23 июня 1941 года

— Останавливаем демонтаж до поступления новых автоклавов.

— Александр Сергеевич, — сказал он уже другим тоном, — вы, кажется, после болезни ещё не вполне понимаете обстановку. У меня подписанный наряд и план-график. Машины заказаны. Рабочие выделены.

— Вижу.

— А вы кто вообще, чтобы всё это останавливать? — наскочил он на меня.

— Сотрудник, на чьём участке вы снимаете рабочее оборудование.

— Участок институтский, — отрезал Капитон. — Не ваш личный. Да и не припомню, чтобы у вас на прошлой неделе вопросы по этой части были!

Возмущался он не на пустом месте — прежний Сашка безропотно подписал всё, что ему подсунули, и никаких сомнений у младшего лаборанта не возникло.

— Так что, товарищ Шереметьев, не забывайтесь, — бросил Капитон, поворачиваясь к рабочим с явным намерением скомандовать, мол, продолжайте.

Но я снова вырос перед ним.

— Капитон Иванович, а как институту план выполнять, если старое оборудование вы уже снимите, а нового нет? Когда оно ещё поступит, вы знаете? И откуда?

— Скоро. Совсем скоро, дорогуша! — ответил он с таким лицом, будто отмахивался от назойливой мухи. — Из Минска.

Из Минска. К Минску уже рвутся две танковые группы фрицев. Дороги будут бомбить, по ним на восток хлынут толпы беженцев. Какие тут, к чёрту, автоклавы?..

— У нас война второй день идёт, Капитон Иванович, — я не отступал. — А если поставка сорвётся?.. Задержится просто? Ясно же, что войска надо в первую очередь везти, танки, снаряды!..

На этот раз Сальников ответил не сразу. Огляделся на работяг и девчат-лаборанток.

Взял меня под локоть и отвёл чуть в сторону.

— Вы молодой, в институте всего ничего, а я двадцать лет здесь работаю, — запыхтел он недовольно. — Вы ответственность-то понимаете, а? План нам сорвать хотите? План по капитальному строительству?

Это милейший Капитон Иванович меня на пушку пытался взять. Смена оборудования — отнюдь не «капитальное строительство».

— Планы мы и так сорвём, если старые автоклавы снимем, а новых не появится. А ведь автоклав — это такая машинка, что не только паром пыхтеть может, «у автоклава я и моя Клава, а за стеклом — стерильное бельё», песенку нашу забыли?.. Стерилизовать материал для госпиталей, например, где станем?

Я вывернулся из его захвата.

— И не говорите мне, что, дескать, и так всего хватает. Хватит — прекрасно. А если нет? С кого спросят?.. А с вас, Капитон Иванович, и спросят!.. Мол, зачем демонтировали хоть и старое, но вполне рабочее оборудование, если замены ещё не приняли.

Капитон Иванович слегка побледнел и явно заколебался.

— Так, так, Александр Сергеевич, понимаю вас, дорогой мой…

Ага! Я уже не «лапочка» и не «дорогуша», отлично.

— План, конечно, закон, выполнять надо… так ведь и у меня план тоже имеется… кто за его срыв ответит?..

— Никто отвечать не будет, Капитон Иванович. Всё, война, теперь планы совершенно другие.

— Ха! Другие! Да кто это вам сказал, милейший Александр Сергеевич?

— Комсомольское правосознание! — с серьёзной гримасой на лице заверил я. — Мне не верите, Капитон Иванович — пойдём к начальству. Доложим все обстоятельства. И я обязательно скажу, товарищ Сальников, что разбирать вполне себе пригодное оборудование, пока не пришло новое, сейчас, в военное время…

— Ладно! Ладно! Хватит, — замахал руками Капитон Иванович. — Давайте докладную напишем… на имя директора… Как он распорядится…

— Докладную напишем. А демонтаж пока остановим. Шофёров лучше на угольные склады отправить, накладная нужна будет.

— На угольные склады?.. — Сальников недоумённо наморщил лоб.

— На склады, да. Автоклавам пар нужен, а пар — он из котельной. А котельная на чём? На угле. И хорошо, что на угле…

Да, хорошо, потому что и на дровах работать сможет. И на торфе, после некоторых переделок.

— Ну будет вам, будет, — плаксиво вздохнул Капитон Иванович. — Уговорили. Но докладную идёмте писать! И… вы же понимаете, товарищ Шереметьев, что, в случае чего, отвечать за всё придётся именно вам?

— Прекрасно понимаю. Пошли в приёмную. А вы, — я обернулся к рабочим, — первый автоклав обратно мне подключите. Всё ясно?

Старший рабочий, широкоплечий мужик с седой щетиной, медленно опустил ключ.

— Это как же понимать? Нам наряд дали разбирать.

— Теперь будет распоряжение приостановить, — пояснил я.

Рабочий усмехнулся.

— Раз такой грамотный, сам и крути гайки, товарищ лаборант. А мы без бумаги туда-сюда железо таскать не нанимались.

Капитон Иваныч оживился, но я не дал ему вставить ни слова.

— Весь крепёж на место, манометр подключить, да чтобы не на живую нитку, а как следует! Фланцы чтобы все были затянуты, приду — проверю. До письменного распоряжения автоклавы и пальцем не трогать.

Старший прищурился.

— Ловко командуешь, товарищ младший лаборант.

— Работа такая. Чтобы потом всем не переделывать.

Он помолчал, сплюнул в сторону ящика с инструментом, но спорить больше не стал.

— Ладно, мужики, собираем обратно! Манометр назад, фланец как следует. А бумагу, товарищ лаборант, чтобы сегодня нам показали.

Девчонки-лаборантки глядели на меня с каким-то совершенно новым интересом.

Но мы уже шли с Капитоном Ивановичем составлять докладную.

Докладную мы писали почти час — и первые двадцать минут Капитон Иваныч пытался изложить всё так, чтобы в случае чего крайним оказался исключительно я.

Он вывел аккуратным почерком:

«По инициативе лаборанта Шереметьева А. С. демонтаж малой автоклавной временно приостановлен…»

— Нет, — сказал я.

Ручка замерла.

— Что значит «нет», Александр Сергеевич?

— Зачёркивайте.

— Александр Сергеевич, — мягко проворковал Капитон. — Инициатива ведь ваша.

— Решение наше, — поправил я. — Вы со мной согласились.

Капитон Иваныч посмотрел на меня уже без всякой доброты.

— Я согласился оформить вашу точку зрения, — просипел он.

— Нет. Вы согласились, что демонтаж действующего оборудования до поступления нового создаёт риск остановки работ института. Так и пишем.

Он поджал губы, зачеркнул строку и начал заново:

«В связи с предложением лаборанта Шереметьева…»

— Тоже нет.

— Да что же вам всё не так?

— Пишем: «В связи с отсутствием на площадке нового оборудования, необходимостью сохранения действующих производственных мощностей и риском остановки работ института просим временно приостановить демонтаж малой автоклавной до поступления, монтажа и приёмки новой аппаратуры».

Капитон Иваныч даже ручку отложил.

— Вы понимаете, что это уже совсем другой смысл?

— Именно поэтому так и пишем.

— А если новое оборудование придёт через неделю? — искренне возмутился Капитон.

— Тогда все порадуются вашей предусмотрительности. Старое снимем после приёмки нового, — объяснил я.

— Моей предусмотрительности?

— Разумеется. Вы же завотделом капитального строительства. Кто ещё мог вовремя поставить вопрос о сохранении действующих мощностей?

Капитон Иваныч долго смотрел на меня. Он уже понял, что свалить ответственность на себя я не дам.

— Ловкий вы стали после болезни, Александр Сергеевич.

— Температура спала, голова заработала. Пишите, товарищ Сальников, у нас ещё работы полно.

Когда мы наконец вышли из директорской приёмной, выглядел Капитон Иванович изрядно утомлённым.

— Ну и напугали вы меня, Александр Сергеевич, — признался он, делясь причинами своей сговорчивости. — Нет ли тут, говорите, вредительства… У меня аж сердце ёкнуло.

— Я же не про вредительство говорил.

— А про что же ещё? Если начальство такую бумагу увидит, первым делом именно про вредительство и подумает.

Он вздохнул.

— Ладно. Автоклавы ваши стоят пока. Довольны?..

— Очень. Спасибо вам, Капитон Иванович, за сознательность вашу и за содействие. Вот увидите, очень пригодится нам оборудование это.

— Н-да? А вдруг новое привезут, а у нас площадка не готова?..

— Вот я и отвечу тогда, — я глядел на него сверху вниз, уверенно и без тени сомнений.

Капитон Иваныч улыбнулся почти по-отечески ласково.

— Молодость — прекрасная вещь. Очень помогает человеку верить, что он всё рассчитал.

— А опыт помогает вовремя подписывать правильные бумаги, — ответил я.

Улыбка у него дрогнула и медленно сползла с лица.

— Посмотрим, Александр Сергеевич. Обязательно посмотрим. Ну а пока пойдёмте работать оба, дорогой мой. И хорошо бы без новых революционных предложений хотя бы до обеда, а?

Я пообещал подумать и направился на лабораторный этаж.

Следующей целью была Ленка, точнее, Крылова Елена Павловна, наш секретарь комитета комсомола, а одновременно хранитель коллекции дрожжевых и бактериальных культур института.

Сочетание, на мой взгляд, довольно необычное.

Впрочем, память Александра Шереметьева уверяла, что ничего необычного тут нет.

Ленка училась на вечернем биофаке университета, пришла работать в институт года три назад, каким-то образом ухитряясь одновременно заниматься общественной работой, вести учёт культур и ставить какие-то эксперименты.

Сам молодой Шереметьев к ней явно был неравнодушен.

Судя по воспоминаниям, пару раз провожал домой, пытался приглашать в кино, но без особого успеха.

Ленка относилась к нему доброжелательно, но не более того.

Поэтому, когда я появился на пороге под чёрно-золотой вывеской «Лаборатория хранения культур», посмотрела она на меня с явным подозрением.

— Привет, Саша. Что случилось?

— Ничего, кроме войны.

Она хмыкнула.

— Говори сразу, чего тебе надо.

Я невольно усмехнулся.

— Мне много чего надо, Лена. Даже не знаю, сумеешь ли помочь.

Ленка вскинула бровь.

— Чего это я — да не смогу? Что нужно? Только, Шереметьев, если это ты таким хитрым образом меня, несмотря ни на что, в кино пригласить опять пытаешься…

Я сощурился.

— Нет, не пытаюсь. Даже в мыслях не имел.

Кажется, ей это не слишком понравилось, но перехватить инициативу я ей не дал.

— Мне нужен каталог нашей коллекции дрожжей. Все штаммы, все характеристики.

— В каталоге и есть все характеристики, — Ленка глядела на меня пристально и тоже с каким-то удивлением.

— Отлично. Дашь?

— Нет, конечно!

— Почему?

— Потому что это каталог коллекции, а не библиотечная книжка. Ты технолог, Саша. Культуру от чайного гриба отличишь, конечно, но у нас не проходной двор, журнал учёта кому попало не выдаём, — заявила она с важностью.

— Мне не чайный гриб нужен. Мне нужно понять, какие дрожжи у нас есть.

— Зачем? — Ленка сдвинула брови домиком.

— Автоклавы я на сегодня отбил. Теперь надо понять, чем их можно будет загружать, если институту поставят задачи по пищевым или госпитальным направлениям.

От такого ответа Ленка явно чуть растерялась.

— Ты это серьёзно?

— Более чем.

— Без Лебедева я тебе журнал не отдам.

— Отдавать и не надо, Лен. Покажи здесь, посмотрю при тебе.

Она смотрела на меня долго, с подозрением, явно ожидая более развёрнутых объяснений.

— Есть идеи на рацпредложение. Или ты забыла, что Лебедев мой как раз дрожжами занимается? — пояснил я чуть более развёрнуто. — Вернуться и сказать, что мне товарищ Лена каталог не даёт?

Алексей Николаевич Лебедев, кандидат наук, был непосредственным начальником молодого Шереметьева.

— Ясно. А почему он не запросил, как положено?

— Потому что времени нет, — отрезал я. — Война. Завтра, может, мы все на фронт уйдём. Не до бумажек.

Конечно, объяснить настоящую причину Ленке было невозможно.

— И потому сейчас самое время навести порядок в том, что у нас есть.

— Так ты поэтому с утра с Сальниковым сцепился?

Я невольно насторожился.

— Уже весь институт знает?

— Конечно, — она неожиданно рассмеялась. — Смертельный номер!.. Только один раз!.. Александр Шереметьев спасает автоклавы от отдела капитального строительства. Последняя новость сезона.

— Очень смешно, — бросил я. — Только автоклавы нам тоже нужны. Но ты зубы мне не заговаривай, Ленка! Я жду каталог.

Ленка долго на меня смотрела, то снимала очки, то вновь надевала.

— Ладно, — наконец сказала она. — Каталог покажу. Но если выяснится, что это всё-таки очередная попытка пригласить меня в кино, я тебя прибью.

— Договорились. Тем более что в кино сейчас всё равно некогда ходить.

— Вот именно. И всё-таки, Саша… Ты сегодня какой-то совсем другой.

Я пожал плечами.

— Говорю ж тебе — война.

Ленка медленно кивнула и впервые за весь разговор не нашла, что ответить.

— Держи.

— Вместе будем смотреть?

Ленка закатила глаза — мол, иди уже.

В обед нас всех позвали на митинг. Я помнил — 23 июня они шли повсеместно, на всех заводах, во всех учреждениях.

Зала в небольшом и старом здании института не было, мы все собрались в фойе у входа; оно заполнилось до отказа. Научные сотрудники, инженеры, лаборанты, рабочие мастерских, бухгалтерия, хозяйственная часть. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и по большей части молчали.

— Добровольцев сегодня записывать будут? — спросил где-то за моей спиной молодой голос.

— Куда тебя записывать, у тебя очки минус шесть, — буркнул кто-то из рабочих.

— Сахар уже по два кило в руки дают, — услыхал я краем уха двух бухгалтерш. — Я утром заходила, очередь до угла.

— Бросьте вы, — отозвался старик из мастерских. — Неделю, другую — и немца назад погонят. Не впервой ведь.

К лестнице вынесли длинный стол, накрыли алым сукном; появились директор, его замы, другое начальство.

Директор начал речь, и оказалась она именно такой, что я ожидал, о чём не раз читал в книгах, видел в кино.

Звучали знакомые слова — о вероломном нападении германского фашизма, о героической борьбе и сплочённости советского народа, о верности делу партии Ленина — Сталина…

Потом выступал секретарь парторганизации, за ним председатель месткома, и напоследок — инструктор из райкома партии.

Все говорили правильные вещи, которые я знал почти наизусть.

Люди слушали, аплодировали, но…

Что-то было не так. Все эти фразы казались затёртыми и общими, словно и не касающимися всех и каждого здесь, в небольшом нашем институте.

Когда директор спросил, есть ли желающие выступить, зал привычно замолчал.

Я ждал именно этого.

Докладная лежала у директора, но любую бумагу можно было отложить, переписать и «потерять» между папками. Нужно было, чтобы весь институт услышал простую вещь — старое оборудование теперь вовсе не хлам, а резерв военного времени. Тогда снять автоклавы тихо и незаметно уже не получится.

И ещё одно. Если в институте есть человек, который смотрит не на оборудование, а на реакции людей… после выступления он сам подойдёт ко мне. Лучше чтобы наш разговор состоялся сразу и при всех, после правильных слов, чем потом по чужой докладной в душном кабинете.

Я поднялся сам, не поднимая руки, не спрашивая разрешения. Просто встал и пошёл к импровизированной трибуне.

Лебедев, стоявший у стены, резко поднял голову и одними губами сказал:

— Саша, сядь.

Секретарь парторганизации нахмурился, директор чуть подался вперёд, будто хотел спросить, кто мне дал слово. Но я уже шёл.

На меня оглядывались. Ленка Крылова так и вовсе не отрывала глаз. Кажется, она удивилась даже больше, чем я ожидал; видать, молодой Шереметьев раньше предпочитал не высовываться. Неудивительно, учитывая, что устроился я в институт совсем недавно.

— Товарищи, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Мне кажется, что мы сейчас немного недооцениваем значение нашей работы.

Вокруг сделалось совсем тихо.

— Кто-то наверняка думает — что может сделать наш институт, когда на фронте бьётся наша Красная Армия?.. Но для того, чтобы она могла воевать, должны работать заводы, электростанции, железные дороги и научные институты. Наш может показаться не самым важным предприятием. Мы не выпускаем танки, не делаем снаряды…

В толпе кто-то согласно кивал, кто-то хмурился.

— Но война требует не только оружия, — продолжал я. — Нужны медикаменты, бинты для раненых, спирт для обеззараживания. Требуется масса химической продукции и ещё множество всего, сейчас и не перечислить. Ни армия, ни остальная промышленность зачастую не могут ни воевать, ни работать без очень простых вещей.

Стоявший в самом первом ряду Капитон Иванович быстро и часто закивал.

— И потому мы обязаны сейчас пуще глаза беречь и сохранять всё оборудование, что может понадобиться нашей Родине. Сегодня утром мы едва не потеряли три действующих автоклава только потому, что ждали новые. Новые придут — прекрасно. Поставим, примем, запустим. Но пока они не под парами, старое оборудование должно оставаться рабочим, готовым к делу. Даже если оно покажется кому-то устаревшим — особенно сейчас, когда новое существует для нас только в накладных да в обещаниях.

По рядам прошёл лёгкий шум, люди переглядывались — об остановленном демонтаже автоклавов, похоже, знал уже весь институт.

— Война только началась. Мы непременно победим, но пока ещё не знаем, какие задачи поставит нам партия через месяц, через два или через полгода. Поэтому каждая исправная установка, каждый автоклав, каждый насос, каждый котёл могут оказаться важнее, чем нам кажется сегодня.

Я закончил. Постоял немного, окидывая взглядом собравшихся; кто-то явно недоумевал, кто-то, похоже, соглашался.

— Красиво говорите, товарищ Шереметьев. Только словами на войне-то никого не одолеешь.

Надвинув засаленную кепку, сунув руки в карманы комбинезона, на меня смотрел старый мастер, память услужливо подсказала — Ступин, Макар Егорович, золотые руки, но на язык остёр.

— Ни словами, ни автоклавами. Штыком да пулей — это да, как мы беляков в Гражданскую. А работать усердно ты нас не понукай, молод ещё. Для Родины нашей и без твоих указаний постараемся. Яйца курицу не учат.

В толпе одобрительно загудели. Не все, но многие. Я кивнул. Это службишка, не служба. Как на такое отвечать, мы знаем.

— Верно говорите, Макар Егорович. Вас мне учить и впрямь не надо, вы ещё в Гражданскую воевали, а меня тогда и на свете не было.

Люди слушали.

— И про штык с пулей тоже верно. Только штык кто-то из стали сделать должен, патрон кто-то снарядить. Паровоз отремонтировать. А раненого — перевязать да вылечить. Инструмент спиртом протереть — ну, или внутрь чуть-чуть, для сугреву, — по фойе прокатился смешок, но быстро стих. Я помолчал и добавил уже серьёзнее: — На войне каждый своё дело делать будет. Красноармеец — на фронте воевать. Рабочий — в тылу работать. Учёный — думать, как армии помочь. Мне кажется, сейчас самое опасное — решить, будто наше дело маленькое и ничего от нас не зависит. Мол, подумаешь, автоклавы!..

Ступин хмыкнул, уже без прежнего задора.

— Так что никого учить не собираюсь, Макар Егорович. Просто предлагаю считать, что наш институт тоже находится на своём участке фронта.

Ступин медленно вытащил руки из карманов.

— Ладно, молодой, поглядим, как ты сам работать будешь.

— Поглядим, — согласился я. — Работы всем хватит.

Я направился к своему месту, и люди вдруг расступились. Аплодировать начали не сразу. Сперва один человек, потом присоединились ещё несколько. Часть людей промолчала. Ступин не хлопал вовсе — отвернулся и что-то сказал соседу.

Но главное уже произошло. Теперь про автоклавы, старое оборудование и военный резерв услышал весь институт. Я вернулся на место и наконец позволил себе выдохнуть. Первый ход получился. Слишком громкий, между прочим, и оставалось понять, кто именно в институте следит за такими громкими ходами.

И тут я почувствовал чей-то внимательный взгляд — не враждебный, не дружелюбный, но именно что внимательный и оценивающий.

Так обычно смотрят на человека, которого впервые заметили по-настоящему.

С краю за столом вместе с директором сидел незнакомый мне мужчина лет сорока, невысокий и широкоплечий, в неприметном тёмно-сером костюме.

И сам мужчина этот был подстать — совершенно неприметный.

Он не аплодировал, только внимательно наблюдал. Потом достал блокнот, карандаш в его пальцах побежал по бумаге.

Писал он недолго, наверное, лишь пару строчек.

Тогда я ещё не знал, что зовут его Климом.

Собрание едва закончилось, а я уже ощутил, как изменилась атмосфера — неуловимо, но изменилась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то пожал руку; я же собрался уже поймать Ленку и идти с ней снова к каталогу, но возле лестницы меня остановил тот самый мужчина в тёмно-сером костюме.

Он возник передо мной без всякой поспешности, но с идеальной точностью.

— Товарищ Шереметьев?

Голос у него был низкий, спокойный, даже немного усталый.

— Да, — я оглядел незнакомца, уже догадываясь, что за организацию он тут представляет.

— Клим Петельников.

Он не назвал ни отчества, ни должности, и это само по себе было неприятно.

Я спокойно пожал протянутую руку.

Ладонь оказалась крепкой, сухой, пожатие крепким, но без показной силы.

— Хорошо выступили, — сказал Клим.

— Спасибо.

— Убедительно получилось, товарищ Шереметьев. Александр, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Рад, что слова мои вам понравились.

Клим чуть улыбнулся.

— Не любите похвалы?

— Просто не привык.

— Это заметно.

Он говорил негромко, и вроде бы ничего особенного в этом разговоре не было; обмен обыденными на первый взгляд фразами. Обычный человек после митинга остановил молодого сотрудника — сказать пару слов, быть может, и впрямь похвалить. Но я уже понимал, что ошибиться здесь нельзя.

— Вы, товарищ Шереметьев, давно в институте?

— Недавно, месяц всего. Из техникума, по распределению.

— И вы, Александр, у нас химик-технолог?

— Да, — я пожал плечами. — Тут что-то не так?

— Не то чтобы не так, просто говорите, словно уже лет десять хозяйством заведуете.

Я смотрел ему прямо в глаза, твёрдо и без тени сомнения.

— Нас в техникуме хорошо учили, и здесь я времени не терял, не прохлаждался.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся, но взгляд оставался острым, внимательным, оценивающим. — И всё же интересно. От молодого человека ваших лет в первые дни войны естественно ждать заявления о добровольцах, о фронте, о ненависти к врагу. А вы с утра останавливаете демонтаж оборудования, потом говорите перед всем институтом о срыве поставок, госпиталях, спирте и стерилизации.

— Я говорил о сохранении действующих мощностей.

— Вы упомянули, что новое оборудование может задержаться.

— Может.

— Почему?

— Потому что оно не здесь.

— Откуда должно прийти?

— Из Минска, насколько я помню слова Капитона Ивановича.

Клим чуть прищурился.

— И вас именно это встревожило?

— Меня встревожило, что старое оборудование уже снимают, а новое ещё не принято и не запущено, — я раскладывал по полочкам свою логику.

— Вы понимаете, товарищ Шереметьев, что разговоры о возможных срывах, задержках и нехватке оборудования в первый день войны могут быть истолкованы как распространение панических настроений?

— Понимаю. Поэтому и говорю не в коридоре, а письменно и по делу. Докладная уже на столе директора лежит.

Клим помолчал, словно проверяя, начну ли я оправдываться.

— Тогда объясните, откуда у вас такая уверенность.

— Уверенности нет, — сказал я. — Но есть расчёт: готовыми надо быть к любому стечению обстоятельств.

— Поясните, — потребовал Клим.

— Если новое оборудование придёт вовремя, мы только потеряем разве что пару дней, да будем выглядеть перестраховщиками. Но лучше уж мы перестрахуемся, потому что если поставки не будет, а старые автоклавы мы уже сдадим на слом, эффективность работы нашей сильно упадёт. Едва ли мы можем себе это позволить в военное время.

Клим молчал, и я пошёл в атаку по всему фронту.

— То же самое с остальным. Если госпиталям хватит стерильных материалов и гидролизного спирта, прекрасно. Если не хватит, поздно будет вспоминать, что у нас стояли рабочие автоклавы, пока кто-то не сдал их во вторцветмет.

— Сильные выражения, — заметил Клим, зачем-то извлекая блокнот из кармана.

— Зато точные, — отрезал я.

— Вы всегда так говорите с незнакомыми людьми?

— Нет.

— А сейчас почему?

— Потому что вы спрашиваете не из праздного любопытства.

Он чуть наклонил голову, словно оценивая этот мой ответ.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом Клим кивнул, убирая блокнот во внутренний карман пиджака.

— Ладно, товарищ Шереметьев. Работайте.

Клим снова едва заметно улыбнулся и раскрыл передо мной красную книжечку.

— Это чтобы у вас сомнений не было, товарищ Шереметьев.

Ну разумеется. Старший лейтенант госбезопасности.

— Нервный день у всех сегодня, — заметил он как бы между прочим.

— И не говорите, — сухо сказал я.

— Советую вам, Александр Сергеевич, запомнить как следует: все предложения по снабжению, оборудованию, госпиталям и прочим военным нуждам — через директора и письменно. Самодеятельность сейчас может быть полезной, а может оказаться и весьма вредной. Граница тонкая.

Он сделал короткую паузу.

— Мы с вами ещё побеседуем.

Я смотрел ему вслед и понимал — первый контакт состоялся. Это было хорошо.

Плохо было то, что теперь за мной будут смотреть в оба.

А значит, следующий шаг должен быть оформлен безупречно.

Митинг закончился, но работать после него никто толком уже не мог, какая уж тут работа!.. Всё из рук валится.

Я собрался было вернуться к Ленкиному каталогу, но у лестницы меня перехватил мой непосредственный начальник — заведующий лабораторией Алексей Николаевич Лебедев. Выглядел он очень озабоченным.

— Александр, вы куда?

Ал-Эн, как мы его звали, мужиком был хорошим, и, скорее всего, скоро мне понадобится, поэтому я ответил честно.

— К Крыловой, Ал-Эн. Каталог культур посмотреть.

Лебедев покосился в сторону директорской приёмной, куда только что ушёл Клим Петельников.

— Заварили вы кашу, Александр, — он вздохнул. — После такого выступления умные люди идут к себе в лабораторию, садятся за стол и тихо пишут ровно то, что им поручено.

— Алексей Николаевич, если я сейчас сяду тихо, автоклавы так и останутся стоять пустыми железками. Так что мне нужен каталог.

— Зачем же?

— Чтобы понять, какие культуры живы, а какие только числятся, и что можно быстро поднять в работу.

Лебедев нахмурился.

— Вы уже решили поднимать культуры, я так понимаю?

— Я решил проверить, что у нас есть на самом деле в наличии.

Завлаб молчал несколько секунд, потом только пожал плечами.

— Хорошо. Только ничего не надо пересевать без моего разрешения. И, Александр…

— Да?

— Если вас снова спросят, чья это инициатива, вспоминайте сначала мою фамилию. А уж потом только свою.

— Справедливо, — ответил я.

Лебедев тяжело вздохнул.

— Идите, только постарайтесь недолго.

Люди разошлись по лабораториям и кабинетам, но двери были распахнуты настежь, то тут, то там мои коллеги собирались кружками, и разговоры везде шли почти одни и те же.

У окна двое молодых техников спорили, идти ли самим в военкомат, не дожидаясь повесток.

— У меня отец в Гражданскую воевал, — горячился один. — Я что, хуже?

Мобилизация уже объявлена, мой возраст пока не призывали, но многие, не дожидаясь повестки, собирались идти добровольцами.

В финотделе женщина, то и дело нервно поправляя локон, быстро говорила коллеге за соседним столом.

— Сестра у меня на Васильевском, детишек двое. А вдруг эвакуация будет, куда их? Кто скажет?

— Какая эвакуация, Марь Васильна? — отозвался немолодой счётовод от окна, в чёрных сатиновых нарукавниках. — Из Ленинграда? Эвакуировать? Да вы что, с чего ради? Финнов позапрошлой зимой били — никого никуда не эвакуировали. И сейчас не будут!

Вопросы крутились вокруг одного и того же — что теперь будет, как отобьём немца и погоним.

Кто-то вполголоса говорил и насчёт нехватки продуктов, о длинных очередях, но эти темы не очень-то развивали. Большинство сходилось, что наши вот-вот пойдут в наступление и что немцы наверняка получат по зубам ещё до осени.

Я прошёл через весь этот шум и свернул в Ленкину лабораторию, там, где помещались коллекции культур.

Здесь было тихо, толстые стены старого здания почти не пропускали звуки из коридора; на столе так и лежал с утра оставленный мною каталог.

Я не волшебник, и, если собираюсь заниматься не чудесами, а микробиологией, следовало прежде всего понять, чем вообще располагает институт.

Этого в памяти младшего Шереметьева не было — он всё-таки химик.

Я раскрыл большую амбарную книгу в плотном картонном переплёте и начал листать страницы.

В журнале культура могла числиться годами, а в шкафу от неё оставалась высохшая пробирка, мутная плесень не того вида или красивая этикетка. Поэтому помимо названий я смотрел даты получения и последнего пересева. Отмечал, кто проверял чистоту и наличие дублирующих проб.

Первая же страница оказалась заполнена знакомыми и одновременно непривычными названиями.

Не штамм номер такой-то из международной коллекции, не привычные мне коды, всё куда проще и основательнее.

«Дрожжи хлебопекарные прессованные. Ленинградский хлебозавод № 4. Получены 17.III.1940».

«Дрожжи винные. Южный берег Крыма. Переданы Всесоюзным институтом виноградарства и виноделия».

«Дрожжи пивные верхового брожения. Завод имени Степана Разина».

«Дрожжи пивные низового брожения. Завод имени Степана Разина».

Аккуратный почерк, наверняка Ленки Крыловой, — значит, коллекцию создавать начали недавно и едва ли она очень богатая.

Я перевернул страницу.

«Torula utilis. Культура № 17. Получена из коллекции ВИГИ».

Вот это уже было интересно — этот штамм мог оказаться одним из основных кандидатов на роль будущего спасителя голодного города. Очень богат протеинами и глютаминовой кислотой.

Я сразу посмотрел правый край страницы. Последний пересев — март. Но отметка стояла карандашной галочкой, почему-то без подписи, что не добавляло оптимизма. Значит, сначала надо высеять и убедиться, что растёт именно то, что записано, что культура чистая и соответствует всем параметрам, и только потом думать о производстве.

Дальше шли другие записи. Были там варианты, выделенные из «загрязнённых гидролизных растворов», нашлись «Mycotorula sp. Архангельский лесохимический завод», «Дрожжи кормовые. Выращивание на сульфитных щёлоках»…

Я машинально достал карандаш и поставил на полях маленькую отметку, потом ещё одну и ещё.

Люди, что работали здесь до войны, были отнюдь не дураками и не бездельниками; делали они именно то, что несколько месяцев спустя окажется жизненно необходимым.

Они просто не знали, насколько необходимым.

Никто не заходил в лабораторию, и я заработался. Ленка, правда, предупредила, что журнал из лаборатории не выносить, и ушла по комсомольским делам, оставив меня под честное слово. Спустя какое-то время дверь распахнулась; я поднял голову — на пороге стоял смутно знакомый мужчина. Молодой Шереметьев его не знал.

Был он молод, лет тридцать пять, наверное, подтянутый, в хорошем светлом костюме, авторучка в нагрудном кармане — то есть скорее всего не чиновник, привык носить что-то пишущее в лабораторном халате.

— Здравствуйте. Вы Александр Шереметьев? — очень интеллигентно осведомился он.

— Да, это я, — я привстал.

— Так вот вы какой, — с искренним интересом сказал гость, разглядывая меня. — Шарков Василий Иванович, ваш замдиректора по науке. Вы, я вижу, меня не узнали?

Да, молодому Шереметьеву такое знать, скорее всего, и не положено.

— Здравствуйте, Василий Иванович, я вас узнал, конечно.

Тот улыбнулся.

— Вы у нас прямо знаменитость — сперва директор ко мне подошёл после митинга, потом ваш шеф Лебедев, а за ними, представьте себе, Капитон Иванович Сальников. Говорили все разное-разное, но сходились в одном — молодой лаборант слишком много знает и очень уверенно говорит. Не ожидали они от вас такого.

Шарков вполне дружелюбно развёл руками.

— Вот пришёл понять, с чем мы имеем дело. И вижу, вы занялись чем-то более интересным, чем спасение социалистической собственности от инициативных хозяйственников? Я, кстати, туда заглянул. Всё уже обратно подключили; Алексей Николаевич сказал, что вы сюда теперь направились.

Бог ты мой, мелькнуло у меня, да ведь это ж и впрямь сам Василий Иванович Шарков!.. Легендарная личность. Заведовал кафедрой в Лесотехничке, а с недавних пор и замдиректора по науке здесь, у нас. Его портрет — только уже пожилого, увенчанного всеми регалиями — висел в галерее того института, где я начинал в восьмидесятые годы, построенном на том же месте, что это старое здание… Шарков скончается совсем ещё не старым по меркам нашего времени, шестидесяти семи лет…

А сейчас он — человек, который через несколько месяцев станет одной из ключевых фигур всей истории с пищевыми дрожжами.

Впрочем, последнее знал только я.

Я поднялся из-за стола.

— Сидите, сидите, — сказал Шарков. — Это я к вам пришёл, а не наоборот.

Он прошёлся вдоль шкафов, скользнул взглядом по раскрытому журналу, затем остановился возле меня.

— Значит, это вы сегодня спасали автоклавы?

— Скорее, мешал их ломать, — я пожал плечами.

— Скромно, — заметил Шарков.

— Зато ближе к истине. Автоклавы вполне крепкие, надёжные, проработают ещё не один год. А нам они понадобятся — все, какие только возможно.

— Мешали ломать, — повторил Шарков. — Хорошее начинание. А теперь, как погляжу, мешаете спокойно храниться коллекции? Каталог-то вы зачем изучаете? Вы разве микробиолог?

— Хочу понять, какие культуры можно быстро проверить и масштабировать хотя бы лабораторно.

Шарков внимательно на меня смотрел.

— Масштабировать? Лаборант товарищ Шереметьев, широковато вы берёте.

— Пока я только смотрю журнал, — я не отвёл взгляда.

— Вот как? — Шарков поднял бровь. — И вы мне можете что-нибудь рассказать о… — он склонился над каталогом, — ну хотя бы вот об этой культуре?

— Torula utilis? Она вас интересует, Василий Иванович?

— Именно.

Я посмотрел и заставил себя не торопиться с ответом. Слишком подробный ответ мог насторожить сильнее незнания.

— Насколько помню, культура перспективна для выращивания на древесных гидролизатах. Обычные хлебопекарные дрожжи с пентозами работают хуже. А здесь, если подобрать условия, можно получить приличную биомассу.

Шарков выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

— Растут быстро, довольно неприхотливы, белка дают много. Если нужна именно дрожжевая биомасса, а не спирт, то культура весьма перспективная.

— Для чего перспективная? — Шарков глядел на меня в упор, очень пристально.

— Для кормовых целей прежде всего. Ну и… — я слегка пожал плечами, — вообще для получения пищевого белка.

— Пищевого?

— А почему нет? Дрожжевая масса вполне съедобна. Конечно, вкус так себе, но если говорить о питательной ценности…

— Вам это в техникуме рассказывали? — Шарков продолжал смотреть на меня с возрастающим интересом.

— Частично там, остальное сам читал. Самообразование, библиотеки…

Ну да, библиотеки, только лежали они в будущем и оставалось до них ещё целых полвека.

— И что же вы думаете об этой коллекции?

— Пока обнаружил, что культур у нас больше, чем я ожидал, но всё-таки разнообразия не хватает. Кроме того, многие из них не велись постоянно, а проверялись согласно графику. Так что будем надеяться, что большинство из них жизнеспособны.

Шарков поднял бровь, нахмурился.

— Как-то странно вы рассуждаете всё-таки, товарищ Шереметьев.

— Да чего ж тут странного, Василий Иванович, — вполне может случиться так, что запись есть, а культура — тю-тю. Не пересеяли вовремя, пробирку на столе забыли, опрокинули, разбили — да мало ли? Знаете ведь, как оно в лабе…

Я мысленно щёлкнул себя по носу. Слова тоже придётся фильтровать.

— Где-где, простите?

— В лаборатории, — поправился я. — И вот думаю про другие коллекции тоже…

— Другие коллекции? Уж не герасимовское ли собрание вы имеете в виду?

Память молодого Шереметьева тут на помощь не спешила. Ну, ничего, тут главное — уверенный вид и чтобы без малейших колебаний.

— В том числе и его, — я кивнул. — И лучше бы все их собрать, чтобы были в пределах досягаемости…

— Ну, старик профессор Павел Антонович ещё с царских времён как в Пушкине со своими почвенными бактериями да грибками засел, так и сидит, — Шарков потёр лоб. — Но что-то планы у вас, товарищ лаборант, поистине громадные. Не широко ли шагаете?

Почвенные бактерии и грибки?

— Так у него и плесневые там имеются, — заметил я так, чтобы непонятно было, спрашиваю я или утверждаю.

— Конечно, — пожал плечами Шарков. — Но к делу это отношения не имеет. Что за ресурсы института вы, Александр, боретесь, горой за дело стоите — это, бесспорно, хорошо, оттого я к вам и наведался. А вот разбрасываться не надо. Вижу, как у вас глаза загорелись — нет, нечего вам там, в Пушкине делать.

Вот теперь-то я точно знал, что именно в Пушкин мне и надо. Потому что плесневые грибки — это пенициллин. Потенциально. И, если начать отбор сразу сейчас…

Шарков постучал пальцем по раскрытому журналу.

— В общем, так — каталог досмотреть разрешаю. Но культуры без моего распоряжения не трогать. Ни одной пробирки. К завтрашнему утру, товарищ Шереметьев, жду от вас записку. Какие культуры вы считаете первоочередными для проверки, почему, что потребуется для разворачивания первичной культивации и какие мощности нужны.

— Будет, — пообещал я.

— И ещё.

— Да?

— Про Пушкин забудьте. Пока забудьте, — поправился Шарков. — Там коллекцию кому попало не отдадут, а я не собираюсь посылать туда молодого лаборанта только потому, что у него загорелись глаза.

Вот теперь-то я точно знал, что в Пушкин мне понадобится попасть.

— Понял, Василий Иванович. Сначала записка.

— Именно.

— И, Шереметьев…

— Да?

— Если половина того, что вы сказали про Torula, не случайно нахватанное из книжек, вы можете оказаться полезнее, чем выглядите. Не испортите первое впечатление о себе.

Я понимал, что Шарков пришёл не для того, чтобы знакомиться. Он хотел проверить, не завёлся ли в институте молодой болтун с опасными речами. Ушёл он, конечно, не моим союзником, так что поднажать ещё надо.

И вечером придётся не только спасать семью от беспечности, но и писать записку Шаркову так, чтобы любые сомнения у него отпали.

И ещё одно. Если Сальников после утренней докладной промолчал, значит, он просто выбирал, через кого ударить. Через директора не вышло. Через Шаркова — тоже. Оставался административный ход.

Интересно, сколько ему понадобится времени?

Шарков снова едва заметно улыбнулся.

— В общем, и впрямь любопытный вы молодой человек, Александр Сергеевич.

Он положил ладонь на каталог.

— Сальников вот на вас по-прежнему сердится, утверждает, что вы ему план сорвали.

Ну, Капитон Иваныч, ну, погоди, старая лиса!.. И нашим, и вашим решил?.. Это тебе даром не пройдёт.

— Сальников считает, что старое оборудование следует демонтировать независимо от того, есть ему замена или нет. Я его убедил, но, видать, не до конца.

— А вы считаете иначе? Что снимать их нельзя?

— Я считаю, что работающий автоклав лучше неработающего.

— Даже старый?

— Особенно старый, если нового пока нет.

Несколько секунд Шарков молчал; похоже, ответ мой его устроил.

Дверь за Шарковым едва закрылась, и — я и дух не успел перевести — как в лабораторию влетела Ленка Крылова — волосы растрёпаны, щёки горят.

— Сашка! Савченко вызывает, срочно!.. Все твои тебя уже бегают-ищут!.. Ступай скорее!

Савченко Тарас Петрович — наш заместитель директора по АХО и непосредственный начальник Капитона Иваныча; ясно, куда ветер задул.

— Бежать никуда не побегу, а сходить схожу.

— Ой, Саш, Тарас Петрович, он… он…

— Брось, Ленка! Ты у нас секретарь комитета комсомола или кто?.. Не бойся. Всё нормально будет, — и я успокаивающе улыбнулся.

И тут Ленка, неприступная Ленка, вдруг покраснела и слегка тронула меня за локоть.

— Я всё равно волнуюсь, — шепнула она. — Капитон наговорил небось, знаю я его…

— Ничего, небось не слопает. Скажи лучше, у тебя все материалы жизнеспособны? Все сможем высеять? Потому как некоторые, я погляжу, давно не рассевались, на чистоту колоний не проверялись?..

Ленка уставилась на меня круглыми глазами, даже рот раскрыла.

— Ты чего глядишь, словно я лошадь говорящая?

— Ты откуда всё это берёшь? Ты давно микробиологом сделался?

— Какая разница?.. Сделался вот. Скажи лучше, у тебя с агаром как? Если культуру из коллекции рассеять надо, сможешь?

— Агар имеется, — заявила Ленка. — Коллекцию вести достаточно.

Без агар-агара — твёрдой среды, на которой растут бактерии, дрожжи и прочие грибки, — не рассеешь коллекционные штаммы до состояния отдельных колоний, не проверишь, насколько чиста культура, и не отберёшь полностью соответствующие стандарту по морфологии.

Агар-агар в СССР делали, но только на Дальнем Востоке, из красных водорослей. Война начнётся, замкнётся кольцо, и… И кто повезёт в блокированный город «никому не нужный» агар-агар? Мармелад делать? — ну вот разве что под этим соусом.

— Ленка. Сколько у тебя всего агара?

— Три кило, — выпалила она без запинки. — Надолго хватит.

…Если мы не начнём больших работ по селекции лучших штаммов-продуцентов.

— Выпиши со склада, сколько сможешь. Заявку отправь, слышишь?

— Да что ты мною всё командуешь? — возмутилась она наконец. — Ты мне кто, начальник⁈

— Я тот, кто сегодня уже видел, как рабочее оборудование чуть в утиль не сдали раньше времени. С агаром то же самое выйдет — хватятся, да поздно. Культуры на мясном экстракте растут, на пептоне, а мясо людям нужно. Думай уже сейчас, чем всё заменять, что под рукой. Пусть поплоше, похуже — да рядом. Поняла? Вот и хорошо. А я пошёл к Савченко.

Кабинет Тараса Петровича находился в том же крыле, дойти минуты хватит. В общем, пошёл наш Капитон Иваныч по привычной административной дорожке; ну ничего, это мы ещё посмотрим, кто кого переадминистративит!..

Секретарши в приёмной не оказалось; дверь стояла приоткрытой.

— Разрешите?

— Заходите, Шереметьев.

Голос был суховатый и раздражённый, но без настоящей злости.

Я вошёл; кабинет у Савченко был большой, просторный, в три окна. Стол под зелёным сукном, портрет Сталина на стене, роскошный письменный прибор, на заказ деланный — чернильницы в виде автоклавов.

За большим столом сам Тарас Петрович, высокий и очень сухой, словно жердь; на приставном стуле у стены скромно пристроился Капитон Иваныч.

Завидев меня, он немедленно принял вид человека, которого глубоко оскорбили при исполнении служебных обязанностей.

— Вот, Шереметьев, полюбуйтесь, — и Савченко протянул мне бумагу.

Наша с Сальниковым докладная; сверху красным карандашом выведена краткая резолюция директора:

«Тов. Савченко. Прошу разобраться».

Тарас Петрович снял очки, аккуратно протёр их платком и только потом посмотрел на меня.

— Присаживайтесь.

Я сел. Савченко, никуда не торопясь, вновь водрузил очки на нос и взял листок.

— Лаборант Шереметьев, вы понимаете, почему я вас вызвал?

— Из-за автоклавов, Тарас Петрович. У вас же наша докладная.

— Именно, — он постучал пальцем по докладной. Голос у него сделался ещё суше. — Объясните мне, что произошло? Почему вы сочли возможным вмешаться в выполнение плана ответственных работ, плана, утверждённого в Главке?

Так-так. Тарас Петрович использует слово «вмешались». Не «воспрепятствовали», не «сорвали», а «вмешались». Уже хорошо.

— Товарищ Савченко, в нашей докладной мы с Капитоном Иванычем как раз и указываем, что демонтаж преждевременен.

— Я это читал, — недовольно заявил Тарас Петрович. — Вы утверждаете, что, поскольку нового оборудования нет, то и старое снимать нельзя. Так?

— Именно так.

— А вам не приходило в голову, лаборант, что для новых автоклавов надо готовить площадку под монтаж?

Я глядел на Савченко, прищурившись. Очень хорошо я знал эту породу людей, точнее — чиновников. Главное — это прикрыть свою пятую точку, чтобы по бумагам бы всё было тип-топ. Насквозь я тебя вижу, Тарас Петрович; человек ты не злой и даже не сказать, что совсем уж глупый, но бумажка для тебя — всё.

— Я видел план демонтажа и понимаю порядок работ, товарищ Савченко. Однако снять старое оборудование можно быстро — я указывал это в докладной. Зато мы не потеряем темпа. Когда придёт новая аппаратура, мы…

— Она придёт, — Савченко потряс другой бумажкой, — в ближайшую неделю. Оно уже изготовлено, на складе в Минске. Мы спокойно, без аврала и штурмовщины всё бы подготовили…

— Согласно плану-графику! — пискнул Капитон Иванович и аж рот себе зажал, испугавшись собственной смелости.

— Согласно плану-графику, — кивнул Тарас Петрович. — Нарушать который мы не имеем права. Что вам непонятно, лаборант Шереметьев?

— Я именно это и пытался объяснить Александру Сергеевичу, — торопливо вставил Капитон Иваныч. — Молодой человек горяч, после болезни, да ещё обстановка такая…

— Капитон Иванович, — перебил я, — вы докладную подписали. Сейчас вы отказываетесь от собственной подписи?

— Я не отказываюсь… я только поясняю обстоятельства.

— Тогда поясняйте полностью: новое оборудование ещё не поступило, старое действует, риск остановки работ вы признали, — я перевёл взгляд на Тараса. — Мне непонятно, что мы станем делать, если оборудование не поступит.

— Как так «не поступит»? — возмутился Савченко. — Вы товарищу Сальникову голову забивали, а теперь и мне пытаетесь⁈ Обязательно поступит!

— Может, поступит, а может, и нет. Аппаратура на складе в Минске. Это западное направление, а железные дороги сейчас в первую очередь будут заняты воинскими перевозками. Война, Тарас Петрович.

— Война, да. Но план никто не отменял, товарищ Шереметьев! В чём вы видите проблему?

— В доставке, — мне это начинало надоедать. — И об этом я тоже писал. Железная дорога может быть занята. Транспорт может быть…

— С чего это ради⁈ — Савченко аж руками всплеснул. — Вы сводку читали, лаборант? — он потряс лежавшей на краю стола «Ленинградской правдой». — Вот эту сводку, на первой странице⁈

— Читал.

— Плохо читал! — и Тарас Петрович с чувством процитировал: — «Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в гродненском и кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы…» Что вам тут неясно, товарищ Шереметьев? Какие у вас основания думать, что нашей аппаратуре что-то может угрожать?

— Мне всё ясно, Тарас Петрович. Я не спорю со сводкой. Я говорю о доставке оборудования. Если бы оно уже прибыло в Ленинград, тогда вопросов нет. Если же оно ещё в пути, возникает риск всяких случайностей. Превратности войны. Тарас Петрович, хорошее планирование всегда ведётся с учётом возможных осложнений. Иначе это не планирование, а надежда на удачу. Товарищ Сталин предостерегал нас насчёт «головокружения от успехов», и на Семнадцатом съезде партии об этом тоже говорил, что обстановка сложная, нужно быть готовыми к неожиданностям. Вот я и стараюсь быть готовым.

Савченко вновь стащил с носа очки, принявшись яростно их протирать, хотя они в этом совершенно не нуждались.

Я прекрасно понимал, что сидящий передо мной Тарас Петрович Савченко не тупой чиновник и не карикатурный бюрократ-крючкотвор со страниц «Крокодила» — он просто человек своей эпохи. Он видел тридцать седьмой год, видел, как исчезают начальники, видел, как человеческие жизни ломались из-за небрежно оформленной бумаги.

И сделал единственно возможный вывод — всё должно быть по инструкции. Так безопаснее — и для института, и для дела, и для него самого.

— Вы ссылаетесь на то, что идёт война, — выдавил он кое-как. — Но война далеко и на границе. Противник отброшен с большими потерями, наши войска, наша Красная Армия наносит ему поражение, продвижение врага — под лупой не разглядишь. Так откуда у вас эти сомнения, а?

В кабинете повисла тишина, даже бедолага Сальников перестал сопеть.

Я посмотрел на газету, на заголовок внизу страницы, где помещалась сводка; люди читали её сегодня и искренне радовались.

В этот миг ещё никто не понимал масштабов происходящего — ни те, кто сводку читал, ни те, кто составлял, и даже ни те, кто подписывал.

— Тарас Петрович, — сказал я наконец, — я не утверждаю, что поставка сорвётся.

На самом деле она, само собой, сорвётся — потому что немецкие танки очень скоро окажутся на минских окраинах.

— Но допускаете это! — кипятился Савченко.

— Всё очень просто, — я глядел ему прямо в глаза. — Главк может нас пожурить за нарушение плана по установке новой аппаратуры, а может отнестись совсем иначе, если мы вообще остановим производство.

Это он должен понять. За невыполнение какого плана будут сильнее бить?..

— Если аппаратура придёт через неделю, вы сможете сказать, что перестраховались, зато производство не остановили. Если же она вовсе не придёт, а старую мы уже разберём, то объяснять придётся уже другое — почему сами лишили институт действующих мощностей?

Я сделал паузу.

— За какой вариант вас сильнее спросят, Тарас Петрович? К тому же отец мне рассказывал, как в Гражданскую нужный эшелон с деталями три недели гоняли по станциям. Никто его не терял нарочно. Просто каждый считал свой груз самым срочным. И в мирное время такое случалось, а сейчас тем более случиться может.

— И что вы предлагаете? — проговорил он наконец, явно против воли.

— Ничего сложного, — я пожал плечами. — Всё изложено в поданной докладной записке. Старые автоклавы не трогать до тех пор, пока новые не поступят. И, даже когда демонтируем, во вторцветмет не отправлять, пока мы не проведём пусконаладочные работы, пока не испытаем и не подпишем акт о приёме в эксплуатацию.

— А если оборудование придёт через неделю?

— Тогда мы потеряем неделю. А вот если не придёт совсем, то потеряем производство.

Сальников аж дёрнулся на своём стуле, обливаясь пóтом.

Савченко же долго молчал, потом в очередной раз снял очки, очень аккуратно устроил их на столе, напротив чернильниц-автоклавов. Их-то заменить куда проще, чем настоящие…

— Странный вы молодой человек, Шереметьев.

— Почему же, Тарас Петрович?

— Потому что все вокруг сейчас рассуждают о том, как будем немца бить, а вы, — он помахал листом с нашей запиской, — вы рассуждаете о том, что случится, если что-нибудь пойдёт не по плану.

— Потому что если всё пойдёт по плану, я окажусь перестраховщиком, — пояснил я. — А если нет, у нас хотя бы останется чем работать.

Савченко долго смотрел на меня, потом взял красный карандаш и на нашей докладной вывел новую резолюцию:

«Демонтаж временно приостановить до поступления новой аппаратуры. Тов. Сальникову обеспечить сохранность оборудования. Тов. Лебедеву представить предложения о возможном использовании».

Капитон Иваныч едва слышно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. А я в этот момент понял, что выиграл этот день.

Всего один.

Но ведь иногда победа начинается именно с малого — с одного выигранного дня.

Институт я покинул уже под вечер. Дел было невпроворот — запасы, запасы, запасы, где брать зимой топливо, что у нас с котлами, подойдут ли для торфа — нет, не подойдут, нужны переделки; берём на карандаш, составляем списки…

В кармане лежали сложенный лист с первыми пометками по культурам, список для завтрашней записки Шаркову и главное — понимание, что автоклавы пока стоят.

Именно пока.

Сальников затаился, Савченко прикрылся резолюцией, Лебедев теперь тоже был втянут в дело. Значит, следующий удар придёт не сразу. Этим и надо было пользоваться. До завтра мне требовалось решить три вещи: дом, запасы и убежище. Институт без тыла долго не вытянуть.

Солнце ещё стояло высоко, вечер выдался тёплый, по-летнему долгий — белые ночи, — так что, выйдя на Пудожскую, я невольно задержался на тротуаре.

Тот же город, что встретил меня утром, те же угрюмоватые дома, но всё уже совсем другое.

На противоположной стороне улицы мальчишки азартно гоняли тряпичный мяч, другая компания сосредоточенно стругала какие-то палки, явно готовясь затеять нешуточную по их меркам битву. Женщина развешивала во дворе бельё, возле колонки вполголоса переговаривались соседки, пришедшие с вёдрами. Из открытого окна доносилось радио — негромко играла музыка, словно вчерашнее воскресенье ещё не закончилось, а люди там, в квартире, точно пытались отгородиться от страшных новостей.

На Большом проспекте перемены становились куда заметнее — плотно обступили киоск Союзпечати, мелькают в руках вечерние газеты, кто-то, похоже, вслух читает остальным последние сводки, и люди молча слушают.

На другой стороне проспекта — длинная очередь у дверей сберкассы, ещё один живой хвост возле гастронома; в руках у людей авоськи, матерчатые сумки, иногда даже наволочки.

Паники нет, но тревога ощутима, она словно песок в глазах, не даёт ни мига покоя.

Люди подчистят магазины, а следовательно, нужно, чтобы институт успел запасти как можно больше необходимого, вплоть до мелочей, того, что можно сейчас выписать с централизованных складов, — у нас целее будет. Город будут бомбить, но неприметное здание на самом краю Петроградской стороны целью вряд ли окажется — в моём времени оно успешно пережило блокаду.

До трамвая я не пошёл — свернул к хозяйственному. Там тоже стояли люди, но очередь была ещё терпимая. Все рвались за крупой и сахаром, а здесь пока брали в основном керосин, мыло и спички.

Я взял хозяйственное мыло, спички, свечи, моток бечёвки, пачку иголок, грубые мешки, сколько отпустили. На керосин продавщица только развела руками.

— Керосин утром был. Теперь завтра, если привезут.

— Тогда запишите, что нужен.

Она посмотрела на меня так, будто я попросил записать меня в наркомы.

— Молодой человек, у меня тут не контора заказов.

Я не ответил, потому что у гастронома вдруг заметил знакомую спину. Капитон Иванович стоял в очереди, прижимая к боку матерчатую сумку. Из неё торчал угол бумажного пакета с сахаром.

Он тоже меня заметил и мгновенно сделал вид, что рассматривает вывеску.

Я подошёл ближе.

— Запас карман не тянет, Капитон Иванович?

Он вздрогнул, обернулся и тут же натянул свою служебную улыбку.

— Александр Сергеевич! И тут вы. Прямо вездесущий молодой человек.

— Учусь у вас.

— Семья, знаете ли, — сказал он с лёгкой обидой. — Детишки. Да время нынче тревожное.

— Вот именно, Капитон Иванович. Время тревожное. Отрадно, что мы с вами оба умеем думать о завтрашнем дне.

Капитон Иваныч отвернулся первым.

Перед самой дверью гастронома началась давка. К прилавку без очереди протискивался крепкий мужик в кожаной тужурке. За ним мальчишка лет пятнадцати тянул второй мешок. Продавщица за прилавком смотрела в сторону слишком старательно.

— Марья, давай быстрее, — бросил мужик. — Мне ещё в одно место успеть надо.

В очереди заворчали, но пока тихо. Каждый боялся потерять своё место больше, чем отстоять справедливость.

Я поставил свою сумку у ноги и сказал достаточно громко:

— Товарищ, вы это для семьи берёте или лавочку открываете?

Мужик медленно повернулся, смерил меня взглядом.

— А тебе-то какое дело?

— Ты уже третий раз к прилавку подходишь. Люди всё видят. Сейчас милиционера позовём и вместе посчитаем, сколько у тебя выходит в одни руки.

Продавщица побледнела после этих слов.

— Молодой человек, не задерживайте очередь…

— Я как раз за очередь, — возразил я. — Пусть берёт по норме, как все.

Мужик, видимо, счёл, что со мной можно играючи решить вопрос, и подошёл ближе, вызывающе расправив плечи.

— Смелый? — он сплюнул под ноги и уставился на меня.

— На тебя хватит, — я не отвёл взгляд.

Я заметил, как он сжал кулаки. Хотел напугать или действительно собирался бить? Чёрт его знает, но я перенёс вес на заднюю ногу, готовясь встретить выпад. Нога чуть дрогнула, болезнь будь она неладна, но стойку я удержал.

В этот миг сзади вдруг поддержали:

— Верно говорит! Я его уже видел!

— И я видела, — подхватила женщина с авоськой. — Он утром сахар брал!

Мужик оглядел очередь, продавщицу, быстро прикидывая возможное развитие ситуации. Понял, что малой кровью решить вопрос уже не получится, зло выдернул у мальчишки мешок и процедил:

— Подавитесь.

— Не подавимся, — сказал я. — По очереди купим.

Он ушёл, не оборачиваясь. Капитон Иванович смотрел на меня из середины очереди с очень сложным выражением лица.

— Видите, Капитон Иванович, — негромко сказал я ему, проходя мимо. — Запас запасу рознь. Одно дело семью кормить. Другое — на беде торговать.

Он ничего не ответил.

Я двинулся на остановку и дождался двенадцатого трамвая. Вагоны шли переполненные, однако привычной утренней суеты не чувствовалось, хотя народ не молчал.

— Наши их быстро остановят, — уверенно говорил пожилой мужчина в полувоенном френче. — Остановят и назад погонят!.. Видать, немец уже Первую мировую позабыл!..

— Конечно, остановят, — соглашалась женщина рядом. — Остановят и погонят!.. Куда там германцу против Красной Армии…

— До осени дома наши будут, — добавил кто-то из глубины вагона.

Я отвернулся к окну; хотелось сказать, что уже 12-го июля немец достигнет Лужского рубежа, а через два с половиной месяца город окажется в кольце и многие из обсуждающих будущую победу не доживут до следующей весны.

Но это если я ничего не сделаю. А я сделаю, я должен!..

Трамвай громыхал по проспекту, привычно позвякивая на стрелках, за окнами проплывали дома, витрины, скверы — Ленинград жил, не так, как вчера, но всё ещё жил, а не умирал, стиснутый костлявой дланью голода.

На Невском — то есть, простите, проспекте 25 Октября — стало люднее. Здесь война пока ощущалась меньше всего. Работали магазины, спешили прохожие, возле киоска с мороженым стояла очередь из ребятни, будто и не прозвучало вчера по радио страшное слово — война.

Возле кинотеатра красовались большие афиши — «Семья Оппенгейм», рядом — «Профессор Мамлок». Антифашистские фильмы-предупреждения, трагически опоздавшие.

Интересно, подумал я, сколько людей, выходя после сеанса, впервые поймут, что происходит по ту сторону границы? Или всё ещё будут думать, что на экране нарочно сгущают краски?

Трамвай снова тронулся.

Дальше очередей становилось больше, и становились они длиннее. Я помнил конец восьмидесятых в Ленинграде и враз ощутил знакомое — тревога витала тут в воздухе, возле самых дверей сбивались плотные толпы, люди тянули шеи, пытаясь понять, что там творится; те, кому уже удалось «отовариться», пробивались через плотные ряды, прижимая к себе покупки.

Запасы, опять они. Запасать нужно поистине всё, вплоть до хозяйственных мелочей — чтобы потом, зимой, не оказаться в ситуации «потому что в кузнице не было гвоздя».

Гвозди, кстати, тоже нужны.

Наверное, проще сказать, что может оказаться ненужным, — нет, наверное, такого не окажется вообще.

Что-то послужит топливом для буржуек, из чего-то, считавшегося «несъедобным», вроде обойного клея, сварят суп.

Наверное, именно от этого узнавания, от того, что я сам стоял в подобных «хвостах», сердце вдруг болезненно сжалось.

Я слишком хорошо знал, что совсем скоро исчезнет не почти всё, а вообще всё, не станет запаха свежего хлеба, затихнут дворы, опустеют скамейки, перестанут играть дети.

И только санки будут скрипеть, скрипеть, скрипеть по снегу, увозя к братским могилам завёрнутое в простыни тело. И, значит, мой долг — сделать так, чтобы саночек этих стало как можно меньше. И я знаю как.

И хватит думать сейчас об ужасах декабря; если зациклиться на них, можно не успеть сделать то, что необходимо уже в июне.

А июнь ещё продолжался, и время у меня пока ещё оставалось. Немного, но оставалось.

Трамвай остановился возле Екатерининского сада. Я быстро прошёл по Толмачёва, свернул к своему дому. Память привычно меняла Караванную и Итальянскую на памятные ещё с советского моего детства названия.

Небольшой наш двор со старым тополем встретил всегдашней суетой. Девчонки прыгали через скакалку, мальчишки стайкой воробьёв сидели на спинке скамейки. Дворник дядя Паша тащил к сараю охапку только что наколотых дров.

— Сашка! — крикнул один из мальчишек. — А правда война?

— Правда.

— А немцы сюда придут?

Дворник Паша остановился с охапкой и тоже посмотрел на меня. Девчонки перестали прыгать.

— Сюда — нет, — заверил я. — Если взрослые будут делать что положено.

— А что положено? — спросил дворник.

— Для начала — убежище открыть и проверить.

Дядя Паша хмыкнул.

— Так оно заперто. Ключ у Ивана Степановича. Замок, небось, с прошлого года не трогали.

Вот и первая домашняя задача сама нашла меня. И потому я сперва свернул к нашему полуподвалу, с аккуратной табличкой «Бомбоубежище»; чуть ниже красовался тяжеленный амбарный замок.

Я на всякий случай подёргал дверь — нет, заперто, замок не для вида.

Вот и всё убежище — при воздушной тревоге жильцы будут стоять вокруг этой двери и ждать человека с ключом, теоретически — домоуправа, если он вообще окажется тут, если его найдут.

Я вернулся во двор; молодой Сашка Шереметьев, похоже, этими вещами не интересовался, квартирные вопросы решала мама.

Три старушки устроились на лавочке подле тополя, глядели на меня с интересом — мол, чего это ты по подвалам рыскаешь?

— Бабушки, а где управдом живёт?

— Домоуправ? — переспросила одна. — Иван Степанович? А ты, милок, что ж, не знаешь, что ли?..

— Так это ж Сашок из восемнадцатой, Матвеевна! — вступила другая. — Молодо-зелено, он Ивана Степановича и не знает. Ступай, дорогой, вторая парадная, третий этаж, квартира двадцать семь.

— Спасибо.

— А чего случилось-то? — спросила третья. — Тревога будет?

— Лучше проверить до тревоги, бабушка. После поздно окажется.

Через минуту я уже проворачивал «бабочку» механического звонка в середине двери.

Отворили мне не сразу; на пороге возник плотный мужичок лет пятидесяти в майке и домашних брюках.

— Чего? — осведомился он неласково.

— Добрый вечер. Шереметьев. Из восемнадцатой квартиры.

— Ну?

— Ключ от убежища нужен.

Он удивлённо моргнул.

— Зачем? — Домоуправ посмотрел так, словно я только что попросил у него ключ от Смольного.

— Как «зачем», Иван Степанович?.. Проверить всё надо.

— А вы, простите, кто такой? Что Шереметьев и что из восемнадцатой — это я знаю и так. Мандат у вас есть на проверку? Вы кто вообще сами будете? Из органов? Военный?

Я сощурился. Они ещё просто не понимают и не хотят верить. Точно так же, как Сальников, как Савченко…

— При первой тревоге жильцы сбегут вниз и уткнутся в запертую дверь. Пока вас найдут, пока вы оденетесь и спуститесь, лестница уже будет забита людьми. Если кто-то пострадает из-за замка, спрашивать будут не с райкома. С вас. Читали, как германцы Лондон бомбили? Сколько людей погибло?

— Молодой человек… тревоги же нет.

— Пока нет, — перебил я.

— Вот когда объявят…

— Тогда уже поздно будет ключи искать. То, что МПВО разворачивают, вы не слыхали?

Иван Степанович нахмурился.

— До меня ничего не доводили. А ключ мне хранить велено.

— Правильно велено. Вот и откройте.

— Да с чего ради⁈ Нечего туда без надобности лазать! Вот будет указание из райисполкома или из райкома — тогда и сделаем, а сейчас нечего, не мешайте работать, товарищ.

Судя по всему, работал Иван Степанович в данный момент исключительно за обеденным столом.

Он потянул дверь на себя, явно собираясь закончить разговор.

Я поставил ботинок на порог.

— Мы не договорили, Иван Степанович.

Домоуправ медленно опустил взгляд на мой ботинок.

— Ногу уберите.

— Уберу, когда вы возьмёте ключ. Если сегодня ночью тревога?

— Ну…

— Повторяю — пока вас найдут, пока вы оденетесь, пока спуститесь…

Он уже начал сердиться.

— Да чего вы меня учите, Шереметьев?

— Не учу, Иван Степанович, а предлагаю представить. Указания, они когда ещё придут!.. Давайте сейчас проверим.

Домоуправ почесал затылок.

— Ключ-то… искать надо.

— Так ищите!..

Минут пять он гремел чем-то в ящиках комода, потом ушёл в кладовку, вернулся с тяжёлой связкой.

— Этот, кажется.

— Фонарик есть?

Управдом тяжело вздохнул и извлёк из того же ящика плоский электрический фонарик.

Мы молча спустились во двор; замок открылся далеко не сразу.

— Смазать надо, — сказал я. В ответ услыхал только сердитое фырканье.

Наконец дверь с протяжным скрипом распахнулась, изнутри пахнуло сыростью. Щелчок выключателя, ещё один — ничего.

— Света нет, дверь заперта…

В свете фонаря я увидал несколько деревянных лавок, пару больших бочек в углу. А, ещё пожарный щит на стене — почему-то в подвале, хотя место ему на чердаке. Когда посыплются зажигалки, нужен будет песок.

— Видите? — сказал управдом. — Всё, как положено. Даже параша, прости Господи, в наличии.

— А бочки — пустые? А известь — имеется? Вон, смотрите, на параше прямо написано — «после употребления засыпать хлорной известью»?

Извести не сыскалось.

— В общем, Иван Степанович, пока к вам и в самом деле не пришли — да не из райкома, а из совсем другой организации — давайте недостающее по описи доставьте, воды свежей залейте, электричество почините, замок смажьте.

Управдом задумался по-настоящему.

— И то верно…

— И ключ теперь дома держать нельзя, — продолжил я. — Хотя бы один запасной должен быть у дежурного в правлении или у старшего по парадной. При тревоге люди не должны ждать, пока вас разбудят, вы штаны найдёте и вниз спуститесь.

Мы снова закрыли дверь, и Иван Степанович покосился на замок, быстро облизал губы. Понял наконец, чем грозит бездействие.

— Ладно. Сегодня вечером соберу старших по квартирам. И тебя, Шереметьев, тоже позову, — буркнул он. — Раз уж начал командовать, будешь помогать по этому твоему МПВО.

— Заместителем?

— Ишь ты… Ладно, заместителем. Только отвечать тоже будешь!

— И список жильцов составьте. Отдельно дети, старики, больные. Кто где живёт, кто кого выводит при тревоге.

— Да ты мне весь вечер расписал… — вздохнул управдом.

— Зато потом скажете, что сами заранее порядок навели.

Иван Степанович, понурившись, потащился к себе.

Домой я поднялся уже с сумкой, которая неприятно оттягивала плечо. Мыло, спички, свечи, бечёвка, иголки, мешки… Настоящая война вообще слишком часто держится на том, нашёлся ли у кого-нибудь сухой коробок спичек.

Из кухни пахнуло жареным луком и гречневой кашей. Ого, пируем.

Вдоль стены в коридоре стояли мешки и свёртки. Не столько, сколько я велел утром, но больше, чем можно было ожидать после отцовского «я в доме хозяин».

Мама вышла из кухни, вытирая руки о передник.

— Саша? Наконец-то. Мы уж думали, опять в институте ночевать останешься.

Отец сидел за столом мрачный, в рабочей рубахе, с ложкой в руке. Вид у него был, мягко скажем, недружелюбный.

— Купили? — спросил я.

— Купили, — сказала мама.

— Не всё, — буркнул отец. — И правильно. Нечего дом в лавку превращать.

Лиза выглянула из комнаты.

— А тушёнку мама всё равно взяла. И сахар. А карамельки я сама купила. На свои!

Отец медленно повернул голову.

— Какую ещё тушёнку?

Мама всплеснула руками.

— Лиза!

— Что? Ты же сказала папе потом сказать.

Ответа не последовало. Я поставил свою сумку на пол.

— Вот моё. Мыло, спички, свечи. Керосина, правда, не достал. Завтра утром попробую.

Отец всё так же раздражённо посмотрел на сумку, перевёл взгляд на мешки у стены.

— Значит, вы тут без меня уже всё решили?

— Нет, — сказала мама устало. — Я весь день с тобой спорила. Потом увидела очередь и решила, что пусть лучше ты вечером рассердишься, чем Лиза зимой голодная сидит.

Отец стукнул ложкой о тарелку.

— Да что вы заладили — зимой, зимой! Война второй день идёт, а вы уже как мешочники. Люди же смотрят. Стыдно.

— Стыдно должно быть тем, кто берёт третий мешок через знакомую продавщицу, чтобы потом втридорога продать, — возразил я. — Я сегодня такого видел. И остановил.

Отец поднял глаза.

— Остановил? Ты?

— Да. Потому что запас для семьи и спекуляция — разные вещи. Мы не украли ни у кого и без очереди не лезли. Последнее у ребёнка не отняли. Купили на свои деньги то, что разрешено купить.

— Всё равно неловко, — прошептала мама.

— Неловко будет соль у соседей просить, когда её нигде не останется, — ответил я.

Отец долго молчал. Переваривал новую реальность. Я понимал каково ему сейчас — привычка хозяина дома, рабочая гордость, вера в порядок переросли в нормальную мужскую злость на то, что девятнадцатилетний сын вдруг начал командовать.

— Ты утром совсем другим голосом говорил, Саша. Будто не сын, а начальник.

— Плохо говорил, — признал я. — Торопился. Но по сути был прав.

— Ишь ты, — хмыкнул отец. — Ещё и признаёт.

Лиза осторожно подняла руку.

— А карамельки тоже считать запасом?

Мы с отцом переглянулись. Он первым фыркнул. Потом уже я не выдержал и усмехнулся.

Отец снова посмотрел на мешки у стены и тяжело вздохнул.

— Ладно. Продукты так продукты. Но чтобы без этого твоего… панического уклона. И сумку эту дурацкую я собрал только потому, что мать попросила. Документы, вода, сухари. Стоит вон в коридоре. Пусть стоит. Только не надо делать вид, будто завтра немец уже в небе над Ленинградом будет.

— Не завтра, — поправил я.

— Да и вообще не будет, — отрезал отец. — Ночью уже была тревога. Ну повыли сирены, люди постояли, потом разошлись. Ни одной бомбы. Повоюют где-нибудь у границы, получат по зубам, и всё закончится. А ты уже всех в подвал загоняешь.

Я хотел ответить, но не успел.

Где-то далеко, словно за несколькими кварталами, протяжно завыла сирена.

Сначала тихо, но уже через мгновение вой усилился.

Потом громче, воем заполняя комнату.

Мать побледнела. Лиза перестала жевать карамельку. Отец медленно повернул голову к окну.

Сирена воздушной тревоги снова выла над Ленинградом.

Глава 7

Утром 24 июня зазвонил будильник. Я встал, дошёл до умывальника и задержался перед зеркалом. Смотрел на чужое молодое лицо и всё ещё не мог до конца поверить, что это случилось со мной.

Моя прежняя жизнь, Питер, компания, разработки, персонал — всё подернулось туманом, а реальность — вот она, прямо передо мной, бьёт в глаза, режущий свет, реальность, в которой каждый день, каждый час, каждую минуту приближается Блокада; и для каждого, рождённого на берегах Невы это слово не требует истолкований.

24 июня, третий день войны. Я еду на работу. Отец тоже ушёл, ему сегодня в первую смену, мама с Лизой остались дома.

— Ну-с, товарищ Шереметьев, чем порадуете нас сегодня?

— Сегодня, Алексей Николаевич, нам надо всё-таки штаммы посмотреть. И Шарков Василий Иванович с меня записку потребовал.

Лебедев только хмыкнул.

— Вы, товарищ лаборант, похоже, теперь сами себе начальник? Сами решаете, что и как делать? Мои указания для вас уже ничего не значат?

Так, понятно. Хороший мужик Ал-Эн, а тут взревновал.

— Так мы же, Алексей Николаевич, всё вместе делать станем. Коллективно, как положено. И Василия Ивановича привлечём. Он на нашей стороне.

— На какой ещё «нашей»?

— Нашей, советской, какой же ещё? Он со мной говорил вчера, задание дал — докладную ему подать.

— Насчёт чего докладную? — подозрительно осведомился Лебедев.

— План срочных работ по развитию дрожжевых культур и практики их выращивания на неоптимальных средах, — отбарабанил я давно продуманное. — План создания экспериментальной установки на базе существующего оборудования, при использовании подручных материалов, без привлечения дефицитных компонент!

Мой завлаб только головой потряс.

— Саша, не узнаю вас. Были лаборант как лаборант, молодой парень, девушками интересовались, футболом, а теперь… что на вас нашло?

— Так война же, Алексей Николаевич, — в который раз уже за эти дни повторил я универсальную отговорку.

— У нас с вами тоже план имеется, — недовольно проговорил мой визави. — Не только у Капитон Иваныча. И его выполнять надо. Так что потрудитесь фантазии свои оставить и исполнять мои указания. Всё ясно, товарищ Шереметьев?

— Так точно, ясно! — отрапортовал я. — Докладную записку замдиректора по науке вы мне тоже писать запрещаете?

Лебедев только засопел недовольно.

— Василию Ивановичу записку подайте, уж коль он вам прямо поручил. Но учтите — я с ним сам поговорю!..

— Поговорите, — сказал я безмятежно. — А только, Алексей Николаевич, нужное дело всё равно делать надо. И лучше вам меня послушать, а не…

— А не что? — насупился он.

— А не считать, что лаборант ваш — лопух-неумёха, ничего не знает и не понимает. Мы, может, университетов и не кончали, да только и так кое-что умеем.

Несколько мгновений Алексей Николаевич растерянно молчал. Нет, никогда не говорил с ним так Сашка Шереметьев, никогда не осмеливался!

— Не обижайтесь на меня, товарищ завлаб. Сами посудите, сейчас сидеть указаний ждать нельзя, всё на свете прождём. Вот записку Василию Ивановичу напишу, вам покажу…

Лебедев быстро кивнул и отошёл. Хорошо, что нас никто не видел.

Записку Шаркову я писал быстро. Всё, казалось бы, просто. Вот перспективные штаммы, вот необходимое оборудование. Старые автоклавы легко превратить в варочные котлы — делать среду для культивирования, а сырьём послужат кора, опилки, прочие древесные отходы. Потребуется серная кислота в больших количествах. На выходе — богатый сахарами «сироп», на нём — со всякими добавками — можно растить неприхотливые штаммы. Отбор тоже надо вести, прямо сейчас начиная — зимой уже поздно будет.

Последнее, впрочем, я добавлять не стал — решат ещё, чего доброго, что панику развожу.

Собственно, может, оно всё не так страшно? Ведь пробил же Василий Иванович Шарков в нашей реальности это самое дрожжевое производство?..

Да, но когда?..

Когда уже стало поздно, а люди умирали по пять-шесть тысяч человек за день; а сколько на самом деле — никто до сих пор не знает, никто не подчитал точно за восемьдесят пять лет…

Я как раз выводил последние строчки, когда на бумагу вдруг упала чья-то тень.

— Чего строчишь, чернильная душа?

— Давно ль в писари подался, Сашка, а?

Я поднял голову — ну, конечно. Трое наших молодых — Колька Мезенцев, Борька Рубцов и Витька Осокин, ровесники Сашки Шереметьева. Колька тоже лаборант, Борис механик в мастерских, Витя единственный после Техноложки, младший научный сотрудник.

Лица возбуждённые, раскрасневшиеся — словно на день рождения к кому-то собрались.

— Строчу вот, ага, — невозмутимо ответил я. — Дело такое, замдиректора поручил…

— А мы в военкомат идём, — Витька, кажется, вообще меня не слушал.

— Ага, — подхватил Николай. — Нечего по тылам прохлаждаться.

Я молча отложил перо.

— Добровольцами уходим, — с какой-то даже гордостью сказал Борька. — Сейчас после смены пойдём записываться. Будем проситься, чтобы вместе нам взяли, во флот!..

Я кивнул.

— Молодцы. Всё правильно.

Наступило молчание; ребята переглянулись. Вроде особо близкими друзьями для младшего Шереметьева они стать ещё не успели, но…

Сейчас они стояли, как-то странно переглядываясь, точно ждали от меня чего-то.

Наконец Витька решился.

— А ты? Ты с нами?

Вот он, тот самый вопрос, которого я ждал.

— Пока нет, — сказал я спокойно и буднично.

— Почему? — искренне удивился Борис. — Что с тобой не так?

— Мы здесь все комсомольцы, — добавил Колька. — Нам разве можно отсиживаться?..

Да, ребята, вы были настоящими комсомольцами. Для вас это и впрямь многое значило…

Я спокойно обмакнул перо, аккуратно расписался внизу докладной. Усилием воли подавил желание ответить резко.

— Я на фронт идти не боялся и не боюсь. Родина позовёт — пойду, минуты не помешкаю. Но сейчас я — и вы, кстати — нужнее здесь. Зиму тридцать девятого — сорокового годов забыли? Когда с продуктами совсем скверно стало? А что, если повторится? Знаете, сколько голод за зиму положить сможет?..

— Какой-такой голод, Саша? Откуда?.. Когда с белофиннами воевали, ну да, с перебоями всё было, ну так то ж… — Борис вдруг осёкся.

— Именно, Боря. С финнами воевали, и то трудности возникли. А теперь враг куда сильнее. Поэтому, если я могу голод предотвратить, то в другое место идти права не имею.

— Прямо-таки предотвратить? Ты один?

— Не один, конечно, — я пожал плечами. — Вот с Василием Ивановичем думать станем. Вы, ребята, хотите воевать — правильно хотите. Только перед военкоматом помогите мне кое в чём.

— Это в чём же? — Витя сдвинул брови, но не оттого, что сердился — оттого, что внимательно слушал.

— Вот, почитайте, что я Шаркову пишу, — я поднял бумагу. — И, если у нас получится вот это…

— Что «это»?

— Читайте, — сказал я.

Ребята ничего не понимали, да и не могли понять.

— Дрожжи? — прочитал Борька. — При чём тут дрожжи? Пиво варить собрался?..

— Притом. Хлеб хорошо, мясо ещё лучше, но готовыми надо быть ко всему.

— Сашка, ну ты загибаешь!.. Всего у нас вдоволь, и хлеба, и прочего!..

Да. Ребята в это искренне верят. Могут стоять очереди в магазинах, но у Красной-то Армии всего наверняка хватает!..

— Война только начинается, — ответил я осторожнее. — Кто знает, что через месяц понадобится? Или через два? Может, именно наши штаммы с культурами и понадобятся.

Борька покачал головой.

— Ну-у, Сашка, не знаю… Культуры… штаммы… Это всё, конечно, правильно. Вот только если все в тылу останутся, это что же выйдет?..

— Значит, мы воевать, а ты Саша дрожжи будешь растить?

— Если мои дрожжи зимой дадут хоть один лишний котелок похлебки в госпитале, Боря, это тоже будет война. Мало в тылу остаться. Надо с пользой оставаться, чтобы не задницу от пули прятать, а чтобы толк был, настоящий. У нас тут уникальное производство, редкие кадры; и, думаешь, зря наши возраста не призывают?.. Думаешь, это потому, что там, — я внушительно поднял палец, — чего-то не… В общем, поможете мне, нет? Если нет — так скажите прямо.

— Поможем, — сказал Колька. — Ты, главное, скажи, в чём. И, надеюсь, это настоящее дело будет, а не ерундистика какая-то!..

— Не ерундистика. Но, если так выйдет, может мне морду набить. Вот, смотрите…

Они слушали меня внимательно. А требовалась мне нестандартная оснастка (Борис, мастерские), старые насосы, что — помнил молодой Шереметьев — лежат без дела у Витьки, набор реагентов для определения рН среды — у Коли Мезенцева.

Да, тут рН-метров со стеклянным электродом, хотя бы нашего старого-верного рН-121, с которым я ещё на кафедре познакомился, увы, не сыщешь. Так что, как тогда говорили, «реакцию среды» — кислая она, нейтральная или щелочная — мне придётся устанавливать поистине дедовскими методами, по индикаторным красителям.

— Колька, а с тебя другое. Мне индикаторы нужны, все, какие только есть. Я знаю, у вас там в аналитичке есть запас.

— Ну, допустим, есть…

— Вот, мне весь комплект и требуется. Лакмус, метилоранж, метилрот[1], фенолфталеин — всё, что найдётся. И универсальные бумажки, если остались.

Николай даже присвистнул.

— Да ты никак всю лабораторию ограбить собрался?

— Не ограбить, а чтобы всё под рукой было. Среды придётся готовить самые разные, и кислые, и нейтральные. Поможешь?

— Куда ж от тебя денешься, — фыркнул он. — Верно говорят, ты последние дни словно сам не свой. Честное слово, ты и слов-то таких раньше не знал!..

— Знал, просто ты их от меня не слышал.

— Ладно, ладно, помогу…

— Спасибо тебе, друг.

25 июня 1941 года.

Кислота стекала медленно, тонкой мутноватой струйкой, уже далеко не такой прозрачной, как при заливке. Древесина успела отдать ей всё, что растворялось легче всего, — и часть того, что потом станет мешать дрожжам жить.

Я дождался последних тяжёлых капель, закрыл сливной кран, ещё раз проверил запоры крышки и приоткрыл верхний вентиль.

Теперь начиналось главное — я осторожно пустил пар.

Автоклав ответил низким, недовольным шипением. Верхний кран я оставил слегка открытым — нужно было вытеснить воздух. Из отверстия сперва плевался конденсат, потом пошла тонкая белёсая струя.

— Пар пошёл, — негромко сказал Лебедев.

Я кивнул, перекрыл верхний вентиль, не отрывая глаз от манометра.

Пол-атмосферы, одна, полторы, две, пора!

На двух атмосферах короткая сдувка, сбросить отработавший пар; струя с резким свистом ударил в жестяной кожух, давление упало, я вновь быстро закрыл кран, но свист не прекратился, напротив, сделался громче и словно злее.

Тонкая белая струйка била из-под крышки автоклава. Травит, зараза!..

— Сбрасывайте давление! — резко приказал Лебедев. — Прекращайте эксперимент!..

Катя испуганно вздрогнула, попятилась.

— Спокойно, — я был уже возле агрегата. Из-под крышки травил не чистый пар, а с каплями, давление ещё небольшое, значит —

Да, Лебедев первым делом перекрыл бы пар. Оборвал бы процесс, раскрыл бы автоклав, принялся бы всё проверять и выяснять. Я сделал наоборот.

Чуть добавил давления.

— Вы в своём уме⁈ — вскинулся Лебедев резко.

— Спокойно, это просто прокладка.

Старый асбест зачастую лучше прижимается под нагрузкой. Автоклав старый, прокладки давно не менялись… Поэтому если сейчас сбрасывать давление, то начнёт травить ещё сильнее.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, потом свист стал тише, ещё тише, струйка из-под крышки стянулась в тонкую нить, а затем и вовсе исчезло.

Только теперь я медленно выдохнул.

— Видите? Всё нормально. А прокладку сегодня поменяем.

Лебедев глядел то на меня, то на злосчастный автоклав.

— Откуда у вас такая уверенность, что это была именно прокладка, товарищ Шереметьев?

— Опыт, — я пожал плечами. — В техникуме аппаратура тоже не новой была, травила часто. Так что я привык. Вот, глядите — фланец сухой. Утечки нет.

Лебедев промолчал.

Я снова взглянул на манометр — две с половиной атмосферы, три… И тут стрелка дёрнулась вдруг вниз почти на четверть атмосферы; замерла на миг и прыгнула обратно.

Катя испуганно подняла глаза.

— Ой, что это?..

— Тихо! — Я вскинул руку.

Каждый автоклав, каждый котел под давлением умеет разговаривать, и далеко не всегда доверять надо исключительно показаниям приборов.

Несколько мгновений в лаборатории слышалось только ровное шипение пара, потом откуда-то сбоку, от манометра, донеслось короткое глухое «бульк», трубка едва слышно звякнула.

Ещё одно бульк.

— Похоже, или импульсную трубку прихватило конденсатом, или манометр врёт. Сейчас увидим.

Проходили секунды, стрелка больше не дрожала, она медленно, уверенно ползла вверх.

Три с половиной атмосферы, четыре, пять…

Только тогда я почувствовал, что ладони стали влажными.

На шести атмосферах я перекрыл подачу пара и записал время.

Только теперь начиналась собственно варка. Древесина медленно превращалась в раствор «сахаров»

К сожалению, «сахара» эти нельзя просто так взять и пересыпать в вазочку. В растворе хватало ненужных, даже вредных примесей. То есть был он именно таким, с которым нам придётся иметь дело зимой. И подготовить к нему дрожжи, чтобы смогли расти на нём. Точнее, чтобы точно смоделировать зимние условия, мне придётся «испортить» эксперимент ещё больше.

— И что вы теперь собираетесь делать, товарищ Шереметьев? — не без яда осведомился Лебедев.

Я ещё раз проверил автоклав. Нет, всё в порядке, ничего не травит, режим держит стабильно.

— Собираюсь продолжать варку в течении часа. За этот час рассею из коллекции нужные нам штаммы. Потом вернусь и закончим опыт.

Завлаб недовольно дёрнул щекой.

— Имейте в виду, товарищ Шереметьев, обо всём случившемся я лично сообщу товарищу Шаркову.

— А чего же тут сообщать? — я безмятежно пожал плечами. — Что старое оборудование работает неидеально? Но вы же видели, Алексей Николаевич, я знал, что делаю.

Тут ему крыть было нечем. Лебедев недовольно буркнул что-то и отошёл к собственному столу, сердито зашуршал бумагами.

Катя мне подмигнула, так, чтобы завлаб не видел.

Особо много времени у меня не было, и рассеивать культуры пришлось, как говорится, в темпе вальса.

— Полцарства за «Жильсон», — пробормотал я, оглядывая Ленкино хозяйство.

На столе стояла жестяная коробка со стеклянными пипетками, затянутая марлей. В каждую туго забит ватный комочек — так их и стерилизовали. Рядом — колба с дрожжевой суспензией и резиновая груша.

Ленка, однако, на грушу даже не взглянула.

Сняла ватную пробку, быстро провела горлышком колбы через пламя спиртовки, взяла стерильную пипетку и привычно набрала суспензию ртом.

— Ленка!

— Ты чего? — Она удивлённо подняла глаза.

— Вы всегда так работаете?

— Конечно. А как ещё? С грушей долго… Не ворчи, что ты как Тимофей Тимофеич…

Я только покачал головой; ну конечно, пипетирование ртом. Для современной лаборатории — кошмар, а здесь обычное дело. И ведь ещё лет тридцать так будут работать тысячи микробиологов.

Я невольно глянул на Ленкины руки.

Честно говоря, сам я уже едва ли смог бы так уверенно отмерить миллилитр обычной стеклянной пипеткой. Слишком привык к автоматическим дозаторам.

Пришлось вспоминать.

Пробку на стол не класть. Горлышко — через пламя. Петлю — прокалить докрасна.

Руки вспоминали быстрее головы.

Я достал из коллекции несколько штаммов Torula utilis. Самые обычные; каждый аккуратно перенёс на отдельную чашку. По привычке потянулся за маркером, подписать — стоп, какие ещё маркеры в сорок первом?

На краю стола лежал восковой мелок, таким же и я когда-то подписывал свои первые чашки Петри. Некоторые вещи не меняются десятилетиями…

У меня же совсем скоро созреет первый гидролизат, на нём я приготовлю самую скверную среду, какую только возможно, и заставлю дрожжи сделать то, что любая жизнь умеет лучше всего, а именно — приспосабливаться.

Большинство колоний погибнет, выживут единицы, однако они и станут родоначальниками нового штамма.

Без генной инженерии, безо всех чудес XXI века, только естественный отбор.

Я невольно усмехнулся — ну да, отбор почти по Дарвину, или, если говорить языком этой эпохи, почти по Мичурину.

Хотя ультрафиолет для ускорения процесса я всё-таки попробую.

Закончив, я аккуратно собрал чашки; теперь пусть растут. Тридцать градусов были бы для дрожжей идеалом, но мне требовался неприхотливый штамм-солдат, пусть и не столь производительный.

Штамм, который сумеет расти и размножаться холодной, голодной блокадной зимой. Биомасса, белок, витамины, повторял я себе. Витамины, белок, биомасса.

А ещё мне нужно помнить, что один лаборант с одной парой рук может не так много, если не подключит голову.

Мне нужны были соратники и союзники, причём не только в нашем ВНИИГИС

— Лен, мне нужна твоя помощь. Как секретаря комитета комсомола.

Она удивлённо вскинула голову от собственные чашек.

— О, что-то новое; что вдруг потребовалось?

— Для начала ничего сложного. У тебя же есть связи с комсомолом на других предприятиях нашего профиля? Таких, что смогли бы тоже растить дрожжи?

— Каких предприятий?

— Любых, где есть пар, вода и хотя бы небольшие котлы. Пищевой промышленности, хлебозаводы, пивоваренные, ликероводочные, комбинат имени Микояна… все, где можно было бы организовать выращивание дрожжей и где у тебя есть знакомые в комитетах комсомола. Если в парткомах, так ещё лучше.

Именно так в нашей истории и появилось первое настоящее производство пищевых дрожжей — но, увы, только весной 1942-го…

— Саш, зачем тебе это? — она недоумённо вскинула брови. — Ты что, не понимаешь, что, если мы станем задавать такие вопросы… — и Ленка многозначительно умолкла.

Да, всё верно, кто-нибудь обязательно спросит — с какой целью, мол, интересуетесь? Что за вопросы насчёт заводов, котельных, почему именно сейчас?

— Да, всё верно, — я кивнул. — Тогда давай попробуем через комитет партии. Молодые учёные хотят помочь Родине — развернуть производство богатых белком и витаминами дрожжевых концентратов. Кто может нам помочь и не помчится в панике… э-э-э… и не побежит сразу докладывать куда следует?

— А, ну это можно, — она заулыбалась. — А ты думаешь, концентраты такие и в самом деле понадобятся?

— Уверен, Лен, — я глядел ей прямо в глаза. Тоже красивая, как и Инна, но по-своему, по-другому, спокойная, словно светящаяся изнутри, большие серые глаза. — Война может затянуться. Представь, что через несколько месяцев городу понадобится очень много пищевых дрожжей. Очень много. Не килограммы — тонны, а лучше — десятки тонн. Только здесь, в институте, их не вырастить, это надо делать сразу в нескольких местах.

Лена перестала улыбаться.

— Ты серьёзно думаешь, война надолго?

Мне очень захотелось сгрести её за плечи, встряхнуть как следует, крикнуть прямо в лицо, чтобы уезжала, чтобы эвакуировалась при первой возможности, но…

— Думаю, лучше готовиться к худшему. В панику не впадать, слухи всякие не разносить, но готовиться. Перестрахуемся — значит, перестрахуемся. Кстати, автоклавы-то, Капитон Иванычем обещанные — так и не появились.

Ленка прикусила губу, помолчала.

— Хорошо. Попробую узнать. И насчёт людей тоже — тебе ж они понадобятся, инженеры, техники, комсомольцы, энтузиасты…

Она ставила их всех в один ряд.

— Разумеется. Кстати, Василий Иванович Шарков о моих опытах знает. Насчёт других институтов и предприятий у него спрошу тоже.

Она поправила волосы, глядя на меня чуть искоса.

— Что-то с тобой случилось, Саш, точно, пока ты болел. Другой ты стал, совершенно. И не повторяй, что, дескать, война, — Лена покачала головой. — Война на всех свалилась, а изменился почему-то только ты.

Она помолчала ещё секунду, словно решаясь.

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдём в кино, — и она засмеялась.

— Ты ж меня прибить грозилась!.. — возопил я в шутливом ужасе.

— Потому что в прошлый раз ты был ужасно скучный, когда ко мне подкатывался.

— А теперь? — Я улыбнулся в ответ.

— А теперь мне интересно.

Дверь в нашу лабораторию была приоткрыта, секундомер отсчитывал последние минуты. Пора было заканчивать варку.

Лебедев сидел возле аппарата с раскрытым журналом на коленях. Увидев меня, молча показал на манометр — стрелка стояла на шести атмосферах.

— И всё равно, товарищ Шереметьев. Избранный вами способ — весьма неоптимальный. Наибольший выход даёт метод с использованием соляной кислоты…

Формально он был прав. Но мне нужен способ для блокады, а не для идеальных условий огромного гидролизного завода.

Я перекрыл пар и начал осторожно сбрасывать давление; стрелка ползла вниз спокойно, без резких скачков.

Из аппарата на нас дохнуло влажным жаром, ударил резкий и неприятный запах, тот особый запах горячего гидролизата, который ни с чем не спутаешь, и который я помнил даже десятилетия спустя.

Внутри не осталось ни щепы, ни опилок — они осели, потемнели, сделавшись рыхлой волокнистой массой цвета старого картона.

Я подставил чистую колбу под сливной кран, осторожно повернул вентиль; потекла жидкость цвета крепко заваренного чая. Оно и понятно — там лигнин, продукты его разложения, фурфурол, смолистые вещества…

В общем, гидролизат был совсем «не по стандарту», именно такой, какой мне и требовался.

Я быстро отобрал несколько проб — на кислотность, на содержание сахаров; остальное требовалось нейтрализовать известковым молоком, дать осесть получившемуся гипсу, осветлённый гидролизат станет основой моей первой питательной среды.

Дрожжам на ней будет совсем несладко. Но иного выхода нет, коль я хочу если не накормить огромный город или хотя бы уменьшить смертность.

А после работы мы с Ленкой вышли из института вместе, и она вдруг покраснела, опуская глаза.

Светло-кремовое платье — простое, без всяких излишеств, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Узкий кожаный ремешок подчёркивал тонкую талию. Светло-серый жакет, чуть сдвинутый набок берет, белые летние перчатки.

Ай-ай, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ у нас, оказывается, изрядная модница!

— Рассказывай, — тихо сказала она, беря меня под руку.

— Про что ж рассказывать-то, Лен?

Но, на самом деле, как о многом мне хотелось бы ей рассказать!..

И вовсе не про дрожжи, не про войну, не про блокаду, не про голод, совсем про другое, что знал и любил тот, настоящий я, пришедший вместо молодого ленинградского парня Сашки Шереметьева.

— Про что хочешь, — она подняла на меня глаза. — Потому что ты совсем, совсем другой, Саша.

И прежде чем я успел остановить себя, с губ моих сорвалось:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Ленка вдруг остановилась, крепче сжала мою руку.

— Чьи это стихи?..

— Одного… малоизвестного поэта. Он… давно умер. Ты его не знаешь.

Ну да, откуда Лене Крыловой, образцовой комсомолке, знать Николая Степановича Гумилёва?

Она ещё несколько секунд молчала, кусая губы.

— Это же про тебя…

— Нет. Не про меня, — я покачал головой. — Просто… про нас всех. Мы теперь все совсем другие, Лен. Война…

Она опустила голову, мелко и быстро кивнула; мы шли дальше.

По Каменноостровскому — или, точнее, проспекту Красных Зорь — катили трамваи.

У булочной стояла небольшая очередь, мальчишки на углу облепили газетный стенд, наверное, читали последние сводки.

У кинотеатра, несмотря ни на что, смеялись девушки, а щеголеватый лейтенант покупал два билета на вечерний сеанс.

Молодая мать катила коляску; из открытого окна над нашими с Ленкой головами доносилось пианино — кто-то упрямо повторял один и тот же пассаж, всё время сбиваясь.

Обычный июньский вечер;

Люди строили планы, назначали свидания, словно пытаясь не замечать войну, словно отчаянно пытаясь удержать это уже навсегда отлетающий призрак мирной жизни.

Я шёл рядом с Ленкой и вдруг понял, что смотрю не на людей, а на город вокруг, вбираю его в себя весь целиком — вот этот трамвай, очередь за мороженым, женщину с пионами, мальчишек у газетного стенда…

Всего несколько месяцев — и всё это исчезнет.

Сперва цветы, потом мороженое, потом вечерние сеансы в кино…

Дольше всех продержатся трамваи, но потом замрут и они, словно павшие последними бойцы, до конца прикрывавшие телами своими великий город.

Потом… потом придёт зима, тьма, холод и смерть.

Нет!.. Не думать об этом, приказал я себе. Не думать, не сейчас…

— Ты чего замолчал? — заметила Ленка.

— Задумался, — я улыбнулся и принялся рассказывать ей о совсем другой жизни.

Про зелёный Алтай, где мы с отцом сидели у костра, а он негромко напевал что-то своё — «мы пройдём зелёными тропами, по дорогам, заросшим травой…». Я потом много лет пытался найти эти строки, но так и не нашёл. Наверное, он сам их придумал.

Про белые скалы Тарханкута, про холодные реки Урала, про запах соснового леса после дождя.

Мне хотелось рассказать ей и про другие небеса, другие берега, про другие страны, где мне довелось побывать.

Но нет, нельзя, нельзя.

Кино я потом почти не запомнил.

Помню только сливочное мороженое в металлической креманке, которое мы ели в буфете.

И как потом медленно шли по Невскому — проспекту Двадцать Пятого Октября; Ленка по-прежнему крепко держала меня под руку, словно боясь отпустить.

Когда дошли до её дома на Моховой, Ленка вдруг торопливо убрала руку, покраснела ещё сильнее, пробормотала что-то невнятное и почти бегом скрылась в парадном.

Наверное, испугалась, что я её поцелую; и, наверное, ещё больше испугалась, что ответит на поцелуй.

Я ещё долго стоял перед её домом, рядом, на улице Белинского, на мосту через Фонтану, мирно звенели трамваи, из раскрытого окна второго этажа доносился смех.

Скоро, очень скоро все окна здесь будут заклеены крест-накрест полосками газет.

Город всё ещё пытался жить обычной своей вечерней жизнью, спокойной и почти безмятежной

Налёты ещё не стали обыденностью, фронт ещё далеко, и даже до надписи «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» было ещё долго.

Я один знал, что эти спокойствие и безмятежность уже обречены. Через два дня ленинградцы массово выйдут копать противотанковые рвы, а окна скроются за плотными шторами светомаскировки; вой падающих бомб сделается обыденностью, а девушки станут управляться с длинные щипцами — хватать зажигалки и бросать их в песок — куда ловчее, чем с гребешками и шпильками.

А ещё потом придёт та самая зима, и никто ещё даже не подозревает, какой она будет; даже я не мог представить её до конца.

Постояв ещё немного, я медленно пошёл домой; очень хотелось верить, что этот вечер ещё можно удержать — хотя бы в памяти.

≡=

[1] «Жильсон»(«Gilson») — марка механических дозаторов («пипеток»), знаменитых своей точностью и долговечностью; когда один из авторов только начинал свой путь в науке, пипетки эти были поистине на вес золота.

26 июня 1941 года

К семи вечера маленький наш кабинет комитета комсомола заполнился почти до отказа.

Пришлось принести из соседней комнаты ещё пару стульев, а третий позаимствовать в бухгалтерии. Ленка поставила чайник на крохотную электрическую плитку, я добыл стаканы в металлических подстаканниках; на подоконнике лежала пачка печенья «Мария», открытая, кажется, ещё до войны.

Первым явился высокий худощавый парень в простой защитной куртке из плотной диагонали, явно видавшей не одну студенческую практику.

— Пётр Шорников. Лесотехническая академия.

Мы пожали друг другу руки; он покосился на Лену, словно ожидая чего-то, однако та на него даже не смотрела.

Следом пришёл плотный круглолицый инженер в аккуратно застёгнутой гимнастёрке без знаков различия.

— Василеостровский гидролизный. Николай Сергеевич Лавров, — с некоторой важностью представился он, хотя едва ли был сильно старше молодого Шереметьева.

Гидролизный завод — это уже серьёзно. Там в блокаду тоже выпускались дрожжи; правда, насколько я помнил, было это предприятие далеко не первым.

Потом появилась невысокая девушка с живыми карими глазами.

— Валентина Горохова. Фабрика имени Микояна.

— Кондитерская? — уточнил я.

— Пока ещё кондитерская, — она невесело улыбнулась. — А что будет через месяц, кто его знает…

Четвёртым оказался аспирант Военно-медицинской академии — Андрей Романов, «я по микробам больше», как признался он застенчиво, словно этого следовало стыдиться.

Последним, уже с небольшим опозданием, вошёл широкоплечий молодой человек в рабочей куртке.

— Сергей Егоров. Пивоваренный завод имени Степана Разина. Начальник смены задержал. Простите.

Всё, больше мы никого не ждали. Остальные — несколько десятков, если не полсотни человек — отговорились разными уважительными причинами.

Все собравшиеся были очень молоды, слегка важничавший Лавров был, наверное, самым старшим, лет двадцати пяти.

27 июня 1941 года

28 июня 1941 года

Тем не менее, поставить Шорникова на место следовало.

— Пётр, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты приехал нам рассказать, почему ничего не получится?

— Нет! Я приехал рассказать, что получится не так, как ты придумал! — вспыхнул он.

— Этого мало, Пётр. Критикуешь — предлагай. Я так понимаю, у тебя должны иметься свои идеи, не так ли? Тогда рассказывай, я жду.

Я оставался совершенно спокоен, а Пётр, напротив, злился всё больше. Полагаю, ещё и потому, что Ленка упрямо не желала вмешиться ни на чьей стороне.

— А ты мной не командуй! — Шорников аж покраснел от злости. — Ты мне не начальник!.. Мы вчера тут собрались, слушали тебя, согласились помочь — а сегодня я вдруг обнаруживаю, что каким-то макаром сделался твои подчинённым и задания твои выполняю!..

Лена подалась к нему, протянула руку.

— Пётр —

— Подожди, Лен, — бросил он, впервые назвал её просто Леной и тут же покраснел; она тоже.

Господи, вот жеж детский сад, штаны на лямках. Мы ревнуем!..

Кажется, я не удержался от улыбки, и Шорников заметил.

— Что тут смешного⁈

— Ничего, Пётр. Ты о работе хотел поговорить, вот и давай поговорим.

— А я что, по-твоему, делаю⁈

— Ты сердишься, невесть почему, злишься, невесть на что, — я пожал плечами, хотя, конечно, прекрасно понимал, почему он сердится и на что злится. — Так вот, меня тут главный никто не назначал, однако вчера у меня был план. План неполный, однако в нынешних условиях единственно реальный, поэтому я его вам и изложил. И все, кто вчера сидел в этом кабинете, согласились помочь. Ты за свою часть взялся, что называется, засучив рукава, и сейчас уже принёс результаты.

— И критику!..

— За критику тебе отдельное спасибо.

— Что-что? — этого он явно не ожидал.

— Я говорю — спасибо, что ты нашёл в плане места, которые можно улучшить. Именно для этого мы и собирались.

— Вот именно! Слабые места! Которые весь план твой погубят!..

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — второй раз тебе говорю — что ты сам предлагаешь? Сидеть и ничего не делать?.. Или тебе неизвестно, что на Луге уже окопы копают?.. Что там уже немцу бой дать готовятся?.. Предлагаешь сидеть сиднем, ничего не делать, и считать, что начальству виднее? Да какой же ты после этого комсомолец⁈

— Ничего я не предлагаю —

— Оно и видно, — ехидно вставил я.

— Да погоди ты!.. Я против кустарщины, Александр, понимаешь? Сказал ведь уже — оборудование старое, нуждается в тщательной проверке, в модернизации, в наладке, как всё соберём!.. Большая работа, а ты предлагаешь разбрасываться!.. Какая-то артель «Напрасный труд», честное слово!.. Совсем не так надо!.. — он бросил быстрый взгляд на Ленку.

Та втянула голову в плечи.

— Хорошо, тогда давай, «как надо».

— Нужна опытная установка, на нормальном оборудовании. У нас тоже часть Академии эвакуируют, аппаратура освобождается. Построить нормальную технологическую схему, от подготовки сырья до брикетирования дрожжей и их отгрузки. Так мы отработаем процесс, сможем понять, где узкие места, поправить всё, и уж потом… Ты вот знаешь, к примеру, какое сырьё тебе повезут?

— Знаю, самое разное.

— И что ты с ним будешь делать?

— На завтрак кушать, Пётр. Не задавай глупых вопросов.

— Ага, то есть горбыль, обрезки досок и крупную щепу там и будешь в свой автоклав целиком запихивать? А потом сверху попрыгаешь, если закрываться не будет?

— Для этого измельчители есть. Любую пилораму приспособить можно, обрезки и горбыли в опилки перерабатывать. И вот потому я тебя попрошу —

— Я же сказал — не надо мною командовать!..

И тут вмешалась Лена.

— Хватит, мальчики!

Пётр тут же замолчал, хотя видно было, что слова из него прямо-таки рвутся наружу.

— Петь, — сказала Ленка, — Саша прав. Никто никого никакими начальниками не назначал, не злись так. Мы сами на всё согласились.

Шорников дёрнул плечом.

— Я не об этом, Лена.

— Нет, Петя. Ты именно об этом.

Он быстро взглянул на неё — и я заметил, как лицо его мгновенно изменилось, совсем немного, но мне хватило.

Критика, аппараты, гидролиз, оборудование — всё это было настоящим. Пётр действительно считал, что я тороплюсь, упрощаю и лезу руководить людьми, не имея ни опыта, ни права — да ещё и будучи хоть и немного, а младше него.

Но сейчас для него важно было совсем другое — что Лена встала на мою сторону, и с этим он смириться не мог, вот и весь секрет.

— Хорошо, — сказал Шорников, закрыл папку и встал. — Коль так, разбирайтесь сами.

— Пётр! — Лена так и вскинулась. — Прекрати! Не глупи и не…

Прежде, чем она выпалила ещё что-то горячее и необдуманное, я поднял руку.

— Пётр, садись. Не стоит так горячиться. Ты во многом прав.

Шорников аж рот раскрыл — решил, наверное, что я буду спорить изо всех сил.

— Опытная установка — это отличная идея. Только не на самом лучшем оборудовании, а на самом рядовом, какое мы реально сможем заполучить в нужных количествах. На ней отработаем весь процесс, посчитаем выходы, расход сырья, кислоты, пара, проверим оборудование, измельчение, безопасность. Всё, о чём ты говорил. И вот этим-то делом ты и займёшься, у вас в Лесотехничке должно всего хватить, тем более что и её эвакуируют.

Несколько секунд Шорников молча глядел на меня.

— Ты опять? Опять мной командуешь⁈..

— Заладила сорока Якова одно про всякого. Я не командую, а предлагаю тебе заняться тем, что ты сам считаешь необходимым.

Пётр замолчал, задумался, недовольно фыркнул.

— Это не одно и то же, — выдавил напоследок.

— Петя, что ты вообще несёшь? — Лена встала, упирая руки в бока. — И я всё равно не понимаю, чего ты так сердишься?

Ну да, не понимает, усмехнулся я про себя. Так трудно догадаться…

— Я не сержусь!.. Я просто говорю —

— Что же именно ты говоришь? Кто лучше тебя опытную линию организует? Мы с Сашей?

Шорникова от этого «мы» аж передёрнуло. Да, парень, угораздило ж тебя этак влюбиться…

— Только ты, Петя. Поэтому не дуйся, а давай говорить о деле, — Ленка уселась обратно.

— Хорошо, — сказал Шорников уже гораздо спокойнее. — Допустим. Но я ничего тебе не обещаю.

— Что значит «не обещаю»? — я поднял бровь. — Не хочешь, Пётр — не надо. Тебя тут никто не держит. Это не задание обкома партии, это всё сугубо добровольно. Поэтому, если хочешь обижаться и капризничать — делай это в каком-нибудь другом месте, ладно?

— Ничего я не капризничаю! — покраснел Шорников. — И не отказываюсь!.. Вот увидите, я всё сделаю!.. И докажу!..

— Непременно докажешь, — сказал я. — Я на тебя рассчитываю.

— И, если выяснится, что вся твоя затея бессмысленна, я так прямо и скажу!..

— Именно поэтому ты мне и нужен, — перебил я его излияния.

Шорников сразу замолчал.

— Что ты имеешь в виду?..

— Я сказал: именно поэтому ты и нужен в этом деле. Мне совершенно ни к чему люди, которые будут соглашаться со всем подряд. В любом проекте нужны штатные критики, люди, которые лучше других замечают слабые места.

— Хорошо, — повторил Пётр, и на сей раз без раздражения. Ну, почти без.

Он захлопнул папку, поднялся.

— Позвоню, как только что-нибудь найду.

— Договорились, — и я протянул ему руку.

Шорников ответил крепким пожатием, повернулся к Лене.

— Ты сегодня вечером… — начал он и вдруг осёкся.

Ленка закусила губу и, кажется, готова была провалиться сквозь землю.

Ну, разумеется; ладно, пусть говорят. Я встал и направился к дверям.

— Пойду дрожжи свои проверю.

— Саша! — подозрительно окликнула Лена.

— Что «Саша»? Я культуры засеял, пойду посмотрю, есть ли рост уже.

Особого роста там ещё не ожидается, но пусть эти двое поговорят, а то они ж лопнут вот-вот от молчания.

Хотя… как-то несколько жаль.

Эй, эй, дорогой товарищ, ты чего⁈ Тебе город спасать, а не нырять в личину молодого Саши Шереметьева!..

Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Не успел ступить и шагу, как за спиной немедленно раздалось:

— Петя, ты что, ревнуешь, что ли⁈

— А ты сама-то как думаешь⁈

Я замер; ого. Пожалуй, разговаривать им и в самом деле давно пора; сейчас там начнутся шекспировские страсти.

Я пошёл дальше, почему-то уже не улыбаясь.

29 июня 1941 года

В воскресенье я проснулся поздно, часы показывали уже без четверти восемь. В прошлой жизни без четверти восемь утра воскресенья — это несусветная рань, для нынешней же — я проспал.

На кухне звякала посуда. Мама что-то говорила Лизе, та отвечала, отец уже сидел за столом с газетой.

Я быстро умылся, оделся и вернулся в комнату за тетрадью — продолжать планировать развитие опытов.

На комоде я заметил альбом — большой, основательный, в синей обложке.

Наверное, его вчера смотрела Лиза — то-то она после ужина искала что-то среди фотографий, сердито шуршала страницами и дважды спрашивала мать, куда подевался снимок их класса.

Альбом был раскрыт, корешком вверх; за такое обращение Лизе непременно бы досталось. Я потянулся закрыть его и поставить на место, пока никто не видит, но тут из альбома выскользнула одна фотография, бабочкой спланировала на пол.

Я нагнулся, поднял.

На снимке была наша семья.

Отец сидел на стуле, мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Лиза — в светлом платье, с огромным бантом в волосах. И я сам — то есть нея́, а Саша Шереметьев — совсем молодой, худой, в белой рубашке.

Я смотрел на фото и вдруг осознал, что уже его видел, много лет назад, в совсем иной и тоже безвозвратно ушедшей жизни. Да, похожая фотография хранилась у бабушки…

Я вгляделся пристальнее.

Нет, не такая, это та сама; она хранилась между фотографией прадеда в солдатской форме и неизвестной мне женщины с младенцем на руках.

Только там снимок был совсем другим — пожелтевшим, выцветшим, с надломленными углами и многочисленными потёртостями.

Лица почти исчезли; особенно плохо было видно стоявшего с краю юношу, а, может, и подростка.

Когда-то давным-давно, ещё в школе, в семидесятые, я как-то спросил у бабушки, кто это.

Бабушка долго смотрела на фотографию.

— Родственники наши дальние, Шереметьевы. Они до войны в Ленинграде жили.

— До войны? А потом?

— А потом блокада, — негромко сказала бабушка. — Нас с дедушкой эвакуировали, а они остались. И все погибли.

Я до сих пор помню движение её морщинистых рук, когда она переворачивала страницу.

И я сейчас смотрел на это фото, и думал — когда они умерли? Я ведь неплохо знал историю блокады, знал нормы, знал числа смертности.

А когда умерли вот эти люди, которые теперь мои мать, отец и сестра, подаренные мне вновь — я не знал, потому что в моём времени это уже было утрачено.

Все погибли в блокаду — и всё.

То есть это и впрямь те самые Шереметьевы.

Я медленно и осторожно положил фотографию обратно, закрыл альбом с аккуратностью кардиохирурга, оперирующего на открытом сердце — и вышел на кухню.

Они сидели там за столом, все трое.

— Саша, ты чего стоишь? — спросила мать. — Садись завтракать, ты же на работу небось собираешься?

— Собираюсь, — кивнул я и сел на табурет.

И был у нас обычный семейный завтрак — ну, не совсем обычный, потому что за окном было воскресенье 29 июня, и позади была первая неделя войны.

Я смотрел на Лизу и думал, что её надо эвакуировать.

Не сегодня и не завтра, конечно — я помнил, что летом сорок первого детей вывозили из Ленинграда не только на восток, но и в районы области, куда очень скоро пришли немцы. Помнил и Лычково, где в середине июля немецкая авиация разбомбила поезд с ленинградскими детьми.

Значит, отправлять Лизу с первым попавшимся эшелоном нельзя; сперва выяснить, куда именно их повезут, а потом каким-то образом убедить отца и мать отпустить одиннадцатилетнюю дочь одну.

Последнее, подозреваю, окажется труднее всего.

Но вывезти Лизу города надо; подальше, за Волгу, а ещё лучше — на Урал.

С родителями всё выходило куда сложнее — отец работал на «Большевике» и никуда не уедет — специалист по глубокому сверлению и расточке артиллерийских стволов, едва ли не четверть века проработал на старых станках бывшего Обуховского завода; так что он, наверное, единственный знал все их возможности и причуды; такими специалистами во время войны не разбрасываются, недаром и директор его ни в какое ополчение не отпустил.

Мать не бросит отца. Меня, впрочем, тоже.

Значит, Лиза.

Я допил чай, доел хлеб и поднялся.

— Спасибо, мам. Я на работу, вернусь поздно.

— В воскресенье-то?

— У нас теперь понедельник начинается в субботу.

Мать посмотрела на меня с недоумением.

— Чего?

— Война, говорю. Работы совсем много стало, — про эвакуацию института я им не говорил.

Взял тетрадь и вышел из дома.

Понедельник, 30 июня 1941 года

До сих пор я считал дни, и каждый из них был этапом. Каждый день нам удавалось что-то значительное — отстоять оборудование, найти культуры, убедить других. Сменялись даты на календаре — 23-е, 24-ое, 25-ое…

Каждое утро я просыпался и первым делом вспоминал дату — вспоминал, потому что слишком хорошо знал, что случится сегодня там, далеко, в Прибалтике, в Белоруссии, на Украине; я знал, когда немцы возьмут Минск, когда падёт Псков, когда перережут последние железные дороги, когда вокруг Ленинграда замкнётся смертельное кольцо.

Да, они были ещё впереди, эти даты, которые я помнил ещё со школы, из книг, документов, воспоминаний — но они неуклонно приближались.

А потом я дни считать перестал, и они сами начали сливаться в сплошную неразличимую круговерть; их и так было мало, а становилось всё меньше.

Когда мы начали испытывать автоклав, в институте уже оставалась только группа Шаркова. Многих эвакуировали, многие ушли добровольцами, многие записались в народное ополчение.

И вот мы стояли с Макаром Егоровичем Ступиным и смотрели на ползущую стрелку манометра.

И я смотрел на манометр — стрелка подрагивала на пяти с небольшим атмосферах.

— Держит, — сказал Ступин.

Макар Егорович, как обещал, стоял рядом с автоклавом и недовольно косился на меня.

— Ты-то, Александр Сергеевич, что тут делаешь?

— Автоклав испытываю. Что ж ещё? Моё слово не слабее вашего, Макар Егорович.

Старый мастер только фыркнул.

— Нам ещё установку собирать и собирать, — сказал я, не отводля глаз от манометра. Там ещё уйма работы. Я планы принёс, товарищ Ступин. Василий Иванович подписал.

— Планы — это хорошо, — одобрил мастер. — Потому как я разумею, что с одного аппарата тебе толку-то немного, да?

— Совсем почти никакого.

— Тогда вот сразу и начнём — как с этим красавчиком закончим.

Я промолчал — потому что слишком многое ещё могло пойти не так. Мог потечь сварной шов, нижнюю задвижку могло заклинить, или сорвать верхний вентиль; всё-таки списывали этот автоклав не просто так.

В обычной лаборатории ты всегда можешь повторить неудачный опыт. Мы сейчас не могли. Избитое выражение — «без права на ошибку», но сейчас дело обстояло именно так.

Давление постепенно дошло до восьми атмосфер. Старый аппарат предательски потрескивал, манометр то и дело вздрагивал — но фланцы держали, утечки нигде не было.

— Десять минут, — сказал Ступин осипшим голосом. — И поднимаем до десяти атмосфер.

Я повернул вентиль. Короткое шипение — и стрелка вновь полезла вверх.

…Это были самые долгие десять минут в моей жизни.

С этого момента я перестал различать дни.

Мы искали трубы, таскали баки, снимали со списанного оборудования манометры, свинчивали вентили, забирали электродвигатели, разыскивали электрика и пытались соединить в одну работающую систему аппараты, никогда для совместной работы не предназначавшиеся.

И всё-таки установку мы собрали. Именно такую, как и надо — простую, даже примитивную, из подручных материалов, где всё можно было заменить на ещё боле простое.

Однако с других фронтов приходили совсем другие вести.

Первым появился Лавров — пришёл уже вечером, безошибочно угадав, что мы с Ленкой будем сидеть на работе допоздна. Был Николай мрачен и зол.

— В общем, так, — проговорил он сердито. — Пообщался я с начальством. И… — он скривился, — и ничего.

— Совсем ничего, Николай?

— Совсем ничего. Ты понимаешь, Саша, у них план, оборонное задание. Спирт нужен…

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — с досадой бросил он. — Я им всё рассказал — и про дрожжи, и про опыты твои, про установки, что всюду должны работать. Объяснил, что нам сейчас надо хотя бы попробовать, посмотреть, какое оборудование можно использовать… И знаешь, что мне ответили? «Гоните спирт и не рассуждайте».

— Так и сказали? — поморщился я.

— Почти, — он сунул руки в карманы, ссутулился. — Говорят, завод план не выполняет, людей не хватает, сырьё неизвестно, когда будет; какое новое производство? Какие опыты? Кто разрешил? Где задание Главка? Где утверждённый план работ?

— Понятно.

— Тебе понятно, а мне что делать?

— Николай, начальство так и будет давить, план требовать. Тут только одно остаётся — партизанскими тропами —

— Какими-какими тропами?

— Партизанскими. Начальство не враг, оно просто не понимает. Ищи списанное оборудование, то, что не используется, собирай энтузиастов. Мы вот статью в газету написали, надеемся, поможет.

Лавров оживился.

— Это вы молодцы! Точно, может помочь… Ну, буду тогда всякий лом собирать, глядишь, чего и выгорит!..

— Тяжело ему будет, — сказала Ленка, глядя в спину удалявшемуся быстрой походкой Николаю.

— Почему?

— Один он там.

— Мы тоже с тобой вдвоём тут.

— Не совсем, — вздохнула она. — У нас Василий Иванович есть.

И это было совершенно верно.

Василий Иванович нашёлся в лаборатории гидроцеллюлозы — в сером рабочем халате, он стоял подле самого крупного нашего автоклава, делая какие-то заметки в блокноте.

— А, Александр Сергеевич, — приветствовал он меня. — Вот, можно сказать, сподвигли вы меня и на другие процессы посмотреть под другим углом…

Я знал — в той блокаде именно Василий Иванович Шарков предложит добавлять гидроцеллюлозу в выпекаемый хлеб; клетчатка удерживала воду, наполняла желудок, позволяла растянуть остатки настоящей муки ещё на несколько дней. В декабре сорок первого и несколько дней могли означать тысячи жизней.

— Шорников написал в обком, — и я вкратце пересказал содержание письма.

— Про «самодеятельность» дословно?

— Не знаю, самого письма я не видел. Мне передала Крылова со слов Шорникова.

Шарков задумчиво потёр подбородок, вздохнул.

— Пётр Петрович всё-таки потянул одеяло на себя. Что конкретно вас беспокоит, Александр Сергеевич?

— Нас прикроют, — врубил я напрямик. — Потому что с точки зрения системы Шорников прав. У нас три человека на трёх предприятиях пытаются что-то делать без общего плана, без утверждённой технологии, без руководства. Мы здесь собираем установку из того, что нашли. Всё это можно назвать распылением сил и средств. Что товарищ Шорников успешно и проделывает.

Шарков хмурился, всё сильнее тёр подбородок.

— А потом окажется, что идеальная установка товарища Шорникова нуждается в одном, другом, третьем, пятом, десятом, произвести или доставить которое в условиях военного времени будет или затруднительно, или совсем невозможно.

Василий Иванович кивнул.

— Идея ваша, Александр, мне понравилась с самого начала. Действительно, когда у нас война, планировать по старым правилам нельзя. Хорошо, что вы собираетесь предпринять?

— Написать встречное письмо.

Лицо Шаркова потемнело.

— Встречное письмо? На Шорникова?

Я вздохнул про себя. Ну да, люди конца тридцатых и начала сороковых…

— Вот и товарищ Крылова тоже точно так же спросила.

— Значит, не зря её комсомольским секретарём выбрали. Политическое мышление присутствует.

Да не политическое мышление, а просто… — и я оборвал эти мысли. Не судите и не судимы будете

— Нет, Василий Иванович, доносов я писать не собираюсь, товарища Петра во вредительстве и пособничестве классовому врагу обвинять не стану. Я хочу предложить принципиально другую программу, — и я положил бумагу на ближайший стол.

Шарков взял её, вгляделся пристально; читал он быстро, но очень внимательно. себе.

— «Разработка методов производства пищевых дрожжей на местном сырье применительно к имеющимся в наличии типам производственного оборудования предприятий Ленинграда», — произнёс он вслух. — Отлично. Длинно и не совсем понятно, для письма в обком как раз пойдёт. Теперь расскажите подробно, чтобы я всё осознал — под чем подписываюсь.

Он произнёс это совершенно буднично, как нечто само собой разумееющеся.

— Спасибо, Василий Иванович.

— Погодите благодарить, сперва изложите все детали, — он прятал улыбку под напускной строгостью.

Я рассказал — про нашу установку, про Валю Горохову с фабрики Микояна, про Василеостровский гидролизный; про различное оборудование, разные условия производства, местное сырьё, отсутствие потребности в специальных фондах.

Когда я закончил, Шарков некоторое время молчал, потом кивнул одобрительно.

— Хорошо придумано. Только некоторые места надо будет усилить. Именно ваши преимущества — потому что, смотреть, Пётр предлагает программу научных исследований и фонды с лимитами под это просит. А вы — вы предлагаете поставить несколько разных установок на разных предприятиях и посмотреть, что получится, так?

— Нет, Василий Иванович, не так. Нам не надо смотреть, что получится. Мы не испытываем разные способы получения дрожжей — расти они будут, технологический процесс общий. Здесь, в институте, мы отрабатываем минимальную технологическую схему на неспециализированном оборудовании. Василеостровский завод, где есть готовый гидролизат проверяет возможность выращивания дрожжей без нарушения основного технологического процесса, как сказали там товарищу Лаврову, «завод должен спирт гнать».

— Куда ж нам без спирта, — Шарков кивнул, не улыбаясь.

— Фабрика Микояна — использование отходов пищевого производства.

— «Местных видов непищевого сырья и производственных отходов», — поправил Василий Иванович. — Поверьте, так в обкоме лучше поймут.

Логично, подумал я.

— И, значит, общая цель, Александр Сергеевич…

— «Разработать способы быстрого развёртывания производства на существующих предприятиях без использования специального оборудования и централизованного снабжения дефицитными материалами».

— Отлично! — просиял Шарков. — Так и напишем. Перепечатайте, Александ Сергеевич, и мне на подпись. Пётр Петрович ректора подрядил цидулю его в обком доставить, ну так и я сам поеду. Тоже знаю там… кое-кого.

— Я Лену попрошу перепечатать, товарища Крылову то есть. А нам с товарищем Ступины установку сегодня ещё запускать.

— Сегодня? Она разве полностью собрана?

— Не полностью, Василий Иванович, но, уж коль мы взялись доказывать, что работать она сможет везде и всюду, на практически любом сырье и с любыми кадрами…

— То вы, как истинный учёный, проверяете это на себе, — улыбнулся он. — Ну что ж, одобряю. Только, Александр Сергеевич… Если Ступин скажет остановиться — остановитесь, сразу. Не спорьте с Макаром Егоровичем, он на этих установках собаку съел. Обещаете мне?

— Обещаю.

— Не верю, — вздохнул он. — Придётся к вам товарища Крылову прислать, чтобы следила.

Мы оба рассмеялись и я пошёл — сперва к Ленке, а потом запускать установку.

Первые несколько дней я радовался тому, что дрожжи у нас вообще растут, а потом…

Потом я начал считать и радости у меня поубавилось. Выход дрожжевой массы мы давали, но недостаточно. Установка наша меня более не устраивала.

Нет, работала она вполне исправно, особенно после того, как Макар Егорович Ступин оживил-таки насос. Мы грузили опилки в автоклав, опрыскивали кислотой, потом варили их, получившийся гидролизат сливали, нейтрализовали, фильтровали, подавали в ферментёр, выращивали дрожжи.

Потом всё останавливали, отбирали культуру, освобождали аппарат, заливали новую порцию сусла, засевали, и всё начиналось сначала.

Ничего иного примитивная установка наша и дать не могла.

Именно так так и будут работать установки Шаркова в настоящую блокаду, будучи собраны из всего, что окажется под рукой.

Но я-то был из другого времени; и потому я сказал себе — не годится.

Макар Егорыч оторвался от верстака.

— Ты, Александр Сергеевич, угомона не знаешь. Насос работает? — работает. Дрожжи эти твои растут? — растут. Так чего ж ещё надобно-то?

— Чтобы они росли всё время, понимаете, Макар Егорович?

Тот наморщил лоб.

— А сейчас чего делают?

— Тоже растут. Да только с перерывами — как нарастут, мы их собираем, аппарат моем, новую порцию заливаем, засев вносим и сидим ждём, пока они снова разрастутся. Время теряем; а этого нам никак нельзя допустить.

— И чего ж делать-то?

Я разложил на столе схему.

— Вторую установку собирать станем. Только уже несколько иную. По правилам.

— Так ты ж сам говорил, что у нас безо всяких правил и в том сила!

— Говорил. Говорил, что работать будем на любых бочках и чанах, какие только найдём. Понадобится — и паровой котел приспособим.

— Ой, трудно… — старый мастер принял слова мои всерьёз.

— Ничего, автоклавов у нас теперь хватает. Вот смотрите, Макар Егорович, вот тут у нас будет грязная часть — опилки, кислота, автоклав. Потом нейтрализация, гипс, всё ненужное отфильтровываем. А дальше начинается чистая часть — только трубы, только насосы, никаких вёдер, иначе плесенью зарастём. На воздухозаборник фильтр поставим, пусть и самый простой, ватный. Два бака рядом — в одном сусло готовим, из другого подаём. А потом самое главное — заполняем дрожжевой чан, вносим хороший засев, даём дрожжам разрастись, а потом сливаем только четверть культуры. Столько же свежего сусла заливаем — и так далее.

В общем, мне пришлось излагать старому мастеру азы полунепрерывного культивирования.

— А потом опять четверть сольёшь? — Ступин внимательно глядел в мою схему.

— Именно. И столько же добавлю.

— А чего сразу не сделать? — воодушевился он вдруг. — А чего сразу не лить сусло это твоё? Пусть бы лилось всё время потихоньку. И открывать не надо!.. Сколько влилось, столько и вылилось, а? Ты ж этого добиваешься, верно?

Вот за это я и успел полюбить Макара Егоровича.

В дрожжах он не понимал ничего, зато в машинах понимал всё.

— Потому что мы пока не знаем, с какой скоростью лить.

— Посчитать нельзя разве? Даже я задачки в техническом училище решал, пацаном ещё — в одну трубу выливается, в другую наливается.

— Можно. Только дрожжи арифметики не знают, растут по-разному. Состав сусла меняется, воздух неравномерно подаётся, температура гуляет; в общем, подадим слишком много сусла — культура не успеет его переработать. Будем слишком быстро отбирать — вымоем дрожжи из аппарата.

— Ага, — Ступин почесал затылок. — Мудрено, но, кажись, ухватил я главное. Ладно, сделаем, химиков того, раскулачим. Они всё равно все уехали.

— … сосредоточить под единым научно-техническим руководством; вышеупомянутое научно-техническое руководство возложить на кафедру гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии'.

В глазах у меня на миг помутилось. Только на миг, но тем не менее.

Я перечитал бумагу ещё раз, потом ещё, словно надеясь, что всё это окажется миражом, наваждением, фата-морганой…

Но нет, ничего, само собой, не изменилось.

«В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей сосредоточить под единым научно-техническим руководством; вышеупомянутое научно-техническое руководство возложить на кафедру гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии».

Значит, Шорников… — мелькнуло у меня.

Я медленно и аккуратно положил бумагу на стол.

— Пришло сегодня утром. — Шарков стоял возле окна, спиной ко мне. За стеклом виднелся институтский двор, штабеля досок, угол мастерских. По двору шли двое рабочих, несли длинную трубу — мы переоборудовали самую первую нашу установку под полунепрерывный режим. — Что ж, Александр Сергеевич, мнение старших товарищей высказано совершенно ясно, нам остаётся лишь выполнить полученные указания.

— Василий Иванович, простите, но… какие именно указания?

Он раздражённо обернулся.

— Александр Сергеевич, вы не хуже меня умеете читать.

— Умею; только потому и спрашиваю.

— Не начинайте, — резко бросил Василий Иванович, и только теперь я понял, насколько он зол — подобного тона я от Шаркова ещё никогда не слышал. — Что тут неясного⁈ Работы мы прекращаем, всю документацию передаём в Лесотехническую академию, результаты опытов тоже. Если Шорникову потребуется что-то из оборудования, передадим тоже. Сырьё —

— Постойте.

— Не перебивайте меня! — Он даже кулаком пристукнул. — Вы думаете, мне это нравится? Думаете, я не понимаю, что произошло? Месяц! Месяц почти мы потеряли! Люди с утра до ночи вкалывали, вы наизнанку весь институт вывернули, Ступин вообще в мастерских, похоже, поселился… И теперь выясняется, что всё это — только для того, чтобы…

Он резко оборвал фразу, вновь повернулся к окну, забарабанил по стеклу пальцами.

— В общем, готовьте передачу всех материалов, — сказал Шарков наконец донельзя холодным и официальным тоном. — Приказ директора скоро будет готов.

— Приказы, разумеется, надо выполнять… — я потянулся, вновь взял обкомовское письмо, глаза скользнули по строчкам.

Параллелизм, распыление, дефицитные материальные ресурсы, опытные установки, единое научно-техническое руководство… Ага!

— Чёрт! — вырвалось у меня.

— Александр Сергеевич, не стоит поминать духа нечистого всуе, — с неожиданной строгостью сказал Шарков.

— Простите, — и я вновь уткнулся в бумагу. Проверил всё ещё раз и взглянул в упор на заместителя директора.

— Василий Иванович, а где здесь написано, что мы должны прекратить производство?

Шарков нахмурился.

— Какое производство?

— То, которое у нас есть — производство пищевых дрожжей.

— Александр Сергеевич, простите, но у нас нет производства.

— Отнюдь нет, Василий Иванович, именно производство-то у нас и имеется. Вот, смотрите, что тут сказано? В постановлении?

— Ну как что — «работы по созданию опытных установок». Что здесь непонятного?

— Вот именно, — сказал я, чувствуя, как на висках проступает пот. — Но мы не создаём никаких опытных установок. Мы их уже создали и успешно испытали.

Шарков недоумённо уставился на меня.

— Что-что мы не создаём, простите великодушно? И чем же мы тогда заняты?

— Мы выпускаем дрожжи, Василий Иванович, с каждым днём наращивая их производство.

Наступила та самая тишина, что зовётся «звенящей».

— Товарищ Шереметьев, вы издеваетесь? У вас установки не закончены, технические регламенты не написаны, какое производство⁈

— Такое. По временным техусловиям, обусловленным особым периодом военного времени. Установка существует, Василий Иванович. Работает ещё не так, как нам бы хотелось, недоделана, требует наладки — но существует. «Создавать» её больше не надо.

Шарков смотрел на меня так, словно впервые видел.

— И что вы предлагаете?

— Не строить никаких «опытных установок». Ни здесь, ни на фабрике Микояна, ни на Василеостровском, ни на «Степане Разине», как только до них доберёмся вновь. Никакого параллелизма и, соответственно, никакого распыления дефицитных материальных ресурсов.

— А что же вместо этого?

— Производство по временным регламентам на существующем оборудовании.

В глазах Шаркова что-то блеснуло.

— Продолжайте; мне кажется, я начинаю понимать, куда вы клоните…

Мысли мои меж тем мчались всё быстрее.

— Лесотехническая академия строит опытную установку. Отлично, пусть строит, и пусть там руководит товарищ Шорников. Мы передадим ему результаты опытов, штамм, режимы, всё, что от нас потребовал обком.

— Даже так?

— Конечно. А почему нет? Нам нужны дрожжи, Василий Иванович. Городу совершенно всё равно, кто именно их произведёт. Если Шорников через месяц даст городу сто тонн дрожжей, я первый пойду, руку ему пожму. Вот только он не даст.

— Откуда вы знаете? Почему так уверенны?

— Потому что он будет строить именно опытную установку, Василий Иванович. Выбивать фонды, лимиты, оборудование, согласовывать проект, искать подрядчиков. И всё это во время войны. А мы… — я ткнул пальцем в постановление, — мы ничего этого делать не будем. Будем работать и выпускать продукцию на том, что есть.

— Это несерьёзно, Александр Сергеевич!..

— Это абсолютно серьёзно! — я не заметил, как повысил голос, — в городе сотни предприятий! Пивоваренные заводы, пищевые фабрики, даже целый гидролизный завод есть, не говоря уж об артелях. Не надо вообще ничего строить! Надо брать существующее оборудование и приспосабливать!

— Это далеко не так просто, — заметил Шарков, но глаза у него блестели всё ярче и сам он заметно приободрился.

— Конечно, это очень непросто. Но мы не зря вкалывали почти целый месяц; кое-чего добились. Вот смотрите — фабрика Микояна. Там есть ёмкости, пар, вода, люди. Маловато автоклавов — не беда, доставим гидролизат и станем растить дрожжи. «Степан Разин» — то же самое, хотя они справятся и с гидролизом, надо только их подтолкнуть в правильном направлении. Василеостровский завод — сам делает гидролизат и культивирует дрожжи для перегонки гидролизата в спирт, осталось просто дать им другой штамм и сменить режим со спиртового брожения на синтез дрожжевой биомассы. Здесь, у нас, мы отрабатываем режимы, готовим материал для засева и сами тоже масштабируем производство.

Так что, Василий Иванович, никакого параллелизма, совсем наоборот — единая система.

Шарков подошёл ближе, окинул взглядом мою схему, медленно кивнул.

— То есть, Александр Сергеевич, у вас в качестве сырья отходы, оборудование существующее, ни металла, ни насосов, ни фондов вы не просите, рабочую силу предлагаете привлечь с существующих предприятий, не отвлекая от выполнения основного плана?

— Именно так.

— Прекрасно, но вы забываете одну мелочь — что никто не позволит вам просто прийти на завод и сказать, мол, с завтрашнего дня вы производите пищевые дрожжи.

— Вы абсолютно правы, Василий Иванович. И потому… — я сделал паузу, — нам нужен заказчик. Не фонды на научную работу и не средства на строительство. Нам вообще больше ничего не нужно от тех, кто занимается наукой, но нам нужно производственное задание.

— От кого же вы рассчитываете его получить? — скептицизма в голосе у Шаркова не осталось совсем.

— От города, — уверенно сказал я. — От Ленгорисполкома, или кто там сейчас занимается продтоварами. Может, управление торговли, может, отдел пищевой промышленности, неважно; кто-то из них должен принять решение — организовать производство пищевых дрожжей для снабжения населения Ленинграда и Красной Армии.

— И вы думаете, это так легко?

— Разумеется, нет; но, Василий Иванович, рассудите сами. Мы пытались доказать, что умеем делать дрожжи. Теперь это больше не требуется, ибо сам обком уже признал работу достаточно важной, чтобы принять по ней специальное постановление.

— Вот оно что… — медленно проговорил Шарков.

— Производство пищевых дрожжей признано необходимым, так? — так. Опытную установку поручили Лесотехнической академии, так? — так. Прекрасно! Пусть все фонды достанутся им, а мы пойдём дальше, к производству.

Шарков долго молчал; снова взял постановление, перечёл — думаю, уже в сотый раз за день.

— Значит, Александр Сергеевич, вы предлагаете…

— В точности исполнить решение обкома, а именно — разработку опытных установок прекратить, работы по ним свернуть, все материалы передать Лестотехничке. А одновременно — развернуть производство пищевых дрожжей на существующем оборудовании.

Василий Иванович отложил бумагу, покачал головой, но глаза его улыбались.

— Александр Сергеевич, вы ведь понимаете, что это называется обходом решения обкома?

— Помилуйте, Василий Иванович, какие-такие «обходы»? Это называется точным и буквальным исполнением решения обкома.

— Хорошо, — сказал наконец Шарков. — Предположим, товарищ Шереметьев, что я совершенно случайно не заметил в ваших рассуждениях ни малейшей попытки, э-э-э, под благовидным предлогом уклониться от выполнения решения областного комитета партии. Что дальше?

— Пишем в Ленгорисполком большую и красивую бумагу по всем правилам, — я придвинул к себе чистый лист.

— Погодите, — Василий Иванович покачал головой. — Тут надо… дипломатически. А вы, Александр Сергеевич, боюсь, шашкой махать начнёте.

— Ни в коем разе, товарищ замдиректора. Это я тоже умею.

— Умеете? Ну, покажите, — Шарков улыбался.

Я обмакнул перо в чернильницу, задумался. Конечно, можно напрямик — «в условиях военного времени существующий порядок организации работ по производству пищевых дрожжей не позволяет…» — нет, не пойдёт. Нельзя сообщать чиновнику, что действующие регламенты чего-то «не позволяют», то есть никуда не годятся. Тут и впрямь надо дипломатически.

И я вывел:

«В условиях военного времени особое значение приобретает необходимость скорейшего развёртывания производства пищевых дрожжей…»

— Неплохо, — одобрил Шарков, глядя мне через плечо. — Не стоит начинать докладную с утверждения, что сидящие на своих постах ответработники, гм, не в полной мере соответствуют занимаемому служебному положению.

Василий Иванович тоже, похоже, виртуозно владел бюрократическим новоязом.

Я начал писать «…которому препятствует отсутствие централизованного руководства…» и сам остановился. Зачеркнул.

— Правильно, — вновь кивнул Шарков. — Сами поняли, что так нельзя, ведь централизованное руководство у нас уже есть, и руководитель имеется — товарищ Шорников. — Взгляд Василия Ивановича при этом не обещал упомянутому товарищу ничего хорошего.

— Да, — сказал я. — Поэтому напишем так: «Проведённые Всесоюзным научно-исследовательским институтом гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности работы показали принципиальную возможность…»

— Нет-нет, — поспешно сказал Шарков. — Никаких «принципиальных возможностей». Только и исключительно «практические». Мы в облаках не витаем, мы реальные вещи делаем.

Он был совершенно прав. Я вычеркнул «принципиальную» и написал «практическую».

«…показали практическую возможность получения пищевых дрожжей из гидролизатов древесных отходов на существующем промышленном оборудовании».

— Прекрасно, — одобрил Василий Иванович. — У вас, Саша, простите мне эту фамильярность, настоящий талант.

Эх, знал бы товарищ замдиректора, сколько сотен страниц покрыл я сам вот таким же — или почти таким же — бюрократическим языком, суть которого — заполнить целую страницу и ничего не сказать по сути.

— Спасибо на дробром слове, Василий Иванович, — Я продолжал писать.

Получалось, на мой взгляд, вполне убедительно. Ленинград располагал значительными запасами древесных отходов, в городе имелись предприятия, оборудование которых могло быть приспособлено для производства пищевых дрожжей. Институт разработал необходимые технологические режимы и располагал культурой микроорганизмов…

«Однако дальнейшему развёртыванию работ препятствует нежелание руководителей отдельных предприятий…» — вывел я; раздражение требовало выхода, хотя я сам мгновенно понял, что так нельзя, и быстро вычеркнул фразу.

— Именно, — одобрил Шарков. — После такого утверждения ни один директор в городе не захочет иметь с нами дела.

— Да они и сейчас не хотят! — буркнул я, обмакивая перо.

— Сейчас они просто не знают, зачем мы им нужны. А если мы оставим такой оборот, то они будут знать, что вы намерены жаловаться на них в Ленгорисполком, и хорошо, если только туда.

Я кивнул.

«Вместе с тем дальнейшее расширение производства требует привлечения ряда предприятий пищевой и гидролизной промышленности города…» — легло на бумагу.

— Отлично, — Шарков хлопнул меня по плечу. — Схватываете самую суть, Александр Сергеевич; ведь если мы напишем, что директора упираются, Ленгорисполком должен будет выяснить, почему они упираются, кто именно упирается, были ли у них основания упираться и почему наш институт вообще распоряжается чужими предприятиями. Если же в бумаге будет говориться, что требуется всего лишь привлечение предприятий, Ленгорисполкому достаточно будет эти предприятия привлечь.

Как вы хотите закончить, Саша?

— Надо, чтобы исполком обязал бы заводы —

— М-м, по сути, да, но форму я б использовал другую. Вы позволите?..

И Шарков, взяв у меня перо, приписал внизу свой абзац:

«В связи с изложенным, а также в свете постановления областного комитета партии за номером… — он глянул в обкомовскую бумагу, — представляется целесообразным рассмотреть вопрос об организации производства пищевых дрожжей на существующем оборудовании предприятий города по временным технологическим регламентам военного времени…»

Я оценил.

Ленгорисполкому предлагается принять целесообразное решение об организации производства продукции, необходимость которой уже признана партийными органами. Документ, формально отдававший всё Шорникову, теперь начинал работать на нас.

— Но нам всё-таки нужно, чтобы они дали предприятиям прямое указание, — заметил я. — Нужен вывод.

— Разумеется; только мы сделаем не вывод — это компенетция соответствующих инстанций, — он усмехнулся, совершенно по-мальчишески, — а просто вставим второй пункт. Ваше предложение, Саша?

— Гм, — сказал я. — Думаю, что для начала Ленгорисполком должен согласиться с тем, что наше предложение целесообразно. После чего ему останется только выбрать способ осуществления уже признанного целесообразным мероприятия.

— Браво! — Шарков даже в ладоши хлопнул. — Саша, вас надо в замдиректора двигать по административной части.

— Боже упаси, Василий Иванович!..

— Согласен. Боже, упаси. Значит, пишем так…

И мы написали.

Подхватывая мысли и обороты друг у друга, закачивая другим начатую фразу — словно соавторы, давным-давно выучившиеся идеально работать в унисон.

Через двадцать минут перед нами лежал документ без единого слова о том, что Шорников едва не похоронил всю нашу работу; не делалось ни намёка, что директора предприятий не желали связываться с посторонней инициативой; нигде не упоминалось, что город теряет драгоценное время.

Более того, прочитав докладную трижды, я обнаружил, что мы вообще ничего ни у кого не требовали и даже не просили.

Мы лишь сообщали о достигнутых результатах, обращали внимание на возможность использования существующих производственных мощностей, указывали на отсутствие необходимости в капитальном строительстве и дополнительных фондах дефицитных материалов, отмечали перспективность привлечения отходов в качестве сырья и считали целесообразным проведение в кратчайшие сроки расширенных производственных работ на предприятиях города.

И почему-то из всего этого совершенно недвусмысленно следовало, что Ленгорисполком должен немедленно дать нам несколько заводов.

Докладная наша уже на следующий же день ушла наверх; и, само собой, никто не собирался сидеть, сложа руки, ожидая, когда поступит ответ.

Всё это время наша дрожжевая кухня работала почти круглые сутки. Работала, прямо скажу, неустойчиво, с частыми остановками; насос уже дважды забивался, подачу сусла приходилось регулировать едва ли не вручную, пена то исчезала совсем, то вдруг лезла через край, а Ступин уже третий день обещал выбросить к чёртовой матери сепаратор вместе с тем, кто его придумал.

Но она работала; а мы упорно и упрямо «устраняли замеченные недостатки». Постепенно увеличивали объём, подбирали режимы, учились поддерживать культуру в состоянии активного роста, отбирать часть жидкости и заменять её свежим суслом. До настоящего непрерывного процесса было ещё далеко, но и возвращаться после каждого цикла к самому началу нам больше не требовалось.

В тот день мы прогнали через установку почти кубометр культуральной жидкости; стоя возле сепаратора, я смотрел, как из выпускного патрубка медленно ползёт густая серовато-бежевая кашица.

Приёмник был почти полон. Двадцать семь килограммов сырой дрожжевой массы.

Я глядел на них, словно герой Джека Лондона, у которого в промывном лотке ослепительно сверкнул золотой самородок.

Да, это уже не колония на чашке, не мутная жидкость в колбе — это рос мой штамм, первый и единственный, уцелевший на «блокадном» гидролизате.

И главное — это уже была еда. Пока невкусная, сырая, требующая обработки, пока всего двадцать семь килограммов на огромный Ленинград, но всё-таки еда. Белок, который через несколько месяцев станет для города дороже золота.

Я слишком хорошо знал, что ждёт Ленинград зимой. И потому смотрел на серовато-бежевую массу в приёмнике совсем иначе.

Мало, ничтожно мало. Но месяц назад не было и этого.

Сам штамм, кстати, помогал нам «варить» сусло куда быстрее, чем «полагалось». А быстрые варки — больше сусла — больше культуральной жидкости — больше дрожжей.

У меня ещё росли колонии после облучения ультрафиолетом, но там предстояло ещё много работы — отбор штаммов, сравнение, выбор лучшего; лучшее, впрочем, зачастую враг хорошего, и пока что мы вовсю растили то, что у нас было.

— Ну что, Александр Сергеевич, довольны?

Я обернулся — Шарков стоял у двери, скрестив руки на груди.

— Василий Иванович, ещё месяц назад у нас вообще ничего не было.

— Знаю, знаю, — он улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. Я понимал, почему — немцы были всё ближе и ближе, и не знал об этот поистине только слепоглухонемой.

— Двадцать семь кило, неплохо, — продолжал он, взглянув на весы. — Теперь давайте всё по порядку, Александр Сергеевич. Определите влажность, содержание белка, золу[1] тоже посмотрите.

— Всё сделаем, Василий Иванович.

— А заодно, Александр Сергеевич, подготовьте образцы для санитарной комиссии.

Я кивнул. Да, конечно — несмотря на войну, между результатами наших анализов и тарелкой гражданина Советского Союза существовало множество различных учреждений и должностных лиц.

Несколько месяцев спустя станет не до подобных формальностей, но пока…

— Общение с оными инстанциями я беру на себя, — сказал Шарков. — Как вы рассчитываете хранить ваш продукт?

— Часть будем высушивать, часть сразу в дело пойдёт. Возможно, добавим ещё промывку чистой водой, потом отожмём на фильтр-прессе; получится дрожжевая паста или брикеты. Их можно будет сразу на переработку, а сухой порошок — на хранение. Его и перевозить проще.

— Воду лучше всего отжимать в самом начале, вы не согласны?

— Согласен, Василий Иванович. Сепараторов потребуется больше, и нужны более производительные.

Эх, мне бы сейчас дюжину «Бекманов»…

Я тут же мысленно выругался. Каких ещё «Бекманов»? Мы собирались производить дрожжи тоннами, а я по старой лабораторной привычке продолжал порой вспоминать роторы да центрифужные стаканы.

Нет. Нам нужны были промышленные сепараторы непрерывного действия; они должны иметься на молокозаводах.

Конечно, молочный сепаратор не идеален для дрожжевой суспензии; производительность, режимы, конструкция — всё другое, но принцип тот же. А самое главное — они уже существовали; то есть их не требовалось конструировать, заказывать и изготавливать.

— Сепараторы и прессовка, да, — кивнул Шарков. — А где сушить станете, вы уже решили?

— Пока в сушильных шкафах, Василий Иванович. Свободных хватает; я уже смотрел, сколько туда войдёт. Для наших нынешних объёмов вполне достаточно. Но если производство пойдёт, там даже в самом начале будут уже сотни килограммов. Придётся ставить сушилку непрерывного действия, что-нибудь вроде хлебопекарной печи. В отличие от пекарских дрожжей, пищевые нам не требовалось сохранять живыми, то есть можно использовать высокие температуры. Длинная камера, через неё медленно движется конвейер, только вместо хлеба пускаем противни с тонким слоем отжатой дрожжевой массы.

— Печь сами станете делать, Александр Сергеевич?

— Зачем? Готовую найдём и ничего сами делать не станем. Ни в коем случае, обком ведь запретил.

Шарков усмехнулся, в притворном ужасе закатывая глаза.

— Страшный вы человек, товарищ Шереметьев.

— Время такое, — откликнулся я.

— Вы, наверное, и о том, что с дрожжами дальше делать, придумали?

— Это уже не совсем наша работа. Передадим пищевикам, товарищу Гороховой, головастая девушка.

— Прямо в таком виде?

Я покосился на приёмник.

— Вы когда-нибудь пробовали есть сырые дрожжи, Василий Иванович?

— Приходилось. Воспоминания не из лучших. Вкусовые качества к достоинствам дрожжей, увы, не относятся. Ну, а ваше мнение? Мнение специалиста?

— Мнение специалиста — гадость редкостная. Поэтому распространять их в таком виде категорически нельзя. Пусть технологи пищевых предприятий определяют, куда, в каком виде и сколько можно добавить, чтобы готовый продукт оставался съедобным.

— Всего лишь «съедобным»?

— Василий Иванович, я наши дрожжи попробовал, и теперь слово «вкусным» употреблять не решаюсь.

Тот покивал, явно что-то прикидывая.

— Значит, двадцать семь кило сырой массы, из них белка, если мне не изменяет память…

— Около трёх килограмм, — подсказал я.

— Около трёх, — повторил Василий Иванович. — Александр, дорогой, нам надо увеличивать масштабы. Три кило белка — это немного.

Он был прав — три кило белка на два с половиной миллиона человек в Ленинграде это совсем немного. Но — месяц назад у нас вообще ничего не было; за эти недели мы проделали огромный путь.

Теперь оставался сущий пустяк — увеличить производство примерно в сто тысяч раз.

И дальше события продолжали ускоряться.

Во-первых, вышла наша заметка в «Ленинградской правде». «Молодые учёные и производственники города — Родине». Редактор там порезвился как следует, хорошо ещё, что свелось это к добавлению упоминаний товарища Сталина — вместо трёх их стало семь.

В остальном же статья была хороша — подчёркивала всё, что требовалось подчеркнуть, важность нашей темы, напоминала, что работаем мы на отходах, превращая их в «ценные пищевые продукты». Немного напыщенно, но это не беда.

Решение обкома мы тоже выполнили — Шорников лично приехал в институт (Ленка забилась в какой-то самый дальний угол, так, что её вообще не смогли найти); в присутствии Шаркова Пете передали по акту культуру дрожжей, результаты последних опытов и заверенные копии лабораторных протоколов.

Я поставил подпись внизу страницы, Шорников расписался напротив.

Мы вежливо пожелали друг другу успеха.

А буквально на следующий день в Ленинграде ввели карточки.

Хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам полагалось по восемьсот граммов в день, служащим — по шестьсот, иждивенцам и детям — по четыреста. Мяса рабочим и ИТР — два килограмма двести граммов в месяц, служащим — кило двести, иждивенцам и детям — по шестьсот граммов. Крупы и макарон — соответственно полтора килограмма, восемьсот и шестьсот граммов. Масла — восемьсот, четыреста и двести граммов.

Пока что это выглядело не слишком страшно, особенно если не знать, что случится дальше.

Вместе с продовольственными появились карточки на промышленные товары. Ткани, обувь, чулки, носки, мыло — всё теперь отпускалось по «купонам» и в пределах установленных норм.

Здесь система была сложнее. Вместо килограммов и граммов — купоны. Рабочим и инженерам с техниками полагалось по сто двадцать пять купонов в месяц, служащим — сто, иждивенцам — восемьдесят, детям — шестьдесят.

При этом мужской костюм стоил восемьдесят купонов, брюки — сорок, ботинки — пятьдесят, пара носков — пять, кусок хозяйственного мыла — один (да ещё и были специальные карточки на мыло).

И купоны, само собой, не означали, что нужный товар лежит на полке, поджидая покупателя.

Ещё через день особым постановлением открылись коммерческие магазины — там всё можно было купить без карточек и сверх нормы, но втридорога.

И вот тут всё стало сложнее.

Первой ко мне явилась Валя Горохова; примчалась она уже вечером, когда мы со Ступиным опять возились с капризным насосом. После вчерашнего ремонта проработал целых три часа, после чего снова начал издавать звуки, заставившие Макара Егоровича сперва задуматься, потом снять картуз и наконец сообщить мне, что создателя этого замечательного механизма он непременно разыщет после войны, а если получится, то и раньше.

— Саша, можно тебя?

По лицу Вали я сразу понял, что случилось что-то нехорошее.

— Всё, — выпалила она, едва мы вышли в коридор. — Доигрались мы с дрожжами нашими…

— Валь, что случилось?

— Коммерческие магазины открыли, — негодующе бросила она.

— Ну да, — сказал я. — Открыли, знаю. Люди с деньгами туда задрав штаны кинулись, словно Есенин за комсомолом.

Она фыркнула.

— Если б только!.. вот послушай, — и она рассказала.

Фабрике имени Микояна резко увеличили задание по выпуску кондитерских изделий. В коммерческую торговлю требовалось поставлять торты, печенье, конфеты и прочие сладости.

Начальство, по словам Вали, «словно с цепи сорвалось» — бесконечные совещания, пересмотр и перекройка планов, дополнительные фонды сырья, поиск резервов, начальники цехом «на цырлах» неслись к директору, тот звонил «куда-то наверх», оттуда звонили директору, после чего начальники цехов вновь немедля вызывались на совещания.

Словом, нормальная работа крупного советского предприятия.

— А подвал? — спросил я. — Подвал-то у тебя не отобрали, надеюсь?

Валя посмотрела на меня с таким выражением, словно я спросил, не собираются ли у неё отобрать левую ногу.

— Да кому этот подвал нужен!.. Нет, Саш, установка стоит, пар подаётся, вода, электричество — всё есть. Работайте, товарищи; развивайте, как говорится, ценную инициативу молодых учёных и производственников.

— Так в чём же дело?

— Саш, ты помнишь, на чём мы работает? Что это не оборудование, а слёзы, его латать надо? Так вот, раньше я могла прийти и сказать — дайте мне слесаря на полдня. И мне давали слесаря. Теперь знаешь, что мне говорят?

— Что все заняты, — вздохнул я.

— Правильно. Мне вчера понадобилось накладку на фланец вырезать. Накладку, Саша! Кусок металла с дырками! Знаешь, сколько я её выбивала?..

— Сколько? — хотя угадать ответ и было нетрудно.

— Четыре часа. Потому что у них срочный заказ из третьего цеха. Потом срочный заказ из второго. Потом сам главный механик прибежал и велел бросить всё, потому что где-то встал транспортёр. Я машину попросила за бочками съездить — нет, говорят, машин. Электрика попросила — занят. Попросила сварщика…

— Тоже занят оказался?

— Нет. Сварщик пришёл, но его уже через десять минут забрали. Я второй день по комбинату бегаю, а мне везде одно и то же — мол, Горохова, ты что, не понимаешь, какое сейчас положение? Горохова, у нас план. Горохова, подожди до завтра. Горохова, после работы своими дрожжами занимайся.

— А ты что же? Понимаешь, какое сейчас положение?

— Я-то понимаю, — фыркнула Валя. — Вот поэтому-то никого ещё и не убила.

Из мастерской вдруг донёсся грохот.

— Александр Сергеич! Сюды бегите, он, зараза, опять потёк!

Я заглянул в мастерскую.

— Макар Егорович, таз подставьте!

— Сам знаю!

— А раз знаете, чего меня звали?

— Чтоб вы тоже знали!

Я повернулся обратно к Вале.

— Значит, производство стоит?

— Пока не стоит, Саша, нет, но такими темпами, боюсь, скоро встанет. Коля Лавров ещё помогает, мои девчонки после смены остаются; только этого мало. Нам оборудование доделывать надо, расширяться, сепараторов побольше поставить, ты насчёт сушилки говорил… А я теперь даже слесаря получить не могу.

Она помолчала и добавила с досадой:

— Родину пирожными спасаем.

— Хорошо, — сказал я. — Давай говорить конкретно — сколько тебе нужно людей и каких? Только точно.

Валя подозрительно воззрилась на меня.

— Саша, ты что, у нас старик Хоттабыч?

— Я не волшебник, я ещё только учусь. Так говори, кто тебе нужен?

— Слесарь, один, а лучше двое.

— И таблеток от жадности, да побольше, побольше! — не удержался я.

Валя рассмеялась.

— Вот именно. Но слесарь всё-таки нужен. А также электрик, сварщик… — тут она задумалась, и вдруг стрельнула в меня глазами, — ладно, приму таблетку от жадности и скажу, что сварщик нужен не постоянно, но так, чтобы мне не говорили — завтра приходи, а лучше через недельку.

— Хорошо, — сказал я, — иди спасай Родину пироженками, а я пока подумаю, где тебе слесарей взять.

Валя молча воззрилась на меня.

— Ты опять что-то придумал?.. По глазам вижу, что да.

— Ну, пока нет, а что?

— Скажи, когда придумаешь, — потребовала она, — чтобы я спрятаться успела.

И убежала — только косички вразлёт.

— Что случилось, Василий Иванович?

— Зайдём ко мне, — Шарков оглянулся на Ленку. — Товарищ Крылова, вы уж нас извините.

— Конечно, Василий Иванович.

Она проводила нас любопытным взглядом. Кажется, ей ужасно хотелось узнать, что происходит, и я понял, что по возвращении мне будет учинён самый настоящий допрос.

Шарков молча прошёл к своему кабинету, пропустил меня вперёд, аккуратно прикрыл дверь — не захлопнул, а именно прикрыл, словно не желая шуметь, нарушая неформальную атмосферу разговора.

Потом подошёл к окну, несколько секунд смотрел во двор, словно собираясь с мыслями.

— Завтра в десять часов утра состоится заседание Ленгорисполкома.

Шарков заговорил об этом неспроста — неужели наша бумага возымела-таки действие?

— Очень хорошо, — сказал я. — Надеюсь, там примут правильные решения.

— Нас пригласили, — очень серьёзно сказал Шарков. — Нас с вами.

Вот теперь я действительно удивился. Шарков — оно понятно, но я?.. Скромный лаборант, которому и двадцати нет?..

— Заседание посвящено продовольственному положению города, Александр Сергеевич. Наш вопрос внесён в повестку.

Вот теперь всё стало на свои места.

Статья в «Ленинградской правде», визит товарищей из райкома комсомола, докладные, разговоры на предприятиях, «внеплановая производственная активность»… Видимо, где-то наверху решили наконец разобраться, что это за молодые сумасшедшие, которые вдруг начали выращивать дрожжи по всему Ленинграду.

— Заседание будет вести сам Попков, Пётр Сергеевич.

Ого. Попков — легендарный предленгорисполкома, на чьи плечи и выпало — спасать город от голодной смертти.

Шарков произнёс фамилию спокойно, без всякого нажима, но её одной было более чем достаточно.

— А также руководители торговли, пищетрестов, здравоохранения, горплана. Возможно, представители фронта, не знаю.

Он сделал паузу.

— Разговор пойдёт очень серьёзный.

Внутри у меня всё напряглось.

Неужели… неужели это тот самый шанс?

Шарков словно прочитал мои мысли.

— Александр Сергеевич. Сейчас я скажу одну вещь, которая, возможно, вам не понравится. Но я очень прошу — дослушайте меня до конца.

— Разумеется, Василий Иванович, — я почти не сомневался, что я услышу — призыв быть осторожным…

— На заседании вы будете говорить только когда вас спросят; если не спросят — молчите.

Я медленно покачал головой.

— Василий Иванович…

— Подождите, я же просил вас, — он поднял ладонь. — По дрожжам докладываю я. Если председатель задаст вопрос вам непосредственно — отвечаете, но коротко, по существу и без… расширения темы.

Конечно же, я понял, к чему он клонит.

— Василий Иванович, вы опасаетесь, что я начну говорить не только о дрожжах?

— Именно, Александр Сергеевич. Мне кажется, я уже неплохо вас изучил, — он улыбнулся, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Опасаетесь совершенно справедливо, Василий Иванович.

Шарков тяжело вздохнул.

— Вот это-то меня и тревожит. Очень сильно подозреваю, что вы такого шанса не упустите.

— Не упущу, — честно сказал я.

Шарков медленно кивнул; кажется, именно такого ответа он и ожидал.

— Тогда позвольте задать ещё один вопрос — что именно вы собираетесь говорить?

Что именно я собираюсь говорить… Горький и страшный список этот сложился у меня в голове уже давно, наверное, ещё утром двадцать третьего июня.

— Прежде всего — о запасах продовольствия, ведь именно этому посвящено заседание. Скажу, что всё, ещё могущее быть вывезенным со складов, нужно вывозить. Всё, что ещё можно завезти в город — завозить, завозить сейчас, пока ещё работают железные дороги.

Он не перебивал, глядел на меня глубокими своими глазами и молчал.

— Дальше — Бадаевские склады, их необходимо рассредоточить. Да, там не так много запасов, но всё равно — уж больно цель удобная.

— Какая цель? Для кого? — поднял бровь Шарков.

— Василий Иванович, если бы вы или я командовали немецкой авиацией, разве вы бы не стали их бомбить?..

Он не ответил, продолжал смотреть, и только пальцы нервно подрагивали.

— Там большое количество продовольствия, местоположение прекрасно известно, цель площадная, огромная, попасть нетрудно. Маскировки никакой, не знаю, есть ли прикрытие. Один удачный налёт, одна удачная бомба, и… и последствия окажутся тяжёлыми, ощущаться будут месяцами.

— Это всё?

— Нет, это только первое, второе — коммерческие магазины, их надо закрывать, и закрывать немедленно.

Вот тут Василий Иванович и впрямь удивился.

— Почему? Что с ними не так?

— Они сейчас выполняют совсем не ту задачу, что станет главной через месяц.

— А именно?

— Я понимаю, что сегодня через коммерческую торговлю у населения изымают деньги; но месяц деньги перестанут иметь значение, значение будут иметь только продукты. Деньги есть невозможно.

Он внимательно слушал.

— Если уж мы вводим карточную систему, то, ясное дело, запасов стало недостаточно; и тогда расходовать стратегические ресурсы на коммерческую торговлю — ошибка.

— Не всё так просто, — покачал головой Шарков. — Деньги тоже нужны, бюджет надо пополнять…

— Прежде всего, первее денег, Родине нужны будут живые люди.

Мы оба замолчали, Шарков вроде и не спорил, но и явно не соглашался.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Что ещё?

— Торф. Мы о нём говорили раньше.

— Да, говорили, — кивнул он. — Торфа у нас хватает, и Синявино, и Ириновка… Вот только заседание-то по продовольствию, верно?

— Верно. Но хлеб без топлива не испечёшь, Василий Иванович, и дрожжи наши не нарастишь тоже.

— То есть вы считаете, что наступят перебои с углём?

— И с углём, и с мазутом, и с бензином — со всем. В изобилии у нас только дрова да торф. Так что, пока железная дорога работает, торф нужно вывозить тысячами тонн, всем, чем только можно — вагонами, баржами, платформами, хоть телегами.

— И складировать в городе, я правильно понял?

— Да. Складировать в городе, где угодно, вплоть до пустырей под открытым небом.

Шарков невольно усмехнулся.

— Представляю себе выражение лица товарища Попкова, если молодой лаборант предложит завалить торфом половину Ленинграда.

— Пусть лучше Ленинград будет завален торфом, чем останется без электричества.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась — он понял, что я совершенно серьёзен.

— Торфа мало, — заметил Василий Иванович, — надо ещё, чтобы были подготовлены котлы, а это не так просто.

— Не так просто, но возможно, — возразил я. — Только надо вовремя начать. Чтобы не остаться вообще без…

Без электричества, с замерзающим городом, с параличом почти всей жизни…

— Трубопровод, торф… это всё-таки запасы на чёрный день. Переориентировать такие мощности исключительно, чтобы парировать ещё только возможные и далеко не столь вероятные беды…

Сознание Шаркова упрямо сопротивлялось реальности; трудно было его в этом винить.

— Василий Иванович, когда идёт война, и враг всё ближе, нельзя вычеркивать «вероятности» просто потому, что нам не хочется их признавать…

Мы помолчали, Шарков задумчиво глядел на карту и лицо его становилось всё мрачнее.

— Вы предрекаете городу чудовищные бедствия, — медленно сказал Василий Иванович. — Потому что осуществиться всё это может только в одном случае… — голос его упал до шёпота, — если немцы прорвутся глубоко на восток и…

Он осёкся. Наверное, это до сих пор было слишком больно.

— Именно на этот случай, Василий Иванович. И ещё нам нужен подводный трубопровод через Ладогу.

— Через Ладогу? — удивился Шарков. — Да, бесспорно, технически это вполне возможно, но… зачем? Ведь куда проще… — и тут он осёкся, шагнул к висевшей на стене карте Ленобласти.

— Через Ладогу… — повторил он севшим голосом. — Но, Александр Сергеевич… это имеет смысл только в том случае, если… если…

Ему было неимоверно трудно произнести эти слова.

— Если фашисты прорвутся к озеру, — негромко подсказал я. — Если это случится… топливо в город всё равно должно поступать.

Шарков медленно покачал головой.

— Александр…

Он впервые за весь разговор назвал меня просто по имени.

— Откуда у вас всё это? Откуда эти… жуткие предсказания?..

— Это не предсказания, Василий Иванович, это… это… — я искал слово, — это инженерное мышление. Я пытаюсь… понять, что будет. Ведь как действовали немцы в той же Европе? Крупные города они обходили, в уличные бои не ввязывались, старались окружить…

Было это не совсем так, но в данном случае — неважно; я доказывал совсем другое.

— Представьте себе худшее, Василий Иванович, что немцам удалось… прорваться и дальше на восток. Представьте, что они подошли к городу. Штурмовать Ленинград в лоб — кровью они умоются, и знают это, за каждый дом врукопашную драться — не про них, гадов. А вот окружить, отрезать — это они умеют и любят. А как это проще всего сделать? — я тоже подошёл к карте. — Выйти к Ладоге вот здесь, у Шлиссельбурга. Удобно — с одной стороны Нева, с другой Волхов. Отличные рубежи обороны. Встать там — и ждать, пока Ленинград… — я не договорил, потому что Шарков вдруг схватил меня за руку.

— Молчите, Саша!.. Ради всего святого, молчите!..

— Почему, Василий Иванович?..

Он прикрыл глаза, устало, почти безнадёжно — но именно что «почти».

— Потому что я тоже об этом думаю, — негромко проговорил он. — Потому что хороший инженер — вы правы — должен думать о критических состояниях системы и как их не допустить, а если худшее случилось — как не дать им развиться в катастрофу. И вы, как я понял, именно катастрофу и пытаетесь предотвратить.

Я молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

— Значит, так, — помолчав, проговорил Шарков уже деловым, сильным голосом. — Эмоции в сторону, перед нами дело. Завтра, послезавтра, через месяц — вы можете оказаться правы. Молюсь, чтобы не оказались, но… на Бога надейся, а сам не плошай. Поэтому один совет — если вы выложите всё это сразу… вас никто не станет слушать. Нет, не потому что это всё ошибочно. А потому, что ни один руководитель не любит человека, который за час пытается решать вопросы всех наркоматов сразу. Какими бы ни были наши власти предержащие, они такие, как есть. Поэтому, Александр Сергеевич… завтра не пытайтесь убедить Попкова. Не вещайте тоном Кассандры — вы знаете, кто это такая?..

— Дочь троянского царя Приама и Гекубы, его второй жены. Предсказательница, получившая от Аполлона дар прорицания, но отказавшая ему в… в любви, отчего тот разгневался и сделал так, что предсказаниям её никто никогда не верил.

— О! — Шарков поднял брови. — Вижу, читали?..

— Читал.

— Прекрасно. Так вот, не надо на Попкова давить, не надо —

— Я и не собираюсь, Василий Иванович. Я понимаю, что вы хотите сказать — надо сделать так, чтобы он сам начал бы задавать себе наши вопросы.

— Именно! — Шарков поднял палец. — Именно это я и хотел сказать!.. Речи тут не нужны, ну если только это не речь товарища Сталина. Нужно, чтобы их проняло, чтобы они бы сами себя спрашивать начали!..

Да, подумал я, именно так. Именно вопросы могли заставить опытных хозяйственников самим пройти тот путь, который я уже однажды видел — только тогда было уже слишком поздно.

— Значит, договорились, — сказал Василий Иванович. — Никакой патетики и никаких готовых рецептов. Только вопросы.

— Только вопросы, — я кивнул со всей убедительностью.

— Идите домой, Александр Сергеевич, поздно уже.

Я пошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, услыхал сзади:

— И ещё одно, Александр Сергеевич — пожалуйста, не пытайтесь выиграть всё и вся на заседании первой же своей репликой.

Попков поднялся — невысокий, но коренастый, широкоплечий, он не производил впечатления человека, любившего длинные речи.

— Товарищи, повестка дня у вас имеется. Начинаем — и сел.

— Вопрос первый, — секретать, напротив, поднялся. — «О работе государственной коммерческой торговли», докладчик…

Я пропустил имя, мне оно ничего не говорило.

Поднялся плотный мужчина в аккуратно застёгнутом полувоенном френче, положил перед собой несколько листов, откашлялся.

— Выполняя принятые решение… за истекший период государственной коммерческой торговлей города реализовано продовольственных товаров на сумму…

Посыпались цифры — десятки миллионов рублей, поступления в городской бюджет, отчисления в союзный, рост товарооборота, расширение сети магазинов, улучшение ассортимента — «особо отличился коллектив кондитерской фабрики имени товарища Микояна, на двадцать пять процентов увеличив выпуск тортов и пирожных…»

Ай да Валя Горохова, постаралась.

Говорил докладчик уверенно, материалом владел, видно было, что знает каждое число и готов за него отвечать.

— … особенно высоким спросом пользовались мясные продукты, масло, сахар, крупы…

Ну да, именно это люди сейчас и покупают, а не ткани, не мебель и не велосипеды. Несколько месяцев спустя это станет дороже золота.

Докладчик между тем продолжал:

— … таким образом, предпринятые меры позволили значительно увеличить поступления денежных средств…

Деньги, опять деньги; они в исполкоме всё ещё измеряли успех рублями.

А я — тоннами.

Каждый килограмм масла, ушедший сегодня в свободную продажу, уже не лежал на складе.

Каждый мешок муки, потраченной на торты, уже нельзя было сохранить про запас.

Люди, конечно, не могли этого знать — да и как бы они могли?

Для них война по-прежнему оставалась войной, что гремела где-то далеко. И, если у человека есть деньги, почему он не может купить кусок масла?

Логика была безупречной и потому особенно страшной.

— … вместе с тем ещё встречаются отдельные недостатки…

Попков разом поднял голову.

— Какие именно? Докладывайте точнее.

Докладчик заглянул в бумаги.

— Отмечены случаи несвоевременного подвоза товаров…

— Причины выяснены?

— Не выполнялись заявки по подаче автотранспорта…

— Кем именно? Фамилия.

Докладчик замялся.

Попков повторил, но уже жёстче:

— Кто отвечает?

Докладчик как-то не слишком уверенно назвал ответственного.

Попков что-то быстро записал карандашом.

— Дальше.

Доклад продолжился, и я поймал себя на том, что всё сильнее сочувствую выступавшему — он не пытался ничего скрывать, не приукрашивал, не оправдывался, он действительно делал своё дело и делал его, насколько я мог понять, хорошо.

Беда заключалась совсем в другом — он отвечал за торговлю, начальник Ленгортранса — за машины; директор «Треста складских помещений» — за, соответственно, склады.

Каждый честно работал на своём участке — и никто не смотрел на город как на целое.

…Потом докладывал начальник хлебопекарного треста. Следом попросил слова кто-то от Ленгортранса, «позвольте ответить на прозвучавшую тут критику…»

За ним — ещё кто-то из складского хозяйства.

Потом речь зашла о холодильниках, о снабжении предприятий общественного питания, потом о таре, о железнодорожных перевозках и так далее.

Постепенно отдельные доклады начали сливаться для меня в один непрерывный поток цифр, процентов, заявок, вагонов, автомобилей, тонн, кубометров и неизменных обещаний «устранить выявленные недостатки в кратчайший срок».

И что самое главное — никто не лукавил.

Если докладчик говорил, что ему не хватает двадцати машин, значит, действительно не хватало двадцати машин, а не пятнадцати и не тридцати.

Если жаловался на отсутствие тары — значит, её действительно не было.

Если просил ускорить согласование — то вовсе не потому, что пытался прикрыть собственную нерасторопность.

Люди честно описывали те препятствия, с которыми сталкивались каждый день.

Попков вёл заседание жёстко и требовательно. Обрывал пустые разглагольствования, добивался конкретных сроков, ответственных за выполнение, всё это очень деловито и без лищних слов.

Да, я видел того Петра Сергеевича Попкова, что всего через несколько месяцев будет спасать город от голодной смерти. И спасёт — но не всех, далеко не всех…

И всё-таки меня не отпускало ощущение какой-то странной незавершённости —никто не спорил о том, что делать сегодня, спорили лишь о том, кто именно должен это сделать.

А завтра при этом существовало словно бы само по себе.

Никто не произнёс слов «если фронт подойдёт к Ленинграду».

Никто не спрашивал, сколько дней город сможет прожить без подвоза продовольствия; никто не интересовался, не следует ли уже сейчас начать рассредоточение запасов — но не потому, что люди эти были недальновидны или неумны, просто сама постановка таких вопросов пока казалась невероятной.

Война существовала — но словно где-то отдельно.

Она уже влияла на количество вагонов, на перебои с поставками, на нехватку рабочих рук — однако всё ещё не воспринималась как сила, способная в один день изменить весь уклад жизни огромного города.

Я посмотрел через стол — Шорников сидел во втором ряду, вполоборота ко мне; перед ним лежала толстая папка с аккуратно разложенными закладками. Он почти не поднимал головы, время от времени делая короткие пометки остро заточенным карандашом. Один раз что-то тихо сказал сидевшему рядом человеку с генеральскими петлицами, тот кивнул, и оба снова уткнулись в бумаги.

Я перевёл взгляд на Василия Ивановича.

Он сидел неподвижно, положив ладони на нашу потёртую папку. Не делал записей, не оглядывался по сторонам. Только один раз, словно почувствовав мой взгляд, едва заметно кивнул.

Ждать оставалось недолго.

Закончился очередной доклад, закончились и вопросы к нему; Попков заглянул в лежавший перед ним листок.

— Принимается к сведению. Следующий.

Секретарь поднялся.

— Вопрос… о производстве пищевых дрожжей из древесного сырья. Докладчик — товарищ Шорников, Лесотехническая Академия.

Я заметил, как Шарков едва заметно выпрямился.

В зале, однако, почти ничего не изменилось — кто-то перелистывал записи, кто-то тихо переговаривался с соседом; военный в первом ряду снял очки и устало потёр переносицу.

Шарков сел.

Несколько секунд все молчали; над залом повис вопрос — слишком простой, чтобы отмахнуться, и слишком неудобный, чтобы ответить сразу.

Шорников принял вызов. Медленно снял очки, протёр их платком и снова надел.

— Разрешите ответить товарищу Шаркову?

— Отвечайте, — кивнул Попков.

— Отвечаю, — Пётр поднялся. — Я считаю, товарищ Шарков, что этим временем город не располагает.

По залу прошло едва заметное движение; я тоже не ожидал такого ответа. Пётр пошёл в контратаку, умело признавая очевидное, но выводы должен был сделать совершенно иные.

Я не ошибся.

— Именно поэтому, — продолжил Шорников, — мы не имеем права выдавать за готовую промышленную технологию то, что пока держится на мастерстве нескольких высококвалифицированных сотрудников отраслевого института.

Я заметил, как пальцы у Шаркова сжались в кулак.

— Сегодня ваши установки работают, — Пётр говорил всё увереннее. — Я этого не отрицаю. Более того, я совершенно согласен в тем, что вы добились серьёзного успеха. Но что произойдёт, если такую же установку соберут не ваши сотрудники и не ваши мастера? Если рабочий неверно приготовит кислоту? Если неопытная бригада не выдержит режим гидролиза? Если с дрожжами вместе в пищу попадут остаточные примеси? Если из-за неправильно установленной арматуры случится прорыв пара под высоким давлением?

Он обвёл взглядом зал.

— Сколько времени потеряет город тогда? И кто будет за это отвечать?

Вот теперь тишина сделалась совершенно иной.

Пётр не был ни дураком, ни вредителем; он не пытался доказать, что наша с Шарковым работа бесполезна. Он и впрямь нащупал слабое место — установка, однажды запущенная умелыми руками, установка, которую Макар Егорович Ступин холил и лелеял, словно младенца, и технология, которую можно без опасения передать десяткам предприятий — не одно и то же.

— Пётр Сергеевич, — произнёс Шарков, обращаясь к Попкову, — никто и не предлагает передавать предприятиям краткое описание на одной страничке и оставлять их один на один с проблемами, разбираться с ними по собственному усмотрению.

— Но именно это неизбежно произойдёт при поспешном развёртывании производства, — возразил Шорников. — Каждый завод начнёт приспосабливать то оборудование, которое у него имеется. Каждый начнёт менять режимы как сочтёт нужным, потому что оборудование будет у всех разное. Один снизит расход кислоты, другой сократит время гидролиза, третий вообще решит, что очисткой можно пренебречь. Через месяц мы получим не одну технологию, а десяток различных — и никто не сможет отвечать за результат.

— А через два месяца, — спокойно ответил Шарков, — мы получим одну хорошую технологию и два потерянных месяца.

Шорников поморщился.

— Вы, Василий Иванович, всё время противопоставляете работу и ожидание. Вы, дескать, «работаете», а мы, дескать, собираемся на лаврах почивать. Но мы не предлагаем ждать, сложив руки — мы предлагаем сперва установить режим, составить и утвердить рабочие регламенты, проверить продукт и только после этого тиражировать установку.

— А до тех пор?

— До тех пор вести опытные работы.

— И не давать продукцию?

— Не выдавать опытный продукт за промышленный.

Попков, до сих пор слушавший их молча, поднял карандаш.

— Так. Хватит.

Оба замолчали.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал он. — Товарищ Шарков предлагает выпускать то, что уже можно получить, и совершенствовать производство в ходе работы. Товарищ Шорников предлагает сначала добиться такого режима, который можно без риска передать другим предприятиям.

— Совершенно верно, — подтвердил Шорников.

— В основном верно, — сказал Василий Иванович.

Попков подозрительно воззрился на него.

— Что значит «в основном»?

— Мы тоже разрабатываем технологические режимы, регламенты, инструкции и способы контроля. Разница лишь в том, что мы не считаем необходимым останавливать при этом уже работающие установки. Мы выдаём дрожжи, сушим, закладываем на хранение — уже сейчас.

— Ага! — сказал Попков. — И вы ручаетесь за качество вашего продукта?

— Да, — без малейшего колебания сказал Шарков. — Я ручаюсь за качество продукта с тех четырёх установок, что уже работают.

— А вы что скажете, товарищ Шорников?

Шорников снова поднялся, и на этот раз в его движении уже не было прежней неторопливости.

— Товарищ председатель, речь идёт не только о различии наших мнений. Вопрос о порядке проведения работ уже рассмотрен бюро Ленинградского обкома партии.

Он открыл папку.

— Решение принято именно потому, что параллельная разработка неизбежно ведёт к распылению сил, оборудования и материалов. Обком партии принял совершенно однозначное решение.

Попков протянул руку.

— Давайте взглянем.

Шорников подошёл к столу, передал документ.

Попков пробежал глазами первые строки.

— «В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей сосредоточить под единым научно-техническим руководством…» — прочитал он вслух, — «Кафедры гидролизных производств Лесотехнической академии».

— Да, товарищ председатель. Всё так и было.

— На момент принятия решения установки товарища Шаркова уже работали?

Шорников помедлил.

— Насколько мне известно, об их работе обкому сообщено не было.

Попков повернулся к Шаркову.

— Почему?

— Потому что мы ещё налаживали производство.

— Значит, для доклада обкому оно было ещё недостаточно налажено, а для выпуска пищевого продукта — уже достаточно?

Этот удар был куда сильнее, чем всё, сказанное Шорниковым.

Шарков не отвёл глаз.

— Для выпуска опытных партий — достаточно, но не для доклада о завершённой технологии.

— А сегодня?

— Сегодня все четыре установки работают устойчиво. К тому же мы передали товарищу Шорникову все затребованные им материалы. Штамм, полученный нашим сотрудником, все лабораторные протоколы, все результаты экспериментов. Передали совершенно официально, по акту, вот он, — теперь настала очередь Шаркова продемонстрировать бумагу. — Вот здесь, внизу, Пётр Петрович — это ведь ваша подпись?

— Моя, — Шорников не пытался отпираться. — Да, вы передали, Василий Иванович — но не остановили работы!..

— Так, постойте, погодите! — вмешался Попков, глядя в обкомовскую бумагу. — Слушаю вас, товарищи и никак в толк не возьму — так что конкретно требовалось сделать во исполнение этого решения? Передать документацию?.. Это было сделано. Или вы, товарищ Шоников, настаиваете на том, чтобы остановить установки товарища Шаркова?..

— Товарищ председатель, это решение принято не случайно, — заговорил Шорников. — Мы все понимаем, что ресурсы города ограничены. Если каждый коллектив будет самостоятельно строить установки, приспосабливать оборудование, разрабатывать собственные режимы, самостоятельно расходовать сырьё и материалы, мы неизбежно получим дублирование работ. Именно поэтому обком и принял решение…

— Я уже понял, что обком принял решение, — нетерпеливо прервал его Попков. — И ваши резоны я тоже понял. Я спрашиваю, что нужно сделать во исполнение этого решения?

В зале вновь наступила полная тишина.

Шорников ответил не сразу; я видел его бледное лицо и поблескивавшие бисеринки пота.

— Я полагаю, товарищ председатель, что вопрос должен быть решён в соответствии с постановлением обкома.

— Это не ответ, — Попков в упор глядел на Шорникова. — Прошу ответить чётко, однозначно и по делу.

Пот уже катился у Пети по вискам и щекам.

— Р-работы должны быть сосредоточены… под единым научно-техническим руководством…

— Опять? — громыхнул Попков. — Товарищ Шорников, вы не можете ответить на простой вопрос⁈ Виляете, уклоняетесь?..

— Н-необходимо п-прекратить п-параллельное ведение р-работ… — выдавил Пётр, заикаясь.

— Хватит! — Попков раздражённо хлопнул ладонью по столу. — Хватит этой сказки про белого бычка!.. Товарищ Шорников, видать, мне придётся сказать вам прямо, по-большевистски, как учит нас товарищ Сталин — вы просто хотите, чтобы руководство всеми работами было бы передано вам? А товарищ Шарков перешёл бы к вам в подчинение?..

На Шорникова было жалко смотреть. Пот лил с него уже градом.

Повисла тяжёлая пауза. Попков поднял брови, взглянул на Шорникова, первёл взгляд на Шаркова.

И тут я поднял руку.

«Не спорить. Заставить их самих задавать вопросы».

— Разрешите, товарищ председатель?

Попков удивлённо взглянул на меня, но я уже поднимался.

— Александр Шереметьев, сотрудник ВНИИГСа…

— Товарищ Шереметьев получил тот штамм, о котором я уже упоминал, — быстро вставил Шарков. — Именно товарищ Шереметьев отвечал за непосредственное ведение работ и именно он передавал товарищу Шорникову все рабочие материалы. Больше того, это была инициатива товарища Шереметьева привлечь Петра Петровича к данному исследованию.

— Ясно, — сказал Попков. — Говорите, товарищ Шереметьев.

До этого момента Шарков и Шорников спорили, Попков задавал вопросы, остальные слушали. Теперь все смотрели на меня — на младшего лаборанта, которому следовало бы сидеть тихо и записывать.

— Товарищи, как я понял, здесь предлагается закрыть уже действующее производство, прекратить накопление ценного пищевого продукта — ведь по содержанию белка дрожжи не уступают мясу, а в пересчёте на сухое вещество превосходят его?.. — подхватил я.

В зале поднялся шум. Сравнение с мясом — это здесь понимали.

— Закрыть только потому, что «отсутствуют утверждённые регламенты»? Всегда можно взять пробу сухих дрожжей и проверить. Любой пищевой комбинат всё равно обязан это делать. Я понял бы ваши возражения в мирное время, но у нас война!.. И враг…

Я сделал паузу.

Меня поняли — взгляды опускались, люди мрачно и озабоченно вздыхали.

Здесь знали истинное положение на фронте. Здесь знали, что бои идут на Лужском рубеже и наши войска сдерживают гитлеровцев действительно из последних сил.

— Так, — вновь проговорил Попков. — Значит, товарищ Шереметьев, вы говорите, что готовы работать, производить пищевые дрожжи — и одновременно отрабатывать необходимые регламенты?

— Совершенно верно, товарищ председатель. Скажу больше — опыт наш надо как можно скорее распространять на другие заводы города. Их много, несколько десятков, где есть подходящее оборудование и квалифицированные кадры. Мы подготовили список…

Шарков с ловкостью циркового фокусника извлёк из папки лист с отпечатанным Ленкой списком.

— Мы готовы отправить команды специалистов, которые помогут оперативно наладить производство. Это не так сложно — мы написали рабочий… регламент, только, — я усмехнулся, — он нигде не утверждён пока.

По залу пронёсся быстрый смешок.

— Это хорошее предложение, — согласился Попков. — Я уверен, что товарищ Шорников не откажется помочь вам в этом деле.

Бледный Пётр мелко закивал.

— Кстати, товарищ Шорников, в решении обкома сказано, что вам передано научное руководство проектом, — продолжал председатель, — а как вы его осуществляли на практике? Какую помощь получили от вас товарищи из Гидролизного института? Вот товарищ Шереметьев вам передал некие дрожжи, я правильно понимаю? И акт об этом есть. А вы — вы что сделали? Как вы помогли товарищу Шереметьеву?

Шорников сидел ни жив, ни мёртв — поистине, краше в гроб кладут.

— Мы начали… разрабатывали… — булькнул Петя. — Наша установка…

— Иными словами, вы не сделали ничего, — резюмировал Попков. — Прекрасно, просто прекрасно!.. Ладно, с вами мы разберёмся позже — товарищ Шереметьев, вы хотите ещё что-то сказать?

— Так точно, товарищ председатель, — я набрал воздуха в лёгкие, словно собираясь нырнуть. — Мне кажется… мы сейчас спорим совсем не о том.

— Объясните, — потребовал Попков, глядя на меня в упор.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.