Старший лейтенант государственной безопасности Клим Андреевич Петельников не любил, когда его не ставили в известность — не потому, что считал себя самым важным человеком, а потому что неприятности почти всегда начинались именно так.

Сначала где-нибудь принимали решение, а потом оно начинало жить собственной жизнью, то есть одна половина тех, кто должен был это решение исполнять, неправильно поняла другую половину.

После чего последствия приходилось разгребать уже ему, Петельникову.

Утром, явившись в Управление (в институте, где у него была должность помощника директора по найму и увольнениям, Клим бывал не каждый день), Петельников получил от дежурного тонкую папку сегодняшних рассылок.

Бумаг там оказалось немного — сводка с фронтов (малоутешительная, но хотя бы Лужский рубеж держался) — да выписка из протокола вчерашнего заседания президиума Ленгорисполкома.

Петельников машинально расписался, сел за стол, начал читать.

Выписку ему прислали, потому что она непосредственно касалась подведомственного ему института.

Вопрос о пищевых дрожжах.

— Всё-таки добились, настырные ребята… — усмехнулся он.

Шарков, значит; пробил-таки; неожиданностью для Клима это не стало — ещё в июне было ясно, что Василий Иванович просто так не успокоится.

Он читал дальше.

Шорников — тоже логично. Пётр Петрович из молодых, да ранний. Способный, но и честолюбивый и да, любит «одеяло на себя тянуть», как говорит товарищ Шарков.

А дальще… Петельников вдруг остановился.

Это что ещё за ёлки-палки?.. «Тов.Шереметьев»? Он-то откуда там взялся?

Клим ощутил неприятный укол. Почему он, Петельников, ничего об этом не знал?

Да, получалось, что тов. Шереметьев там не только присутствовал, но и выступал. Младший лаборант, вчера из техникума, даже без высшего образования!..

Это было уже необычно, до крайности необычно.

Клим несколько раз и очень внимательно перечёл текст. Усмехнулся посрамлению Пети Шорникова — знай наших! С нашими институтскими не связывайся!..

Но шутки шутками, а дело вырисовывалось совершенно непонятное.

Шереметьев этот и раньше привлекал внимание Клима — как война началась, парня словно подменили. До этого — ничего особенного, анкета чистая, характеристика хорошая, ухаживает, правда, безо всякого успеха, за секретарём комитета комсомола Крыловой

Работает аккуратно. Начальство о нём отзывается хорошо, но ничем не выделяет. Таких в институте десятки.

А потом…

Петельников взял карандаш, блокнот и стал расписывать.

Всё началось буквально на следующий же день после начала войны.

Шереметьев вдруг полез туда, куда раньше сроду бы не лез. Вмешался в историю с демонтажем автоклавов, выступил на митинге, убедил Шаркова не бросать работу. За считаные дни сумел организовать людей, которые прежде почти не работали вместе. Потом появился этот штамм. Потом — опытная установка. Потом — цеха на других предприятиях. Теперь вот Смольный.

Родители тоже встали рано — отец в эти дни уходил на завод, едва рассветало.

На кухне мама хлопотала у примуса, помешивая что-то в небольшой чугунной сковородке. На столе лежал свежий батон, а дальше, вдоль стены, выстроились пакеты с крупой, несколько бутылок подсолнечного масла и два килограмма сахара ждали своей очереди, чтобы их пересыпали в большую жестяную банку.

Мама была довольна, а отец отчего-то сидел мрачнее тучи.

— Проснулся наконец, — буркнул он.

Это было несправедливо — проснулся я очень рано, куда раньше, чем требовалось. Но папа был чем-то очень раздражён.

Я взглянул на мать — она только улыбнулась, немного сконфуженно, мол, что ж поделать, если отец… ну вот такой.

— Вчера после работы успела…

— Успела! — перебил отец. — Полкнижки сняла! Накупила, словно… словно… — он, наверное, хотел сказать «словно перед войной», и осёкся.

Потому что война уже шла.

— Не полкнижки, — возразила мама.

— Какая разница!

Так, значит, мама-таки решилась — забрала деньги из сберкассы и, как говорили в моё время, «отоварилась». Судя по количеству масла и сахара — явно успела пройтись по коммерческим магазинам, пока там ещё было что покупать.

— Нахомячила, — бурчал отец. — Всю кладовку забила! И антресоли!.. Я ей толкую, мол, куда столько, а она — пригодится, мол, запас карман не тянет!..

— Пап, не ворчи. Мама всё правильно делает. Деньги есть нельзя, а макароны — можно.

Отец только фыркнул сердито.

— Вот именно, дорогой мой, — подхватил мать, явно обрадованная моей поддержкой. — Денег ещё заработаем, а вот продукты потом можем и не купить.

— А ты больше тёток в очереди слушай, они ещё и не такого наговорят!..

— Тётки в очереди, между прочим, говорят, что немцы уже под Лугой, — мама упёрла руки в боки. — И у Светланы Борисовны из двадцать пятой квартиры дочь с окопов записку передать сумела — пишет, что немцы подошли, бои каждый день. Это тоже слухи?

В данном конкретном случае слухи, увы, были совершенно правдивы.

Мама пристально взглянула на меня — потому что за последний месяц я тоже старался при первой возможности что-то купить из того, что долго хранилось. Тёплой одежды у нас хватало, а вот продуктов, чтобы хранились бы долго — нет.

Я ни разу не сказал прямо: «Будет блокада», но, похоже, мать уже давно сама сделала выводы.

— Зато теперь у нас дома есть запас, — сказала она уже твёрже. — Хоть какой-то.

Отец только рукой махнул.

— Паникёрша…

Нет, отец не был неправ — для июля сорок первого подобная закупка действительно выглядела почти паникой.

Но я-то уже словно наяву видел пустые полки, хлебные карточки и длинную зиму, до которой оставалось всего несколько месяцев.

Мы едва успели дойти до Валиного подвала, как навстречу нам выбежал взмыленный мужчина лет пятидесяти, лысый, но с аккуратно подстриженными усиками. Возмущаться он начал, едва нас завидев.

— Товарищ Горохова! Валентина!.. Это как понимать, это что за поведение⁈

— А что случилось, Сергей Сергеевич? — медоточиво осведомилась Валя и состроила Сергею Сергеевичу глазки.

— Как это «что»⁈ Как «что»⁈ Я прихожу в свой кабинет, собираясь ехать на важное совещание в главк, и нахожу на столе… — тут он аж задохнулся в праведном гневе, — и нахожу вашу записку! Возмутительную записку, между прочим!..

Он извлёк из кармана пиджака смятый клочок бумаги.

— «Ваш пропуск в столе отв.сотр.Гороховой»!.. Безобразие!.. Какой же вы «отв.», если забираете чужие документы⁈ И на каком основании⁈ И как вам это удалось⁈

— Такой и «отв.»! — бестрепетно парировала Валя. — Вы, Сергей Сергеевич, опять уедете в главк, а с утра в исполком, а днём в «Ленсахар» — а заместители ваши вопросы не решают, на вас ссылаются!.. А что мы пропуск ваш подобрали — так вы его сами из кармана выронили, следить надо за своими документами, товарищ главный инженер!..

«Интересно, Сергей Сергеевич пропуск свой и впрямь выронил — или лихая Валентина, аки конница Будённого, у него со стола утащила?..»

Я взглянул на Ленку — судя по её выражению, она задавалась тем же вопросом.

— Но пропуск мой — он у вас?

— У меня, Сергей Сергеевич, у меня. Но нам кое-что от вас потребуется.

— Вы шантажистка, товарищ Горохова!

— Никак нет, Сергей Сергеевич, нам просто два котла нужны, — ангельским голосом сообщила Валя.

— Два котла? А больше вам ничего не нужно?.. — Сергей Сергеевич закатил глаза.

— Нужно, Сергей Сергеевич, — вступил я. — Четыре чана нужно. И соответствующая обвязка.

— А вы… — главный инженер наморщил было лоб, затем покосился на Ленку Крылову и вздохнул. — Всё, уже понял. Вы и есть тот самый товарищ Шереметьев, из-за которого весь этот сыр-бор, а всякие несознательные сотрудницы, — он метнул огненный взор на скромно потупившуюся Валю, — идут на… на…

— Не сердитесь так, Сергей Сергеевич, дорогой. Ну, хотите, я вас поцелую? Когда чаны найдём!..

— Товарищ Горохова! — в ужасе возопил главный инженер.

— Молчу-молчу. Вот, меня даже и не видно, — и Валя спряталась у меня за спиной.

— Сергей Сергеевич, — сказал я, — давайте поговорим серьёзно. У вас есть возможность развернуть массовое производство дрожжей без серьёзных переделок производства…

— Без серьёзных переделок⁈ — взорвался Сергей Сергеевич. — Товарищ Шереметьев, вы наверняка хороший специалист по дрожжам, но здесь так просто ничего не выйдет!..

И после этого Сергей Сергеевич целую четверть часа, наверное, обстоятельно объяснял, почему без сноса половины фабрики запросы наши удовлетворить никак не получится.

Последняя его ссылка была на «необходимость выполнять план по поставкам в сеть коммерческой торговли».

— Сергей Сергеевич, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Враг на Лужском рубеже и рвётся на восток. Как вы думаете, сколько ещё продержится эта ваша «коммерческая торговля»?

Повисла тишина.

— Сколько б ни продержалась, — буркнул Сергей Сергеевич, глядя в сторону. — А только за срыв плана нас по головке не погладят.

— План у нас уже новый есть, — я кивнул Лене, та быстро протянула лист с решением горисполкома. — И, Сергей Сергеевич, вы, как инженер, прекрасно понимаете, что, в случае ухудшения обстановки — а мы обязаны готовиться именно к худшему, чтобы оно не застало нас врасплох! — городу куда больше нужны будут белково-витаминные добавки, нежели пирожные? Причём и белок, и витамины нужны будут в очень больших количествах — а, кроме вашей фабрики, начать выпуск сухих пищевых дрожжей немедленно смогут всего несколько предприятий, на пальцах одной руки пересчитать можно, и ещё пальцы останутся.

Валя — то есть товарищ Горохова — уже запустила опытную установку, на том оборудовании, что буквально валялось под ногами. Теперь это надо масштабировать.

— Не на чем масштабировать, — проворчал Сергей Сергеевич. — Мы и так задействовали все резервы. Вчерашний металлолом в строй вернули, у меня сердце кровью обливалось, на чём приходится теперь работать!..

— Сергей Сергеевич, мы не только насос привезли, но и гидролизата шесть бочек, с Васильевского. Если сейчас не хватает автоклавов для гидролиза древесины, можно работать по временной схеме, организовав подвоз сырья с других предприятий. Давайте тогда чаны сейчас поставим, а автоклавы будем и дальше искать. Но, если я вам принесу решение о корректировке плана — вы сможете перестроить технологическую схему? И, уж коль металлолом работать заставили, то и тут справитесь.

Сергей Сергеевич хмыкнул.

— Бумага, это, конечно, хорошо; что же до чанов… Пожалуй, я сейчас припоминаю, лежал у нас совсем уж никуда не годный лом…

— Сергей Сергеевич, вы же сами говорили — это заначка наша, чтобы план по вторчермету за третий квартал выполнить! — наябедничала Валя.

— От вас, товарищ Горохова, ничто не укроется, — главный инженер вздохнул, но без особого раздражения. — Идёмте, поглядим этот самый металлолом.

Он развернулся и быстрым шагом направился через цех. Мы двинулись следом.

Минут через десять, обойдя едва ли не половину фабрики, главный инженер привёл нас к самой дальней ограде за складом, где под покосившимся навесом громоздилась груда списанного оборудования.

— Вот… — буркнул он. — Смотреть страшно, но на переплавку всё-таки не сдали…

Под навесом обнаружились четыре больших лужёных чана. Полуда местами облезла, металл покрылся пятнами ржавчины, кое-где виднелись грубые сварные швы. Один чан был вообще весь перекошен, у другого отсутствовала половина крепежа.

Сергей Сергеевич обошёл их кругом, постучал костяшками по бокам и неожиданно сказал уже совсем другим голосом, деловым и собранным:

— Корпуса ещё живые… Вот здесь усилим… Здесь заплату поставим… Эмаль восстановим…

Он присел возле нижнего патрубка, покрутил вентиль и удовлетворённо кивнул.

— А вот краны все на месте, хоть и ржавые. И слив снизу сделан как надо, новый ставить не придётся…

Да, это был настоящий главный инженер. Пока речь шла о приказах, планах и коммерческой торговле — чиновник, отвечающий за выполнение показателей. Но стоило оказаться возле железа — и чиновник этот исчез, остался бывалый и опытный инженер.

— Сергей Сергеевич, — сказал я, — берём?

Он посмотрел на меня с даже некоторым удивлением.

— А что ж тут колебаться, товарищ Шереметьев? Конечно, берём. Добру пропасть не дадим, оно ещё послужит… Так, товарищ Горохова! Зная ваши, э-э-э, пробивные способности, вот вам записка, ступайте к такелажникам. Скажете, чтобы эти четыре чана сегодня же вытащили, очистили и в ремонтную мастерскую. Полуду восстановить, арматуру перебрать, прокладки заменить… И чтобы к понедельнику были как новенькие.

Он быстро набросал записку на листке из блокнота, протянул Вале.

— Поставим в шестом цеху. Они там скорее всего… и впрямь перепрофилироваться станут. Не до коммерческой торговли будет, чую, правы вы, товарищ Шереметьев…

— Спасибо, Сергей Сергеевич! — Валя вся аж просияла.

Сергей Сергеевич лишь тяжело вздохнул и, словно оправдываясь перед самим собой, проворчал:

— Ну вот… Теперь и я в вашу авантюру влез по самые уши.

— Поздно отступать, — весело сказала Валя.

— Это я уже понял, товарищ Горохова.

И, впервые за весь разговор Сергей Сергеевич улыбнулся по-настоящему.

Когда мы наконец выбрались со двора фабрики, уже смеркалось — точнее, длинный ленинградский вечер постепенно, незаметно соскальзывал в белую, пока ещё белую ночь.

Они были уже на излёте, белые ночи сорок первого года.

Полуторка поджидала нас у ворот. Бочки с гидролизатом уже выгрузили. Завидев нас, Зайцев демонстративно посмотрел на часы, потом на небо.

— Обещались к шести в гараже быть… — ворчал он, заводя двигатель. — А теперь механик опять скажет, что я машину вовремя не сдал. Ему ведь всё равно, что вы тут Родину спасаете.

— Извините, товарищ Зайцев, — сказал я, забираясь в кузов и протягивая Лене руку.

— Да ладно уж… Садитесь. Всё равно обратно порожняком ехать.

День выдался такой, что разговаривать не хотелось никому. Полуторка подпрыгивала на выбоинах в брусчатке, Зайцев сосредоточенно крутил руль, я перебирал в голове завтрашние дела.

«Красная Бавария», «Вена», Ленинградский дрожжевой завод — с ними я планировал вообще сразу поставить готовую технологию; им-то, думал я, наши кустарные чаны не нужны, и вообще он гнал пекарские дрожжи и был полностью загружен.

А ещё надо проверить результат очередного УФ-облучения, надо поехать на заводы вторчермета, надо поговорить с Макаром Егоровичем насчёт переделки под гидролиз опилок обычных котлов, способных выдержать шесть-восемь атмосфер давления…

И кислота, кислота обязательно!.. Сырьё уже пошло, но хватит ли его на всю блокадную зиму, особенно, если мы развернём массовое производство?..

— Саша, — Ленка сидела рядом, вцепившись обеими руками в деревянную скамью — полуторку немилосердно подбрасывало. — Саш, а я ведь сегодня хорошо справилась?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я даже не понял, о чём она.

— Лен, ну, конечно — если бы не ты, мы бы половины сегодняшних дел не сделали, — сказал я совершенно искренне.

— Я не про это, — она досадливо отвернулась.

Теперь я уже окончательно ничего не понимал.

— А про что?

— Ни про что. Неважно. Забудь.

И обиженно молчала всю дорогу до самого дома.

Я же так и не понял, что именно сказал не так.

Работала она сегодня прекрасно, я ей это сказал; чего ещё от меня требовалось?

Мы переехали мост, мой дом был уже рядом; я невольно прикрыл глаза — всё-таки день сегодня выдался трудный.

Почему-то вспомнилась Инна.

Виделись мы с тех пор, как я побывал у неё в гостях, всего несколько раз и это никогда не были обычные свидания — так, как встречаются мужчина и женщина. Я помог ей с соседом; потом она сама однажды зашла в институт. Пропуска у неё, разумеется, не было, и вахтёр вызвал меня из лаборатории:

— Там гражданка одна вас спрашивает. Говорит, из артели.

Я тогда решил — что-то случилось и ей нужна помощь, хотя уже понимал, что Инна не любила просить. Даже когда ей действительно было нужно, сперва объясняла, почему иначе никак, словно заранее оправдывалась за беспокойство.

Она нравилась мне именно этим. Не красотой — хотя красивой она, конечно, была — и не той растерянной беззащитностью, которую так охотно приписывают беженкам. Ничего беззащитного в Инне не было. Она потеряла дом, не знала, что стало с близкими, оказалась в чужом городе с ребёнком на руках — и всё равно держалась так, будто это не беда, а просто ещё одна работа, которую надо выполнить.

Тихо. Без жалоб. Без ожидания, что кто-нибудь непременно придёт и спасёт.

Наверное, потому я и думал о ней чаще, чем следовало бы думать о почти незнакомой девушке.

Шарков усмехнулся.

— Ладно, поезжайте, Александр Сергеевич, только очень вас прошу — обойдитесь там без революций. Посмотрите, что у них происходит, поговорите с людьми…

— Само собой, Василий Иванович. Нет, я не собираюсь там ни с кем воевать и уж тем более не стану никого перевоспитывать, даже если очень захочется. Нам нужна работающая площадка, а не… витрина для…

— Для обкома партии, — докончил Шарков.

— Именно. Петя решил играть по другим правилам, мы их приняли. Очень хорошо, но дрожжи нужны здесь и сейчас, и как можно больше — чтобы заложить сухой порошок на хранение.

— Вас послушать, — вздохнул Шарков, — вы к голодной зиме готовитесь.

Да, конечно, хороший инженер — а Шарков был не просто хорошим, он был выдающимся инженером — не мог не сделать определённые выводы; просто пока ещё он сам не готов в них поверить.

— Разумеется, Василий Иванович, — сказал я как можно спокойнее. — К голодной зиме любой из нас готовится — и только потому она не случается.

— Хороший ответ, — одобрил Шарков. — Я, пожалуй, тоже так отвечать стану, на обвинения в паникёрстве, перестраховке и прочей «нерациональной трате ресурсов».

— Именно, — я кивнул. — А с Шорниковым… я ж не воевать туда еду. Увижу, что они действительно чего-то не могут получить — победителя из себя строить не стану, мы сейчас в одной лодке; поможем, чем сможем.

— Абсолютно верно, — согласился замдиректора. — А я меж тем займусь дрожжевым заводом. Они, конечно, должны быть заняты по горло, но… свободное оборудование и у них должно найтись.

Я молча кивнул.

Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.

Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…

На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…

Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.

А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…

И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».

Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?

Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»

И я сейчас как раз «лытал» от дела.

…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..

— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.

Я вылез.

Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.

Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.

А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.

И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.

Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.

Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.

Руки мои меж тем уже открыли тяжёлую дверь, что вела в главное здание — лестница наверх, к аудиториям; лестница вниз, в подвал — где все и всяческие клубы с секциями вывешивали свои доски объявлений, где собирались туристы, «лесные, водны и горные», словно эльфы из сказок; где менялись снаряжением, искали соратников, организовывали «выходы» и «выезды»…

И я вдруг поймал себя на том, что негромко напеваю себе под нос ту самую «Бригантину», что мы пели хором — и которую начали петь ещё до войны.

У неё был красивый, сильный и низкий голос, и она отлично играла на гитаре. И мы замирали, сидя у костра, слушая, как она поёт — а я мог только мечтать, чтобы подойти и заговорить.

Ничего ещё нет, и дома её на углу Художников и Просвещения, дома, где ты поджидал её в подъезде, чтобы вместе пойти на занятия…

…Подвал Политеха — длиннейший коридор, протянувшийся через всё здание — был пуст. Я остановился перед участком стены — память не подводила, именно здесь висел стенд секции горного туризма, увешанный записками и записочками, на вырванных листках в клеточку…

Сейчас её ещё нет, она появится много, много позже…

Я повернулся и пошёл назад.

Прошлое не воротишь, и ту юность не проживёшь опять. И девушка, от которой ты не мог отвести глаз на занятиях (вместо того, чтобы писать конспект лекции) так и уйдёт в свою собственную жизнь, лишь улыбнувшись в ответ на робкие твои ухаживания.

'Вот и закончился круг,

Помни, надейся, скучай —

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай…' [2]

Но не думай о прошлом, его нет — а ты есть, совсем иной, чем тогда.

Иди обратно и не вспоминай своё настоящее имя. Оно умерло, там, в далёком будущем, что ещё не настало и долго ещё не настанет. Ты — Александр Шереметьев, и прожить должен так, чтобы всё это имело бы смысл.

Я вышел к остановке трамвая, почти ничего не видя вокруг.

'Как пела она, и вздымался огонь, и дружба была горяча,

И ты ведь не знал, и знать не хотел, тепла от другого плеча,

И виделось так, что путь прям и широк, от ветра не прячь глаза —

Но сдвинулись тучи, кривая тропа, и звёзды закрыла слеза…'

Довольно, хватит!

Сколько у тебя установок ещё не запущено, товарищ Шереметьев?

У кого немцы на Луге и оборона вот-вот будет прорвана?

Отставить лирику.

Когда я вернулся в институт и заглянул к Шаркову, Василий Иванович стоял у окна с телефонной трубкой в руке.

— Да поймите же вы, — говорил он с неожиданным для меня раздражением. — Не интересует меня этот ваш квартальный отчёт. Меня интересует, работает завод или нет…

Он замолчал, слушая ответ.

— Понятно… Спасибо… Нет, товарищ директор, не вообще когда-нибудь, а сейчас. Да понимаю я, что завод занят… Нет, опытная установка — тоже производство… Жду ответа официальной телефонограммой. А если нет — перенесём вопрос на заседание горисполкома. Вы этого хотите? Нет?.. Вот я тоже так думаю. Да, я понял. Жду. До свидания… — Шарков устало снял очки, потёр переносицу и только после этого заметил меня… — Вернулись, Александр Сергеевич?.. Ну, что там творится?

Я сел напротив.

— Строят, Василий Иванович. Строят активно, этого не отнимешь. Стараются.

Он едва заметно кивнул.

— Я так и думал. А дальше?

— А вот дальше хуже — монтаж идёт, всё аккуратно, по всем правилам. Но дрожжей там скоро не будет.

— Ничуть не удивлён, — проворчал Василий Иванович. — Они по-прежнему ведь свой идеал возводят, а не реальное производство, верно?

— Совершенно верно — всё штатным должно быть. Насос — определённой производительности, с определённого завода; сепаратор по спецзаказу, сушилка тоже особая. Трубки водомерные заказали, тоже ждут. И вообще, если чего-то нет — тоже просто ждут.

— Трубки водомерные⁈ Да мы им их сами в стеклодувной —

— Вот я так и сказал.

Шарков только головой покачал.

— В мирное время это называется правильной инженерной практикой, — продолжил я. — А сейчас каждый насос, который им «недопоставили», означает ещё неделю ожидания. Каждый вентиль, который тоже нужно как-то по-особому делать — ещё несколько дней. Потом, когда они всё наконец соберут — пусконаладка. Потом устранение замечаний. Потом опытные партии. Потом комиссия…

— … А потом придёт зима — негромко закончил за меня Шарков.

Я только кивнул — возразить на это было нечего.

— Я спрашивал, Василий Иванович, когда они, дескать, рассчитывают получить первые партии?

— И что ответили?

— Да ничего, в смысле — ничего определённого. Якобы «через три недели», но мы-то понимаем, что где три, там сейчас с их темпами и все шесть — то есть никогда; не в том смысле, что совсем никогда, просто не в тот момент, когда они более всего будут нужны городу.

— Значит, остаёмся мы, — негромко сказал Шарков.

— Ну, уже не только «мы», Василий Иванович. К концу недели уже восемь установок работать будет, в том числе две крупных — на Микояна и на Василеостровском гидролизном. У нас, я считаю, третью пора строить. Все автоклавы должны работать, ни один не может простаивать.

У Василия Ивановича чуть дрогнули уголки губ.

— Мыслите, как настоящий производственник, Александр Сергеевич.

— Приходится, — улыбнулся я.

Шарков ещё несколько мгновений смотрел в окно, и неожиданно спросил:

— А знаете, что меня сейчас беспокоит больше всего?.. Ленинградский дрожжевой завод.

— А почему он должен нас беспокоить? — искренне удивился я. — Они свои пекарские дрожжи варят, в смысле наращивают, для хлебозаводов. Загружены полностью. Мы их оттого и не трогали, что там, как говорится, ноги не поставишь, да и скандалов не оберёшься — «вы нам культуры загрязните» или ещё чего.

— Вот я тоже так думал, — мрачно сказал Шарков. — Думал, что у нас в резерве отличное, налаженное производство, которое прекрасно знает специфику дрожжевых культур. Отработаем методику в первом приближении — и можно передавать. И именно поэтому не дёргал их ни одним письмом, — он сделал паузу, — а теперь второй день не могу добиться от них ничего вразумительного.

— Может быть, просто аврал? — предположил я. — Хлебозаводы наверняка требуют дрожжей всё больше.

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Аврал — это когда отвечают, мол, запарка, некогда лясы точить. А не когда директора всё время на месте нет, главный инженер неизвестно где, секретарь тоже куда-то провалился…

— А кто ж тогда отвечает? — удивился я.

— Сторож, — раздражённо бросил Шарков. — Сторож, и так говорит, словно главную военную тайну охраняет. Мол, ничего не скажу, кто вы такой, не знаю, Шарковым Василием Ивановичем всякий шпиён назваться может…

Я невольно усмехнулся.

— А ведь он, пожалуй, прав. Война на дворе, всех призывают к бдительности. Человек, может, просто на проходной сидит, но при этом головой за завод отвечает. Ему проще дураком показаться, чем однажды лишнее брякнуть не тому человеку.

— Возможно… Но это не отменяет того, что сегодня же мы с вами поедем туда лично.

Я задумался — выходило и впрямь очень странно.

Предприятие, выпускавшее хлебопекарные дрожжи для всего Ленинграда, сейчас должно работать без передышки. Хлеб сейчас всем нужен, и городу, и фронту

— Думаете, что-то случилось там, Василий Иванович? Но ведь бомбёжек особых не было…

— Кто ж их разберёт, Александр Сергеевич. Но, когда начинаешь слишком часто слышать «не знаю», причина, как правило, не из приятных. А завод нам нужен, очень нужен, вот смотрите, — из ящика его стола появилась потрёпанная папка, передо мной легли несколько пожелтевших листов.

— Это ещё довоенные материалы. Вы гляньте, какая производительность, какой выход по прессованым дрожжам!.. Конечно, это не на наших опилках варёных, это на настоящей мелассе, но всё равно. Отличное оборудование, опытные кадры…

Я быстро пробежал глазами цифры — да, предприятие было серьёзное и совсем другого масштаба, чем наши опытные установки.

И там отвечает сторож? Очень странно.

…Трамвай остановился неподалёку от завода; мы в Василием Ивановичем шли вдоль Обводного канала.

— Вот он, красавец, — указал Шарков.

За невысокой кирпичной стеной тянулся длинный двухэтажный корпус с рядами одинаковых окон. За ним возвышалось главное производственное здание — тяжёлое, краснокирпичное, с высокими арочными окнами верхнего этажа. Справа поднимались сразу аж четыре трубы.

Предприятие выглядело солидным — не опытная установка, не полукустарная мастерская, а настоящий завод, способны выдать сотни, если не тысячи тонн продукции.

Я невольно замедлил шаг.

— Красиво построен…

— Очень грамотно, — кивнул Шарков. — Бывшая пивоварня купца Ивана Дурдина. И место удачное, Обводный под боком, по нему баржами таскали…

И тут мы оба замолчали, потому что оба разом заметили, что над трубами не поднимался дым, и пара видно тоже не было. Мы переглянулись — и быстрым шагом, почти бегом, добрались до ворот.

За воротами виднелся просторный двор, стояли несколько грузовиков, у стены свалены грудой какие-то мешки.

И всё бы ничего, вот только людей видно не было.

И полная тишина.

Большой завод молчал.

Ворота были заперты, и не просто заперты — а на огромный замок с тяжёлой цепью. Мы зашли в проходную — и там, к счастью, нашёлся тот самый сторож, что отвечал на телефонные звонки, в синей форменной гимнастёрке и при нагане.

— Вам кого? — не шибко приветливо осведомился он.

— Директор завода на месте? — спросил Шарков.

Сторож внимательно оглядел нас с ног до головы весьма подозрительным взглядом.

— А вы кто такие будете?

Шарков достал удостоверение.

Старик долго изучал документ, затем поднял глаза.

— Из института, значит…

— Да, да, — нетерпеливо сказал Шарков. — Это я вам названивал.

— По дрожжам? — словно не услышал сторож.

— Именно по дрожжам!.. Товарищ, объясните, что тут происходит? Где директор, где главные инженер с технологом?

Сторож ещё немного помолчал, по-прежнему не сводя с нас пристального взгляда.

— Опоздали вы, товарищ Шарков.

— В каком смысле — опоздали? — Василий Иванович даже растерялся слегка.

— Нету начальства, — старик тяжело вздохнул.

— А где же оно? И когда будет?

— Не могу знать, — отвернулся сторож. — В главк обращайтесь, иль к начальнику охраны. А мне никому ничего говорить не велено.

— Так производство же простаивает, — сказал я резко. — Отсюда видно. Почему?

— А вы, товарищ, вопросики свои не мне задавайте, — отрезал сторож. — Сказано вам уже — в главк звоните.

— Подождите… То есть завод сейчас не работает?

Сторож не ответил, но молчал он при этом донельзя красноречиво.

— Законсервировали, — сказал я. — Явно законсервировали.

— Был такой приказ. — буркнул вдруг старик.

— Когда? — вырвалось у Шаркова.

— Извиняй, товарищ, а только хватит тут с меня допрос снимать, — рассердился сторож.

Мы с Василием Ивановичем переглянулись — да, правильно, добиваться чего-то от этого старика смысла нет. Завод остановлен, это ясно.

И никто — ни институт, ни горисполком, ни даже люди, которые в спешке по всему Ленинграду собирали оборудование для новых производств — не знал, что крупнейший дрожжевой завод города перестал работать.

С толку ещё сбивало то, что хлеб продолжали печь — значит, хлебозаводы уже перешли на собственные закваски.

— То есть централизованного производства больше нет… — Шарков поднял взгляд на пустые корпуса.

Я тоже глянул сквозь стеклянную дверь проходной во двор — если людей вывезли, это ещё не означало, что вывезли всё.

Должны были остаться и паровые котлы, и бродильные чаны, и сепараторы, не говоря уж о всяких насосах, компрессорах, трубах, арматуре и вентилях.

Огромное богатство.

— Послушайте, — обратился вдруг Шарков к сторожу. — Можно хотя бы пройти и посмотреть? Нам ничего чужого не нужно. Но если часть оборудования осталась… Это очень важно, товарищ!..

Старик даже не дал договорить.

— Нельзя!..

— Мы из Института гидролиза, — упирался Василий Иванович. — Удостоверения наши вы уже проверили!..

— Не пущу, — решительно заявил старик. — Мне, товарищ, завод охранять велено. Пока письменного распоряжения не будет — никого не пущу. Хоть из института, хоть из главка, хоть сам товарищ Жданов без бумаги явится…

До института мы добрались молча; едва поднявшись в кабинет Василий Иванович кивнул мне — мол, останьтесь — и, как говорили у нас, «сел на телефон».

Главк ответил далеко не сразу.

Сначала на внутреннем коммутаторе долго искали нужный номер, потом оказалось, что отсутствует начальник нужного отдела, потом нас ещё несколько раз переключали туда-сюда, пока в трубке наконец не послышался усталый мужской голос.

Шарков представился.

— Мы только что были на дрожжевом заводе; он, похоже, остановлен. Хотелось бы понять, что произошло.

На другом конце провода ответили сразу, словно речь шла о совершенно обыденном деле.

— Предприятие законсервировано, согласно постановлению…

Шарков молча взял карандаш, губы его сжались в тонкую белую линию.

— Полностью?

— Полностью. Производственная деятельность прекращена, согласно постановлению…

— А оборудование, что с ним?

— Часть демонтирована и отправлена по назначению. Остальное законсервировано, согласно постановлению…

— А руководство завода? Директор? Главный инженер?..

— Всё руководство эвакуировано, согласно постановлению…

— Чёрт побери, что вообще у вас там происходит — согласно постановлению⁈ — взорвался Шарков. — Где рабочая сила, куда дели людей⁈

— Спокойнее, товарищ Шарков, — сказали в трубке. — Персонал предприятия, по нашим данным, в значительной степени мобилизован, многие также записались добровольцами.

— То есть кадров нет?

— Нет. Согласно постановлению…

Я увидел, как Василий Иванович стиснул кулаки.

— В таком случае, нам надо восстановить работу завода. Согласно постановлению.

— Какому? — с готовностью переспросили в трубке. — Кем принято, от какого числа, какой номер?..

Губы Шаркова беззвучно шевелились и я отлично понимал, какие слова он сейчас произносит про себя.

— Постановление…

— Разрешите, — спокойно сказал я. — Постановление Ленгорисполкома. Оно будет у вас завтра.

— Замечательно, — сказали из главка. — Привозите. Будем действовать согласно…

— Постановлению! — гаркнул Шарков и чуть не бросил трубку на рычаг.

А потом взглянул на меня, тяжело дыша.

— Ну, Саша, — сказал он, переходя на совершенно иной тон. — Отступать некуда. Надеюсь, ты знаешь, как добыть это… постановление

[1] стихи Павла Когана

[2] стихи Юрия Визбора

Утро мы с Василием Ивановичем начали с того, что дружно принялись ломать головы над «делом Дрожжевого завода», как сказал бы Шерлок Холмс.

— Выходит, что постановление действительно московское, — говорил Шарков, сосредоточенно листая «Справочник предприятий Наркомата пищевой промышленности», — то есть, поскольку его и впрямь вынесла эвакуационная комиссия в Москве, то ничего удивительного, что горисполком не в курсе. Предприятие не их подчинённости, решения принимаются даже не в главке — в центральном аппарате, в столице… — Он покачал головой, придвигая ко мне листок с фамилиями и телефонами. — Обзванивал я сегодня с самого утра вот этих товарищей, пока вы, Александр Сергеевич, третью установку со Ступиным начинали ладить. С половины восьмого трезвоню.

— А они на местах? — я помнил, что в войну властные органы, особенно московские наркоматы, приноравливаясь к режиму Сталина, работали часто допоздна, но и начинали не так рано.

— Представьте себе, Саша, на местах. Там такое творится… — он только рукой махнул. — Полстраны эвакуируем, сотни заводов на восток двинулись… В общем, постановление есть, номер передали телефонограммой, краткий перечень мероприятий — закрыть, законсервировать, критически важное вывезти по возможности.

— И всё?

— Всё. Не зря ж нам сказали, что люди частью призваны уже, частью в ополчении. Завод признали… эвакуируемым по третьей категории.

— Это что такое, Василий Иванович?

— Это как раз наш случай. Уезжает основной персонал, директор, главные специалисты, несколько десятков наиболее квалифицированных мастеров и технологов. Забирают то оборудование, что смогут. Разворачивают производство на новом месте, но — по возможности.

— А первая категория тогда что?

— Это весь завод вывозится, только стены остаются. Но у нас в Ленинграде такого нет, только вторая. Вторая — когда часть оборудования и специалистов уезжает, а часть остаётся работать на месте. Вот как «Большевик», к примеру. Часть уехала, а часть осталась, стволы тачает…

Это я знал. Отец никуда не уехал, отказался наотрез.

— Короче, мы — третья категория. Что ж, пойдёмте добывать новое постановление.

Шарков только рукой махнул огорчённо.

— Саша, я всю ночь не спал, думал. Это решение Москвы; тут не то, что Попков, тут и товарищ Жданов ничего сделать не сможет — ну, только если с товарищем Сталиным на прямом проводе обсудит.

— Если иного выхода не останется, — сказал я хладнокровно, — добьёмся, чтобы обсудил.

Шарков лишь невесело усмехнулся.

— Давайте, товарищ Саша, мы с вами о делах более реальных потолкуем.

— Давайте, — сказал я. — Ночью я тоже думал. И, мне кажется, придумал. Надо —

В дверь торопливо постучали — так, чтобы дать о себе знать, створка не была заперта, так, прикрыта наполовину.

— Доброе утро! — Лена, как всегда, появилась стремительно, влетела ураганом. — Василий Иванович, вы вчера просили…

Она осеклась, увидев наши лица.

— Что случилось?

— Вот, товарищ Крылова, — невесело усмехнулся Василий Иванович, — ищем способ развернуть московское постановление об эвакуации…

— Эвакуации чего?

Мы быстро ввели Ленку в курс дела.

— Так, — деловито сказала она, забирая листок. — Самого постановления нет, есть только номер и телефонограмма с кратким содержанием?

— А какая разница? — удивился Шарков.

— Очень большая, Василий Иванович. Если в главке приняли телефонограмму, значит, само постановление должно было следом прийти, спецсвязью. Поскольку содержание его в основном известно, исполнителям могли рассылки не делать, сразу в канцелярию отправили… — она наморщила лоб, и голос её звучал всё тише, она словно размышляла вслух. — Тогда… тогда…

— Товарищ Елена, простите, зачем нам это всё?

— Затем, Василий Иванович, что в полном тексте должны быть не только указания, что вывезти, но и что делать с оставшимся.

— Так известно что — «законсервировать»!

— «Законсервировать» можно по-разному, — не без важности пояснила Ленка. — Можно завод вообще ликвидировать, юридически. Расчётные счета закрыть, людей уволить с выходным пособием; площадку и здания снять с баланса. А можно оставить предприятие на балансе Наркомата, просто остановив производство, а счета заморозив. Тогда за него по-прежнему Наркомат и отвечает. Вот это нам и нужно выяснить…

— Выяснить… — медленно повторил я. — Кажется, получиться может ещё лучше.

— Лучше? Саша, это как?

— Очень просто, — курс «политэкономия развитого социализма», выручал сейчас «чисто конкретно в натуре», как сказали бы в жуткие девяностые. — Если Наркомат завод с баланса не снял, придётся и впрямь на товарища Жданова выходить; Ленк, ты ему руку жала? — вот и отлично. А вот если завод с баланса и в самом деле снят…

— Тогда завод, по сути, ничей, — подхватила Ленка. — Саш, ты прав!..

В кабинете на секунду стало совсем тихо.

— Как это — завод и ничей? — удивился Василий Иванович.

— В том смысле, что хозяин у него есть, государство. А вот предприятия уже может не быть. Если директор эвакуирован, штат распущен, счета закрыты, производственного плана нет…

— А кто тогда сторожу жалованье платит?

— Главк, — уверенно сказал я. — И то, что там остался один сторож, как раз и говорит, что с баланса завод сняли — единым махом.

— Так, — сказал Шарков. — И где всё это выяснять?

— Не в Главке, — уверенно ответила Ленка. — Потому что Главк исполняет. А такие вопросы решают те, кто имущество принимает или передаёт…

— Если завод действительно законсервировали по всем правилам, и с баланса сняли, в Ленгорисполком должна была прийти хотя бы копия акта или уведомление. Не обязательно в промышленный отдел…

— Да! — выпалила Ленка. — Может, в финансовый, может, в отдел местной промышленности, может, вообще в сектор учёта государственного имущества

Она говорила всё быстрее, уже мысленно перебирая возможные инстанции.

— Но начать всё равно надо с исполкома, — задумчиво сказал Шарков. — Дело осталось за малым — туда попасть.

— Попадём, — сказал я. — Попадём, а там уже ясно, что делать.

— Хорошо, что вам, Саша, всё ясно. Мне вот, например, не совсем. Я инженер, а не хозяйственник — так, по нужде лишь…

— Мы с вами, Василий Иванович, туда отправимся с отчётом по дрожжевым установкам, — сказал я. Это было то, что я надумал вчерашним вечером.

— Зачем им наш отчёт? Его никто и не запрашивал…

— Нет-нет, Саша прав! — зачастила Лена. — Исполком принял решение, значит, за его исполнение кто-то отвечает. Если исполнение оказалось невозможным из-за другого постановления, этот кто-то обязан знать почему. Не мы будем просить, чтобы нас приняли. Это они должны объяснить, как собственное решение собираются выполнять.

Шарков медленно снял очки.

— Товарищ Крылова, вам на юриста учиться надо было, а не на биолога.

Она рассмеялась.

— Нет. Просто секретарём комитета быстро научишься. Все думают, что главное — собрание провести. А это не так; главное — понять, кому потом отвечать, если решение не выполнено.

— Значит, Смольный, — Шарков поднялся из-за стола. — Но пропуск всё равно нужен.

— Это уже моя забота, — сказала Лена, потянувшись к телефону.

Она уже крутила диск аппарата, одной рукой придерживая блокнот; и я невольно поймал себя на том, что смотрю на неё.

Нет, не так; не просто «я смотрю»; смотрели двое.

Юноша девятнадцати лет видел то же, что и всегда — как она, слегка прикусив губу, ждёт ответа в трубке, как нетерпеливо барабанит пальцами по столу, как привычным движением поправляет выбившуюся прядь. Задорные глаза, чуть вздёрнутый нос, быстрые движения, привычка говорить сразу с двумя людьми одновременно и улыбаться так, словно всё на свете непременно получится. Он вообще не понимал, как можно смотреть на Ленку и замечать кого-то ещё.

Или что-то.

А я… я прожил слишком долгую жизнь, и давно уже научился смотреть не только в глаза.

На Ленке было то же самое платье, что и вчера. Нарядное, не повседневное, в таком не бегают с утра по институтским делам. Можно надеть такое один раз, но два дня подряд?..

Маленькие золотые часики на тонком ремешке; раньше я их на Ленкиной руке не видел.

Волосы расчёсаны, однако видно, что причёску приводили в порядок второпях, слишком часто приходилось её поправлять.

И ещё… совсем лёгкий запах духов.

Духи Ленка вообще на работу не носила.

Молодой Саша ничего этого видел и не замечал; он смотрел на Ленку совершенно другими глазами.

Но именно он первым почувствовал — что-то изменилось.

Без всяких доказательств, без единой мысли — просто сердцем. Так иногда бывает: разум ещё ничего не понял, а внутри уже болезненно вибрирует неведомая струна.

Хотя, казалось бы, с чего?.. Нет, конечно, была у него — у нас — то странное свидание, когда она сама вдруг позвала в кино, а потом я провожал её домой. Был её испуг и поспешный уход, более похожий на бегство; и после этого мы старательно делали вид, что ничего этого не было.

Но оставалась надежда. Не у меня — у живущей, несмотря ни на что, в глубине моего сознания памяти молодого Саши Шереметьева, который, быть может, и впрямь не пережил той странной болезни, что открыла ворота моей душе.

А теперь этой надежды не оставалось, хотя сам Саша это ещё и не понял.

И я ощутил его боль. Я не дал ей подняться, не дал овладеть собой — но ощутил.

Ленка вдруг перестала накручивать диск, резко повернулась ко мне.

— Ты чего так на меня смотришь? — подозрительно осведомилась она.

— Как я на тебя смотрю? Обычно смотрю, как всегда.

— Нет, не «как всегда», — и она взглянула исподлобья. — Неправильно смотришь!

— Телефон крути, — сказал я. — Пропуск обещала? Вот и крути. А я тогда на Василия Ивановича смотреть стану.

Шарков рассмеялся.

А Ленка вдруг покраснела, втянула голову в плечи; и взглянула на меня она как-то… виновато, что ли?

— Звони, звони, — повторил я. — Нам пропуск нужен.

Ждать пришлось недолго — минут через десять в кабинет вошла та самая Людочка с толстой серой папкой, перевязанной тесёмками; вошла она с достоинством, словно свершив невесть какой по счёту подвиг Геракла.

— Нашла, Илья Ильич, — гордо объявила она.

Илья Ильич развязал тесёмки, привычным движением перелистал документы и вдруг остановился.

— Да, точно, вот оно. Спасибо, Людочка, вы молодец.

Людочка просияла и направилась к дверям, слегка покачивая бёдрами.

Илья Ильич посмотрел ей вслед поверх очков, вздохнул чему-то своему — и осторожно вытянул из папки тонкую страницу машинописной копии.

— Постановление Народного комиссариата пищевой промышленности СССР… Так-так… В связи с тяжёлой обстановкой… эвакуировать Ленинградский дрожжевой завод… по третьей категории…

Карандаш его скользил по строчкам.

— Всё верно… вывезти оборудование согласно приложению… список подлежащего эвакуации руководящего и инженерно-технического состава… а также наиболее квалифицированных рабочих… организовать развёртывание предприятия на новом месте…

Он перевернул страницу.

— Оставшиеся производственные помещения законсервировать… обеспечить охрану имущества…

На этом постановление заканчивалось; Илья Ильич некоторое время сидел молча, сосредоточенно чертя в блокноте новые загогулины пониже прежних.

— Любопытно…

Он протянул документ Шаркову.

— Посмотрите. Всё совпадает с вашими впечатлениями от визита на сам завод?

Василий Иванович быстро пробежал глазами текст и кивнул.

— Да. Всё именно это и произошло.

— Итак, предприятие с баланса Наркомата не снято, — Илья Ильич принялся рассуждать вслух. — Предприятие союзного значения; сейчас считается эвакуированным. Часть имущества вывезена, часть законсервирована. Формально всё совершенно правильно, но…

Он задумался.

— Но кто отвечает за оставшиеся в городе материальные ценности?

— Москва, наверное? — предположил Шарков.

— Может, и Москва… — неопределённо проговорил Илья Ильич, и неожиданно снял телефонную трубку.

— Дайте мне, пожалуйста… да, Ленпищепром…

Он терпеливо ждал соединения.

— Добрый день, исполком, отдел местной промышленности, Илья Ильич беспокоит… Константин Михайлович? Да… Хотел уточнить один вопрос по дрожжевому заводу.

Мы с Шарковым переглянулись.

Разговор продолжался недолго.

— Погодите, что значит «не ваш вопрос»? А чей же? Москва? Что с баланса не снято, это я знаю… хорошо, спасибо, свяжемся. До свидания.

Он вновь принялся крутить диск.

— Коммутатор? Уполномоченный Накомпищепрома по Ленинграду нужен. Благодарю…

Вновь ожидание, и наконец —

— Товарищ Ванин! Да-да, Илья Ильич, узнали?.. Спасибо, спасибо, лестно, что помните… тут такое дело, с дрожжевым заводом на Обводном… В Ленпищепром звонил, они к вам перенаправили… — наступила пауза, Илья Ильич слушал. — Совершенно верно, постановление видел… Нет, меня интересует другое. Кто сейчас осуществляет руководство оставшейся частью предприятия?.. Так… Так…

Он слушал, всё чаще и чаще постукивая карандашом по столу.

— Понятно… Нет, не юридически. Фактически… Ага… Да, я в курсе, директор эвакуирован… Главный инженер тоже… Производственная деятельность прекращена… Да…

Утром следующего дня я ехал на работу, невольно вспоминая вчерашний эпизод с Климом Петельниковым, его смущение и даже стыд пополам с растерянностью.

Кажется, больше всего Петельникова сбивало с толку именно то, что я относился к нему не как к старшему лейтенанту госбезопасности, а как к человеку. Я не заискивал, не лебезил, не бледнел от ужаса — а он, похоже, совершенно отвык от такого. Ну, а что он песню услыхал… пусть, песня хорошая. Я сказал, что автор Павел Коган — ну так на него и впрямь похоже.

Впрочем, долго размышлять об этом у меня времени не было, потому что в институте меня ждали уже три телефонограммы — на Микояне просили срочно прислать технолога — установка вышла на рабочий режим, но в сепараторе отчего-то шли большие потери дрожжевой массы.

С Васильевского гидролизного сообщали, что нашли ещё один автоклав и спрашивали, когда им привезут опилки в должном количестве.

А с пивоваренного завода интересовались, нельзя ли вместо стального ферментёра использовать старые дубовые чаны.

И всё это надо было решать немедленно.

Девять наших установок — три у нас, по две на Микояна, Гидролизном и Степана Разина — уже работали.

Но этого было мало.

Я, как всегда по утрам, возился со своими облучёнными ультрафиолетом культурами; правда, дрожжи моим усилиям упорно сопротивлялись и получить штамм с более высоким белковым выходом мне пока никак не удавалось.

За этим занятием меня и застал Василий Иванович Шарков.

— Мы-таки влезаем с вами в эту эпопею с дрожжевым заводом, Александр Сергеевич.

— Влезаем. А что случилось?

Шарков вздохнул.

— Машина заработала, Саша. Колёса закрутились. Вот мне уже с утра из главка звонили, видно, им перцу под хвост насыпали. Ругаются — мол, у них никаких полномочий, всё надо в Москве решать, а исполком от них срочной телефонограммой за подписью самого Попкова потребовал пояснить, в какое сроки возможен запуск предприятия.

— Ай да Илья Ильич, — я только покачал головой.

— Вот и я то же самое сказал. Но с заводом такое дело… Цеха законсервированы, часть оборудования демонтирована. Что осталось — неизвестно в каком состоянии. Пока всё обследуем, пока найдём специалистов, пока восстановим…

Кадров-то реально нет. А отзыв с фронта — это надо все круги дантова ада пройти. Военные-то, может, и отзовут, им приказ просто нужен, но, чтобы приказ этот получить… это уже в штаб фронта идти, а это совсем иная организация. — Шарков вздохнул. — В общем, я займусь этим заводом, а вы, Саша — установками. Их у нас уже девять. Или всего девять?..

Я понимал, почему «всего».

Ещё вчера девять казалось огромным числом, а сегодня уже нет.

Шарков словно прочитал мои мысли.

— Когда начинали, мне думалось, мол, четыре установки — это победа. Потом — семь. Теперь девять… а ощущение такое, будто стоим на месте.

— Потому что фронт движется быстрее нас, — негромко сказал я.

Он коротко кивнул.

— Значит, не рассчитываем на него, на этот завод, — я продолжал. — Запустим — замечательно. Но убиваться смысла нет, если и его на нужную мощность не выведем и наши собственные установки забросим.

— Тогда давайте исходить из худшего, — кивнул Шарков.

— Именно. Из того, что завод заработает только зимой. Значит, нам надо ускоряться, и… пойти немного по пути Пети Шорникова.

— Шорникова? — удивился Василий Иванович. — А, погодите — стандартизация?

— Именно, — сказал я. — Только не такая, как у Пети. Не с идеальным оборудованием. Пока что нам приходилось приспосабливаться к тому, что удавалось найти на каждом конкретном заводе. Мы приспособились, надо идти дальше. На «Красной Баварии» и на «Вене» мы этот фокус ещё провернём, на части хлебозаводов тоже, а вот для совсем непищевых производств, где из нужного там только котельная, нужно, конечно, что-то совсем простое.

— Я уже письмо с «Разина» видел, — заметил Шарков. — Насчёт дубовых чанов.

— Совершенно верно. Металл оставляем только там, где без него совсем нельзя, — продолжал я. — Всё остальное — дерево. Столярных мастерских и столяров в городе пока больше, чем хороших сварщиков.

— Да, — задумчиво сказал Василий Иванович. — Заменяем дефицитные чаны бочками, это не так сложно. А вот сепараторы… сепаратор так просто не заменишь.

Я вспомнил Макара Егоровича Ступина и его нелицеприятное мнение о создателях того сепаратора, что стоял у нас на самой первой установке.

Он был прав. Сепаратор из фанеры не смастеришь и как скворечник не сколотишь.

— Пока мы работаем на тех, что есть, — продолжил Шарков, — а вот когда они кончатся…

— Снимем с Дрожжевого, если там работ пока не будет, — сказал я.

— Так «разбазаривание» запрещено!

— Боюсь, Василий Иванович, очень скоро нам будет не до каких бы то ни было запретов.

— Вот тут-то товарищ Петельников нами и займётся, — невесело пошутил Шарков.

Я машинально кивнул, но спорить не стал.

Василий Иванович рассуждал как инженер. Если какое-то оборудование трогать нельзя — значит, его трогать нельзя. Если насос не фондирован — значит, его не существует. Если сепараторы числятся за Дрожжевым заводом, то до особого распоряжения они так там и останутся, даже если вокруг них крапива расти будет.

А ведь существовал и другой мир.

Мир людей, которые никогда не говорили: «невозможно». Они сперва спрашивали: «где лежит?», потом: «кто за него отвечает?», и только после этого начинали искать способ договориться.

В моём времени их называли «решалами».

И я невольно вспомнил Кирилла Сергеевича.

Нет, говорить о нём Шаркову сейчас не стоило. Во-первых, пока это была лишь смутная мысль. Во-вторых, чем меньше людей знают о подобных знакомствах, тем лучше — меньше знаешь, крепче спишь. Конечно, золотое правило «на собак волка не зови» никто не отменял, но…

— До этого ещё дожить надо, — сказал я вслух. — Значит, считаем сепараторы дефицитом первой категории. В качестве паллиативной меры, если совсем припрёт — будем возить дрожжевое молоко к имеющимся.

— Это ж кошмар будет, — вздохнул Шарков. — Горючего сколько… бочки… переливать…

— Зато установка заработает уже завтра, а не через месяц.

Василий Иванович только руками развёл.

— … С какого постановления исполкома началась вся ваша история? Расскажите мне все подробности. Когда принято, кем подписано, номер…

Мне пришлось полезть в собственную папку.

— Так, так, прекрасно… — задумчиво проговорил мой собеседник. — Дрожжевое производство… белковые добавки для Красной Армии… Сепараторы, говорите? А не подскажете, кто их производит?

Я вспомнил Пермский завод, откуда это оборудование ждал Петя Шорников.

— Пермь, как же, знаю, знаю… — бормотал Кирилл Сергеевич. — Отлично, запишем, как говорится, на манжетах; а что у нас ещё есть? Поближе где-нибудь?

— Дрожжевой завод, — сказал я. — Только он частично эвакуирован, частично законсервирован, и что с ним делать, никто не знает. Ленгорисполком уже бумагу в главк направил, не знаю, может, поможет…

— Может, да, а, может, и нет. Александр Сергеевич, любезнейший, а не известно ли вам, на чьём балансе остался этот завод?

— Москва. Наркомпищепром.

— А. — Собеседник мой положил руки на стол, сплёл пальцы, как сидят ответработники на заседаниях. — Понятно. Балансодержатель в Москве, завод вроде как закрыт, но и вроде как не совсем. Москва далеко, Наркомат высоко, что делать, никто не знает, и вас, уважаемый Александр Сергеевич, без устали гоняют по кругу, потому что никто не берет на себя ответственность, а у наркома сейчас дел и так столько, что он едва ли вообще спит.

— Решение Ленгорисполкома они должны выполнить, — возразил я.

— Должны. Вопрос лишь в том, когда. Или там сочинят какую-нибудь отписку. Недостатком — отдельным, ещё кое-где встречающимся у наших ответственных товарищей — является то, что большинство из них, когда надо справиться с чем-то, ищут определённые вещи. Это ошибка, точнее, это неправильный метод. Вещи нужны, бесспорно, но искать надо не их.

— А кого же?

— Ответственного. Потому что само по себе ничего не лежит, ни труба, ни насос, ни этот ваш сепаратор. За каждый винтик, за каждую бочку, за каждый склад непременно кто-нибудь отвечает. Иногда даже двое или трое. И в таких случаях зачастую каждый из них уверен, что в действительности отвечает кто-то другой.

— Вот тогда и надо добиваться персональных решений, — сказал я.

Кирилл Сергеевич усмехнулся.

— Пока мы до персональных дел и, соответственно, решений не добрались, начинаются самые интересные случаи — когда оборудование числится, оно есть, его никто не украл, оно никуда не исчезло — просто… выпало из поля зрения.

Он неопределённо махнул рукой.

— Бумаги в один кабинет переехали, а люди — в другой, шкаф задвинули, папки потерялись, никто найти не может. Завод эвакуировали, законсервировали, а никто не знает, так что в действительности, по бумагам какой статус? «Законсервировали» или «эвакуировали»? Это, голубчик Александр Сергеевич, совершенно разные категории. Ну, и вообще — начальника перевели, кладовщик в армию ушёл, а новый ещё в должность не вступил. И вот преудивительнейшая вещь выходит — оборудование вроде существует, но никто уже не чувствует себя вправе им распоряжаться. И вот тогда…

Мой собеседник ненадолго задумался, словно решая, стоит ли говорить дальше.

— Вам, наверное, может показаться, что мы занимаемся здесь какими-то… сомнительными делами.

Похоже, выражение моего лица оказалось красноречивее любых слов.

Кирилл Сергеевич весело рассмеялся.

— Не смущайтесь. Многие так думают, но, Александр Сергеевич! Мы противозаконными вещами не занимаемся, — он произнёс это без малейшего пафоса, как очевидный факт. — Мы не враги, ни себе, ни стране, особенно сейчас. Просто мы лучше других умеем находить то, что, быть может, другие давно уже потеряли, или вообще забыли, что оно имеется в наличии. Государство ведь у нас не бедное, оно огромное, и потому многое… просто перестаёт видеть.

Тут он остановился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Вот потому-то работа наша — помочь ему снова увидеть собственное имущество.

Нет, на банального жулика и проходимца этот человек никак не походил, ну, или очень хорошо умел маскироваться. Скорее человек, который всю жизнь изучал другую науку — не гидролиз, не микробиологию, а устройство огромной советской машины. И знал её так же хорошо, как Шарков — свои автоклавы, клинкеты и нейтрализаторы.

— Ну, а теперь вернёмся к нашим баранам, — сказал Кирилл Сергеевич, вновь берясь за перо. — Скажите-ка мне… кто именно запретил разукомплектовывать Дрожжевой завод? Не вообще «запретили», а фамилия у запретившего какая? Какую должность он занимает? На каком документе подпись стоит, и какой у этого документа номер?..

Я покачал головой.

— Боюсь, такого решения вообще не существует. Оно просто… само собой подразумевалось. Сторожа на жалованье и со строгим приказом никого не пускать там, во всяком случае, сохранили.

— Подразумевалось… — повторил Кирилл Сергеевич почти шёпотом. — Очень интересное слово. А сторож, простите, чей? Кто ему жалованье платит?

— Главк. Потому что «разбазаривания» они обязаны не допустить.

— «Обязаны», потому что приказ с таким словом есть или потому, что «подразумевается»? Видите ли, Александр Сергеевич… если существует письменный приказ «не выдавать оборудование», тогда всё просто — нужно всего лишь найти человека, который имеет право приказ этот изменить. А вот если такого приказа нет…

— То перед нами не «запрет», верно?

— Верно, Александр Сергеевич. Вы сделали очень правильный ход в ваших рассуждениях. Остался последний шаг. Это не «запрет», а —?

И тут меня осенило.

— Это привычка.

Кирилл Сергеевич просиял.

— Совершенно верно, любезнейший Алексндр Сергеевич!.. Привычка!.. А привычка, голубчик, вещь куда менее прочная, чем хороший документ. Поэтому действуем по двум направлениям сразу; первое — это Пермь.

— Они там изготавливают сепараторы по спецзаказу… для Лесотехнической академии.

— Прекрасно! Вот и пусть изготавливают. А мы выясним, сколько у них готовых, не находящих сбыта —

— Потому что западная часть страны… — подхватил я.

— Именно! Именно, Александр Сергеевич!.. Вот этим я и займусь, причём немедленно. Выясним, нельзя ли ускорить отправку, нельзя ли прицепить вагон с сепараторами к воинскому эшелону… Это работа кропотливая, но вполне обычная.А второй — это Дрожжевой завод. Если случится чудо и кто-то, не знаю где, в главке, в аппарате уполномоченного, или в московском наркомате решит выполнить решение Ленгорисполкома — прекрасно. Но, если нет…

Он сделал паузу, взглянул мне в глаза.

— Если, к примеру, завтра утром директор Дрожжевого завода — или тот, кто сейчас исполняет его обязанности, или тот, на кого свалят это в главке — получит совершенно законную бумагу с требованием передать два, три или пять сепараторов для выполнения решения Ленгорисполкома… то кто ему запретит?

Я хотел было ответить — «Москва», — но вовремя остановился.

— Никто.

— Вот именно, Александр Сергеевич!.. Никто. Запрет существует у вас в голове, у работников главка, у сторожа на проходной. Но пока мы не нашли документа, прямо запрещающего передачу оборудования, это всего лишь осторожность.

Утром перед визитом в обком мама вскочила ещё раньше меня, с утра принявшись наглаживать и без того жёсткую, словно доска, белую накрахмаленную рубашку.

— Не вертись, Саша, — строго говорила мама, расчёсывая мне волосы.

— Мам, ну что ты…

— Молчи. К самому товарищу Жданову идёшь, а воротник мятый.

Воротником, как мне казалось, можно было резать броневую сталь, но мама всё равно была недовольна — ловко расправила ткань, ещё раз провела горячим утюгом, встряхнула рубашку и помогла мне просунуть руки в рукава.

— Вот так… Теперь совсем другое дело.

Мама наконец отступила на шаг, критически оглядела меня, заметила едва заметную складку на плече и тут же её разгладила.

— Галстук, — сказала она твёрдо.

— Мам…

— Галстук.

Я вздохнул, полез в шкаф, выудив оттуда свой единственный тёмно-синий галстук.

— Не люблю я их…

— А сегодня потерпишь, — назидательно сказала мама.

Она ловко затянула узел — множество раз повязывала галстук отцу. А потом неожиданно меня перекрестила — совсем быстро, мелко, почти украдкой, словно сама испугавшись.

Я ничего не сказал, лишь на мгновение накрыл её руку своей.

— Не беспокойся, мам.

— Как же не беспокоиться… — тихо ответила она. — Война… А ты к самому Жданову идёшь…

Она помогла мне надеть пиджак, стряхнула с плеча невидимую пылинку и наконец удовлетворённо кивнула.

— Теперь можно.

Поляков ещё раз возмущённо фыркнул, раздражённо-резко поднялся, прошёлся по тесному кабинету. Мы с Василием Ивановичем молча смотрели на него.

— Вы, товарищи, всё прекрасно понимали с самого начала. С решением возложить на товарища Шорникова научное руководство проектом вы согласны не были — так?

— Позвольте возразить, товарищ Поляков — мы не чинили никаких —

— Да знаю, знаю, что вы «не чинили», товарищ Шереметьев! Вы тоже, вижу, в бумажных делах поднаторели, несмотря на молодые годы — когда только успели?.. Вы, Василий Иванович — вы понимали мотивы нашего решения?

— Нет, — ровным голосом сказал Шарков. — Но это не мой уровень компетенции. Если обком партии счёл товарища Шорникова заслуживающим этого высокого доверия —

Поляков досадливо выдохнул.

— Василий Иванович, давайте без этих… формальных фраз. Нам прекрасно известно, насколько вы загружены. У вас и кафедра в Лесотехнической академии, и замдиректорство в Гидролизном институте. У вас завод на Васильевском острове. Нагружать вас научным руководством ещё и здесь мы сочли неразумным. Тем более, что Пётр Петрович Шорников — молодой, но уже грамотный специалист. Вы сами давали ему блестящую характеристику…

— Давал, — ответил Шарков спокойно. — Пётр и в самом деле способный учёный, хороший производственник. Однако у него имеются и недостатки, о чём я писал и в характеристике, и лично ему говорил — прямо, в глаза.

— И вы считаете, что товарищ Шорников не справляется? Что он, как говорится, «заваливает дело»?

— Нет, — Василий Иванович покачал головой. — Не заваливает. Просто он делает совсем другое дело, не то, что делаем мы.

— Понимаю, — сердито сказал Поляков. — Формально решение обкома не содержало слов «запретить проведение любых работ, кроме как на кафедре Лесотехнической академии» и вы, товарищи, этим воспользовались. А теперь смотрите на меня невинными глазами!..

— А в чём мы виноваты, товарищ заместитель заведующего? — сказал я чуть резче. — Мы не сорвали никаких производственных планов. Гидролизный завод на Васильевском работает, как часы, своевременно получая от нас всю методическую помощь, в частности — с поддержанием дрожжевого штамма, обладающего хорошей выживаемостью на неидеальном гидролизате. Вы спрашивали о торфе?.. Но, если мы не подготовимся к зиме, не сделаем запасы — а по военному времени кто может утверждать, сколько этих запасов окажется «достаточно»? Лучше уж заполнить склады, улицы завалить, да хоть на Двор… то есть на площади Урицкого складировать!.. — чем зимой остаться с холодными котлами!..

Как ни странно, Поляков не рассердился, только вздохнул и вдруг сказал:

— На Дворцовой, на Дворцовой, товарищ Шереметьев. Я знаю, все так говорят, и я тоже. Не приживается это новое название, нет… [1] Не надо бояться, — он вновь вздохнул. — Да, формально вы ничего не нарушили и ничего не сорвали — иначе говорили бы, как нетрудно понять, совсем не здесь и не со мной. Нет, товарищи, дело совсем не в этом. Вы ведь не просто «не пришли в обком». Вы исключили партийные органы из принятия важнейших решений.

Я невольно переглянулся с Василием Ивановичем.

— Исключили? Константин Михайлович, но… нельзя же мчать в обком партии с каждой хозяйственной мелочью!..

Поляков только рукой махнул.

— Постановление обкома было? Было. Научное руководство передано товарищу Шорникову? Передано. Если вы считали это решение ошибочным, должны были явиться сюда, спорить, доказывать, убеждать. Мы тоже можем ошибаться — дело не в том, чтобы никогда их не допускать, этих ошибок, а оперативно их исправлять, — он перевёл дух, явно стараясь успокоиться.

— Но речь сейчас вообще не об этом, товарищи. Вы, Александр Сергеевич, только что сказали: «нельзя же бежать в обком с каждой хозяйственной мелочью». Так?

— Так, — подтвердил я. — Нельзя. Это невозможно — решить все вопросы многомиллионного города силами нескольких десятков человек.

— Совершенно верно, — кивнул Поляков. — Вот и решайте сами свои «мелочи». Насос сломался — в обком бежать нечего. Хотя, — он вдруг усмехнулся, — хватает у нас и таких товарищей. Они, чтобы пол в конторе подмести, и то бумажку от обкома требуют. Так вот, если вам ещё один автоклав нужно переделать из имеющихся — тоже сами. Директор завода просит помочь с подбором наилучшего режима выращивания дрожжей — само собой, без нас управитесь. Но проблема в том, — он вдруг резко наклонился, упираясь в стол ладонями и глядя на нас в упор, — проблема в том, что вы давно перестали заниматься «мелочами».

— Простите, товарищ Поляков, — холодно ответил Василий Иванович. — Поистине, я вас не понимаю. Партия требует от нас проявлять инициативу, использовать местные резервы — хоть «Ленправду» вот почитайте, в каждом номере про это!..

Поляков вздохнул.

— Кто решил, какого типа установки нужны городу?

— Мы решили, — сказал я. — Потому что установка товарища Шорникова —

— Отставить товарища Шорникова. Следующий вопрос — кто решил, что производство дрожжей надо развивать на тех фабриках, где оно развивается?

— Мы решили, — повторил я. — Но, товарищ Поляков! На этих фабриках имелось оборудование —

— А решение приняли всё равно «вы». Не главк, не отдел исполкома, не говоря уж о нас — отделе пищевой промышленности!.. Вы, вы сами!.. Кто решил, что сейчас важнее торф, а не, скажем, ещё одна опытная установка и принялся убеждать всех в этом?.. Кто сумел убедить товарища Попкова подписать запрос о перенаправлении грузов пирита в наш город? Товарищи, это разве ваш уровень? Это уже вопросы, которые мы должны были поднимать перед Наркомпищепромом, перед Москвой!..

Вы же, товарищи… сами того не замечая, связали между собой заводы, институты, исполком, транспорт… Люди начинают сперва звонить вам, а уже потом — начальству. Директора договариваются друг с другом не через Главк, а через вас. Получается какая-то… — он раздражённо щёлкнул пальцами, подбирая слово, — какая-то собственная система, которая действует в городе, совершенно не оглядываясь на партийные и советские органы!.. Причём система, о которой обком узнаёт последним.

— Мы оглядывались, — твёрдо сказал я. — Исполком —

Поляков отмахнулся.

— Товарищ Попков прекрасный работник, но слишком уж погряз в текучке. День за днём пожары тушит — это тоже необходимо, конечно. Но порой за отдельными авралами уже не увидеть, что начинает меняться весь порядок управления городом. А вы, товарищи, вы, — перст его указал сперва на Шаркова, потом на меня, — вы уже перестали искать оборудование, специалистов, сырьё или даже топливо. Вы начали определять, что для города важнее. И система ваша работает, при этом непонятно даже, кто ею руководит!..

Я хотел возразить, но Поляков поднял ладонь.

— Не перебивайте. Я ведь не говорю, что вы сделали это нарочно, или, Боже упаси, со злым умыслом. Хуже — вы вообще не заметили, как это произошло. Посмотрите на армию. Война только началась, а государство сочло необходимым вернуть институт военных комиссаров. Почему? — да потому что нельзя оставлять принятие решений без партийного контроля. Потому что фронт должен жить единым замыслом, а не десятками самостоятельных. Потому что командир должен знать, что может командовать, принимать жёсткие, порой жестокие решения, и знать, что комиссар его поддержит и примет ответственность на себя.

Так вот, обком партии — это такой вот комиссар в Ленинграде. В прифронтовом городе. А у вас решения принимаются… не пойми кем.

Вот что тебя по-настоящему волнует, подумал я. Правильно Ленка сказала, умница — что в обкоме только сейчас поняли, что мы и впрямь без них обошлись.

— Да людьми же принимаются! — не выдержал я. — Грамотными, квалифицированными. Которые сутками с заводов не уходят!..

— Именно! — Поляков впервые повысил голос. — Людьми. Людьми, товарищ Шереметьев!.. Разными, пусть даже хорошими, умными, честными; но каждый отвечает только за свой участок работы. А за город весь — кто отвечать будет?

Он сделал ударение на последних словах.

— Понимаете, что это означает для меня? Не в смысле положения или должности, нет. Это означает, что, если завтра меня вызовут и спросят: «Константин Михайлович, а кто принимает решения по пищевой промышленности Ленинграда?» — а я не смогу честно ответить: «Отдел обкома партии».

И выходит, что сегодня дело получается у вас, завтра получится у кого-нибудь ещё. А послезавтра в городе окажется пять таких… кружков взаимного доверия. Каждый будет убеждён, что спасает Ленинград. Каждый будет принимать правильные, как ему кажется, решения. И очень скоро никто не сможет сказать, кто же всё-таки отвечает за весь город.

— А если единственный способ спасти город — действовать быстрее, чем успевает аппарат? — решительно спросил я. — Если мы видим, что надо сделать, но пробиваться к ответработнику обкома займёт невесть сколько времени?..

Поляков ответил не сразу; вздохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Вот с этим, товарищи, Василий Иванович, Александр Сергеевич… я и живу каждый день.

Он снял очки, медленно протёр их платком.

— Возьмём ваш дрожжевой завод… — он открыл папку, быстро перелистнул несколько страниц. — Нелепая история, правда? Вы чуть ли не в бочках дрожжи растить собрались, а тут целый завод простаивает. И вы, товарищи, уверены, что стоит только убедить нужного человека — и дело сдвинется?

— Именно так, — твёрдо сказал я. — Потому что есть завод с совершенно целым пока ещё оборудованием.

— Да, завод есть… — медленно проговорил Поляков. — Да только… Впрочем, приведу вам такой пример — для обороны города нужно срочно изготовить какие-нибудь изделия, неважно какие. Вот есть завод — судостроительный — который это может сделать. Есть кадры, есть станки, даже нужная сталь имеется. Вот она, уже лежит на складе — да только фондирована она под совершенно другие задания. И трогать её по существующему порядку нельзя. Вопрос надо решать, но, казалось бы, что проще? Снимет трубку мой товарищ, Иванов Всеволод Николаевич, зав промышленно-транспортным отделом — и дело в шляпе? Или, если не он, то первый секретарь обкома, Андрей Александрович Жданов? Или, если уж и не он, то нарком судостроительной промышленности, товарищ Носенко?..

Нет, Василий Иванович, нет, Александр Сергеевич. Не смогут они — потому что, как только речь заходит об изменении государственного плана, полномочия заканчиваются у всех и решение такое сегодня может принять только Государственный Комитет Обороны. И если потребуется изменить уже утверждённое распределение оборудования, материалов или судьбу целого предприятия — решение придёт за подписью товарища Сталина.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

— Теперь понимаете, почему я не обещал вам вернуть дрожжевой завод? Не потому, что не хочу, и не потому, что считаю вас неправыми. А потому, что обещать то, что не вправе решить — значит обманывать.

Мы все вновь замолчали.

Наконец Поляков вздохнул и придвинул к себе телефон.

— Значит, так. То, что можете сделать своими силами, — продолжайте делать. Останавливать вас я не стану.

Мы с Шарковым невольно переглянулись.

— Но будете теперь раз в три дня докладывать мне лично. Бумаги слать не надо, позвоните референту. Все вопросы, выходящие за пределы одного предприятия, проходят через отдел. Не потому, что я собираюсь учить вас дрожжи выращивать. А потому, что кто-то обязан отвечать за всю обстановку, за всё дело в целом.

Он снял трубку внутреннего телефона

— Соедините меня с товарищем Клеменчуком. Алексей Петрович? Да, Поляков беспокоит. Думаю, мы с вами несколько недооценили масштаб дрожжевого вопроса… Да. Именно товарищей Шереметьева и Шаркова. И именно вопроса. Да, предложения уже набрасываю. Что? Доложить вкратце? Хорошо, Алексей Петрович. Коллектив товарищей Шаркова и Шереметьева мы берём под плотный партийный контроль, дело стоящее. А дрожжевой завод — да-да, я докладывал — дрожжевой завод мы своими силами не вернём. Да, смысл имеет. Да, я уверен, товарищ заведующий отделом, — последняя фраза прозвучала очень строго и официально. — Да, я предлагаю готовить выход наверх, обращение в ГКО за подписью Андрея Александровича.

Он выслушал ответ, кивнул машинально.

— Да, всё верно. Понял, Алексей Петрович. Да, докладывать стану лично. Да, всего хорошего.

Поляков положил трубку на рычаг, взглянул на нас с Шарковым.

— А вот это, товарищи, и есть действительно партийная работа. Что ж, вопросы все улажены? Или ещё остались?

Шарков начал подниматься, качая головой и, похоже, уже собираясь протянуть руку.

— Остались, товарищ Поляков, — резко сказал я, и тоже встал.

— Остались? Какие же? — искренне удивился он.

— Бадаевские склады, — с напором сказал я. — Их надо рассредоточить, и как можно скорее.

— Бадаевские склады? — продолжал удивляться Константин Михайлович. — Зачем? Почему? И какое отношение младший лаборант Гидролизного института имеет к организации хранения городских запасов продовольствия?

— Такое же, какое к торфу, — я шёл в наступление с открытым забралом. — То есть формально никакого. Но, если зимой остановятся котлы — люди погибнут. Это всем понятно, даже младшим лаборантам. А если одновременно с этим сгорят продовольственные склады — погибнет весь город. Сейчас десятки тысяч тонн муки и сахара лежат распределены всего по нескольким точкам. Достаточно одной неудачной бомбы — и всё. Может, младшие лаборанты и не должны об этом думать. Но они всё равно думают. Потому что мы не зря планируем распределённое производство, наши установки не зря раскиданы по многим площадкам. Почему же это правило не соблюдается для продовольствия?

— Бадаевские склады — не единственные в городе, — возразил Поляков. — И они — маневренные, то есть с них идёт ежедневный вывоз на пищевые производства.

— И тем не менее, — упрямо продолжил я. — Разбомбить дрожжевую установку куда труднее, чем поразить огромный склад. Если у города есть несколько крупных продовольственных хранилищ, противник обязательно будет искать именно их. И увидит — постоянное движение вагонов и машин.

Поляков молчал.

— Вы сами только что говорили о системе. Так вот, товарищ Поляков, система должна выдерживать не только обычную работу, но и отказ любого своего элемента.

Шарков быстро взглянул на меня.

— Простите… любого своего узла. — тут же поправился я. — Поэтому я и предлагаю не ждать, пока возникнет необходимость. Если запасов много — пусть лежат не в нескольких местах, а в нескольких десятках. Можно приспособить и хлебозаводы, и элеваторы, и мельницы, и склады поменьше. Да, станет неудобнее возить, потребуется больше охраны; зато гораздо труднее окажется потерять всё сразу.

Поляков барабанил пальцами по столу; молчание затягивалось.

— Константин Михайлович, окажись вы на месте гитлеровского командования — разве вы бы не стали бомбить запасы продовольствия в огромном городе?..

— Может, и не стал бы, — вдруг сказал Поляков. — Если враг планирует захватить Ленинград с ходу — зачем уничтожать то, что может стать ценным трофеем? Со временно оккупированной территории партизаны сообщают, что фашисты отбирают у колхозников все продукты, какие только найдут. Им нужен провиант.

— Если так, товарищ Поляков, — кивнул я, — значит, тем более стоит рассредоточить. Если фрицы и впрямь рассчитывают взять город быстро, то могут надеяться, что склады окажутся в их руках целехонькими. Но если поймут, что быстро не получается…

Я не договорил, но Поляков уже сам закончил мысль:

— … тогда начнут уничтожать, — проговорил он негромко.

— Да. Мы ведь сейчас тоже готовимся сразу к нескольким вариантам. Строим много установок, завозим торф и колчедан — потому что не знаем, как именно повернётся война. Так почему же в отношении продовольствия пытаемся исходить только из одного, самого благоприятного для нас варианта? Что фашисты до последнего склады трогать не станут?..

[1] — в 1944 году с почти точно такой же формулировкой будет принято решение о возвращении исторических названий улицам Ленинграда — Дворцовой площади (вместо пл.Урицкого), Невскому проспекту (вместо пр. 25-го Октября), Марсову полю (пл.Памяти Жертв Революции), Большому проспекту (пр.Карла Либкнехта), Дворцовая набережная (Набережная 9-го января) Адмиралтейская набережная (наб. им. Рошаля) и других.

Песня про фрегат упрямо не выветривалась из головы, хотя Клим Петельников сам приказал себе о ней забыть.

Дел хватало без всяких странных песен — немцы упрямо и упорно ломали Лужский рубеж и ясно было, что вот-вот сломают.

На стол ложились донесения, сводки, ориентировки. Из области непрерывным потоком шли беженцы; настоящие диверсанты попадались тоже. Не так много, как казалось некоторым горячим головам, но попадались. Работа была привычная, тяжёлая и вполне понятная.

А вот Шереметьев понятным не был; Клим же очень не любил загадок.

За двадцать с лишним лет службы он усвоил простую истину — если человек кажется необъяснимым, значит, ты просто ещё не увидел объяснения.

Обычно оно находилось; иногда — через час, порой через месяц, а случалось, что и через несколько лет. Клим давно отучился спешить с выводами.

Слишком дорого обходились поспешные выводы.

Он помнил людей, которых сначала считали безусловно виновными, а потом выяснялось, что ошиблись.

Помнил и других — жестких, жестоких, набитых правильными фразами, подписывавших направо и налево списки «на первую категорию» — а потом подтверждалось, что они фабриковали дела, пытками выбивали признания и обрекали на смерть невинных.

Люди вообще редко оказывались такими, какими выглядели при первой встрече.

Поэтому он давно перестал доверять первому впечатлению, но и забывать его не привык.

Шереметьев не выходил из головы именно потому, что первое впечатление никак не хотело складываться во второе; документы говорили одно, а поведение — совсем иное.

Девятнадцать лет. Шереметьеву девятнадцать.

Клим несколько раз специально проверял личное дело — потому, что не верил собственным глазам.

Девятнадцатилетние ему встречались самые разные — храбрые и трусливые, шумные и скромные, талантливые и обычные, но у всех было одно общее свойство — они ещё плохо знали цену ошибкам.

Шереметьев — знал, и не на словах; но не потому, что был осторожен, нет, зачастую он лез напролом, но каждый раз, прежде чем что-то предложить, словно успевал мысленно просчитать последствия своего предложения.

Так обычно рассуждали люди, которым уже приходилось отвечать за чужие жизни.

Однако ещё больше смущало Клима то, что Шереметьев никогда не производил впечатления человека, который хочет оказаться самым умным в компании, наоборот — он всё время искал людей, которые смогут сделать работу лучше него, будто заранее знал, кому что поручить.

Иногда Петельников ловил себя на совсем уже странной мысли.

Если закрыть глаза и концентрироваться только на содержании того, что говорил Шереметьев, абстрагируясь от молодого голоса, то можно было подумать, что говорит человек, проживший длинную жизнь — не обязательно счастливую, но куда дольше девятнадцати лет.

Мне очень хотелось бы сказать, что, дескать, после похода в обком всё изменилось, как по волшебству.

Нет, не изменилось.

Нам по-прежнему требовалось всё доставать, выбивать, «снимать фондирование» и так далее. Карт-бланш нам никто не выдал, потому что почти все заводы Ленинграда оперативно перестраивались на выпуск военной продукции.

Одновременно приходилось поддерживать культуру дрожжей на многих площадках, где зачастую не имелось даже самой примитивной бактериологической лаборатории; а где они имелись — на пивзаводах, например — там сотрудников частью мобилизовали, частью перевели на другие производства, где требовались рабочие руки.

А дрожжи, конечно, растут «на любой табуретке», как говаривали у нас на кафедре в Политехе, но тоже капризничали.

Стоило чуть запоздать со стерилизацией — и вместо белой дрожжевой культуры в чане начинала хозяйничать какая-нибудь молочнокислая дрянь или плесень.

Дашь мало воздуха — и культура словно меняла профессию. Вместо того чтобы плодиться, дрожжи принимались делать то, что умели за миллионы лет до появления гидролизной промышленности, именно превращать сахар в спирт и углекислый газ. Для винодела — счастье, для нас — почти катастрофа. А если воздуха гнать слишком много — пена лезет через край, унося половину дрожжевого «урожая».

Чуть ошибёшься с кислотностью после гидролиза — дрожжи недовольно морщатся, словно интеллигенту подсунули плохо заваренный чай. Перегреешь культуру на несколько градусов — скорость роста падает. Недогреешь — тоже падает.

Даже хороший штамм сам по себе ничего не гарантировал. Его требовалось постоянно пересевать, следить за чистотой культуры, вовремя замечать посторонние колонии. Иначе через несколько поколений вместо отборной Torula получалась неизвестно какая сборная команда из дрожжей, бактерий и случайной плесени.

Хуже всего приходилось на новых площадках. В лаборатории института всё это выглядело привычной рутиной; а попробуй объясни мастеру ликеро-водочного завода или кондитерской фабрики, почему нельзя открыть крышку чана «буквально на минутку», почему нельзя доливать гидролизат ведром, почему ватный фильтр на воздухозаборнике — не прихоть учёного, а столь же важная часть установки, как насос или сепаратор.

С сепараторами, кстати, получалось хуже всего. Запасы их стремительно иссякали; мы пытались приспособить куда более примитивные с молокозаводов, но они очень быстро забивались, их приходилось разбирать и чистить вручную.

Шарков мрачнел; по своим связям он попытался договориться с Металлическим заводом, с Кировским; но там делали танки, лили корпуса мин со снарядами и от нас только отмахнулись.

— Ничего, — говорил очередной директор. — После победы сделаем вам хоть десять, хоть сто. А сейчас, сами понимаете…

И Василий Иванович клал трубку, разочарованно качая головой.

— Ничего не поделаешь, придётся по-дедовски, фильтр-прессами. Как при царе Горохе. Так что о новых сепараторах, Александр Сергеевич, придётся забыть.

Я промолчал.

Кирилл Сергеевич говорил, что займётся Пермью, но с тех пор прошло совсем мало времени; а ведь это не кулёк конфет купить. С той же Пермью снестись надо, а как это сделать? Электронную почту тут пока что не изобрели. По телефону?.. Но разве такие вещи по телефону вообще обсуждаются? Я-то прекрасно помнил присловье моей юности — мол, «не телефонный это разговор»?

Но и ждать мы тоже не могли.

Каждая новая установка, которую удавалось запустить, через несколько дней упиралась в тот же самый тупик. Дрожжи росли, их нужно было отделять от культуральной жидкости, а отделять становилось нечем.

Инну я этим беспокоить решительно не хотел. Кирилла Сергеевича она откровенно боялась, и я понимал почему — он явно принадлежал к той породе людей, для которых каждый человек — прежде всего возможность решить ту или иную задачу. Не в дурном смысле; просто именно так они видят мир. Они не спрашивают, удобно ли человеку — а способен ли он сделать необходимое.

Значит, идти придётся самому.

В артели меня уже знали; вахтёр лишь кивнул и махнул рукой:

— К Кириллу Сергеевичу? Проходите.

Кабинет оказался открыт настежь, но Кирилла Сергеевича не было, а за столом сидела незнакомая девушка с кипой накладных.

— Кирилла Сергеевича нет?

— На складе.

— А когда будет?

Девушка пожала плечами.

— Если повезёт — через час. Если не повезёт — вечером.

Я уже собрался уходить, когда она вдруг спросила:

— А вы из института?

— Да.

— Тогда, может, на второй склад загляните. Он сегодня собирался туда.

Второй склад тоже оказался пуст. Зато грузчик, узнав, кого я ищу, даже не задумался:

— Да он только что на машине в контору уехал. Минут десять назад.

Похоже, если уж Кирилл Сергеевич не хотел, чтобы его нашли, искать его можно было до вечера, даже отправив «мотоциклеты с пулемётами», как иронично писал Булгаков.

Вернувшись в контору и вновь не обнаружив Кирилла Сергеевича на месте, я уже почти совсем собирался уходить, когда во двор плавно вкатила знакомая полуторка. Из кабины первым выбрался водитель, а потом, придерживая под мышкой неизменную потёртую папку, спрыгнул Кирилл Сергеевич.

Увидев меня, он ничуть не удивился.

— Добрый день, Александр Сергеевич. — Он взглянул на часы. — Судя по всему, дело срочное. Пойдёмте.

В артельной конторе уже никого не осталось. Кирилл Сергеевич провёл меня в свой немудрёный «кабинет»-выгородку, прикрыл дверь и внимательно посмотрел на меня.

— Вижу, Александр Сергеевич, вы меня сегодня по всемй Петроградской стороне искали, значит, вопрос действительно срочный.

— Срочный, — сказал я. — Со всё теми же сепараторами…

Я коротко рассказал о наших трудностях с оборудованием, затем спросил о дрожжевом заводе.

Он слушал, не перебивая.

— Что касается завода, — наконец сказал Кирилл Сергеевич, — то здесь, боюсь, порадовать вас пока нечем. Вы были правы — имущество находится под охраной, разбазаривание запрещено. Формально решить вопрос может только Государственный Комитет Обороны. Условия резко ужесточились, что и понятно — война.

Он помолчал.

— Неформальные способы, разумеется, тоже существуют. Но к ним я предпочёл бы не прибегать, во всяком случае, пока.

Последнее сказано было совершенно спокойно, но я почему-то сразу понял — такие способы действительно существуют, и, если однажды Кирилл Сергеевич сочтёт их единственно возможными, прибегнет к ним он без долгих разговоров.

Он, меж тем, раскрыл папку.

— Зато с сепараторами, уважаемый Александр, дело оказалось значительно веселее.

— Правда? — вырвалось у меня.

— Правда, правда, — улыбнулся Кирилл Сергеевич. — Пермский завод ими буквально затоварен.

— Как это?

— Очень просто, — он развёл руками. — Война началась, война идёт, обстановка меняется стремительно… но бюрократия в тылу перестраивается куда медленнее.

Он вынул из папки несколько листков.

— Вот смотрите — производственную программу заводу никто не отменял. Пока не пришёл новый план — план военного времени — предприятие обязано выпускать именно сепараторы. Потому что план — закон, и изменить его могут только в Москве и только по согласованию с ГКО. Прикажет ГКО завтра вместо сепараторов делать, скажем, пулемёты — будут делать. А пока что обязаны выпускать именно сепараторы — а потребителей уже почти не осталось. Нужны узлы танков, паровозов, самолётов, дизелей. Мины нужны, снаряды, патроны. Оснастка для выпуска всего этого. Сепараторы никого не интересуют, что и неудивительно.

— И что же они с ними делают? — спросил я. — На склад?

— Совершенно верно. Актируют и складируют, — произнёс он совершенно буднично. — Производят, ОТК принимает, дальше оформляют по всем правилам и сдают на хранение. План выполняется, директор рапортует о процентах, росте производительности труда и, может, даже экономии фонда заработной платы. Все довольны. Главк доволен, наркомат доволен, сепараторы лежат штабелями, — он сердито нахмурился. — Вот только кому от этого какая польза?

— Звучит совершенно невероятно, — я покачал головой.

— Напротив, ничего невероятного тут нет, — спокойно ответил Кирилл Сергеевич. — Всё очень даже закономерно, ведь пока новое решение не подписано, действовать продолжает старое. Иначе никакая хозяйственная система работать не сможет.

Он придвинул ко мне бланк телеграммы.

— Вот они, ваши сепараторы. Вполне себе существуют. Ну и ваш покорный слуга устроил так, чтобы существовали они не только для отчётности, но и для Ленинграда.

Я несколько секунд молча разглядывал телеграмму.

Да, к нам направлялся вагон сепараторов со всеми положенными комплектующими. Двадцать четыре штуки в первой очереди и ещё столько же во второй.

— Сорок восемь, — спокойно сказал Кирилл Сергеевич. — На первое время хватит, надеюсь?

— Хватит, — сказал я. — А кто в таком случае выделяет деньги? Я знаю, что главное не они, а фонды, но оплата должна же произойти?

— Должна, — кивнул Кирилл Сергеевич. — Но завод так хотел от этих сепараторов избавиться, что согласился отгрузить их сразу. Получатель акцептует счёт после прибытия груза, Госбанк перечислит деньги — обычный порядок.

— Да, но кто в таком случае получатель?.. — я на миг задумался. — Погодите… Институт отпадает, заводы тоже… Горисполком?

— Правильно мыслите, любезнейший Алексадр! — энергично кивнул Кирилл Сергеевич. — Именно наш родной Ленгорисполком!.. Вас, там, кстати, знают. Говорят, даже сам Пётр Сергеевич Попков знает.

И верно — я невольно представил председателя исполкома; выходило, что теперь за наши дрожжи отвечали уже не только Шарков и я. На карту поставил своё имя человек, который руководил всем городским хозяйством Ленинграда.

— Раз у города имеется своё собственное постановление о развёртывании производства пищевых дрожжей — значит, город имеет право приобрести оборудование, необходимое для его выполнения, — сказал я медленно, глядя на улыбающегося Кирилла Сергеевича. — То есть… надо просто слегка ускорить события?

— Совершенно верно, товарищ Шереметьев. Слегка ускорить события, и всё выйдет у нас хоть и не совсем просто, но зато совершенно и полностью законно. Вот смотрите — Пермский завод обязан изготовить сепараторы согласно утверждённому плану. Исполком имеет право их приобрести для выполнения собственного постановления. Финансовое управление исполкома перечисляет деньги по государственным расценкам. Завод выполняет действующий промфинплан, получает оплату, бухгалтерия довольна, ревизор тоже. Никто ничего не нарушает.

— Тогда почему…

— … Почему этого не сделали раньше? — спокойно закончил за меня Кирилл Сергеевич. — Потому что сначала надо было понять, что эти сепараторы вообще кому-то ещё нужны. Завод производит то, что ему приказано производить, отправляет тем, кому приказано отправить. А исполком занимается тем, что происходит в городе. Если никто не свёл одного с другим, завод с исполкомом, всё так и останется, и виноватых искать бессмысленно. К счастью, — добавил он после паузы, — в исполкоме нашлись люди, которые быстро поняли, о чём идёт речь.

Фамилий он не назвал, и я почему-то был уверен, что не назовёт никогда.

— Так что да, вы правы, Александр Сергеевич. Я свёл одного субъекта хозяйственной деятельности с другим. А дальше уже вмешаетесь вы. И лучше, если это сделаете вы. Потому что я формально к дрожжам никакого отношения не имею… пока что.

— Что значит «пока что»? — я слегка насторожился.

— «Пока что» значит именно то, что значит, — непринуждённо сказал Кирилл Сергеевич. — Вам же, товарищ Шереметьев, что нужно? Промплощадка с подведёнными коммуникациями, с котельной — желательно работающей на торфе, не так ли?

— Вы, Кирилл Сергеевич, смотрю, очень быстро вошли в курс дела…

— Приходится, любезнейший Александр, приходится. В Ленинграде, хочу вам сказать, очень много промышленных артелей. Со своими помещениями, котельными, складами. По военному времени многие оказались… как бы неприкаянными. А люди там грамотные, работящие. Они-то «на склад» продукцию гнать никогда б не стали. Почему бы в программе Ленгорисполкома по выпуску дрожжей не поучаствовать и ленинградским артелям, м-м?

Это было хорошее предложение, приходилось признать.

— Верно, — сказал я. — Артели ведь не нужно ждать полгода нового корпуса, или даже решения главка. Она завтра станки к другой стене переставит, чаны деревянные вместо них — и начнёт работать.

— Вот именно, — кивнул мой собеседник. — Поэтому я и говорю — лучше, если эту мысль на исполкоме выскажете вы. От инженера она прозвучит как естественное средство расширить производство, а вот от снабженца… — он усмехнулся, — от снабженца это сочтут попыткой расширить собственное хозяйство.

Мы уже прощались, когда Кирилл Сергеевич вдруг сказал:

— В нашей хозяйственной системе, уважаемый Александр, деньги редко бывают главной трудностью — государство платит государственному заводу государственными деньгами, то есть, грубо говоря, перекладывает купюры из правого кармана в левый. Настоящая проблема — заставить нужную бумагу попасть на нужный стол в нужный день. Всё остальное обычно происходит само собой.

Я невольно улыбнулся.

— Никогда бы не подумал, что снабжение настолько… сложная наука.

— Это не наука, — покачал головой Кирилл Сергеевич. — Это ремесло. Хороший снабженец не делает невозможного. Он просто знает, где необходимое уже существует, и как сделать так, чтобы оно оказалось там, где действительно нужно.

Из артели я вышел почти бегом.

На Левашовском всё оставалось по-прежнему — лабиринт артельных дворов между большими лесопильным и газовым заводами, торопились запоздавшие прохожие, изредка проезжала полуторка, подпрыгивая на брусчатке. Ничего не замечая вокруг, я помчался прямо на работу — сорок восемь сепараторов это не шутка, это сорок восемь новых производственных линий. А если аппараты окажутся достаточно мощными, вокруг каждой можно строить непрерывный цикл, чтобы работал в три смены не только сам сепаратор, но и всё производство. Теперь только бы успел эшелон…

Думать о том, чем я теперь обязан Кириллу Сергеевичу, я не хотел. И о том, что об этом нужно как-то сказать Инне, думать не хотелось тоже. Вообще её надо из этой артели вытаскивать — попросить Шаркова, в институте хватало ставок ещё до войны, а после эвакуации персонала, да ещё в связи со всё тем же распоряжением исполкома, это и подавно можно устроить. Не лаборантом — так техником, препаратором, хоть делопроизводителем. Лишь бы не здесь.

Правда, Ленка наверняка ревновать станет. Вот странная девица — у самой роман с Петей Шорниковым, а тут тигрицей кидается.

На мысли о «романе с Петей Шорниковым» память младшего Шереметьева болезненно содрогнулась.

Ну да, я-нынешний смотрел на эту парочку — Лену с Петей — со снисходительностью своих прожитых лет, совет вам, ребята, да любовь; а вот оставшееся от юного Саши Шереметьева начинало корчиться от боли, самой настоящей, невыдуманной.

Но с этой болью мы справимся. В конце концов, справлялся же я сам в свои девятнадцать и двадцать!..

Нет, сейчас думать надо только о сепараторах; я шагал к институту и уже мысленно делил их между площадками.

Два — на фабрику имени Микояна. Нет, Валя Горохова там развернулась, так что пары там будет мало, если они действительно запустят все ферментёры — четыре надо. Ещё четыре нам, Институту, иначе мы так и останемся опытной лабораторией. Лесотехнической академии… интересно, дошли ли к Шорникову его «спецзаказовские»?.. Дрожжевому заводу не надо, там свои есть, да и удастся ли его вернуть?.. Вряд ли — постановление ГКО это не шутка.

Остальные — новым установкам, артелям, пивоваренным заводам, туда, где прежде приходилось либо отстаивать массу, либо гонять её через молочные сепараторы, которые забивались прежде, чем успевали открутить хоть сколько-нибудь значимые количества.

Дрожжевая суспензия только на словах зовётся «дрожжевым молоком», а на деле же не имеет с ним ничего общего и дрожжевые сепараторы куда сложнее молочных.

И да, можно ставить на кондитерские фабрики, на хлебозаводы, в артели…

В артели.

Ну да, интерес Кирилла Сергеевича был вполне понятен. Как сказали бы в двадцать первом веке, налицо «желание вписаться в госбюджетную программу», «получить финансирование», и…

Тут у меня автоматически всплывали в памяти слова «…распилить, откатить кому надо и вывести в офшор», но это был явно не наш случай; я аж усмехнулся и головой потряс — инерция мышления, дорогой товарищ. Пора б уже отучиться.

Никаких средств Кирилл Сергеевич не распилит и никуда их не выведет. Просто некуда выводить. А вот заработать ему, конечно, хочется; но не только заработать — он явно увидел работу для своих людей. И, если всё получится, хотел, чтобы артели эту работу получили раньше, чем их начнут растаскивать по случайным мобилизационным заданиям. Время хоть и военное, но хороший хозяин остаётся хорошим хозяином; если видит возможность дать своим людям работу — он за неё будет бороться.

Сорок восемь сепараторов — ещё неделю назад это число показалось бы мне ненаучной фантастикой.

— Василий Иванович, — сказал я негромко. Видеть Шаркова в таком состоянии было нестерпимо больно. — Ленинград они не возьмут.

Шарков только мрачно усмехнулся.

— Вашими б устами, Саша, да мёд пить. Или, как матушка моя говаривает — ваши б слова да Господу в уши. Неделю целую фрицы под Кингисеппом напирали. И вот наконец… — он махнул рукой.

— Значит, будем дальше работать, — непреклонно сказал я. — Если сепараторы успеют, можно будет часть производства переключить на производство дрожжами жиров.

Шарков вздохнул.

— Рад уверенности вашей, Саша. Будем работать до последнего, ну, а коли совсем припрёт… — он усмехнулся, — стрелять мы с вами умеем.

— Вот на том и порешим, — сказал я решительно. — Что сейчас об этом говорить? Сделаем своё дело. Остальные сделают своё.

Василий Иванович выдохнул, поднялся.

— Вы правы, Саша. Что у нас с основной культурой?..

…Мы разбирались с основной культурой, в потом я, рассеивая колонии, думал о Пушкине и герасимовской коллекции. Там уже давно ввели строжайший пропускной режим и даже Шарков тут помочь не мог.

И вот я невольно подумал, что здесь придётся ждать чуть ли не последнего момента, когда старые запреты уже перестанут действовать. Я знал, сколько людей так и не смогло эвакуироваться из Пушкина; правда, никогда не понимал, почему.

Но от нас она не уйдёт, эта коллекция. Потому что дрожжи дрожжами, а про пенициллин я тоже не забывал.

Современная мне молекулярная биология очень любила рассказывать истории про гены, о том, что будто бы достаточно найти хороший штамм — и дальше всё получится само собой.

Неправда; хороший штамм — это только начало. Ибо живёт штамм не в учебнике и даже не в идеальном ферментёре из спецстали, «обвязанном» самыми современными датчиками, с автоматическими системами регуляции и кислотности, и плотности культуры, и содержания сахаров, и аэрации.

А наши дрожжи обитали в чём придётся. В «товарных чанах» — эмалированных, лужёных, оцинкованных, из кровельного железа; даже в деревянных бочках.

И росли наши дрожжи не на идеально стерильной мелассе, а на полученном из опилок гидролизате, который всякий раз немного разный.

И аэрация велась воздухом от примитивных компрессоров, которые воздух этот то перегревали, то недодавали.

А вокруг «чана» — целая паутина труб; краны, вентили, насосы, и кучу параметров приходится замерять вручную, а потом — внимание! — вручную же и регулировать.

Это у нас в двадцать первом веке думать о температуре подаваемой среды или воздуха думать не приходилось — выставил все параметры, «и спи-отдыхай», как в той сказке про попа и работницу.

А тут всё делалось вручную, людьми, многие из которых всю эту машинерию увидали впервые в жизни.

«Биотехнология начинается там, где заканчивается микробиология», как говаривал наш завкафедрой, помнивший ещё пресловутую сессию ВАСХНИЛ 1948 года и гонения на генетику — «продажную девку империализма» вкупе с генетиками — «мухолюбами-человеконенавистниками».

И состояла наша биотехнология из тысячи мелочей, каждая из которых способна была убить самый лучший штамм.

Наши установки строились быстро. Николай Лазарев геройствовал на Василеостровском Гидролизном — план по спирту с них не снимали, зато, прикрываясь постановлением Ленгорисполкома, Николай прибрал к рукам все списанные, требовавшие ремонта, предназначенные к замене и так далее автоклавы; из подручных материалов — как раз из кровельного оцинкованного железа — в мастерских завода делали «товарные чаны», то есть ферментёры по нашему. Валя Горохова тоже развернулась на фабрике имени Микояна; взяв в союзники главного инженера (уж не знаю, каким «шантажом» Валя этого добилась, но добилась), она заполучила ещё несколько подвалов и даже один бывший склад и теперь воевала за большую «долю пара» от заводской котельной.

И другие установки одна за другой оживали, начиная выдавать всё больше и больше конечного продукта.

Однако именно на этой стадии микробиология и даже выбивание всего и вся начали отходить на задний план, уступая место биотехнологии.

И заниматься этим должен был я, я сам. А для этого требовалось «делегировать ответственность».

Фронт приближался.

Я помнил, что, проломившись через левый фланг Лужский рубеж, немецкая 1-я танковая дивизия только что должна была понести тяжкие потери в Молосковицком сражении; это выиграло Ленинграду ещё несколько бесценных дней.

Но время уходило, и с каждым днём его оставалось всё меньше.

Радовало лишь то, что установки мы запускали одну за другой. И они работали — со сбоями, остановками, потерями, но работали. Постановление Ленгорисполкома действовало.

Дрожжи мы пока что сушили — самый простой способ обеспечить долгую сохранность. У нас в институте мы уже перевели почти всё оборудование на гидролиз и ращение биомассы; и упёрлись в нехватку сепараторов.

Мы честно отчитывались Константину Михайловичу Полякову, замзаву отдела пищевой промышленности обкома; доложили ему и о нехватке оборудования, вновь напомнили о так и простаивающем дрожжевом заводе.

В ответ нам фельдъегерской связью доставили послание прямиком из Смольного.

Мы с Василием Ивановичем развернули бумагу.

Говорить начал тот, что пониже ростом.

— Александр Сергеевич, прежде всего позвольте вас поблагодарить — очень содержательный рассказ. Особенно понравилось, что вы не обещаете чудес.

— Их в природе не бывает.

— Совершенно верно, —кивнул он с таким видом, будто именно этого ответа и ждал. — Но, видите ли… мы люди хозяйственные; и, пока вы рассказывали, у нас со спутником один вопрос всё время в голове вертелся.

— Какой же?

— Зачем вам вообще артели? — она оба воззрились на меня.

— Простите? — не сразу понял я.

— Есть же дрожжевой завод — огромное, специализированное предприятие, — сказал Михаил Николаевич и его спутник тоже кивнул. — Там и специалисты, и оборудование, и вообщё всё, что душеньке угодно. Не проще ли развернуть производство пищевых дрожжей именно там?

Он произнёс это совершенно буднично — для него речь шла о совершенно очевидной вещи; и, в общем, был он совершенно прав.

— Артели нужны, чтобы закрыть узкие места в производстве, делать то, что гигантам индустрии выпускать невыгодно, неудобно или просто не по профилю. Ну, согласитесь, что строить на весь Союз один огромный завод по, скажем, ламповым абажурам совершенно нерационально. На одним перевозках сколько денег угрохаем. Но вот с дрожжами… предназначены они для Ленинграда, вести никуда не нужно. Так зачем же в таком случае артели?

Говорил Михаил Иванович спокойно и грамотно, вопрос его был абсолютно резонным; так и должен был спрашивать хороший производственник, видящий несколько больше, чем промфинплан его родной артели.

— Если бы можно было начать с дрожжевого завода, мы именно так бы и поступили.

— Значит, нельзя? — искренне удивились они оба. — Но почему?..

— Пока — нельзя, — твёрдо ответил я. Подумав, решил всё-таки немного приподнять завесу. — Видите ли… дрожжевой завод рассчитан на переработку готового сахарного сусла, так называемой мелассы. А мы выращиваем дрожжи совсем на другом сырье — на гидролизате древесины, как я говорил.

— Ага, — Валерий Васильевич задумчиво помял подобородок. — То есть на дрожжевом заводе сперва придётся строить крупномасштабное гидролизное производство?

— Именно.

— А его там нет, — подхватил Михаил Иванович.

— Почти нет.

— И строить его там, выходит, особого смысла нет?

Я пожал плечами.

— Сложный вопрос. И сейчас поистине чисто академический. Даже если завтра открыть дрожжевой завод, работать в полную силу он всё равно не сможет.

— Вы же помните нашу схему? Сперва древесина, потом гидролиз, потом очистка и только потом — дрожжи. Так что дрожжевой завод — это только последняя часть цепочки. Самая большая, но не единственная.

Оба моих собеседника кивнули.

— Да, теперь понятно, — сказал Михаил Иванович. — Значит, артели — это…

— Способ выиграть время. Город уже получает дрожжи, без задержек.

— А потом? — спросил Валерий Васильевич.

— Потом… Потом, очевидно, эти установки станут ненужными. Когда положение… станет более определённым, основной объём должен будет пойти именно с завода.

Мужчины переглянулись, словно вновь получив ответ, которого они ожидали.

— Очень разумно, — сказал Михаил Иванович.

— Только, — добавил его спутник, — если позволите, ещё один вопрос. Получается, что именно дрожжевой завод станет… главным предприятием всей этой программы? И, если он заработает, то наши артели станут… ненужны?

Я вздохнул про себя. Спустя всего месяц все эти артели станут поистине ненужными.

— Если всё получится, — ответил я, — то безусловно.

Тут я ничуть не грешил против истины. Другое дело, что дрожжевой завод, скорее всего, так и останется стоять…

Михаил Иванович слегка кивнул.

— Благодарю. Простите наше любопытство, Александр Сергеевич — но мы люди практические. Любим понимать, как всё будет устроено не сегодня, а через полгода.

Через полгода…

Через полгода Ленинград будет задыхаться в тисках чёрной зимы, а на улицах будут лежить окоченевшие тела, которые даже не сразу смогут убирать…

— Это правильная привычка, — тем не менее сказал я вежливо.

— Приходится, — он улыбнулся, — председателю артели нельзя иначе.

— Особенно сейчас, — добавил Валерий Васильевич. — Сегодня у тебя артель, люди, помещение, план; завтра людей забрали, помещение отдали под госпиталь, а вместо плана — срочный заказ для фронта. И всё правильно, спорить нельзя; только работать всё равно надо и не просто работать, а продукцию давать. У нас в артелях бумажками не отделаешься.

— Вот о людях мы, собственно, и хотели поговорить, — сказал Михаил Иванович.

Он откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Разговор, похоже, переходил от общего к тому самому «более практическому», ради которого они меня и задержали.

— Вы сами сказали: нужны аппаратчики в широком смысле, слесари, мастера, люди, способные следить за режимом, не путать кислоту с водой и не лезть грязными руками куда не следует.

— Последнее особенно важно, — заметил я.

— Верно, вот только таких работников война сейчас вымывает каждый день. Одного призвали, второй сам записался добровольцем, третьего обязали перевели на большой завод — там бронь, там оборонный заказ. И получается иной раз странно, человек двадцать лет котлы обслуживал, каждую трубу на слух знает, а его определяют в стрелковую роту.

Он говорил без возмущения, почти бесстрастно, но Валерий Васильевич нахмурился.

— Ты, Михаил Иванович, погоди. Родину защищать кому-то надо, спору нет —

— Спору нет, — согласился тот. — Только иногда хороший аппаратчик в тылу принесёт фронту больше пользы, чем посредственный красноармеец в окопе.

— Решать это не нам, — осторожно сказал я. — И потом, лучше посредственный красноармеец в окопе, чем никакого.

— Верно, — кивнул Михаил Иванович. — Только ведь и вы, Александр Сергеевич, молодой, здоровый, зрение, судя по всему, отличное, а трудитесь здесь, в тылу.

За словом в карман он не лез и собеседника поставить в неудобное положение умел тоже.

— Почему? — потому что от вас здесь пользы куда больше, — спокойно продолжал он. — И никто же не считает это трусостью или уклонением. Наоборот, это разумное распределение людей; с военных заводов специалистов ведь тоже не призывают. С хорошим аппаратчиком ровно та же история. Но вообще же вы, конечно, правы — решать это не нам. Для того существуют военкоматы, комиссии, бронь. Мы же не предлагаем, упаси Господи, кого-то прятать!.. Это же уклонение от мобилизации, подсудное дело! Да и мы сами с Валерием Васильевичем, коль повестка придёт, отправимся, куда Родина пошлёт. Но пока… пока можно вовремя подать список, оформить ходатайство, доказать, что конкретный специалист необходим производству. Не после того, как человек уже получил повестку и ушёл в часть, а заранее.

— Для этого надо сперва знать, кто именно нам понадобится.

— Совершенно верно, — улыбнулся Михаил Иванович, — но ведь вы как раз и будете знать.

Вот теперь я, кажется, начал понимать, к чему идёт разговор — ничего особенно загадочного, обычная хозяйственная предусмотрительность.

Если у нас тут действительно разворачивалась большая городская программа, разумный председатель артели заранее обязан был понять, кто станет принимать решения, с кого будут спрашивать — и к кому идти с вопросами о кадрах, сырье или оборудовании.

В моей прежней жизни такие знакомства заводили ещё до первого конкурса и первых государственных денег; здесь, конечно, всё называлось иначе, но люди, похоже, оставались тем же людьми — коммерсантами, пусть и назывались они председателями советских артелей, суть от этого не менялась.

— И что же вы предлагаете? — спросил я.

— Разумеется, ничего противозаконного или предосудительного, — ответил Валерий Васильевич. — Просто, когда и если вы поймёте, какие люди нужны — то сможете сообщить нам, буде сочтёте нужным. Просто специальности — аппаратчик, слесарь, механик по насосам, электрик, кто-то. Мы поспрашиваем.

— У вас такой широкий круг знакомств?

— Ленинград — город большой, — сказал Михаил Иванович. — А хозяйственный народ друг друга знает. Кто где работал, кого сократили, кто после болезни вернулся, у кого артель закрылась или заказ сняли. На бумаге человек может числиться кем угодно, а на деле двадцать лет паровые котлы ремонтировал.

— И вы сможете устроить ему бронь?

— «Устроить»? Помилуйте, Александр Сергеевич, это уже как-то… скверно звучит, — заметил Михаил Иванович. — Ничего «устраивать» мы не станем. Просто поможем оформить всё как положено — если человек действительно необходим. Подготовить характеристику, собрать подтверждения, выйти на нужный инстанции в городском военкомате. Бумага без обоснования ничего не стоит, а с хорошим обоснованием её хотя бы прочитают.

Звучало разумно, приходилось признать. Более того — именно так и следовало делать, если мы не хотели однажды обнаружить возле работающей установки двух людей с улицы и никого, кто умел бы разобрать насос.

— Кирилл Сергеевич этим тоже занимается, — заметил я.

Оба моих собеседника кивнули одновременно.

— Кирилл Сергеевич — снабженец выдающийся, — без малейшей насмешки сказал Михаил Иванович. — Таких во всём Ленинграде, пожалуй, по пальцам одной руки пересчитать можно.

— И с сепараторами он совершил почти невозможное, — добавил Валерий Васильевич.

— Вы знаете про сепараторы? — я взглянул на него. — Простите, откуда?

— В артельном хозяйстве слухи ходят быстро, — невозмутимо ответил тот. — Особенно когда речь идёт о двух вагонах оборудования, которых все ждут как манны небесной.

Что ж, вполне возможно. Кирилл Сергеевич и впрямь из своей затеи государственной тайны не делал — чтобы протащить груз через полстраны, требовалось слишком много людей, вспомнить того же товарища Вадима Степановича из исполкома.

— Но даже Кирилл Сергеевич не всесилен, — продолжал меж тем Михаил Иванович. — Один человек не может одновременно сидеть на телефоне, договариваться в исполкоме, разыскивать оборудование по складам, выбивать транспорт и ещё помнить, что у артели «Красный металлист» есть старый мастер по центрифугам, которого на следующей неделе могут призвать.

— А вы, выходит, можете?

— Мы можем помочь ему не забыть, — мягко ответил он.

Фраза была выстроена безукоризненно — не вместо Кирилла Сергеевича, не помимо него, но только вместе с ним — исключительно ради общего дела.

— То же касается оборудования, — вступил Валерий Васильевич. — Не сепараторов, конечно. Но насос, электромотор, пару десятков метров трубы, кислотоупорную арматуру… Иногда нужная вещь есть, только лежит не там, где её ищут.

— Или числится совсем под другим названием, — добавил Михаил Иванович. — Или, допустим, по ведомости — списанный металлолом, а на деле достаточно заменить подшипник. Либо наоборот — по бумагам исправный агрегат, а внутри от него один корпус остался.

— И за это вы ничего не хотите?

Вопрос прозвучал резче, чем я хотел, однако Михаил Иванович только развёл руками.

— Александр Сергеевич, помилуйте, чего ж тут «особенного» можно хотеть?.. Всё честно, всё на поверхности. Если наши артели войдут в программу, они получат заказы, сырьё, возможно — бронь для части работников. Это и есть наша выгода. Законная и вполне открытая.

Вот оно — ровно то, что я ожидал услышать; никаких конвертов, никаких долей. Просто хорошие хозяйственники стараются первыми занять место возле большого дела, которое уже получило государственную поддержку, а скоро получит ещё больше.

— А от меня что требуется?

— Пока — ничего, — сказал Валерий Васильевич. — Только не забывайте о нас, вот и всё.

— Если понадобится человек или оборудование, — подхватил Михаил Иванович, — не обязательно сразу писать бумаги во все инстанции — просто позвоните, спросите. Возможно, мы сумеем подсказать, где искать.

Он аккуратно вырвал маленький листок из небольшого блокнота, не торопясь, чётко и разборчиво записал два телефонных номера и подвинул ко мне.

— Первый мой, второй Валерия Васильевича. Днём нас обычно можно застать в конторах, вечером — как повезёт.

Я взял листок — отказываться было бы глупо. В конце концов, именно из таких связей и складывалось любое снабжение — тогда, сейчас и, вероятно, во все времена.

— Хорошо, — сказал я. — Буду иметь в виду.

— Вот и замечательно.

Михаил Иванович улыбался, явно довольный тем, что разговор закончился без лишнего торга.

— И ещё одно, Александр Сергеевич. Когда дойдёт до настоящего запуска завода — если, конечно, дойдёт — кадры начнут собирать в спешке. Возьмут тех, кто первым под руку попадётся. Вы уж постарайтесь тогда, чтобы слово специалистов тоже что-то бы значило.

— В смысле, моё слово?

— А то чьё же? — искренне удивился он. — Вы сегодня полвечера объясняли нам, как всё должно работать. Значит, сможете объяснить и тем, кто станет решать, кого туда назначать.

— Боюсь, Михаил Иванович, вы несколько преувеличиваете моё влияние.

— Сегодня — возможно, — спокойно ответил Михаил Иванович. — Но мы ведь, как уже сказано, любим понимать, что будет через полгода.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен; совершенно обычный разговор трёх людей, которые заранее договариваются о взаимной помощи.

Абсолютно ничего подозрительного.

И всё же… Тот самый Вадим Степанович из исполкома, похоже, не был особенно счастлив моему появлению в его владениях. И Кирилл Сергеевич, по здравому размышлению, едва ли стал рассказывать о сепараторах направо и налево.

А эта пара уже всё знала.

Наверное, со стороны казалось, что дела у нас наконец-то пошли на лад.

Ещё месяц назад запустить каждую новую установку означало победить в отдельной маленькой битве — ведь требовалось сперва найти автоклав, выпросить насосы, поставить дрожжевые чаны, хотя бы деревянные, и сепаратор, пусть даже с молокозавода, который приходилось постоянно разбирать и чистить.

Каждый раз приходилось уговаривать директоров не ждать каких-то мифических «штатных поставок», а запускать производство на временной обвязке. Объяснить мастерам, что дрожжи — не тесто, а стерильность — не прихоть лабораторных бездельников.

Теперь всё это стало абсолютной рутиной.

Заявки на столе у Шаркова не залеживались. Новые площадки возникали одна за другой, ежедневно к нам в институт приезжали целые делегации.

— Вот, исполняем постановление…

— Нам бы посмотреть, как у вас организовано…

— А можно вашего технолога на пару денёчков?

— Мы вот автоклав поставили, доски в него загрузили, а ничего не вышло…

(«Как „доски“⁈» — возопил тогда Василий Иванович. — «Какие „доски“⁈ В регламенте же ясно сказано — „использовать мелкоизмельчённую древесину“! Сиречь опилки! Что тут непонятного, товарищи⁈» — «Так вот опилок нам не завезли, и пилорамы своей нет, а доски были, мы их топорами порубили и запихнули…»

Иногда я уже не мог сразу вспомнить, где именно стоит очередная установка — то ли Валя Горохова запустила очередную на Микояна, то ли раскачались наконец на пивзаводе «Вена», то ли на ликероводочном перестали, наконец, отнекиваться «важностью производства алкогольных напитков» — всё начинало смешиваться в голове.

А путать было нельзя. Мы по графику развозили посевной материал, забирали пробы, смотрели, как ведёт себя штамм на разных площадках.

На одной смогли починить старый сепаратор и выработка сразу же взлетела; другую, наоборот, пришлось почти целиком останавливать — слесарь на профилактике перепутал трубопроводы, и целую смену потом дрожжевой чан пришлось отмывать от занесённой грязи и стерилизовать самым примитивным способом — подавая горячий пар из шланга.

А Макар Егорович Ступин окончательно перестал принадлежать институту; сперва он почти безвылазно обслуживал наши собственные установки (занявшие уже всё свободное место, чтобы расширяться дальше, уже требовалось сносить лаборатории) — а потом он собрал вокруг себя несколько человек — сварщик, два слесаря, токарь, монтажник, умеющий каким-то чудом пролезть туда, куда нормальному человеку и смотреть-то страшно.

Теперь их знали уже по всему городу.

— Ступин приехал.

Этого было достаточно — уж коли появился сам Макар Егорович, значит, к вечеру хоть что-нибудь, да заработает.

Иногда они возвращались глубоко за полночь, иногда и вовсе оставались ночевать прямо на заводах — если утром предстояло опробовать новую линию.

Я несколько раз пытался подсчитать, сколько часов Макар Егорович вообще спит, потом бросил, потому что выходило у меня, что он не спит вовсе.

А обком меж тем подгонял всё настойчивее. Алексей Петрович Клеменчу, зав.отделом пищевой промышленности, звонил почти ежедневно.

— Разворачивайте производство, Василий Иванович.

— Берите новые площадки, товарищ Шереметьев. Никого не бойтесь, действуйте моим именем, если что — говорите, что жаловаться будете непосредственно товарищу Андрею Александровичу Жданову, первому секретарю обкома и члену Политбюро. Что?.. Люди чуть не в обморок падают?.. А не надо тянуть с выполнением срочных заданий, тогда и падать повода не станет…

— Не ждите окончания монтажа, запускайте по готовности каждой нитки.

— Если не хватает людей — просите.

Просить было легче всего, вот грамотных специалистов от этого больше не становилось.

Каждая новая установка требовала хотя бы одного человека, который понимал, почему нельзя просто так открывать крышку «товарного чана», почему нельзя просто «подлить водички», если уровень упал, и почему культура может погибнуть не от одной большой ошибки, а от десятка почти незаметных.

Таких людей в Ленинграде почти не осталось.

И всё же меня беспокоило совсем не это — в конце концов, можно было научить, показать, объяснть — я никак не мог избавиться от ощущения, что мы всё равно опаздываем, но не потому, что плохо работаем, наоборот; все вокруг выкладывались так, что требовать больше было уже невозможно.

Против нас было само время; время и фронт.

…Газеты не говорили почти ничего.

Вернее, говорили много — о подвигах, о стахановцах, о новых самолётах, о митингах, о сборе средств на нужды обороны.

О фронте же сообщали удивительно скупо. В середине августа сообщения Совинформбюро стали совсем лаконичными.

«В течении ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло…»

«В течении 14 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фронте от Ледовитого океана до Чёрного моря. На южном направлении наши войска оставили города Кировоград и Первомайск…»

«В течении 15 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фроте…»

«В течении 16 августа наши войска вели ожесточённые бои…»

«…ночи на 17 августа…»

Днём 17 августа наши сообщили об оставлении Николаева и Кривого Рога, о том, что взорваны николаевские верфи.

18 августа объявили, что враг занял Кингисепп. 19 августа в сводках появилось Новгородское направление. 21 августа сообщили об оставлении Гомеля.

Но в целом понять, где же проходит фронт под Ленинградом, из сводок было невозможно.

Складывалось странное ощущение — чем хуже положение на фронте, тем спокойнее выглядели газеты.

И в то же самое время…

На четвёртой странице «Ленинградской правды» за девятнадцатое августа, в самом нижнем правом углу, красовалось совершенно мирное объявление [1].

«Смотрите на экранах Ленинграда», новая музыкальная комедия «Антон Иванович сердится». Фильм о, как сказали бы в моём времени, «разборках в филармониях».

Я невольно задержал взгляд.

Если бы не дата вверху страницы, можно было подумать, что никакой войны вовсе нет.

И как-то вечером в те же дни середины августа мать как-то между делом сказала

— Вот, надо Лизе к школе платье новое купить. Из прошлогоднего она совсем выросла. И тетрадей бы ещё… Пока не разобрали.

— Мам, ну что ты! Оно ещё хорошее! — немедленно встряла экономная Лиза.

— Хорошее… — усмехнулась мать. — Хорошее было весной. А сейчас подол уже чуть не выше колен, стыд-то какой!.. И первое сентября на носу.

Она помолчала и добавила уже совсем другим тоном:

— Купоны-то ещё действуют; отоварить надо, а то потом неизвестно, что будет…

Я уже хотел сказать: «Конечно, завтра зайдём, все вместе».

Но вместо этого у меня вдруг вырвалось:

— Не торопитесь…

— Это ещё почему? — мать удивлённо взглянула на меня.

Мне очень хотелось сказать — да ведь никакого первого сентября не будет, занятия отменят…

— Ну… — наконец выдавил я. — Война всё-таки. Может, занятия ещё перенесут. Или… мало ли.

Мать покачала головой.

— Перенесут — не перенесут, а Лиза в школу должен прийти одетой как положено. Да и купоны потом могут уже не принять.

«Одетой как положено», всё, что я мог сделать в тот момент — это горько усмехнуться про себя.

— Можно?

— Заходите, Саша, и зачем вы только всякий раз меня спрашиваете?

Василий Иванович сидел, склонившись над огромным листом ватмана, на котором карандашом была нарисована очередная схема системы чанов непрерывного культивирования. Вокруг разложены были линейка, циркуль, транспортир, несколько справочников и раскрытый блокнот с какими-то расчётами.

— Небось из Смольного опять звонили, что вы ко мне мчались? — спросил он, не поднимая головы.

— Да. Только что из приёмной директора передали — товарищ Поляков просит срочно приехать. Чем-то их наш последний доклад не устроил.

— Вот и прекрасно, — он сделал ещё одну карандашную пометку. — Поезжайте. Только без меня.

— Погодите, Василий Иванович, может быть…

— Саша, — устало перебил он. — Сделайте милость. Я тут уже третий час пытаюсь понять, как заставить непрерывное культивирование действительно стать непрерывным, а не превращаться каждые двое суток в обычный периодический процесс. На бумаге всё получается замечательно, а потом выясняется, что культура живёт по одним законам, насосы — по другим, а слесарь Петров — вообще по третьим.С товарищем Поляковым вы и без меня прекрасно поговорите.

— Хорошо, Василий Иванович.

Я уже взялся за ручку двери.

— Постойте, — Шарков открыл лежавшую рядом папку, вытащил какой-то лист с большой фиолетовой печатью и подвинул его ко мне.

— Вот, ознакомьтесь, — и улыбнулся.

Я машинально прочитал.

ПРИКАЗ

…назначить тов. Шереметьева Александра Сергеевича младшим научным сотрудником Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной промышленности…

Я поднял глаза.

— Василий Иванович… Но ведь…

— Что «но ведь»?

— У меня даже высшего образования нет.

Шарков снял очки и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Зато голова есть, Саша. А диплом… диплом — дело наживное. Да и потом, — он улыбнулся вновь, теперь уже куда шире. — Несолидно получается!.. Славный институт наш — а ходит от него в обком младший лаборант. Несолидно получается!..

Мы оба рассмеялись.

— Поздравляю, товарищ младший научный сотрудник, — Шарков пожал мне руку и вновь уткнулся взглядом в чертёж. — Всё, ступайте, Саша. И постарайтесь вернуться сегодня — а то мне с вами ещё с вами про этот ваш «химический агент» из ГИПХа поговорить надо.

Смольный всё сильнее и сильнее напоминал штаб фронта. И без того немногочисленные гражданские и вовсе исчезли, всюду тянулись телефонные провода, и документы проверяли уже не трижды, а самое меньшее шесть раз.

У каждой второй двери кто-нибудь ждал с папкой, полевым планшетом или картой.

Телефоны звонили почти непрерывно.

И лица… вот лица изменились сильнее всего — похоже, все тут уже которую ночь спали исключительно урывками.

Люди здесь явно знали больше, чем сообщали газеты.

Секретарь Полякова поднялся мне навстречу.

— Александр Сергеевич? Проходите. Товарищ Константин Михайлович ждёт.

Он уже не удивлялся.

Поляков тоже встал из-за стола, протянул мне руку.

— Поздравляю с новой должностью.

— Уже сообщили? — невольно улыбнулся я.

— В обком такие вещи обычно сообщают раньше, чем самому человеку. Садитесь, Александр Сергеевич, садитесь.

Он указал на стул.

— Чтобы сразу ввести вас в курс дела… товарищ Жданов сейчас лично держит под контролем вашу программу. Алексей Петрович уже дважды докладывал Андрею Александровичу о ходе работ.

Поляков помолчал, руки его нервно передвинули несколько папок на столе.

— В связи с… осложнившейся обстановкой на фронте и угрозой нарушения сухопутных коммуникаций перед нами поставлена задача максимально увеличить выпуск пищевых дрожжей.

— Но дрожжевой завод нам так и не передают? — не удержался я.

Поляков медленно покачал головой.

— Нет.

Он вновь замолчал, словно решая, стоит ли говорить дальше.

— В Москве пока считают, что существующих мощностей Ленинграду достаточно.

Я невольно усмехнулся.

— Даже после всех наших докладов?

— Доклады читают, — спокойно ответил Поляков. — Но… расстояние между чтением доклада и ощущением положения на месте иногда бывает весьма значительным. Поэтому давайте сосредоточимся на том, что мы можем сделать. Итак, Александр Сергеевич, сколько вы сейчас можете выдать продукции в день? Со всех установок, в среднем?

— В среднем, Константин Михайлович, около пятнадцати тонн в сутки при непрерывной работе. Через два дня выйдем на двадцать — запускаем сразу несколько установок, согласно представленному плану.

— Двадцать тонн сухих дрожжей… — задумчиво повторил Поляков, записывая число в блокнот. — А в городе два с половиной миллиона жителей. Это меньше, чем по 10 грамм в сутки, товарищ Шереметьев. Обком партии находит это количество совершенно недостаточным, Александр Сергеевич.

Я вздохнул.

— Товарищ Поляков, мы делаем всё, что можем. Люди валятся с ног, но работают круглосуточно. Мы с Василием Ивановичем прикладывали к нашему плану списки, чего не хватает…

— Я видел эти списки, — перебил меня Поляков. — Обком старается помочь, особенно в части оборудования. Но… заводы города загружены военными поставками. Кировский завод изготавливает танки КВ, они нам нужны, как воздух.

Мы не можем начать делать автоклавы, и не можем снять их, скажем, из стерилизационных.

— Я понимаю это, Константин Михайлович. Но не понимаю, к чему вы клоните.

— Вы с товарищами Шарковым и Шорниковым написали хороший план. Но всё-таки это план мирного времени. А у нас идёт война. План должен соответствовать обстановке.

— Совершенно согласен, товарищ Поляков. Но целлюлоза, к сожалению, про войну ничего не знает, ей этого не объяснить. Она не станет гидролизоваться быстрее только потому, что этого требует обком.

Поляков едва заметно улыбнулся.

— Я понимаю, что вы сердитесь, Александр Сергеевич. Я бы на вашем месте тоже сердился. Это наши люди способны чудеса творить, а вот целлюлоза… — он вздохнул. — Поэтому я и спрашиваю вас не о том, чего вам не хватает, я спрашиваю, где ещё искать нужное. Есть идеи, товарищ младший научный сотрудник?

— Так точно, идеи у нас имеются, товарищ заместитель заведующего отделом, — сказал я официально. — Однако они потребуют… нестандартных подходов.

— Каких именно? — потребовал Поляков. — Вы уже подключаете артели, это очень хорошо. Есть ещё резерв?

— Есть. Корабли на Неве и в Кронштадте. Корабли с паровыми машинами, насосными системами, котлами.

Мой собеседник нахмурился.

— Простите, не понимаю. Вы собрались в корабельном котле гидролиз вести, что ли?.. Я не специалист, но, работая с вами, поневоле… поднабрался.

— Нет, в корабельном котле, конечно же, гидролиз вести нельзя, — сказал я. — Кислота мигом всё разъест. Сейчас мы работаем на медных — их в городе имелся запас, и взять можно было с гидрирования растительных масел. Но нам и не обязательно искать только медные аппараты. Если найдём стальные автоклавы подходящего давления, их можно футеровать.

— Футеровать? Простите, что это?

— Грубо говоря — защитить от агрессивной среды, выложив автоклав изнутри кислотоупорной плиткой. Керамической.

— И всего-то? — изумился Поляков. — Что ж вы раньше молчали, товарищ Шереметьев⁈

— К сожалению, Константин Михайлович, не «всего-то». Там суть не только в том, чтобы плитку налепить. Между стальным корпусом и плиткой необходим специальный защитный слой, тоже кислотоупорный, иначе кислота просочится по швам, начнёт разъедать изнутри стальной корпус автоклава, а это при работе под давлением уже чревато аварией, и, возможно, тяжёлой. Люди, умеющие квалифицированно футеровать химическое оборудование, конечно же, нужны тоже.

— Технологический институт? — вслух предположил Поляков, делая заметку. — Посмотрим, проверим… И сколько времени всего потребуется?

— В мирное время сказал бы, что месяцы. Сейчас, если собрать специалистов ГИПХа, «Красного химика» и кислотоупорщиков, первый аппарат можно попытаться дать недели через две.

— Только лишь попытаться?

— Да. Гарантировать тут я не стану. Но медных автоклавов больше не становится, а стальные в городе есть, причём большой ёмкости.

— Займёмся, — пообещал Поляков. И тут же сменил тему: — Артели вам помогают?

— Очень помогают, Константин Михайлович.

— Конкретнее, пожалуйста.

— Через артельное… сообщество мы быстро собрали монтажную бригаду, наш мастер Макар Егорович Ступин теперь собирает уже вторую. Множество необходимых деталей делается теперь буквально за ночь. В хлебопекарных артелях ставим малые установки, самые простые, они не столь производительны, но зато их много. Главная проблема, товарищ Поляков, это даже не оборудование, это люди. Людей не хватает сильнее всего.

— Каких именно? Бактериологов?

— Хотя бы просто грамотных операторов более-менее сложной аппаратуры. А то выходит, что каждый новый чан требует человека, которого приходится учить с нуля.

— Тогда с кораблями… — Поляков быстро что-то записывал себе. — Трибуц [2], конечно, за здорово живёшь нам даже старых буксиров не отдаст…

— Буксиры и не нужны. Подойдут старые самоходные баржи с паровыми машинами, старые пароходы с пустыми трюмами…

— Со старыми пароходами сейчас тоже не очень, — сообщил Поляков. — Но будем стараться, — он закрыл блокнот. — Значит, Александр Сергеевич, все силы — на увеличение производства.

— Сейчас должны поступить сепараторы, — сказал я. — Это очень сдержававший нас фактор.

— У вас в плане сказано… «выйти на суточный выпуск 100 тонн сухих дрожжей». Это в самом лучшем случай сорок грамм на человека в сутки.

— Мы и не предлагаем размазывать эти сто тонн на все два с половиной миллиона человек. Это прежде всего для ранены, больных, ослабленных, детей… Мы писали — дрожжи это не только белок, но и витамины. Зимой нам грозит цинга, поэтому —

— Да-да, ваше предложение по заготовке хвои и хвойного отвара, — кивнул Поляков, — это вполне разумно и товарищ Клеменчук уже организует работу. Но выпуск дрожжей… любой ценой надо увеличить.

— Мы задействовали бондарные и столярные артели. Всюду, где возможно, заменяем дефицитный металл деревом.

— Но дрожжей всё равно будет мало, — негромко проговорил Поляков, тяжело вздохнув.

Возразить на это было нечего.

— Александр Сергеевич… Я не знаю, каким образом… вам виднее. Понимаю, что и оборудование надо искать, и людей, и даже опилки. Но, если существует хоть какая-то возможность поднять выпуск хотя бы вдвое…

Он не договорил, этого и не требовалось. Я и без того понимал, что означает это «хотя бы».

— Ничего не говорите, — он вдруг прикрыл глаза ладонью. — Не надо вот это… «приложим все усилия» и так далее. Я и так знаю, что приложите… — Поляков с усилием потёр лоб. — Что ж, можно сказать, мы всё выяснили, не так ли, Александр Сергеевич?

— Константин Михайлович… у меня есть ещё одна просьба.

Он поднял глаза и, кажется, несколько удивился.

— Слушаю вас.

— Она… не совсем по вашей части.

— Это вы предоставьте мне решать. Так что стряслось.

— Речь идёт о Пушкинской коллекции культур микроорганизмов…

Несколько секунд Поляков молчал, потом осторожно переспросил:

— О какой именно коллекции?

Я понял, что название ему ни о чём не говорит.

— В Пушкине находится Всесоюзная коллекция промышленных микроорганизмов профессора Герасимова. Дрожжи, плесени, бактерии — тысячи различных штаммов, которые собирали десятилетиями, в самых разных и, подчас удивительных местах —

— Точнее, пожалуйста. — Поляков явно ждал, когда я перейду к сути.

— Её необходимо вывезти. Мы с Василием Ивановичем, к сожалению, сами отправиться туда не можем —

— Не можете, — кивнул Константин Михайлович. — Пушкин уже фронтовая зона, въезд строго по особым пропускам… Нет, Александр Сергеевич, и не просите. Пропуск дать не могу, а если бы и мог — не дал бы. Вы тут нужны, а не… там, — он неопределённо махнул рукой. Но объясните, чем эта коллекция так важна? И какое это сейчас имеет отношение к обороне Ленинграда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Самое прямое.

Он молча слушал.

— Любое микробиологическое производство начинается не с котлов и не с заводских корпусов. Оно начинается с культуры конкретных микроорганизмов. Мы сейчас выращиваем пищевые дрожжи только потому, что когда-то кто-то выделил нужный штамм, изучил его и сохранил. Так же получают спирт, органические кислоты, кормовые дрожжи, многие лекарственные препараты, витамины… — я перевёл дух.

— Завод можно построить заново. Аппаратуру — изготовить. А если погибнет уникальный штамм, его уже никто не выточит, как обычную деталь, на токарном станке. Его придётся искать заново. Иногда годами.

Поляков покачал головой.

— Александр Сергеевич, я вас прекрасно понимаю, поверьте. Вы — человек науки; для вас ценность этой коллекции очевидна. Вижу, что ради неё вы под бомбы полезете, глазом не моргнёте. «Искать годами придётся», говорите вы? Что ж, будем искать, годами, если потребуется. Но рисковать жизнями наших бойцов ради этого я не стану. И вам с Василием Ивановичем не дам тоже, даже и не думайте там в одиночку геройствовать.

Крепкий орешек.

— Я не договорил насчёт лекарств, Константин Михайлович.

Поляков вопросительно посмотрел на меня.

— Примерно лет десять назад, чуть больше, английский микробиолог Александр Флеминг обнаружил плесневый грибок, выделяющий вещество, которое убивает многие болезнетворные бактерии. Сейчас американцы уже пытаются наладить его промышленное производство для лечения раненых. Получится или нет — не знаю. Но, если получится, начнётся оно не с котлов и не с заводов, начнётся оно одного-единственного штамма, сохранённого в коллекции.

Поляков медленно снял очки.

— То есть…

— Это не склад пробирок, Константин Михайлович, это как библиотека. Библиотека, в которой вместо книг — живые организмы. Только книги, если что, можно заново напечатать. А здесь многие штаммы существуют в единственном экземпляре. Если коллекция погибнет, то восстановить её уже не удастся.

— И что вы предлагаете? — мрачно осведомился Поляков.

— Выделить несколько грузовых машин и команду, которая вывезет из Пушкина все материалы коллекции, профессора Герасимова и его сотрудников.

— Только и всего?

— Только и всего.

— Куда вывозить, вы, конечно, тоже продумали?

— Лучше всего — в наш институт. Там есть люди, которые смогут поддерживать коллекцию.

Поляков помолчал, размышляя о чём-то и покачивая головой. Видно было, что от этих моих идей он далеко не в восторге.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я распоряжусь выделить машины. Но учтите, Александр Сергеевич… твёрдо обещать сейчас, что они дойдут, я не могу. Вы сами понимаете, какая обстановка сейчас на южных подступах к городу…

— Понимаю, — сказал я. — И понимаю, что очень скоро до Ленинграда будет доставать дальнобойная артиллерия фрицев. Константин Михайлович, не могу не спросить в этой связи — удалось ли рассредоточить Бадаевские склады?..

У Полякова возле губ залегла глубокая складка.

— Товарищ Шереметьев. С Бадаевскими складами вопрос оказался куда сложнее, чем кажется. Мы уже столкнулись с… — ему явно очень не хотелось продолжать эту тему, но всё-таки он не остановился. — С расхищениями продуктов, особенно с небольших складов. Уже встречаются фальшивые карточки; уже есть случаи кражи бланков, целыми пачками. Если мы начнём развозить продукты по сотне мелких складов, это куда больше кладовщиков, охраны и прочего. Когда отвечает один человек, есть с кого спросить. Когда отвечают сто… — он махнул рукой. — Да, я помню ваши аргументы, что на месте немецкого командования стоило бы бомбить именно склады. И контраргументы, что, если враг рассчитывает — напрасно рассчитывает! — быстро захватить наш город, то ему как раз нужно, чтобы склады попали в его руки нетронутыми.

— Товарищ Поляков, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы совершенно правы.

— Прав? — удивился он. — Ну да, конечно, прав. Но —

— Но эти аргументы ваши, Константин Михайлович — ровно до первого рокового попадания одной-единственной авиабомбы.

Поляков тяжело вздохнул, губы его скривились в досадливой гримасе.

— Знаете… ведь я говорил почти теми же словами, — проговорил он. — Теми же самыми, что и вы. Об одной-единственной бомбе. А мне положили на стол материалы НКВД — обо всех этих хищениях, краденых карточках, спекуляции и прочем. Несколько кладовщиков уже арестованы — продавали продукты на сторону, списывая за счёт «усушки и утруски». В справке из городского Управления НКВД говорится прямо — излишнее рассредоточение продовольствия создаст благоприятную обстановку для роста хищений.

Он помолчал.

— И ведь это тоже правда. Крайней неприятная, но правда.

— То есть вы согласны, что Бадаевские склады трогать не следует?

— Не согласен, — буркнул он, отворачиваясь. — Потому и стараемся их разгружать, как только возможно, не забивать под самую крышу. Но и превратить один большой склад в сотню маленьких я сегодня тоже не готов.

— Товарищ Поляков, все воры и расхитители не украдут и не расхитят даже сотой части того, что может погибнуть на Бадаевских. Это сделает один-единственный вражеский бомбардировщик, прорвавшийся к городу.

— Вы рассуждаете так, словно считаете попадание неизбежным, — Поляков смотрел мне прямо в глаза.

— Считаю, — тихо ответил я, не отводя взгляда. — И знаете почему, Константин Михайлович?.. Потому что мы всё время пытаемся рассуждать за немецкое командование и говорим: «да не станут они бомбить склады, они ж их целыми захватить хотят». Но ведь это неверно.

— Почему?

— Потому что товарищ Сталин и Государственный Комитет Обороны уже отдали приказ — всё, что невозможно вывезти при отходе, должно быть уничтожено. Все запасы, горючее, продовольствие — всё. Об этом все газеты писали. Немцы их читают не хуже нас. И, значит, они тоже знают — если Ленинград окажется под угрозой захвата, продукты им, скорее всего, не достанутся.

Я выдержал короткую паузу.

— Следовательно, у них больше нет причины беречь эти склады.

И вновь наступило молчание. Поляков вертел в руках карандаш, словно не зная, на что решиться.

— Я передам ваши соображения Алексею Петровичу, — наконец проговорил он. — Александр Сергеевич, я… я с вами согласен. Но не могу гарантировать, что точно так же согласятся и другие.

[1] Кому интересно, может проверить сам — этот номер «Ленинградской правды», от 19/08/1941 доступен по ссылке: https://www.prlib.ru/item/679452?fg=8735089&p=4

[2] Командующий Балтийским флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц

После обкома я вернулся в институт — нам ещё предстоял разговор с Василием Ивановичем насчёт «химического агента», поскольку ультрафиолет мой пока особых результатов не давал.

Возле проходной меня окликнул вахтёр.

— Товарищ Шереметьев! Вас тут ожидают.

Возле окна, держа в руках небольшую кожаную папку, стояла Наташа Говорова — та самая «девочка из райкома».

За последнее время она сильно изменилась — не внешне, конечно; просто держалась совершенно иначе, куда увереннее, как человек, имеющий право.

Сегодня на ней было тёмно-синее платье с белым отложным воротничком, простое, почти строгое, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Тонкий кожаный ремешок подчёркивал талию. На груди — маленький комсомольский значок, единственное украшение. Светло-серый жакет она сняла, должно быть, из-за августовской жары и теперь держала аккуратно переброшенным через левую руку.

Русые волосы были собраны не в привычные косы, а уложены вокруг головы тяжёлым венцом и закреплены шпильками — совсем по-взрослому. Лишь несколько непослушных прядей всё равно выбились у висков, отчего вся эта подчёркнутая серьёзность почему-то становилась только милее.

В правой руке она держала плоскую кожаную папку, на левом локте висела небольшая тёмная сумочка.

И только туфельки выдавали, что передо мной всё-таки девушка, а не только «товарищ из райкома» — тёмно-коричневые, с аккуратным ремешком через подъём и совсем невысоким каблучком. Новыми они не были — наоборот, видно было, что их недавно особенно тщательно начистили.

Явно для сегодняшнего дня.

Увидев меня, она заметно оживилась.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич!..

— Добрый день… товарищ Говорова.

В глазах её на миг мелькнуло что-то, похожее на разочарование, совсем крохотное.

— Какими судьбами к нам?

Она показала мне папку.

— По служебным.

— Тогда вам к товарищу Крыловой. Комитет комсомола — второй этаж…

Наташа даже не шелохнулась.

— Я помню, где это. Но мне не к товарищу Крыловой.

— Нет? Ну, тогда, наверное, к товарищу Шаркову?

— Тоже нет, не угадали, — она улыбнулась.

Я вздохнул.

— Только не говорите, что ко мне.

— Именно к вам. Вы же не забыли, что райком комсомола должен оказывать помощь вашей инициативе?

Я развёл руками.

— Вынужден признаться, товарищ Говорова, что именно этим направлением я и не занимаюсь. Это как раз Лена Крылова — она через райком комсомола шефские связи с предприятиями налаживала. У меня всё-таки немного другой профиль…

Наташа кивнула.

— Всё правильно. К товарищу Крыловой я ещё зайду; но сначала — к вам.

— Ко мне?

— Да. Потому что Женя Соколов — помните же его? — ушёл добровольцем, в дивизию народного ополчения. А я… я стала вторым секретарём райкома; так что, Александр Сергеевич, помогать вам от имени комсомола теперь предстоит уже мне. Вот, смотрите, — она протянула мне пропуск.

Клим Петельников эти дни буквально валился с ног. Управление (а с Управления — Москва) требовало уйму бумаг и отчётов, все — совершенно секретные, особо срочные, спешные, аллюр три креста и прочее.

Он составлял справки, писал «отношения», подавал докладные.

— Я теперь словно писарь какой-то, — жаловался он жене Кире.

— Ну и слава Богу, — непреклонно отвечала она. — Хоть в рейды эти ночные меньше ходишь!..

— Аполитично рассуждаете, товарищ жена!.. Какому ещё «богу» слава?

— Такому, — не принимала шутливый тон Кира. — Начальству виднее, чем тебе заниматься.

Клим только вздыхал и думал о том, что завтра на работе его ждёт новая груда бумаг.

Со всеми этими делами он очень надеялся совсем позабыть про странного Шереметьева, про его инициативы и собственные вопросы к нему.

Заниматься этим у Клима решительно не было никакого времени.

Но проклятая неопределённость засела в нём, словно старая пуля или осколок — ныла, дёргала, не давала покоя.

Он думал о Шереметьеве в редкие свободные минуты — пока ждал начальника у кабинета, пока поздно вечером трясся домой в служебной машине. Иногда просыпался среди ночи, глядел в тёмный потолок и вновь начинал перебирать всё с самого начала.

Клим в бога не верил, хотя и был крещён.

Не верил ни в какую мистику, переселение душ, одержимость, чудесные преображения и прочую чепуху.

Следовательно, объяснение существовало, и объяснение обычное, земное, такое, что можно проверить, доказать, должным образом оформить и положить на стол перед начальством.

Прежний Шереметьев Александр Сергеевич исчез где-то восемнадцатого или девятнадцатого июня, во время болезни. Болел он тяжело, родные уже всерьёз за него боялись, а потом вдруг резко выздоровел — как рукой сняло.

И после этого резко изменился.

Не внешне. Внешне-то как раз всё сходилось — то же лицо, та же фигура, тот же голос, та же походка. Родители ничего не заподозрили, знакомые, друзья, товарищи по работе тоже принимали его за прежнего Сашу Шереметьева.

Но вот Лена Крылова почувствовала всё очень чётко.

Сердце любящей женщины не обманешь. А она его любила — это Клим теперь считал установленным фактом. Могла, как сама выразилась, «гулять» с Шорниковым, могла решить, что выйдет за него замуж, могла сколько угодно убеждать себя в правильности этого выбора — а любила Шереметьева.

И ревновала его отчаянно, зло, почти бессмысленно — к любой девчонке, которая бросала на него взгляд.

При этом сама же повторяла — тот мальчишка, что ждал её у лаборатории с единственным цветком, исчез. Рядом с ней теперь находился совершенно другой человек, незнакомый, совсем иной.

Лена не знала, что именно произошло, не могла объяснить и потому говорила о чувствах.

Клим же обязан был объяснять случившееся только и исключительно фактами.

За следующие два месяца Шереметьев показал знания и умения, которым его не могли обучить в техникуме. Не мог научиться он этому и в институте, куда пришёл в конце мая. Не мог получить такого опыта нигде в свои девятнадцать лет, и уж подавно не за те несколько дней, что пролежал дома в горячке.

Он рассуждал как человек куда более старший, опытный, поживший и многое повидавший, знал то, чего знать никак не должен; он умел разговаривать с директорами заводов, инженерами, партийными работниками и чекистами так, будто всю жизнь только этим и занимался. Разбирался не в одном узком деле, а сразу в множестве — наука, производство, снабжение, организация работ и организация людей.

И та самая песня про фрегат, будь она неладна, которой не знал никто, кроме него самого.

Нет, отдельных объяснений можно было придумать сколько угодно, по каждому одиночному факту — что-то прочитал, что-то услышал, что-то просто случайно угадал.

Но все вместе эти объяснения не складывались. Слишком много случайностей должно было произойти, причём подряд; слишком часто Шереметьев оказывался прав и слишком уверенно действовал там, где девятнадцатилетний лаборант обязан был растеряться.

В общем, никакого иного объяснения Клим не видел — поскольку ни мистики, ни чудес на свете не бывает, значит, настоящий Шереметьев исчез.

Умер от болезни, погиб, был похищен или убит, а вместо него появился другой человек, похожий настолько, что сумел занять его место.

Потерянный или похищенный в детстве брат-близнец?

Петельников аж зашипел от досады.

Отдавало это махровой жюльверновщиной или чем ещё похуже — дешёвым приключенческим романом, где близнецов разлучают в колыбели, а через двадцать лет один из них возвращается с чужими документами и единственным отличием — таинственным шрамом под рубахой.

Чушь, чушь полная!.. — но чушь хотя бы земная, обычная. Близнецы существовали, и порой их и впрямь разлучали. Существовали поддельные документы — уж кому-кому, а Климу это доказывать необходимости не было. Убийства, похищения и тщательно подготовленные легенды — существовали тем более.

А вот чудесного превращения девятнадцатилетнего мальчишки-лаборанта в человека с опытом, знаниями и повадками зрелого специалиста не существовало.

Значит, приходилось выбирать не между правдоподобным и неправдоподобным, а между невероятным и невозможным.

И Клим, как ни сопротивлялся, обязан был выбрать невероятное.

Очень, очень маловероятное, но всё же возможное; которое неизмеримо вероятнее любых чудес.

И вот тут начиналось самое неприятное.

Потому что, если тов. Шереметьев А. С. на самом деле никакой не Шереметьев, и, очень может быть, даже не «товарищ», то он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, обязан немедленно действовать.

Обязан как можно скорее доложить начальству.

Клим аж взвыл тихонько, представляя себе этот доклад.

Товарищ начальник Управления, имеются основания полагать, что младший научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности Шереметьев Александр Сергеевич является иным лицом, тайным образом занявшем его место.

Основания?

После болезни стал умнее, научился говорить с начальством, исполнял неизвестную песню, ссылаясь на «ребят», от которых слышал, а они ни сном, ни духом. И влюблённая в него девушка утверждает, что он теперь «совсем другой».

Клим только и мог, что скривился.

Начальник Управления умел слушать внимательно и не перебивая. Он дослушал бы до конца, помолчал бы и задал несколько очень простых вопросов.

Где настоящий Шереметьев? — неизвестно.

Кто занял его место? — неизвестно.

С какой целью? — неизвестно.

На кого работает? — неизвестно.

Какие преступные деяния совершил? — никаких.

Наоборот, спас оборудование от демонтажа, организовал производство пищевых дрожжей, добился поддержки исполкома, запускает одну установку за другой и, судя по всему, приносит обороне города одну только пользу. Как это объяснить? — «втирается в доверие»?..

После такого доклада его самого, Клима Петельникова, отправят куда Макар телят не гонял, сочтя, что он явно переутомился и должность участкового милиционера будет ему в самый раз.

Можно было предложить наружное наблюдение.

Но наружка — это люди, машины, время. Всего этого сейчас не хватало даже по настоящим делам, где имелись агентурные сведения, подозрительные связи, перехваченные сообщения и вполне реальные немецкие диверсанты.

Кого снять, спросят его, Клима, с какого дела и на каком основании?

«Поведение объекта не соответствует его возрасту»?

Туда же и отправят, участковым куда-нибудь в глухую деревню за Будогощью.

Можно попытаться задержать Шереметьева под любым предлогом — проверка документов, нарушение паспортного режима, комендантского часа, да хоть и светомаскировки!..

Посадить в камеру, вызвать на допрос, надавить, запутать вопросами, заставить ошибиться…

Клим почти сразу отбросил эту мысль.

Во-первых, Шереметьев не совершил ничего, за что его следовало арестовывать.

Во-вторых, незаконное задержание человека, чьей работе самое пристальное внимание уделали уже и горисполком, и обком партии, могло обернуться для самого Петельникова очень большими неприятностями.

А в-третьих…

В-третьих, ему просто не хотелось этого делать — Шереметьев ему нравился как человек.

Смелый, умный, упрямый до невозможности. Не прятался за чужие спины, не искал выгоды, не просил наград. Работал с утра до ночи и, кажется, совершенно искренне хотел спасти как можно больше людей.

Если он и был кем-то иным, то пока этот неизвестный делал для Ленинграда больше, чем многие вполне настоящие и безупречно проверенные товарищи.

Конечно, да, мог «втираться в доверие» — вновь всплыло в сознании… и личная симпатия ничего тут не меняла.

Если под личиной Шереметьева жил и действовал другой человек, узнать об этом следовало обязательно.

Хотя бы потому, что Клим не понимал его цели; сегодня тот спасает автоклавы и выращивает дрожжи, а что станет делать завтра? — человек, способный занять чужое место, обмануть родителей, друзей и сослуживцев, был опасен уже одним этим.

Нет, оставить всё как есть Петельников не имел права.

Но и действовать официально он пока не мог.

Оставалось одно — следить, наблюдать и ждать.

Если это действительно другой человек, он неизбежно ошибётся.

Рано или поздно — но ошибётся, ибо невозможно выучить чужую жизнь целиком. Можно запомнить имена родителей, адрес, школу, техникум, место работы. Можно подделать голос, походку, привычки. Можно даже знать, где лежат вещи в собственной комнате; а если чего-то и не знаешь, всегда можно сослаться на забывчивость после тяжёлой болезни, которая и впрямь была.

Но предусмотреть всё невозможно — встречу со школьным товарищем, которого не видел несколько лет, какую-нибудь семейную историю или даже детскую обиду.

Невозможно заранее выучить все вопросы, ответы на которые настоящий Шереметьев выдал бы, не задумываясь.

Рано или поздно неизвестный допустит промах — назовёт кого-нибудь не тем именем, не узнает знакомого, перепутает место или событие, и вот тогда у Клима появится уже не ощущение, не женская ревность и не нелепая песня про фрегат.

Появится факт, железный факт, который можно проверить и перепроверить, изложить в докладной, предстваить начальству.

А до тех пор…

Клим поморщился.

Пока он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, будет дожидаться своего «железного факта», неизвестный продолжит действовать — уже сейчас он вхож в исполком Ленгорсовета и в обком партии. Уже сейчас знаком с добрым десятком ответственных товарищей, входящих в высшие органы власти города. Не сегодня завтра и до товарища Жданова доберётся.

А если Клим прав? Если всё это и есть цель? Что тогда?..

Невольно Клим вспомнил бывшего сослуживца Соболенко, которого остальные сотрудники отдела за глаза звали Шакаленко — за жадность, трусость и удивительное умение при любых обстоятельствах прикрыть собственную спину.

Что сделал бы этот бывший товарищ, ныне, к счастью, из органов уволенный?

Да яснее ясного — состряпал бы дело, высосав его из пальца; арестовал бы Шереметьева под первым попавшимся предлогом, а потом вышиб бы из него признание, что он агент гестапо, абвера или какие там ещё службы имеются у фрицев. А дальше — трава не расти. Наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай — проявили бдительность, своевременно разоблачили, предотвратили.

Но он, Клим Петельников, не какой-нибудь Шакаленко, он не станет выдумывать шпионов только потому, что ему что-то почудилось.

Он большевик и этим гордится. И у него на руках нет невинной крови, он никого не оболгал, никого не отправил за решётку — или куда похуже — ради плана, показателей, красивого отчёта и благодарности начальства.

Не поступит он так и сейчас.

Даже если из-за этого придётся принять на себя другой риск — ждать и смотреть, как человек, которого он подозревает в невозможном, поднимается всё выше и получает всё больше влияния.

До тех пор следовало держать глаза открытыми и не выпускать Шереметьева из поля зрения — насколько позволяли служба, бумажная лавина и надвигающаяся на Ленинград война.

И пока это всё.

Клим сцепил зубы и вернулся к очередному совершенно секретному отношению; придвинул ближе чернильницу и несколько минут честно пытался сосредоточиться.

Получалось плохо, потому что в голове упрямо звучало —

'Не спешим пока мы в гости к смерти, черти,

На земле не всё ещё прожили…'

Клим сердито обмакнул перо — рано или поздно, Шереметьев, но ты ошибёшься. Рано или поздно.

Стенографическая запись заседания Исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся

Председательствует — П. С. Попков.

Присутствуют: заместитель заведующего отделом пищевой промышленности Ленинградского обкома ВКП(б) К. М. Поляков, заместитель директора по научной работе Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной промышленности В. И. Шарков, младший научный сотрудник института А. С. Шереметьев, представитель Ленинградской плановой комиссии А. М. Ларин, управляющий Ленлеспромтрестом тов. Авдеев, начальник Управления лесоохранной зоны тов. Кореньков и другие.

— Спасибо, — сказал я, откашлявшись. — Эк ты меня — враз в древние деды произвела, которым уж за пятьдесят.

Инна засмеялась.

— Я серьёзно, Саш. Повидала я этих, которым… за пятьдесят.

— А я, значит, несерьёзно? И вообще, не нравится мне, когда ты меня с какими-то старичками сравниваешь! — дал я волю молодому Шереметьеву.

— Вот сейчас — опять мальчишка, — Инна улыбалась.

— Ну и прекрасно. Значит, всё в порядке, а то я уж перепугался, что ты меня каким-то динозавром доисторическим считаешь.

Она покачала головой, но улыбаться не перестала.

— Не увиливай, Саша. Ты знаешь, о чём.

— Да ничего я не знаю! — отбивался я, но Инна лишь качала головой.

Пришлось в конце концов изобразить задумчивость.

— Не знаю, Ин. Наверное, война виновата — каждый день что-то решать надо, а если не решишь — потом уже поздно будет, быстро повзрослеешь. Ну или состаришься — если буду много знать.

Это было почти правдой, настолько близко к правде, насколько я вообще мог себе позволить. Инна некоторое время смотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Может быть.

И, к моему облегчению, спрашивать больше не стала.

Мы допили чай. Пряников осталось всего два; один Инна всё-таки завернула мне в бумагу, несмотря на мои протесты.

— Лизе отдашь. Она небось тоже пряники любит.

— Откуда ты знаешь, что я сам его не съем?

— Не съешь; я ведь тебя уже немножко знаю.

Вот тут мне почему-то снова стало нечего ответить.

Инна тоже не стала продолжать. Пальцем собрала со стола несколько пряничных крошек, потом зачем-то снова разложила их по одной возле блюдца.

За окном уже темнело.

— Поздно, — сказал я наконец, чтобы хоть что-то сказать.

— Поздно, — согласилась она, но оставалась сидеть.

— Мне, наверное, идти надо… — проговорил я, но получилось это как-то неуверенно.

Инна ответила не сразу.

— Если надо, — коротко, лаконично, словно истинная спартанка.

И вот тут всё стало совсем нехорошо, потому что молодой Сашка внутри меня услышал совершенно ясно — не надо; и взрослый я услышал ровно то же самое.

Я всё-таки поднялся; Инна отвела глаза и вот это оказалось хуже всего. Скажи она «правильно», пойди сразу открывать дверь — было бы легче.

Но она осталась сидеть ещё несколько секунд, потом тоже встала.

— Ну, раз надо… — сказала она негромко со странным выражением, будто чуть обиженно, но всё-таки до дверей меня проводила.

— Зайдёшь ещё?

— Конечно, — поспешно сказал я.

— Только не через месяц, — и погрозила мне пальцем.

— Постараюсь раньше.

— Ты всё время «постараюсь», — сказала она с лёгким укором. — Иногда можно просто сказать «да».

— Да, — ответил я и вышел.

На лестнице было темно; лампочку, должно быть, опять выкрутили, в целях светомаскировки. Я спустился почти на ощупь и только во дворе понял, что всё ещё держу в руке свёрток с пряником.

Смешно.

Ещё два месяца назад все эти люди для меня существовали совершенно иначе, потому что я знал цифры, знал, сколько погибнет зимой. Знал нормы хлеба, даты их снижения, знал про Бадаевские склады, про Ладогу, про замёрзшие квартиры и трупы на улицах.

Про сотни тысяч погибших. Многие из которых лежали просто на улицах.

Статистика вообще удобная штука — потому что сотни тысяч невозможно представить; а одного человека — очень даже можно.

Маму, отца, Лизу; Ленку, которая непременно полезет туда, куда её никто не просит, если решит, что это нужно для дела.

Инну.

Корнея, которого я толком ещё и не знал.

Даже Наташу Говорову — со всей её нахальной уверенностью, что мир непременно должен устроиться именно так, как она задумала.

Они все оставались здесь, в городе, в том самом Ленинграде, про который я слишком хорошо знал, что будет дальше.

И как-то незаметно вышло так, что я уже не мог сказать себе — я сделал всё возможное, остальное не от меня зависит.

Нет, зависит, хотя бы немного; и, значит, надо делать ещё.

Я сунул руки в карманы и пошёл быстрее, стараясь думать не об оставшейся там, позади Инне, а про второй вагон с сепараторами.

Кирилл Сергеевич ещё при мне продиктовал Михаилу Ивановичу ему всё, что было известно — номер вагона, станцию отправления, груз, получателя.

Значит, если повезёт, завтра уже что-нибудь прояснится.

Хотя бы последнее место, где этот вагон его видели. Первый мы уже получили — двадцать четыре сепаратора, которые чуть не потерялись в рельсовых лабиринтах Сортировки, но всё-таки добрались до нас.

А второй вагон шёл следом, и вот о нём последние дни никто не мог сказать ничего определённого.

«В пути».

Очень удобные слова; это могло значить где-то под Тихвином, а могло — на какой-нибудь станции в двадцати километрах от города. И ещё могло означать, что вагон стоит в тупике, потому что паровоз сняли под воинский эшелон, документы потерялись, станцию разбомбили, а человек, который знал, куда его отправили, уже сам уехал неизвестно куда.

Утром всё началось совершенно обыкновенно — на опытной установке опять барахлил насос, на фабрике имени Микояна не хватало прокладок, а Лена с самого утра разыскивала обещанных райкомом слесарей, которые почему-то вместо нас оказались на другом заводе.

Словом, обычная жизнь.

Если, конечно, можно было назвать обычной жизнь, в которой каждое утро первым делом узнаёшь, куда за ночь дошёл фронт.

— Саша! Тебя к телефону!

— Кто?

— Не знаю. Мужчина какой-то. Говорит — срочно.

— Шереметьев слушает.

— Александр Сергеевич? — узнал я голос Кирилла Сергеевича. — Доброе утро, голубчик. Михаил Иванович кое-что выяснил насчёт вашего второго вагона.

Я сразу перестал замечать всё вокруг.

— Выяснил? Где же он?

На другом конце провода коротко хмыкнули.

— Если бы мы знали, где он, я бы сказал, что вагон нашёлся. А так — удалось узнать, что до Волховстроя он дошёл совершенно точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Дальше начинается путаница — состав несколько раз переформировывали, часть вагонов отцепляли. Михаил Иванович нашёл человека, который видел документы — вагон ваш ушёл в сторону Мги.

У меня внутри неприятно похолодело. Немцы уже на самых подступах к станции.

— Когда ушёл? Это известно?

— Двадцать шестого вечером. Или ночью на двадцать седьмое, тут сведения расходятся.

Сегодня было двадцать восьмое августа. Сегодня к вечеру или завтра днём — тут данные разнились — фрицы займут станцию.

— Кирилл Сергеевич, а дальше?

— А дальше пока ничего. В Мге его по приёмным ведомостям не нашли.

— То есть он туда не пришёл?

— Этого никто не сказал. Он мог прийти, а бумаги не успели провести. Могли отцепить раньше, могли отогнать в тупик, а могли и куда-то дальше отправить. Сейчас там, сами понимаете, не до образцового железнодорожного делопроизводства.

Я слишком хорошо понимал.

— Михаил Иванович продолжает искать?

— Разумеется. Обещал сегодня попробовать выйти непосредственно на железнодорожников. Но, Александр Сергеевич… — он сделал паузу, — мне кажется, вам надо быть готовым к тому, что времени у нас очень мало.

Это я знал и без него.

— Что-то случилось, Саш? — Лена Крылова закончила эпическую битву с «похитившим наших слесарей» директором (слёзно обещавшим всё вернуть «в самое ближайшее время») и пристально глядела на меня.

Последнее время она не скажу, чтобы меня избегала, но старалась не оставаться со мной наедине. А, когда оставалась, то густо краснела, то снежно-бледнела, без конца поправляя волосы, и пару раз я замечал, как она закусывала губу, глядя на меня исподлобья.

Я старался не думать, что всё это может означать.

— Случилось, — бросил я. — Второй вагон с сепараторами почти доехал… и пропал. Где-то в районе Мги, а там…

У меня едва не вырвалось «а там немцы».

— А там полный хаос.

Лена помолчала, накручивая локон на палец.

— Саш, спроси Петельникова.

— Кого-кого? — искренне изумился я. — Он-то здесь причём?

— Притом, — настойчиво повторила она. — Они иголку в стоге сена отыщут, если надо.

Ах, эта детская наивная вера во всемогущество наших доблестных органов!..

Я-то прекрасно понимал, почему это очень плохая идея — Петельников задаёт слишком много вопросов, Петельников уже интересуется мною самим, Петельников наверняка использует просьбу как повод сунуть нос ещё глубже.

Я уже открыл рот — сказать, мол, это последнее, что мне нужно, но осёкся, потому что Лена, как ни противно было это признавать, права; Михаил Иванович мог найти транспортную накладную, ещё какие-то документы, последний след вагона, а Петельников мог отыскать людей.

А потом заставлять их вспоминать то, что они предпочли бы забыть.

— Чёрт, — сказал я.

— Вот именно, — серьёзно согласилась Лена.

— Я совсем не это имел в виду.

— Неважно, — заявила она. — Иди к нему, расскажи всё, как есть…

Как есть?…

Что-то я сильно сомневался, что Кирилл Сергеевич придёт в восторг от моего «обращения в органы».

Особенно если Клим Андреевич, вместо того чтобы просто искать пропажу, начнёт интересоваться, откуда вообще взялись эти два вагона сепараторов, кто их достал, с кем договаривался, и почему тогда ещё младший лаборант гидролизного института оказался в самом центре всей этой истории.

Хотя с сепараторами ещё ладно — имелось решение исполкома, были официальные получатели, накладные, телефонограммы, подписи — целая гора совершенно добропорядочных советских бумаг, которой при случае можно было завалить излишне любознательного старшего лейтенанта.

А вот дальше… — нет. Дальше товарищу Петельникову ходить было совершенно незачем и про Инну ему знать ничего не следовало, ни сейчас, ни потом.

Я собрал со стола бумаги, сунул блокнот в карман и уже сделал шаг к двери.

— Саш, — раздалось за спиной.

Я резко обернулся — Лена стояла совсем рядом.

Очень-очень близко, я даже не понял, когда она успела подойти.

— Что?

Вместо ответа она просто шагнула ещё ближе, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Нет, не в щёку, по-настоящему, и долго.

На сколько-то секунд весь институт куда-то исчез; да что там институт! Исчез весь город.

Осталась только Лена, её руки у меня на плечах, запах волос и совершенно ошалевший молодой Сашка внутри, который, кажется, давно ждал именно этого и теперь торжествующе орал что-то нечленораздельное.

Секунды протекли, Лена отстранилась, опять прикусив губу. Лицо у неё сделалось малиновым до самых ушей.

— Ты всё равно сам никогда не решишься, — вдруг выпалила она сердито.

Молодой Шереметьев внутри меня был с нею полностью согласен. Взрослый, надо сказать, тоже.

— Не решусь? — ладони мои легли ей на плечи. Впрочем, нет, не совсем мои — молодой Саша Шереметьев вырвался из глубин подсознания.

Лена замерла, зажмурилась — и на этот раз поцеловал её уже я. Она не отстранилась.

В этот миг заорал телефон — так оглушительно, словно где-то рядом включилась сирена воздушной тревоги; мы с Ленкой отпрыгнули друг от друга, она немедля схватилась поправлять волосы, я почему-то за блокнот.

— Елена Павловна! Там про слесарей звонят! — крикнули из соседней комнаты.

— Пусть ждут! — отозвалась Лена и тут же, уже тише, мне: — Иди. Иди скорее, пока я не…

— Куда идти?

Она уставилась на меня.

— К Петельникову, куда же ещё! И, Саш… не улыбайся так, пожалуйста. А то я… совсем голову потеряю, — последнее она проговорила сердитым шёпотом.

— Это я… от нервов, — выпалил я, выскакивая за дверь.

Мга, вагон, двадцать четыре сепаратора, Петельников — я повторил всё это про себя дважды.

Со второго раза даже получилось вспомнить в правильном порядке.

30 августа 1941 года

3 сентября 1941 года

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.