался. Вы как искорки в сухой соломе. Зазеваешься, и вот уже вокруг все пылает. Мы здесь для того, чтобы избежать пламени. Ответите на несколько вопросов?

— Не вижу причин отказываться.

Будь тут Проповедник, он бы сказал, что нечего мне было помогать приору, тогда никто бы не узнал о моем приезде в город. Он конечно же прав, никто не узнал бы, но стражи не отказывают в помощи, если дело касается темных душ. Иначе города просто перестанут платить Братству положенные суммы.

— Уш! — негромко позвал Эспозито, и с верхней кровати бесшумно спрыгнул иной.

У него была черная кожа, редкие белые волосы и светло-голубые узкие глаза. Руки тонкие, точно веточки, с изящными длинными пальцами.

Я знал этих существ, их называли вестниками правды, и прозвище настолько прижилось, что за ними давно забылось оригинальное имя.

— Не возражаете, если Уш поприсутствует при разговоре? — вежливо спросил Эспозито.

По лицу Джанкарло было видно, что он бы был не против, если бы я возражал. Тогда можно было бы сказать, что мне есть чего скрывать, и продолжить беседу уже не так цивилизованно.

— Нисколько.

Уш сел напротив, я закатал рукава, положил руки на стол, и тот опустил горячие, шершавые пальцы мне на запястья.

— Простите мою назойливость, — прошелестел он.

— Вы приехали под чужим именем. Вам было что скрывать?

— Да.

Искатель правды не шелохнулся, а Эспозито, понимая, что я не склонен говорить лишнее, уточнил:

— Озвучьте причину своей маскировки. Пожалуйста.

И здесь я тоже не стал врать:

— Не желаю, чтобы Орден Праведности знал о моем присутствии. Выражаясь вашими словами, мне совсем не нужен пожар. Законники лишь путаются под ногами и мешают нормальной работе. Я не люблю их внимание.

Я и вправду не желаю, чтобы Сисэрино Руджеролло знал о моем приезде.

— Вы в городе по личной инициативе?

Оставалось порадоваться тому, что совет одобрил мои действия.

— Нет. По заданию Братства.

— Каково это задание?

Тут я мгновение подумал над более точной формулировкой:

— Как всегда: поиск и уничтожение тех, кто опасен для нашего мира. — На мой взгляд, это вполне подходило под розыск темного колдуна.

Уш и глазом не моргнул.

— Бумаги, которые вы предъявили на входе, настоящие?

Я этого не знал, но верил, что они не фальшивка.

— Да.

— Вы знакомы с кавальери Лоренцо Риннучини?

С учетом, что такого человека не существует, ответ был очевиден:

— Нет.

Джанкарло удивился:

— И вместе с тем у вас бумага от него.

— Да.

Агент тайной службы нахмурился, видя, что я не собираюсь облегчать ему жизнь:

— Почему у вас приглашение от Риннучини, если вы незнакомы?

— Полагаю, потому, что мне его прислали из Братства.

— Какие дела у вас будут с кавальери?

— Надеюсь, что никаких. Это был всего лишь пропуск.

— Вы собирались с ним встречаться?

— Нет.

— Где вы планировали остановиться?

— В трактире.

— Господин ван Нормайенн! — вспылил Джанкарло. — Отвечайте более подробно!

— Вы что-то путаете, — нехорошо усмехнулся я. — Я здесь по доброй воле, господа. И отвечаю как хочу на вопрос, который мне был задан. Если вам что-то не нравится, спрашивайте лучше.

— Название трактира, где вы планировали остановиться! — чуть ли не прорычал Порезанный.

— «Кубок и ковш».

— Знаете ли вы о замыслах Риннучини против короля Дискульте? — внезапно спросил Эспозито.

— Нет.

— Замышляете ли вы против короля Дискульте?

— Нет.

— Повлекут ли ваши действия угрозу для короля, города Билеско или государства?

— Нет.

Искатель правды вел себя как и прежде, смотрел в одну точку.

— Расскажите, что конкретно вы собираетесь делать в нашем городе.

— Выполнить задание Братства.

— В чем оно заключается?

Опасный вопрос.

— Простите. Это вас не касается. Я не имею права разглашать эту информацию. Если она вас интересует, отправьте запрос в Арденау от имени его величества. Уверен, вам ответят.

— Вам есть что скрывать? — тут же ухватился за шанс Джанкарло.

— Конечно. — Было бы глупо отрицать такое. — Я вижу вас впервые, господа. И не исключаю вероятности, что вы передаете услышанное от стражей законникам. А как мы уже выяснили, я не желаю лишних проблем от Ордена Праведности во время своей работы.

— Но ведь законники не трогают стражей, пока те не нарушают правила? — Эспозито улыбался, хотя вопрос он задал хороший.

Я рассмеялся, и Уш чуть сильнее прижал пальцы к моему пульсу.

— Сеньоры. Мы же с вами не первый день живем на этом свете. Между моей организацией и той, что якобы следит за нами, издавна существуют трения. Вы же понимаете, что для того, чтобы причинить друг другу неудобства, не требуется ждать каких-либо нарушений. Вообще, я не понимаю, что мы здесь делаем. Вы выяснили, что я не представляю никакой угрозы для короля или государства.

Через дверь проскочил Проповедник, сказав мне:

— Тебе следует задержать дыхание, когда все начнется.

Я мало что понял, но склонил голову, показывая, что услышал его.

— Еще несколько вопросов, и вы будете свободны, — попросил Эспозито. — О скольких стражах в городе вам известно?

Я знал, что Гертруда здесь. Также как и Львенок. А еще мне всегда было интересно, как действуют существа, подобные Ушу. Так что я улыбнулся и произнес:

— Ни об одном.

Чужие пальцы на моей коже на мгновение стали обжигающе-горячими, и иной прошелестел все тем же спокойным голосом:

— Ложь.

Дверь приоткрылась, что-то со стуком упало на пол и покатилось в нашем направлении. Я сделал глубокий вдох, набрав в легкие весь возможный воздух. Джанкарло отделился от стены, подошел к круглому комку листьев, с недоумением нахмурился.

Взрыв был беззвучный и невидимый глазу. Просто внезапно человек подлетел в воздух на ярд, затем грохнулся на пол, среди разлетающейся сухой трухи.

— Какого?! — Эспозито приподнялся на стуле, закатил глаза и потерял сознание.

Уш, в отличие от людей, остался в добром здравии и убрал руки от меня подальше.

— Если вам надо идти, я не стану мешать, — прошелестел он. — Только не бейте меня.

Бить его было страшно. Он казался таким хрупким, что любой удар моего кулака гарантированно раздробил бы ему кости. Впрочем, у меня и в мыслях такого не было.

На улице меня ждал ухмыляющийся Львенок.

— Привет, дружище. Пойдем отсюда, пока эти дурни не очнулись или стражники не вернулись.

Мы так и сделали.


Пугало восседало на высоченном табурете, ловило то и дело залетавших в окно мух, с болезненным удовольствием отрывало им крылышки, лапки, а оставшееся выбрасывало на улицу. Его серп торчал из-за пояса, точно клык какого-то дракона, опасный и как всегда бритвенно-острый.

Проповедник, гордившийся тем, как он ловко мне помог, теперь отсутствовал, отправившись глазеть на старые церкви, расположенные в северной части города, недалеко от берега. Чувствую, после того как он обманулся с ангельским следом в Крусо, старый пеликан засунет голову в каждый табернакль[142] и реликварий,[143] чтобы убедиться в реальности их содержимого.

Гертруда писала письмо в Братство, и снежно-белое, остро заточенное перо выводило на бумаге ровные, аккуратные буквы. Я не видел девушку с зимы и теперь любовался белыми завитками волос, лежащими на ее изящной шее. Она покосилась на меня, чуть улыбнулась, но ничего не сказала, продолжая работать. На пальце колдуньи все еще было костяное кольцо, которое я подарил ей в лесной избушке. Я сам себе с удивлением признался, что мне приятно видеть его.

— Давно Пугало с тобой? — спросил я.

— Пришло неделю назад. Сперва сильно меня перепугало, я думала, с тобой что-то случилось. Из него же слова не выжмешь.

— Я рад, что оно вернулось.

— Ну… не сомневалась, что рано или поздно это случится. — Гера витиевато расписалась под письмом, дунула на него, и буквы поползли по бумаге, изменяясь, путаясь местами, складываясь в сложный шифр. — Оно привязано к тебе не меньше, чем ты к нему.

Мы с Пугалом одновременно возмущенно посмотрели на нее, но не стали отрицать очевидное.

— Что совет по поводу него делает?

— Если честно, то ничего. Кроме магистров, никто не знает настоящей причины смерти законника. Они оставили бревно плыть по течению, надеясь, что оно рано или поздно само утонет. Никто специально не станет гоняться за твоим одушевленным. Из-за событий, творящихся на востоке, Братство занимается более важными делами. Меньше чем через год, если мор не остановится и начнет шествие по странам, мы с ног собьемся, отлавливая темные души и отправляя в рай светлые. Говорят, в этот раз будет ускоренный выпуск.

Я нахмурился:

— Выбрасывать к темным душам недообученных детей глупо. Они не заткнут дыры, а лягут в первом же сражении.

— Ну я за это не голосовала, если тебе так легче. — Девушка изящным движением сложила бумагу пополам, убрала в конверт и начала шептать заклинание, создавая магическую печать, которая уничтожала запись, если письмо открывал человек, которому не было предназначено послание. — Утешает то, что одних юнцов никто не отпустит. Они будут действовать в паре с более опытными стражами. Людвиг…

Гертруда помолчала:

— Я рада, что ты вывел Стёнена на чистую воду. Очень жалко Шуко.

Я кивнул. Говорить тут было не о чем.

— В совете магистров еще никогда не было такого кризиса. — Она села рядом со мной. — Несколько кресел до сих пор пустуют, Мириам добровольно отказалась от власти, Павел сделал то же самое и отдал бразды правления Николет.

— Уж она-то справится. Я уверен.

— Справится. Но мы теряем время, а Орден после гибели своих в Арденау наседает на нас. Повезло, что я в тот момент была в Риапано и успела поговорить с ди Травинно раньше законников.

Я приобнял ее:

— Он на нашей стороне?

— Кто может сказать такое о кардинале? — невесело ответила та. — Он на стороне Церкви и собственных интересов.

Сейчас ему невыгодно ослаблять нас, ди Травинно прекрасно понимает, что в ближайшее время мы будем единственной сдерживающей силой для многочисленных темных душ, которые всегда появляются во время эпидемий. Рубить нас под корень — это обречь на гибель сотни беззащитных людей. Тем более мы самостоятельно решили проблему со Стёненом и не выносили сор во двор.

— Но Орден не в восторге.

Ее красивые губы стали жесткими, а голос ядовитым:

— Ты даже себе не представляешь насколько. Хоть на словах все чисто, но они всегда отличались паранойей. Напрямую стражей никто не трогает, но на северо-востоке, где власть Риапано далеко, нам то и дело вставляют палки в колеса. Что? — Она по моим глазам поняла, что я хочу о чем-то спросить, но не решаюсь.

— Кристина. Ведь ты знала, что это она стоит за смертью Хартвига.

Колдунья вздохнула, и в ее глазах появилась искренняя печаль.

— Почему, ты думаешь, я не хотела говорить тебе? Все случилось настолько быстро… Мириам действовала, ни с кем особо не советуясь. Она вечно гребет жар чужими руками.

— Твоими руками она тоже загребла достаточно. Я ведь только недавно понял, почему ты стала магистром. Могла бы рассказать мне.

Гертруда ничего не уточнила, лишь пожала плечами:

— Я знала, что рано или поздно ты поймешь. Не хотела тебя расстраивать еще сильнее.

— Прости меня.

— За что? — удивилась она, и Пугало пуще прежнего начало прислушиваться к нашему разговору.

— Из-за меня ты навесила на себя все это. Я ведь помню наши разговоры. Ты никогда не желала кресла в совете.

— Ну, это скорее всего была мечта моего отца, — усмехнулась та. — Раз уж у него не получилось сделать меня герцогиней. Но извиняться тебе не за что. Я не жалею, что так все случилось.

— Мириам вынудила тебя войти в совет, просто поставила перед фактом. Ей было выгодно это. У твоего дяди имелся шанс стать Папой, и ты, как его племянница, укрепила бы авторитет Братства, усилила наши позиции в Риапано. И моя учительница разыграла беспроигрышную комбинацию. Обещала, что меня не тронут, если ты согласишься вступить в совет. Вот почему тебя вызвали в Арденау из Солезино.

— Да. Все верно. Только мое служение Братству взамен на твою жизнь это такая малость. Как я уже сказала, ни о чем не жалею. — Она прижалась лбом к моему лбу. — Не самое худшее, что могло случиться.

В дверь громко постучали, и раздался голос Львенка:

— Эй! Вы там готовы к делам?

Я отпер замок, впуская его.

— А где старая заноза? — огляделся мой товарищ.

— Гуляет по городу.

— Магистр, мне понравился тот клубок листьев. Не одолжишь парочку? Буду глушить плохих людей, как рыбу.

— Ты вообще не должен был использовать листья сна. Я же просила поберечь их, если только не останется никаких других вариантов.

— Твое недовольство убивает меня! — делано возмутился тот. — Вестник правды уличил Людвига во лжи. Разве я должен ждать, когда тайная служба начнет отрезать ему пальцы? К тому же я не мог принести эту штуку тебе обратно, уж больно было любопытно посмотреть, что случится.

— В этом я как раз не сомневаюсь.

Он пристроился на подоконнике, рядом с Пугалом, которое недовольно отодвинулось в сторону, оторвав крылышко очередной несчастной мухи.

— Итак? Какие планы? — Вильгельм в предвкушении потер руки. — Ждут ли нас приключения?

— А сам-то ты как считаешь?

— Гера! В кои-то веки мы с Людвигом можем не думать своими светлыми головами, а положиться на еще более светлую. — Он довольно ухмыльнулся, оценив получившийся каламбур. — Доставь мне такую радость — подчиняться красивой женщине.

— Эй-эй! — напомнил я ему.

— Дружище, это всего лишь комплимент. Но я действительно готов исполнять приказы магистра, потому что идеи у меня закончились. К тому же теперь, когда одного стража разыскивают… хм… некие службы, продвижение по городу может быть сопряжено с некоторыми трудностями. Для тебя. О нас они пока не знают.

— Зачем им меня искать? Угрозы для короля я не представляю. Конечно, понимаю, что мой внезапный эффектный уход мог задеть их ранимые чувства, но, уверен, у службы его величества есть дела и поважнее, — возразил я. — Однако даже если они решат снова побеседовать, то с этим возникнут трудности. Билеско один из самых больших городов обитаемого мира. Найти в нем кого-то, особенно если он того не хочет, довольно сложно.

— Вот с этим я совершенно согласен, — горько отозвался Львенок. — Обнаружить здесь того, кто этого не хочет, невозможно.

— Значит, вы не нашли законника? — спросил я.

Гера неохотно кивнула:

— Я здесь двое суток, Вильгельм гораздо дольше. Никто из нас не пришел ни к какому результату. Сисэрино Руджеролло в Билеско нет.

Я помолчал, оценивая услышанное.

— Не думаю, что Вальтер врал мне. Он был уверен, что этот человек может навести нас на след кузнеца. Законник с таким именем должен существовать.

— Он существует, Людвиг. Я накопала некоторую информацию после того, как получила от тебя письмо. Руджеролло действительно жил здесь, хотя не слишком понятно, какие конкретно обязанности он исполнял в Ордене. Он был хранителем библиотеки и архивов и подчинялся господину Александру, которого прикончил твой друг.

Тут Пугало приложило руку к шляпе, на всякий случай показывая всем присутствующим, о каком друге идет речь.

— Руджеролло всегда держался в тени и практически не имел контактов с Братством. Четыре года назад он вообще исчез с горизонта. — Гера кивнула на немой вопрос Львенка, может ли тот налить себе вина. — Несколько раз уезжал на север, однажды его видели в свите маркграфа Валентина, все остальное время сидел тихо. А с конца прошлой весны как в воду канул. Дом, где он жил, пустует с тех пор. Соседи ничего не знают. У других законников, как ты понимаешь, мы спросить не можем.

Тут меня словно молнией ударило.

— Постойте! Но мы ведь можем спросить у кое-кого другого. После Садосского кризиса тайная служба должна что-то знать о представителе Ордена, так долго проживающем в Билеско.

— Дружище, это не слишком хорошая идея. Работают они из рук вон плохо. Я тут частый гость, но они обо мне до сих пор вообще не знают.

— Ты так в этом уверен? — мягко спросила Гертруда. — Если они тебя не беспокоили, то это не значит, что не в курсе твоего присутствия. Ты в Билеско частый гость. Зачем им тебя допрашивать без причины?

— Да ладно, — отмахнулся Львенок, хотя в его голубых глазах появилась некоторая настороженность. — Тебя они и вовсе не заметили, а Людвига остановили лишь потому, что ждали. Ну давайте начнем с этого варианта, раз вы настаиваете. Я не против.

— Боюсь, ты в этот раз будешь занят другим делом. — Она протянула ему конверт. — В Фильдиене, в военном лагере, возникли проблемы возле пороховых складов. Некто убивает людей, подозревают темную душу. Братство отправляет тебя на работу.

— Ты шутишь? — возмутился он. — Я же пропущу все интересное.

— Ты — единственный страж, которого сейчас может использовать Братство в этом регионе.

Мой друг вздохнул:

— Чую, что приключение пройдет без меня. Ладно, ничего не попишешь. Работа есть работа. Когда мне отправляться?

— Вчера.

— Ясно. — Он спрыгнул с подоконника и взял письмо из ее рук. — Тогда поеду через полчаса и потороплюсь.

— Спасибо.

— Удачи вам.

— Смотри в оба. И привет Франческе, — сказал я ему на прощанье.

Гера недоуменно подняла брови, не понимая, о ком я говорю, но расспрашивать сочла невежливым.

— Но вы все равно тут поосторожнее, — попросил он. — У тайной полиции теперь на Людвига зуб.

— Не волнуйся, — улыбнулась колдунья. — Уверена, что с этим-то как раз проблем у нас не будет.


Было полвторого ночи, сырно-желтая луна, уже начинавшая идти на убыль, светила в окно. Рассерженно гремел отдаленный гром так и не случившейся за день грозы. Было жарко и душно, на столе горела одинокая свеча.

Проповедник до сих пор не вернулся, словно его черти забрали. Пугало, внезапно оказавшись удивительно тактичным, скрылось в сумерках и сейчас шастало среди абрикосовых деревьев во внутреннем дворике, слушая, как периодически лают собаки в соседних домах на окраине Билеско.

Я провел пальцем по обнаженной спине Геры, чувствуя тепло ее кожи. Затем поднял руку выше, ощущая остроту лопатки. Она сильно похудела с тех пор, как мы не виделись, хотя оставалась все такой же живой и стремительной. Говорила, это из-за того, что она постоянно в дороге, но я не слишком верил в такую причину. Было видно, что Гертруда устала, что переживает из-за смертей наших знакомых, что так же, как и я, волнуется из-за странного человека, который охотится за кинжалами стражей. Кроме того, с тех пор, как она стала магистром, на нее навалилась масса дополнительной работы.

— Ты словно людоед, который решает, стоит ли сунуть меня в печь или все же сперва откормить получше, — хмыкнула она, продолжая лежать на животе, положив голову на скрещенные руки и глядя на низкую луну. — … Проповедник сказал, что ты успел побывать в аду. Звучит невероятно.

Я про себя помянул старого болтливого дятла не самым добрым словом.

— Сейчас я воспринимаю эту ситуацию… несколько обыденно. И даже немного сомневаюсь, что очутился там, куда мало кто стремится.

— Я бы тоже сомневалась. Решила бы, что это всего лишь магия, игра волшебства, возможно, морок. Но с авторитетом Молота Ведьм шутить не приходится. Он в таких делах не ошибается. Меня беспокоит, что ты с ним общаешься.

— Почему? — Я лег рядом.

Гертруда помолчала и наконец призналась:

— Рационального объяснения у меня нет, Синеглазый. Это всего лишь инстинкт. Инстинкт ведьмы, если тебе угодно, которая, несмотря на все защиты, что у нее есть, социальное положение и власть ее семьи, все так же… боится и не доверяет инквизиции. А на моей памяти отец Март один из самых опытных и опасных Псов Господних. Он всегда соблюдает свои интересы. Точнее, интересы Церкви.

— Это я уже понял.

— Тогда пойми и другое. В тот день, когда он решит… если ему даже покажется, что ты нарушил законы веры, вся его благосклонность мгновенно исчезнет. Он забудет о том, что вы сражались бок о бок. И тебя никто не вырвет из его лап.

— Значит, следует вести себя осмотрительнее.

Она рассмеялась:

— Здорово, что ты меня понял. Просто будь с ним осторожен, ладно? Не стоит класть голову в пасть дракону. Особенно если это умный дракон.

— Обещаю.

Где-то завыла и тут же смолкла собака. Ветер шелестел в кронах деревьев, и луна медленно меркла, скрываясь за облаками.

— От Мириам не было известий? — Она дала понять, что больше об инквизиторе говорить не намерена.

— Нет.

— Меня снедает любопытство, удалось ли магистру проникнуть в библиотеку дожей. Хотя, если честно, сильнее волнует, нашла ли она еще что-то о прошлом Братства и Константина. Удивляюсь ей. Твоя учительница стала довольно откровенной на старости лет, рассказав тебе многое. — Гера положила мне голову на плечо, обвила руками. — Этих историй об императоре я не знала.

— А о Хартвиге знала? — усмехнулся я.

— То, что рассказала Мириам? Нет. Я думаю об этом весь день и кажусь себе чудовищем. Ведь раньше я считала землетрясение в Солезино ужасной катастрофой. А теперь выходит, что оно едва ли не благословение. Стихийное бедствие уничтожило законников, умеющих создавать людей со способностями, как у Хартвига.

Я понимал ее отношение. Позицию магистра. Но не преминул напомнить:

— Превращать людей в ключи от рая является наследием Братства.

— Которое оно получило от Константина, зарвавшегося в игре в бога. — Она не дала себя смутить.

— По словам Мириам, мы лишь раз использовали это знание и после зарыли его так глубоко, что оно всплыло только сейчас. Причем у тех, кто откололся от нас.

Гертруда приподнялась на локте, и ее глаза сверкнули в пламени свечи.

— Константин — фигура мифическая, Людвиг. Мы о нем мало что знаем, потому что, когда северные племена, предки нынешних фирвальденцев, альбаландцев и бьюргорнцев, разграбили Ливетту, пострадали имперские архивы. Те самые, послужившие основой для архивов Риапано и Водяной библиотеки дожей. После Великого пожара, который разожгли варвары, уцелело совсем немного старых книг. Человечество лишилось множества знаний по науке, магии и конечно же истории. Потеряв знания, факты. И остались лишь домыслы об императоре.

— Ну, Мириам раскрыла для нас нечто новое.

— Пусть так. Но чтобы понять правду, реальное положение вещей, нужно отправиться в прошлое. А на такое никто не способен.

Я поежился:

— Боюсь, что теперь прошлое оказалось в настоящем и ходит по дорогам, создавая темные кинжалы.

Она заглянула мне в глаза, и я почувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Людвиг, иногда ты пугаешь меня тем, что так веришь другим. — Она сказала это мягко, не желая меня обидеть. — Вальтер врал. Или заблуждался. Или решил подшутить над тобой в конце своей дрянной жизни. Быть может, он и видел кого-то, похожего на Константина, но это точно не тот человек, что правил миром и владел двумя темными кинжалами.

— Почему?

Ее голова упала мне обратно на плечо.

— Потому, что ни один человек не может прожить полторы тысячи лет. Даже если у него есть светлый и темный кинжалы и он каждую минуту будет тыкать ими в людей и души. Поверь, такое нельзя, невозможно скрыть. Чтобы поддерживать свою жизнь так долго, нужны тысячи человеческих жизней. Когда я получила от тебя письмо, я провела некоторые расчеты. Усыпальницу Константина разорили девятьсот лет назад, его останки вышвырнули из гроба в реку. От него осталась лишь память. Я как никто другой верю в мистицизм и волшебство, но всему должны быть разумные пределы.

— И объяснения, — подхватил я. — Друг Проповедник высказал одно.

Она негромко и с сомнением хмыкнула.

— Он может лишь ворчать, ныть да читать при виде меня молитвы. Хотя в последнее время делает это гораздо реже, чем раньше. Ну же, пролей свет на его открытие.

— Старый пеликан считает, что Константина могли выпустить из ада, чтобы тот, создавая кинжалы, открыл врата для демонов. Пришлось разрушить его теорию, сказав, что даже если некоторые души и вырываются порой из ада, то они все же остаются душами, а не людьми из плоти и крови. А если и могут добыть себе тело, то оно вряд ли будет как две капли воды похоже на прежнее.

— Разумно, — поразмыслив, произнесла девушка. — Но у меня есть два объяснения. Оба совершенно рациональные и приземленные. Первое — этот человек просто похож на изображение, которое создал художник. Двойники в нашем мире встречаются.

— Двойник? Нет, Гертруда, он самый настоящий доппельгангер.[144]

— Быть может, ты и прав, — согласилась она. — Вторая версия такая: кузнец — колдун. После событий в Крусо это неоспоримо. А многие владеющие темным искусством умеют создавать личины. Предположим, тот, кого мы ищем, без ума от императора Константина и решил стать им.

— Как бы то ни было, теперь мы хотя бы знаем, как он выглядит.

Она не спеша стала заплетать в короткую косу успевшие отрасти с зимы светлые волосы.

— Стран много. Сейчас он может скрываться в любой из них. В каком угодно городишке, поселке, лесном хуторе. Его внешность не упрощает поиск. К моему сожалению. Если бы у меня было хотя бы что-то, принадлежавшее ему… я бы попробовала найти его. — Гера вздохнула. — Слишком много «бы». Я мечтаю о том, чего не случится. А мечтами, как известно, реальные дела не делаются.

В открытое окно влетел небольшой филин, описал бесшумный круг по комнате и выпорхнул в ночь. Все произошло так быстро, что я не мог поклясться в реальности происходящего. Колдунья соскользнула на пол, босой подошла к стулу и начала одеваться.

— Что ты делаешь? — удивился я.

— Пора нанести визит главе тайной службы, — сказала она, натягивая белую рубашку с воротником-стойкой. — А затем еще в одно место.

— Сейчас? В середине ночи?!

— Ну, он большой оригинал и предпочитает работать в это время суток. Ты со мной?

— Конечно. — Я тоже слез с кровати, пытаясь в густом мраке разобраться в валяющейся на полу одежде, выудил жилет, отбросил в сторону. — Что за вторая встреча?

Она помешкала.

— Надо убить кое-кого. — Гертруда резко дунула на свечу, но та, вопреки моим ожиданиям, не погасла, а загорелась еще ярче, заполняя всю комнату теплым и уютным желтым светом. — С этим я справлюсь без тебя.

Она стала затягивать шнуровку на сапоге в тот момент, когда я застегивал пояс с висящим на нем кинжалом.

— Спасибо, — произнесла Гера. — Ты никогда не наседаешь и ждешь, чтобы я все сама рассказала.

— Наседать? За меня это обычно делает Проповедник. Но я не прочь узнать подробности. Всегда следует быть в курсе, в какие неприятности влипает тот, кто тебе дорог.

— Что ты знаешь о Конклаве? — внезапно спросила она.

— Лишь слухи. Сообщество магов старается не афишировать свое присутствие. О Конклаве слышали все, но каждый говорит разное. Вплоть до того, что такой организации и вовсе не существует. Мол, Церковь ее уничтожила давным-давно.

Гертруда провела в воздухе волнистую линию:

— Волшебство как река. Она протекает через наш мир, и, даже если ты поставишь плотину, которой сейчас является Риапано, она найдет другой путь. Конклав объединяет всех носителей дара. И диких волшебников, не подчинившихся вере, и тех, кто получил патент, официально защищающий от костра.

— Риапано о Конклаве не знает?

— Знает. Пытается контролировать, во всяком случае, официальную, светлую часть. Ту, которая на виду. Но у древа глубокие корни. Клирики могли бы перерубить многие из них.

— Но, при всей их власти, не делают этого.

— Не делают, — эхом ответила белая колдунья, надевая берет с фазаньим пером. — Они довольно быстро поняли, что, уничтожив тайную часть Конклава, обретут лишь уйму работы.

— В смысле? — Я приладил палаш, проверил, как он выходит из ножен, делая себе мысленную зарубку, что завтра стоит пройтись по клинку точильным камнем.

Гертруда закрыла окно, привстав на цыпочки, подняла щеколду:

— У всех есть амбиции, Людвиг. И порой они заводят не туда. Магам, как и другим людям, требуется контроль. В первую очередь своих же… скажем так… коллег. И, поверь мне, контроль этот жесткий. Потому что сейчас создалась такая ситуация, когда ни официальные, ни дикие мастера волшебства не особо желают, чтобы среди них появился какой-нибудь… кретин. Тот, кто начнет волновать уже застоявшуюся воду в нашем тихом болоте, привлекая к людям со способностями внимание извне. Шести веков костров хватило всем обладателям дара, не важно какого мнения они придерживаются насчет подчинения Церкви, свободы магии и прочего. Конклав решает эту проблему, как только она появляется. Своими силами. Быстро и порой… жестоко. Часто нанося превентивные удары. Мы избавляемся от оступившихся, как их у нас называют. Тех, кто решил устроить проклятье в церкви или прилюдную порчу. Тех, кто заставит обычное население обратить свой гнев на ближайших носителей дара, которые ни в чем не виноваты.

— И инквизиция, зная о том, что Конклав выслеживает и режет паршивых овец, не приходит с огнем и мечом.

— Да.

— Но не всех Конклав находит. И не все ему подчиняются. Иначе колдуны и ведьмы не творили бы то, что творят. И их бы не сжигали на кострах ежегодно.

Гертруда достала из-под кровати свою рапиру, пристегнула к поясу.

— Конечно. В мире довольно много неучтенных колдунов и ведьм. Которые сами по себе. Они не собираются на шабаши, ведут себя скрытно. Получают умения обычно от родственников или и вовсе самоучки. Эти самые опасные. Нарушая правила, которых они не знают, порой создают разрушительное волшебство. Они не ведают законов нашего сообщества, им плевать на всех, кроме себя. И действуют они только в своих интересах, привлекая к себе и к нам внимание инквизиции.

Я вспомнил рыжую монашку, которую поймал инквизитор Себастьян.

— Понимаю.

— Помнишь Ночь Ведьм? Как мы летели на карете и нас едва не прикончил тип, который путешествовал верхом на трупе?

— Угу.

Урод в пластинчатом доспехе, чуть не задевший нас булавой. Гертруда поджарила его молнией и отправила на встречу с землей.

— За год до этого мне по жребию выпало осуществить приговор Конклава. От такого, к сожалению, нельзя отказаться. И я прикончила одного чернокнижника в Лонне. Он собирался заразить проказой весь Ветошный рынок. Короче, я напоила его его же зельем. Но, как оказалось, у этого очаровательного господина было трое братьев. Один из них как раз тот рыцарь.

— По меньшей мере, двое еще живы. — Я быстро понял, куда она клонит.

— И наконец-то мы встретились в Билеско. Они знают, что я здесь. Мне надо нанесли удар первой, прежде чем это сделают они.

— Можешь рассчитывать на мою помощь.

Она с благодарностью кивнула.


Билеско — город кремовых домов и морковных крыш. Каскадный, зеленый, с бесконечными каштанами, кипарисами и пальмами. Ночами он становился разноцветным из-за красочных фонарей на центральных улицах, а также светильников, которые по городским законам обязаны носить с собой жители с наступлением ночи.

Штраф за нарушение этого закона был огромным, поэтому правило неукоснительно соблюдалось, и в темное время суток Билеско напоминал волшебный луг, по которому летают сотни разноцветных светлячков.

Сейчас время было совсем позднее, людей на улицах раз-два и обчелся. Порой мы шли в полном одиночестве кварталами, по которым гулял горячий, влажный ветер, пахнущий цветущим шиповником и морем. Благодаря освещению разница с северными городами оказалась колоссальной. Не надо было идти на ощупь, не надо бояться упасть в сточную канаву, наступить в лошадиный навоз или еще хуже — споткнуться о труп какого-нибудь бедняги, зарезанного во мраке. Здесь мрака не было. А все душегубы и грабители держались подальше от хорошо освещенных кварталов и стражников, патрулирующих их.

Я держал фонарь с оранжевыми стеклами и нес довольно тяжелую сумку, так что ремень впивался в плечо. Гертруда шла рядом, шагая как всегда легко и свободно, точно гуляла по собственному замку. Шествие замыкало увязавшееся за нами Пугало.

— Что думаешь о магических способностях темного кузнеца? — спросил я.

— В смысле о его потенциале? Я могу основываться только на твоих рассказах. Золотое пламя — незнакомое мне волшебство. Подозреваю, что кузнец как раз из тех самоучек, о которых я говорила. И он очень силен.

— Я вот что подумал…

— Почему бы Конклаву тоже не заняться его поисками? — Она опережала мои мысли. — Наверное, они его ищут. Ну, я надеюсь на это.

— Но ты не знаешь?

Она скорчила смешную рожицу:

— Я стараюсь держаться от них подальше, насколько это возможно. Сообщество колдунов — не самая приятная организация. Вот уж в какой омут я не хочу нырять как можно дольше. Уверена, они знают о том, что произошло в Крусо, и уже сотрудничают с Церковью. Но не хотела бы идти к ним на поклон с вопросом, что они смогли выяснить. Мы пришли.

— Здесь?! — Я не ожидал увидеть пряничный домик из старой лезербергской сказки.

С фиалками в цветочных ящиках, висящих под окнами, с кустами белого шиповника за ярко-голубой оградой, с зелено-красными фонариками возле ворот. Жилище скорее подходило для милой старушки, а не для главы тайной службы короля.

— Я же говорю: он большой оригинал.

— Дом довольно сильно бросается в глаза. Как это соответствует слову «тайная»?

Гера лишь пожала плечами, показывая, что не особо вдавалась в подробности этого парадокса. Пугало уже хозяйничало за оградой, топчась в шиповнике с таким видом, будто его сейчас вот-вот стошнит от этого слащавого благолепия. Наверное, мы сильно упали в его глазах, раз притащились в такое место. Оно бы предпочло ночную экскурсию в застенки палача или, на худой конец, на кладбище. Поэтому решило показать свое отношение к ситуации единственным действенным способом — начало срубать кусты.

— Ты его остановишь? — скосила глаза Гертруда.

— Нет.

— Отчего-то я так и подумала.

Впрочем, после пяти взмахов серпом оно угомонилось и, опрокинув цветочный горшок, направилось в самую темную часть улицы. Переваривать увиденную слащавость.

Несмотря на поздний час, ворота нам открыли двое слуг. Ничего не спрашивая, проводили к домику.

— Вам на второй этаж, сеньор и сеньора. Я провожу, — сказал один из них.

Внутри был полумрак, так что я не слишком хорошо рассмотрел интерьер. Отметил про себя лишь, что много позолоты, завитушек и все тех же цветочных горшков. Также возле лестницы стояла высоченная, в мой рост, птичья клетка, накрытая темной тканью.

В зале мы встретились с моими знакомцами — господами Эспозито и Джанкарло. Крепыш сидел за столом, кинжалом нарезал окорок и насвистывал «Пляску смерти». Увидев меня, он приветливо улыбнулся и стал с огромным удовольствием разглядывать Гертруду. Ему явно понравились ее рейтарские рейтузы и короткая, выше бедер, курточка.

Хмурый Джанкарло листал при свечах книгу. В его взгляде не было и намека на дружелюбие. Одна лишь злость.

— Сукин сын. Ты еще посмел вернуться, — негромко произнес он, закладывая страницы пальцем.

— Как можно, друг. Здесь же дама! — укорил Эспозито.

Напускная вежливость шпика не могла меня обмануть. По всем повадкам именно крепыш здесь самый опасный, и, уверен, когда надо, лоск мгновенно с него сходит и ты остаешься один на один с разъяренным кабаном.

— Мастер Венутто заинтригован и заждался вас, — между тем продолжил он. — Вон та дверка, будьте любезны.

В глаза Джанкарло читалось, что если их начальник не будет добряком, то после выхода из его кабинета он с радостью снимет с нас шкуру.

Помещение сломало все мои рамки восприятия. Я надеялся увидеть все тот же помпезный лоск внезапно разбогатевшего купца, а оказался в какой-то оранжерее, среди необычных, мягко сияющих цветов с мясистыми лепестками, пахнущих, несмотря на свою странную тигровую окраску, свежо и нежно.

В цветнике, у окна, стоял письменный стол, стул с высокой и, на мой взгляд, неудобной спинкой, а также маленький глобус, все материки на котором были выточены из слоновой кости.

За столом никого не было. Мы с Гертрудой недоуменно переглянулись, когда из ближайших зарослей раздалось:

— Проходите сюда.

Мы обошли каскадные грядки, сформированные из странных глиняных горшков, разного уровня и высоты. Человек, позвавший нас, был среднего роста, жилистый и сутулый. Его волосы — соль с перцем — торчали вертикально вверх, точно какой-то куст, спутанные и беспорядочные. А увеличительные линзы на большом, похожем на баклажан носу вкупе с короткими усиками и бородкой наводили на мысль о безумном алхимике, потратившем жизнь на поиски философского камня.

— Здравствуйте, сеньор Венутто.

Он в ответ глянул на Гертруду из-под очков, отставил помятую лейку и вытер руки о белый фартук.

— Знаете, как называются эти цветы?

Я пожал плечами, так как видел их впервые, а моя спутница негромко ответила:

— Светочи. Силах-ай, если на языке восточных торговцев. Люкс сангуинум флорем, если вас интересует университетское определение.

— О! — Он сделал вид, что изумлен. — Приятно встретить специалиста. Впрочем, ведьма должна разбираться в травах. На то она и ведьма.

— Предпочитаю, чтобы меня называли колдуньей.

— А я хочу именоваться не меньше чем императором всего сущего. Но это ничего не меняет ни во мне, ни в вас, сеньора фон Рюдигер. Ваш друг в курсе, что означает имя этих занимательных крошек?

— Кровавые цветки света, — ответил я, переведя фразу Геры.

— Двое образованных стражей в одном месте, — кисло скривился глава тайной службы. — Впору загадывать желание.

— Предвосхищая ваш следующий вопрос: я понятия не имею, почему их так прозвали.

Он развязал фартук, снял его через голову, бросил в ящик с садовыми инструментами:

— Ботаники не совсем точно систематизировали его, и название не соответствует действительности. Кровью питаются лишь ростки. А растения цветут, когда растут на мертвой плоти. Чем лучше плоть, тем ярче они сияют. Будь в горшках человечина, можно было бы обходиться без свечей. Говорят, во дворце хагжитского султана есть несколько комнат с такими цветами. Я предлагал нашему королю перенять столь интересное нововведение, благо преступников и заговорщиков в государстве всегда с избытком, но он отказался. Считает, что лучше сажать их на галеры или скармливать старгам под патентом. Его величество их ненавидит. Светочи, я имею в виду.

— Неудивительно. — Запах перестал казаться мне приятным. — Разве тайная служба не должна угождать королю? Он их не любит, но вы продолжаете выращивать.

— Тайная служба обязана защищать короля. Мое маленькое хобби никак не влияет на безопасность его величества. В противовес двум стражам, которые несут в себе потенциальную опасность. Один из них и вовсе оказал сопротивление моим сотрудникам, одурманил их каким-то зельем и сбежал. Это по меньшей мере тянет на пять лет каторжных работ на рудниках, где добывают серу. — Господин Венутто с любовью, осторожно отрезал один из засохших листочков. — Я несколько поражен вашей наглостью, храбростью и глупостью. Не знаю, чего у вас побольше, сеньор ван Нормайенн. Вы не арестованы лишь благодаря репутации этой дамы.

— Моя слава бежит впереди меня?

— Бежит? — Глава тайной службы снял очки с носа, и вся его кажущаяся мягкость разом улетучилась. Без увеличительных стекол он уже не выглядел рассеянным алхимиком. — Простите за эту аналогию, сеньора фон Рюдигер, но она несется галопом, точно единорог от девы, которая теперь уже не дева. Наш город, возможно, и находится на окраинах цивилизованного мира, но я по роду службы интересуюсь политикой и новостями. Чем вы усыпили моих людей?

Вопрос прозвучал внезапно, но Гера лишь мило улыбнулась:

— Маленькая хитрость, мастер Венутто.

— Моим людям могли бы пригодиться подобные хитрости. Кругом полно заговорщиков и бунтовщиков. К сожалению, они не любят сдаваться живыми, предпочитая смерть дроблению голеней и дыбе. Не могу их осуждать. Не могу. Но с их смертью вопросы остаются нерешенными.

Гертруда не ответила, хотя по ее вежливому личику было понятно, что она не собирается делиться колдовскими снадобьями. И начальник тайной службы, прекрасно знающий правила игры в недомолвки, не стал настаивать. Лишь недовольно нахмурился, показывая, что мы отвлекаем его от важных дел.

— Зачем вы здесь?

— В первую очередь чтобы принести извинения из-за возникшего недопонимания, — сказал я.

— О. Такие мелочи. — По его тону было понятно, что это совсем не мелочи. — Вы устроили кавардак весьма кстати. Моим людям нужна встряска. Что-то они расслабились в последнее время, думая, что любой приезжий будет считаться с их должностями. Да и соглядатаи мои, признаюсь, ни к черту. Постоянно упускают из виду стражей, которые появляются в моем городе.

Он многозначительно посмотрел на Гертруду, которая по прибытии с легкостью избежала беседы с тайной службой. По сути о ее присутствии в Билеско стало известно лишь после того, как она отправила письмо сеньору Венутто с просьбой о встрече.

— Это все? Только извинения? — В его голосе сквозило нетерпение.

— Нет. — Гертруда продолжала очаровательно улыбаться. — Мы пришли попросить вас о помощи.

— Вы вгоняете меня в краску, — шутливо всплеснул он руками. — Чем такой мелкий чиновник, как я, может помочь доблестным стражам, один из которых ведьма и племянница самого Папы?

— Поиском человека.

— Вот как? Поиски людей? Мы занимаемся несколько иным. Защищаем короля и государство.

— Но вы стараетесь держать в поле зрения стражей и законников, находящихся в Билеско, — возразил я.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Стараемся. Но, как видите, это не всегда удается. Мы знаем лишь о тех, кто постоянно курирует наш регион. К примеру, о вашем друге, господине Вильгельме дер Клюре.

— Нас интересует как раз тот, кто живет в Билеско.

Господин Венутто вновь надел на нос увеличительные стекла:

— Пропал кто-то из стражей?

— Нет. Речь идет о законнике.

— Пф! Сеньор ван Нормайенн. Вы меня все больше разочаровываете, раз считаете, что я стану собакой-ищейкой для Братства. Почему я должен вам помогать? Меня не интересуют разногласия между Орденом и вашей организацией. И я даже начинаю думать, что вас все-таки следует арестовать прямо сейчас, а затем выдворить из города. Или даже из страны, дабы здесь не случилось ничего неприятного, что могло бы привлечь внимание короля и вызвать его недовольство. Так что давайте забудем о вашей просьбе и расстанемся добрыми друзьями. До наступления утра мне еще надо закончить с цветами.

Он бесцеремонно отвернулся от нас, показывая, что разговор закончен.

— Уверен, что вы передумаете. — Я не собирался уступать.

— Надо сказать, что ваша настойчивость меня потрясает, — не обернувшись, сказал Венутто, снова берясь за лейку. — Я всегда с интересом выслушиваю аргументы. Особенно если те звучат невероятно. Приводите свои доводы, сеньор ван Нормайенн. Или, еще лучше, проваливайте сразу.

— Думаю, вы слышали о событиях в Крусо. Тех, что стали причиной гибели людей на одной из центральных площадей.

— Конечно. Огонь пожрал их, словно над городом пролетел дракон. Повинен в этом, не дай бог соврать, колдун по имени Вальтер. Мы получили ориентировку на него, а также словесный портрет. Как это относится к вашей просьбе? Да, кстати, прежде чем начать рассказывать, не забывайте, что я всегда могу позвать иного, который сможет проверить, говорите ли вы правду.

— Не слишком-то вы доверяете гостям. — Только я видел, насколько Гере не нравится наш собеседник.

— Это лежит в основе моей профессии, и я не планирую извиняться, сеньора фон Рюдигер. Итак?

— Человек, который устроил пламя в Крусо, возможно сейчас находится в Билеско. Он доставил неприятности Братству, убив нескольких стражей. Так что мы также ищем его. И подозреваем, что Орден… точнее, некоторые из его представителей помогают колдуну. Один из таких законников должен быть в городе. Его имя Сисэрино Руджеролло. К сожалению, своими силами мы не можем его найти и допросить, поэтому и обращаемся к вам за помощью. Ваша же выгода состоит в том, что если колдун в Билеско, то его можно устранить прежде, чем он станет жечь людей золотым огнем и здесь. Подумайте, к примеру, что будет, если он начнет, скажем… с королевского дворца.

Венутто нахмурился:

— Довольно неприятная перспектива, надо сказать. Но пока вы меня не убедили. У Братства могут быть свои интересы, и помогать вам найти законника — не думаю, что это разумно. У меня хорошее воображение, и я представляю, что вы можете сделать с ним.

— О, мы всего лишь поговорим. — Гертруда была сама невинность, но старика это не тронуло.

— Как же. Как же. Знаю, чем часто завершаются такие беседы. Колдуна ищет инквизиция. Могу дать вам адрес, где находится их представительство. Ищите помощи у них.

— Мы предпочли бы разобраться с этим, не привлекая внимания посторонних.

— Вы уже его привлекли! Какие у преступника есть причины разжигать огонь в Билеско?

— Никаких, — не стал врать я. — Мы совершенно не знаем, чем он руководствуется.

— Правильно. Не знаете. Уверен, что после Крусо он успел побывать еще в десятке других городов. И, как вы видите, больше нигде подобного не случилось.

— А если случится?

Он раздраженно пожал плечами:

— «Если» — невысокий риск перед вероятностью угодить в ваши отношения с Орденом. Вот это — то, что может привести к самым невероятным и плачевным результатам. Для меня. Для моей службы, города и короля. Так что коль скоро у вас нет иных аргументов…

Я молча достал из сумки увесистый мешок и бросил его на стол. Тот упал тяжело, с глухим металлическим звуком.

— Деньги, — усмехнулся сеньор Венутто. — И за сколько же Братство хочет купить мои услуги?

— Не ваши, — отрезала Гертруда. — Думаю, вы стоите больше семидесяти золотых дукатов, которые находятся в кошельке.

Тот степенно скрестил руки на груди:

— Интересный поворот. Если это не неуклюжая взятка, то что же тогда?

— Оплата, и, как видите, довольно щедрая, для ваших людей. Чтобы они нашли то, что нам нужно.

— Положим, мои ребята будут рады монетам. Что же получу я?

Она играла на его тщеславии, сказав, что деньги ему не предназначены. Теперь Венутто было просто интересно узнать, что же приготовили для него.

— Раз вам мало спокойствия в Билеско, то как насчет зелий, от которых люди теряют сознание? Вы интересовались ими несколько минут назад.

— Интересовался, — признал тот. — Но опять это не для меня. Для службы и города.

— Вам я предлагаю сорт светоча, которого не вижу здесь. Не знаю его научного названия, но у нас его привыкли называть Черным Облаком.

Его точно молнией ударили, так он был поражен услышанным. Однако, быстро справившись, произнес небрежным тоном:

— Нельзя так зло шутить, сеньора. Это довольно редкий цветок. Он есть у хагжитского султана, но в нашем климате прижиться не может.

— Нужно лишь правильно ухаживать, сеньор. У одного кардинала, который должен мне услугу, есть несколько таких цветков. Совсем недавно я узнала, что он посадил луковицы и те только-только взошли. Уверена, мне его высокопреосвященство не откажет и пришлет этот воистину чудесный и редкий экземпляр. А также подробную инструкцию, как за ним ухаживать, — голосом искусителя промурлыкала она.

Венутто, который теперь был весь наш, с потрохами, поддался чувствам и нервно облизал губы.

— И как скоро Агра Нурбес будет у меня?

— Думаю, вечером следующего дня. «Фабьен Клеменз и сыновья» быстро доставляет посылки.

Наш собеседник, сложив руки за спиной, рявкнул неожиданно зычным голосом:

— Эспозито!

Через мгновение в комнату вошел не только Эспозито, но и Джанкарло.

— Законник Сисэрино Руджеролло. Что вам о нем известно?

— Живет в Билеско уже лет девять. Периодически выезжает. Ничего не слышали о нем последние года два. Он не сторонник публичности. — Эспозито, кажется, совсем не удивил вопрос.

— Проверьте его. Найдите, где находится. Доложите. Но не привлекайте к себе лишнего внимания.

— Это может занять время, — сказал Джанкарло. — К тому же вы дали нам другое задание.

— Теперь у вас это. Занимайтесь только им.

— Эм… — Эспозито почесал нос. — Конечно, мы с радостью. Не сомневайтесь. Но если поиск законника связан со стражами, не вступаем ли мы в конфликт интересов, патрон?

Венутто ничуть не разозлился прозвучавшему вопросу:

— На столе кошелек. Возьмите по пять… нет, по десять дукатов каждый. Это отобьет у вас желание думать о возможных проблемах. Помните, что все делается в интересах короля. И можете приступать.

Джанкарло сделал что приказали. Отсчитал двадцать монет. Десять ссыпал себе в карман, десять протянул товарищу.

— С вами приятно работать, патрон, — церемонно поклонился тот, убирая деньги. — Мы приступим прямо сейчас.

— Докладывайте мне каждый день.

Когда они ушли, Венутто сказал:

— Лучше бы ваш цветок приехал сегодня вечером, сеньора фон Рюдигер. Где мне вас искать, когда появится информация?

— Постоялый двор «Благословение».

— Как вы понимаете, полностью доверять вам я не могу. Поэтому к законнику вы пойдете не одни.

Я принял его условие:

— Мы не против.

— Вот и славно. И да… Пожалуйста. Не присылайте больше сову. В конце концов мы живем в цивилизованном мире. Есть обычные посыльные, чтобы разносить письма. Ненавижу пернатых тварей.


Гроза все-таки разразилась. Под утро. С громом, от которого дрожала земля, и молниями, несколько раз бившими в колокольни. Ливень, шумевший точно водопад, упруго бил в мостовую, разлетаясь сотнями мелких капель во все стороны, заполнял сточные канавы, смывая с дорог лошадиный навоз и солому.

Мы не вымокли лишь оттого, что Гера создала над нами невидимый, но вполне действенный купол. Пугало, ненавидящее подобную погоду даже больше, чем благочестивое поведение, тут же к нам присоединилось. Теперь оно шло за мной, «дыша» мне в затылок, вертя головой и не понимая, куда мы бредем по пустынным улицам. Из-за ливня даже патрули стражи исчезли, не говоря уже о грабителях.

Проповедник встретил нас под липами, не забыв пожурить:

— Шляетесь вместо того, чтобы отдыхать. Едва вас нашел в этом лабиринте.

Быстро светлело, мир на несколько минут стал свинцовым и каким-то мертвым. Гера молчала, сосредоточенно думая о чем-то своем. Я держал ее под руку, следуя за ней, прекрасно ориентировавшейся среди кремовых домов с ободранными стенами, спускаясь по сотням коротких ступеней, все ниже и ниже к морю, к кварталам, в которых жили отнюдь не благополучные горожане.

— Ты когда-нибудь думал, какая ответственность лежит на нас? — внезапно спросила колдунья, повысив голос, чтобы заглушить шум дождя. — Понимаешь, что будет с тобой и мной, с Братством и миром, если не получится остановить кузнеца?

— Понимаю.

— Его следовало начинать ловить сразу после Шоссии, а не год спустя. Мы упустили время.

— Но ада на земле пока нет. У нас еще есть возможность остановить его, хотя срок очень мал. Уверен, кузнец не станет слушать уговоров.

— Ты прав, Синеглазый. Его придется убить. Нелепо, правда? Для того чтобы сделать что-то хорошее, приходится оставлять за собой трупы. Почему мы не можем иначе?

— Мы? — не понял я.

— Люди. Жить в свое удовольствие, не мешать другим, не судить, не осуждать и не делать зла ближнему своему. Он ведь Всемогущий. Какого черта создавать столь бракованную тварь, как человек?! В нас слишком много изъянов, для того чтобы мы имели право существовать.

— Вообще-то циник — это я. Но придется мне выступить на другом поле. Не все в нас плохо. Есть хорошее.

— Да ну? — Она перепрыгнула лужу одновременно со мной, и Пугало едва в нас не врезалось, раскинув руки, точно журавль крылья, чтобы сохранить равновесие.

— Конечно, есть. Иначе зачем ты пытаешься спасти этот мир?

Она нахмурилась:

— Потому, что человечество лучше чертей, которым откроется прямая дорога сюда, если темному кузнецу будет сопутствовать удача. Вряд ли с неба прилетит парочка ангелов, которые согласятся следующую вечность охранять новые врата, как это делают на востоке. Ты прав. Пока еще есть за что бороться. Да и могу ли я судить других, когда сама сейчас иду убивать?

— Мы можем вернуться домой.

Она с сожалением вздохнула:

— Очень хочется проявить эту слабость. Но… Нельзя оставлять таких врагов у себя за спиной. Мне придется все время оглядываться. Они мешкали целый год лишь потому, что я подолгу не сидела на месте и меня тяжело было выследить. Но теперь, когда я в их городе, мы встретимся.

Из водосточных труб хлестали водопады, вливаясь в стремительный поток маленькой речушки, которая неслась по мостовой, бурлила на поворотах и скатывалась с лестниц каскадами, собираясь между трех домов, стоявших в «низине» улицы, уже превратившейся в маленькое озеро. Вода через подвальные окошки затопляла здания.

Пришлось искать обходной путь. Мы прошли через какую-то узкую клоаку и выбрались гораздо ниже, чем было надо.

— Уверена, что они знают о твоем присутствии? — на всякий случай спросил я.

— Вчера вызвали меня на дуэль!

— Что?!

Она серьезно взглянула на меня:

— Придурки. Еще бы со знаменем на лошади въехали ко мне в спальню. И впереди пустили герольдов с трубами и барабанами. Приходится признать, они куда более щепетильны, чем их двое мертвых братцев. Те били не мешкая.

— И ты приняла вызов?

Гертруда скривилась:

— Не ответила им. Считаешь, я не права, что без предупреждения?

— Позволь мне не судить тебя, Гера.

Она резко, решительно кивнула, сжав губы.

— Конечно не права, — тут же встрял Проповедник, до этого момента отмалчивающийся. — Надо возлюбить врагов своих. Бог не простит подлого удара.

— Людвиг! Заткни его или я за себя не ручаюсь! — взвилась моя спутница.

— Проповедник, погуляй где-нибудь.

Тот поднял руки в миролюбивом жесте.

— Молчу. Молчу. Молчу. Я знаю, что правда не популяр… — Пеликан и вправду заткнулся, когда колдунья ожгла его взбешенным взглядом, и умерил шаг, отстал, держась в отдалении, не желая попадать под горячую руку.

Через несколько минут купол, защищающий нас от непогоды, пропал. Пугало шарахнулось в сторону, точно ящерица прыгнуло под ближайший навес, который едва его скрыл. Одушевленный смотрел зло, словно ему в лицо плюнули.

— Близко подошли, — сказала мне Гера. — Волшебство может меня выдать. Прости.

— Мне мокнуть не впервой. Какой дом?

Она кивнула на одноэтажную развалюху с маленькими грязными окнами, сломанным крыльцом и довольно хлипкой дверью.

— По меньшей мере странное место для двух колдунов. К тому же, насколько я понял, они из богатого сословия.

Гертруда вытерла рукавом мокрое лицо:

— Лучше бы ты все же подождал здесь.

— Я с тобой.

— Тогда не лезь вперед.

Она быстро оглядела улицу, убедилась, что здесь никого, кроме нас, нет, и ее радужка мгновенно почернела.

— Сними дверь.

Я сделал, что она просила, с удивлением увидев, что петли превратились в ржавую труху. Потянул на себя, осторожно приставил к стенке, тогда как Гертруда проскользнула мимо меня в полумрак.

Ярко-голубая вспышка заставила меня зажмуриться. Обнажив палаш, я ринулся внутрь и пораженно остановился в центре бедной комнаты с одной кроватью.

— Просто чудесно, — сказал я.

— Просто твою мать как здорово! — выругалась она, и молнии, бегающие по ее пальцам, тихо обвились вокруг запястий ловкими змейками, а затем погасли.

Двое мальчишек, одному из которых было лет двенадцать, а другому не больше четырнадцати, смотрели на нас с ужасом. Старший тем не менее закрыл собой младшего. Выглядели они не грозно, а жалко.

— Выйди, — попросила меня Гертруда и прочла в моих глазах сомнение. — Доверься мне.

Я сел на крыльцо прямо под дождем, который мне уже не мог повредить — я и так был насквозь мокрый. Проповедник было сунулся в дом, но тут же вернулся. Он был не настолько смел, как Пугало, которое теперь хозяйничало на темной грязной кухне.

— Дела… — протянул старый пеликан, усаживаясь рядом. — И что? Она убьет детей?

— Ты-то сам как думаешь?

Он вздохнул:

— Хочется верить, что твоя ведьма не настолько жестока. Господь сохрани, да я и вправду в это верю.

Дождь мельчал, тучи уходили к холмам, время тянулось невыносимо долго. Старый пеликан ерзал, нервно оглядывался, но, по счастью, не просил меня вмешаться и разрушить тишину.

Наконец я услышал тихий голос Гертруды:

— Людвиг.

Я встал и вошел в дом.

Дети все так же сидели на кровати, смотрели на нас как маленькие волчата.

— Есть пара дукатов? — спросила она.

Я достал из кошелька все, что было, положил на стол.

Она собралась уходить, когда старший сказал:

— Это не вернет наших братьев.

— Не вернет, — согласилась колдунья. — Но и не даст вам отправиться за ними.

— Ты не будешь нас убивать?

— Я не убиваю детей. Обычно, — помолчав, закончила она.

— Когда-нибудь мы вырастем и…

— И надеюсь, у вас хватит мозгов понять, что ваш старший брат собирался совершить преступление, и приговор ему вынес Конклав, а не я. А другой ваш брат был настолько глуп, что напал на меня, и я всего лишь защищалась. Но, впрочем, вы вольны поступать как считаете правильным. Однако сперва сумейте вырасти. А пока купите себе еды. И найдите место поприличнее. Я сообщу о вас Конклаву прежде, чем вас обнаружит инквизиция.

На улице она тряхнула головой, словно все еще сомневаясь, что поступила правильно.

— А ведь ты говорила, что нельзя оставлять колдунов у себя за спиной. — Проповедник так и не научился контролировать свой язык.

— Я не предполагала, что колдуны только-только вылезли из пеленок. Их дар практически не развит.

— Теперь тебе придется все время оглядываться. — Он никак не мог угомониться и не поддеть ее.

— Отправляйся в ад, Проповедник! И без тебя тошно.

Он сразу стал серьезным, кротко вздохнул:

— На самом деле я очень горжусь тобой. Господь тебя возблагодарит за твое милосердие.

Гера ничего не сказала, лишь отвернулась от него на мгновение, справившись со своим лицом.

Я никогда не спрошу у нее, насколько близко она подошла к той грани, когда больше не надо думать о том, чтобы оглядываться.


Прошло восемь дней, прежде чем появились люди мессэре Венутто. Время тянулось неспешно, но не из-за ожидания или от скуки, а оттого, что я был с Гертрудой. В наших отношениях, когда мы слетались на пару суток, а затем разлетались на полгода, оказываясь в разных странах, — восемь дней было вполне долгим, можно сказать что бесконечным, сроком.

Проповедник же просто извелся. Он внезапно понял, что ему решительно нечего делать, и уже пару раз намекнул мне, что хорошо бы наконец отправиться в путь.

— Ты хоть сам это замечаешь? — с интересом спросил я у него.

— Замечаю что? — Он косился на расчесывающую волосы Гертруду, стараясь делать вид, будто ему совсем-совсем не любопытно.

— Что тебя тянет в дорогу.

— Ничего подобного! — горячо возразил тот.

— Ну не хочешь признаться мне, признайся хотя бы себе. Ты любишь это не меньше меня.

Он фыркнул и ушел. Вечером же, когда я сидел на маленьком балкончике, приканчивая черешню, Проповедник неохотно произнес:

— Пока я был жив, то не уезжал дальше шести лиг от своей деревни. По сути за шестьдесят три года я ничего не видел, Людвиг. А потом появился ты, и Господь дал мне новый шанс. Я познал мир, и он оказался чудесным творением. — Старый пеликан замешкался. — Ну в большинстве своем, если не касаться живущих в лесу тварей, скрывающихся на дорогах грабителей и прочих мерзостей. Белые горы, огромные города с прекрасными женщинами. А океан! Если бы мне только могли сниться сны, думаю, я бы видел его каждую ночь. Так что да… ты приучил меня к путешествиям, и, пожалуй, мне это нравится. Спасибо тебе, что ты не оставил меня на том пожарище.

— Не за что благодарить.

— Здесь, конечно, тоже неплохо. Просто у меня в последнее время дурное настроение. Что-то надвигается. Впрочем… все это глупости старого мертвеца. Не обращай внимания.

— Сходи развейся, — предложила ему Гертруда. — Сегодня Ночь Фонарей. Городской праздник в гавани. Будет очень красиво.

— Что-то не хочется, — кисло ответил тот.

— Моряки выберут королеву залива. Самую красивую шлюху из всех публичных домов Билеско. И прокатят ее голой по улицам на белом воле.

— Уже интереснее. Пожалуй, гляну одним глазом на такое диво. — Старый пеликан заметно оживился. — Хотел тут у вас узнать, что насчет венчания. Вы же вроде собирались сделать это в Арденау.

Мы с Гертрудой переглянулись, и я сказал ему:

— Иди, Проповедник. Веселись. Поверь, ты первый из приглашенных на свадьбу.

— Но она явно не случится в ближайшие дни.

— Но в этом году. Октябрь тебе подходит? — спросила Гертруда.

— Ну, я отложу все дела и встречи ради такого случая. — Он довольно потер руки. — Хотя постойте! Октябрь? А в какое время?

— Ближе к концу месяца. — Я выбрал самый нейтральный из всех возможных вариантов ответа.

Проповедник подозрительно прищурился:

— Как я понимаю, последний день октября. Ночь Ведьм. Что же вы за люди-то такие? Даже свадьбу по-человечески справить не можете. Обязательно в какой-нибудь сатанинский праздник. Небось еще на Лысой горе?

— Отчего же сразу на Лысой? — Гера сделала вид, что обиделась. — Все-таки это моя свадьба, и она пройдет по меньшей мере в замке.

— Если раньше вы не найдете темного кузнеца и он вас не прикончит. Позвольте на этой пессимистичной ноте откланяться и отправиться смотреть на голых шлюх.

Распевая «Тебя, Бога, славим», старый пеликан удалился и до середины следующего дня мы его не видели.

Эспозито и Джанкарло пришли в душный полдень, когда горячий воздух стоял в комнатах, превращая их в раскаленную печь. Крепыш в легкой, распахнутой на волосатой груди рубахе и тонких коротких бриджах. В противоположность ему худой мрачный товарищ был застегнут на все пуговицы, словно находился не на юге, а на севере, среди только что выпавшего снега.

— Сеньор ван Нормайенн. Сеньора. — Эспозито изобразил нечто вроде поклона, едва не задев шпагой вазу с подвядшими цветами. — Мы нашли законника, и скажу, что это было непросто. Он отлично скрывается.

— Прекрасная работа, сеньоры.

— Джанкарло постарался, — скромно признал Эспозито. — Он предложил поискать не в городе, а в окрестностях. Человек живет в Прато-Эмилия.

— Маленький городок в девяти лигах от Билеско, — объяснила мне Гертруда, достав из своей сумки склянку и высыпая порошок в графин с теплой водой. — Покровитель поселения — святой Просперо. Там известная титулярная церковь, Санта-Мария-ди-Монсератто, где покоятся останки двух Пап, причисленных клику святых.

— Еще там есть караулка, отхожее место и виселица. Это никак не влияет на то, что вы собираетесь сделать, — довольно грубо произнес Джанкарло. — Вы едете?

— Едем. Он знает, что его нашли?

— Нет. Мы поговорили с доверенными людьми. Руджеролло точно не спешит никому сообщать, что он законник. Занимается продажей редких безделиц. Он выкупил лавку на окраине.

Гертруда протянула мне стакан с водой из графина:

— Выпей, пожалуйста.

Вкус, как и в прошлый раз, был бесподобным. Я вспоминал его с зимы и не думал, что второй раз доведется попробовать.

— Господи спаси! — отшатнулся Эспозито, хватаясь за оружие.

Каменная маска на лице Джанкарло дала трещину, и он перекрестился, глядя на меня с таким суеверным ужасом, словно перед ним возник дьявол. Я знал, что он увидел — парня с рыжинкой в волосах, с закрученными на чергийский манер усами, красноватым носом и бледно-розовым шрамом на правой щеке. Виктор Фетш, сержант второго полка наемного отряда «Желтые псы» снова вернулся.

— Успокойтесь, сеньоры, — попросила их Гертруда с дружелюбной улыбкой. — Право, ничего страшного не происходит.

— Темное колдовство! — возразил Эспозито, все еще раздумывая, не проткнуть ли меня шпагой. — Какого черта вы делаете?!

Я увидел, как быстро темнеют глаза у Геры, она пробудила магию на тот случай, если они со страху все же бросятся на нас и их придется остановить. Но говорить она продолжала все так же дружелюбно и с улыбкой:

— Мы ведь условились с сеньором Венутто, что только поговорим с законником, вы помните? А если мы будем вести лишь разговоры, то нам нужно, чтобы на вопросы были получены ответы. Руджеролло вполне может знать господина ван Нормайенна по описанию. Тот — личность в Братстве известная, и, если законник поймет, что перед ним страж, никакой беседы не получится. И тогда нам придется действовать иначе, нарушив слово, данное сеньору Венутто. Мы ведь не хотим расстраивать вашего начальника, правда?

Эспозито выругался, с силой загнал шпагу обратно в ножны.

— Чертова магия! Я на такое не подписывался!

Сейчас они оба казались очень испуганными.

— Вы можете остаться в городе. Мы сами доберемся до Прато-Эмилия, — предложил я им.

— Овечьему дерьму можешь такое предлагать. У нас приказ. — Джанкарло всем своим видом показывал, что он останется здесь, если только его убить.

— Ну, тогда не будем оттягивать встречу, которую мы так долго ждали. — Я взял лежащий на кровати палаш и первым направился к выходу.

Прато-Эмилия оказался небольшим городком, коих во множестве раскидано по Дискульте. Город полностью занимал высокий холм, начинаясь у его основания с крепостной стены и серпантином единственной улицы, забирающейся наверх между домов. Те оказались выложены из известняка, с коричневой черепицей и ярко-голубыми дверьми и ставнями. Титулярная церковь Санта-Мария-ди-Монсератто стояла на самой на вершине, стиснутая со всех сторон зданиями, и ее купол с алыми полосами было видно издалека.

Мы ехали по тракту, заросшему по обочинам кипарисами, когда несколько раз слабо ударил колокол. Звук пришел не со стороны города, а откуда-то с севера, из-за низких лесистых утесов, тянущихся до самого моря.

— Еще одно поселение? — прислушалась Гера.

— Нет. Монастырь кармелиток. — Эспозито больше не косился на нас и перестал ждать, что на моей голове вот-вот вырастут рога. — Сестрица Джанкарло приняла там постриг.

— Заткнись! — встрял тот. — Какого хрена ты мелешь языком, Эспозито? Кой черт им это надо знать?

— Расслабься, друг, — миролюбиво попросил товарищ. — Ничего страшного…

— Что ведьма теперь знает о моей сестре?! Ты совсем ума лишился? Она же монашка, лучшее лакомство для ведьмы!

— Между прочим, я все слышу, — сухо произнесла Гертруда. — Для вашего успокоения, сеньор Джанкарло, спешу сообщить, что не интересуюсь ни монашками, ни женщинами вообще.

— Про вас, ведьм, совсем иное говорят.

— Также, исключительно по своей душевной доброте, предупреждаю вас, что, если еще раз назовете меня ведьмой, я вырву вам гортань и скормлю чертям. — Ее улыбка была любезной, а взгляд холодным.

Впалые щеки Джанкарло стали бледными, он отвернулся, беззвучно произнеся проклятие.

— Чужаки привлекут к себе внимание? — спросил я, когда до городских ворот было ярдов восемьсот. — Местечко небольшое, все на виду.

— Нет. В церковь приезжает довольно много людей. И в трех тавернах, что здесь имеются, всегда постояльцы. — Эспозито надвинул шляпу с узкими полями пониже на лоб, из-за солнца, светившего теперь прямо в глаза.

— Где лавка Руджеролло?

— На первом витке, второй переулок налево.

— Название у нее есть?

— Я покажу.

— Нет. Пойду один.

— Так мы не договаривались! — резко возразил Джанкарло.

— Я не узнаю то, что мне надо, если меня будет сопровождать пара опекунов с замашками агентов тайной службы короля. Вы блаженного не обманете, не говоря уже о законнике. Останетесь с сеньорой фон Рюдигер. К тому же это может занять не час и не два. Возможно, Руджеролло понадобится время, чтобы проверить меня. Какой из трех постоялых дворов не самый дорогой, но и не клоповник?

— «Яростный бык».

— Тогда нам стоит разделиться прямо сейчас.

Джанкарло вновь попытался возражать, но натолкнулся на взгляд Гертруды и лишь скрежетнул зубами. Мы отъехали с ней в сторону, понимая, что эта парочка наблюдает за нами.

— Не хочу оставлять тебя с ними.

— Я знаю, что они опасные люди. Не беспокойся.

— Если их страх возобладает над разумом, сеньоры могут всадить тебе кинжал промеж лопаток. Гляди в оба.

— Делай свое дело, Синеглазый. И тоже будь осторожен. А о себе я позабочусь. Когда придет время, их рядом с нами не будет. Обещаю.

На этом мы и расстались. Они придержали коней, давая мне первым въехать в город. На воротах стоял лишь один толстый стражник без кирасы. Он, прислонясь к стене, проводил меня безучастным взглядом, ничуть не интересуясь, кто я и откуда.

Я пустил лошадь шагом, так как подъем вверх был крутым, а мостовая — разбитой. Затем, сняв комнату в зачуханной дыре с претензией на постоялый двор, отправился по нужному адресу.

Возле лавки я увидел Пугало, которое, прилипнув к грязному стеклу, пыталось высмотреть, что происходит внутри. Меня оно конечно же узнало, несмотря на маскарад, и гулко постучало в дверь, прежде чем я даже успел к ней подойти. По счастью, в округе никого не было, и никто не мог задаться вопросом, отчего внезапно раздался грохот.

— Сваливай! — резко сказал я ему. — Мне не надо, чтобы тебя увидел законник. Будь в Билеско, как и Проповедник.

Оно помрачнело, заколебалось, но все же уступило и, ссутулившись, быстро пошло прочь. Я покачал головой. Вот черт! А если бы Руджеролло уже открыл дверь?! Это была бы самая дурная из всех шуток Пугала.

Выждав несколько секунд, я постучал снова, затем, увидев, что не заперто, распахнул скрипнувшую дверь. Внутри было довольно пыльно, а из-за грязных окон еще и сумрачно. Товары, какая-то хагжитская дрянь, в основном медная посуда, кувшины с узким горлышком и круглые блюда с чеканкой оказались тусклыми и запыленными. Как видно, торговля шла не бойко. Хотя, подозреваю, лавка не больше чем прикрытие.

Из темного коридора появилась немолодая, чуть полноватая женщина с сальными волосами, собранными в неопрятный пучок, поддерживаемый бронзовой заколкой в виде грубо сделанной цапли.

— Мы закрыты. — Глазки у нее были проворные, блестящие и все примечающие.

Она сделала выводы насчет посетителя и решила, что ему тут совсем не место.

— Я похож на покупателя, мать?

— Ты похож на головореза, парень. Сразу скажу, что брать у меня нечего, кроме этого медного дерьма. — Тетка была не робкого десятка. — Так что просто иди куда шел. Думаю, ты ошибся адресом. Вино наливают через два дома, шлюхи через переулок.

— Я ищу кой-кого.

— Кого же? — насупилась та.

— Хозяина этой пыльной дыры.

— Сеньора Луке?

— Сисэрино Руджеролло.

На ее творожистом лице не дрогнул ни один мускул.

— Говорю же, ты ошибся, парень.

— Скажи, наш общий друг рекомендовал обратиться к нему, если появится интересный товар из Хагжита.

— Не знаю я такого. Тут хозяин сеньор Луке, и он еще неделю назад уехал в Велуччо. У него невестка рожает.

— Ну, значит, я и вправду ошибся, мать. Не беда. Найду другого покупателя.

Я неспешно ушел и, закрывая за собой, чувствовал ее подозрительный взгляд.

Я покрутился по городку, зашел в церковь, лишь для того, чтобы убить время и заметить, что за мной следит какой-то тип в грязной одежде. Церковь была богатой, особенно для такой маленькой провинциальной дыры, и забита паломниками.

Я вернулся на постоялый двор и взялся за пиво. Оно, надо сказать, было гадким, невероятно горьким и воняло старым хмелем.

Тот, кто следил за мной, угнездился в самом дальнем углу, заказал той же дряни, что и я, но спустя час, так и не допив ее, ушел, кинув мелкую монетку в руку расторопного трактирщика. Я продолжил терпеливо ждать, понимая, что, возможно, проверки все еще не кончились.

И лишь вечером, когда зажгли свечи, а с кухни понесло жареным свиным салом, отчего хотелось выскочить на улицу, к моему столу подошел черноволосый, горбоносый тип с одышкой и изъеденным оспинами лицом.

— Могу присесть?

— Предпочитаю пить один.

— Ты меня вроде как искал.

— Ты Руджеролло?

— Допустим.

— А может, и нет. В лицо-то я тебя не знаю.

— Придется тебе поверить на слово. — Он расположился напротив, хотя я его так и не пригласил.

— Жетон покажи.

Он удивленно поднял лохматые брови:

— Это еще зачем?

— Ты мариновал меня целый день, дядя. Я хочу быть уверен, что передо мной законник, а не очередной клоун.

— Не здесь.

— Тогда идем в мою комнату.

Человек, представившийся Руджеролло, усмехнулся:

— Не раньше чем ты скажешь, кто ты, кто тебя направил и что у тебя есть на продажу.

— Не раньше чем ты покажешь мне свой жетон. Или оба упремся рогами и будем топтаться на месте.

В его карих глазах все еще было сомнение, но он решил рискнуть.

— Твоя взяла, незнакомец.

— Меня зовут Виктор. — Я встал из-за стола.

— Наемник и купец в одном лице?

— А ты не знал, что наемникам часто перепадают разные интересные вещицы? Мы же любим погулять по чужим городам и иногда заглядываем в чужие сундуки.

Я грубо рассмеялся. Он — нет.

В комнате я зажег несколько свечей, так как уже стемнело, протянул руку и взял у него серебряный жетон. Без всякого сомнения, тот был настоящим и горячим, хотя последнее мог понять лишь человек с даром. Подделки холодные, как обычный металл, а украденный у владельца жетон быстро покрывается темным нестираемым налетом.

Разумеется, наемник Виктор Фетш этого знать не мог, поэтому придирчиво рассмотрел безделушку, даже хотел попробовать ее на зуб, но в последний момент передумал и кинул законнику.

— Вроде как убедил. К чему все это представление на целый день? Разве представитель Ордена Праведности кого-то опасается?

— На наши возможные дела это никак не влияет.

— Хорошо если так. У нас общий знакомый. Его зовут Вальтер, и он служил одному благородному кретину, которого сейчас забрала могила. Этот Вальтер еще порой показывает фокусы, которые не одобряют клирики.

— Я слышал о нем. Но лично не знаком.

— Но, как я знаю, знаком был с другом его хозяина.

— Жильбером?

Он специально назвал не то имя, проверяя меня, но я не клюнул на эту глупую ловушку, как и не стал произносить имя Александра, которого вполне мог и не знать.

— Понятия не имею. Вальтер сказал, что, если кой-чего попадется, можно поискать тебя и что труды окупятся. А кто уж ему сказал, врать не буду. Со мной он такими подробностями не делился.

— Как ты с ним познакомился?

— Оказал ему одну услугу. Лет десять назад.

— Хорошо. Это можно проверить и позже. — Руджеролло все еще стоял у двери, не собираясь присаживаться и хоть сколько-то мне доверять. — Что конкретно ты продаешь?

— Он говорил, что ты можешь свести меня с покупателем, который заинтересован в черных камнях. Тех, что иногда привозят из Хагжита.

Он помедлил несколько мгновений, не веря своим ушам.

— Ты о глазах серафима?

— Хрен знает как они называются. Черные булыжники, внутри которых белый дым.

Он сразу стал заинтересованным:

— И у тебя есть такой камень?

— Есть парочка.

— Парочка?!

— Ну, может, и побольше. Смотря как договоримся с покупателем. — Я делал вид, что не подозреваю об истинной стоимости минералов.

— Что-то не очень верится.

Я достал из-за пазухи один из двух камней, попавших ко мне из коллекции бургграфа Бризена.

— Как теперь? Веры прибавилось? — Я позволил ему рассмотреть лежащую на ладони драгоценность.

— Где ты их добыл?

— Это так важно?

— Никто не станет покупать вещь, украденную у какого-нибудь князя с туалетного столика. Себе дороже. Ты же понимаешь.

Уверен, он купил бы его, даже если бы я притащил булыжник, лежащий на туалетном столике, в который впивалась бы отрубленная рука князя, но конечно же кивнул и рассказал, «боясь», что клиент уйдет.

— Мы с моей ротой накрыли торговое судно хагжитов в устье Весели. Мне при разделе добычи достались в том числе и эти четыре крошки. Сперва хотел выбросить или продать какому-нибудь дураку, но решил, что запас карман не тянет. Сохранил. А лет через пять после этого Вальтер обмолвился о таких штуках. И вот я у тебя.

— Могу я?.. — Он протянул руку, и я отдал ему камень, предупредив:

— Только без глупостей, друг.

Он не смог скрыть свою алчность. Придирчиво изучил товар при свете свечей, с видимой неохотой вернул обратно.

— Камень настоящий.

— Так как насчет того, чтобы свести меня с покупателем?

— Я и есть покупатель. Сколько ты за него хочешь?

Вот только этого мне не хватало.

— Э, нет-нет! — погрозил я ему пальцем. — За дурня меня держишь? Вальтер сказал, что ты посредник и приведешь меня к продавцу. Что все дела решать с ним. Я не продам товар тебе только для того, чтобы ты перепродал его дороже. Или встреча с покупателем, или никаких сделок!

В углах его рта залегли недовольные складки. Но говорил он терпеливо, точно с глупым зверем:

— Мой клиент ни с кем не встречается. Все сделки проходят через меня.

Я насупился, упрямо выдвинув челюсть, надеясь, что не переигрываю, сказал раздраженно:

— Я не знаю тебя, так же как и ты меня. Но знаю Вальтера и помню его совет. План таков — ищу законника, показываю товар, он ведет к тому, кому нужен камушек. Я получаю деньги, и все страшно довольны.

— Не кипятись, наемник. Подумай сам. Какая тебе разница, от кого получать монеты? Ты же приехал сюда заработать, да? Так я и предлагаю это. Если тебя устроит цена.

Разумеется, все это было более чем логично. Но я упрямо гнул свою линию:

— А если твой друг даст больше?

— Ты сам назовешь сумму. Если она приемлема, мы договоримся. Если нет, тебе больше меня никто не даст. Моего клиента все равно нет поблизости, и тебе придется иметь дело со мной. Или ждать, когда он вернется. Неделю. Месяц. Год.

— Скажи, где он и как его зовут. Я поеду к нему.

Тот с печалью развел руками:

— У меня нет такой информации.

Примерно так я и думал. И конечно же не рассчитывал, что он мне поможет. Попытаться стоило, надеясь, что он идиот, но, как и оказалось, это не так. Значит, перейдем к тому варианту, который мы изначально запланировали с Гертрудой.

Для начала я выругался. Помянув Вальтера, Руджеролло и неизвестного покупателя. Законник посмотрел на меня с некоторой долей раздражения, спросив:

— Полегчало?

— Черта с два полегчало! Надо было продать это дерьмо еще в Фирвальдене первому же алхимику!

— Вряд ли там дали бы тебе хорошую цену. Продай мне, — в который раз предложил он. — Внакладе не останешься.

Я задумался, и на лице у меня было написано, что я стараюсь не продешевить. Затем назвал сумму:

— Пятьдесят флоринов.

— Дорого, — возразил законник. — Ты столько за пару лет не зарабатываешь.

— Откуда тебе знать, сколько я зарабатываю! — окрысился я. — Пятьдесят монет!

— Скинь пятерку, и я куплю все четыре камня. Сто восемьдесят флоринов. Прикинь сам. Целое состояние. Тебе больше никогда не придется заниматься тем, чем ты занимаешься, чтобы заработать на хлеб и пиво. Осядешь в тихом местечке, купишь себе постоялый двор, получше этого.

Я мрачно смотрел на него, затем опустил плечи:

— Черт с тобой. Сорок пять за камень.

— Все четыре при тебе?

— Нет. Только этот. За остальными надо ехать.

— Далеко? — невинно поинтересовался он.

— Не твоего ума дело.

— Просто пытаюсь понять, успею ли я собрать деньги, — постарался разрядить обстановку законник.

— Успеешь. Я теперь сюда приеду не раньше осени.

— Но этот камень продашь сейчас?

— Давай деньги, и он твой.

Руджеролло достал из кошелька золотую монету, положил на край стола.

— Это аванс. Остальное будет завтра к вечеру.


В отличие от Билеско улицы здесь не освещались. Накрапывал мелкий дождик, даря свежесть и усиливая запах уже отцветающих лип. Я прятался возле городского колодца, и поблизости была лишь блохастая псина, осторожная и брехливая, наблюдавшая за мной из укрытия ближайшей подворотни. Рядом находилось маленькое кладбище, и, хоть оно и скрывалось за высокой стеной, я слышал тихие шепотки — кто-то из иных существ не спал нынешней ночью.

Шаги человека, который и не думал скрываться, раздались со стороны центральной улицы. Я увидел изящный белый силуэт, и Гертруда оказалась рядом.

— Как прошло?

— Как мы и предполагали. Он готов купить камень, но не показать нам того, кто похож на Константина.

— Законник сам виноват. Ему давали шанс отойти в сторону, — с меланхолическим равнодушием произнесла она. — Идем до конца?

— Спрашиваешь. Что с нашими друзьями?

— Спят безмятежным сном. Раньше следующего вечера в себя не придут.

Я представил рожу Джанкарло:

— Они будут чертовски злы.

— Пусть злятся. Мы уже будем далеко.

К дому Руджеролло мы подошли через пять минут, так никого и не встретив по дороге. На первом этаже была лавка, на втором — жилые помещения. Гера на несколько мгновений прижалась лбом к дощатой двери, закрыла глаза. Я поглядывал по сторонам, надеясь различить в чернильном мраке хоть какое-то движение, но все было тихо, если не считать легкого шелеста дождя по крышам и мостовой.

— Там трое, — наконец сказала Гертруда. — Два человека и собака. Все спят.

— С псиной возникнут проблемы?

— Только не когда с тобой колдунья. Дверь крепкая. Будет много шума.

— На окнах первого этажа ставни. Но не на втором. Погоди. Я залезу наверх. Там должно быть легче.

Металл водосточной трубы холодил кожу, лезть было невысоко, так что я быстро оказался на выступе, свесился вниз, протягивая моей спутнице руку. Она легко подпрыгнула, наши пальцы переплелись, и я одним движением поднял ее к себе.

Она мягко подула на стекло, и то выгнулось пузырем, точно было сделано из мыльной воды, а затем беззвучно лопнуло, превратившись в мелкий белый песок, осевший на пол. Я просунул руку в получившееся отверстие, повернул щеколду и распахнул раму.

Гертруда остановила меня и отправилась первой.

В соседней комнате горел тусклый свет. Снизу раздавался негромкий храп.

— Жди здесь, — приказала мне Гера, легко сбежав по ступенькам во мрак.

Она вернулась через минуту, храп звучал так же, как и прежде.

— Женщина. Теперь не проснется. За мной.

Чувствовала она себя совершенно уверенно, как будто каждую ночь вламывалась в чужие дома.

Свет в спальне Руджеролло давала стоявшая на столе свеча. Гертруда громко хлопнула в ладоши, заставляя огонь подпрыгнуть к потолку, освещая каждый темный уголок в комнате, с интересом глядевшего на нас пса йонмерской породы и законника, спавшего на узкой кровати.

Я выдвинул стул, сел на него, видя, как человек просыпается и пока мало что понимает. Впрочем, надо отдать ему должное, соображал он очень быстро. Маленький пистолет с колесцовым замком, прятавшийся под подушкой, оказался в его пухлой руке. Щелкнул спусковой крючок, ударила искра, из дула пошел жалкий сизый дымок.

— Какой конфуз. — Я огорченно цокнул языком.

Руджеролло, вооруженный дагой, уже был готов к бою.

— Не надо горячиться, дорогой, — попросила его Гера. — Острые предметы куда опаснее, чем вы думаете.

Он, видя, что я даже не делаю попытки встать, чтобы защитить ее, бросился на девушку. Мелькнула тень, с рычанием сбила его с ног, вцепилась в руку. Законник заорал от неожиданности и боли. А сторожевой пес, обученный убивать, по одному слову Геры отпрыгнул в сторону, садясь у ее ног, довольно скаля окровавленные клыки.

— На кровати будет удобнее, — сказал я человеку.

Тот послушно сел, зажимая левой рукой рваную рану на правой. Кровь стекала по локтю и капала на простыню.

— Виктор, ты играешь грязно, — сказал мне Руджеролло. — Денег в доме все равно нет.

Я бросил флорин, который он мне дал, ему на колени:

— Кто говорит о деньгах, Сисэрино?

Он уставился на меня, затем перевел взгляд на Гертруду:

— Я знаю тебя. Магистр Братства! Ведьма! Значит, он выполняет твои приказы!

— Мое настоящее имя Людвиг ван Нормайенн, — поклонился я ему и увидел, как стекленеет его взгляд. — О! Слышали обо мне? Польщен.

— Ты был в Вионе. Когда погиб мой друг Александр.

— Как я понимаю, ты там тоже был. Маркграф Валентин также относился к твоим друзьям?

Он зло выплюнул слова:

— Нападение на законника! Вам это с рук не сойдет!

— Сойдет, — безучастно возразила Гертруда и тут же сменила тон на деловой: — И лучше вам понять это как можно скорее, сеньор. Подобная широта взглядов облегчит жизнь всем нам.

— Иди к черту, шлюха!

Пес вскочил на четыре лапы, оскалившись. В горле у него клокотало.

— У вас милый зверь, господин Руджеролло. Настоящий убийца. Вы отлично его вымуштровали, и сейчас между его зубами и вашей плотью стою лишь я. Так что, будьте любезны, оставьте свои грязные мечты при себе. Я сегодня не в настроении.

Он облизал губы, выдавил из себя:

— Могу я перевязать рану?

— Если избежите глупостей и оскорблений.

Законник разорвал наволочку на несколько лоскутов, занялся разодранной рукой.

— Чертов пес! Мне обещали, что он отличный сторож.

— Вас забыли предупредить, что колдуньи легко управляются с собаками. Против таких, как мы, это не защита. Не волнуйтесь. Я заберу его с собой, когда мы поговорим. Вас он теперь вряд ли будет слушаться.

— Мне все равно. Хоть продайте его на мясо нищим. Так что вам надо?

Я чуть отодвинул от себя свечу, пламя было чересчур ярким:

— То же самое, что и раньше. Имя покупателя, как его найти, кто он такой, где вы познакомились. И еще несколько вопросов.

Он сложил губы трубочкой:

— Вот оно что… Вы убедились, что я тот, кто вам нужен, когда я согласился купить глаз серафима. Вальтер сдал меня.

— Вальтер мертв.

Эта новость его не слишком опечалила.

— Я не буду отвечать на ваши вопросы. Хоть режьте.

— Ну зачем вы так? — укорила его Гертруда. — В вас говорят чувства. А мне бы очень хотелось, чтобы в вас проснулся разум, сеньор Руджеролло. Оцените ситуацию логически. Вы здесь один. Рядом с вами колдунья. Никто вас не услышит. Никто не придет на помощь. Скажу даже больше. Я не планирую вырывать вам ногти и дробить колени. Никакой боли, сеньор. Но, несмотря на это, я все же развяжу вам язык. У меня есть способы. И вы будете рыдать от счастья, рассказывая мне все, что я хочу знать. Ну неужели вам этого хочется? Становиться таким же послушным и преданным, как ваша милая собачка?

Законник содрогнулся, но не стал сдаваться сразу:

— Вы не выпустите меня живым. Иначе Орден начнет охоту на вас.

Она звонко рассмеялась:

— Кто вам такое сказал? Вы ничего не вспомните. Ни нас, ни то, о чем говорили. Я и это могу. Мне нет никакого резона вас убивать и привлекать к себе внимание ваших коллег. Хотя, если быть честной, мне кажется, что вы скрываетесь даже от них.

— Не от них. От клириков, — внезапно процедил тот.

— Вижу, ты все же решил поговорить, — усмехнулся я. — Браво! Разум победил эмоции. На кой черт ты сдался клирикам?

— Я был с Александром в Вионе. Они с маркграфом придумали покушение на епископа Урбана. И, когда дело провалилось, Ордену пришлось откупаться.

— Тобой. Так как маркграф Валентин был слишком серьезной фигурой, чтобы к нему подступиться.

— Верно. Они отказались от меня и продали церковникам! — зло произнес он. — Поэтому приходилось прятаться.

— Значит, ты теперь не законник, не сообщишь о нас своим товарищам, так как рискуешь не меньше нашего. Вот видишь, — вкрадчиво сказала Гертруда. — Нам нет нужды тебя убивать. Ты не представляешь угрозы.

— Как ты познакомился с кузнецом?

— Вы мне все равно не поверите, — помолчав, буркнул Руджеролло.

— Попытайся сделать так, чтобы мы поверили.

Он пробормотал ругательство, но ответил:

— Встретились в Солезино. Его… Александр вытащил его из гроба.

Я присвистнул, переглянулся с Гертрудой.

— Это как?

— А вот так! Александр довольно долго отвечал за архивы Ордена, я ему помогал время от времени. В подвалах Солезино хранилось много барахла, которое мы перевезли из Руже после раскола Братства. Этот мусор лежал веками, пока мой друг не стал его разбирать и систематизировать. Я не знаю подробностей. Александр лишь обмолвился, что ему наконец-то удалось вскрыть ящик, который мы нашли восемь лет назад. Я не присутствовал при этом, был в Хунге. Просто знаю из рассказа, что там лежал парень, который словно попал внутрь пять минут назад, а не провалялся в саркофаге черт знает сколько времени. Они с Александром спелись. Вроде бы собирались изменять мир. Оба не в своем уме.

— Ты веришь, что он восстал из гроба? — осторожно спросила Гера.

Тот пожал плечами:

— Александр верил, а мне было как-то все равно.

— И почему ты ему помогал?

— Потому, что он чертов колдун и страшный человек. Лучше быть с ним, чем против него. А еще он платил и обещал власть. И да, мы ему верили. Такому нельзя не поверить.

— Кто он такой? — спросил я.

— Он не вдавался в подробности. Мы называли его господин Ивойя.

Я вздрогнул.

— Ивойя?!

— Да.

— Милтиец, — кивнула Гера, и мы оба вспомнили, как звали человека, привезшего в столицу останки отца императора Константина.

— Опиши его, — попросил я.

— Высокий, сильный. Светловолосый и светлобородый. Глаза голубые. Смазливый. Для мужика.

— А акцент у него южный?

— Немой он.

— Что?

— Что слышал. Он на бумажке писал все. Говорить не говорил. Проблемы у него с этим большие. Язык ему, что ли, когда-то отрезали, или он забыл, как это делается. Не знаю. Слушайте, я его видел всего четыре раза. В Солезино, в замке Валентина, и здесь, в Билеско, когда он приезжал за товаром. Поэтому мало чем могу помочь.

— За каким товаром? — быстро спросила Гертруда.

Законник замешкался и отвел глаза.

— За всяким.

— Кинжалы стражей, — зло произнес я. — Этот сукин сын сдавал ему кинжалы стражей!

— Я всего лишь был посредником! — окрысился тот. — Ваших ненаглядных братьев и пальцем не трогал! Просто получал кинжалы и отдавал ему. Он появлялся, когда я отправлял ему сообщение, и тут же исчезал. Просил поискать для него камни. У меня связи среди ювелиров княжеств, но глаз серафима ни у кого не было. Так что я не видел Ивойю уже больше года.

— Как нам с ним связаться?

— Он убьет вас. А потом и меня.

— И все же мы рискнем.

Руджеролло вздохнул, со злобой покосился на пса:

— Я уже написал ему. Через «Фабьен Клеменз и сыновья». Сообщил, что будет камень. А потом еще несколько.

— Просто письмо на его имя?

— Да, — неохотно подтвердил тот. — Ивойя из Солезино, так он себя называет.

— Когда он приедет?

Вновь пауза.

— Не разочаровывай меня, законник, — с угрозой в голосе предупредила Гера.

— Завтра. Или послезавтра. Он где-то неподалеку сейчас.

Мы снова переглянулись. Нам везло.

— Где вы назначили встречу? Давай, Руджеролло. Ты и так уже запел. Не останавливайся на половине куплета.

— В холмах, в шести лигах от Кампо ди Карне, есть заброшенный монастырь конгрегации молчальников. Там его кузница.

— Как найти монастырь?

— Ехать на юг. По Исернийскому тракту. В холмах дорог нет, но, думаю, не заблудитесь. Если ты считаешь, что справишься с ним, ведьма, то я посмеюсь над твоими обугленными костями. Когда он добьется своего, я буду рядом с ним, а не там, где вы — в могиле.

— Значит, ты тоже веришь в то, что он сможет распахнуть адские врата?

— Да, ведьма. Верю. И ты бы поверила, если бы увидела, на что он способен! Этот чертов ублюдок без труда расправился с верхушкой Ордена, как только они перешли ему дорогу!

Повисла тяжелая тишина.

— Землетрясение в Солезино — его рук дело? — спросил я, не веря в собственную догадку.

— Маркграф Валентин подтвердил это. Сказал, что законники хотели остановить Ивойю, когда поняли, что тот может устроить. Но в итоге он остановил их. С тех пор я не в Ордене, а из кожи лезу, чтобы угодить ему. И есть еще несколько человек.

Не знаю, замечала ли Гера, но за время нашей беседы Руджеролло довольно сильно сместился на кровати, добравшись до изголовья. Я видел, что матрас в этом месте чуть выше, и подозревал еще один спрятанный нож. Так что я теперь больше следил за его руками, чем слушал.

— Сколько темных клинков ему осталось создать?

— Не знаю.

— Ты врешь.

— Один, — неохотно процедил он. — Ему не хватает только камня. Он ищет его уже год. Поэтому он обязательно придет, чтобы закончить дело.

— Один? — не поверил я. — Для девяти других требуется много клинков стражей. У Братства столько не пропадало и за сто лет!

— Александр сказал, что у Ивойи уже имелось какое-то количество, когда они… познакомились. Он ездил за ними в горы, на юг Литавии. После возвращения кузнец сделал один, у него был материал, но кинжал не работал. Не знаю уж почему.

— Для ковки вы давали ему материал — наши клинки, которые следовало уничтожать.

— Я здесь ни при чем. Занимался вообще другими делами.

Гертруда сделала шаг к нему, и пес повторил это движение, не спуская с Руджеролло глаз.

— Ты был в этом замешан по уши. От кого получал наши клинки?

Он помялся, размышляя, говорить или нет.

— От Джонаса де Смета. Он из глав Ордена. Именно ему достался рабочий темный клинок и заготовка. Это была плата кузнеца за помощь.

Надо думать, заготовку, которая теперь хранится у меня, нашла в Солезино Кристина. А тот клинок, рабочий, попал в руки каких-то помощников этого де Смета, и его тоже нашла Криста. Только раньше. Когда за ней погнались убийцы Ганса. После этого кинжал оказался у Франчески, затем у цыгана из Шоссии. Вроде все сходится.

— Людвиг, знаешь что-нибудь об этом господине? — поинтересовалась Гера.

— Никогда не слышал.

— Руководитель Ордена Праведности. Неофициальный. Он погиб во время землетрясения.

— Ивойя прихлопнул даже своего сторонника. Чем вы ему успели так насолить, Руджеролло?

— Маркграф писал, что наши руководители пытались остановить кузнеца. Но как… я не знаю. Уже был здесь. После смерти де Смета наша политика изменилась, и новые главы сдали меня святошам.

— Сколько кинжалов стражей ты отдал Ивойе?

— Это так важно?

— Если я спрашиваю, то да.

— Лично я — всего два. Должно было быть больше. Не знаю, сколько переслали ему де Смет и Александр. После их гибели оставались клинки из коллекции маркграфа Валентина. Но они пропали после того, как благородный испустил дух. Расслабьтесь. Кузнеца уже не интересуют ваши расчудесные железки. У него их полный набор, и скоро на земле воцарится ад.

— И ты этому рад? — Он меня порядком поражал.

Руджеролло искренне удивился:

— А почему бы и нет? Разве большинство людей его не заслуживают?

— Но себя ты к таким не причисляешь?

— Конечно. А теперь давай, ведьма. Стирай мне память, и проваливайте. Я сказал все, что вы хотели знать. Можете ехать в холмы и стать кормом для коршунов.

Гера покачала головой:

— Я обманула вас, сеньор. Никогда не умела насылать на людей забывчивость.

Он понял все мгновенно. Его рука змеей нырнула под матрас, и пес, так долго ждавший этого момента, прыгнул.

Пугало бы было довольно.


После разговора с законником я никак не мог уснуть, хотел обсудить с Герой услышанное, но она решительно пресекла эту попытку, мягко поцеловав меня в лоб.

— Спи, Синеглазый. Все остальное позже.

И я провалился во мрак до полудня.

— Все гораздо сложнее, чем я считала, — сказала мне белая колдунья, когда мы выехали за городские ворота, без всяких угрызений совести оставив Эспозито и Джанкарло видеть тридцатый сон. — Много непонятных моментов.

— Может, ты поспешила его убить?

Ее глаза были жесткими.

— Только не говори, что он этого не заслуживал.

— Я о том, что он мог бы рассказать еще что-то.

— Не было времени, Людвиг. Да и в живых оставлять Руджеролло нельзя. Быть может, он и не побежал бы в Орден, раз те сдали его Церкви, но к кузнецу пошел бы обязательно. Я не могла так рисковать.

— Интересно складывается ситуация. — Я решил уйти от щекотливой темы. — На свете существует человек, как две капли похожий на императора Константина. Он настолько похож на него, что пытался убить Вальтера, когда тот понял, кто перед ним. Имя у темного кузнеца тоже довольно странное.

— Ивойя. Человек, привезший в столицу останки Аппия, сына императора Августа и отца императора Константина. Август умирает, власть оказывается в руках Константина, и какое-то время рядом с ним видят человека по имени Ивойя. Затем он исчезает по неизвестным причинам. За свою жизнь Константин увеличивает империю в три раза, укрепляет Братство, продолжая дело безвременно почившего деда. И живет долго-долго.

— Как мы предполагаем, это из-за того, что тыкает темным кинжалом в людей, а затем убивает появившуюся темную душу светлым клинком, накапливая жизнь. В итоге стражи об этом узнают и приканчивают собственного благодетеля.

— Да. Все верно, — подтвердила она.

— Но теперь у нас есть человек по имени Ивойя. Да-да… я знаю, что людей с подобным именем в Мильте не меньше, чем Людвигов и Гертруд в северных княжествах. Но внешняя схожесть кузнеца с Константином и странные слова Александра о том, что он пробудил Ивойю, который спал в саркофаге, доставшемся законникам в наследие от прежнего Братства… — Я развел руками. — Звучит как бред. Не может же человек пролежать в гробу полторы тысячи лет, а затем внезапно воскреснуть.

— Человек и вправду так не может, — согласилась Гертруда. — Поэтому я, как большой скептик, подвергаю сомнению эту часть истории Руджеролло.

— А я, как человек знакомый с магией лишь понаслышке, видевший демонов и даже угодивший в преддверие ада, не исключаю такой возможности.

Она посмотрела на меня серьезно, затем улыбнулась:

— Ах, Синеглазый. Мне бы твою веру в сказки. Но даже если это так — заметь, я говорю «если», — мы не узнаем истину. Разве что темный кузнец вдруг решит нам рассказать правду.

— Не думаю.

— Я тоже.

— А землетрясение? В то, что его устроил Ивойя, ты тоже не веришь?

— Как раз наоборот. В мире есть существа, способные на такое. Некоторых из них с большой натяжкой можно назвать людьми.

— Кто, например?

Она склонила голову, словно к чему-то прислушиваясь:

— Например, София. Как ты мог убедиться, она даже мертвых может возвращать с того света. Если хорошенько попросить об этом.

Я вспомнил магию сребровласой пророчицы, признавая справедливость слов Геры.

— Возможно, Ивойя такой же, как она. Хорошо бы спросить у нее.

— Уже сделано. Я отправила ей сегодня утром письмо с попутным ветром. Но сомневаюсь, что Софи знакома с кузнецом. Она последняя из своего племени. На наше счастье. Или на беду. Это уж как посмотреть.

— Давай предположим следующее — Орден знал об Ивойе. Некоторые с ним сотрудничали и продолжают сотрудничать, несмотря на смену власти в своей организации. Законники обменивали кинжалы стражей на обещания будущего благополучия или деньги. Затем руководители, поняв, куда их приведет столь опасный союз, предприняли попытку остановить кузнеца. Они собрались в Солезино, и Ивойя щелкнул пальцами, обрушив потолок им на голову.

— Из этого следует, что законники знали, как справиться с ним. Главы Ордена представляли для него реальную угрозу, раз темный кузнец устроил локальный апокалипсис.

— Довольно внушительное проявление силы, Гера. Это даже не золотое пламя. Это чуть ли не божественный гнев. О таком только в Библии писали.

Она задумалась, и ее светлые брови сошлись у переносицы.

— Огонь — субстанция капризная, Людвиг. Чтобы ею пользоваться, следует видеть цель перед собой. Нельзя находиться в Арденау и спалить, к примеру, Ливетту. А то, что сделал он с Солезино, это удар дубиной вслепую. Он торопился и, не побоюсь этого предположения, запаниковал. Вот и шарахнул самым сильным из того, что было в его колдовском арсенале. Грубо, но гарантированно эффективно. У каждого из нас есть нечто подобное на самый крайний случай.

— Даже не буду спрашивать, что ты прячешь в рукаве. До сих пор не понимаю, отчего, имея такую силу, он не завершил дело в Крусо.

Она помедлила, прежде чем ответить:

— Не думаю. Хотя и не исключаю такой возможности. Мне кажется, что он просто поддался эмоциям. Не рассчитывал на отпор, а когда его получил, возможно, счел, что ловушка, которую подготовили против Вальтера, гораздо сильнее и он завязнет, выдаст свое инкогнито. Темный кузнец отступил на время, но, уверена, когда представится случай, он еще раз попробует добраться до Урбана.

— Ты ведь отдаешь себе отчет, как сильно мы рискуем, отправляясь туда без поддержки?

— Конечно. Но нам не у кого просить помощи. Братство, если повезет, среагирует не сразу. Из ближайших стражей здесь только Львенок, а мне не хочется подставлять его голову.

— Как и мне, — поддержал я ее.

— Можно было пригласить клириков.

— Но у нас с тобой нет стопроцентной уверенности, что они не попытаются взять кузнеца живым. Большинство умных людей сперва вытянули бы из него все, что он знает, и лишь потом уничтожили.

— Людвиг. — Она серьезно посмотрела мне в глаза. — Человека, способного разрушить четверть города и заставляющего землю содрогаться, невозможно взять живым и тем более запереть в отдаленном монастыре. Его можно только убить. Сразу. Очень быстро. Иначе ты уже проиграл. Если нам удастся остановить его, то увидим конец истории, а начало… — Гертруда пожала плечами. — Черт с ним, с началом, Синеглазый. Я смогу побороть свое любопытство, если темный кузнец больше не причинит вреда никому из живущих.


Черно-коричневый пес носился по кустам жимолости, то и дело шугая светло-золотистых зайцев.

— Что ты собираешься с ним делать?

Гертруда кончиком пера рассеянно коснулась щеки, отвлекаясь от письма, которое она составляла прямо в седле, и ответила:

— Отдам его одной лесной ведьме. Она любит собак.

В бледно-голубом ослепительном небе наматывал круги пернатый хищник в поисках добычи. Вокруг стрекотали кузнечики, и их звон не прерывался ни на секунду. Мы двигались по узкой каменистой тропке, вьющейся между низких холмов, голых, сильно выгоревших на жарком июньском солнце. Дорожка пересекала русла высохших ручьев, ныряла в рощицы невысоких искореженных деревьев. Черных, с ветвями, усеянными мелкими колючками. Чтобы избежать их, приходилось пригибаться к лошадиной шее.

Мы искали монастырь уже полтора дня, рыская по безлюдной местности, все дальше и дальше уезжая от тракта и хватаясь за любую тропку, оказавшуюся на нашем пути. Но каждый путь заводил в никуда, теряясь среди дикотравья и каменистых оврагов.

Я был мокрым от пота, который давно пропитал всю одежду. Воды оставалось мало, а источников вокруг — еще меньше. Дважды мы находили заброшенные пастушьи хижины и один раз видели вдалеке, на холме, несколько искровиков, наблюдавших за чужаками. Иные существа следовали за нами около получаса, до тех пор пока мы, судя по всему, не отдалились от их логова и не перестали представлять для них угрозу.

Жара выматывала куда сильнее, чем дорога, и спрятаться от нее было негде. Лишь с наступлением сумерек наступало облегчение. Лошади выбивались из сил, то и дело приходилось устраивать привал. Лишь йонмерский пес кругами носился по окрестностям, выискивая опасность.

Ни Проповедник, ни Пугало так и не появились, следуя моей просьбе не попадаться на глаза законнику, и я радовался этому. Сейчас как-то не до них. Я все больше утверждался в мысли, что мы сами загоняем себя в ловушку, но не видел никаких способов остановиться. Темный кузнец слишком занимал мои мысли, чтобы отступать на последнем этапе.

К вечеру второго дня, вновь ошибившись с тропой, мы заночевали в неглубоком овраге, среди колючих зарослей, возле тонкой нитки ручья, который манил лошадей. Ночь прошла в тревоге. Мы оба понимали, что уже опаздываем, и Ивойя, вполне возможно, не станет тянуть так долго, ожидая приезда Руджеролло.

Утром мы продолжили поиск заброшенного монастыря в безлюдном краю.

Нас выручил ветер, гнавший с юга редкие дождевые облака. Он принес с собой едва слышный звук, который заставил Гертруду вскинуть руку.

— Гром? — спросил я.

— Ш-ш-ш! Слушай!

Даже пес навострил треугольные уши.

Нет. Не гром.

— Забери меня тьма! — прошептал я. — Это кузнечный молот! Чертов кузнечный молот, Гера! Мы нашли его!

Она устало улыбнулась и развернула лошадь в нужном направлении, приказав собаке идти рядом.

Молот то смолкал, то вновь заводил свою мерную песнь, и мне казалось, что с каждым ударом вздрагивает земля. Лошади начали нервничать, а шерсть на загривке собаки встала дыбом.

— Дальше пойдем пешком. — Гера легко покинула седло. — Скоро от них не будет никакого толку.

Я снял длинный сверток, притороченный к седельным сумкам, взвалил его на плечо. Он был довольно тяжелым и громоздким.

— Охраняй, — приказала Гертруда псу, и тот послушно улегся рядом с лошадьми.

— Не лучше ли взять его с собой?

— Рискованно. Ивойя сильнее меня и легко обратит собаку против нас. К чему нам лишние проблемы?

Это была разумная предосторожность. Я отстегнул с пояса кинжал, отдал его ей:

— Спрячь вместе со своим, пожалуйста. Если с нами что-то случится, он хотя бы не использует наши клинки.

Она кивнула и ушла в заросли, подальше от тропы. Вернулась уже без оружия, взяла меня за руку, и я ощутил, как холодны ее пальцы.

— Быть может, останешься?

— Не говори ерунды. Я тебя одну туда не отпущу.

До монастыря мы добирались целый час, продираясь через высокий колючий чертополох и благоухающий, стелющийся чуть ли не по земле можжевельник. Было особенно жарко и пыльно. Поднявшись на холм с западным отвесным склоном, мы увидели развалины старого монастыря.

Он был совсем небольшим. Разрушенная внешняя стена угадывалась по нескольким выступам, колокольня лежала в руинах, и от нее осталось только квадратное основание из светло-желтого камня. Уцелела лишь церковь с выбитыми окнами и рухнувшим внутрь куполом да трапезная, стоявшая на краю серповидного оврага. Вокруг росли зонтичные сосны, высокие, с широкой, тенистой кроной. Над двумя деревьями, из-за трапезной, вился бледный дымок, единственное, что указывало — в монастыре кто-то есть.

Молот больше не стучал, мы спрятались за камнями, окруженные звоном кузнечиков, выжидая и наблюдая. Наконец он появился — слишком далеко от нас, чтобы я мог хорошо его рассмотреть. Зато убедился, что человек высок ростом и светловолос.

— Ну, пора, — сквозь зубы прошептала Гера.

— Отсюда я его не достану, — предупредил я. — Спущусь к колокольне, там хорошо просматривается весь двор. И он меня не заметит, пока не станет поздно.

— Я обойду со стороны оврага. Буду возле трапезной, вон за тем деревом. Жду твоего сигнала. Стреляй, лишь когда будешь уверен.

Она помешкала, поцеловала меня в губы, шепнув:

— Пожалуйста, будь осторожен.

И начала спускаться по пыльному склону, придерживая рапиру. Я несколько мгновений смотрел на ее гибкую фигуру, ощущая себя ничуть не лучше, чем в тот раз, когда мы с братом Курвусом и двумя законниками собирались вступить в сражение с велефом. Очень некстати я вспомнил о том, как все закончилось. Победа была горькой. Надеюсь, что в этот раз такого не произойдет.

Только не с ней.

Я раскрыл чехол, извлек из него тяжеленную аркебузу с длинным граненым стволом. Дорогая вещь, с новой системой стрельбы. Дальнобойная и мощная. Гера сразу сказала, что, если Ивойя действительно так силен, как мы думаем, пуля его может не остановить, если только сразу не снести голову. Так что промахиваться мне нельзя.

Я быстро зарядил аркебузу, затем проверил пистолеты. Когда все было готово, положил оружие на плечо, сунув рогатину, на которой оно должно удерживаться, под мышку, и начал спуск.

Из-под ног то и дело срывались мелкие камушки, катились вниз, и мне казалось, что их стук столь громок, что он обязательно привлечет ко мне внимание кузнеца. Но обошлось.

Монастырский двор оставался пустым и заброшенным. Ивойя больше не появлялся. Я с силой воткнул рогатину в землю, провернул ее, поставил аркебузу на упор и поджег фитиль. Вытер потные ладони и стал ждать.

Уголком глаза почувствовал движение, повернул голову и увидел, как за сосной шевельнулась тень. Гера тоже была готова.

Пот тек у меня по спине. Кузнечики неистовствовали, и сейчас я ненавидел их звон всем сердцем. Пахло нагретым на солнце камнем, сухой травой, догорающим в горне древесным углем, странно горьким дымом и скорым дождем.

От меня до угла трапезной, за которой скорей всего находилась монастырская кузница, было шагов восемьдесят. Вполне нормальное расстояние для стрельбы. Прошло минуты три. Внезапно дважды ударил молот, и в моей голове взорвалась боль.

Я был слишком близко, поэтому на своей шкуре ощутил волшебство. По счастью, несмотря на внезапную дурноту, я не грохнулся оземь. Только из глаз потекли слезы, да в висках ломило.

Проморгавшись, я увидел Геру, которую выворачивало наизнанку. Судя по всему, человеку с колдовским даром приходилось куда хуже, чем такому, как я. Я понял, что высидеть в засаде не получится — если кузнец снова начнет работу, мы можем просто не пережить ударов его молота на таком близком расстоянии. Следовало не ждать, а идти к нему.

Я снял аркебузу с упора и вздрогнул.

Он стоял на открытом пространстве и смотрел прямо на меня. Я успел подумать, что мы с ним невероятно похожи и его можно было бы принять за альбаландца. Человек с лицом императора Константина не казался опасным. Скорее удивленным этой внезапной встречей. Он не понимал, кто я, и его яркие голубые глаза глядели на меня с живым интересом.

Мой палец нажал на спусковой крючок, фитиль опустился, и аркебуза, промедлив всего лишь секунду, грохнула, изрыгая из себя сизый дым и искры. Отдача отбросила меня назад, приклад едва не раздробил плечо. Я не удержался на ногах, упал на камни, чувствуя спиной их острые, горячие ребра. Тут же приподнялся, в одном лишь желании убедиться, что я не промахнулся.

Не промахнулся.

Но и не попал туда, куда хотел. В отсутствие упора ствол пошел ниже, и пуля угодила Ивойе под грудину. Он тоже упал, но теперь сел и с некоторым изумлением изучал окровавленные пальцы. По-прежнему не издав ни звука, посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было ни капли удивления.

Я содрогнулся от того, что он залез ко мне в голову, листает мои мысли и воспоминания, точно книгу. Увидел, как земля вокруг него начинает дымиться.

В этот момент из укрытия выскочила колдунья, отвлекая его на себя, и одна из сосен лопнула, с треском рухнув.

Золотое пламя, словно из чрева ада, сорвалось с его ладоней, ударило в грудь Геры, охватило ее всесжирающим коконом и отбросило в овраг, по пути перепрыгивая на сосны, камни и кустарник.

Я заорал от отчаяния, выхватил пистолет, прицелился — и в этот момент он взорвался. Огненный песок ударил по лицу, попав в глаза, на руке вспыхнуло пламя, а затем что-то со всей силы врезалось в мою голову.


Я чувствовал влагу на щеках и лбу, горячее дыхание и странные звуки. Шелест и скулеж. Было больно, точно к руке приложили огненный прут, голова пульсировала, лицо продолжало пылать.

Скулеж не смолкал. Кто-то, кажется, облизал меня, а когда это не подействовало, в куртку, на уровне плеча, впились зубы, и меня потащило по камням и земле. Хочешь не хочешь, а придешь в себя.

Для начала я издал звук, нечто среднее между стоном и ругательством. Волочить сразу же перестали, над ухом звонко гавкнули. Я поднял веки, понимая, что зрение не потеряно.

Пес смотрел на меня, подпрыгивая от нетерпения, затем снова тявкнул и умчался в сторону оврага, даже не оглянувшись.

Был поздний вечер, небо затянули серые облака, вокруг шелестел теплый, летний дождь. Я осторожно сел и тихо взвыл, когда оперся на правую руку. Поднес ее к глазам, тупо изучая окровавленное нечто, бывшее когда-то моими пальцами. Кровь уже успела запечься, но зрелище было… жалким. Магия чертова кузнеца взорвала пистолет, и вот что из этого вышло.

Полное поражение.

С трудом встав, я ощутил, что, несмотря на теплую погоду, меня колотит озноб. Пока я лежал, золотое пламя догорело, сожрав сосны, расплавив камень трапезной и обуглив землю, которая, даже напитавшись влагой, продолжала дымиться.

Я брел к оврагу, уже зная, что увижу на дне, и страшась этого. Мне бы остановиться, упасть прямо здесь, но я упрямо перебирал ногами, видя перед глазами обугленное тело Кристины. На краю я не удержался, рухнул вниз, покатился по пахнущему гарью склону, попытался затормозить, напрочь забыв об искалеченной руке. Притупившаяся боль вспыхнула с новой силой, обожгла сознание кровавой вспышкой, заставив меня почти на минуту превратиться в безвольное растение, не понимающее, на каком свете оно находится.

Когда боль начала отступать, я обнаружил себя на дне, валяющимся в раздобревшем от дождя буро-коричневом ручье.

Снова звонко залаял пес, и я увидел, что он сидит в ногах лежащей навзничь Гертруды. Она была ослепительно-белым пятном среди черной земли. Я, шатаясь, поспешил к ней, упал на колени, с изумлением разглядывая светлую, без пятнышка сажи одежду, чистую кожу и мокрые пряди растрепавшихся волос.

Никаких ожогов. Никаких ран.

Белая колдунья спала, и ее грудь мерно вздымалась. Она была столь безмятежна и спокойна, что я лег с ней рядом, как пес, ожидая, когда Гера вернется из грез. И сам не заметил, как уснул.

Дождь все еще шел. Несколько редких капель упали мне на лицо, одна попала на губы и оказалась соленой, словно небо плакало морем.

Гертруда склонилась надо мной, по ее щекам текли слезы. Увидев, что я проснулся, радостно улыбнулась.

— Тихо, Синеглазый. Молчи.

Я подчинился, слушая быстрый наговор, который та шептала. С каждым ее словом боль покидала мою руку, холод разливался по лицу, и вот я уже мог дышать полной грудью, ощущая летнюю ночь, что властвовала сейчас над миром, пряча нас на дне безымянного оврага возле заброшенного монастыря.

— Надо поспать до утра, — попросила она.

Я почувствовал ее губы на своем лбу и снова заснул. Снился мне молот кузнеца, огненное дерево, растущее в мире, где земля до горизонта покрыта солью. Пугало гонялось за псом, а Проповедник хохотал, наблюдая за ними, и наигрывал на лютне «Тебя славим, Господи!», безбожно фальшивя из-за того, что пальцев на его правой руке больше не было.

Я проснулся, когда солнце уже было высоко, и Гера тут же оказалась рядом, решительно положив прохладную ладонь на мой лоб.

— Что-нибудь болит? — с тревогой спросила она, опередив меня с моими вопросами.

Я прислушался к себе.

— Чертовски чешется лицо.

— Частицы пороха и металла попали на кожу. Некоторые прожгли плоть до костей. Тебе очень повезло, что уцелели глаза.

Я хотел коснуться зудящего места, но она шикнула на меня.

— Все уже заживает. Останется несколько мелких шрамов, но основные последствия я убрала за ночь. Через две недели практически ничего не будет заметно.

— Спасибо, — поблагодарил я ее и только теперь понял, что правая рука крепко-накрепко привязана к телу и я не могу пошевелить ею. — Все так плохо?

Она нервно куснула губы.

— Слушай, перестань, — как можно мягче произнес я. — Я уже видел кусок мяса, который остался. Меня поздно пугать. Говори как есть. Я готов это принять. Знал ведь, на что шел.

— Здесь все не так хорошо, как с лицом, Людвиг, — осторожно произнесла Гера, не сводя с меня пронзительных и совершенно беспомощных глаз. — У тебя полностью раздроблена кисть, сломаны пальцы, порваны связки. Запястье тоже сломано, в предплечье застрял кусок металла. Кожа сожжена. Я восстановила все, что смогла. Вправила вывернутый большой палец. Безымянный висел на лоскуте кожи, мне удалось поставить его на место, и он уже приживается. Но вот мизинец… Его оторвало. Я не могу ничего с этим поделать. Прости.

Я глубоко вздохнул. Мизинец. Не вся рука, как мне приснилось.

— Всего лишь один из пяти. Ерунда.

— Ерунда?

— Некоторые стражи вообще живут без руки. Не слишком большая потеря. Главное, что ты жива.

Она невесело рассмеялась, села рядом:

— Должна пройти по меньшей мере неделя, прежде чем все срастется и я сниму колодки. И еще две, чтобы ты вновь смог пользоваться рукой в полную силу. Я сварю пару зелий, будешь пить каждый день.

Я кивнул, думая совсем о другом:

— Почему он нас не убил?

Ее лицо мгновенно стало злым.

— Он нас убил. Во всяком случае, так считает. У тебя в руках взорвалось оружие, словно в него забили бочонок пороха. За такое заклинание половина князей отдала бы большую часть своих сокровищ. Ты ему не интересен. Меня же… поглотило золотое пламя. И он уверен, что после такого не выживают. Ивойе больше нечего было здесь делать.

Она, видя, что я хочу сесть, помогла.

— Значит, ты нашла способ избежать огня?

— Нет. Не нашла. Меня спас твой подарок. — Гертруда показала костяное кольцо тонкой резьбы на своем безымянном пальце. — Воистину, можно только радоваться, что ты позвал меня замуж.

— Теперь ты оценила свое счастье? — неловко пошутил я. — Чертово Пугало не перестает меня удивлять.

— Дай только время. Я загоню его в угол и выверну наизнанку соломенную голову.

— Не уверен, что оно обрадуется.

Ее задор сразу пропал.

— Ты прав. Одушевленный хранит секреты и прячет таланты куда лучше, чем вся курия Риапано. Но благодаря ему у нас есть защита от магии Ивойи. Вот только нет его самого. — Гертруда рассеянно погладила пса по лобастой голове. — Я потеряла кузнеца час назад.

— Час назад? — нахмурился я. — Не понимаю.

— Повесила на него метку, еще когда мы столкнулись. То ли он ее заметил, то ли переместился на несколько сотен лиг. Он исчез где-то в районе Билеско.

— Билеско? Как он так быстро туда добрался?

— Синеглазый. Ничего-то ты не понял, — покачала она головой. — Четыре дня прошло.

— Черт меня подери! — только и сказал я. — Чертовский черт и все его племя! Четыре дня! Четыре дня ты знала, где он, а я…

— А ты должен выздоравливать. Или считаешь, что мне следовало бросить тебя и гнаться за ним? Я сделала выбор, Людвиг, и совершенно не жалею об этом. Ты для меня важнее всех кузнецов мира. Ну и после той взбучки, которую он мне устроил… Скажу честно, у нас нет шансов его одолеть.

Я кивнул, не став продолжать разговор. Ежу понятно, мы упустили Ивойю, потеряли единственную возможность остановить его. Теперь найти темного кузнеца будет очень непросто.

Точнее, невозможно.


С одной рукой я сейчас был бесполезен, и с лошадиной упряжью возилась Гертруда. Пес поймал зайца и теперь приканчивал его в одиночестве. Когда я проходил мимо, он негромко рыкнул, предупреждая на тот случай, если я планирую отобрать у него законную добычу.

Я обогнул трапезную и остановился возле открытой монастырской кузницы. Место было неприятным, и мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что меня смущает.

Запах. К легкой горчинке угля и едкой металлической вони примешивался сладковатый аромат разложения. Тянуло от маленького горна. Простого. Обычного. Ничем не примечательного. Такой есть в любой деревенской кузнице.

Сложенный из серого камня, приземистый и неухоженный, он казался мне живым существом, смотрящим на меня с затаенной злобой.

— Гера! — позвал я.

Она подошла, звеня шпорами, остановилась в десяти шагах от меня.

— Видела?

— Да. Мерзкая вещь. Я не смогла к нему подойти.

— Вот как?

— Дальше того места, где я сейчас стою, не могу и шагу ступить. Он сделал это, чтобы люди с колдовским даром не покушались на его собственность. Пойдем.

— Погоди, — попросил я и, преодолевая вязкое сопротивление воздуха, подошел к печи, в которой переплавлялись клинки стражей, превращаясь в нечто другое, извращенное, больное и опасное для мира. — Он похож на одушевленного.

— Да. Есть что-то такое. Людвиг, оставь его. Мне не нравится эта вещь.

— Мне тоже. И я не хочу, чтобы ее кто-нибудь нашел. Или кузнец им снова воспользовался.

— И как же ты его уничтожишь? — хмуро спросила она. — Я уже пробовала два заклинания. Он их просто вобрал в себя. Кувалды рядом нет. Пороха тоже.

Я обошел собственность темного кузнеца по кругу, чувствуя, как в ней клокочет сила темных душ, впитавшихся в камень. Гадкая вещь. И в будущем она способна принести большие беды.

— Есть идея, — сказал я, левой рукой вытаскивая кинжал, и прежде, чем сердце ударило дважды, с силой воткнул его в камни.

Клинок вошел в горн, точно тот был сделан из мяса. Резкий визг ударил по ушам, поднялся горячий ветер, согнувший сосны, понесший по земле иголки и золу. Творение Ивойи начало трескаться и, внезапно обратившись в темную жижу, растеклось по земле, стараясь дотянуться до моих ботинок.

Я отпрянул, видя, как жидкость пузырится, лопается и на ней проступают чьи-то ужасные, гротескные лица. А затем она постепенно застыла, превратившись в странное мутное зеркало.

— Не смотри туда! — предупредила меня Гертруда, вскинув руки и начав шептать наговор.

Восточная стена трапезной накренилась, и груда камней похоронила под собой кузницу. Поднялась пыль, и мы отошли подальше.

— Адское искусство! Никогда не видела ничего подобного! Он сам дьявол, раз придумал такое!

— Больше кузнец не воспользуется этой штукой. И кажется, я знаю, куда он теперь направится, — со злой улыбкой произнес я. — Кардинал Урбан владеет глазом серафима, и Ивойе это известно. Александр пытался добыть камень еще в Вионе, для этого и придумал Ведьмин яр. Затем кузнец потерпел фиаско в Крусо. Уверен, что он попытается еще раз добыть желаемое. Без камня кинжал не закончен. Нам следует опередить его.

Гертруда посмотрела на меня долгим взглядом и прошептала:

— Так сделаем это.

### История пятая. У перекрестка эпох

— Интересно, твое письмо дошло? — Проповедник косился, наблюдая, как я машинально потираю обрубок мизинца на правой руке.

Я отстраненно подумал, что за последний месяц это действие начинает превращаться в дурную привычку и пора уже от нее избавляться. Но отсутствующий палец порой болел, и я ничего не мог с этим поделать. Рука все еще ныла, чаще всего ночами или в те дни, когда менялась погода. Сейчас как раз наступило такое время. Всю неделю было тепло, но стоило мне оказаться на севере Литавии, недалеко от предгорий Кантонских гор, пришел холод, да такой, словно была не середина июля, а конец осени. Стало промозгло, дождливо и туманно, особенно по утрам. Иногда мне приходилось ждать, когда молочная дымка рассосется по ложбинам и лесам, опустится к земле, чтобы можно было продолжить путь, не страшась заблудиться в трех соснах.

— Людвиг! — потерял терпение Проповедник. — Ты вообще слышал, что я спросил?

— Извини. Задумался. Полагаю, Роман получил сообщение. «Фабьен Клеменз и сыновья» всегда доставляет корреспонденцию адресату. Если адресат, конечно, жив и заходит в контору.

— А если он все же не получил предупреждения?

Подобное было маловероятно, но я не стал его в этом убеждать.

— То у нас есть резервный вариант.

— Угу. Твоя ведьма. На нее можно положиться примерно так же, как и на тебя. Подумать только, я до сих пор не верю, что вам хватило мозгов сунуться к темному кузнецу. Вот честно, потеря мизинца воспринимается мной как милость Божья. Ты мог бы остаться вообще без головы. Просто повезло, что ему не было до вас никакого дела.

Я рассеянно погладил конскую морду:

— Ты злишься на Геру потому, что она устроила тебе трепку напоследок.

Он не стал отнекиваться:

— Разумеется! А я всего лишь сказал правду!

— Какую правду? Ты обвинил ее в том, что она бросает меня, раз сбегает по воздуху, тогда как нам, точнее мне, придется преодолевать все кордоны на своих двоих. Довольно невежливо, учитывая обстоятельства.

Старый пеликан равнодушно пожал плечами:

— Ну, я же не знал, что это была твоя идея. Разделить силы.

— Она быстрее меня окажется рядом с кардиналом Урбаном. Ей проще получить у него аудиенцию, и у нее есть защита от темного кузнеца. А метла, которую ей предложила за собаку ведьма, живущая в курганах, могла нести лишь одного. Так что ты получил от Гертруды то, на что давно напрашивался.

— Проявлю кротость и не буду говорить, что я думаю о твоем бесчеловечном злорадстве. Ну так чего там?

— Пока ничего.

— Может, пора уже двигаться?

— Вот сам и двигайся. Ты-то уже умереть не можешь. А я, с твоего позволения, еще немного понаблюдаю и сохраню свою шкуру.

Он посмотрел на меня с некоторой долей раздражения, не удержавшись от язвительного комментария:

— Да уж. В последнее время ты ее что-то сильно подпортил.

Я пропустил эту шпильку мимо ушей.

Мы стояли под шелестящим по осинам дождем, скрываясь за деревьями. Со своего места я видел темные дома с желтыми крышами, стога уже собранного сена, колодец на окраине хутора, огороды и все тот же чертов туман, делавший это раннее утро призрачным отражением сна.

После встречи с темным кузнецом прошел месяц, и за это время мир необратимо изменился. И, к сожалению, не в лучшую сторону. Натиск юстирского пота не смогли сдержать ни кордоны, ни магия. Болезнь, точно кувалда, с легкостью проломила преграды и начала стихийно распространяться по югу.

Сарон и Флотолийская республика полностью утонули в заразе, и оттуда не было вестей уже две с лишним недели. Ветеция еще худо-бедно держалась, но вспышки пота отмечались во многих городах. В Каварзере, прореженном прошлой эпидемией, было зафиксировано пока всего несколько случаев, из-за небольшого количества населения.

Но скоро, если князья не найдут сдерживающих мер, юстирский пот распространится дальше, на юг Литавии и восток Дискульте, поднимаясь все выше и выше. С наступлением холодов скорость замедлится, зимой все, возможно, затихнет, а весной начнется новый этап смертельной жатвы, и она доберется до северных княжеств.

Люди, как всегда, разделились на несколько групп. Кто-то не верил ни в мор, ни в новости о нем и не будет верить до тех пор, пока их собственная кожа не посинеет, а лицо не исказится застывшей маской ужаса. Кто-то уже сходил с ума от страха перед реальной угрозой смерти. Кто-то безумел от власти, внезапно свалившейся на него среди возникшей анархии и кошмара, растекающегося по трактам. А кто-то потерял всякую нить реальности из-за безнаказанности, так как с эпидемией исчезали суды, стража, палачи, городские чиновники и все те социальные силы сдерживания, которые не давали людям превратиться в бросающихся друг на друга животных.

Жулики, воры, насильники, убийцы, мошенники, аферисты, лжепророки, религиозные секты и прочие представители худшей части человечества появлялись будто грибы после дождя. Это происходило как в странах, где уже свирепствовала болезнь, так и в местах, где она еще не появится несколько месяцев.

Проповедник называл это смутное время эпохой беззакония. И он был совершенно прав. За последнюю неделю, пока мы пробирались через провинцию Суерветто, успели на многое насмотреться.

Например, на карательные отряды религиозных безумцев, называющих себя Святыми братьями очищения. Облаченные в белые балахоны, ловящие любого, кто попадется им на глаза, и сжигающие жертву во славу господа.

В большинстве своем это были фанатики, разбавленные преступниками, сбежавшими из окрестных тюрем. Одни хотели заслужить прощение небес, другие пограбить. Шайки бандитов, убивающих тех, кто пытался убежать от мора.

Но они не являлись самыми свирепыми из волков, вышедших на охоту. Не лучше были те, кто считал, что поедание человечины избавит их от всех проблем. Порой такие собирались в стаю и нападали на людей, точно голодные ругару. Два дня назад я пристрелил людоеда, прыгнувшего на меня с дерева в надежде добыть на обед кусок свежей вырезки.

Были и просто убийцы. Уничтожающие других без особых на то причин. Исключительно ради удовольствия. В них не находилось и капли сострадания, и они не являлись сумасшедшими. Подобное обстоятельство делало их еще более опасными, так как убивали они с омерзительной жестокостью.

К вечеру прошлого дня мы наткнулись на последствия работы нелюдей. На лесной дороге лежала перевернутая набок повозка. Путников, прежде чем убить, долго мучили, а после надругались над трупами, развесив останки на деревьях.

— Меня бы уже стошнило от этого зверства, будь я жив, — отворачиваясь, простонал Проповедник.

Пугало же ходило от дерева к дереву, словно зритель по коллекции уродов музея Савранского университета.

Провинция, через которую я проезжал, управлялась бургграфом. Его милость решил урвать себе кусок от соседних земель, пока остальные пребывают в панике, запасаются продовольствием и пытаются понять, куда девать беженцев с юга.

Но везло бургграфу как зараженному юстирским потом, и он в первой же пограничной стычке получил пулю в лицо, отправился в мир иной, а в его провинции начался настоящий ад. За неделю здесь воцарилась анархия, и вышедшие из-под контроля бароны рвали друг друга на части, понимая, что никто их не остановит и не пришлет войска из метрополии, занятой куда более важными проблемами. Крестьяне не отставали от благородных, подались в леса, сводили счеты с соседними деревнями и хуторами и даже устраивали рейды против слабых замков.

Надо сказать, не без успеха. Тут же появлялись новые владетели, которые раньше стояли у сохи и плуга, заключались альянсы, и конечно же снова лилась кровь. И к отрядам благородных, и к черни то и дело присоединялись бежавшие от наступающего мора из соседних провинций и даже стран.

Тут не было ни правды, ни закона, ни долга, не говоря уже о таких понятиях, как справедливость и любовь. Существовало лишь право самого сильного, жестокого и быстрого.

Убийство чужаков стало обыденностью, и делали это без причины и, разумеется, во славу господа, который отчего-то «именно с ними», а не с теми, кого они грабили, насиловали, резали, вешали, сжигали, топили.

Проповедник с нетерпением ждал, когда же бог нашлет молнии на головы отбросов человечества, и по вечерам искренне молился об этом.

— Скорее бы они все сдохли, — с ненавистью цедил он, когда мы вновь натыкались на обезображенные, изрубленные или сожженные тела. — Скорее бы все сдохли. Никто и не заметит такой «потери». Господь, сделай так, как я прошу. Они вконец охренели.

В кои-то веки я и Пугало присоединились к его молитвам. И хотя у каждого из нас имелись свои причины, но мы были как никогда солидарны в одном — желании увидеть конечный результат гнева создателя.

В свете творящегося вокруг меня безумства я ехал очень медленно, так как проявлял большую осторожность. Надо сказать, вполне разумную. Однажды я разминулся со Святыми братьями очищения, и только лишь потому, что они были слишком заворожены огнем сжигаемой ими деревни, чтобы смотреть по сторонам. В другой раз едва не попался сорвавшимся с цепи наемникам, возомнившим себя хозяевами этой земли. В третий лишь чудом вырвался из засады, организованной на меня какими-то смердами, гнавшимися за лошадью с вилами да цепами и требующими немедленно остановиться, «атова худова те будет!».

Сейчас было то самое редкое время, когда не играло никакой роли, что я страж. Уверен — человека из Братства прикончили бы с куда большим удовольствием, чем многих других. Хотя бы потому, что я не могу заболеть юстирским потом. Несомненно, нашлись бы и другие причины. Людей многое раздражает.

Так что я старался не искушать судьбу. И пытался покинуть провинцию окольными путями, лесными трактами и пустынными рощами. Но даже здесь постоянно сталкивался с делами рук моего племени.

И делами крайне неприятными.

Поэтому встреченный на пути большой хутор вызывал у меня заметные опасения, и я не спешил въезжать в него в открытую. По идее лучшим вариантом стало бы объехать его лесом, но прошлым утром я здорово заплутал в тумане и с тех пор слабо понимал, где нахожусь и как далеко отсюда до Кантонских земель. Дорогу я мог бы узнать здесь — в первом целом поселении, на которое наткнулся за последние пять дней.

Пытаясь понять, безопасно ли здесь, я мешкал. И ждал гласа с небес, который сделает за меня выбор.

— Слушай. Я двадцать минут бродил по этой дыре, выискивая людей с оружием. Там лишь крестьяне. — Проповедник начал терять терпение из-за моей осторожности.

— Я очень благодарен тебе за помощь, старый друг. Но давай признаем, что разведчик из тебя примерно такой же, как из меня священник. Ты много раз прокалывался. И я допускаю, что кое-какие вещи могли ускользнуть от твоих внимательных глаз.

Он громко фыркнул, но не обиделся, признавая мою правоту:

— И все же повторюсь, что в деревне мирные люди, большинство из которых сидит по домам. Не веришь мне, спроси у Пугала.

Пугало бродило в легком тумане, среди утренней мороси, раздраженное и невеселое. Оно злилось на непогоду и что отсутствуют развлечения. Сейчас одушевленный присматривался к ближайшей копне сена, и оставалось лишь догадываться, какая каверза рождается в его больном воображении.

Разумеется, после случая под Билеско и я, и Гертруда попытались вытащить из него хоть что-то о том, каким образом оно вложило в кольцо из кости ругару силу, способную защитить от золотого пламени. Но оно лишь непонимающе таращилось на нас, словно кот, пойманный за воровством сливок, а затем и вовсе смылось на пару дней, когда его достали вопросы. Теперь страшила пребывал в дурном расположении духа, страшно бесясь, что пропустил события возле заброшенного монастыря молчальников, послушавшись моей просьбы и оставшись в Билеско.

— Смотри! — внезапно встрепенулся Проповедник.

Из ближайшего к лесу дома появилась женщина. Полная, крепкая, в белой косынке на волосах и в темном крестьянском платье. Она постояла возле ограды, прислушиваясь. Ее не смущала ни морось, ни холодное утро. Убедившись, что все спокойно, прошла к низеньким хозяйственным пристройкам и вернулась с черной курицей под мышкой.

Она равнодушно и очень умело свернула птице шею, бросила на влажную землю, среди растущей свеклы и капусты.

Взяла небольшую лопату и начала быстро рыть яму возле крыльца.

— Что она делает? — привстал на цыпочки Проповедник.

Пугало тоже заинтересовалось происходящим, подошло к плетню, оперлось на него, возвышаясь чудовищем из кошмара над ничего не подозревающей женщиной. Та кинула птицу в яму, закидала землей.

— Зачем же так переводить мясо, глупая ведьма!

— Она не ведьма. И это не колдовство.

— А что же такое? Будь тут инквизитор, он бы клюнул на подобное, точно рыба на червяка.

— Ритуал.

Он всплеснул руками:

— В чем разница?! Ритуал. Колдовство. Чертова магия. Итог-то один. Дьявольское искусство.

— Это способ обезопасить свой дом от темной души.

— Ха-ха!

— Зря смеешься, — одернул я его.

— Людвиг. Я, конечно, вырос в деревне и не так учен, как ты. Но впервые слышу о подобной ерунде. Всем известно, что от темной души защищают стражи, а не дохлые курицы.

— Это не просто дохлая курица. Это черная курица. Ей свернули шею и закопали под южным углом дома. Стражи существовали не всегда, в отличие от темных душ. И людям приходилось находить способы бороться с невидимыми сущностям. Не уничтожать, а отгонять их от себя и от своего жилища. Они понимали, что когда внезапно начинают умирать соседи и творится странное, то это не обязательно черт или адское создание. Это мог быть тот, кто не спешит в пекло.

— И что? Дохлая птаха защитит бабу? — Он все еще не верил.

— Не от всего, что есть в мире. От сильных тварей конечно же не спасет. Но от множества других темных душ — вполне. Такой оберег действует около месяца.

— А потом?

— Надо найти новую черную курицу.

— А если ее не будет?

— Начинать молиться. Или искать стража.

— Как видно, она не рассчитывает, что такой, как ты, приедет в это Богом забытое место. Эй, ты чего?!

Я уже был в седле:

— Деревню объехать не получится, друг Проповедник. Я должен помочь, если здесь есть темная душа.

— «Если есть», Людвиг! — крикнул он мне в спину. — А если нет?! Клянусь грудью святой Агаты, темной душой тебя можно заманить даже на плаху!

Я заставил лошадь идти шагом, и женщина, все еще не ушедшая со двора, довольно быстро заметила меня. Вздрогнула, отпрянула к дому, но прятаться не стала, напряженно следя за моим приближением и ожидая, что следом за мной из леса появятся другие всадники.

Я не делал угрожающих движений, не торопился и сохранял дружелюбное выражение на лице. Ну, во всяком случае, я рассчитывал, что детина, заросший бородой, с едва видимыми шрамами на щеках и лбу, выглядит не так уж и страшно.

— Утро доброе, хозяйка, — поприветствовал я ее, молчавшую и все так же настороженную, собиравшуюся при малейшем намеке на опасность юркнуть в дом и запереть дверь. — На хуторе есть темные души? Я страж.

В подтверждение своих слов я показал кинжал с звездчатым сапфиром.

— Ты придурок, который каким-то чудом пережил свои тридцать лет! — Проповедник держался поблизости.

Ее отношение изменилось. Настороженность сменилась мгновенным испугом.

— Уезжайте немедленно! — прошептала крестьянка. — Если хотите жить! Быстро!

И, ничего не объясняя, ушла в дом, закрыв за собой дверь. Объяснения мне были не нужны. Я развернул лошадь, ударил ее каблуками в бока и был уже на середине туманного луга, когда услышал стук многочисленных копыт. Тут же придержал животное, чтобы его поступь не выдала меня, поехал медленнее, надеясь, что серебристые нити тумана скроют меня от глаз людей, двигавшихся по лесной дороге совсем недалеко от того места, где я находился.

Отряд из восьми человек вылетел на открытое пространство, когда до спасительных осин мне оставалось не больше пятидесяти ярдов. Проповедник в панике издал звук полузадушенного цыпленка, но я не суетился, просто пригнулся пониже, ткнувшись в лошадиную шею, пахнущую теплом и потом, и не поднимался, пока животное не оказалось под прикрытием деревьев.

Ни один из всадников так и не посмотрел в мою сторону.

— Тебе крупно повезло! — Проповедник — мастер говорить очевидные вещи.

Вновь прибывшие въехали в поселок. Я потерял их за домами, и, судя по тишине, отсутствию пожаров, криков и мольбы, они или местные, или же их здесь хорошо знали.

Это были не те, кто собирался грабить и убивать.

— Она тебя не сдаст? — забеспокоился старый пеликан.

— После того как предупредила? Не думаю.

— Ну да, пожалуй, — согласился он. — Кажется, ей позарез надо поговорить со стражем. И что? Ты собираешься околачиваться здесь, в то время как Гертруда тебя ждет в кантоне Ульс?

— Проповедник, из тебя выходит не слишком хороший манипулятор. Меня на такую неказистую уловку не поймать.

— Попробовать стоило. Вот лезешь ты туда, куда тебя никто не просит!

— Моя совесть просит. И долг стража.

— Долг? Ха! Господни милости! Да ты еще более вымирающий вид, чем некоторые из иных существ! Тебе же не шестнадцать лет. Пора избавляться от… какое там слово… патетики, Людвиг.

— Я более чем избавлен от нее. Настолько сильно, что ищу любой способ, чтобы привнести ее в свою жизнь.

— Жизнь, за которую в наше адское время никто и медной монетки не даст!

Делать мне было нечего, так что следующий час мы занимались глупой беззлобной пикировкой. Я то и дело поглядывал на хутор, но всадники не уехали. Наконец из дома вновь вышла женщина, держа в руках корзинку, направилась к деревьям, по пути несколько раз оглянувшись.

Меня она не видела, войдя в лес ярдах в двухстах от того места, где я прятался. Я нагнал ее на маленькой просеке, появившись неожиданно из густой листвы, вновь напугав. Она отшатнулась, уронив тяжелую корзину, затем узнала меня.

— Вы один?

— Кто эти люди? — вместо ответа спросил я.

— Они служат новому барону. Это его лес и земли. Приехали сюда за едой.

— Защищают вас в обмен на продукты?

— Да. Вам лучше не попадаться им на глаза.

— Не собираюсь этого делать.

— Вы голодны?

Она стала доставать из корзинки еду — крынку молока, четвертинку свежего хлеба, куриное мясо и вареную репу.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Луиза, господин.

— Я Людвиг. Расскажи мне о темной душе, от которой ты спасалась, Луиза.

Она вздрогнула:

— Вы знаете?!

— Я видел, как ты закапывала курицу.

— Только нашему священнику не говорите! — взмолилась она. — Он не одобряет такого и обязательно накажет. Отец Георг считает, что против зла поможет лишь молитва. Но она не помогает!

Разумеется. Темная душа — не адское создание. Молитва ее не остановит.

— Не бойся, — пообещал я. — Расскажи, что ты знаешь.

— Стали умирать дети. — Лицо у женщины было испуганным. — Две недели назад. Погибали все в полдень, их находили бледными и с выпученными глазами.

— Сколько смертей?

— Четыре. Это не похоже на болезнь. Думали, что ведьма, но у нас такого сроду не было. Все всех знают. И молитвы отца Георга не помогают. Вот я и подумала о темной душе.

— Ты говорила об этом с другими жителями?

Она горячо кивнула:

— Да. Люди напуганы, но верят священнику, а не мне. Две семьи уехали к замку барона, от греха подальше, а мне деваться некуда. Бабка когда-то говорила, что курица может спасти от беды.

— Умная у тебя бабка. До того как это началось, кто-нибудь из ваших умирал?

— Нет.

— Чужие люди появлялись?

Женщина неохотно кивнула:

— Было несколько путников с юга, убегавших от мора. Люди барона поймали одного недалеко отсюда. Привезли и целый день допрашивали, считая его соглядатаем господина Флерда.

— Человека убили?

— Повесили на лесной дороге, запретили снимать. Потом уж наши мужики его стянули, боясь, что выйдет что-нибудь плохое, и закопали там же.

— Место показать сможешь?

Она с сожалением покачала головой:

— Нет, господин. У меня ребенок, и уже надо возвращаться, пока соседи не хватились. Это по той дороге, что они прискакали. Возле дуба. Он единственный у нас, не ошибетесь.

— Как далеко отсюда до равнинных кантонов?

— Если на лошади, то полтора дня, вон в ту сторону. По лесной тропе до старой мельницы, а там уж и Вельницкий тракт будет.

Она оставила еду и корзинку и ушла поспешно, едва ли не бегом. Проповедник прочистил горло и взмолился:

— Обещай мне! Ты проверишь мертвеца, а затем пойдешь своей дорогой. И не важно, есть на хуторе темная душа или нет.

— Друг мой. Не требуй от меня того, что я не могу сделать, — попросил я его, и он лишь ругнулся.

Я, оставив лошадь, пошел пешком, двигаясь вдоль дороги. Проповедник не стал следовать за мной.

Как я и полагал, кряжистый дуб рос совсем недалеко от хутора. Темная душа вполне могла добраться туда от места, где покоилось ее тело. Свежую могилу, судя по внешнему виду неглубокую и довольно небрежную, я нашел шагах в сорока от дороги.

Я даже фигуру не стал рисовать. По всем признакам — по тому, как свисают ветки, как шелестят листья, как скатываются мелкие камешки с края могилы, и по влажному сумраку, что царил в этом участке леса, — было понятно: темная душа, и душа не самая слабая, зародилась именно здесь. Но рядом с местом погребения не осталась, а значит, стала для этого достаточно сильна.

Я прищурился, выискивая в воздухе невидимые обычному глазу тонкие, похожие на осеннюю паутину серебристые нити, и заметил одну, висевшую на коряге ярдах в двадцати от меня. Она как раз блеснула на солнце, указывая мне нужное направление…


— Подумать только! Ты точно пес, бегающий за собственным хвостом! — Проповедник потерял выдержку, когда я в третий раз миновал его, обходя деревню по кругу. — Спаситель с тобой! Сколько еще это будет продолжаться?

— Я пытаюсь найти потерянный след. Фигура не действует. Темная душа рядом и водит меня за нос.

— Кроме тебя, здесь никто не проходил. Только Пугало. Но теперь оно шарится в курятнике. Ты не хочешь его оттуда вытащить прежде, чем все несушки откажутся от своих обязанностей на целый год?

— У меня есть дела поважнее. Ты точно никого не видел?

— Да нет же! Говорю — только ты и Пугало. Ну и комары, которые вокруг тебя крутятся. Ничего похожего на темную душу.

Я сел, понимая, что прежней тактикой ничего не добьюсь. Следовало все хорошенько обдумать и выработать какой-то новый план действий. Цепочка следов терялась в десяти шагах от меня, словно темная душа вдруг решила отправиться в ад без моей помощи.

Она чувствовала меня и великолепно спряталась. Вполне возможно, что где-то на хуторе.

Из своего укрытия я видел крестьян, которые, несмотря на моросящий дождь, работали на маленьких, отвоеванных у леса полях. Возле ручья топили баню для сборщиков барона, и пахнущий смолой дымок несло прямо ко мне.

Внешне все было спокойно, но меня смущало это не меньше, чем обстоятельства, из-за которых я здесь задержался. Я не мог понять, что за тварь мне противостоит, еще никто так ловко не уходил от преследования. Наоборот, частенько темные сущности сами бросались на того, кто, по их мнению, представлял опасность. Эта же заметала следы с такой поспешностью, что оставалось лишь диву даваться.

— Почему я никого не видел? — Проповедник с напряжением следил за получившейся фигурой.

— Светлые души не могут видеть некоторые темные сущности. — Я убрал кинжал в ножны, потер ноющее от работы правое запястье. Рука прекрасно меня слушалась, но эта тупая боль, возникавшая неожиданно и совсем не вовремя, причиняла неудобства.

— Никогда такого раньше не было.

— Не ты ли мне говорил третьего дня, что все когда-нибудь бывает впервые.

— Не смей переиначивать смысл моих слов и обращать их против меня! — в возмущении подскочил он. — Ох ты ж святой Андрей и все его пескари!

Его глаза округлились до невозможности, и он точно мышь юркнул передо мной, замахав рукой:

— Смотри!

Из леса, совсем недалеко от меня, появились всадники. Они двигались шагом, чтобы не покалечить ноги лошадей на неровной поверхности заливного луга, и дождь скрывал их приближение от крестьян. Когда на открытое пространство выехало человек тридцать, отряд разделился, медленно, полукольцом охватывая хутор. А из-за деревьев выезжали все новые и новые конные. Часть из них оказалась в белых балахонах Святого братства очищения.

Проповедник клещом вцепился мне в плечи:

— Ради Бога! Не лезь!

Он, как и я, без труда понял, что люди, действующие как опытные охотники, вряд ли являются друзьями тех, кто приехал сюда часом раньше. Развернулось мокрое серое полотнище, и кольцо начало сжиматься.

Их наконец-то заметили, крестьяне побежали с полей. Неизвестные воины все так же неспешно въезжали в хутор.

Я ничего не мог сделать. Один человек не способен остановить семьдесят хорошо вооруженных бойцов, которые приехали для того, чтобы убивать.

Мне оставалось лишь смотреть да скрежетать зубами.


Пугало было довольно. Скалилось, бродило мимо догорающих, едко воняющих обугленным мясом изб. Трупов на улице не осталось, напавшие прежде чем уехать всех убитых кинули в огонь.

Проповедник молился на останках церкви, стоя на коленях возле лежавшего на боку, дымящегося, обгоревшего с одной стороны распятия. Он поднял на меня полные страдания глаза. Наверное, сейчас он вспоминал свою деревню.

— За что они так с ними?

Я указал на воткнутое в землю плохонькое копье, на котором висела доска с надписью, и прочитал для него:

— «Сим знаком достопочтимый бургграф Флерд подтверждает, что эти земли отныне и во веки веков принадлежат ему и его потомкам». Бургграф! Ты слышал? Один из баронов решил проглотить большой кусок пирога.

— Хоть бы он подавился, черт поганый! Людей-то зачем убивать? Его же подданные.

— Не его. На этих землях правит другой, Флерд находится по соседству. Уничтожив хутор, он досадил конкуренту и лишил того дополнительного провианта. В таком медвежьем углу это небольшое преступление. Подобное случается и в дни, когда мир не боится юстирского пота.

— Чертова мразь! Землю он, видите ли, потомкам собрал! Чтоб этот Флерд сдох от юстирского пота еще до Рождества!

И он вновь начал молиться, приняв смиренную позу.

Я заметил движение в дыму. Что-то большое, величиной с фургон, под прикрытием густой, едкой завесы кралось к лесу, выбравшись из компостной ямы на заднем дворе одной из хижин.

Знаки с низким воем улетели в дым, взорвались чередой ярких вспышек, даже не задев темную душу. Она взметнулась в воздух, точно блоха. Поднялась на высоту самой большой колокольни и стала падать.

Прямо на меня.

Я бросился прочь, подлетел, когда туша с грохотом упала за спиной, но устоял. Стеганул золотым шнуром по дождливому небу, поджал ноги и пронесся над догоревшим домом, подальше от темной сущности, не решившейся преследовать меня по тлеющим углям.

Только теперь я худо-бедно мог ее рассмотреть. Она действительно была размером с фургон. Синяя, в мертвенно-зеленую полосу. Тварь выглядела как человек, сожравший все, что только можно. Казалось, темная душа состоит лишь из раздувшегося колыхавшегося брюха. В нем по какой-то нелепой случайности торчали тонкие ручки, ножки и маленькая, скошенная с боков голова, больше подходящая для какого-нибудь циркового уродца.

Но, несмотря на несуразную комплекцию, двигалась она легко, проворно и абсолютно бесшумно. Это мой противник доказал в следующее же мгновение, увернувшись от очередного знака, который впечатался в плетень, развалив его и выжигая просеку в вершках свеклы, находящихся за ним.

Темная душа напрягла ноги, легко, точно перышко, взмыла в воздух, решив повторить тот же трюк, что и прежде, — раздавить меня свой тушей при приземлении. Но на этот раз я был ученый. Хлестанул ее золотым шнуром прямо по брюху, свободный конец бросил на горевшее бревно. Моя невидимая веревка натянулась, увлекла огромный кусок дерева в небо, превратив его то ли в копье, то ли в гарпун, который, получив ускорение, вонзился твари в живот в тот момент, когда она начала свое движение к земле.

Мой противник приземлился уже не столь изящно. Рухнул набок, прямо в горящие обломки дома. Душа попыталась вылезти, таща за собой мешающее, жгущее нутро бревно, и я угодил знаком ей прямо в скошенную, беззвучно открывающую рот голову.

Вздымающаяся, все еще «живая», мерзко воняющая паленым волосом туша булькала и шевелила конечностями, разбрасывая угли во все стороны. Я связал ее на всякий случай пятью фигурами, так как приблизиться все равно не мог. Окончательно развоплотить ее кинжалом получилось лишь через несколько часов. Пугало все это время крутилось вокруг, тыкало тварь серпом и лыбилось, когда она начинала содрогаться и сучить руками, пытаясь дотянуться до одушевленного, который проворно отскакивал. Страшилу вся эта ситуация невероятно забавляла.

Я прекратил его веселье, когда жар от пожара спал до такой степени, что мне удалось подойти к ней вплотную и воспользоваться кинжалом.


Я поймал взгляд Пугала на своей искалеченной руке.

Оно, следуя справа от лошади, показало, что ему интересно, как я теперь буду управляться с кинжалом.

— Ничего не изменилось. Фигуры и знаки получаются такими же. Ты могло в этом убедиться пару часов назад.

Одушевленный насмешливо ткнул пальцем в широкий рейтарский клинок, висевший рядом с седлом.

— Хорошо. Признаю. С палашом есть трудности. Но я привыкну. Знаешь, старина, иногда я жалею, что ты выкинул законника из моего окна. В Ордене куда лучшие знатоки таких ребят, как ты. Перед смертью он пытался что-то сказать о тебе, но ему не хватило времени.

Наконец-то я смог его расшевелить. Пугало стало похоже на взъерошенного, рассерженного воробья, конечно, если вы можете представить себе высоченного воробья со зловещей ухмылкой, вооруженного бритвенно-острым серпом.

— Эрик тоже в тебе почувствовал нечто, но не понял. Возможно, в силу своего возраста. Хотя его слова заставляют задуматься. Что ты ищешь, Пугало? Считаешь, что я приведу тебя к этому?

Оно развело когтистыми руками, что можно было расценить как «там поглядим» или же «я уже давно потеряло надежду на такое чудо и слоняюсь за тобой, чтобы поскорее сдохнуть от скуки».

— Но, как видно, не все законники такие умные. Франческа тебя так и не раскусила.

Одушевленный махнул рукой, мол, куда ей до Эрика.

Я в который раз ничего от него не добился, так что сменил тему:

— Не знаешь, куда запропастился Проповедник? В последнее время он частенько ходит в одиночестве и исчезает без предупреждения. Набрался от тебя дурных привычек.

Во взгляде Пугала промелькнуло, что в его обязанности не входит следить за старыми дуралеями.

— Он путешествует со мной почти десять лет. Большой срок для светлой души, которую давно ждет рай. Он никак не может смириться с тем, что случившееся в его деревне — не его вина. И он не сможет искупить то, к чему не имеет никакого отношения. И если уж говорить об искуплении, то, уже будучи мертвым, он совершил достаточно хороших поступков, чтобы его на руках внесли в райские врата. Он знает, что ему пора, но упорно держится за наш мир и за меня. И, боюсь, не уйдет до тех пор, пока не решит, что его совесть чиста. Беда в том, что совесть редко успокаивается. Такова уж наша природа.

Оно слушало с серьезным видом, словно я поведал ему самую большую тайну вселенной.

Дождь перестал. Дорога, точнее размокшая широкая лесная тропа, пахла пряной листвой и блестела лужами на ярком, наконец-то появившемся из-за облаков солнце. Вокруг росли дубы, величественные, кряжистые, темно-зеленые. Под ними было приятно ехать, и я рассчитывал уже вечером пересечь границу, пройти патрули кантонских наемников и оказаться совсем недалеко от Гертруды.

Даже если темный кузнец путешествовал так же быстро, как и я, ему не опередить мою колдунью. Уверен, что у нее большая фора, а кардинал Урбан позаботился о том, чтобы спрятать глаз серафима получше.

Грязь глушила стук лошадиных копыт, и человек, бредший в намокших ботинках по обочине, услышал меня слишком поздно. Вздрогнул, отскочил к деревьям, крепко сжимая руку на ремне переброшенной через плечо вместительной, похожей на саквояж сумки. Во второй руке он держал стилет, глядя на меня со смесью страха и угрозы. Он хотел выглядеть внушительно, но был чересчур тощ и оборван для этого.

Незнакомец походил на гуся — вытянутое неулыбчивое лицо, редкие черные волосы, длинная немытая шея и сутулые плечи. Его глаза обращались то на меня, то на деревья через дорогу. То ли он думал о том, что еще можно попытаться оторваться от всадника в густом подлеске, то ли ждал моих сообщников, прячущихся там.

— Ты мимо или за моим добром, альбаландец? — напрямик спросил он.

— Мимо. — Я остановил лошадь в десяти шагах от него. — Откуда идешь?

— Тебе-то какая разница? — Человек подозревал меня во всех смертных грехах.

Судя по акценту и говору, он откуда-то из центральных герцогств Литавии и, как и многие другие, не стал дожидаться прихода эпидемии, а собрал вещи и отправился на север в поисках лучшей доли.

— Да в общем-то никакой, — ответил я и поехал дальше.

Пугало замешкалось, изучая незнакомца.

— Постой! — крикнул он мне в спину. — Продай лошадь!

— Не продается. — Я даже не стал оборачиваться.

— Дам хорошую цену! Серьезно! У меня много чего с собой есть!

— Спасибо. Не интересует.

— Кровь нашего Спасителя! А еще есть косточка от пальца святого Фомы! И несколько чешуек кита, который сожрал Иону, когда тот переплывал Южный океан.

Я натянул поводья и расхохотался:

— У кита нет чешуи!

Он уже убрал стилет и спешил ко мне со своей тяжеленной сумкой, думая, что меня все же заинтересовало его предложение.

— А у этого была! Это же кит, ниспосланный самим Господом. Интересует? Поменяю на лошадь и пару серебряных монет.

Наглости ему было не занимать.

— Нет.

— Ну тогда, может быть, перья из крыльев ангелов? Отдам два пучка за дублон. Хотя нет. Что я предлагаю такому знающему путнику столь распространенные реликвии! Вот! Смотри! Нравится?!

Он, как заправский фокусник, выудил из сумки нечто.

— Ну? Что думаешь? — Человек заглядывал мне в глаза, пытаясь понять, насколько я поражен увиденным.

Пугало вот явно было поражено. Таращилось на продавца так, словно оказалось на уличном представлении бродячих циркачей.

— Похоже на сухое дерьмо. — Я старался сохранить серьезный вид.

— Ты зришь в корень! Но это святое дерьмо. Испражнения осла, на котором Христос въехал в святой город Хариллу, что на границе Хагжита и Мильты. Если растворить его в вине и выпить, то никогда не будешь болеть!

— Полезная вещь. Только не понимаю, раз у тебя есть такое чудесное средство от всех болячек, чего же ты бежишь от юстирского пота?

— Кто сказал, что я бегу? — обиделся тот. — Я отправляюсь в Прогансу по важному, коммерчески выгодному делу. А средство слишком ценно, чтобы я переводил его на себя. Отдам тебе половину за лошадь.

— Не думаю, что стану пить ослиное дерьмо. — И, посмотрев на Пугало, не удержавшись, сказал: — Проклятье! Где Проповедник, когда он так нужен? Пропускает столько интересного!

Продавец фальшивых реликвий расценил мои последние фразы по-своему и сочувственно вздохнул:

— Да, друг. Со священниками в этом крае негусто. Тебе либо придется набраться терпения, чтобы исповедоваться и получить отпущение грехов, либо воспользоваться вот этим. — Жестом фокусника он извлек из сумки длинный, чуть погнутый и ярко-рыжий от ржавчины гвоздь.

— Надо думать, он пробил ладонь Христа? — участливо поинтересовался я.

— Как ты догадался? — изумился он и ткнул в особенно ржавое пятнышко. — Вот, видишь? Это капля Его крови.

— Если бы мне давали по золотому за каждый гвоздь, который якобы пробил плоть Иисуса, что мне предлагали купить, я бы давно уже сидел на горе из флоринов.

Продавец прищурился:

— Ты из этих? Неверующих?

— Не верующих в поддельные святые реликвии, которые впаривают простодушным невеждам по всему миру? О да. Я из таких. И меня не интересуют ни пояса Богородицы, которых, уверен, в твоей сумке не меньше трех штук; ни волосы с отрубленной головы Крестителя; ни дощечка из ковчега Ноя; ни даже ослиные какашки, подобранные тобой на обочине дороги пару недель назад.

Продавец фальшивых реликвий ничуть не смутился подобными обвинениями и лишь пожал плечами:

— Ты зря так говоришь. За прошлый год благодаря купленным у меня уникальным артефактам, привезенным из самого Хагжита, сотни людей обрели счастье, здоровье и любовь.

— Ты совсем забыл упомянуть о своем пополненном кошельке.

— Не так уж он и пополнился, — грустно произнес тот. — С каждым годом в мире появляется все больше таких, как ты. Не верящих в чудо.

— Я верю в чудеса, но не те, что вываливаются из ослиных задниц и во множестве валяются по дорогам. Так что, прости, ничего покупать у тебя не буду.

— Ну тогда хотя бы позволь пойти рядом с тобой и твоей лошадью. Вдвоем и веселее, и безопаснее. — Он не смутился моему нежеланию продолжать торги. — А я тебе подарю волос святой Вероники. Он защищает от любого брошенного в тебя со злым умыслом предмета. Я сам такой ношу.

И в подтверждение своих слов он расстегнул полинявшую на солнце рубаху, показывая висевший на шее кожаный мешочек.

Пугало тут же подняло с земли камень, желая проучить вруна, но я едва заметно покачал головой, сказав торговцу:

— Тропа здесь одна. Никто не может запретить тебе идти рядом. Какое-то время мы можем путешествовать вместе.

Его звали Жильбер, и, уверен, имя было такое же настоящее, как и предметы, что он таскал в своей «волшебной» сумке. Жителей Литавии редко называют именами, распространенными в Прогансу.

Он был болтлив, несколько нагл, но не казался опасным. Слухи о море, вспыхнувшем в южных приграничных городках, заставили его подумать о более приятных местах. Торговец реликвиями путешествовал уже полтора месяца, побывал даже у стен Риапано, а, затем немного ошибся и пошел по восточному тракту, оказавшись в провинции, где все не слишком ладно. Его повозку отобрали крестьяне восемь дней назад и хотели повесить путешественника, но тот подсунул им слезы святой Екатерины и, пока смерды спорили, как лучше их использовать — пить или намазывать на себя, задал стрекача, подхватив сумку с наиболее ценными экземплярами «коллекции».

О том, кто я такой и чем занимаюсь, Жильбер не спрашивал. По большей части торговца интересовала лишь его персона. Меня такое положение вещей вполне устраивало.

Проповедник, нагнавший нас на лесной опушке, отнесся к новому спутнику с большой долей подозрения. И, когда Жильбер на несколько минут отлучился, едва ли не обрадованно сказал:

— Такой торговец как-то приходил к нам в деревню. Предлагал всем желающим купить слезы Марии Магдалины и копыто верблюда одного из трех волхвов, что приезжали к крошке Иисусу. Оно стоило четверть нашего урожая, и мы его купили, а после поместили в моей церкви в серебряной посуде.

Пугало, услышав откровение, закатило глаза. Оно не ожидало такой дурости от старого пеликана.

— Ни черта оно нам не помогло, когда пришли наемники. — Лицо Проповедника выражало злость. — Меня убили, церковную утварь растащили, а копыто выбросили в грязь. Оно небось до сих пор там валяется. Побей этого лжеца от моего имени. Или вон пусть Пугало побьет. Отвесит ему такого тумака, чтобы на всю жизнь запомнил, как обманывать добрых людей.

Одушевленный был не против кого-нибудь побить, но я конечно же не дал ему этого сделать. К вящему сожалению обоих.

— Как вообще Риапано допускает, чтобы мошенники торговали якобы святыми реликвиями?! Они лишь наносят вред вере!

— Настоящих реликвий мало, друг Проповедник. И большинство из них сосредоточено в руках Церкви. Самые мощные — за стенами Риапано и главных монастырей христианского мира. Кое-что есть в дарохранительницах кафедральных соборов. Некоторые попадают в руки сильных мира сего.

Разумеется, с разрешения Церкви. Так что князья и короли тоже могут похвастаться святыми дарами. Как ты понимаешь, обычным людям ничего подобного не достается. Поэтому клирики особо не возражают, если кому-то перепадет пара сотен гвоздей из ковчега или шестьсот фаланг от пальцев Петра. Гвоздей и мертвецов в нашем мире всегда в избытке. Люди довольны, а вера, как ты мне однажды необдуманно заявил, творит чудеса.

— С кем это ты разговариваешь? — спросил Жильбер, выбираясь из зарослей.

— Вряд ли ты захочешь с ним познакомиться.

— И то верно. Каждый говорит со своими невидимыми друзьями самостоятельно. — Он рассмеялся, решив, что я шучу.

— Ты даже не представляешь, насколько прав, — ядовито произнес Проповедник. — Людвиг, клянусь всем тем мусором, что есть в его сумке, ночью он сопрет твою лошадь. И хорошо если просто сопрет, а не прирежет тебя.

Мы разговорились с торговцем об Армии Босоногих, очередной секте, что появилась на волне Паники перед скорым концом света, о котором теперь не вопил только ленивый. Со времен серьезного мора, охватившего все страны, прошло много лет, но до сих пор люди благодаря преданиям помнили, чего это стоило человечеству.

— Они нападают на путников, отбирают у них все. Деньги, дорогую одежду. Кидают в огонь. Призывают всех поступить так же, и некоторые, особо впечатлительные, так и делают! — рассуждал Жильбер. — Я слышал об одном богатом дурне, который выбросил все свои денежки в сточную канаву, обрядился в рубище и пошел в нищие. Мол, настали последние времена, и состояние больше не нужно. Успеть бы душу спасти. А ведь один духовный человек сказал, что идеализация нищеты и бедности есть ересь.

— А как же Христос?! — вскричал Проповедник, которого задело за живое это высказывание. — Как же святые старцы и отшельники, паскуда ты эдакая?! Они — тоже ересь?!

Пугало откровенно потешалось, как тот кипит, возмущается и брызжет слюной. Оно-то прекрасно понимало, что не важно, нищий ты или богатый. Юстирский пот, стоит лишь ему прорваться через поспешно создаваемые кордоны, уравняет всех. И только редкие счастливчики выживут.

— Они верят в то, что всему наступает конец. — Жильбер шел рядом с лошадью, ничуть не смущаясь, что я практически не слушаю его. — Не желают бороться. Потому что даже бегство — это борьба. Попытка не дать смерти и дьяволу забрать тебя раньше срока, который отпустил Господь. С тем же успехом можно не выбрасывать деньги в яму, а попросту самому в нее лечь и засыпаться землей. Армия Босоногих — это жалкие людишки, рушащие человеческую цивилизацию и все денежные отношения. Как я буду продавать свои святые реликвии, если все откажутся от денег? Не знаешь. Вот и я тоже не знаю.

— Стоит верить в хорошее, Жильбер.

— Вера! — Он скривился. — Вера, как написано в книгах, вещь созерцательная, и лишь благие дела деятельны. Вот я совершаю благое дело, даю людям надежду на лучшую жизнь. Надеюсь, и ты, какой бы профессией ни занимался, не чужд благих побуждений.

— И гореть тебе за это в аду, — буркнул Проповедник, не замечая, как сотрясаются плечи Пугала от хохота. — Благие дела. Тьфу ты! От кого я это слышу? От христопродавца. Благие дела не могут существовать без веры! Как и милосердие без веры! Она основа всей религии, глупый ты человек!

У них состоялась бы неплохая беседа, если бы только они могли общаться. А так я и одушевленный были вынуждены слушать их монологи.

— Ты вовремя проскочил границу между Дискульте и Литавией, — произнес Жильбер, когда мы вышли из леса и устроили привал недалеко от заброшенной мельницы, убедившись, что нас не видно со стороны расширившейся дороги. — Слухи ходят, что союз герцогов предал огню провинцию Талия. Теперь от Реветто до Пикардино — выжженная земля шириной в тридцать лиг. Колдуны и ведьмы с патентами Риапано не жалели ни городов, ни деревень, ни тварей Божьих. Тысячи погибших, бежавших от мора из Ветеции. Тысячи тех, кто жил на этих бедных землях. Круто начали благородные.

Он достал из сумки зеленую сливу, рассеянно вытер о рукав выцветшей рубахи, хмурясь, принялся жевать.

— Хотя, с другой стороны, теперь они защищены от поветрия мора. Живые вряд ли решатся пересекать выжженную границу.

— Хорошо, если у них получится остановить болезнь. Хотя я сомневаюсь в этом. Здесь нам придется расстаться, Жильбер. Я тороплюсь.

Продавец выбросил косточку в траву:

— Уверен, что не хочешь купить гвоздь, оставшийся после распятия? Отдам за полцены.

— Ищи других дураков! — погрозил ему кулаком Проповедник.

Я лишь улыбнулся в ответ, запрыгнув в седло.

— А может, тебя заинтересует кинжал стража? Редкая вещь! — крикнул он, когда я уже выезжал на дорогу.

— Твою мать! — заскрежетал зубами Проповедник. — Вот приставучая гнида! Надеюсь, ты не купишься на эту аферу.

Но я купился и вернулся.

— Покажи.

Он полез в свою бездонную сумку, и я был уверен, что увижу какую-нибудь железяку со стеклянной подделкой вместо сапфира. Но кинжал оказался настоящим. С широким, утяжеленным клинком и светло-голубым камнем.

— Откуда он у тебя?

На лице Жильбера появилось хитрое выражение.

— Я не сдаю своих поставщиков. Ну что? Золотой и лошадь, и он твой. Говорят, если на тебе нет грехов, можно выбить себе несколько дополнительных месяцев жизни, словно настоящий страж. Просто носи поближе к сердцу.

Я спешился, и Проповедник потрясенно поинтересовался:

— Он что, и вправду настоящий?!

В следующее мгновение моя лапа уже держала изумленного торговца реликвиями за шею. Я сильно встряхнул человека, и его зубы громко клацнули.

— Думаешь, это смешно? — спросил я у него. — Ты совсем идиот, если торгуешь таким?!

Он прохрипел что-то нечленораздельное, и Проповедник участливо заметил:

— Не хочу прерывать столь приятное глазу зрелище, но еще чуть-чуть, и ты его прикончишь.

Я разжал пальцы, и он рухнул на тропу, хрипя, кашляя и глядя на меня осуждающе, словно без вины побитый пес. Я поднял кинжал неизвестного стража, не собираясь оставлять его Жильберу.

— Зачем же так нервничать? — наконец с обидой просипел тот. — Ну понравилась тебе эта безделица, ну сказал бы сразу. Отдал бы тебе ее за пару монеток. Или вообще подарил бы. Бери на здоровье. Только не бей.

— Ты, видно, не понимаешь, что тебе попало в руки? Между этим и этим нет никакой разницы! — Я достал свой спрятанный клинок, сунув под нос плута. — Оба кинжала не подделки.

Вот теперь он по-настоящему испугался. Я увидел, как бледнеет его лицо и как он пытается отодвинуться от меня.

— Ты страж! Господи! Слушай! Спокойно! Я не хочу неприятностей. Поверь, я даже не знал, что эта штука подлинная! Я никогда бы не связался с такой вещью. Ну я же не идиот, чтобы Братство меня разыскивало! О черт! Ведь кинжал проклят, да? Всегда все так говорят. Если взял клинок стража и сам не страж, тебе рано или поздно придет конец.

— Успокойся. Теперь тебе ничто не грозит. Но я хочу знать, откуда у тебя он.

Он вздохнул, на мгновение закрыл глаза:

— Обалдеть! Впервые мне попалось что-то стоящее, а я этому совсем не рад. Украл его. У одного парня в белом балахоне.

— Из Святых братьев очищения?

— Да.

— Я жажду подробностей.

— Помнишь, я рассказывал, как лишился своей повозки? В тот же вечер меня сцапали четверо в этих белых тряпках и капюшонах. Побили маленько, но без злобы. Я притворился немощным и к тому же хромым, так что они меня даже связывать не стали. Хотя, конечно, основная причина была в том, что ублюдки оказались довольно пьяны, а поэтому несколько безответственны к пленникам.

— Сколько вас было?

— Трое. Все дали деру, как только представилась такая возможность. Они даже и не гнались за нами особо. К ночи я вернулся, потому что моя сумка осталась в их лагере. Ну, я походя и эту штуку спер. Решил, что мне пригодится больше. Я ж не знал, что это настоящий кинжал. Вот дурак! — Жильбер хлопнул себя по лбу. — Они же трындели об особом госте из Арденау, которого в субботу ждет огонь во славу Господа! Нас должны были поджарить там же.

— Где собираются провести аутодафе?

— Ты знаешь, мне было как-то не до того, чтобы выяснять подробности у этих пьяных задниц. Я был уже рад, что удалось уйти целым.

— И они не говорили, куда собираются вас везти?

Он встал, отряхнул короткие штаны:

— Ты мне чуть горло не раздавил.

— Этот выжига пытается выклянчить денег, — перевел Проповедник. — Слушай! Отвесь ему пинка, он все быстренько расскажет.

Но я пошел более простым путем и достал из кошелька несколько монет разного номинала:

— Уверен, это послужит тебе не только хорошей компенсацией, но и позволит освежить память.

Он с достоинством принял плату, проверил каждую из монет на зуб и только после этого задумчиво произнес:

— На самом деле один из них, жирдяй в простыне, радовался, что бургграф оказал покровительство их шайке и они больше не голодают.

— Людвиг! Он, кажется, говорит о той паскуде, чьи люди сожгли деревню. — Проповеднику пришла в голову та же мысль, что и мне.

Флерд. Вот кто был мне нужен.


Я снова ехал по лесу, и Проповедник, не поспевающий за лошадью пешком, расположился на крупе. Удивительно, но он не пытался меня разубедить. Понимал, что, когда речь касается жизни другого стража, уговоры абсолютно бесполезны.

Мое решение помочь незнакомцу из Братства отдаляло меня от Гертруды и более важного дела, которое ждет в кантоне Улье. Но я не мог оставить одного из нас, не попытавшись его спасти.

— Мне интересно, как ты собираешься это провернуть? Сейчас всех чужаков видно за лигу. Они там наперечет. Люди новоявленного бургграфа, а еще сектанты да жители замка. Ведь мы едем в замок?

— Правильно. Он недалеко от границы. А насчет того, как провернуть… буду действовать по обстоятельствам. Те, кто служат господину, не обязательно знают в лицо балахонников или друг друга. Нам везет. Флерд завоевывает земли и присоединяет к себе людей из стана противника. Его силы, как говорят, растут каждый день. Всегда есть новички, которых раньше никто не видел.

— И ты выдашь себя за такого новичка и узнаешь, где держат пленников.

— И снова ты прав.

— Вообще довольно странно. Святые братья очищения, насколько я слышал, сразу убивают или сжигают пленников.

— Но теперь у них покровитель. Возможно, тому хочется развлечений. Он, кажется, тоже любит жечь. Ну, если судить по хутору и несчастным жителям.

Я услышал, как мой спутник сплюнул:

— Развлечения его ждут в аду. Вот уж где тварь прожарится до запекшейся корки.

— Пока что жарятся другие.

— Далеко ехать?

— Плохо знаю эти места. Но если даже я остановлюсь на ночевку, то поздним утром следующего дня буду там.

— Завтра пятница. Останется чуть меньше суток до субботы, чтобы хоть что-то исправить. Если конечно же тебя самого не отправят на костер.

Я обернулся:

— Ты как всегда брызжешь оптимизмом.

— Угу. Именно за него ты меня и терпишь…

Я ехал до тех пор, пока не стемнело настолько, что путь потерялся во мраке, оставив мне лишь куски неба среди ветвей дубов и яркие летние звезды. Постепенно глаза привыкли к тьме, и я увел лошадь подальше в лес, с тем расчетом, чтобы разведенный костер не было видно со стороны дороги.

За день я повстречал восемь человек, и все они убегали при виде всадника. Меня это вполне устраивало, но я совершенно не хотел, чтобы кто-нибудь из них, если окажется поблизости, пришел к моей стоянке ночью.

Я позаботился о лошади и занялся ужином. Остатки принесенной Луизой еды не лезли в горло. Я думал о том, что скорее всего она и ее ребенок мертвы, и в этом тоже виноват Флерд, возомнивший себя новым правителем провинции.

Пугало бродило по округе, я видел, как во мраке то и дело зловеще вспыхивают его алые глаза. Проповедник думал о чем-то своем, его мысли витали очень далеко от этого места. Настолько далеко, что кровь, текущая из проломленного виска, испачкала его щеку и тощую, морщинистую шею, а он даже не обратил на это внимания.

Я не стал отвлекать его, расстелил дорожное одеяло, положил под голову куртку, слушая, как вокруг шепчет старая дубовая роща, и попытался заснуть.

Не получилось.

Меня что-то тревожило, и я силился понять, что же это. Вернулось Пугало, привычно вытянуло тощие ноги, уставившись на меня с безучастностью каменного изваяния. Оно частенько так смотрело. За те два неполных года, что мы путешествовали вместе, я давно привык к этим гляделкам.

Наконец я понял, что не так. Из мрака, который остановился за деревьями, кто-то наблюдал за мной. Он был явно не один. Я чувствовал, что смотрят на меня и справа, и слева, и сверху.

— У меня есть немного хлеба, — сказал я в пространство, и Проповедник, вырванный из раздумий, встрепенулся. — Чуть молока и куриного мяса. Если желаете, я разделю с вами пищу и не причиню зла.

— Главное, чтобы мы не причинили тебе зла, — раздался высокий, хорошо поставленный голос. — Главное, чтобы мы не приняли тебя за пищу и отпустили на все четыре стороны. Потому что в первую очередь ты человек, а потом уже кровь Темнолесья.

— Между первым и вторым разницы уже никакой. И ты это чувствуешь, незнакомец. Иначе убил бы меня.

Он легко спрыгнул с нижних ветвей, выпрямившись во весь свой немалый рост. В одежде из мягкого зеленого лишайника, с сияющими серебром оленьими рогами. Ночной гость был похож на моего друга Гуэрво, но лицо было более жестким, а взгляд тяжелым. И этот, в отличие от спутника Софии, не улыбался.

— Ты молод, виенго.

— Но старше тебя, человек.

— Я видел и более старших. Мы оба по сравнению с ними сущие младенцы.

Он оперся на могучий, покрытый шипами золотистый лук:

— Встречал кого-то из моего народа?

— Гуэрво из Темнолесья.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Это он сделал тебя похожим на нас?

— Нет. Еще более старшая, чем мой друг.

Задумчивая складка пересекла его лоб, и наконец он кивнул, отчего оленьи рога задели нижние листья. Решение было принято.

— Мы станем говорить, кровь Темнолесья. А мои братья по роще слушать.

— Разве они не присоединятся к нам?

Его суровое лицо рассекла белозубая улыбка:

— Их слишком много, чтобы здесь разместиться. Но уверен, они все благодарят тебя за гостеприимство.

Раздались негромкие смешки, пронесшиеся словно шум прибоя.

Я не настаивал, протянул ему хлеба, и он, поколебавшись, взял его.

— Будем считать, что ты все же не человек. От этих мы не принимаем ничего.

— Много черепов моего народа собрал над каминной полкой?

— Рад, что ты понимаешь в охоте, кровь Темнолесья. Достаточно. Но охота только начинается. Скоро черепов будет еще больше. Придется построить новый дом.

— Меня зовут Людвиг. Как мне называть тебя?

Он прикрыл оленьи глаза, точно размышляя, стоит ли открывать мне тайну своего имени. Но все же вежливость победила:

— Вулхо.

Вновь шепотки в ветвях. Наверное, произошло нечто экстраординарное, раз лидер иного народа этого леса решил зайти так далеко, чтобы назваться чужаку.

— Что ты хочешь от меня, Вулхо?

— Сперва хотел череп в коллекцию. Но визаган почуял твою кровь и отговорил меня.

Угу. Значит с ним кто-то из этих отродий. Интересная компания.

— И что же ты желаешь теперь?

— Просто поговорить. Услышать, как долго еще твое племя продержится в моем мире.

Я откинулся назад:

— Не знал, что оно куда-то собирается уходить.

Виенго рассмеялся:

— Время человечества проходит. Мы все это чувствуем. С каждым днем тысячи из вас умирают от невидимой смерти и гниют в лесах, полях, на дорогах и на улицах. Мы радуемся вашей гибели и пляшем среди костров, в облаке светлячков, под полной луной, ожидая конца эпохи. Никто из нас не рассчитывал, что это случится при нашей жизни. Вы завоевали нас, но теперь покидаете, и земли, леса, болота, поля и горы снова будут принадлежать нам. Как в те далекие времена, когда вода была чистой и не отравленной вашим присутствием.

— Ты рад этому, Вулхо?

— Рад, — жестко ответил он. — Слишком многих из нас вы убили. Наступает час расплаты, и даже ваш бог не спасет от того, что идет с юга. Мы знаем. Чувствуем. Что-то грядет. Нечто страшное для вас.

Возможно, он говорил о юстирском поте. А быть может, о темном кузнеце, пытающемся открыть новые врата в ад.

— Ты не споришь? — Он был немного разочарован, и я увидел, что несколько веток колыхнулись, словно те, кто скрывался за ними, старались не пропустить ни слова.

— Нет нужды переубеждать.

— Но ты не согласен. Я чувствую это здесь. — Виенго прикоснулся к своему сердцу.

— Да. У меня иное мнение.

— Скажи же его, кровь Темнолесья. Не рушь нашу светскую беседу.

Я помолчал, собираясь с мыслями, подбросил веток в ослабевшее пламя:

— Вы иные. И ваше время прошло. Мне жаль, что это так, виенго. Потому что многие из вас не так плохи, как принято считать среди моего народа. Ваш мир остался только в Темнолесье, а здесь, на материке, лишь жалкие осколки былого величия. Прежней эпохи.

— Все благодаря человечеству.

— Не отрицаю этого. И скорблю вместе с тобой о всех тех, кого убили глупцы из моего народа. Но дело в том, что время редко поворачивает вспять. Прежние эпохи не возвращаются. Приходят новые. И не факт, что они будут радостными для всех нас. Сейчас мы стоим как раз на перекрестке эпох. Люди, может, и дохнут, как мухи, при любом моровом поветрии, но всегда остаются те, кого эта беда минует. И мое племя вновь возрождается. Уверен, так произойдет и на этот раз.

Он горделиво вскинул голову, собираясь мне ответить, но передумал и миролюбиво произнес:

— Луна нас рассудит. Ждать уже недолго. Айювайя говорит, что ты ловишь тени. Это правда?

— Если это подразумевает, что я страж и уничтожаю темные души, то Айювайя не ошибается.

— Народ звезд, которых вы называете визаганами, видит то, что скрыто от других иных, — довольно кивнул Вулхо. — Айювайя ела плоть одного из вас, глотала глаза и запивала их кровью, чтобы дать мне ответ. Она говорит, что ты поможешь нам.

— Помогу в чем?

Он повернул голову к деревьям, и из мрака, величественно ступая, вышел сопящий кабан, на спине которого восседала обнаженная девочка. Из уголков ее оскаленного рта сочилась черная кровь. Я тут же отвел взгляд в сторону, не желая попасть под власть этого существа.

— Поможешь убивать людей, кровь Темнолесья, — просипела она.

И по лесу прошелестел предвкушающий шепоток.


— Интересный поворот событий. Жизнь почти что смешна. У Него очень своеобразное чувство юмора, на мой взгляд, — хихикнул Проповедник.

В кои-то веки он нашел что-то веселое в ситуации, которая смердела кровью.

Замок бургграфа оказался не таким уж и маленьким. Пять квадратных сторожевых башен, светло-желтые толстые стены и подъемный мост. Над донжоном реял уже знакомый мне серый стяг.

В крепости, по словам Вулхо, находился мощный гарнизон, тогда как несколько крупных отрядов рыскали по окрестностям в поисках фуража, беглецов с юга и обозов с продовольствием, доставляемым соседним баронам.

Под восточной стеной цитадели разбили пестрый лагерь с палатками, шатрами и даже вырытыми землянками. Там жили люди из Святого братства очищения — сборище черни, бандитов, религиозных фанатиков и убийц, прикрывающихся именем господа, пока инквизиция занята более важными делами, чем искоренение тех, кто извращал веру в угоду себе.

По количеству палаток и костров я заключил, что тут проживает человек триста — триста пятьдесят. Вполне серьезная сила, даже если учесть, что половина из них не солдаты, а грабители с большой дороги.

Чуть дальше находилась деревушка, судя по пустоте на ее улицах, заброшенная, исключая лишь большую лесопилку, где работали мастеровые из замка.

Я довольно быстро понял, что балахонники, как их тут называли, попадают на территорию замка в основном в сопровождении обозов. Таких за утро прошло два, и стража, перекинувшись словами со старшим, пропускала их внутрь. Спустя короткое время пустые телеги возвращались назад.

Виенго лишь хмыкнул, когда я озвучил ему свою идею.

— А если тебя все же остановят, кровь Темнолесья? Нельзя исключать такого варианта.

— Конечно, остановят. Поэтому нам надо появиться после того, как последняя телега следующего обоза скроется в замке. Я скажу, что наши повозки задержались.

— А если они проверят телегу? Мать Болот не похожа на лук или репу. А если попросят меня снять капюшон? А если увидят в повозке Айювайю?

— Думаю, в последнем случае они очень пожалеют об этом.

Я почувствовал, как визаган, стоящая у меня за спиной, одобрительно улыбается. Вулхо тоже рассмеялся:

— Ты меня радуешь, страж. Возможно, когда-нибудь мы посидим с тобой у камина за бутылкой светлячкового вина. Хорошо. Сделаем, как ты сказал. Но сперва надо достать одежду. У нас есть несколько телег, которые мы забрали у путников. А вот лошадей некоторые из нас уже съели.

— Нам нужна лишь одна. Во вторую повозку запряжем мою.

— Значит, лошадь и одежда? — Он задумался. — Вряд ли кто-то из нас сможет прийти в их лагерь и попросить. Или зайти в ближайшую лавку. У нас довольно мало времени, чтобы их достать. Есть какие-нибудь идеи, кровь Темнолесья?

— Да. В лагере балахонников нет собственной воды. Я видел, что они берут ее из бочек. Пустые отставляют в сторону. Осталось всего пять. Вода скоро закончится. Видишь вон ту телегу возле желтого шатра? На ней они отправятся пополнять запас.

— Человек прав. — Визаган встала рядом, и я почувствовал легкий запах тления от ее бледной кожи. — Они ездят к Молочной стремнине. Боздуханы видели их еще вчера.

— Если попросить водовозов, то они любезно скинут с себя столь приглянувшийся мне наряд, — пробормотал я.

Он усмехнулся:

— Кровожадность? Мне это по вкусу. Но, когда телега не вернется, их хватятся и увидят, что на мертвых нет тряпок.

— Поэтому стоит сделать так, чтобы никого не нашли. Повозку и трупы спрятать, лошадь увести.

— Топлуны легко справятся с этим. В их омуте можно скрыть целую замковую башню. Не оставим следов, — прошипела визаган.

— Они обязательно пошлют поисковый отряд, — предупредил я.

Вулхо склонил голову, и на его серебряных рогах блеснуло солнце.

— Это мне нравится еще больше.

— Ты не тронешь их. Они походят, покричат и вернутся назад целыми. Одно дело — пропажа двух человек. Пусть и странная. Другое — гибель всего поискового отряда. Даже если они исчезнут тихо и никто не выживет, об этом узнают не только в лагере балахонников, но и в замке. Ваши враги станут осторожны, закроют ворота. И тогда твои друзья будут прогрызать каменные стены зубами.

Вулхо издал звук, какой издает разъяренный олень:

— Плохой вариант. Мать Болот следует доставить в замковый двор, поближе к казармам, иначе ничего не получится.

— Тогда поступим, как я сказал.

Ему не нравилось, что я командую.

— И часто ты берешь замки штурмом, кровь Темнолесья?

— Этот первый. Ты решил передумать, Вулхо?

— Не уверен, что найду поблизости еще одного человека, который согласится помочь и вытащить эту колючку из горла леса. Замок мешает. И пока твое племя занято другими делами, я хотел бы уничтожить и его, и тех, кто в нем. Я ждал этого тридцать лет. А без человека здесь не справиться. Так что я не передумал. Давай действовать.

Виенго и визаган ушли, оставив со мной лишь нгуна, высокое нежно-зеленое создание, покрытое ярко-красными волосками. Это был мой… скажем так, телохранитель. Или надсмотрщик. Как посмотреть. Он или она неспешно прогуливался по полянке, нежно воркуя. Эдакий очаровательный разумный огурец с фасеточными наивными глазками, от которого совсем не ждешь неприятностей.

Пугало отсутствовало. Оно еще до рассвета отправилось в замок, торопясь занять место в первом ряду. Одушевленный чувствовал скорую кровь, у него на нее нюх, и страшила не собирался пропустить ни мгновения из грядущего зрелища. Пугало и мысли не допускало, что у нас может что-то не получиться. Последнее его совершенно не устраивало, так как лишало всякой надежды на увеселение.

Хоть кто-то из нас оставался оптимистом.

Тянулись минуты, я ждал, когда кто-нибудь отправится за водой. Спустя полтора часа вернулся Проповедник, сказал с недовольством в голосе:

— Пугало торчит возле колодца и выглядит как-то голодновато.

— Оно всегда голодно. В той или иной степени. Что ты узнал?

— Многое. — Он гордо выпятил грудь. — В замке три двора. Внешний самый большой и под завязку забит мешками, бочками и ящиками, которые сегодня привезли. Там прорва народу, в том числе и солдаты. Таскают запасы на склады и, кажется, готовятся к обороне. Казармы и пушки за второй стеной укреплений. Но сейчас ворота совсем не охраняются, все заняты припасами. Третий двор самый маленький, это уже логово бургграфа. Говорят, он в замке отсутствует, но скоро должен вернуться.

— И тогда бездельники начнут нести службу получше. Понятно. Хорошо бы успеть попасть внутрь до его возвращения. Ты нашел тюрьму?

— Нет. — Проповедник сразу скис. — Замок огромный, чтобы рассмотреть все закутки, нужно полдня.

— Значит, мы так и не знаем, что за страж угодил в плен и жив ли он.

— Жив, — довольно улыбнулся тот. — Завтра будет показательная казнь врагов. Пять человек отдадут в руки Святого братства очищения, для того чтобы Господь был на стороне правых и мор обошел эти земли. А ты уверен в том, что делаешь? Связаться с иными существами и попросить их о помощи… Как бы тебе потом самому не угодить в котел визагана.

— Ты что-то путаешь, Проповедник. — Я увидел, как телега с огромной бочкой наконец-то двинулась по направлению к реке. — Это они попросили меня помочь им.

— Если у вас получится задуманное, все эти люди будут мертвы. Весь замок. Ради одного стража.

Я серьезно посмотрел на него:

— Целиком и полностью с тобой согласен. Обмен нечестный. А я стал достаточно черствым, чтобы меня беспокоила сотня чужих жизней, если она стоит жизни одного из своих. Понимаю, как это звучит. — Я поднял руку, видя, что он хочет возразить. — Если бы не одно «но». Я за неделю насмотрелся, что делают балахонники и те, кто живет в замке. И ты тоже видел. Так что окажу инквизиции услугу, уничтожив их. Сниму с плеч Святого Официума лишнюю работу. Ты предлагаешь все остановить и уехать, пока не поздно? Скажи честно.

Он отвернулся, произнес глухо:

— А если бы и предложил, ты бы поехал?

— Мы своих не бросаем. Не будь тут стража, я бы уже пересек границу.

— Ну, значит, тогда и обсуждать нечего. Пусть случится то, что случится.


Колеса телеги протяжно скрипели, и лошадь брела с трудом, таща вес Матери Болот. Я шел рядом с животным, где подбадривая, а где понукая. Второй повозкой, ползущей следом за мной, управлял Вулхо.

Он не решился идти, так как его большой рост сразу же привлек бы к нему внимание, и сидел сгорбившись, стараясь выглядеть как можно меньше. Ради того, чтобы оказаться внутри укрепления своего давнего врага, он спилил свои прекрасные рога, чем шокировал не только меня, но сотню разномастных существ, собравшихся на поляне.

— Не жалейте о том, что теряете, — сказал он им, набрасывая на непривычно опустевшую голову белый капюшон. — Нас ждет новая эра, и в нее не попасть без жертв.

Звучали его слова довольно зловеще.

Сейчас он ничем не отличался от человека, что, конечно, было очень хорошо. Я надеялся, что все внимание будет приковано ко мне и его не попросят показать лицо. Мы прождали нового обоза до середины вечера. Но больше никто не приехал, скоро начнет темнеть, ворота закроют, а значит, нельзя мешкать.

Виенго настаивал на том, чтобы выехать раньше, но я не согласился. Поисковые отряды рыскали по окрестностям, пытаясь понять, куда пропали водовозы. Лагерь гудел, точно растревоженный улей, несколько часов. Теперь же они наконец-то угомонились, группы разведчиков сместились на север, к дальней оконечности леса, и на дороге никого, кроме нас, не было.

Мой балахон при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и белым. Скорее серым, запачканным грязью и изрядно истрепанным возле рукавов. Кроме того, у ворота остались пятна крови, но я надеялся, что это не привлечет особого внимания. Святое братство очищения славилось своими мясниками и палачами, которые любили проливать кровь, и на одежде этих людей она не была чем-то необычным.

Мы объезжали замок вдоль южной стены, так чтобы нас до последнего не видели со стороны лагеря, на тот случай, если им вдруг приспичит проверить, кто мы такие. Дорога была неровной и неухоженной, в глубоких рытвинах. Телега сваливалась в них, точно водопад в пропасть, и я чувствовал, как Мать Болот закипает от злости под горой мелких диких яблок, которыми ее засыпали.

Замковые ворота приближались, солнце медленно клонилось к закату, краем едва касаясь вершин дубов.

Наша основная задача — ликвидация замкового гарнизона, в первую очередь артиллеристов и стрелков. Многопестрая армия Вулхо была намного меньше, чем силы бургграфа, и атака в лоб привела бы лишь к мгновенному поражению.

— Людвиг! Неприятности! — предупредил Проповедник, сидевший на козлах и поставивший ноги на лежащего на полу, закрытого тряпкой нгуна. Последний больше напоминал бревно — не шевелился и даже не дышал.

Нас неотвратимо нагонял отряд по меньшей мере из тридцати всадников. В красноватом свете заходящего солнца блестели кирасы и наконечники копий. Развевались серые стяги. Я направил телегу к обочине, уступая всадникам дорогу, и виенго сделал то же самое.

Проповедник поскуливал, слушая мерный стук множества копыт.

— Перестань, — попросил я его. — Давай без панических настроений. Сейчас от них совсем никакого толку.

— А если они проверят?

— Тебе-то чего волноваться? Тебя уж точно убить не смогут.

Он разозлился:

— Я частенько об этом забываю. Действительно. Чего это я? Ну проломят тебе черепушку, мне-то что с того горевать!

Солдаты поравнялись и очень некстати замедлили ход. Я покосился на яблоки, не видя в них ничего подозрительного. Мать Болот пока вела себя тихо.

Уже хорошо.

Всадники было отлично вооружены и отменно одеты. Один из них, немного грузный, но сидевший на лошади прямо, с густой, едва вьющейся рыжеватой бородой и тяжелым недружелюбным взглядом, сразу привлекал внимание. Он держался как командир. А если быть точнее, господин. Дорогая цепь на шее указывала, что он дворянского сословия.

— Чего везешь?

— Яблоки, ваша милость. — Я согнулся в поклоне, разумно полагая, что спина от этого у меня не переломится.

— Ваша светлость, — поправил меня один из воинов.

— Яблоки, ваша светлость, — смиренно повторил я, глядя на копыта лошади бургграфа, мнящего себя уже герцогом.

— А у тебя?

Вулхо сидел, надвинув капюшон на лицо, и прежде, чем он успел что-то сказать, я вмешался и почти не погрешил против истины:

— Свиньи.

Визаган, слыша эти слова, небось веселится от души.

— Мясо? — оживился владелец замка. — Хорошо. Скажи коменданту, чтобы занялся этим возом в первую очередь. Скоро ужин, ребята!

Воины ответили своему господину одобрительным ворчанием. Владетель поскакал к замку, и вся кавалькада устремилась за ним. Я видел, что у многих к седлам приторочены отрубленные головы тех, кого им удалось поймать во время рейда по окрестностям. В воздухе осталась горьковатая, светло-желтая пыль и вонь конского пота.

— Святой Григорий, это слишком для моих нервов. — Проповедник спрыгнул на землю. — Я, пожалуй, подожду здесь. Не люблю всякое там насилие. Дальше ты уж без меня.

Мы вновь тронулись, но теперь я специально придерживал животину, давая возможности конюхам замка забрать у всадников их лошадей, а солдатам уйти подальше. Совершенно не нужно, чтобы большие силы крутились в нижнем дворе, когда там появятся иные. Стражники на воротах, видевшие, как господин разговаривал со мной, не задали никаких вопросов. Лишь один из них раздраженно махнул рукой, мол, давай пошевеливайся.

Внешний двор погряз в суете и гвалте. Челядь была занята, и на нас особо не глазели. Я быстро сориентировался, увидев, как каменная дорога по дуге, мимо опорной башни поднимается вверх, к следующим воротам. Гораздо более узким, чем первые. Они стояли распахнутыми настежь, решетка со стальными зубьями оказалась приглашающе поднята, и я, тихонько насвистывая, направил лошадь туда.

Негромко заворковало под тряпками. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что говорит нгун, и я бормотнул:

— Черт. Совсем забыл. Спасибо.

Достал из кармана несколько темно-бордовых листьев, сунул их в рот, начал не спеша жевать, чувствуя, как по языку распространяется терпкий, немного вяжущий вкус.

— Эй! Вам говорю! Куда прете?!

Ко мне торопился толстый коротышка с железной бляхой на шее и огромной связкой ключей на поясе.

— Воротите назад! Все, что привозят, оставляют здесь. Нечего вам дальше ехать.

— Бургграф сказал везти ему сразу наверх.

— Наверх?! Ты охренел? Зачем яблоки наверху, когда склад здесь?

Я зло посмотрел на него:

— Я откуда знаю? Мне сказали, я делаю. Хочешь, оставлю телегу здесь, но, когда его светлость спросит, ты уж сам с ним объясняйся. Мое дело маленькое: привезти куда скажут.

— Спроси у бургграфа, правду ли этот говорит, — приказал коротышка одному из солдат.

— Сам спроси. Я что, больной, что ли, его донимать такой ерундой? Да еще и с дороги, когда он злой и голодный.

— Эй! Мне чего делать? Мы так до ночи стоять будем? А ночь уже близко, — поторопил я их.

Действительно, вокруг уже зажигали факелы и большие чаши с углем, которые должны были освещать двор.

— Ладно. Как въедете, сразу бери левее, к колодцу, — разрешил толстяк.

Я лишь сплюнул темно-зеленой слюной. Язык от этих листьев немного онемел.

Во втором дворе я насчитал шестнадцать человек. Все солдаты. Половина из них приехали с бароном, остальные служили в местном гарнизоне. По стенам, окружающим площадь, ходили четверо молодцов, вооруженных арбалетами.

Возле колодца стояло Пугало. Заметив меня, оно весело помахало рукой, словно добрый дядюшка, заждавшийся своего племянника.

Я остановил воз и посмотрел на Вулхо. Тот довольно кивнул. У нас с легкостью получилось то, что не выходило у него несколько десятилетий — провезти во внутреннюю часть крепости живую смерть, воспользовавшись беспечностью охраны.

— Пора! — зычным голосом крикнул виенго.

Под яблоками словно пороховая бочка взорвалась. Они зелеными ядрами взлетели вверх и в стороны, градом застучали по камням, запрыгали, покатились вниз, по наклонной улице, к воротам, через которые мы только что въехали. Лопались от ударов, брызгая белым соком.

Мать Болот, занимавшая целый воз, наконец-то выбралась наружу, и я отшатнулся к стене, не желая быть раздавленным ее зловещей тушей. Если честно, до вчерашнего дня я считал, как и все остальное человечество, что этих иных существ на материке уничтожили еще восемьсот лет назад, но мы, как всегда, ошибались. Одна из них веками пряталась в сердце топи и теперь, по зову виенго, выбралась, чтобы вершить месть.

У нее было восемь шипастых, суставчатых крабьих лап, удерживающих рыхлое, раздутое темно-желтое тело, состоявшее из полупрозрачных пузырей, в которых плескалась маслянистая коричневая жидкость. Я увидел, как та начинает бурлить, как распахнулась чудовищная пасть, издавшая низкий, пробирающий до мурашек стон.

Люди в ужасе закричали, не понимая, что за демон появился перед ними. Кто-то из самых расторопных стрелков выпустил болт, попал Матери в ногу, но та даже не заметила этого. Жидкость вскипела, в пузырях открылись отверстия, выплеснувшие ее наружу, и спустя миг та превратилась в удушливый темно-желтый дым, который густыми клубами быстро стал заволакивать двор, поднимаясь вверх и проникая в распахнутые окна казармы.

Люди хватались за горло, раздирали пальцами одежду на груди, падали на землю и умирали с открытыми ртами, выпученными глазами, захлебываясь собственной рвотой.

Я сплюнул слюну, которая теперь показалась горькой, но не избавился от листьев, защищавших меня от дыма, пахнущего гнилой трясиной. Мать Болот бесновалась, стонала, носилась по маленькому двору с изяществом неповоротливого демона, разрывая острыми лапами уже мертвые тела. За несколько секунд она серьезно сократила гарнизон замка.

Стенка фургона, которым управлял Вулхо, разлетелась щепками, и кабан со своей маленькой наездницей с визгом ринулся к воротам.

— Не спи, кровь Темнолесья! — Виенго, уже без капюшона, подхватив огромный лук, бежал обратно, и я едва поспевал за ним, оставив эту территорию замка под охраной Матери.

Нам следовало удержать внешние ворота до прибытия подкрепления.

Вырвавшись из желтых клубов ядовитого тумана, я увидел, что кабан растоптал нескольких солдат, спешивших наверх, чтобы выяснить, что происходит. Айювайя сеяла хаос среди метавшихся по двору людей. Она ловила их взгляды, подчиняла своей воле, и стражники бросались на своих же товарищей. Визаган заливисто хохотала, позволяя секачу вспарывать животы людей и лошадей огромными клыками.

Наконец-то загудел рог, но прошелестела стрела, и человек упал. Вулхо продолжал стрелять, за двадцать секунд опустошив тяжелый колчан и перебив солдат, пытавшихся поднять мост.

Грохнули выстрелы из аркебуз. Целились в нас, но из-за существенного расстояния мазали. Воинов во внешнем дворе оказалось гораздо больше, чем мы рассчитывали. Многие выбегали с оружием из замковых построек и караулки. С башни то и дело летели болты. Один все же достал визагана, и теперь та валялась на темных от крови камнях, подтянув ноги к животу и испуская дух. Кабан неистовствовал, и все внимание стрелков было приковано к нему, благодаря чему мне с Вулхо удалось добраться до ворота, опускающего решетку, и помешать двоим воинам закрыть вход.

По мосту уже спешила помощь.

Первыми во двор влетела пятерка лохматых ругару. Они тут же бросились на латников, занятых добиванием кабана и так кстати подставивших спины под удар. Сомкнулись мощные челюсти, отрывая руки и сминая черепа. Один из оборотней тенью метался по свободному пространству, кусая всех, кто попадался ему на пути, разнося панику.

За оборотнями неслись ангжисы с огромными двуручными топорами, боздуханы с ножами и пращами. Здоровенный одноглазый ико, едва протиснувшийся в ворота. Следом ворвались жгуны, швыряющиеся зажигательными искрами, лирши с сучковатыми дубинами, несколько проворных старг и иные существа, названий которых я даже не знал.

Над ухом раздалось курлыканье, нгун подтащил ко мне толстяка, с которым я говорил недавно. Лицо у того было перекошено от ужаса.

— Где держат пленников? — спросил я у него.

Он, завороженный творящимся во дворе кровопролитием и тварями, о которых слышал лишь сказки, проблеял нечто нечленораздельное.

Вулхо схватил коротышку за грудки, поднял в воздух одной рукой, хотя тот весил вдвое больше меня:

— Пленники! Скажи моему другу, где они, и, даю слово, ты выйдешь через эти ворота прямо сейчас!

— В башне! В Кольцевой башне! — Человек ткнул пальцем на приземистое крепостное укрепление. — Вход в восточной казарме.

Виенго швырнул того к воротам, дав знак дежурившей на мосту юной старге, чтобы она пропустила человека, и, заметив мой взгляд, усмехнулся:

— Я держу слово. Даже если даю его таким, как твое племя. Торопись. Ищи своего друга прежде, чем его найдет мой народ.

В сопровождении нгуна, алые волоски которого превратились в жесткие колючки, отчего тот сразу приобрел сходство с хагжитским кактусом, я побежал к казармам, пока иные существа зачищали двор от последних оборонявшихся. Я слышал, как гремят барабаны, выбирающие цепь, поднимающую мост. Теперь замок был запечатан, и большой отряд Святых братьев очищения не мог сюда проникнуть, чтобы помочь тем уцелевшим, кто оставался в самом центре укреплений.

Желтый дым постепенно рассеивался. Вокруг лежали трупы. Мать Болот сидела в углу, зорко наблюдая за калиткой, ведущей во внутренний двор. Увидев меня, она дернулась, распрямляя окровавленные крабьи лапы, но узнала и вновь села, потеряв ко мне интерес.

Восточная казарма примостилась в дальнем конце двора. Внутри, среди мертвецов, которых оказалось куда как больше, чем снаружи, бродило Пугало с ухмылкой, не лишенной некоторой озадаченности. Такого способа убийства оно еще не встречало, а потому его интересовали детали. Одушевленный то и дело склонялся над трупами, резал серпом, изучал внутренности, особое внимание уделяя легким.

— Остановись, пока тебе не снесло башку от крови, — проходя, сказал я ему.

Вход в тюрьму прятался под лестницей. Ключи висели здесь же, у факела. Я взял и то и другое, распахнул дверь. Спустился по короткой лестнице и оказался в длинном коридоре. На счастье, желтого дыма здесь не было, и я перестал опасаться, что пленник погиб от удушья.

Нгун, нежно воркуя, двигался за мной, и у меня по спине бегали мурашки, когда я думал о его иголках. Вход перегородила решетка. Я попробовал ее.

Заперто.

— Эй! — крикнул я, ударив кинжалом по железу. — Отворяй!

Только через минуту появился заспанный стражник. Он даже не подозревал о том, что творится наверху.

— Спал, что ли?! — заорал я на него. — Открывай скорее! Бургграф в бешенстве, и он взбесится еще сильнее, если я не приведу ему стража!

— Какого, к гребеням, стража? Ты кто такой?!

Раздался сухой треск, и длинные красные шипы, которые вытолкнул из себя нгун, задрожали в теле человека. Тот рухнул как подкошенный, разбив голову об каменный пол.

— А подождать было никак нельзя? — спросил я у иного, и тот, извиняясь, заворковал.

Я просунул руку через прутья, схватил мертвеца за ноги, потянул к себе и снял с пояса очередной ключ. На счастье, тот подошел.

— В какие жуткие места приводит тебя случай, — произнес за спиной Проповедник, и я чуть не подлетел от неожиданности.

— Не мог бы ты в такие моменты не подкрадываться? Ради моего душевного спокойствия.

— О моем душевном спокойствии вот никто не думает, — пожаловался он. — Наверху настоящий ад, а Вулхо сам Сатана. Ты, должно быть, очень доволен собой.

— Не очень-то я и доволен.

— Боздуханы разворачивают пушки и через пяток минут начнут палить по лагерю балахонников. Придурки, находящиеся в нем, до сих пор не поняли, что произошло. И да. Они тащат порох из арсенала под внутреннюю стену, чтобы добраться до бургграфа.

Двухэтажный каземат оказался сырым и промозглым. В жаровне тускло мерцали угли, но их тепло совсем не разгоняло холод подземелья.

Из пятерых пленников в живых осталось лишь четверо. Двое из них были балахонниками, обложили меня по первое число, и я оставил их там, где они находились. Нгун, поняв, что мне они не интересны, плюнул в них иголками, пригвоздив к каменным стенам.

Третий лежал на последнем издыхании. Над ним здорово поработали палачи, раздробив большую часть костей. Я не смог добиться от него ничего, кроме стонов. Нгун вопросительно проворковал и вновь выстрелил иголку. Думаю, теперь это был не более чем акт сострадания.

Четвертым пленником оказалась женщина. Уже немолодая и осунувшаяся, она впилась грязными пальцами в прутья, спросив у меня по-литавски:

— Кто вы? И почему с вами иной?

Если она страж, то не новичок. Но я, хоть убей, видел ее впервые. Глаза незнакомки казались очень темными, и в них отражалось пламя факела.

— Замок взят, — негромко ответил я ей на всеобщем, и она тут же отозвалась на нем же:

— Кем?

— Иными существами, на которых пару десятилетий охотились солдаты бургграфа.

Она помолчала, затем произнесла равнодушно:

— Не скажу, что опечалена. Вы не похожи на тех фанатиков, что захватили меня, альбаландец.

— Так вы знакомы или нет? — Проповедник, потеряв терпение, оказался в круге света, и я увидел, как мгновенно прищурились ее темные глаза. — Она страж?

— Мы не знакомы. Но не сомневаюсь: она видит и слышит тебя.

Взгляд женщины переместился на меня и стал задумчивым.

— Я слышала о вас. Высокий альбаландец с синими глазами, с которым часто видят душу мертвого священника. Вы Людвиг ван Нормайенн.

— Может быть, и вы представитесь?

Негромкий смех был мне ответом.

— Как понимаю, от этого зависит моя свобода и, что немаловажно, жизнь. И, как понимаю, шансы сохранить ее невелики. Ну что же. Пусть так. Я Маргари иен де Вальз. Учительница Александра Леклеке. Законница и в данный момент одна из трех глав Ордена Праведности. Как поживает Мириам?

И тут Проповедник захохотал. Он хохотал как сумасшедший, изо всех сил стуча ладонью по каменной стене. Старый пеликан находил ситуацию ужасно комичной. Все, что я провернул, было отнюдь не для спасения стража. Эти усилия, потеря времени, риск жизнью и многочисленные смерти оказались ради чужака.

Удивительная, но очень закономерная насмешка судьбы. Пугало бы порадовалось, окажись оно здесь. Земля мягко дрогнула, где-то наверху взорвали порох.

— Так что вы решили, Людвиг? — спросила Маргари, видя мое окаменевшее лицо. — Выпустите меня или придется ждать другого спасителя?

Мы почти минуту глядели друг другу в глаза, слыша, как всхлипывает Проповедник. А затем я вставил ключ в замочную скважину ее камеры.


Замок догорал на горизонте, пачкая смоляным дымом утреннее небо. Отсюда он был размером не больше ногтя на моем указательном пальце. Законница, молчавшая всю дорогу, словно путешествовала одна, привстала на стременах, облизнув разбитые губы, посмотрела на свою бывшую тюрьму.

— Я вам обязана, Людвиг. Сегодня гореть должна была я, а не они. Выходит, и от иных существ бывает польза.

— Как вас поймали? — спросил я для того, чтобы хоть что-то спросить.

— Неприятное воспоминание, — поморщилась она. — Один торговец реликвиями увидел у меня кинжал стража и, когда в трактир, где я остановилась, ввалились Святые братья очищения, продал меня за собственную свободу. Остальных те убили.

Я вспомнил Жильбера. Да. Это вполне в его духе.

— Вы назвались стражем?

Маргари кивнула:

— Разумеется, назвалась. И сделала бы так еще раз, не раздумывая. Стражей обычно опасаются трогать. Меня схватили, но не убили. Решили, что казнь одной из Братства на костре спасет провинцию от надвигающегося мора. Но как вы узнали о том, что я попала в плен?

— От одного торговца реликвиями, — усмехнулся я. — Когда он пытался продать мне кинжал стража.

— Значит, этот хорек подобрал то, к чему не решились прикоснуться даже балахонники. — Ее улыбка показалась мне зловещей. — Рано или поздно я найду его и спущу кожу.

— Тогда вам нужен тракт, ведущий в Прогансу. Вы вполне еще успеете его нагнать.

Маргари лишь на мгновение задумалась.

— Я так и поступлю. Надеюсь, вы отняли у него кинжал?

— Верно.

Она протянула мне сухую руку, открытой ладонью вверх:

— Могу ли я его забрать?

Вопрос был чисто номинальным. Она знала, что может. И я с неохотой отдал клинок.

— Какова его история?

— Страж, имени которой я не знаю, совсем еще девочка, погибла во время работы, в шести днях езды отсюда. Уже больше месяца назад. Староста деревни передал клинок мне. Везу его на уничтожение в Альштайт. Там есть и бургомистр, и представитель Церкви. Такие вещи мы уничтожаем при свидетелях. Я бы уже давно это сделала, если бы бароны не затеяли никому не нужную свару. Прощайте, Людвиг.

— Постойте! Вы мне должны. Отдайте долг сразу.

Маргари вздохнула, показывая этим, что я прижимаю ее к стенке:

— Что вы хотите?

— Хоть раз услышать от законника правду. Меня интересуют события, предшествующие землетрясению в Солезино. Все, что связано с другом вашего ученика Александра, темными кинжалами и тем, как во всем замешан Орден.

Она вытянула губы трубочкой:

— Однако… Вам стоило родиться ростовщиком, Людвиг. За медный рем вы берете десяток полновесных золотых грошей.

— Вы сравниваете свою свободу и жизнь с медной монетой?

— У всех своих тайны, страж. И часть этих тайн столь темна, что не стоит выпускать их на свободу. Они опасны.

— Для вас?

— Скорее для Ордена. А я не подставлю его под удар.

— Под чей удар? Оглянитесь вокруг, Маргари. Вы давно живете и не выглядите дурой. Посмотрите, что происходит с миром. Эпоха доживает свои последние дни. Вы боитесь наказания Церкви? Через три месяца не будет никакой Церкви. Юстирский пот доберется до Риапано, и клирики начнут заботиться лишь о том, чтобы выжить и вымолить у Создателя прощения для всех нас. Им будет плевать и на законников, и на стражей. Мести князей? Князья поменяются. Братства? Мы пытаемся всеми силами остановить то, что вы создали.

— Вернее выпустили, — поправила меня она.

— Вижу, вы достаточно знаете о темных клинках, чтобы представлять существующую опасность. Умножьте ее в тысячу раз. Вот что нас ждет. И никакой юстирский пот не сделает того, что сделает создатель черных кинжалов. Вы защищали светлого кузнеца от Братства? Защищайте и дальше. Но не покрывайте того, кто кует тьму и пытается выпустить ее в наш мир. Если вы можете помочь хоть чем-то, сделайте это сейчас. Иначе я зря тратил свои силы на то, чтобы спасти вас.

Я думал, что законница откажет. Но внезапно она спешилась и, взяв лошадь под уздцы, направилась к ближайшим деревьям. Обернулась и, видя, что я не следую за ней, позвала:

— Давайте же, Людвиг. Тайны не любят спешки.

Она села на траву, дождалась меня:

— Считайте, что я просто не люблю быть в долгу. И даже не стану просить, чтобы разговор остался между нами. Поступайте как хотите.

— Вот как?

Маргари посмотрела на меня серьезно:

— Вы когда-нибудь думали о том, что история ходит по кругу и несет в себе этапы повторения? Очень давно Братство зарвалось, посчитав себя главной силой на земле. Вам известна история. Из-за случившегося раскола появился Орден Праведности. Но спустя века зарвались и мы. Среди руководителей произошел разлад. Некоторые из нас полезли туда, куда не стоит лезть, и подняли из бездны то, что спало там очень давно.

— Вы говорите о темном кузнеце?

Она неожиданно взяла меня за руку, произнесла вкрадчиво:

— Вы должны понимать одно, Людвиг. Все, что я вам скажу, не является полностью достоверным. Я узнала это от нескольких человек. Кто-то что-то видел, кто-то слышал, а кто-то додумал. Я лишь натянула шкуру медведя на готовый каркас, и не моя вина, что сидит она кривовато. Понимаете?

— Да.

— Хорошо. Когда все случилось, я была в Золяне. И вернулась лишь в прошлом году, во время обновления Ордена. Сейчас я стараюсь, чтобы мы стали другими. Не такими, как прежде. Вы не представляете, насколько сложно ломать хребты консерваторов и поворачивать их мысли в новое русло. Возможно, если я расскажу вам, это изменит отношения между нами. Стражи наконец-то простят нас за то, что считают предательством, а мы вас за то, что привело нас к нему. Конечно, не сразу. Но время — отличное лекарство. Даже если эпоха сменится и начнется новая. — Старая законница улыбнулась, и ее темные глаза стали неожиданно молодыми. — Все началось с Александра. Он был моим учеником и хотел чего-то большего, чем то, что предлагал Орден. В отличие от многих стремящихся к власти Александр искал силу не в магии, а в истории. Очень неожиданный подход, особенно для молодого человека. В подвалах Солезино истории было предостаточно. Вы знаете, что после смерти Константина стражи обосновались в его Виноградном дворце и по сути управляли Империей почти пять лет, пока не подрос наследник?

— Нет.

— Затем Братство переехало из Каварзере в Ливетту, а после в Прогансу, они взяли с собой много вещей. В том числе и те, что хранились в мавзолеях Августа и Константина. Их потомок, новый император Авитус даже не подозревал о том, что стражи покопались в могилах его предков. Во время раскола стражи бежали из Прогансу. Конечно, вы кое-что умудрились вывезти в Арденау, но большинство древних реликвий достались нам. — Она улыбнулась, сглаживая свои слова.

— И вернулись в Солезино, откуда их когда-то вывезли.

— Да. Александр часами пропадал в хранилищах, разыскивая там интересные диковины, которые помогли бы ему завоевать любовь и доверие сильных мира сего. И, как видно, в конце концов он нашел то, чего так страстно желал.

— Гроб.

Она казалась удивленной:

— Вы и это знаете? Возможно, я зря трачу ваше время?

— Взгляд изнутри меня все же интересует.

— На самом деле он нашел старый саркофаг. Понимаете, стражи сочли нужным забрать с собой тело того, кого они убили. И теперь я понимаю почему. Константина нельзя было оставлять без присмотра.

Я согласно кивнул:

— Потому что рано или поздно в мавзолей бы залезли другие и…

— И тогда бы в реку не полетел прах того, кого считали великим императором. Давным-давно стражи подменили тело, спрятав саркофаг, где лежал человек, орудовавший темными кинжалами, на много веков. Но Александр наконец-то сделал то, чего так не хотело Братство. Уверена, сначала он нашел какие-то записи и заключил, что, если вы не желали открывать каменный ящик, значит, это опасно или по меньшей мере неприятно для стражей. Следовательно, стоит это сделать как можно скорее. Он поднял крышку и выпустил Константина в новый мир.

— Как это вообще возможно? Спустя полторы тысячи лет? Чтобы человек пролежал все это время в гробу, а затем внезапно воскрес.

Маргари щелкнула пальцами:

— У меня нет никакого объяснения. Хотя есть одно — магия. Не правда ли, Людвиг, это удобно? Сказать «магия» и больше не ломать голову над проблемой, прикрыв наше незнание стыдливой ширмой обычного объяснения непонятного, невероятного и чудесного. В одном я могу быть уверена — стражи прошлого не смогли убить императора. Они лишь пленили его. Пробудив его, мы узнали, что он умел ковать клинки, похожие на ваши. Он склонил часть руководителей Ордена на свою сторону. В основном молодых, а затем стал делать то, чего мы начали страшиться. Константин, или, как он называл себя — Ивойя, был самим злом, и несколько человек попытались его остановить, но в итоге он остановил их. Тогда мы нашли способ, как разобраться с ним, поискав в старых письмах, доставшихся Ордену в наследство от Братства. Это было оружие, которое могло одолеть воскресшего. Сперва мои коллеги думали, что ошиблись и оно не работает, а затем стало слишком поздно.

— Оружие ушло.

Маргари вздрогнула:

— О господи! И это вам тоже известно?!

Все части головоломки сложились в моей голове только сейчас:

— Вы взяли первого попавшегося дурака, используя старый ритуал Братства, и создали из обычного картографа нового мессию, но даже не поняли этого, пока Хартвиг от вас не сбежал.

— Так все и случилось, — прошептала она, и ее взгляд был где-то далеко. — Если бы мы сразу поняли, что он такое, темного кузнеца уже бы не существовало.

— Но Хартвига вы потеряли. А Братство сочло, что вы создали его для того, чтобы уничтожить нас. И мы собственными руками убили того, кто мог устранить главную угрозу для нашего мира. Смешно. — Но смеяться мне совсем не хотелось.

— Александр сообщил Константину о том, что мы сотворили из обычного картографа… Наверное, то же самое когда-то сделали стражи прошлого, чтобы остановить темного кузнеца. Он не хотел возвращаться в гроб и устроил катастрофу. Землетрясение в Солезино уничтожило всех. И тех, кто был против него, и тех, кто служил ему. Ивойя не мелочился и не разбирался. Решил проблему радикально, похоронив вместе с нами и рецепт своего уничтожения. Меня эти новости застали в дороге, а когда я вернулась, был уже новый Орден. Не опасный для того, кого освободил мой ученик. Вот, собственно, все, что я знаю, Людвиг.

В небе звенел жаворонок, дул теплый ветер, и пахло розовым клевером. Крайне обыденная и приятная обстановка для тех зловещих мыслей, что проносились в моей голове.

— Вы решили оставить его в покое. — Я не хотел, но мой тон прозвучал обвиняюще.

— После того что случилось, Людвиг? А вы бы не оставили, если бы Арденау превратился в руины? Мы хотели забыть, начать все с чистого листа.

— Сколько лет потеряно, Маргари? С момента воскрешения Константина? Пять? Десять? Его можно было остановить еще тогда. После землетрясения прошло почти два года. Мы могли хотя бы подготовиться. А если бы кто-то из Ордена нашел в себе силы переступить через свое высокомерие и ненависть, обратиться за помощью к магистрам… Хартвиг был бы жив. Мы так привыкли рвать горло друг другу, что пропустили настоящего врага.

Она встала:

— Мне жаль, Людвиг. Но это единственное, что я могу сейчас сказать. Не имеет смысла печалиться о прошлом, страж. Надо жить настоящим.

— Не будет никакого настоящего, Маргари, если он останется среди нас. И будущего тоже нет. Ни для кого из нас.

Она села на лошадь:

— Я все же надеюсь на лучшее. Не может быть все так плохо. Настанут солнечные дни. Уверена в этом. Берегите себя. Надеюсь, теперь я ничего не должна.

Она ускакала, и было в ее уходе что-то от бегства. Проповедник с Пугалом появились почти сразу же, как законница пропала из виду.

— Слышали?

— Большую часть. — Старый пеликан плюхнулся рядом. — В хреновые времена живем. Апокалипсис не за горами. А некоторые все еще надеются на лучшее. Ха!

— Чтобы надеяться на лучшее, за него следует бороться. Так что поспешим. Я все же рассчитываю увидеть следующую эпоху без воскресшего императора Константина.

— И я, — произнес старый пеликан.

Пугало, как это водится, промолчало.

### История шестая. Глас

Когда я получал письма, мое лицо блестело от пота. Последние два дня стояла непереносимая жара, и такой погоды в кантонах не помнили даже старожилы. Тревожные разговоры о юстирском поте сменились пророчествами о погибшем урожае и голоде, который случится зимой. Также обсуждали пересохшие ручьи и обмелевшие реки, рост цен на продукты. В Варшбрау произошла пляска мертвецов, а еще две вроде как случились в Лезерберге в прошлом месяце. Все сводилось к тому, что конец света не за Катугскими горами и вот-вот наступит.

Серый неприметный клерк с вежливой улыбкой протянул мне два конверта и один маленький сверток.

— Вот что есть на ваше имя, господин ван Нормайенн. Что-нибудь еще могу для вас сделать?

Я покачал головой, вежливо распрощался и вышел на белую от зноя улицу маленького городка, в дне пути от Лейкчербурга, где меня уже должна была ждать Гертруда. Проповедник и Пугало торчали на остановке дилижанса, на их лицах было написано уныние. Я еще больше увеличил его, сказав:

— Мы никуда не едем.

— Как это? — тут же закудахтал старый пеликан.

— Сейчас полдень, и все рейсы отменены до вечера. По такому пеклу сдохнут не только лошади, но и пассажиры.

— Выходит, ты застрял? Темный кузнец, он, знаешь ли, на жару плевать хотел.

— Мы уже опоздали, Проповедник, — напомнил я ему. — Все опоздали.

Эту новость мы услышали, как только покинули мятежную провинцию. Кафедрального собора Лейкчербурга, столицы кантона Улье, больше не существовало. Подлый колдун Вальтер завершил то, что не получилось у него в Крусо. Во время воскресной мессы строение охватило золотое пламя, убившее всех, кто находился в злополучном здании. В том числе и кардинала Урбана. Человека, которого многие считали святым, а иные пророчили ему в будущем место во главе Риапано.

О том, что случилось дальше, мнения разнятся. Говорили, что клирики из Инквизиции затеяли бой с колдуном, но проиграли, оставив после сражения несколько разрушенных кварталов. Другие считали, что преступник пойман и дожидается своей участи в подвалах Святого Официума. Третьи — что убит.

До Лейкчербурга было далековато, так что ничего точно я не знал. Я сильно волновался за Гертруду, от нее не было вестей, а на письмо, отправленное мной позавчера, она так и не ответила, что лишь усилило мою тревогу.

Все три сообщения, которые я получил, пришли от Мириам. Два конверта с ее личной печатью и небольшой сверток. Открыв его первым, я увидел белый кружевной платок из Ветеции, в который был завернут темный клинок. Тот самый, что мы с Рансэ добыли, казалось, много лет назад.

Короткая записка гласила:

> Надеюсь, он тебе пригодится.

— Зачем она его вернула? — не понял Проповедник.

— Откуда же я знаю? Наверное, считает, что так безопаснее. В Ветеции сейчас преддверие ада и некому хоронить мертвых, а жизнь стража не стоит и ломаного гроша. Она снижает риски.

— Что ты намерен делать?

— Сохранить его.

— Все равно очень странно. — Старый пеликан, как и я, не понимал мотивов поступка Мириам. — Она ведь хотела разобраться, как он действует.

— Значит, не получилось. Спрошу у нее, когда увижу.

Второе, письмо, судя по толщине конверта, большое, я вскрыл небрежно, пробежал глазами несколько строк, недоуменно нахмурился, перечитал.

— Что там? — жадно спросил Проповедник.

Я отмахнулся.

— Святой Пилорет! Да на тебе лица нет! Что там?!

— Дай мне минуту, — попросил я, и, видно, голос у меня был таким, что он не стал настаивать.

Пугало протянуло руку, прося разрешения взять послание, начало читать под завистливым взглядом безграмотного приходского священника. Я запомнил каждое слово, которое оно сейчас видело:

> Дорогой Людвиг.

> Раз ты получил это письмо, то скорее всего я умерла. Я написала его уже довольно давно, с отсроченной доставкой. Оно будет отправлено тебе, если я не появлюсь в «Фабьен Клеменз и сыновья» через определенный промежуток времени.

> Понимаю, что это не слишком приятная новость. Даже для тебя. Верю, что ты опечален (я слишком хорошо успела изучить тебя, чтобы знать это), хотя, возможно, не готов признаться в этом даже себе. Но я опечалена куда сильнее, чем ты.

> Видишь? Я все еще могу шутить. Даже из могилы.

> Надеюсь, ты когда-нибудь вырастешь и поймешь, что я была права в некоторых вопросах. И принимала жесткие решения не ради себя, а во благо Братства.

> У меня осталось несколько незаконченных дел, и я опять же надеюсь, что ты сможешь завершить их.

> Если откровенно, я пытаюсь извиниться. Хотя, как подозреваю, это выглядит довольно неуклюже. Пока я была жива, мне не позволяла этого гордость. Впрочем, стоит быть честной хотя бы с собой — не гордость, а банальный страх. Ну теперь-то мне точно нечего бояться. Бумага все стерпит.

> Мне правда жаль, что вышло так, как вышло. Ты — мой предпоследний ученик. Я сразу увидела в тебе силу, дар и упрямство. В четыре года ты уже был достаточно одарен. Представь себе, не только Иосиф умел находить людей для Братства. Когда тебе исполнилось пять, я пообещала твоей матери, что возьму тебя в ученики. Обычно так поступают родственники, пускай и настолько дальние, что в них почти нет похожей крови. Потом начался юстирский пот, и я потеряла тебя из виду на какое-то время. Пока Иосиф не привел в Свешрикинг маленького оборвыша, в котором я с трудом узнала сына белошвейки. Ты рос, я наблюдала за тобой и, поверь, гордилась тем, что видела.

> Жаль, что в итоге вышло не так, как я планировала. Я никогда не хотела стать твоей матерью и была, наверное, чересчур жестоким учителем, допустив ряд ошибок. Но в результате моя жестокость дала возможность тебе вырасти, выжить, многому научиться и стать тем, кем ты являешься сейчас — одним из лучших.

> Да. Да. Я вновь пытаюсь извиниться. И вновь неудачно, как я понимаю? Прости меня и за это.

> Сейчас я даже немного жалею, что так поступила с тем картографом. Возможно, стоило подождать. Но я слишком боялась последствий, и эту ошибку уже не исправить.

> А еще я хочу извиниться за Ганса. Я знаю, что вы дружили с самого начала. Мне не нравилось, что он все больше уводит Кристину от той цели, что я для нее приготовила. И я предложила ему сделку. Он проверит кое-что для меня, и, если дело выгорит, я отпущу девочку с ним. И не стану мешать. С тех пор от него никаких вестей, и подозреваю, что я стала невольной причиной его исчезновения. Если это так, я не хотела причинить боль ни тебе, ни Кристине. Надеюсь, вы оба простите меня когда-нибудь.

> К сожалению, даже у магистров, пускай они и прожили больше сотни лет, есть дар любого обычного человека, и имя ему — ошибка. За свою жизнь я совершила их достаточно. Но, право, не буду превращать мое прощальное письмо к тебе в исповедь зловредной старухи.

> Напоследок хочу попросить тебя о большом одолжении. Пожалуйста (видишь, какие слова я знаю), приглядывай за Альбертом. Во всяком случае, первое время. Он последний, кого я пыталась воспитать. И очень надеюсь, что смогла избежать тех промахов, что допустила с тобой и Кристиной. У мальчика, возможно, большое будущее, нужно всего лишь помочь ему встать на крыло.

> На этом, пожалуй, все.

> Мириам

— Мириам умерла, — наконец сказал я Проповеднику. — Она знала мою мать и вроде была очень дальней родственницей. И она отправила Ганса к монастырю каликвецев. Это если вкратце.

Он оттянул окровавленный воротничок и пробормотал:

— Пожалуй, мне потребуется некоторое время, чтобы переварить эту информацию.

— Не тебе одному.

Я смотрел, как воробьи купаются в небольшой лужице возле колодца, оставшейся от пролитого ведра, и не верил, что ее больше нет. Не верил так же, как в прошлом году, когда она сообщила мне о том, что наступает время уходить. Не верил, даже когда мы встретились в Арденау, и она выглядела больной, сама на себя не похожей.

Удивительно, как жаль, что ее больше нет, хотя раньше казалось, что мне на это плевать. Жаль тех потерянных возможностей, что у нас могли бы быть и которые мы упустили в силу своего упрямства, гордости, взаимных обид и нежелания договориться.

Я довольно долго просидел, думая о том, что случилось. Затем негромко прочитал письмо Проповеднику.

— Но ведь есть шанс, что твоя учительница просто не успела остановить послание, и оно ушло к тебе?

— Есть, — не стал отрицать я. — Но она всегда отличалась большой скрупулезностью. В особенности если дело касается таких важных писем. Мириам бы из кожи вылезла, но появилась вовремя, лишь бы я не прочитал этого, пока она дышит со мной одним воздухом.

— Надо молиться Господу и надеяться на чудо.

— Помолись за меня. Я что-то не в настроении.

— Мне кажется, ты единственный на свете, кто еще слушает мое ворчание. Так что, боюсь, толк от моих молитв точно такой же, как ждать молока от курицы. А что в третьем письме?

Я вскрыл очередной конверт и увидел сбивчивый, торопливый и так не похожий на ее почерк.

> Людвиг!

> Я получила твое письмо с тем, кто изображен в той книге. Император Константин! Что же. В свете того, что откопала я, это неудивительно. Нечто подобное, если честно, я и подозревала.

> Итак, я нашла кое-что интересное в Водяной библиотеке. Дожи те еще ублюдки и вставляют мне палки в колеса, но не подозревают, что они у меня как жернова на мельнице моего отца.

> Под контролем.

> Они пытались не пустить меня в архивы времен раннего христианства, пока я не стала выкручивать им причинные места, обещая на их плешивые головы соль, серу и смолу вкупе с молниями.

> Но к делу.

> Разумеется, ты помнишь наш ночной разговор в Арденау. Я перерыла целые этажи старых книг и древних свитков, порядком наглотавшись проклятой пыли, для того чтобы найти подтверждение тем фактам и понять, что же случилось на самом деле в то далекое время.

> Я давно не была так сильно разочарована, поскольку не нашла ничего интересного ни в одной из хроник. О Константине написано много, но совсем не то, что я желала бы прочесть. Тогда я сменила тактику и решила просмотреть книги, посвященные его легионам. И здесь мне повезло. Ты даже не представляешь, как я была довольна.

> Светоний Тарквилл, личный секретарь Домициана Траяна, являвшегося одним из друзей императора и легатом четырнадцатого Стремительного легиона, написал интересный труд, посвященный походам на север. Называется он «Центурионы императора». В конце приводятся письма чиновников из Солезино, тогда столица империи называлась Риева, к своему господину Траяну. Большинство из них касалось законов, снабжения и приказов для легиона, но встречались также те, в которых пересказывались придворные слухи и сплетни. Одно из них меня заинтересовало.

> Я не стану тебе цитировать его полностью, оно слишком объемно. Скажу лишь то, что узнала, и поделюсь своими предположениями.

> Письмо касалось Ивойи. Точнее, его таинственного исчезновения. Он был с Константином несколько лет, как раз с тех самых пор, как привез останки его отца — Аппия — с востока хагжитской пустыни. Говорили, что император благоволил ему и слушался советов, хотя во дворце милтийца не любили и боялись. Он был нелюдим, странен и жесток. Но затем между ними пробежала кошка. Константин охладел к своему помощнику и внезапно начал уничтожать то, что основал еще его дед, император Август. Речь идет о прообразе Братства и тех, кого потом стали называть стражами.

> Ивойе это не нравилось. Так что никто особо не удивился, когда в один прекрасный день милтийца не оказалось во дворце, и никто не знал, что с ним случилось. Он был одним из первых, но не единственным, кто пропал, не угодив императору.

> Но вот что интересно и что заставило меня буквально впиться в эти бумаги. Траян явно был наблюдательным человеком и намекнул, что Константин приобретает все больше черт, свойственных Ивойе: «Часто он улыбается как мильтиец, ходит и даже, как и тот, принял обет молчания во славу Господа». Кстати, он соблюдал его до самой смерти, отчего был сразу же причислен к лику святых. У него появилась привычка жить ночью, а спать днем. Император полюбил то, что не любил ранее. Начиная от пеших прогулок и заканчивая разными, в основном восточными, блюдами. Он стал ценить власть пуще прежнего и принялся расширять свою империю на север, хотя раньше его эта идея не слишком-то вдохновляла.

> Тогда меня озарило. В молодости я слышала непопулярную теорию одного профессора истории из Савранского университета. Он доказывал, что Константин, которого мы часто считаем одним из отцов-основателей стражей, сразу после прихода к власти перестал интересоваться начинаниями своего деда и практически задушил изначальное Братство. А затем внезапно изменил свое мнение.

> То есть, по сути дела, поступил так, как этого хотел Ивойя. Он всячески поддерживал нашу организацию, и в провинциях, страдающих от темных душ, росла любовь к Константину.

> Понимаешь, куда я веду? Ведь это же лежит на поверхности, Людвиг!

> Ивойя приезжает с окраин хагжитской пустыни с останками сына императора Августа. Август умирает при загадочных обстоятельствах спустя недолгое время. Константин восходит на Орлиный трон и приближает к себе милтийца. Возможно, в благодарность за щекотливые услуги, что тот оказал (убийство деда темным кинжалом!). И частенько прислушивается к советам своего нового вельможи, который с каждым годом становится все более влиятельным.

> Константин возвращает на короткое время язычество, зажимает Братство. Они с Ивойей ссорятся, и вот о последнем больше ни слуху ни духу. А Константин начинает меняться, становится во многом похожим на своего бывшего советника. Вновь возвращает христианство, дает Братству свободу и даже учит его членов, как создавать знаки и фигуры, убедив всех, что это господь ниспослал ему откровение. И, как я подозреваю, лет через пятнадцать — двадцать после этих событий (ну если судить по тому, что Константин пришел к власти, когда ему не исполнилось и двадцати, а на последних прижизненных изображениях ему около сорока) у него появились темные клинки.

> Спрашивается — что случилось? Куда делся Ивойя? Почему Константин изменился и его мнение стало диаметрально противоположным по принципиальным для него вопросам? Ответ у меня лишь один, пускай он и звучит невероятно.

> Ивойя стал Константином. Думаю, что он убил душу императора и занял его тело, избавившись от своего прежнего. Теперь у него была полная власть и все возможности для осуществления своего плана.

> Он, наверное, с самого начала хотел открыть врата на территории, занятой людьми. И осуществил бы это уже давно, если бы наши коллеги из прошлого его не остановили. Я не знаю причин, по которым он появился снова в нашем мире, но уверена, что мильтиец всеми силами пытается завершить начатое полторы тысячи лет назад.

> Мы стражи, все наше развитие было нужно ему лишь как одно из звеньев в его планах. Спасать мир от темных душ — не та цель, которую он уготовил нам. Я, как выяснилось, так же наивна, как ты. Ему нужны были наши клинки для того, чтобы, когда они вберут в себя достаточно силы, перековать их и превратить в темные. Ему удалось создать два кинжала (а может, и не два!), и, подозреваю, в раннем Братстве смогли узнать, куда делись стражи и их оружие.

> Понять, во что он их превратил!

> И дни Константина, или Ивойи, если тебе угодно, несмотря на его могущество, были сочтены. Братство прошлого как-то справилось с ним, погрузив на многие столетия в сон, из которого он недавно восстал.

> Сейчас меня терзают лишь три вопроса, на которые я не знаю ответа. Первый — каким образом мильтиец вернулся и где он был все эти годы? Второй — сколько темных клинков осталось ему до завершения плана? И третий — как во всем этом замешаны светлые кузнецы? Ведь кто-то же ковал нормальные клинки для Братства! И делал это, как я понимаю, еще со времен молодости Августа.

> Общались ли семьи кузнецов с Ивойей? Знали ли они о нем? А он о них? Не они ли научили стражей, как его победить?

> Вопросов куда больше, чем я думала…

Следующие две строки были зачеркнуты чернилами так густо, что невозможно было их прочесть. Возможно, там были еще какие-то ее размышления, но, перечитав написанное, Мириам сочла их глупыми, не важными или же отвлекающими от основной мысли письма. Внизу этих каракуль было совсем немного текста.

> Времени у меня очень мало. В Сароне уже свирепствует юстирский пот, на юге Ветеции появилось несколько заболевших деревень, и дожи собираются перекрыть границы. Я выезжаю сегодня же и надеюсь успеть проскочить до того, как мир покатится в пропасть. Точнее, он уже катится, мне остается лишь вовремя спрыгнуть.

> Подробности расскажу, когда мы встретимся.

> Мириам

— Подробности расскажу, когда мы встретимся, — прошептал я.

Было странно читать эту строчку после предыдущего письма, уже зная, что мы не встретимся.

Никогда.


Дилижанс отправился поздно вечером, и я оказался единственным пассажиром. Возниц было трое, двое сидели на козлах, их товарищ расположился на крыше, с арбалетом в обнимку.

— Лихие времена, господин, — сказал мне один из них, забирая плату. — На дорогах творится не пойми что. То иные людей убивают, то люди людей, а то и вовсе какая-то нечисть выползет. Шесть дней назад экипаж моего дружочка разграбили до основания. Пассажиров порезали, как свинок, а лошадок угнали. И знаете, господин, лошадок вот как-то даже жальче. Хорошие животинки, смирные и сильные. К карете обученные. За каждую можно было по два флорина срубить у знающих людей.

— Будем надеяться, что твоих лошадок не уведут, — с иронией сказал я, и вся троица перекрестилась.

— Не приведи Господь, — с чувством произнес старший. — Отправляемся.

Проповедник уже сидел внутри, Пугала нигде не было видно, и старый пеликан чуть нервничал из-за этого.

— На соседней улице час назад произошло убийство. Закололи заезжего скорняка. Сочли, что он Вальтер и собирается распространить юстирский пот в городе. Прикончили прежде, чем разобрались. Ну не придурки ли?

— Пугало, надо полагать, в гуще событий?

— Оно в последнее время какое-то странное.

— В смысле?

— Ну когда ты в последний раз видел от него какую-нибудь идиотскую шутку? У него теперь такое же чувство юмора, как у бревна. И еще оно зыркает на звезды.

Дилижанс двинулся, а я поднял брови, требуя объяснить.

— Ну, когда ты спишь, оно всю ночь стоит у окна и таращится. А когда мы останавливаемся не под крышей, так просто лежит и дырку в небесах сверлит, словно ему оттуда должны прислать человеческой печенки.

— Довольно необычное для него времяпрепровождение. Сильнее я бы удивился, если бы ты сказал, что оно любуется цветами.

— Слава Господу, его котелок еще не настолько съехал. Ты считаешь, что Мириам права? Ну, в своих домыслах о темном кузнеце.

— Права.

Он округлил глаза:

— Вот так вот безапелляционно?!

— Безапелляционно? Когда ты успел набраться подобных словечек?

— Твоя ведьма сыплет ими, как исповедник прощениями. Так что? У тебя, как я вижу, нет никаких сомнений.

— Устал сомневаться. — Я посмотрел в окошко, видя, что мы выехали из города на тракт. — Все, что она написала, укладывается в общую картину того, что известно нам от законников. Ивойя, которого усмирили стражи, но не смогли уничтожить, вновь среди нас. Мы знаем, кто он такой, и это хорошо для понимания происходящего, друг Проповедник. Но, увы, этим знанием его сложно остановить.

— Его вообще нельзя остановить, — проворчал он. — Ты всадил ему пулю в грудь. Это убило бы даже лошадь. Но в итоге у тебя теперь нет пальца, в Лейкчербурге погиб Урбан, неизвестно, что стало с Гертрудой, а этот милтийский хрен скорее всего захватил булыжник, над которым так чах кардинал. Знаешь, что это означает?

Я мрачно ответил:

— Что ему осталось лишь прикрутить камень к уже выкованной заготовке. Если верить словам Руджеролло, тут и получится десятый, и последний, кинжал.

— Сие приводит нас к мысли, что апокалипсис, настоящий, между прочим, а не тот, о котором бабки талдычат в каждой деревне, когда у них дурное настроение, случится в ближайшую пару недель. Святая Дева Мария! Хочешь не хочешь, а порадуешься, что уже мертв и тебя не коснется ни саранча, ни сера, ни зубы черта.

Я рассмеялся:

— Гляжу, ты стал смотреть на «жизнь» чуть позитивнее.

— Не тебе же одному бегать по миру как восторженному щенку. Я жутко боюсь, Людвиг, — внезапно серьезно сказал он. — За всех вас. За тебя, да и за твою ведьму тоже. За все человечество. Будут те, кто переживет юстирский пот. Но, клянусь ключами Петра, который так и ждет, когда он откроет передо мной златые врата, если здесь появятся демонические врата… Поблизости нет ангелов, и никто не сможет сдержать темные легионы. Люди обречены, но пока даже не знают об этом. Не сходят на исповедь, не получат отпущения грехов и попадут в ад, который будет вместо королевств и княжеств. По мне, так это ужасно страшная перпр… пере… перспектива.

Мне оставалось лишь согласиться. Он во всем прав, и не ему одному было страшно.

Тут же некстати вспомнился Ганс, монастырь и… Мириам. Она нашла способ избавить Кристину от ее любви. Знала, что у него есть шанс не вернуться от каликвецев. Но, похоже, даже не догадывалась о причинах, которые приводят к исчезновению не в меру любопытных стражей. Моя мудрая учительница так и не поняла, что светлый кузнец, которого она искала, был буквально у нее на глазах. И тут же я невольно порадовался, что Кристина не узнала, кто является истинной причиной всего случившегося. Той искрой, что породила пламя, убившее моего друга и искалечившее ее душу, в конце концов приведя мою бывшую напарницу к закономерному итогу.

— Как ты думаешь, какую страну он выберет? — Проповедник вытянулся на жестком сиденье.

Мне понадобилось какое-то мгновение, чтобы понять, что старый пеликан спрашивает о месте, где, по моему мнению, Ивойя попытается открыть врата в преисподнюю.

— Если бы я знал, то уже был бы там, ожидая, когда он появится.

— Одного пальца тебе явно недостаточно, — веско произнес он. — Оставь это опытным людям, Людвиг.

— Уже оставил. Но, судя по новостям, в Лейкчербурге опытные люди потерпели поражение. Я не имею ни малейшего понятия, где это может случиться. В том же заброшенном монастыре в Дискульте или на рыночной площади Виона. А может, Ивойя отправится через Хагжит в Солнечную крепость Мильты и отомстит за какие-то свои прошлые обиды.

— Так что? Получается, нам не предотвратить этого?

Не хотелось его расстраивать.

— Мы сделаем все возможное, чтобы худшее не случилось.

Он выглядел усталым и несчастным.

— Нас всего трое, Людвиг. И один из троих перепуганная душа, которая слоняется за тобой из-за собственных бед, а другой — кровожадный придурок с дурным чувством юмора. Не слишком-то хорошая армия для сражения с самым могущественным колдуном в истории. Братство умыло руки. Законники не спешат исправлять то, что сотворили. Церковь… это сила, но после смерти Урбана я даже в них сомневаюсь.

— Есть еще Гертруда.

— Угу. Я, как и ты, волнуюсь за нее. Но она — не воин против Ивойи. Даже она. Хартвиг был надеждой для всех нас. Но теперь… — Проповедник развел тонкими руками. — Как победить зло без оружия, которое когда-то нашли стражи прошлого?

— Или им его кто-то подсказал. Не знаю, Проповедник. Но одно могу сказать точно — все люди смертны. Их можно убить. Даже таких, как Ивойя. Надо лишь знать, как это сделать.

Сам того не ожидая, я снова достал письма Мириам, словно рассчитывая найти между строк спрятавшуюся от меня истину. Секрет. Способ остановить человека, который куда дольше был императором Константином, чем сам Константин.

Проповедник следил за мной украдкой, слушая шелест бумаги, и наконец выдал:

— Научи меня читать.

— Вот это номер. — Я сперва решил, что он шутит. — Ведь я предлагал тебе это еще семь лет назад. Ты отбивался и кричал, что тебе никакая наука не нужна. Ты и так знаешь наизусть все нужные книги.

— Я же не думал, что задержусь здесь на такой срок.

— Хорошо. Для меня это не сложно.

— Ну… — Он был польщен. — Если не сложно, то, коли Бог даст, давай после того, как ты разберешься с темным кузнецом, мы этим займемся.

— Чего тянуть? Начнем прямо сейчас.

— Сейчас? — с ужасом переспросил он.

— Ну да. Раз апокалипсис грядет и дней у нас довольно мало, не вижу причин откладывать все на завтра. — Я взял письмо Мириам, которое не было зашифровано. — Смотри. Это первая буква всеобщего алфавита. Звучит как «эуф».


Дилижанс останавливался в трех городках, но, кроме меня, в него так никто и не сел. Я слышал, как ругаются возницы из-за отсутствия клиентов и на каждой остановке спорят, стоит ли рисковать ехать в следующий пункт или лучше дождаться утра. Но в итоге решали не нарушать расписание и отправлялись дальше.

Внутри было темно, окно открыто, но прохлады это не добавляло. Я дремал, и снилась мне лишь Гертруда да золотое пламя, что сжигает ее. Раз за разом, с сотнями различных вариантов. После каждого я просыпался на несколько мгновений, видел напротив себя бледную фигуру Проповедника и снова засыпал под раскачивание экипажа.

Проснулся я ближе к утру из-за того, что едва не упал на пол, подлетев на лавке. Дилижанс трясло и подбрасывало на каждой кочке, и он не ехал, а летел.

Я открыл дверь на ходу, выглянул наружу. Небо уже было ярким, но солнце еще не встало, отчего мелькающие с двух сторон деревья казались словно вырезанными из черной бумаги. Возница длинным кнутом нахлестывал четырех лошадей, подгонял их криком. Двое его товарищей пропали.

Я перелез к нему. Он подскочил от ужаса, в первое мгновение не узнав меня, затем едва не сполз по скамейке от облегчения и тут же вновь щелкнул кнутом, не обращая внимания на то, что животные все в мыле.

— Что стряслось?

— Проспали все, господин! Иные! Чертовы твари! И Клоба, и Явека утащили! Я одного, желтоглазого огрел, и лошадки вынесли.

— Осади коней. Не ровен час, падут от усталости. На своих двоих от иных не ускачешь.

Он послушался, однако по-прежнему стучал зубами и косился на темный лес. Я обнажил палаш, положив его поперек колен, хотя и не думал, что кто-то появится. Похоже, не только Вулхо решил начать охотиться на людей, чуя смерть, ползущую с юга.

Так мы и ехали до тех пор, пока в небо не поднялось солнце.

Лошадям дали отдых, возница суетился вокруг них, вытирал шкуры, бормотал что-то ласковое. Затем сказал мне:

— Мой последний рейс. Доеду до Лейкчербурга, и к черту.

Мы стояли на окраине какой-то деревушки, недалеко от луга с рыжими, безмятежными коровами, слыша, как журчит вода в мелкой речушке с песчаным берегом. На горизонте белела горная цепь, проходящая через центральные кантоны.

Всадника, скакавшего по той же дороге, по которой мы приехали совсем недавно, я увидел издали. Он гнал свою лошадь, ведя за собой вторую, запасную, тоже под седлом.

Я не узнавал его, пока он не подъехал к нам и не остановился. Приветливо кивнул мне, и я ответил ему тем же.

Человек с круглым, располагающим к себе лицом, без особых примет.

Рудольф. Молчаливый поверенный кардинала ди Травинно. Он был в той же простой дорожной одежде, в которой я увидел его в первый раз больше года назад в Риапано.

— Понимаю, что наша встреча не случайна.

Он улыбнулся, но глаза его были холодны, как и всегда. Затем достал из седельной сумки бумагу с печатью, нагнувшись в седле, протянул мне.

> Людвигу ван Нормайенну, стражу Братства.

> Следовать за подателем сего для срочной встречи в Люнреве. Не мешкать.

> Кардинал ди Травинно

— Скупые слова, которые мало что объясняют. — Я сложил бумагу, отдал ему обратно.

— Что там накалякано? — спросил Проповедник, но я отвечать не стал.

— Надо полагать, ты нашел меня через «Фабьен Клеменз и сыновья».

Рудольф снова улыбнулся теперь уже дружелюбнее, одобряя мою догадку, и указал на вторую лошадь, как становилось понятно, специально подготовленную для меня.

— Мне надо в Лейкчербург.

Он отрицательно покачал головой. Мне приказывали. Вполне вежливо, но не возникало никаких сомнений, что это был именно приказ.

Люнреве, город на западе кантона Ульс, второй по размеру после Лейкчербурга. Ехать до него полдня. Судя по тому, как помощник кардинала гнал лошадь, были причины торопиться.

На первом же курьерском посту мы поменяли коней. Мой молчаливый спутник всего лишь показал бумагу от Церкви, и нам без всяких вопросов выдали все, что требовалось.

На всех почтовых станциях для нас были подготовлены свежие лошади, и путешествие проходило быстро. Слуга ди Травинно не общался со мной, выступая лишь в роли провожатого, обязанного проследить, чтобы я доехал туда, где меня ждали. Я не знал причин такой спешки, но вполне мог догадаться, что она связана с темным кузнецом.

Заминка произошла лишь у Гаста — реки такой широкой, что здесь не было никаких мостов и тракт связывала паромная переправа.

Паром только что отошел, и пришлось ждать около сорока минут, пока он разгрузится на том берегу и вернется. Рудольф оставил лошадь у коновязи, сел в тени небольшого, просевшего от старости домика паромщика, сорвал травинку, сунул ее между зубов, надвинул фирвальденскую шляпу с желтым пером себе на глаза.

В это время появилось Пугало.

Сперва оно ходило неподалеку, по колено в темной, зацветшей у берега воде, разглядывая свое зловещее отражение. Затем подошло ко мне. Оно игнорировало помощника кардинала, пока я не обратился к нему со словами, что паром вот-вот пришвартуется. Только после этого Пугало посмотрело на моего спутника и столкнулось с ним взглядом.

Тот уже был на ногах, выхватив из висевшей на бедре желто-серой сумки, сшитой из лошадиной кожи, кинжал с сапфировой рукояткой.

— Апостолы и все их чудеса! — ахнул Проповедник, отшатываясь.

Времени удивляться тому, что он может видеть Пугало и носит кинжал стража, у меня особо не было. Я собирался встать между ними, когда — Рудольф поднял левую руку, обращенную ко мне открытой ладонью. Вполне понятный жест, просящий не вмешиваться.

— Черта с два! — сказал я ему. — Оно со мной.

Посланник кардинала недоверчиво поднял брови, посмотрел на одушевленного более внимательно и, решив что-то для себя, убрал клинок обратно в сумку. Плечи Пугала расслабились, а его костлявая лапа соскользнула с полированной рукоятки крестьянского серпа.

Паром ткнулся в берег, и они разошлись в стороны, точно бойцовские псы, вдруг передумавшие сражаться. Рудольф как ни в чем не бывало взял лошадь под уздцы. Я сделал то же самое, осторожно проведя свою по не слишком надежным мосткам. Пугало забралось последним, расположилось на широком носу, всей своей позой с выпрямленной спиной показывая, что мы его больше не интересуем.

Посланник Церкви заплатил за переправу, встал, прислонившись к борту, глядя холодными глазами на пушистые облака, и между его бровей появилась глубокая складка раздумий.

— Людвиг, что, черт задери, тут происходит? — театральным шепотом вопросил Проповедник, когда мы были на середине реки и паромщики стали сильнее налегать на ворот, борясь с течением. — У него кинжал! И он видит Пугало!

— Он видит и тебя. А также слышит.

Старый пеликан с подозрением уставился на Рудольфа, и тот равнодушно улыбнулся ему, подтверждая правоту моих слов.

— Иисусе! — буркнул Проповедник. — Слава Богу, что я умер не голым. Слишком много людей разглядели бы мой позор.

— Кинжалы стражей запрещены всем, кроме Братства, — сказал я. — А ты не один из нас. Мне придется рассказать магистрам о том, что я видел.

Рудольф равнодушно пожал плечами. Его это совершенно не беспокоило.


У Люнреве не было высоких оборонительных стен, так как город располагался на трех больших островах в Борском озере и соединялся с берегом одним длинным мостом, укрепленным шестью опорными бастионами.

Издали он выглядел красивым, а из-за отражений в воде казалось, что плывет над облаками, точно небесный град.

Когда мы подъехали к мосту, Пугало решило не продолжать с нами путь. Оно все еще игнорировало присутствие Рудольфа. Одушевленный сел на берегу, показывая, что его куда больше занимает, как рыбаки чинят порванные топлунами серебристые сети, чем наши дела. Проповедник покричал ему, но это оказалось бесполезно. Страшила даже не пошевелился.

Мы миновали очередь на въезд, и стражники на первом бастионе пропустили нас без проволочек. Рудольфа они прекрасно знали и кланялись ему, словно рядом со мной был герцог, путешествующий инкогнито.

Улицы первого острова оказались узкими и запутанными. Я здесь никогда не был, так что старался не отставать от провожатого. Серое внушительное здание времен первых лет независимости Ульса — простой фасад, без каких-либо украшений и статуй, — находилось напротив небольшой конторы «Фабьен Клеменз и сыновья» и недалеко от центральной городской церкви. Кованые ворота были закрыты, но, когда Рудольф подъехал к ним, двое расторопных слуг, появившихся словно бы из ниоткуда, пустили нас внутрь.

Я увидел на ступенях белую тонкую фигурку, ощутив одновременно и счастье и облегчение, бросился к ней, обнял. Гера была целой и невредимой, если не считать опаленных бровей.

— Думал, с тобой что-то случилось. Ты получала мои письма?

— Нет. Я только приехала вместе с Романом.

Рудольф прошел мимо, скрылся за дверьми, на которых лишь сейчас я увидел знак Святого Официума. Посланник ди Травинно дал понять, что свою часть работы он сделал.

Спустя десять минут я и она уже находились в выделенных для нее апартаментах, которые, следует заметить, совершенно не соответствовали моему представлению о том, что должно быть в центральном представительстве Инквизиции в городе. Сад с цветущими розами, располагавшийся во внутреннем дворике, и прекрасные статуи, посвященные житиям святых, лишь усиливали впечатление, что я нахожусь по меньшей мере в доме благородного человека.

Гера, радостная от того, что мы встретились, сперва выслушала мой рассказ о спасении законницы, затем, хмурясь, прочитала письма Мириам.

— Как не вовремя! — Она на миг прикрыла глаза ладонями. — Так жаль. Ты даже не представляешь себе. Без нее Братство будет уже не тем, что прежде.

— Вполне представляю. Но жалеть о случившемся станем, если справимся с Ивойей. А если нет… то скоро печалиться будет некому. Что случилось в Лейкчербурге? Ты успела? Слухи ходят самые невероятные.

— Успела. — Она чуть нахмурилась. — Твой друг цыган получил письмо и начал действовать. Потом с неба свалилась я. Но Урбан решил не прятаться и камень тоже не прятать, чтобы темный кузнец пришел. Местное отделение инквизиции было наготове, вместе с ними три каликвеца и один волшебник с патентом, не считая меня. Собрали все имевшиеся силы, находившиеся в данный момент в городе. Роман и я убеждали кардинала, что главное, чтобы камень не попал в руки человека, напавшего на него в Крусо, но старик оказался упрямый. Он даже не стал писать в Риапано, решив справиться самостоятельно.

— Самонадеянно.

Я чувствовал злость из-за того, что он мертв. Я спасал ему жизнь дважды, и в итоге кардинал все равно не избежал гибели, да еще из-за своего упрямства отдал в руки Ивойи глаз серафима.

— Он просто не боялся. — Гертруда поглаживала фазанье перо на своем берете. — Порой отсутствие страха и слепая вера приводят совсем не к тому результату, которого мы ждем. Мы с Романом решили, что силой отберем у него камень. Вдвоем мы бы справились с его магией. Но его высокопреосвященство окружил себя каликвецами, и мы не стали рисковать. Ждали удобного момента и приказа из Риапано, куда Роман отправил срочное письмо. Наступило воскресенье, Урбан не стал останавливать запланированную мессу. А потом пришел этот человек. Я даже ничего не почувствовала, Людвиг! Просто внезапно вокруг все вспыхнуло. Роман выжил только потому, что выпрыгнул в образе ругару через витражи. Все остальные, а их было много, превратились в головешки.

— Кольцо Пугала вновь помогло?

— Помогло. И привлекло к себе его внимание. Он узнал меня. Хотела бы я сказать, что оказала ему достойное сопротивление, — произнесла она горько. — Но противостоять ему — это все равно что хлестать травинкой демона. Никакого толку. Я просто сбежала, поджав хвост, прежде чем он подошел настолько близко, чтобы пробить мне голову своим кузнечным молотом. Ивойя не оставил мне никаких шансов добраться до тела Урбана.

— Я слышал, что город сильно пострадал.

— Очень. Особенно улицы вокруг кафедрального собора. Когда кузнец вышел из горящих развалин, его уже ждали инквизиторы и каликвецы. Они даже продержались против него чуть больше минуты. Великое достижение. — Гера приложила пальцы к вискам. — Не-по-ни-ма-ю, Синеглазый. В нем столько силы… Если кто с ним и мог бы справиться, то только София. Всех остальных он просто стер в порошок.

— София в Темнолесье. И в дела людей она вмешиваться не будет. Кузнец больше не считает нужным скрывать свое присутствие. С камнем Урбана он соберет последний кинжал, и уверен, что его уже никто не сможет остановить.

— Я все равно не могу понять. Зачем человеку это делать? Ради мести? Но ему не хуже нас известно, что те, кто придет в наш мир, не пощадят и его.

— Мне трудно судить, Гера. Но, наверное, он знает, что делает. Ивойя задумал это полторы тысячи лет назад и вряд ли отступит. Один раз его остановило Братство, но тогда у них был кто-то вроде Хартвига, а теперь у нас никого нет. Что думают клирики?

— В растерянности. Они не ожидали такого напора. Но приехал ди Травинно, и у него есть идеи, как справиться с кризисом.

— Я думал, он в Риапано, рядом с Папой.

— Многие так думали. Но он здесь.

— И зачем ему ты и я?

— Он не говорил. Скоро узнаем.

Но узнали мы не скоро. Нас пригласили лишь к вечеру. Пришел Роман, крепко пожал мне руку, улыбнулся Гере.

— Ждали капеллана Папы. Теперь все в сборе. Поспешим.

Во внутреннем дворике, среди крупных алых, цветущих розовых кустов стоял стол, за которым сидели двое клириков.

Один в белой просторной одежде с муаровым поясом кардинала. Дородный, с тремя лоснящимися подбородками, на которых росла неаккуратная щетина. Было видно, что глава церковных архивов кардинал Дженаро ди Травинно уже некоторое время не следит за тем, как выглядит. По красным глазам и усталому, потному лицу становилось понятно, что его заботят куда как более важные дела, чем внешний вид.

Второй, высокий старикан с белыми волосами, с пурпурной фашьей капеллана Папы, тоже был мне знаком. С отцом Лючио мы встречались в Риапано. Он был голосом Папы и одним из самых влиятельных людей нашего мира.

Они оба слушали негромкий доклад отца Марта, стоявшего перед ними.

За спиной кардинала, на маленькой табуреточке сидел Рудольф, изучавший плывущие по небу, подсвеченные заходящим солнцем облака. Казалось, разговор его совсем не занимает.

Услышав наши шаги, клирики прекратили беседу. Инквизитор легко склонил голову, показывая, что приветствует меня. Затем поздоровался с Герой, с которой он не был знаком.

— Сын мой, рады вас видеть в добром здравии, — от имени всех присутствующих сказал кардинал. — Печально лишь, что мы встречаемся при таких обстоятельствах. Уничтожение кафедрального собора в Лейкчербурге — это серьезный удар по вере в то время, когда все добрые христиане должны сплотиться в своей любви к Господу. Тьма надвигается с юга, и лишь молитва и чистая душа смогут победить ее.

— Хватит, Дженаро! — с некоторым раздражением попросил отец Лючио. — Не уподобляйся Урбану. Он допустил ту же ошибку, счел, что молитва и чистая душа защитят его от темного кузнеца. Следовало забрать у него камень, еще когда он был епископом.

— Я приставил к нему Романа, но даже мой человек не смог его укротить.

— Моя вина, — склонил голову цыган. — Его высокопреосвященство считал, что исполняет волю Создателя. Отговорить его не представлялось возможным. А решить проблему силовыми методами вы мне не позволяли до самого последнего момента. Когда я получил от вас письмо, его высокопреосвященство был уже несколько часов как мертв.

— Избавь нас Господь от тех, кто думает, что исполняет Его волю! — проворчал капеллан Папы, и на лице Рудольфа появилась веселая улыбка.

— Я говорил с госпожой фон Рюдигер. Из ее слов следует, что вы более чем в курсе того, чем опасен темный кузнец, — промолвил кардинал.

— А сколько вы надеялись держать это в тайне? — Отец Лючио хмурил лохматые белые брови. — Еще тысячу лет? Возможно, так бы и случилось, если бы он вдруг не появился, как черт из сундука. Помнишь, что я тебе сказал, когда все завертелось в Шоссии? Проще удержать раскаленный уголь на языке, чем подобную тайну.

Кардинал, которого отчитывали, как мальчишку, лишь смиренно вздохнул, хлопнув пухлыми ладонями по своему объемному, заколыхавшемуся животу:

— Поздно жалеть.

— Поздно. Хотя вот этих бы я наказал. — Он показал на нас с Герой. — Риапано запретил Братству заниматься этим! Искать кузнеца. Магистры согласились. Но вы сунули свой нос не в свое дело! А когда узнали то, что могло бы помочь Церкви, действовали в одиночку! Если бы не ваша глупость, кузнеца убили бы уже в Дискульте.

— Простите что вмешиваюсь, отец Лючио, но боюсь, что случилось бы то же самое, что в Лейкчербурге, — промолвил отец Март. — Вы не успели бы туда. А силы, которыми располагал на тот момент Билеско, были недостаточны, чтобы остановить его.

— На ваше счастье, Папа и вся консистория[145] это понимают. Я привез их благословение.

— Этого явно мало, — хмуро бросил Роман, вцепившись крючковатыми пальцами в свой ремень.

Капеллан сурово посмотрел на цыгана:

— К тебе тоже будут вопросы. То, как ругару прыгает по улицам с подпаленной шерстью, видело слишком много народу. Мне неприятно, что я узнаю о твоей новой сути самым последним. Отец Март, изучите нашего общего друга и представьте мне всеобъемлющий доклад.

Инквизитор сухо кивнул, без всяких эмоций посмотрел на своего коллегу. Роман в видавшем виды плаще пилигрима хладнокровно пожал плечами. Его перспектива проверки ничуть не смущала. А быть может, он сомневался, что она состоится, когда мир балансирует на краю пропасти.

— Ваше высокопреосвященство. — Я воспользовался возникшей паузой. — У вашего поверенного помощника кинжал стража. Вы прекрасно знаете закон…

— Сын мой, — перебил меня кардинал. — Если вы думаете, что я не в курсе, то ошибаетесь. Но если считаете, что я буду отчитываться перед вами, то ошибаетесь вдвойне. Просто поверьте, что Рудольф имеет право носить клинок точно так же, как и вы. Он служит Церкви бескорыстнее многих других. И по воле Господа порой оказывает услуги, с которыми не всегда могут справиться стражи, не нарушая своего устава. Так что оставьте. Сейчас, клянусь Спасителем, не до такой ерунды. Но раз уж вы привлекли мое внимание, то давайте сделаем то, ради чего вас сюда пригласили.

Он постучал толстым пальцем по столу, точно дятел, пытавшийся добыть личинку из ствола дерева.

— Будьте любезны. Отдайте то, что прислала вам госпожа фон Лильгольц.

Они все смотрели на меня, и только Рудольф продолжал улыбаться.

— И что же, по-вашему, она мне прислала?

— Хватит валять дурака, молодой человек! — в раздражении негромко стукнул ладонью отец Лючио. — Темный клинок, который сделал этот еретик! Нам что, силой его у тебя отнимать?!

Гера легко коснулась моего плеча, показывая, что упираться не имеет смысла, лишь спросив:

— Как вы узнали?

— Госпожа фон Лильгольц сильно интересовалась темным кузнецом. Настолько сильно, что дожи Ветеции сочли нужным прислать нам обеспокоенное письмо. Риапано еще со времен Виона просил их примечать тех, кто будет любопытствовать на темы, являющиеся тайной Церкви. — Кардинал ди Травинно двумя пальцами взял темный клинок. Передал его Рудольфу. Тот небрежно убрал его в свою сумку и вновь сел, улыбаясь уже довольно.

— Посылка проходила через «Фабьен Клеменз и сыновья»…

— Гертруда, не будьте настолько наивны! Вы вправду считаете, что конфиденциальность распространяется на тех, кого берет под контроль Церковь? Как вы думаете, каким образом мы отлавливаем большинство колдунов и заговорщиков прежде, чем они успевают что-то сделать? У нас с этой компанией взаимовыгодное сотрудничество. И они сразу же сообщили нам, что в посылке. Мы просто не успели ее изъять, вы оказались быстрее.

— Теперь клинок будет уничтожен? — спросил я.

— В свое время.

— И когда оно наступит, ваше высокопреосвященство?

— Понимаю ваше беспокойство, господин ван Нормайенн. Вы знаете, на что способна эта железка, и вполне здраво опасаетесь, что ее могут использовать так же, как в Шоссии. Даже священнослужители. Но в таком случае и я имею право предположить, что страж может поступить аналогично. Клинок будет сломан. Клянусь Господом. Но пока он может пригодиться, ибо является одним из двух кинжалов императора Константина. А так как другой уничтожили много лет назад, у нас остался лишь этот. Новые работы Ивойи, по мнению Рудольфа, не годятся.

— Для чего? — Гертруда сложила руки на груди.

— Это все, что я могу рассказать. Сын мой, спасибо за вашу помощь. Вы можете идти. А вы, магистр, нам все еще нужны.

— Пусть он останется, ваше высокопреосвященство, — попросил отец Март. — Я за него ручаюсь. Лишний страж нам не помешает.

Отец Лючио, на которого посмотрел кардинал, не слишком охотно сказал:

— Я не против. Все готово, Роман?

— Да.

— Он сопротивлялся?

— Как всегда. Говорит, что мы приперли его к стенке и не даем вести дела. Я привел аргумент, что, если у нас не получится остановить Ивойю, он сможет вести дела лишь с мертвецами.

— Весомый аргумент, — оценил капеллан Папы. — Значит, он поможет. Нам нужна и ваша помощь, госпожа фон Рюдигер. Отчего-то магия кузнеца не действует на вас. И, возможно, ваше присутствие будет не лишним.

— Присутствие где?

Старикан посмотрел на меня блеклыми глазами:

— Неужели непонятно? Мы собираемся прикончить это отродье. Что с каликвецами?

— Тридцать божьих воинов готовы выступить по первому же сигналу. И около ста пятидесяти инквизиторов.

— Достаточно ли этих сил?

— Вполне хватит, чтобы измотать и отвлечь его, — что-то быстро подсчитав, заверил отец Март. — Я поведу…

— Ты никуда никого не поведешь, — безапелляционно заявил отец Лючио, и в его дребезжащем голосе теперь тяжело звякала сталь. — Риапано еще нужна твоя голова. Будешь управлять, но не лезь под золотое пламя. Это понятно?

Инквизитор покорно склонил голову, не смея спорить.

— Простите, что вмешиваюсь, — вновь влез в разговор я. — Но вы знаете, где он?

— Нет, — просто ответил кардинал.

— Значит, предполагаете, в каком городе появится кузнец?

— К сожалению, Господь и это скрывает от наших глаз.

Я едва не чертыхнулся в присутствии князей Церкви.

— Тогда каким образом можно остановить человека, если вы даже не знаете, где того искать?

— Вся надежда на него, — кардинал махнул пухлой рукой в сторону Рудольфа. — Он, по милости Божьей, обладает разными талантами и способен почувствовать, когда темный кузнец начнет открывать врата. Нам остается лишь дождаться сего темного дня и молить Господа о помощи.


Пугало стояло у окна и не шевелясь зачарованно смотрело на звезды, словно пыталось увидеть в них откровение. Проповедник сидел на полу и делал вид, что дремлет.

— У меня такое впечатление, что я разговариваю не с могущественными людьми, а с детьми, играющими в тайны. Ну ладно. Предположим, только предположим, что Рудольф действительно почувствует открытие врат. Таланты у людей встречаются разные. Тот же Хартвиг тому примером. Но черт меня побери, если я вообще понимаю, что они станут делать потом.

Гертруда тяжело вздохнула:

— Я тоже ничего не понимаю, и меня бесит недосказанность. Но ди Травинно уверен в своих словах. И поверь мне, этот человек, несмотря на то что он похож на ленивого обожравшегося кота, никогда ничего не оставляет на волю случая.

— Обзывать одного из самых могущественных кардиналов котом в доме с пыточными подвалами по меньшей мере безрассудно, — не открывая глаз, произнес Проповедник.

— Займись лучше делом. Продолжай учить буквы, — внесла она здравое предложение. — Глядишь, и прочитаешь свое первое евангелие.

— Пока я прочитал только три слова. И все неприличные. Пугало написало их углем на стене местной кухни. — Он довольно улыбался. — Хотя, конечно, больше чтения меня увлекает святая вера присутствующих здесь слуг Церкви. Они считают, что этот странный Рудольф облегчит им жизнь. Но ведь темный кузнец уже откроет врата. Не поздно ли дергаться?

— Еще над этим я голову не ломала.

— Ты так равнодушна, словно речь идет об убийстве мухи, а не о гибели человечества.

Гера посмотрела на него с удивлением:

— Тебя больше устроила бы истерика со слезами?

Он тут же вскинул руки:

— Вот только слез не надо!

— Тогда перестань жаловаться на то, как я выражаю свои чувства.

— Но вопросы-то я задавать могу? Вот, например, если Ивойя вдруг сочтет, что лучшее место для врат в Золяне. Туда же добираться пару месяцев! Или в Сарон! Долгое путешествие, ведьма. Да еще теперь, когда там смерть отбросила серп и взялась за цеп. По мне, так силы, решившие в третий (заметьте это!) раз попытаться прикончить паскудного кузнеца, немного запоздают. Прибудут аккурат к тому моменту, когда пара тысяч легионов бесов уже устроят вечеринку и купание в реках из людской крови.

— Как мы доберемся туда вовремя? Меня также заботит подобный вопрос, Проповедник. Я предпочитаю карету, летящую по воздуху.

— Но это же колдовство! — возмутился он.

— Добро пожаловать в реальный, волшебный мир, — улыбнулась она.

— Но клирики! Они же…

— Как и все люди, пользуются тем, что удобно и надежно. Мы можем гадать до бесконечности и не узнаем до тех пор, пока это не произойдет. Слова лишь прах.

Пугало на мгновение отвлеклось от созерцания неба, посмотрев на Гертруду с задумчивым одобрением.

— Кстати, насчет праха. — Проповедник вновь принял позу дремлющей гаргульи. — Мне бы очень не хотелось, чтобы вы превратились в нечто подобное. Имеет ли смысл попросить вас оставить спасение будущего человечества другим? В конце концов, вы уже пытались.

Я переглянулся с Гертрудой.

— Проповедник. Нельзя убежать от смерти, — сказала она ему. — Если у Ивойи все получится, то мы проживем лишь лишнюю неделю, или месяц, или год. И, умирая, оба будем знать, что, возможно, могли все изменить, но не сделали этого.

— Людвиг, ты тоже так считаешь? У нее хотя бы есть защита, но я не вижу у Пугала большого желания выточить колечко из ребра Романа для тебя.

— Не собираюсь оставаться в стороне.

— Ага. Не успокоишься, пока он не заберет у тебя все оставшиеся пальцы. Очень умно! У вас вроде как любовь. На кой черт он нужен тебе дохлым, Гера? — Он попытался манипулировать ею. — Отговори его.

— У меня не получится, Проповедник.

— Ну, тогда мне остается лишь молиться за вас. И ждать неизбежного.


Ждать пришлось долго. Неделя сменялась неделей, начался август, а мы все еще торчали в Люнреве, ожидая божьего откровения, как это называл Проповедник, при этом усмехаясь.

Мы с Герой облазили весь город и даже нашли четыре темные души. Охота на них развлекла нас на какое-то время. Еще по вечерам мы катались на лодке вокруг островов, сидели под старыми каштанами на Золотом мысу — выступающей части крупнейшего острова, где был разбит большой парк… Мы давно так долго не были вместе, наслаждались этим и делали вид, что не помним о том, ради чего мы здесь.

Капеллан Папы отбыл в Риапано, кардинал ди Травинно каждый вечер закатывал пиры, которые он называл скромными ужинами. Роман часто составлял нам компанию по вечерам за бутылкой вина или пропадал в «Фабьен Клеменз и сыновья», рассылая корреспонденцию в разные княжества. Отец Март проводил время в посте и молитве, лишь иногда попадаясь мне на глаза.

Рудольф все дни торчал в трапезной. Усевшись на лавке, он клал ноги в ботфортах на стол и, щурясь, отстраненно изучал разноцветные витражи да фрески, пока те не меркли с приходом ночи. Порой он мне кивал, но чаще попросту игнорировал. Пугало, которое иногда бродило вместе со мной, его тоже больше не интересовало. А одушевленный делал вид, что личный посланник кардинала здесь и вовсе отсутствует.

Проповедник ныл, лазил везде, где было хоть что-то похожее на бордель, и учился читать. Надо сказать, у него неплохо получалось, как я и думал с самого начала. С памятью у старикана, знавшего наизусть достаточное количество святых книг, все было в порядке. Он легко выучил алфавит и уже мог читать по слогам на всеобщем. В один из дней он разобрал на стене фразу, оставленную для него Пугалом: «Проповедник — старый козел». Возмущению души не было предела, и следующие два дня он дулся на всех, глядя на мир волком, пока не поклялся, что научится еще и писать, чтобы отомстить страшиле.

Жизнь текла на фоне тревожного ожидания и все более мрачных новостей, приходящих с юга. Юстирский пот продвигался на север и на запад. Пробиваясь через выставленные кордоны, пожирая города и деревни. Тысячи беженцев покинули свои дома, надеясь спастись от болезни и разнося ее все дальше и дальше. Сине-черные трупы лежали в домах, на улицах и трактах, привлекая к себе нежить.

Основная часть Братства отправилась в те края, борясь с темными душами, которых день ото дня становилось все больше и больше. Стражи не успевали решать одну проблему, как появлялась новая. Сообщения, которые приходили Гертруде от магистров, были одно хуже другого. По меньшей мере пятнадцать из нас перестали выходить на связь, оказавшись где-то в сердце зон, зараженных юстирским потом. Исчезли в том числе Львенок, Натан и Альберт, и мы беспокоились о них, надеясь, что известий от них нет лишь потому, что во многих городах по причине эпидемии «Фабьен Клеменз и сыновья» приостановили свою работу.

Иные существа выбирались из глухомани и тайных берлог, собирались в отряды и пытались очистить землю от тех, кого они считали захватчиками. Где-то у них это получалось, где-то нет, но общее положение вещей не радовало.

А люди, вместо того чтобы сплотиться, потеряли голову. Бежали, молились, готовились к смерти, сами искали ее. Разумеется, было полно таких, как Святые братья очищения, — фанатики и те, кто отказывался от веры предков или вовсе придумывал свою, ведя за собой новых сторонников. Подлецы сбивались в банды, армии разбегались, вчерашние писцы или купцы вдруг решали, что, чтобы защититься, надо нападать и убивать тех, кто просто проходит мимо. Убийства никогда никого не удивляли, смерть — обычное дело на дорогах, но сейчас она приобрела масштабы бедствия.

Обыватели хватали все, до чего могли дотянуться, пили, жрали, совокуплялись, пускали кровь, превращая ее в целые реки, спеша «пожить» напоследок, судорожно цепляясь за отведенные им судьбой последние месяцы, а то и недели.

С каждым днем плохих новостей приходило все больше, и они становились все хуже и невероятнее, словно всеми вдруг овладело безумие. Повсюду вспыхивали бунты, стычки, войны. Сменялись правители. И это было только началом. Юстирский пот даже не дошел до При и Катугских гор, гуляя на юге, оставляя богатые города княжеств на следующий год.

В конце концов я попросил Романа сделать перерыв и не посвящать меня в то, что происходит за пределами Люнреве. Проповедник заявлял, что от того, что творится вокруг, совсем не хочется жить.

Наше с Герой время тянулось бесконечно долго и бежало со скоростью штормового мартовского ветра. И с каждым днем я чувствовал, что оно вот-вот закончится.

Так и случилось.


Отец Март поймал нас на ступенях, когда мы собирались отправиться на очередную прогулку. Я увидел у него в руках меч, который когда-то принадлежал брату Курвусу.

— Началось. — Он сказал об этом так спокойно и естественно, словно речь шла о весеннем паводке. — Вы не передумали?

— Нет, — ответила Гера, дождавшись моего кивка.

— Господи Боже мой, — перекрестился Проповедник. — Он уверен?

— Тогда жду вас внизу через две минуты. Поторопитесь! — Инквизитор ушел стремительным шагом, прямой как палка, и полы его простой серой рясы волновались при каждом шаге, точно море в шторм.

— Держись, пожалуйста, рядом со мной и не лезь вперед. Обещай. — Гертруда обняла меня.

— Обещаю.

— Я с вами, — вызвался Проповедник и, видя наши удивленные взгляды, неловко пояснил: — Ну не всегда же мне отсиживаться в стороне. К тому же как будто каждый день происходят такие события. Мое любопытство на этот раз пересиливает мое чувство самосохранения. Ты идешь, шляпа?

Пугало, стоявшее поодаль и не спускавшее с нас глаз, отрицательно покачало головой, резко развернулось, направившись прочь.

— Ну, по крайней мере у одного из нас есть разум, — с иронией произнесла Гертруда.

— Эй! Ты ли это?! — крикнул ему вслед Проповедник. — Неужели пропустишь такое зрелище и останешься?!

Но то не обернулось и захлопнуло дверь в нашу комнату.

— Ну и черт с тобой. Потом не проси, чтобы я тебе что-нибудь рассказал!

Во дворе нас ждала уже знакомая троица. Роман нервничал, и это было видно по глазам, сменившим цвет, ставшим глазами иного. Отец Март что-то негромко говорил Рудольфу, и тот, слушая внимательно и напряженно, кивал.

Из-за плеча помощника кардинала ди Травинно торчала длинная потертая рукоятка широченного меча, набалдашник которой был сделан из огромного звездчатого сапфира размером с мой кулак. На поясе висел зловещий темный кинжал, тут же приковавший наши взгляды.

— Это все наше воинство? — спросил я.

— Остальные прибудут из других городов, Людвиг. Они уже получили приказ. — Отец Март вышел через калитку.

— Надеюсь, они принесут святые реликвии. Та, что спасла всех в Крусо, очень бы пригодилась.

— Сейчас она в Флотолийской республике, помогает бороться с юстирским потом. Для нас бесполезна. Темный кузнец с десятью кинжалами неуязвим для Святых Даров.

— Как вы можете это знать? — нахмурилась Гертруда.

— Он знает. — Инквизитор показал на Рудольфа, и тот грустно улыбнулся.

— Ивойя открывает врата? Где?

— Каварзере. Солезино. — Роман широко шагал через площадь.

Я рассмеялся. Такую шутку могла преподнести лишь жизнь. Все вернулось на круги своя. Туда, где началось. Солезино, столица Империи, место рождения и смерти императора Константина. Место, где Александр нашел и вернул к жизни темного кузнеца. Город, почти уничтоженный землетрясением и предыдущей эпидемией юстирского пота. И теперь в него пришла новая напасть.

— Сколько часов туда добираться? Мы успеем?

— Будем на месте через десять минут. Чтобы врата полностью открылись, требуется пара часов. Так что успеваем.

Я присвистнул. Покрыть сотни лиг за несколько минут! Слышать подобное было невероятно.

Еще более удивительным стало, когда Роман, не колеблясь, вошел в «Фабьен Клеменз и сыновья». Здоровенный вышибала с переломанным носом не задал ни одного вопроса. Даже с кресла не встал, в котором сидел, постукивая себя по ладони маленькой отполированной дубинкой.

Клерк с незапоминающимся лицом, неприметным, как у всех сотрудников этого заведения, появился на звяканье колокольчика, посмотрел на нас с неприязнью, поджав губы.

— Пришло время, — сказал ему Роман.

— Ты выкручиваешь мне руки, инквизитор.

— Не валяй дурака, Фабьен. Руки тебе выкрутили много лет назад, когда ты захотел вести дела и просил разрешения. Мы тебе его дали. Теперь ты просто возвращаешь долги. Хватит мяться. Время дорого.

Человек, именем которого была названа контора, покорно вздохнул:

— Куда вам?

— Солезино.

«Клерк» молча развернулся и ушел в подсобку. Роман, не дожидаясь приглашения, двинулся за ним.

Я попал в святая святых, месте, где хранились деньги клиентов, посылки и письма. Во всяком случае, я так думал раньше. На деле же это был короткий коридор, самой примечательной вещью в котором оказались швабра и ведро с грязной водой.

— И только? — разочарованно пробормотал Проповедник, явно ожидавший увидеть желтые столбики дублонов, флоринов и грошей.

Человечек снял с пояса ключ, отпер окованную медью дверь в дальнем конце коридора. Мы вошли в круглую комнату, в которой сильно воняло козлятиной, а все стены, пол и потолок были обиты серыми, белыми, черными и коричневыми козьими шкурами.

— Правила знаете? — У Фабьена Клеменза глаза были желтыми, выпуклыми, с вертикальными зрачками, что дало повод Проповеднику перекреститься и чертыхнуться одновременно. — Тогда восьмой выход слева.

Он ушел, закрыв за собой дверь.

— Демон. — Даже Гертруда была впечатлена. — Вы знали, отец Март?

— Узнал пару недель назад, но пока не успел свыкнуться с этой мыслью.

— Фабьен можно сказать что перебежчик. Иногда он оказывает услуги Церкви. Все довольно сложно объяснить за пару минут. — Роман посмотрел на Рудольфа, дождался кивка. — Наберите в грудь воздуха и не дышите без моего приказа.

Мы сделали, как попросил цыган, и по комнате внезапно разлился лютый холод. Он обжег кожу, нос, уши. И мизинец, которого у меня больше не было, снова заболел. Я посмотрел на Гертруду, увидел иней на ее светлых бровях и ресницах, понял, что точно такой же у меня в бороде и усах. А затем все закончилось.

— Выходим.

Коридор на этот раз оказался длинным и заваленным какими-то ящиками, пахнущими грибами и сыром. Я насчитал по десять дверей с каждой стороны. Роман толкнул восьмую слева, и мы попали в зал, где за стойкой стоял все тот же клерк.

— Выход там. Часть ваших уже прибыла. Остальные появятся в ближайшие две минуты.

— Я остаюсь, — с сожалением сказал нам Роман. — Следует присмотреть за мастером Клемензом. Не хотелось бы, чтобы он нарушил обязательства и пригласил своих сыновей.

Клерк мрачно посмотрел на цыгана:

— Я не люблю импровизаций. Можете быть спокойны, инквизитор.

— Поверил бы тебе в любое время, но не после того, как ты провел Ивойю. Удачи, господа. Берегите себя.

Рудольф вышел первым, мы последовали за ним, чувствуя взгляд демона в образе маленького сутулого человека.

На улице нас ждали два десятка инквизиторов в серых рясах и шестеро монахов с красными веревками вместо поясов. Все вооружены, многие молились. Из дверей «Фабьен Клеменз» все время появлялись новые.

— Где? — коротко спросил отец Март.

Рудольф показал, что ему требуется время, чтобы понять это.

— Будет бойня, — сказала Псу Господнему Гертруда. — Вы это понимаете?

— Понимаю, — ответил тот. — Каждый из нас готов умереть во славу Его. Наши смерти не важны. Если что-то получится, то только у него.

Он кивнул на помощника ди Травинно.

— Кто он такой? — спросил я, но отец Март только плечами пожал:

— Меня не поставили в известность, однако кардинал вполне доверяет его силам.

Рудольф снял шляпу, и теплый ветер растрепал его светло-соломенные волосы. Он осматривался, и мне показалось, что нюхал воздух.

С воздухом действительно было что-то не то. Он пах влажными гниющими листьями, горькими специями и сладковатой мертвечиной, отчего першило в горле. Да и с освещением тоже творилось черт знает что. Был почти полдень, но солнце висело низко и светило так слабо, что бледный, красноватый свет окрашивал город зловещими оттенками крови.

Я смотрел на Солезино, снившийся мне в кошмарах последние два года, и не чувствовал ничего, кроме пустоты.

Город был мертвее, чем в тот день, когда я покидал его вместе с Шуко. Большинство домов разрушено землетрясением. Людей выкосила прошлая эпидемия, жилым был лишь центр, все остальное так и стояло заброшенным. Огромное облако птиц кружило в небе, и было оно настолько высоко, что я мог рассмотреть лишь мелкие черные точки.

Рудольф махнул рукой в сторону пустырей.

— Там руины дворца Константина, древний форум, ипподром и цирк, — тихо сказала мне Гертруда.

Я кивнул, подтверждая ее слова, а Проповедник, испуганно жавшийся к стене здания, проронил:

— Ублюдок страдает по прошлому.

— Ну, с Божьей помощью, — отдал приказ отец Март, и мы отправились туда, где находился темный кузнец.


Лошадей у нас не было, так что шли пешком, часто переходя на бег. Несколько отрядов продвигались по разным улицам, чтобы встретиться потом возле развалин.

Мы оказались в компании, возглавляемой Рудольфом. Кроме нас с ним шли десять молчаливых каликвецев, от которых исходила такая сила, что у меня по коже то и дело пробегали мурашки.

Отец Март руководил инквизиторами и вел их по более широким улицам, планируя выйти к цирку с южной стороны, отрезав кузнецу путь к отступлению.

Гертруда держалась рядом со мной, дышала тяжело из-за постоянного бега, иногда ругалась, сплевывая вязкую слюну. В красноватом свете ее лицо казалось потусторонним, с обострившимися чертами и глубоко запавшими глазами. Улучив момент, она сказала мне:

— Останься, не ходи.

— Ты говоришь это теперь? — удивился я.

— Я думала, что у них есть план, Людвиг. Что мы можем хоть на что-то повлиять. А по сути они просто будут кидать в бреши людей, отвлекая его внимание, надеясь, что Рудольф совершит чудо. Сегодня я не верю в чудеса. Останься.

— А ты?

— Возможно, я смогу закрыть двух или трех из них от золотого огня.

— Значит, и я с тобой. Не оставлю тебя одну.

Она сильно сжала мне руку.

Мы шли переулками, мимо искореженных болезнью трупов, пробирались через завалы.

Гулкий, леденящий душу рев разнесся над Солезино. Ревело само небо. От этого звука, казалось бы разъедающего кости, хотелось зарыться в землю. Облако птиц, висевшее над городом, струями дождя хлынуло на улицы.

Первая пара пролетела над нами, укрыв тенью улицу, и я увидел, что это крылатое нечто, больше всего напоминающее огромные, покрытые мехом шары с зубами.

— Предвестники! — крикнул кто-то сзади.

Каликвецы сожгли первого демона, и он лопнул в воздухе, оставив после себя желтый серный дым. Второй развернулся и рухнул на нас.

Запели хоралы, голубым вспыхнула церковная магия, останавливая нечисть из ада. Все больше и больше демонов падало на город. В основном южнее, там, где отец Март вел основной отряд, но и на нас вполне хватало адских отродий.

— Они чувствуют, куда мы идем! — крикнула мне Гера. — Пытаются задержать!

Предвестники бросались попарно или по трое, ревя и клацая зубами. Каждый, размером почти с корову, пикировал сверху, стремясь зацепить кого-нибудь из людей. Монахи, отражая атаки, медленно продвигались вперед. Один из демонов вылетел из проулка, его пасть щелкнула, перекусив пополам дородного мужчину в черной рясе.

Другой демон, летя низко, едва не задевая брюхом землю, пронесся совсем близко, и я ударил его палашом. Клинок глубоко вошел в плоть, рукоятка вырвалась из моей покалеченной руки. Гера метнула в оружие ослепительной молнией, и адское отродье, все в сетке голубых разрядов, упало на землю.

Я едва успел схватить колдунью, подняв в воздух, прыгнул вместе с ней в сторону, когда следующая крылатая тварь ринулась прямо на нее. Рудольф смело встал на пути предвестника, и широченный, сверкающий серебром меч описал в воздухе дугу, разрубив исчадие ада на две половины.

Мы потеряли еще одного монаха, но продвинулись до середины улицы, которую почти затянуло желтым удушливым туманом, едко пахнущим серой. Магия Геры, темная и зловещая, звучала грубым барабаном в церковном хорале волшебства клириков. Сейчас я оказался самым бесполезным и беззащитным среди них.

Было сложно сражаться в этом густом мареве, люди кашляли, били вслепую в тени, с воем проносящиеся мимо. Кажется, смерть забрала еще кого-то, и я начал понимать, что до развалин мы просто не доберемся. Демонов, которые слетелись, чтобы защитить открывающиеся врата, стало слишком много.

Рудольф появился из клубов дыма, положил Гертруде руку на плечо, потянул за собой. Я, вытирая рукавом слезящиеся глаза, бросился за ними. В лицо мне ударила чья-то горячая кровь, я споткнулся, слыша, как матерится Проповедник, и внезапно очутился возле сломанной двери, ведущей в дом.

— А как же они?! — воскликнула Гертруда, но посланник кардинала лишь покачал головой, настойчиво махнув рукой, прося следовать за ним.

Монахи выполняли свою задачу, отвлекали внимание демонов, давая возможность ему идти дальше. То, что Рудольф вытащил нас с улицы исключительно по доброте душевной, не вызывало сомнений.

— Не надо, Гера, — попросил я, видя, что она собирается вернуться и помочь. — Каликвецы обучены сражаться с ними. А у нас своя задача. Ивойя ждать не будет.

Она опустила плечи, соглашаясь со мной.

Мы прошли через дом, насквозь пропахший зловонием разлагающих трупов. И я подумал, каково было клирикам знать, что они в Солезино, городе, где разразилась новая эпидемия юстирского пота. В отличие от нас, стражей, монахи в любой момент могли подхватить заразу.

Мы вылезли через окно второго этажа, спрыгнули вниз, в пустынную подворотню, слыша, как по городу гремит магия. Мчались переулками, прячась под балконами, когда в небе мелькали темные тени. Проповедник побежал вперед, дважды заранее предупреждая нас о демонах, появившихся на соседних улицах.

Наконец мы забрались так далеко, что очутились на заросших барбарисом пустырях, среди старых, торчащих из земли обожженных кирпичей времен Империи. Останки построек, некогда прекрасных вилл и дворцов, залитые все тем же красноватым светом, походили на кладбище.

Впереди высились стены невероятного цирка, в котором мы с Шуко когда-то уничтожили жемчужную тварь, убившую Рози. Рудольф коснулся моей руки, указал на него, серьезно кивнул. Глаза его оставались холодными и спокойными.

— Надо полагать, темный кузнец там, — тихо промолвила Гера.

Еще одна насмешка судьбы. Не знаю уж которая по счету. Мне снова придется оказаться на огромной арене, где когда-то умирали гладиаторы и львы рвали первых христиан по воле молодого императора Августа.

Вход, через который мы с Шуко в прошлый раз заходили, был затянут темной, неприятно вздувающейся субстанцией, похожей на ту, что растеклась после того, как я уничтожил проклятый горн. Я не знал другого пути в цирк. Но Рудольфа не смутила внезапная преграда. Убрав клинок в заспинные ножны, он направился вдоль бело-желтых стен, через кустарник и чертополох, распугивая одичавших коз.

Возле упавшей на землю, расколотой на пять частей мраморной колонны, символизирующей победу императора Марка Ульпия, он остановился, показав нам на черную нишу, почти невидимую из-за скрывавших ее кустов ежевики. В два счета расчистил путь и первым юркнул в темную пропасть. Мы с Герой пролезли через узкий лаз, спрыгнули вниз — невысоко, но тут было очень темно, и в руках колдуньи замерцал огонек, разогнавший мрак настолько, чтобы стало понятно, что мы находимся в коридоре со сводчатым потолком, выложенным все тем же узким, обожженным красным кирпичом.

— Здесь держали воинов и зверей перед боями, — сказал я, замечая темные ниши, в которые никто не заходил больше тысячи лет.

Наши шаги были тихими, так как вокруг лежала вековая пыль и песок. Первая лестница, ведущая наверх, оказалась обрушена. Для того чтобы дойти до второй, нам потребовалось больше десяти минут, спустившись на этаж вниз и пройдя через череду мрачных залов.

Когда посланник кардинала поставил ногу на первую ступеньку, я остановил его, спросив:

— Мы не будем ждать помощь?

Он с сожалением покачал головой. Времени не было.

Мы поднялись в верхний коридор. Впереди, в арке, мерцал алый свет.

Слыша, как Проповедник молится, я пошел следом за моими спутниками. Рудольф остановился, не выходя наружу, поднял руку, прося не спешить.

На первый взгляд арена оставалась пуста. Никакого адского пламени, серы и что там еще должно быть перед тем, когда у легионов демонов появится возможность беспрепятственно проникать в наш мир.

— А где врата? — недоуменно нахмурилась Гертруда, оглядывая местность.

Помощник ди Травинно указал на то, что находилось прямо напротив нас, на самой верхней, очень далекой трибуне, выше которой были только арки со статуями великих императоров прошлого.

Всего лишь дерево. Маленькое, тонкое, совсем молодое, с хлипкими веточками и едва распустившимися листочками, которые с такого расстояния показались мне серыми.

— Это?! — с недоверием в голосе спросила она.

Он серьезно кивнул.

— Где же ваш бог, раз он допускает такое?! — прошептала Гера, и Рудольф посмотрел на нее хмуро, с неодобрением.

— Его можно уничтожить? — спросил я. — Срубить? Сжечь? Есть способ?

Поколебавшись, он коснулся двумя пальцами темного кинжала, висевшего на поясе.

— Боюсь, так просто мы туда не доберемся, — сказал я. — Где-то здесь Ивойя.

Я осматривал трибуны и темные входы, расположенные по периметру арены, и наконец увидел темного кузнеца лежащим почти под самым деревом — совершенно маленькая, не больше ногтя, фигурка.

— Вижу его, — тихо сказал я. — Возле рухнувших колонн. Он не подпустит нас.

— Да. Это он, — после недолгой заминки подтвердила Гертруда.

Рудольф не видел. Он хмурился. Его взгляд скользил, ни на чем не задерживаясь. Я протянул руку, указывая острием моего кинжала, чтобы он смог сориентироваться.

— Вот он. Рассмотрел?

Холодные глаза помощника кардинала остановились на том месте, куда я указывал, и внезапно прищурились. Лицо Рудольфа разгладилось, перестало быть встревоженным. На нем появилось решительное выражение.

— Что делать нам? — спросила Гертруда.

Он с улыбкой положил руки ей и мне на плечи, мягко толкнул назад, отрицательно покачав головой.

— Ты ведь совсем один! Мы можем помочь.

Он снова подтолкнул нас во мрак, и меч с шелестом покинул ножны. И тут я все понял, сказав внезапно осипшим голосом:

— Идем, Гера.

— Но…

— Мы уже ему помогли. Идем.

— Людвиг, ты…

— Идем! — уже настойчиво произнес я, и она осеклась, ничего не понимающая и совершенно растерянная.

Рудольф, забыв о нас, медленно вышел на арену, направляясь к Ивойе. Я посмотрел на него в последний раз и потащил колдунью за собой во мрак. Я чувствовал ее возмущение. Молчание магистра говорило само за себя, и лишь железная выдержка не позволяла наброситься на меня сразу, требуя объяснений.

Проповедник в отличие от нее подобной чертой характера не обладал, поэтому ругался, чертыхался и богохульствовал одновременно.

— Заступница Мария! Что за хрень тут происходит?! Не поймите меня неправильно, я жутко рад, что вы туда не полезли, но откуда кардиналы набирают таких придурков?! Скажи на милость, что за шутка Господня, тащить вас через половину мира, через город с демонами, чтобы потом отправить восвояси?! К чему это все?!

Я не отвечал. Шагая как можно быстрее по гулкому коридору, сопровождаемый волшебным светом Гертруды, крепко держа ее за руку и ощущая, как мурашки бегают у меня по спине.

Все еще до конца не веря своей догадке.

Грохот расколол само небо. Впереди что-то рухнуло, взметнув облако пыли. Мы упали друг на друга, ничего не видя. Быстро встали, серые от кружащейся в воздухе дряни. Путь дальше был завален, а на потолке расходились трещины, сыпались мелкие осколки кирпичей и струйками тек песок.

— Здесь не выбраться! — кашляя, произнесла Гертруда. — Надо обратно, Синеглазый. Скорее!

Мы понеслись туда, откуда только что пришли, и через минуту я услышал, как за нами обвалилась еще одна секция постройки.

Арка сияла уже не красным, а золотым светом. На частично обрушенной арене, среди закручивающегося вихрями песка, сражались две человеческие фигурки. Ивойя и Рудольф. Один размахивал молотом, другой отражал атаки мечом.

Вокруг них воздух дрожал от жара, а грохот стали раздавался над цирком, то и дело сопровождаясь звучным треском — лопались мраморные трибуны и рушились верхние арки, уцелевшие с тех пор, как мы с Шуко убили здесь жемчужную тварь.

— Врата! — ахнула Гера. — Они растут!

Это действительно было так. Дерево очень медленно тянулось вверх, распрямляло ветви, утолщалось и, казалось, высасывало свет из низкого солнца.

С каждым взмахом и столкновением молот и меч наливались серебристым сиянием, врезались друг в друга со вспышкой, от которой дрожала сама земля. Рудольф, все это время отступавший, перенял инициативу, начал наседать, и мильтиец перехватил свое оружие, закрывая от ударов голову.

— Можем попробовать пройти по трибуне! — Я постарался перекричать лязг.

И в этот момент Гертруда внезапно прыгнула, заслоняя меня, раскинув руки. Все пространство перед нами затопило золотое пламя.

Меня обдало жаром, который выжег воздух в легких, и нас отбросило в сторону. Я упал на каменный пол рядом с Герой. Она тихо стонала.

Я поднял ее, все еще оглушенную ударом, взял на руки, собираясь унести прочь, как и Проповедник глядя на обугленную арену, на которой полыхало два десятка золотых костров. Двое продолжали бой, но это уже были не те, кого я видел несколько мгновений назад. Плоть сгорела, открывая спрятанную под ней истину.

Каждый из них был высотой в два человеческих роста. Мускулистые, с обнаженными торсами, в белых с серебром штанах-юбках, сшитых на хагжитский манер, развевающихся при каждом движении.

Светлоглазые, с растрепанными белыми волосами и прекрасными, сейчас искаженными гневом лицами. Точно братья.

Я различал их только по оружию. У одного был серебряный меч, а у другого золотой молот.

Они оказались очень похожи на тех, что изображены на фреске, увиденной мной в монастыре Дорч-Ган-Тойн, с той лишь разницей, что вместо крыльев, сотканных из света, за спиной у воинов были лишь обрубки, жалкие культи того, что когда-то было самым прекрасным из всего, что создано в небесах. Они утратили данную им возможность летать.

Два ангела сражались с неистовой яростью, перемещаясь так быстро, что я порой не успевал следить за их движениями, и небо кипело.

Проповедник стоял на коленях и молился, не веря тому, что видит.

Луна и солнце плыли над нами одновременно, кружились, точно проклятые, погрузив мир в темно-бордовые сумерки.

Завеса над главным входом лопнула, открывая путь наружу, но я осторожно положил Геру на землю, понимая, что мы никогда не сможем пройти мимо них. Нас просто разотрет в порошок от сил, беснующихся на арене.

Левая секция цирка рухнула. Часть камней испарилась, часть взмыла в небеса, обрушившись огненным дождем где-то в городе.

Меч. Молот. Меч. Молот.

Луна и солнце отзывались на каждый удар, подпрыгивая, точно сумасшедшие, а над ними закручивались кругами, клубились и росли в размерах невероятные, чернильно-черные тучи, в сердце которых то и дело вспыхивало золотое пламя.

Молот рухнул, круша грудину и ребра. Тот, кого я знал как Рудольфа, осел на землю, выронив меч. Из его ран вместо крови тек золотой свет. Ивойя опустился на колени рядом, безучастно посмотрел на своего противника, все еще живого, пытавшегося подняться, сжал пальцы на горле и держал до тех пор, пока глаза того, кто был светлым кузнецом, не померкли.

Тогда темный кузнец поднял тело врага на руки, отшвырнул к трибунам, точно мусор, и оно разбилось, разлетаясь кусками света, быстро гаснущего в алом свете полуденной ночи.

В спину Ивойи ударила магия, и он лишь вздрогнул. Отец Март через открывшийся проем вводил поредевший отряд инквизиторов и каликвецев, атаковавших земного ангела. Я же положил Геру за камнями и побежал туда, где исчезло тело Рудольфа, не обращая внимания на грохот вновь нарастающего сражения, краем глаза видя, что дерево выросло в размерах втрое и от его листьев теперь распространяется желтый серный дым.

Найти темный кинжал среди песка и каменных обломков оказалось сложно. Я дважды проходил мимо него, весь покрытый испариной от магии Церкви. Понимая, что совсем скоро темный кузнец заметит и меня. И наконец увидел знакомую рукоятку, засыпанную мраморной крошкой.

Я протянул руку в тот момент, когда Ивойе надоело давить блох по одной и он, повернувшись ко мне спиной, сказал им одно лишь слово:

— Падите!

Эффект был такой, словно в меня врезался таран, хотя этот приказ не был обращен ко мне. Я в третий раз за неполный час оказался на земле, но даже не почувствовал этого. В ушах гулко лопнуло, и теперь в голове поселился звон. Что-то влажное текло из них на щеки и шею, я провел ладонью, все еще стараясь сконцентрировать взгляд, увидел кровь.

Попытался встать на четвереньки, но руки не выдержали, и я ткнулся лицом в стекло, которое раньше было песком. Ни один клирик из отряда отца Марта не выжил. Цирка больше не существовало, устояла лишь секция с адскими вратами, и теперь я понимал, как ангел устроил землетрясение в Солезино.

Не магия.

Лишь одно слово его.

Луна с солнцем взорвались, разлетелись осколками, и в небе осталась только туча — столь низкая, что ее брюхо касалось верхней части уцелевшей стены арены и ветвей адского древа.

Через мгновение из нее начал медленно, снежинка за снежинкой, падать снег. Я лежал на боку, хватая ртом воздух, слыша в голове звон, причиняющий боль, и пытался дотянуться до кинжала. Он был так близко и… бесконечно далеко.

Одна из снежинок упала мне на руку, и я не почувствовал холода. Другая осталась на губе, и только тогда я понял, что это никакой не снег, а соль.

Еще одна попытка. И вновь неудачно. Я увидел, как ко мне силится ползти Гертруда, из ушей которой также течет кровь, хотел сказать, чтобы она прекратила, осталась на месте, но горло издало лишь какой-то всхлип.

За колдуньей появилась мрачная тень. Силуэт выходца из ада. Она не видела его, а я не мог предупредить, лишь смотрел, как чудовище широко шагает к ней, затем оказывается почти рядом и… проходит мимо.

Я потряс головой, и картинка перестала быть размытой. Долговязое Пугало шло по золотому пламени, и алый подранный мундир полыхал у него на спине и рукавах. Догорела и исчезла соломенная шляпа, затем начала плавиться плоть. Она отваливалась от него клочьями, сползала с каждым движением.

Я хотел закрыть глаза, но не мог отвести от погибающего страшилы взгляда.

Огонь уничтожал одутловатую голову, искажал зловещую ухмылочку, пожирал серые руки с длинными пальцами, дырявые ботинки и даже серп.

Одушевленный сгорел, так и не успев приблизиться ко мне. То, что осталось, заставило меня перестать дышать.

Он был такой же, как и те двое. Только волосы у него оказались каштановые, длинные, вьющиеся. В левом боку зияла большая рана, сияющая золотым светом. В руках ангел держал изогнутый тонкий клинок, так похожий на серп. Его лицо можно было бы назвать прекрасным, даже совершенным и божественным. Лицо, за которое любой скульптор продал бы душу, если бы на нем не было печати страшного гнева, боли и настоящего безумия.

— Матерь Божья, — прошептал Проповедник. — Если бы я только мог плакать.

Оказавшись рядом, он посмотрел на меня, и в глубине его сапфировых глаз промелькнуло что-то, чего я не смог понять. Тот, кто когда-то был Пугалом, обнаженной ступней подтолкнул мне темный кинжал.

Он ждал, и я догадался, что ему нужно.

— Вот он! — сказал я ему, указав на Ивойю, и ангел, благодарно кивнув, прошел мимо по белой соли, тонким слоем укрывшей арену.

Они увидели друг друга.

Гера все же добралась до меня. Ее пальцы переплелись с моими, глаза неотрывно следили за тем, кого мы считали одушевленным.

— Людвиг. Этого не может быть. — Из-за боли в ушах я едва мог ее слышать.

Но это было.

Ивойя поднял с земли молот, двинувшись навстречу новому врагу.

— Отступись, — сказал тот, кто так долго ходил со мной. И его слово имело тот же эффект, что и слово темного кузнеца.

…Мир горел и плавился, цирк, не выдержавший ангельского гласа, потерял еще целую секцию, а я сплевывал кровь, текущую изо рта и носа, не понимая, как моя голова еще не взорвалась.

Они сражались друг с другом. Молот и кривой клинок плели смертельное кружево, а вокруг была ночь, озаряемая лишь золотыми кострами.

Гертруда лежала, засыпанная солью, и я, напрягая последние силы, вытащил ее из этого «сугроба», посадил, всю окровавленную, прислонив спиной к нижней трибуне. Я знал, что выгляжу ничуть не лучше, чувствуя страшную слабость и слыша бесконечный шум в голове.

Я вернулся к кинжалу, раскидывая острые кристаллы соли, режущие руки. Поднял его.

— Надо закончить дело, — сказал я ей разбитыми губами, даже не замечая, что она еще не пришла в себя, и вскарабкался на первую трибуну.

Меня шатало, а до древа, уже ставшего размером с трехсотлетний дуб, было идти и идти. Но я шел, пробирался через завалы и оплавленный, еще горячий камень, обходя золотое пламя, безумным чертом плясавшее под ногами.

Гертруда, к моему удивлению, нагнала меня, когда я достиг лестницы. Показала, что ее ждать не надо, и стала взбираться следом за мною. Мы двигались так же медленно, как воскресшие мертвецы после темного ритуала, проведенного некромантом.

Оба ангела были ранены, но продолжали бой.

Я был вымотан до предела, не мог идти, ноги отказали. Попробовал ползти, но лишь сломал ногти. До дерева оставалась еще половина пути.

Надо мной склонился Проповедник, и лицо его было исполнено решимости. Он сказал мне что-то, но я не слышал. Он повторил, я попытался прочитать по губам. Не получилось. Тогда старый пеликан криво, по слогам, едва различимо вывел пальцем на белой поверхности соли:

> Как в Кизе два л де.

Я силился понять, что такое Кизедвалд. Помогла Гертруда, которая соображала куда быстрее и написала рядом:

> Кайзервальд?

Я посмотрел Проповеднику в глаза, и тот понял, что я спрашиваю, уверен ли он. Решительно кивнул и улыбнулся.

— Иди, — сказал я, не слыша своего голоса.

Лишь с четвертой попытки старому пеликану удалось едва-едва приподнять темный клинок над землей. Он потащил его наверх, то и дело роняя.

Мы все трое понимали, что, если повезет, сил его сущности хватит лишь для того, чтобы поднять эту железку наверх, но вряд ли у него получится воткнуть темный клинок в дерево так, чтобы острие вошло хотя бы на четверть дюйма.

Я смотрел, как мой друг уходит, и растил на ладони знак. Проповедник знал, каким способом светлая душа может обрести силу.

Ангелы продолжали бой на засыпанной солью арене, в чернильном мраке ночи и стелющейся по земле серной дымки. Мне было больно смотреть на те всполохи света, что вспыхивали вокруг них. На то, как пузырилась поверхность, по которой они ступали. На воздух, такой густой и плотный, что он мог бы остановить даже пушечное ядро.

Хотелось уползти прочь. Подальше от той стихии, материи, из которой изначально создавался наш мир. Растревоженная, она не щадила ничего, поглотив тела погибших клириков.

Любое движение причиняло боль. Я сел, опираясь на подставленную спину Гертруды. Плачущей, понимающей, что должно произойти. Проповедник спотыкался, ронял кинжал, но продвигался по этой бесконечной лестнице, ведущей в суровое, облачное небо.

Когда он оказался перед деревом, то махнул свободной, левой рукой. Ему пришлось повторить свой жест, прежде чем я решился.

Знак сорвался с моей ладони и полетел в него. Полетел так же, как это было в Кайзервальде, вот только теперь у старого пеликана больше не возникало желания отойти в сторону. Я смотрел, как два полукруга поднимаются вверх, как стоит щуплая фигурка, как они сливаются друг с другом.

Грохот на фоне разворачивающегося сражения земных ангелов был едва слышен. Мой знак, та сила, что была заключена в нем, на краткое мгновение передалась светлой душе, дав ей возможность полностью контролировать предметы. А затем Проповедник отправился туда, куда страшился уйти так много лет…


Шел дождь, пахнущий клевером и медом. Он смывал соль и пепел, очищая обугленную, кое-где остекленевшую землю. Тучи стремительно рассеивались, сквозь них пучками теплых копий били солнечные лучи, падая на развалины старого цирка, и гром грохотал сонно и благодушно, довольный исходом этого дня. В луже отражалась радуга, яркая и горбатая.

Тело темного кузнеца, горло которого оказалось рассечено кривым, острым, точно серп, клинком, исчезло в золотом свете, оставив после себя лишь молот, изрядно запачканный грязью, брошенный и никому не нужный.

Дерево стремительно засыхало, уменьшаясь в размерах. Все листья с него уже облетели, и теперь ветви с треском отрывались от ствола, падали, обращались в дым, подхватываемый ветром.

Гертруда плакала, удерживая на коленях большую голову каштанововолосого ангела, плечо и грудь которого были смяты оружием противника. Он смотрел вверх, возможно, на только ему видимые звезды, и его ярко-синие глаза были спокойны. Безумие покинуло их.

Через несколько минут с ним случилось то же самое, что с Рудольфом и Ивойей. Остался лишь золотой свет на ладонях Геры.

А затем погас и он.

### Конец историй

По полю гулял ветер, колыхал рожь, заставлял ее шептать слова, которых я никогда не смогу понять. Пугало, в драном солдатском мундире времен короля Георга, в нелепой соломенной шляпе, висело на палке, расставив руки, и приветствовало ворон зловещей, до боли знакомой ухмылочкой.

Оно было другим. Нелепым. Неказистым.

Пустым.

Жалкая оболочка гусеницы, в которую никогда не вернется бабочка.

Прошло два года с тех пор, как мы познакомились, и я, порой просыпаясь ночами, не верил, что все случившееся происходило на самом деле. Затем ловил себя на боли в отсутствующем пальце и понимал, что события последних месяцев — это правда.

Гертруда стояла рядом, опираясь на плетень, и тоже смотрела на пугало. Ветер игриво растрепал ее белые волосы, она немного щурила лучистые глаза и что-то обдумывала, хмурясь.

Мы не виделись с ней почти две недели. С того самого момента, когда все закончилось, и встретились только сейчас, на пустынном тракте, чтобы дальше идти уже только вместе.

— Думаешь, он жив? — наконец задала она мучивший ее вопрос.

— Не знаю, смертны ли ангелы, — честно ответил я.

Над далеким лесом, за полем, ползли пушистые облака, которым было плевать на то, что происходит под ними.

— Я надеюсь, что их жизнь не заканчивается… вот так. Надеюсь, что он искупил свою вину и теперь его примут там, куда ему было не взлететь. Надеюсь… — Она запнулась, затем, отвернувшись, продолжила: — Я встречалась с ди Травинно. Он планирует убедить Риапано изменить права Братства, дать нам больше свободы, раз уж мы смогли так здорово им помочь. Но только после того, как эпидемия завершится.

— К этому моменту кардинал может быть уже мертв. Или все, кто прячется за стенами Риапано. По сути, то, что он хочет сделать, может никогда не произойти. Но Мириам бы была рада услышать подобную новость.

Она кивнула, соглашаясь.

— Его высокопреосвященство говорил что-нибудь о них? — поинтересовался я.

Колдунья снова посмотрела на пугало, висевшее на покосившемся шесте.

— Нет. Но меня поймал Роман, когда я уже собиралась уезжать. Сказал, что снова должен тебе. Этот цыган… его знания потрясают. Как и то, как легко он находит с демонами общий язык, заставляя их делать, что ему нужно.

На днях я заходил в контору «Фабьен Клеменз и сыновья», и неприметный клерк лишь вежливо улыбнулся мне, как старому клиенту, не подавая вида, что мы совсем недавно встречались при иных обстоятельствах.

— Он шепнул… кое-что. После того как те, кто не присоединился ни к армии Неба, ни к армии Люцифера, были сосланы на землю, их крылья сломали, чтобы они никогда не вернулись домой. Их наказание — охранять врата на востоке до Судного дня, не давая полчищам демонов прорваться в наш мир и вредить людям. Близкое соседство с адом порой меняет ангелов. Искажает настолько, что остальные убивают товарищей, коснувшихся мрака. Однажды такая тьма поглотила того, кого мы знали под именем Ивойя. Его пытались остановить, но он оказался силен и убил многих своих братьев. И пришел на наш материк. Существует легенда, что земные ангелы получат прощение после того, как состоится Судный день. Возможно, кузнец пытался его приблизить.

— Расцвет цивилизации, величие Империи, основание и укрепление Братства — все было лишь для того, чтобы рано или поздно открыть новые врата, которые уже бы не охраняли земные ангелы.

— И пока один из них, единственный, кто ушел от врат добровольно, чтобы помогать людям, ковал светлые кинжалы, Ивойя начал создавать темные. В первый раз его остановили только благодаря помощи Рудольфа, рассказавшего стражам, как это сделать.

— А Пугало?

— Роман не знает, откуда оно… он взялся.

Я кивнул, и она добавила:

— Думаю, его изменили врата. Этот ангел тоже сошел с ума. Почти стал темным, но его больной разум удерживала одна цель — найти и остановить Ивойю. Не знаю, кто его ранил — охранники врат или же темный кузнец, в тот раз, когда его пытались вернуть. Он столько столетий искал его, и не находил.

— Старая легенда времен зарождения христианства. Земные ангелы, уходя от места, которое им надлежит стеречь, не видят друг друга. Чтобы это случилось, требуется тот, кто покажет им.

— Поэтому наш ангел ждал такого, как ты. Он выбрал личину зловещего одушевленного, вполне возможно куда больше подходившую ему, чем истинный облик.

— Ну, Пугало было не лишено юмора, — заметил я с улыбкой. — И порой в нем прорывалось то, что было им прежним. Но почему я? Из тысяч людей?

Гертруда рассмеялась:

— Ты хочешь, чтобы я познала разум высшего существа? Которое к тому же не совсем в своем уме от тяжелого ранения и ста тысяч лет соседства с адскими вратами? Он знал. Просто отчего-то знал, что ты тот, кто ему нужен, и рано или поздно приведешь его к тому, кого он ищет.

Огородное пугало раскачивалось на ветру, тихо поскрипывало, глядя на меня мертвыми, совершенно незнакомыми глазами.

— Ты был нужен ему. Иначе бы он все так же веками блуждал по земле, словно слепой котенок.

— Будь здесь Проповедник, он бы здорово посмеялся над этой ситуацией.

Она хмыкнула.

После стольких лет, проведенных вместе, мне не хватало старого пеликана. Я даже не подозревал, насколько привязан к нему.

Проповедник спас нас всех. Думаю, его совесть наконец-то успокоилась. Он совершил нечто достойное и теперь небось донимает своим брюзжанием небеса.

И я рад за него.

— Роман что-нибудь сказал о Рудольфе?

— Подтвердил ли он, что тот — светлый кузнец? Нет. Но ди Травинно попросил передать совету, что в ближайшее время с кинжалами для Братства могут возникнуть сложности. Также он отправил в Орден запрет на уничтожение клинков погибших стражей. Теперь оружие надлежит сдавать Церкви. Надо полагать, затем оно будет возвращаться к нам. Но рано или поздно появится новый кузнец.

— Ты так уверена в этом?

— Да. Мы те, кто избавляет землю от тьмы. А они… они помогают нам в этом.

Мы помолчали. Я надеялся, что моя спутница права.

Тень на мгновение упала на нас, скрыв солнце. Поднялся сильный ветер, пригнувший рожь к самой земле, сорвавший с пугала его драную соломенную шляпу. Огромный черный дракон, сверкая броней, опустился на землю, и сребровласая женщина на его спине подняла руку, приветствуя нас.

— Пора, — вздохнул я, не желая уходить. — Надолго мы в Темнолесье?

— Ну до следующего совета у меня есть месяц. — Колдунья отцепила от пояса рапиру, взяв ее в руку. — София должна продолжить твое лечение. Ты и так долго откладывал. К тому же ее остров — лучшее место, чтобы спрятать темный клинок, оставшийся тебе от Вальтера. А также оба глаза серафима. Там их точно никто не найдет. Идем?

Я неохотно кивнул, сказав с печалью:

— Пришла новая эпоха, Гера.

Эпоха без светлого кузнеца, ковавшего кинжалы для Братства. Эпоха эпидемии, которая и не думала стихать, каждый день забирая тысячи жизней. Эпоха новых княжеств и новых правителей. Началось новое время, и пока я не мог понять, к добру оно приведет или к худу.

— Это ненадолго, — усмехнулась Гертруда. — Через тысячу лет все будут жалеть о его уходе и говорить, как оно было хорошо. Не печалься, Синеглазый. Нет смысла грустить по уходящему. Впереди еще целая жизнь.

Она первой направилась к дракону, и я, бросив последний взгляд на ржаное поле, с которого все началось, поспешил за ней.

> Москва

> Сентябрь 2012 — январь 2014

### Глоссарий

Альбаланд — крупное государство на северо-западе Центрального континента.

Королевство, ранее являвшееся материковой частью Ньюгорта, получило независимость после череды кровавых войн, последняя из которых завершилась морским сражением в бухте Ожидания победой Альбаланда.

Известно сильным флотом, мореходами, путешественниками, первооткрывателями и тем, что оказывает полную поддержку стражам, которые организовали на его территории школу и свою штаб-квартиру.

Политика стражей достаточно сильно влияет на политику страны — четверо магистров Братства стражей входят в королевский совет. Процент от доходов Братства уходит в королевскую казну (аренда земель, право находиться на территории страны), что делает Альбаланд одним из самых богатых государств со стабильной экономикой.

Альта — иное существо. Умеет читать мысли и принимать человеческий облик. Практически уничтожены.

Ангжис — иное существо. Живут крупными кланами в Кайзервальде и его окрестностях. Лояльны к людям. В кланах ангжисов — матриархат, женщины являются правителями. Каждые восемь лет кланы устраивают большие сражения. Победивший клан получает право быть главенствующим на следующий «правящий цикл».

Ангжисы — отличные воины и охранники. Охотно служат людям.

Арафея — родина Иисуса, далеко на юго-востоке от Центрального континента. Была отбита арафейцами у хагжитов после его рождения и стала независимым государством на одно тысячелетие. Затем двести сорок два года являлась Королевством Гроба Господня, пока хагжиты не выбили крестоносцев обратно на Центральный континент и не восстановили контроль над Арафеей.

Арденау — столица Альбаланда. В городе расположена штаб-квартира стражей и знаменитая школа Братства.

Барбург — карманное герцогство, недалеко от земель Кантонов и Вальзофской горной цепи. Герцог Барбурга является номинальным владыкой, тогда как вся власть сосредоточена в руках кардинала, а следовательно, Церкви.

Несмотря на это обстоятельство, Барбург является просвещенным, светским государством, с толерантностью относящимся к волшебству и иным существам. Именно здесь проживает самое крупное сообщество ведьм и колдунов, лояльных к Церкви. И именно в этом герцогстве был выдан первый патент волшебникам, принявшим крещение.

Богежом — столица княжества Фирвальден, расположена на севере государства.

Боздухан — иное существо. Полностью истреблены на материке из-за своей внешней схожести с чертями. В старину ошибочно считались богами урожая и плодородия.

Братство стражей — история Братства как официальной организации начинается со времен императора Августа, когда он повелел создать орден воинов, борющихся с темными душами. До этого времени стражи в большинстве своем действовали отдельно друг от друга, без четкой организации, лишь иногда объединяясь в городские ремесленные союзы. Несколько следующих императоров, а затем и королей-варваров, захвативших земли империи, поддержали идею развития ордена из-за большого количества темных сущностей в мире.

Довольно долгое время штаб-квартира стражей находилась в Прогансу, но из-за конфликта с королевским домом этой страны стражи перебрались в Альбаланд по приглашению короля Ульрика Скряги.

Руководит Братством совет магистров, количество которых раньше варьировалось, а теперь равняется пятнадцати.

Бригады наемников — наемные отряды, преимущественно из Лезерберга, Фрингбоу и Кантонов, служащие за деньги князьям, герцогам и торговым союзам. В отличие от наемных отрядов других стран бригады являются маленькими частными армиями, финансируемыми в основном городами и формируемыми из числа их жителей. Соответственно часть заработанного во время кампаний уходит в казну города-покровителя.

Бробергер — крупное королевство, обладающее сильной армией и лучшей артиллерией. Столица — Айзергау.

Королевство просвещенных, как его называют в других странах. На его территории расположено несколько университетов, в том числе и лучший из медицинских, созданный на основе хагжитских медицинских знаний, которые восточные люди собирали тысячелетиями. По приглашению короля в Бробергере живет большое количество лучших ученых Центрального континента, развивающих науку, а также художников и скульпторов. Бробергер является главной сокровищницей христианских святынь в мире после Ливетты, столицы Святого Престола.

Бьюргон — королевство, соперничающее с Удальном за обширные территории на юге. В данный момент у власти находится семья узурпатора — мелкие бароны, уничтожившие предыдущую династию во время восстания и захватившие королевский трон.

Валиты — монашеский орден, разбогатевший во время крестовых походов и вывезший сокровища арафейских династий из завоеванной страны. Выражение «богат, словно валиты» очень распространено. Как говорят, валиты являются главными «спонсорами» церковных князей.

Варяы — иное существо, повелитель тумана, сам способный им становиться, если на него посмотрит человек.

Вашский университет — конкурент Савранского университета. Расположен в столице Бробергера — Айзергау.

Ветеция — королевство, имеющее большое количество колоний на островах и Черном материке, ведущее постоянные войны с хагжитами. Поддерживается Церковью ради распространения веры среди язычников дальних стран.

Виенго — иное существо. Способен принимать облик животных, чаще всего оленя. Обладают магией, жестоки, кровожадны, не любят людей и являются королями лесов.

Визаган — иное существо, кровожадный людоед, обладающий магией подчинения. Очень опасны и практически неуязвимы для магии.

Викты — племена варваров, населяющие Волчьи острова. В прежние времена часто совершали набеги на северо-западное материковое побережье.

Вион — третий по размеру город Фирвальдена.

Витильское княжество — горное государство, зажатое между Ровалией и Ольским королевством. Является оплотом еретических учений и колдунов. Церковь Витильска не признает законов Святого Престола, индульгенций, божественности Христа, Троицы и Непорочного зачатия Девы Марии. Благодаря сильной армии, горной местности и помощи чародеев успешно противостоит нападениям христианских государств. Имеет выход к морю и при содействии чародеев, способных противостоять блокаде на море, ведет торговлю с Хагжитским халифатом. Пользуется негласной поддержкой со стороны просвещенной знати Ровалии.

Воины Константина — цепь из статуй колоссальных размеров, протянувшаяся через все южное Прогансу с востока на запад (от восточной границы до океана). Мощные артефакты древности, не дающие темным душам заходить в центр страны. Уничтожены Носителями Чистоты после изгнания стражей из Прогансу.

Гестанские княжества. Обычно различают Западное и Южное — крупные княжества, и Северное, Белое, Лиловое, Лесное, Свирепое и Громкое — более мелкие княжества. Все они заключили между собой военный и торговый, союз. Товары торговцев из соседних областей Гестанства не облагаются налогом, введены законы, смягчающие наказание гостей. В княжествах живут крупные общины иных существ.

Гилин — иное существо. Умеет читать мысли и насылать кошмарные видения. Всеядны, ненавидят людей и особенно — клириков. Обитают в городах в человеческом образе, сильные колдуны.

Грейн — крупнейшая река Центрального континента, берущая свое начало в Вальзофской горной цепи и протекающая через несколько стран.

Гьйендайвье — иное существо. Госпожи страсти, обладающие сильной природной магией, смущающие людей желаниями, умеющие управлять своими жертвами на расстоянии. Одна из древнейших рас на Центральном континенте. Уничтожены во время нескольких военных походов, организованных Церковью.

Далекие острова — архипелаг, открытый мореходами Ветеции.

Дерфельд — один из городов государства Фрингбоу, славящийся своей наемной бригадой. Находится на отрогах Агалаческих гор, которые в свою очередь являются частью Вальзофской горной цепи.

Дискульте — самая южная страна Центрального материка. Именно там находится знаменитый Каменный мыс, где последние годы жил и умер апостол Петр. Мыс — святое место для каждого верующего, и ежегодно в июне множество паломников из всех стран приходят туда, чтобы поклониться святым мощам и получить прощение всех грехов.

Еретические государства — Витильское княжество и Золян.

Есфар — жаркая страна, завоеванная хагжитами и считающаяся родиной множества арафейских пророков, живших там до исхода в Арафею.

Жгун — иное существо. Лесной житель, обладающий сильной природной магией огня, из-за чего по ошибке был причислен к адским созданиям. Уничтожение жгунов ни к чему хорошему не привело. Несколько сотен этих существ едва не сожгли Ливетту и остановились только тогда, когда Папа вышел к ним и дал слово, что их оставят в покое.

Законники — см. Орден Праведности.

Знак — мощная атакующая магия стражей, видимая обычным людям и имеющая разнообразные формы и размеры.

Золян — одно из двух еретических государств, союзник Витильского княжества. В отличие от последнего там верят в целый пантеон богов и лесных духов, настороженно относятся к стражам. На территории болот Золяна находится прямая дорога в ад, через которую периодически на Центральный континент проникают демонические сущности. Дружины Золяна сдерживают нечисть без церковной помощи, что тоже является ересью, но благодаря их полезности на общем собрании христианских государств было решено не трогать Золян, не насаждать там истинную веру и предоставить их самим себе, во всяком случае, пока Церковь будет не готова объявить новый крестовый поход.

Илиата — некогда часть одной большой страны, уничтоженной взрывом мощного вулкана из-за появления из его жерла демонов несколько тысячелетий назад. На данный момент — отдельное государство, почти три сотни лет находящееся под гнетом хагжитов, но отвоеванное во время восстания христианских жителей, поддержанных финансовой помощью со стороны Церкви, флота Ветеции и десанта Дискульте.

Иные существа — общее название других рас, живущих рядом с людьми.

Искровик — иное существо, родственное жгунам, но в отличие от последних обладают магией огня только в период новолуния.

Йомернская порода — порода собак, выведенная в Ньюгорте. Свирепые, лохматые псы славятся тем, что на всю жизнь признают только одного хозяина и слушаются только его приказов.

Каварзере — герцогство, расположенное на полуострове Южного моря. Знаменито своими винами, лошадьми и святыми местами.

Кайзервальд — Королевский лес, или Темный лес. Большой лесной массив в Бьюргоне, прибежище иных существ.

Каликвец — боевой монашеский орден. Воины Господни. Проявил себя в крестовых походах, в борьбе с нечистью и колдунами. Монахи ордена обладают сильнейшей церковной магией и являются великолепными бойцами.

Каменные феи — иные существа. По слухам, исполняют желания, требуя за это безымянный палец.

Кветы — сказочные духи-паучата, по легенде ткущие саваны для праведников. На самом деле — иные существа, обитающие в дуплах деревьев возле заброшенных дорог. Попросить их о помощи может только сильная ведьма.

«Кодекс теней» — законы Братства, которые предписано исполнять всем стражам. Например: уничтожать только темные души, владеть только одним кинжалом, регулярно сдавать кинжал на проверку для учета собранных душ, подчиняться приказам магистров и пр.

Копняк — иное существо. Может взаимодействовать с душами, обладает волшебными способностями, живет преимущественно в стогах, может причинять вред крестьянам, если его не задобрить.

Котерн — столица королевства Фрингбоу.

Кровавый буран — неизвестное явление, раз в десятилетие появляющееся на пустующих трактах, заброшенных лесных дорогах и уничтожающее все, что встречается на его пути.

Лавевдуззский союз — или Торговый союз Четырех братьев. Создан в Альбаланде на основе частного купеческого предприятия. На нынешний момент является богатейшей торговой организацией с представительствами во всех странах и во многих городах.

Лагонеж — княжество на западе материка, поддерживающее стражей и отказывающееся вступать в союз с Прогансу. Знаменито тем, что десять Пап подряд были выбраны из числа кардиналов Лагонежа.

Лезерберг — главный соперник и враг княжества Фирвальден, претендующий на его территорию.

Ливетта — столица Литавии. Здесь расположен Святой Престол.

Лисецк — столица Бьюргона.

Лисецкий бунт — знаменитый бунт, возникший среди черни, недовольной городской управой, отменившей праздничные мероприятия из-за отсутствия денег и плохой погоды. Пущенный кем-то слух, что все деньги украл бургомистр и на этот раз дармовой выпивки не будет, привел к четырехдневным уличным боям, погромам, пожарам, мародерству и гибели большого количества людей. Бунт был жестоко подавлен королем, по приказу которого в город были введены части регулярной армии. Зачинщиков четвертовали на центральной городской площади.

Литавия — сообщество городов-государств, княжеств и герцогств, объединенных в одну страну под знаменем Святого Престола.

Лонн — столица Удальна.

Люс — один из кантонов, также называемый кантоном ведьм из-за того, что здесь прошла самая крупная единовременная казнь ведьм (четыреста три ведьмы).

Малисски — женский монашеский орден.

Мальм — столица Лезерберга.

Нарара — морская держава, соперничающая с Альбаландом и Ветецией в распространении влияния на заморские земли. Единственная страна Центрального континента, на территории которой обитали демоны. Христос изгнал их оттуда и запечатал адские врата.

Носители Чистоты — государственная организация, созданная в Прогансу и охотящаяся на территории страны за стражами. Состоит преимущественно из фанатиков, выискивает и уничтожает стражей, а также тех, кто им сочувствует и симпатизирует.

Ньюгорт — островное государство, некогда одно из самых могущественных, возникшее после развала империи, когда та была покорена варварами. Именно в Ньюгорте в то время базировался последний из великих легионов. В последующие шесть сотен лет королевство захватило обширные территории на Центральном континенте, но спустя время потеряло их после ряда неудачных военных кампаний. Последние отошедшие от Ньюгорта территории стали называть Альбаландом.

В данный момент существует обособленно и закрыто для посещения чужаков.

Одушевленные — предметы, в которых по непонятным причинам зародилась светлая или темная душа. Достаточно редкое и малоизученное явление. Сильные одушевленные могут на некоторое время покидать предмет и бродить в его образе. Чем сильнее одушевленный, тем дольше он может обходиться без возвращения в свою «оболочку».

Озиварис — иное существо, огромный подземный житель-червь.

Окулл — разновидность темной души. Очень опасна, отличается большой проворностью. Даже маленькая рана от когтей окулла является смертельной.

Ольское королевство — основной враг Чергия, претендующий на его территорию и вот уже вторую сотню лет пытающийся добиться от Ливеттского Престола буллы, признающей исконное право за королевской династией Ольска владеть спорными территориями.

Орден Праведности (Lex prioria. Lex talionis) — организация, считающая стражей опасными, созданная на основе финансирования нескольких правительств из числа стражей-бунтовщиков. На данный момент исполняет роль полицейских, контролирующих действия Братства. Люди Ордена имеют точно такой же дар, как стражи (т. е. видят души), но в большинстве своем их магические возможности гораздо слабее, и они не охотятся на темных сущностей.

Орденом управляют жрецы.

Первые — королевская династия Прогансу, потомки которой в той или иной степени в данный исторический период находятся на престолах множества других государств. Основателем династии Первых был император Константин.

При — небольшое морское государство южнее Фирвальдена.

Прогансу — крупное королевство на западе Центрального континента, одно из ведущих на политической арене. Известно тем, что не допускает стражей на свою территорию, где Братство находится вне закона.

Конфликт со стражами возник после того, как Братство отказалось (по другими источникам — не смогло) помочь в спасении королевской династии Первых от темных душ. Из-за бездействия стражей все прямые потомки императора Константина были уничтожены, Братство объявлено преступниками и изгнано из страны. Большое количество стражей погибло там из-за того, что их объявили вне закона. С тех пор доступ стражей в Прогансу запрещен, их функции разделили между собой Церковь, Носители Чистоты и Орден Праведности, хотя справляются они с сильными душами из рук вон плохо, поэтому несколько юго-западных провинций государства считаются опасными для жизни, так как там развелось большое количество темных душ.

Псы Господни — отдел церковной инквизиции, владеющей магией и борющейся не только с обычной ересью, но и с колдунами, ведьмами и порождениями ада.

Пулу — столица При.

Ржав — иное существо, часто недружелюбное к людям. Умеет приманивать золото.

Риапано — столица веры, город-замок, расположенный в центре города Ливетта.

Ровалия — вторая страна на Центральном континенте, где стражи находятся вне закона в связи с тем, что государство не желает платить Братству за контроль над душами. Ровалия — единственная страна, где по необъяснимой причине не появляются темные души.

Рубежное королевство — некогда единое государство, теперь разделенное на три: Чергий, Витильска и Ольское королевство.

Ругару — иное существо-получеловек. Порождение древнего проклятия, часто — плод любви ведьмы и демонической сущности. Порой ругару называют оборотнем, хотя к обычным вервольфам он имеет крайне отдаленное отношение и ближе к нечисти, адским псам и темным терьерам ночи.

Руже — столица Прогансу.

Савранский университет — старейший университет Центрального континента, главный конкурент Вашского университета. Был основан по приказу сына императора Константина. Среди выпускников университета большое количество известнейших ученых, писателей, художников, философов и лекарей, изменивших представление о науке и искусстве.

Садодд — библейский город на территории Арафеи, где жили солдаты императора Селестина. Город, погрязший в грехе и уничтоженный ангелами Господа за один час вместе со всем населением.

Сарон — княжество на юге Центрального материка, где большинство жителей — потомки хагжитов, смешавшиеся с местным населением. В Сароне правит султан, а не князь, но вместе с тем в государстве христианская религия. Сарон славится своей непримиримой позицией, противящейся истинной хагжитской вере, богатством, роскошью, дорогими дворцами и фейерверками. В княжестве уничтожаются любые иные существа и не запрещено рабство.

Саронский шелк — производится в Сароне, единственной стране на Центральном континенте, обладающей секретом разведения шелкопряда. Саронский шелк является роскошью, за которую в былые времена покупались целые графства.

Сигизия — часть некогда цельной страны (другая часть — Илиата), уничтоженной взрывом огромного вулкана. Остров до сих пор находится под властью хагжитов и является прибежищем для хагжитских пиратов.

Скирр — иное существо, внешне похожее на бородатого карлика, живущее под землей, в пещерах, в горах. Обладает сильной магией земли, недружественен к людям.

Солезино — столица герцогства Каварзере.

Старга — иное существо. Кровопийца, охотящаяся на людей. Обладает сильной магией исцеления. Чтобы жить, старге требуется пить кровь один раз в месяц, сельдерей является для нее смертельным растением.

Степняка — иное существо.

Стражи — представители Братства, люди, обладающие способностью видеть души и одушевленных. Охотники за темными душами.

Темнолесье — самый загадочный из лесов, занимает территорию, равную целой стране, на острове в море. Последний оплот иных существ.

Темные души — сущности, остающиеся после смерти некоторых грешников, способные перерождаться и изменять облик, который сильно отличается от человеческого. Остаются в этом мире, так как боятся суда и ада. Причиняют вред живым людям, за счет которых и существуют в нашем мире.

Тинник — иное существо. Водяной.

Топлун — иное существо. Охотится на людей, утягивает в омут, где пожирает.

Топляна — иное существо, недружелюбно настроенное к людям.

Тринс — второй по величине город Фирвальдена.

Удальн — герцогство, конкурирующее с Бьюргоном. За последние сто лет воевало с ним восемь раз.

Фалед — столица кантона Лис. Здесь добывают руду, из которой делают фаледскую сталь.

Фигура — одна из сторон магии стражей. Фигура, в отличие от знака, невидима обычным людям, гораздо менее разрушительна и в основном применяется не как атакующее заклинание, а как способ ослабить душу, вынудить ее появиться, отступить и т. п. Впрочем, существуют и атакующие фигуры, но их мало.

Физ — иное существо. Живут в лесу, часто впадают в спячку и срастаются с деревьями в единый организм.

Фирвальден — княжество, воюющее с Лезербергом. Известно в основном торговыми союзами и вольностями, а также тем, что когда-то поддержало идею создания Ордена Праведности, выделив стражам-бунтовщикам большие денежные кредиты.

Фрингбоу — небольшое государство, разделенное горной цепью на две половины.

Хагжиты — жители восточных стран, которым запрещен въезд в большинство христианских государств, если на то нет особых разрешений или распоряжений. Несколько общин хагжитов (в основном купцов) есть в южных странах Центрального континента.

Чергий — некогда одна страна с Ольским королевством, отколовшаяся от него после войны за престол. Чергий и Ольское королевство до сих пор спорят, какая из династий имеет большее право находиться на троне, и не могут решить вопросов независимости государств.

Шапри — иное существо, также называемое адским лесничим. Живет в симбиозе с лесом.

1

Душа Христа. Одна из молитв.

2

Еретик (устар.).

3

Н о н а (девятый час) — молитва, читаемая приблизительно в три часа дня.

4

М у ц е т — длинный жилет серого или черного цвета, обшитый фиолетовым шнуром.

5

Особый закон (лат.).

6

Закон возмездия (лат.).

7

Молитва святому Михаилу Архангелу

8

«О, тот день слёз, когда восстанет из праха виновный грешный человек…» «Dies irae» («День Гнева») — церковный гимн.

9

Угроза гневным острием (одна из стоек в фехтовании мечом).

10

То есть стать кардиналом.

11

Помни о смерти (лат.).

12

Вечерняя католическая молитва

13

«Кодекс теней» — ряд законов Братства стражей.

14

Арденау — столица королевства Альбаланд. Здесь имеется в виду Братство стражей, штаб-квартира которого находится в этом городе.

15

Б у л л а — здесь «печать».

16

«О душах, их существовании и законах, к ним применяемых».

17

Конгрегация — совокупность монастырей, следующих одному и тому же уставу.

18

Ферберг — город в кантоне Южный Бранденбау, славящийся своими оружейниками.

19

Маленький, слабый, низкий (лат).

20

Белая стена — монастырь ордена валитов в Литавии, разоренный отрядом наемников во время Сорокалетней войны. Псы Господни устроили охоту за убийцами монахов и уничтожили их в течение следующих пяти лет.

21

Псалтирь. 118:176.

22

Фараон — старое карточное название короля.

23

Псалтирь. 105:29.

24

Юстирский пот — болезнь, названная так по имени города Юстира, где она впервые появилась за пятьсот лет до Рождества Христова. Как говорят старые хроники, болезнь завезли по торговым путям с Востока, захваченного легионом демонов.

25

Ш у к о (цыг.) — красивый.

26

Вспомогательная часовня, пристраиваемая к основному храму.

27

Вельзевула также называют Повелителем мух. Мухи считаются грешными душами, которых собирает Вельзевул под свое знамя. Одним из его обликов является чудовищная муха.

28

Прошедшие полный курс обучения в медицинском университете (имели право на врачебную практику).

29

М и т р и д а т — опал.

30

В Средние века хирурги образовывали свое братство и считались гораздо ниже по регалиям и социальному положению, чем другие врачи, выступая в роли исполнителей или же слуг. Так, например, к братству хирургов также относились люди таких профессий, как костоправы, цирюльники (кровопускатели), банники (мозольные).

31

Сень над престолом, поддерживаемая колоннами.

32

Газир, он же Азраил, — демон смерти.

33

С а в л (Саул, Шауль) — имя «апостола язычников» — Павла.

34

Здесь приводится неточная цитата из Книги Притчей. 26:11.

35

Здесь имена демонов.

36

«Догмы тьмы» — свод негласных законов сообщества ведьм и колдунов. Им следуют так называемые истинные ведьмы, не ставшие заключать союз с Церковью и преследуемые инквизицией.

37

К о п н я к и (они же стожники) — иные существа, живущие по соседству с людьми, в основном — в полях. Предпочитают селиться в стогах. Обладают уникальными магическими способностями.

38

Наука о смерти.

39

Т а л е ж — город на юге Альбаланда, славящийся своими белошвейками, кружевами и ткацким производством.

40

Старга (деревенск.) — упырь, пожиратель крови, принимающий вид пожилой женщины. Одна из иных существ.

41

Гримуар — книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержащая еще какие-либо колдовские рецепты. Марбас — один из демонов.

42

Карточная игра.

43

H.3. 2-е Коринфянам. Глава 12, стих 10.

44

Р у б у с (от лат. rubus) — малина.

45

Название золотого дуката в Фрингбоу.

46

Узкая, обычно отлогая береговая полоса.

47

Ровалийская шпага — название широкого тесака длиной чуть больше локтя со шпажной гардой.

48

К а л и к в е ц — представитель монашеского ордена, основанного в честь святого Каликвия, непримиримого борца с ересью, новыми догматами и сатанинским отродьем. Монахи этого ордена обладают магией, свойственной Церкви

49

Алгол (Алголь) — звезда бета Персея, также известная, как Глаз Медузы или звезда Сатаны. Переменная звезда, меняющая свою яркость с течением времени, отчего кажется, что она мигает.

50

Святая Агата отмечается 5 февраля.

51

Административно-территориальная единица в княжестве Фирвальден. Часто — маленький город или крупная деревня.

52

Ругару (Rougarou, Roux-Ga-Roux, Rugaroo, Rugaru) — оборотень.

53

День начала Великого поста.

54

В августе.

55

Аэрго (виенго) — друг.

56

Ваэлго (виенго) — видящая.

57

Откр. 12, 9.

58

«Отче наш».

59

Гнилое яблоко — один из сильнейших ядов.

60

Эсу — серебряная монета Прогансу, равняется 25 граммам серебра. 1/24 эсу содержала в себе чуть больше грамма серебра.

61

Викарий Христа — официальная должность Папы.

62

По правилам конклава Ливетты, если кардиналы не могли выбрать Папу в течение трех дней, их пищевой рацион сокращали вдвое, а если решение не было принято через одиннадцать дней, еда заменялась лишь водой и хлебом.

63

Пасхальный гимн.

64

Из глубины взываю к тебе. Господи! Господи, услышь голос мой (лат. Пс. 129. 1–2). Начало покаянного псалма, отходной молитвы, которая читается над умирающим.

65

Благословить воду — термин, принятый в католической церкви. Общеизвестное значение «освятить воду».

66

Созвездие летнего неба.

67

Название бургомистров в Кантонских землях.

68

Отчитка — чтение молитв с целью изгнания бесов из одержимого ими человека.

69

Имеются в виду поленья, сложенные определенным методом и горящие под земляной насыпью для получения древесного угля.

70

Начало 90-го псалма.

71

Здесь: не обрезанными по краям.

72

День святого Антония — 13 июня.

73

Фиолт — заместитель бургомистра, отвечающий за определенный городской район.

74

Краткая молитва покаяния.

75

В Риапано существует пять старых башен. Каждая из них защищает свой сектор святого города, и важность башни идет от большего к меньшему. Соответственно лейтенант Третьей башни — достаточно высокая должность в гвардии.

76

Пояс католического священника.

77

Глава Апостольской пенитенциарии, одного из церковных трибуналов.

78

Три рубина на цепи в Ливетте носили виконты. Виноградная лоза — отличительный военный знак, жаловался дворянам за храбрость во время военных действий.

79

Разновидность регби, популярная в Ньюгорте.

80

Скочатори — защитники первой линии обороны, также называемые кулаками.

81

Датори — защитники второй линии обороны, также называемые щитами.

82

Индьетро — ловцы мяча.

83

Инананци — нападающие.

84

Монастырь Святого Кларина, основанный в горах Дискульте в 260 году от Рождества Христова, располагал крупнейшей библиотекой на то время. По сути дела, неприступный монастырь являлся главным хранилищем запретных знаний, охраняемых церковью. В результате великой чумы, уничтожившей около восьмидесяти процентов населения южных стран и княжеств, все хранители монастыря погибли. Папа Иоанн Второй принял решение перевезти библиотеку в Риапано.

85

Стола, рочета, моцетта — элементы облачения священника.

86

Епископ Ливетты, викарий Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, Великий понтифик, Примас Литавии, архиепископ и митрополит провинции Товерда, суверен государства-города Риапано, раб рабов Божьих.

87

26 июля.

88

Ландрат — глава района-региона страны.

89

Узкая и низкая полоска наносной суши, отделяющая лиман от моря.

90

Черный, с рыжими подпалинами.

91

Разновидности темных душ.

92

Один из видов пыточного инструмента с раскрывающимися лепестками.

93

Иов. 41, 1.

94

Часть ледника, спускающаяся со склона горы. Характеризуется большей скоростью движения льда, чем у равнинного ледника, и хаотическими разрывами поверхности.

95

«Придите, верные» — католический гимн.

96

Молитва около 9 часов утра.

97

Лаудеса — молитва, которая начинается в 5 часов утра.

98

Помещение для хранения скелетированных останков.

99

Аширит — драгоценный камень, который находят в хагжитских горах. Ученые из Савранского университета называют его диаптазом — он имеет потрясающий, насыщенный ярко-голубой цвет, который порой дает бирюзовый оттенок.

100

Бурая или рыжая масть, со светлой гривой и хвостом.

101

Хусария — тяжелая чергийская кавалерия, часто гвардейская княжеская конница. Всадники облачены в тяжелые кирасы, открытые шлемы, поножи, наручи и вооружены длинной кавалерийской пикой, мечом и несколькими пистолетами.

102

Оружие с прямым клинком длиной один-полтора ярда. Ближайший «старший родственник» фальчиона и тесака.

103

Душан Хольгиц по прозвищу Черный Ворон — знаменитый воевода, разбивший под Бгжевом армию султана хагжитов, которая в шесть раз превосходила по численности армию тогда еще единого Рубежного королевства. Национальный герой чергийцев и ольсковицев.

104

Здесь: отряд из двадцати человек.

105

Наемные инженерные войска, используемые для постановки укреплений и осадных работ.

106

Доломан — короткая куртка со стоячим воротником.

107

Здесь: наемные отряды.

108

Здесь: наемный отряд.

109

Катценбалгер (кошкодер) — короткий меч ландскнехтов.

110

Король Ольского королевства.

111

Бездельник.

112

Главный в таборе.

113

Серебряная монета.

114

Крупная золотая монета, аналог флорина.

115

Аналог игры «Камень, ножницы, бумага».

116

Гера подражает Проповеднику и цитирует Книгу притчей Соломоновых (24, 32).

117

Заместитель бургомистра или мэра.

118

Здесь: мелкая серебряная монета, которую используют преимущественно в восточных кантонах.

119

Деян. 17,30.

120

То есть когда я стану кардиналом.

121

От лат. caecus — слепой.

122

Притч. 29, 3.

123

Притч. 23, 27.

124

Мф. 21,31.

125

Притч. 22, 14.

126

Мф. 21,32.

127

Притч. 7, 10.

128

Вионский кинжал, или нож вионских мясников — нечто среднее между крупным кинжалом и небольшим тесаком.

129

Имеется в виду казнь через сожжение, так как Церковь в данном случае не убивала еретиков, а лишь получала от них признание в ереси и просила светские власти судить таких людей, не проливая крови, т. е. прося смерти через удушение, утопление или сожжение.

130

Собрание кардиналов для решения важных вопросов. В том числе и для разрешения инквизиции жестко действовать на территории монастырей, военных ординариатов, аббатств и епископств в обход епископа, настоятеля или аббата.

131

Облаченные в белое — пилигримы.

132

Уважительное обращение к женщине в Хагжите.

133

Рим. 14,8.

134

Глава района, одна из руководящих должностей дворянского собрания провинции.

135

Мастеровой топорик — небольшое оружие с тонким лезвием, которое обычно носят за поясом, по аналогии с кинжалом. Является необходимым атрибутом ремесленников отдельных мастеровых гильдий.

136

Провинция.

137

Числ. 14, 11.

138

Пс. 61, 9.

139

Кирха — церковь.

140

Мы люди и не причиним тебе вреда. Успокойся. Нам нужны лишь ответы.

141

Промискуитет — беспорядочные неограниченные половые связи.

142

Сооружение в храмах для хранения предметов религиозного поклонения.

143

Вместилище для хранения особо ценных религиозных реликвий.

144

Демоническая копия, злое существо, принимающее облик человека, или же темная сущность личности.

145

Собрание кардиналов.