# Микробиолог. Спасти Ленинград.

Ник Перумов, Валерий Гуров

Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.

Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.

В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.

Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.

Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.

## Глава 1

23 июня 1941 года


Я проснулся за несколько минут до звонка будильника.

И впервые за эти два дня понял, что проснулся по-настоящему. На этот раз я не выплыл из горячечного бреда, где Ленинград сорок первого путался с моей прежней жизнью, чужая память била короткими вспышками, а лица людей над кроватью казались одновременно родными и незнакомыми.

Сегодня я больше не провалился обратно в мутную темноту, едва открыв глаза.

Ночью температура наконец отпустила. Мать поила меня какой-то горькой аптечной дрянью, ставила на тумбочку воду, щупала лоб и шептала отцу, что Сашенька будто совсем не свой.

Она была права.

Сашенька теперь и впрямь был не совсем свой.

Чужое тело оставалось слабым, ватным и болезненным, будто из него вынули стержень. Зато голова стала ясной. А ясная голова твердила одно: сегодня у меня последний шанс. Именно сегодня малую автоклавную должны начать разбирать. Если я не встану сейчас, то к вечеру от моего первого настоящего плацдарма останутся голые стены, снятые фланцы и унылый акт о демонтаже.

Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам квартиры. За стенкой негромко переговаривались родители, звякала посуда. Хлопнула дверь, проскакала по коридору Лизёнок, Лиза, Елизавета, младшая сестрёнка, школьница.

Всё совершенно обыденное. Узкая кровать, книжный шкаф напротив, письменный стол у окна.

Чернильница с малахитовым медведем — папа с Урала привёз, вспомнил я памятью прежнего Александра. Память эта шла неровно: то открывала целый кусок жизни, то оставляла чёрную дыру там, где должен был быть простой ответ.

Я скинул одеяло, сел. Комната осталась на месте. Чужая память тоже — хоть и с дырками.

Живу я в Ленинграде, зовут меня Александр Шереметьев, мне девятнадцать лет. Нет, не из «тех» Шереметьевых, из их крепостных. Но «графьём» прежнего обладателя этого тела дразнили в школе всё равно, драться приходилось немало.

Только что он, а теперь уже я окончил химико-технологический техникум, получил распределение в гидролизный институт младшим лаборантом. И слёг где-то в середине июня, да так, что прежний Шереметьев, похоже, уже не пришёл бы в себя. А вот я, оказавшись в его теле, выкарабкался, хотя пришлось тяжко. Первые дни болезни я вовсе думал, что попал в ад и всё это — расплата за грехи прошлой жизни. Грехи там и правда были, а кто не без греха? Но прошлую жизнь я закончил так, чтобы самому было не стыдно. Пацанам на передке помог — истощение штука страшная, а бойцы сидели в укрепе больше месяца и были на грани. Так вот — наших ребят я спас, а сам… впрочем, теперь это и не важно. Родине я свой долг отдал.

Теперь судьба определила мне новый шанс, и им я собирался воспользоваться во что бы то ни стало.

На перекидном календаре у нас 23 июня 1941 года, понедельник.

Второй день войны. И первый день, когда я мог идти сам. Плохо, через слабость, но мог. А значит, обязан был успеть раньше Капитона Иваныча Сальникова и его рабочих.

На кухне за дверью шипел примус. Газа здесь нет, пока ещё нет. Из угла кухни негромко забубнил голос диктора, до неприятного спокойный, и от этого каждое слово звучало как-то особенно тяжело. Снова говорили о вероломном нападении Германии, о городах, подвергшихся бомбёжке, о Красной Армии, вступившей в бой…

Трах-бах, дзынь, тресь — что-то упало, кажется, разбилось.

— Лизавета!.. Кому по рукам кривым надаю⁈ Война началась, где теперь миску такую достанешь⁈

— Мам, я не виновата! Мам, она сама из рук выскочила!..

Ага, сама. Так, но сестрёнку пора спасать, мама у нас женщина решительная.

Я поспешно натянул летние парусиновые штаны, рубаху, двинулся на кухню.

У примуса там возилась женщина лет сорока, стройная, не потерявшая красоты. Мама. Мама Александра и… смутно на кого-то похожая. Где-то я видел это лицо, в совсем другой жизни, но где?..

Лицо у неё вытянулось.

— Саша? Ты куда это?

— На работу.

— На какую ещё работу? — она даже ложку опустила. — Ты вчера до уборной еле дошёл. Садись, сейчас кашу дам.

Мужчина, уже застёгивавший рубаху, обернулся от окна. Отец. Ему, наверное, сорок пять. Лицо словно резцом из дуба, резкое, решительное. И его я тоже видел!.. И тоже не помню где!..

— Мать права, Александр. Отлежишься день. Институт без тебя не рухнет.

Рухнет, подумал я. Не весь институт, конечно. Только то, что мне нужно было в первую очередь.

На столе, застеленном клеёнкой в зелёную клеточку, — скудноватый завтрак. Каша, хлеб, чай. Сахар в вазочке. Несколько конфет.

Лиза, девчонка лет одиннадцати-двенадцати, тянет руку и тут же получает шлепок.

— Ты свою уже съела!..

Я на миг зажмурился.

— Мам, не слопай Лизёнку живьём.

Так, разбитая миска — это, конечно, мелочь. Куда важнее — есть ли тут вообще какие-то запасы?..

Квартира отдельная, в те годы немалая редкость.

Кухонный шкаф, белые дверцы. Я распахнул их, заглянул внутрь.

Мука, крупы, соль, сахар. Немного.

— Мама, сегодня надо идти в магазины. Пока всё не скупили. Вот деньги, — я раскрыл кошелёк, выложил наличность. Хорошо, что зарплату успел получить до болезни… — Никаких возражений. Сахар бери, крупу, макароны, консервы. Всё, что может храниться.

Отец, явно удивлённый, медленно повернулся ко мне.

— Ты чего это, Сашок, раскомандовался?

— Так надо.

— Кто сказал?

— Я сказал.

На кухне стало тихо. Даже Лиза перестала тянуться к конфетам. Отец нехорошо так прищурился.

— В этом доме я пока ещё хозяин.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и прошу тебя пойти с мамой. Одной ей всё не унести.

— Да с чего ты взял, что надо хватать продукты?

— Не хватать, — я медленно покачал головой. — Покупать за честно заработанные деньги, пока есть возможность.

Мама тревожно смотрела на меня.

— Саша, что-то ты, дорогой, после болезни сам на себя не похож.

— Похож, — твёрдо ответил я. — Просто время уже терять нельзя. Сегодня в городе все в магазины бросятся, а завтра на полках ничего не останется. Пап, тебе ж в вечернюю смену?

— В вечернюю, — буркнул он.

— Значит, успеете за продуктами сходить.

Отец хотел возразить, но я уже убрал кошелёк, оставив им деньги.

— Потом все споры, потом. Мне в институт надо — сегодня оборудование снимать собрались, а его отдавать нельзя. Так что вернусь — поговорим.

Мама растерянно хлопала ресницами, косясь на тарелку с кашей.

— Ты бы поел хоть, Саша…

— Ничего, спасибо, не помру. Хлеба вот с собой заверни, по дороге перекушу. И ещё, — я повернулся к отцу. — Соберите сумку на случай тревоги. Документы, деньги, вода, сухари, что-то тёплое для Лизы. Чтобы не искать ночью.

— Саша, ты уже совсем разошёлся, — хмуро сказал отец. — Ночью повыло и что? Побудили людей, нервы потрепали, потом отбой дали. Немец до Ленинграда не долетит.

— Пусть не долетит. Тогда сумка просто постоит у двери.

— У двери у нас теперь склад будет? — недовольно буркнул он.

— Лучше склад у двери, чем беготня по квартире под сирену.

Мама, отец, Лиза — семья, которой у меня в прежней жизни уже не было. И довоенный клан Шереметьевых, от которого до моего времени дожил один я. Большинство сгинет здесь же, в Ленинграде, в блокаду. Если я ничего не сделаю, они тоже станут частью этой зимней статистики.

Танков у меня не было, дивизий тоже. Немецкие удары я не остановлю, даже если стану трубить о них на каждом углу. Зато у меня было другое оружие — знание того, что в Ленинграде начнут делать слишком поздно.

Я молекулярный биолог, но и в классической микробиологии тоже не чужой человек. Дрожжи, гидролизаты, стерильные среды, спирт — всё это сейчас звучало почти смешно на фоне фронта, самолётов и танков. Но зимой смешного уже не будет. Зимой за лишний источник белка, витаминов и стерильного материала будут цепляться зубами.

И автоклавы.

Особенно автоклавы.

Старые, тяжёлые, медные, с облупленной арматурой и паропроводами, которые нормальный хозяйственник давно бы списал. Через несколько месяцев за таким «старьём» будут гоняться по складам, свалкам и вторцветмету. А у нас оно стояло подключённым.

Пока стояло.

Поэтому сегодня мне было нельзя болеть.

Летнее утро встретило меня привычным ленинградским шумом.

По Толмачёва спешили прохожие, возле газетного киоска на углу с Ракова собралась небольшая очередь.

Я ускорял шаг. Город всё ещё живёт почти обычной жизнью. И одновременно уже совершенно иной: точно незримый саван лёг на с детства знакомые улицы и площади. Они ещё не знают, что будет твориться здесь полгода спустя.

По Невскому — то есть проспекту 25 Октября — шли трамваи. Подошёл мой, «12». Я заплатил 15 копеек мрачному кондуктору.

Мозг лихорадочно работал.

Я снова и снова прокручивал порядок действий. Сначала — малая автоклавная. Остановить демонтаж. Потом — каталог культур у Ленки Крыловой. Если дрожжи в коллекции живы, у меня появится второй рычаг. Если не живы — надо будет искать другие коллекции, пока они ещё доступны.

Главное — успеть до того, как рабочие снимут первый аппарат окончательно.

Наряд пришёл ещё в начале прошлой недели, и молодой Шереметьев успел забрать из малой автоклавной рабочие журналы вместе с остальным лабораторным имуществом. Тогда он послушно освободил место. Сегодня я собирался забрать его обратно.

Отключать и разукомплектовывать они собрались!..

Ага, так я вам и дал!

Трамвай оставил меня на Большой Зеленина, несколько минут спустя я уже сворачивал на Лодейнопольскую.

Райончик там был, конечно, «тот ещё». Неухоженный, старая брусчатка; сам институт стоял на углу с Пудожской — двухэтажное здание, он же главный корпус, а вдоль Лодейнопольской — одноэтажные мастерские, котельная, заезд в хоздвор.

Всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть в памяти Александра Шереметьева, — за исключением тройки полуторок у ворот. Окна первого этажа раскрыты, оттуда доносился металлический лязг.

Я махнул пропуском на проходной. Так, кажется, уже начали…

По коридору деловито сновали люди в замасленных спецовках, на полу — мотки кабеля, какие-то доски, инструменты; двое работяг тащили стремянку, за ними третий нёс здоровенный трубный ключ, торжественно, «словно поп кадило», как сказала бы Ленка, наш секретарь комитета комсомола.

Ленка, Ленка… Ай, товарищ Шереметьев, какие несвоевременные, даже аполитичные мысли!..

Знакомый голос донёсся из автоклавной раньше, чем я дошёл до двери.

— Да какой из него работник, Катенька, — весело говорил Капитон Иваныч. — Мальчишка после техникума, без году неделю на месте не работает, а уже вид умирающего профессора. Ещё на прошлой неделе, говорят, пластом лежал. Не выйдет он сегодня. И завтра не выйдет. А участок простаивать не должен.

Кто-то из рабочих хохотнул.

— Так у него же больничный наверняка оформлен? Может, подождём? — спросила Катя неуверенно.

— Конечно, оформлен, дорогуша, как же иначе? Сами знаете, по Указу двадцать шесть — шесть, о прогулах, теперь с этим всё очень строго. Советская власть больных не бросает, но и оборудование ждать не будет.

В открытой двери малой автоклавной я увидал Капитона Ивановича Сальникова.

Завотделом капитального строительства оказался именно таким, каким его помнила память Александра. Невысокий, кругленький, подвижный до невозможности — казалось, он ухитрялся одновременно оказываться сразу в нескольких местах: то подскакивал к рабочим, то проверял какие-то бумаги, то высовывался в окно и командовал что-то шофёрам на улице, успевая при этом ещё и любезничать с лаборантками.

— Любимые мои, вы только проход не загромождайте, — убеждал он двух девушек, державших папки с документами. — Сейчас всё быстренько закончим, и будет у вас красота тут необыкновенная.

Лаборантки переглянулись.

Та же Катя, с длинной пушистой косой, тихонько и робко спросила:

— Капитон Иванович, а новые автоклавы уже привезли?

— Привезут, дорогуша. Обязательно привезут.

— То есть их ведь пока ещё нету…

— Значит, будут. Непременно будут! — Сальников только отмахнулся. — У нас всё по плану, милые мои, всё по плану!.. Вот, у меня сказано — «старое оборудование демонтировать, место для нового расчистить». Тут и говорить не о чем!..

Половину комнаты, наверное, заполняли старые массивные автоклавы, вертикальные цилиндры высотой метра два каждый, опутанные трубами, с многочисленными вентилями.

Это был мой участок. Не по должности, конечно, — младший лаборант не владеет участками. Но именно здесь молодой Александр Шереметьев был приставлен и считал эту комнату своей первой настоящей работой в институте. Тут, вспомнил я опять же памятью того Александра, раньше гидрировали растительные масла.

А теперь, пока я тут с температурой валялся, мою работу решили по винтику разобрать.

Сейчас возле одного из автоклавов уже возились рабочие — паропровод наполовину разобран, главный манометр снят, фланцы и крепёж на полу.

Второй автоклав ожидал своей очереди, третий пока ещё оставался подключённым.

Я шагнул ближе.

Рабочий с ключом застыл у фланца. Катя резко обернулась. Капитон Иваныч моргнул, улыбка на миг съехала с лица, но тут же вернулась обратно — шире прежнего.

— Доброе утро, Капитон Иванович.

— А-а-а! Александр Сергеевич! — пропел он так радостно, будто и не он только что списывал меня в утиль. — Да вы прямо ожили! А мы уж думали, как без вас справляться-то станем? Как здоровьечко, дорогой мой?

— Нормально всё.

— Вот и прекрасно. Люблю бодрых людей. Война войной, а работу никто не отменял.

Он ещё разок широко улыбнулся, снова поворачиваясь к рабочим.

— Лапочки мои, трубопровод этот тоже снимайте.

— Подождите, — сказал я. — Капитон Иванович, Катя вот правильно вопрос ставит — новое оборудование уже поступило?

— Нет ещё, — Сальников нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Александр Сергеевич, вы…

— Тогда демонтаж останавливаем, — перебил я.

Капитон Иваныч перестал улыбаться.

— Простите?

## Глава 2

— Останавливаем демонтаж до поступления новых автоклавов.

— Александр Сергеевич, — сказал он уже другим тоном, — вы, кажется, после болезни ещё не вполне понимаете обстановку. У меня подписанный наряд и план-график. Машины заказаны. Рабочие выделены.

— Вижу.

— А вы кто вообще, чтобы всё это останавливать? — наскочил он на меня.

— Сотрудник, на чьём участке вы снимаете рабочее оборудование.

— Участок институтский, — отрезал Капитон. — Не ваш личный. Да и не припомню, чтобы у вас на прошлой неделе вопросы по этой части были!

Возмущался он не на пустом месте — прежний Сашка безропотно подписал всё, что ему подсунули, и никаких сомнений у младшего лаборанта не возникло.

— Так что, товарищ Шереметьев, не забывайтесь, — бросил Капитон, поворачиваясь к рабочим с явным намерением скомандовать, мол, продолжайте.

Но я снова вырос перед ним.

— Капитон Иванович, а как институту план выполнять, если старое оборудование вы уже снимите, а нового нет? Когда оно ещё поступит, вы знаете? И откуда?

— Скоро. Совсем скоро, дорогуша! — ответил он с таким лицом, будто отмахивался от назойливой мухи. — Из Минска.

Из Минска. К Минску уже рвутся две танковые группы фрицев. Дороги будут бомбить, по ним на восток хлынут толпы беженцев. Какие тут, к чёрту, автоклавы?..

— У нас война второй день идёт, Капитон Иванович, — я не отступал. — А если поставка сорвётся?.. Задержится просто? Ясно же, что войска надо в первую очередь везти, танки, снаряды!..

На этот раз Сальников ответил не сразу. Огляделся на работяг и девчат-лаборанток.

Взял меня под локоть и отвёл чуть в сторону.

— Вы молодой, в институте всего ничего, а я двадцать лет здесь работаю, — запыхтел он недовольно. — Вы ответственность-то понимаете, а? План нам сорвать хотите? План по капитальному строительству?

Это милейший Капитон Иванович меня на пушку пытался взять. Смена оборудования — отнюдь не «капитальное строительство».

— Планы мы и так сорвём, если старые автоклавы снимем, а новых не появится. А ведь автоклав — это такая машинка, что не только паром пыхтеть может, «у автоклава я и моя Клава, а за стеклом — стерильное бельё», песенку нашу забыли?.. Стерилизовать материал для госпиталей, например, где станем?

Я вывернулся из его захвата.

— И не говорите мне, что, дескать, и так всего хватает. Хватит — прекрасно. А если нет? С кого спросят?.. А с вас, Капитон Иванович, и спросят!.. Мол, зачем демонтировали хоть и старое, но вполне рабочее оборудование, если замены ещё не приняли.

Капитон Иванович слегка побледнел и явно заколебался.

— Так, так, Александр Сергеевич, понимаю вас, дорогой мой…

Ага! Я уже не «лапочка» и не «дорогуша», отлично.

— План, конечно, закон, выполнять надо… так ведь и у меня план тоже имеется… кто за его срыв ответит?..

— Никто отвечать не будет, Капитон Иванович. Всё, война, теперь планы совершенно другие.

— Ха! Другие! Да кто это вам сказал, милейший Александр Сергеевич?

— Комсомольское правосознание! — с серьёзной гримасой на лице заверил я. — Мне не верите, Капитон Иванович — пойдём к начальству. Доложим все обстоятельства. И я обязательно скажу, товарищ Сальников, что разбирать вполне себе пригодное оборудование, пока не пришло новое, сейчас, в военное время…

— Ладно! Ладно! Хватит, — замахал руками Капитон Иванович. — Давайте докладную напишем… на имя директора… Как он распорядится…

— Докладную напишем. А демонтаж пока остановим. Шофёров лучше на угольные склады отправить, накладная нужна будет.

— На угольные склады?.. — Сальников недоумённо наморщил лоб.

— На склады, да. Автоклавам пар нужен, а пар — он из котельной. А котельная на чём? На угле. И хорошо, что на угле…

Да, хорошо, потому что и на дровах работать сможет. И на торфе, после некоторых переделок.

— Ну будет вам, будет, — плаксиво вздохнул Капитон Иванович. — Уговорили. Но докладную идёмте писать! И… вы же понимаете, товарищ Шереметьев, что, в случае чего, отвечать за всё придётся именно вам?

— Прекрасно понимаю. Пошли в приёмную. А вы, — я обернулся к рабочим, — первый автоклав обратно мне подключите. Всё ясно?

Старший рабочий, широкоплечий мужик с седой щетиной, медленно опустил ключ.

— Это как же понимать? Нам наряд дали разбирать.

— Теперь будет распоряжение приостановить, — пояснил я.

Рабочий усмехнулся.

— Раз такой грамотный, сам и крути гайки, товарищ лаборант. А мы без бумаги туда-сюда железо таскать не нанимались.

Капитон Иваныч оживился, но я не дал ему вставить ни слова.

— Весь крепёж на место, манометр подключить, да чтобы не на живую нитку, а как следует! Фланцы чтобы все были затянуты, приду — проверю. До письменного распоряжения автоклавы и пальцем не трогать.

Старший прищурился.

— Ловко командуешь, товарищ младший лаборант.

— Работа такая. Чтобы потом всем не переделывать.

Он помолчал, сплюнул в сторону ящика с инструментом, но спорить больше не стал.

— Ладно, мужики, собираем обратно! Манометр назад, фланец как следует. А бумагу, товарищ лаборант, чтобы сегодня нам показали.

Девчонки-лаборантки глядели на меня с каким-то совершенно новым интересом.

Но мы уже шли с Капитоном Ивановичем составлять докладную.

Докладную мы писали почти час — и первые двадцать минут Капитон Иваныч пытался изложить всё так, чтобы в случае чего крайним оказался исключительно я.

Он вывел аккуратным почерком:

«По инициативе лаборанта Шереметьева А. С. демонтаж малой автоклавной временно приостановлен…»

— Нет, — сказал я.

Ручка замерла.

— Что значит «нет», Александр Сергеевич?

— Зачёркивайте.

— Александр Сергеевич, — мягко проворковал Капитон. — Инициатива ведь ваша.

— Решение наше, — поправил я. — Вы со мной согласились.

Капитон Иваныч посмотрел на меня уже без всякой доброты.

— Я согласился оформить вашу точку зрения, — просипел он.

— Нет. Вы согласились, что демонтаж действующего оборудования до поступления нового создаёт риск остановки работ института. Так и пишем.

Он поджал губы, зачеркнул строку и начал заново:

«В связи с предложением лаборанта Шереметьева…»

— Тоже нет.

— Да что же вам всё не так?

— Пишем: «В связи с отсутствием на площадке нового оборудования, необходимостью сохранения действующих производственных мощностей и риском остановки работ института просим временно приостановить демонтаж малой автоклавной до поступления, монтажа и приёмки новой аппаратуры».

Капитон Иваныч даже ручку отложил.

— Вы понимаете, что это уже совсем другой смысл?

— Именно поэтому так и пишем.

— А если новое оборудование придёт через неделю? — искренне возмутился Капитон.

— Тогда все порадуются вашей предусмотрительности. Старое снимем после приёмки нового, — объяснил я.

— Моей предусмотрительности?

— Разумеется. Вы же завотделом капитального строительства. Кто ещё мог вовремя поставить вопрос о сохранении действующих мощностей?

Капитон Иваныч долго смотрел на меня. Он уже понял, что свалить ответственность на себя я не дам.

— Ловкий вы стали после болезни, Александр Сергеевич.

— Температура спала, голова заработала. Пишите, товарищ Сальников, у нас ещё работы полно.

Когда мы наконец вышли из директорской приёмной, выглядел Капитон Иванович изрядно утомлённым.

— Ну и напугали вы меня, Александр Сергеевич, — признался он, делясь причинами своей сговорчивости. — Нет ли тут, говорите, вредительства… У меня аж сердце ёкнуло.

— Я же не про вредительство говорил.

— А про что же ещё? Если начальство такую бумагу увидит, первым делом именно про вредительство и подумает.

Он вздохнул.

— Ладно. Автоклавы ваши стоят пока. Довольны?..

— Очень. Спасибо вам, Капитон Иванович, за сознательность вашу и за содействие. Вот увидите, очень пригодится нам оборудование это.

— Н-да? А вдруг новое привезут, а у нас площадка не готова?..

— Вот я и отвечу тогда, — я глядел на него сверху вниз, уверенно и без тени сомнений.

Капитон Иваныч улыбнулся почти по-отечески ласково.

— Молодость — прекрасная вещь. Очень помогает человеку верить, что он всё рассчитал.

— А опыт помогает вовремя подписывать правильные бумаги, — ответил я.

Улыбка у него дрогнула и медленно сползла с лица.

— Посмотрим, Александр Сергеевич. Обязательно посмотрим. Ну а пока пойдёмте работать оба, дорогой мой. И хорошо бы без новых революционных предложений хотя бы до обеда, а?

Я пообещал подумать и направился на лабораторный этаж.

Следующей целью была Ленка, точнее, Крылова Елена Павловна, наш секретарь комитета комсомола, а одновременно хранитель коллекции дрожжевых и бактериальных культур института.

Сочетание, на мой взгляд, довольно необычное.

Впрочем, память Александра Шереметьева уверяла, что ничего необычного тут нет.

Ленка училась на вечернем биофаке университета, пришла работать в институт года три назад, каким-то образом ухитряясь одновременно заниматься общественной работой, вести учёт культур и ставить какие-то эксперименты.

Сам молодой Шереметьев к ней явно был неравнодушен.

Судя по воспоминаниям, пару раз провожал домой, пытался приглашать в кино, но без особого успеха.

Ленка относилась к нему доброжелательно, но не более того.

Поэтому, когда я появился на пороге под чёрно-золотой вывеской «Лаборатория хранения культур», посмотрела она на меня с явным подозрением.

— Привет, Саша. Что случилось?

— Ничего, кроме войны.

Она хмыкнула.

— Говори сразу, чего тебе надо.

Я невольно усмехнулся.

— Мне много чего надо, Лена. Даже не знаю, сумеешь ли помочь.

Ленка вскинула бровь.

— Чего это я — да не смогу? Что нужно? Только, Шереметьев, если это ты таким хитрым образом меня, несмотря ни на что, в кино пригласить опять пытаешься…

Я сощурился.

— Нет, не пытаюсь. Даже в мыслях не имел.

Кажется, ей это не слишком понравилось, но перехватить инициативу я ей не дал.

— Мне нужен каталог нашей коллекции дрожжей. Все штаммы, все характеристики.

— В каталоге и есть все характеристики, — Ленка глядела на меня пристально и тоже с каким-то удивлением.

— Отлично. Дашь?

— Нет, конечно!

— Почему?

— Потому что это каталог коллекции, а не библиотечная книжка. Ты технолог, Саша. Культуру от чайного гриба отличишь, конечно, но у нас не проходной двор, журнал учёта кому попало не выдаём, — заявила она с важностью.

— Мне не чайный гриб нужен. Мне нужно понять, какие дрожжи у нас есть.

— Зачем? — Ленка сдвинула брови домиком.

— Автоклавы я на сегодня отбил. Теперь надо понять, чем их можно будет загружать, если институту поставят задачи по пищевым или госпитальным направлениям.

От такого ответа Ленка явно чуть растерялась.

— Ты это серьёзно?

— Более чем.

— Без Лебедева я тебе журнал не отдам.

— Отдавать и не надо, Лен. Покажи здесь, посмотрю при тебе.

Она смотрела на меня долго, с подозрением, явно ожидая более развёрнутых объяснений.

— Есть идеи на рацпредложение. Или ты забыла, что Лебедев мой как раз дрожжами занимается? — пояснил я чуть более развёрнуто. — Вернуться и сказать, что мне товарищ Лена каталог не даёт?

Алексей Николаевич Лебедев, кандидат наук, был непосредственным начальником молодого Шереметьева.

— Ясно. А почему он не запросил, как положено?

— Потому что времени нет, — отрезал я. — Война. Завтра, может, мы все на фронт уйдём. Не до бумажек.

Конечно, объяснить настоящую причину Ленке было невозможно.

— И потому сейчас самое время навести порядок в том, что у нас есть.

— Так ты поэтому с утра с Сальниковым сцепился?

Я невольно насторожился.

— Уже весь институт знает?

— Конечно, — она неожиданно рассмеялась. — Смертельный номер!.. Только один раз!.. Александр Шереметьев спасает автоклавы от отдела капитального строительства. Последняя новость сезона.

— Очень смешно, — бросил я. — Только автоклавы нам тоже нужны. Но ты зубы мне не заговаривай, Ленка! Я жду каталог.

Ленка долго на меня смотрела, то снимала очки, то вновь надевала.

— Ладно, — наконец сказала она. — Каталог покажу. Но если выяснится, что это всё-таки очередная попытка пригласить меня в кино, я тебя прибью.

— Договорились. Тем более что в кино сейчас всё равно некогда ходить.

— Вот именно. И всё-таки, Саша… Ты сегодня какой-то совсем другой.

Я пожал плечами.

— Говорю ж тебе — война.

Ленка медленно кивнула и впервые за весь разговор не нашла, что ответить.

— Держи.

— Вместе будем смотреть?

Ленка закатила глаза — мол, иди уже.

## Глава 3

В обед нас всех позвали на митинг. Я помнил — 23 июня они шли повсеместно, на всех заводах, во всех учреждениях.

Зала в небольшом и старом здании института не было, мы все собрались в фойе у входа; оно заполнилось до отказа. Научные сотрудники, инженеры, лаборанты, рабочие мастерских, бухгалтерия, хозяйственная часть. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и по большей части молчали.

— Добровольцев сегодня записывать будут? — спросил где-то за моей спиной молодой голос.

— Куда тебя записывать, у тебя очки минус шесть, — буркнул кто-то из рабочих.

— Сахар уже по два кило в руки дают, — услыхал я краем уха двух бухгалтерш. — Я утром заходила, очередь до угла.

— Бросьте вы, — отозвался старик из мастерских. — Неделю, другую — и немца назад погонят. Не впервой ведь.

К лестнице вынесли длинный стол, накрыли алым сукном; появились директор, его замы, другое начальство.

Директор начал речь, и оказалась она именно такой, что я ожидал, о чём не раз читал в книгах, видел в кино.

Звучали знакомые слова — о вероломном нападении германского фашизма, о героической борьбе и сплочённости советского народа, о верности делу партии Ленина — Сталина…

Потом выступал секретарь парторганизации, за ним председатель месткома, и напоследок — инструктор из райкома партии.

Все говорили правильные вещи, которые я знал почти наизусть.

Люди слушали, аплодировали, но…

Что-то было не так. Все эти фразы казались затёртыми и общими, словно и не касающимися всех и каждого здесь, в небольшом нашем институте.

Когда директор спросил, есть ли желающие выступить, зал привычно замолчал.

Я ждал именно этого.

Докладная лежала у директора, но любую бумагу можно было отложить, переписать и «потерять» между папками. Нужно было, чтобы весь институт услышал простую вещь — старое оборудование теперь вовсе не хлам, а резерв военного времени. Тогда снять автоклавы тихо и незаметно уже не получится.

И ещё одно. Если в институте есть человек, который смотрит не на оборудование, а на реакции людей… после выступления он сам подойдёт ко мне. Лучше чтобы наш разговор состоялся сразу и при всех, после правильных слов, чем потом по чужой докладной в душном кабинете.

Я поднялся сам, не поднимая руки, не спрашивая разрешения. Просто встал и пошёл к импровизированной трибуне.

Лебедев, стоявший у стены, резко поднял голову и одними губами сказал:

— Саша, сядь.

Секретарь парторганизации нахмурился, директор чуть подался вперёд, будто хотел спросить, кто мне дал слово. Но я уже шёл.

На меня оглядывались. Ленка Крылова так и вовсе не отрывала глаз. Кажется, она удивилась даже больше, чем я ожидал; видать, молодой Шереметьев раньше предпочитал не высовываться. Неудивительно, учитывая, что устроился я в институт совсем недавно.

— Товарищи, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Мне кажется, что мы сейчас немного недооцениваем значение нашей работы.

Вокруг сделалось совсем тихо.

— Кто-то наверняка думает — что может сделать наш институт, когда на фронте бьётся наша Красная Армия?.. Но для того, чтобы она могла воевать, должны работать заводы, электростанции, железные дороги и научные институты. Наш может показаться не самым важным предприятием. Мы не выпускаем танки, не делаем снаряды…

В толпе кто-то согласно кивал, кто-то хмурился.

— Но война требует не только оружия, — продолжал я. — Нужны медикаменты, бинты для раненых, спирт для обеззараживания. Требуется масса химической продукции и ещё множество всего, сейчас и не перечислить. Ни армия, ни остальная промышленность зачастую не могут ни воевать, ни работать без очень простых вещей.

Стоявший в самом первом ряду Капитон Иванович быстро и часто закивал.

— И потому мы обязаны сейчас пуще глаза беречь и сохранять всё оборудование, что может понадобиться нашей Родине. Сегодня утром мы едва не потеряли три действующих автоклава только потому, что ждали новые. Новые придут — прекрасно. Поставим, примем, запустим. Но пока они не под парами, старое оборудование должно оставаться рабочим, готовым к делу. Даже если оно покажется кому-то устаревшим — особенно сейчас, когда новое существует для нас только в накладных да в обещаниях.

По рядам прошёл лёгкий шум, люди переглядывались — об остановленном демонтаже автоклавов, похоже, знал уже весь институт.

— Война только началась. Мы непременно победим, но пока ещё не знаем, какие задачи поставит нам партия через месяц, через два или через полгода. Поэтому каждая исправная установка, каждый автоклав, каждый насос, каждый котёл могут оказаться важнее, чем нам кажется сегодня.

Я закончил. Постоял немного, окидывая взглядом собравшихся; кто-то явно недоумевал, кто-то, похоже, соглашался.

— Красиво говорите, товарищ Шереметьев. Только словами на войне-то никого не одолеешь.

Надвинув засаленную кепку, сунув руки в карманы комбинезона, на меня смотрел старый мастер, память услужливо подсказала — Ступин, Макар Егорович, золотые руки, но на язык остёр.

— Ни словами, ни автоклавами. Штыком да пулей — это да, как мы беляков в Гражданскую. А работать усердно ты нас не понукай, молод ещё. Для Родины нашей и без твоих указаний постараемся. Яйца курицу не учат.

В толпе одобрительно загудели. Не все, но многие. Я кивнул. Это службишка, не служба. Как на такое отвечать, мы знаем.

— Верно говорите, Макар Егорович. Вас мне учить и впрямь не надо, вы ещё в Гражданскую воевали, а меня тогда и на свете не было.

Люди слушали.

— И про штык с пулей тоже верно. Только штык кто-то из стали сделать должен, патрон кто-то снарядить. Паровоз отремонтировать. А раненого — перевязать да вылечить. Инструмент спиртом протереть — ну, или внутрь чуть-чуть, для сугреву, — по фойе прокатился смешок, но быстро стих. Я помолчал и добавил уже серьёзнее: — На войне каждый своё дело делать будет. Красноармеец — на фронте воевать. Рабочий — в тылу работать. Учёный — думать, как армии помочь. Мне кажется, сейчас самое опасное — решить, будто наше дело маленькое и ничего от нас не зависит. Мол, подумаешь, автоклавы!..

Ступин хмыкнул, уже без прежнего задора.

— Так что никого учить не собираюсь, Макар Егорович. Просто предлагаю считать, что наш институт тоже находится на своём участке фронта.

Ступин медленно вытащил руки из карманов.

— Ладно, молодой, поглядим, как ты сам работать будешь.

— Поглядим, — согласился я. — Работы всем хватит.

Я направился к своему месту, и люди вдруг расступились. Аплодировать начали не сразу. Сперва один человек, потом присоединились ещё несколько. Часть людей промолчала. Ступин не хлопал вовсе — отвернулся и что-то сказал соседу.

Но главное уже произошло. Теперь про автоклавы, старое оборудование и военный резерв услышал весь институт. Я вернулся на место и наконец позволил себе выдохнуть. Первый ход получился. Слишком громкий, между прочим, и оставалось понять, кто именно в институте следит за такими громкими ходами.

И тут я почувствовал чей-то внимательный взгляд — не враждебный, не дружелюбный, но именно что внимательный и оценивающий.

Так обычно смотрят на человека, которого впервые заметили по-настоящему.

С краю за столом вместе с директором сидел незнакомый мне мужчина лет сорока, невысокий и широкоплечий, в неприметном тёмно-сером костюме.

И сам мужчина этот был подстать — совершенно неприметный.

Он не аплодировал, только внимательно наблюдал. Потом достал блокнот, карандаш в его пальцах побежал по бумаге.

Писал он недолго, наверное, лишь пару строчек.

Тогда я ещё не знал, что зовут его Климом.

Собрание едва закончилось, а я уже ощутил, как изменилась атмосфера — неуловимо, но изменилась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то пожал руку; я же собрался уже поймать Ленку и идти с ней снова к каталогу, но возле лестницы меня остановил тот самый мужчина в тёмно-сером костюме.

Он возник передо мной без всякой поспешности, но с идеальной точностью.

— Товарищ Шереметьев?

Голос у него был низкий, спокойный, даже немного усталый.

— Да, — я оглядел незнакомца, уже догадываясь, что за организацию он тут представляет.

— Клим Петельников.

Он не назвал ни отчества, ни должности, и это само по себе было неприятно.

Я спокойно пожал протянутую руку.

Ладонь оказалась крепкой, сухой, пожатие крепким, но без показной силы.

— Хорошо выступили, — сказал Клим.

— Спасибо.

— Убедительно получилось, товарищ Шереметьев. Александр, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Рад, что слова мои вам понравились.

Клим чуть улыбнулся.

— Не любите похвалы?

— Просто не привык.

— Это заметно.

Он говорил негромко, и вроде бы ничего особенного в этом разговоре не было; обмен обыденными на первый взгляд фразами. Обычный человек после митинга остановил молодого сотрудника — сказать пару слов, быть может, и впрямь похвалить. Но я уже понимал, что ошибиться здесь нельзя.

— Вы, товарищ Шереметьев, давно в институте?

— Недавно, месяц всего. Из техникума, по распределению.

— И вы, Александр, у нас химик-технолог?

— Да, — я пожал плечами. — Тут что-то не так?

— Не то чтобы не так, просто говорите, словно уже лет десять хозяйством заведуете.

Я смотрел ему прямо в глаза, твёрдо и без тени сомнения.

— Нас в техникуме хорошо учили, и здесь я времени не терял, не прохлаждался.

— Несомненно, — он вновь улыбнулся, но взгляд оставался острым, внимательным, оценивающим. — И всё же интересно. От молодого человека ваших лет в первые дни войны естественно ждать заявления о добровольцах, о фронте, о ненависти к врагу. А вы с утра останавливаете демонтаж оборудования, потом говорите перед всем институтом о срыве поставок, госпиталях, спирте и стерилизации.

— Я говорил о сохранении действующих мощностей.

— Вы упомянули, что новое оборудование может задержаться.

— Может.

— Почему?

— Потому что оно не здесь.

— Откуда должно прийти?

— Из Минска, насколько я помню слова Капитона Ивановича.

Клим чуть прищурился.

— И вас именно это встревожило?

— Меня встревожило, что старое оборудование уже снимают, а новое ещё не принято и не запущено, — я раскладывал по полочкам свою логику.

— Вы понимаете, товарищ Шереметьев, что разговоры о возможных срывах, задержках и нехватке оборудования в первый день войны могут быть истолкованы как распространение панических настроений?

— Понимаю. Поэтому и говорю не в коридоре, а письменно и по делу. Докладная уже на столе директора лежит.

Клим помолчал, словно проверяя, начну ли я оправдываться.

— Тогда объясните, откуда у вас такая уверенность.

— Уверенности нет, — сказал я. — Но есть расчёт: готовыми надо быть к любому стечению обстоятельств.

— Поясните, — потребовал Клим.

— Если новое оборудование придёт вовремя, мы только потеряем разве что пару дней, да будем выглядеть перестраховщиками. Но лучше уж мы перестрахуемся, потому что если поставки не будет, а старые автоклавы мы уже сдадим на слом, эффективность работы нашей сильно упадёт. Едва ли мы можем себе это позволить в военное время.

Клим молчал, и я пошёл в атаку по всему фронту.

— То же самое с остальным. Если госпиталям хватит стерильных материалов и гидролизного спирта, прекрасно. Если не хватит, поздно будет вспоминать, что у нас стояли рабочие автоклавы, пока кто-то не сдал их во вторцветмет.

— Сильные выражения, — заметил Клим, зачем-то извлекая блокнот из кармана.

— Зато точные, — отрезал я.

— Вы всегда так говорите с незнакомыми людьми?

— Нет.

— А сейчас почему?

— Потому что вы спрашиваете не из праздного любопытства.

Он чуть наклонил голову, словно оценивая этот мой ответ.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом Клим кивнул, убирая блокнот во внутренний карман пиджака.

— Ладно, товарищ Шереметьев. Работайте.

Клим снова едва заметно улыбнулся и раскрыл передо мной красную книжечку.

— Это чтобы у вас сомнений не было, товарищ Шереметьев.

Ну разумеется. Старший лейтенант госбезопасности.

— Нервный день у всех сегодня, — заметил он как бы между прочим.

— И не говорите, — сухо сказал я.

— Советую вам, Александр Сергеевич, запомнить как следует: все предложения по снабжению, оборудованию, госпиталям и прочим военным нуждам — через директора и письменно. Самодеятельность сейчас может быть полезной, а может оказаться и весьма вредной. Граница тонкая.

Он сделал короткую паузу.

— Мы с вами ещё побеседуем.

## Глава 4

Я смотрел ему вслед и понимал — первый контакт состоялся. Это было хорошо.

Плохо было то, что теперь за мной будут смотреть в оба.

А значит, следующий шаг должен быть оформлен безупречно.

Митинг закончился, но работать после него никто толком уже не мог, какая уж тут работа!.. Всё из рук валится.

Я собрался было вернуться к Ленкиному каталогу, но у лестницы меня перехватил мой непосредственный начальник — заведующий лабораторией Алексей Николаевич Лебедев. Выглядел он очень озабоченным.

— Александр, вы куда?

Ал-Эн, как мы его звали, мужиком был хорошим, и, скорее всего, скоро мне понадобится, поэтому я ответил честно.

— К Крыловой, Ал-Эн. Каталог культур посмотреть.

Лебедев покосился в сторону директорской приёмной, куда только что ушёл Клим Петельников.

— Заварили вы кашу, Александр, — он вздохнул. — После такого выступления умные люди идут к себе в лабораторию, садятся за стол и тихо пишут ровно то, что им поручено.

— Алексей Николаевич, если я сейчас сяду тихо, автоклавы так и останутся стоять пустыми железками. Так что мне нужен каталог.

— Зачем же?

— Чтобы понять, какие культуры живы, а какие только числятся, и что можно быстро поднять в работу.

Лебедев нахмурился.

— Вы уже решили поднимать культуры, я так понимаю?

— Я решил проверить, что у нас есть на самом деле в наличии.

Завлаб молчал несколько секунд, потом только пожал плечами.

— Хорошо. Только ничего не надо пересевать без моего разрешения. И, Александр…

— Да?

— Если вас снова спросят, чья это инициатива, вспоминайте сначала мою фамилию. А уж потом только свою.

— Справедливо, — ответил я.

Лебедев тяжело вздохнул.

— Идите, только постарайтесь недолго.

Люди разошлись по лабораториям и кабинетам, но двери были распахнуты настежь, то тут, то там мои коллеги собирались кружками, и разговоры везде шли почти одни и те же.

У окна двое молодых техников спорили, идти ли самим в военкомат, не дожидаясь повесток.

— У меня отец в Гражданскую воевал, — горячился один. — Я что, хуже?

Мобилизация уже объявлена, мой возраст пока не призывали, но многие, не дожидаясь повестки, собирались идти добровольцами.

В финотделе женщина, то и дело нервно поправляя локон, быстро говорила коллеге за соседним столом.

— Сестра у меня на Васильевском, детишек двое. А вдруг эвакуация будет, куда их? Кто скажет?

— Какая эвакуация, Марь Васильна? — отозвался немолодой счётовод от окна, в чёрных сатиновых нарукавниках. — Из Ленинграда? Эвакуировать? Да вы что, с чего ради? Финнов позапрошлой зимой били — никого никуда не эвакуировали. И сейчас не будут!

Вопросы крутились вокруг одного и того же — что теперь будет, как отобьём немца и погоним.

Кто-то вполголоса говорил и насчёт нехватки продуктов, о длинных очередях, но эти темы не очень-то развивали. Большинство сходилось, что наши вот-вот пойдут в наступление и что немцы наверняка получат по зубам ещё до осени.

Я прошёл через весь этот шум и свернул в Ленкину лабораторию, там, где помещались коллекции культур.

Здесь было тихо, толстые стены старого здания почти не пропускали звуки из коридора; на столе так и лежал с утра оставленный мною каталог.

Я не волшебник, и, если собираюсь заниматься не чудесами, а микробиологией, следовало прежде всего понять, чем вообще располагает институт.

Этого в памяти младшего Шереметьева не было — он всё-таки химик.

Я раскрыл большую амбарную книгу в плотном картонном переплёте и начал листать страницы.

В журнале культура могла числиться годами, а в шкафу от неё оставалась высохшая пробирка, мутная плесень не того вида или красивая этикетка. Поэтому помимо названий я смотрел даты получения и последнего пересева. Отмечал, кто проверял чистоту и наличие дублирующих проб.

Первая же страница оказалась заполнена знакомыми и одновременно непривычными названиями.

Не штамм номер такой-то из международной коллекции, не привычные мне коды, всё куда проще и основательнее.

«Дрожжи хлебопекарные прессованные. Ленинградский хлебозавод № 4. Получены 17.III.1940».

«Дрожжи винные. Южный берег Крыма. Переданы Всесоюзным институтом виноградарства и виноделия».

«Дрожжи пивные верхового брожения. Завод имени Степана Разина».

«Дрожжи пивные низового брожения. Завод имени Степана Разина».

Аккуратный почерк, наверняка Ленки Крыловой, — значит, коллекцию создавать начали недавно и едва ли она очень богатая.

Я перевернул страницу.

«Torula utilis. Культура № 17. Получена из коллекции ВИГИ».

Вот это уже было интересно — этот штамм мог оказаться одним из основных кандидатов на роль будущего спасителя голодного города. Очень богат протеинами и глютаминовой кислотой.

Я сразу посмотрел правый край страницы. Последний пересев — март. Но отметка стояла карандашной галочкой, почему-то без подписи, что не добавляло оптимизма. Значит, сначала надо высеять и убедиться, что растёт именно то, что записано, что культура чистая и соответствует всем параметрам, и только потом думать о производстве.

Дальше шли другие записи. Были там варианты, выделенные из «загрязнённых гидролизных растворов», нашлись «Mycotorula sp. Архангельский лесохимический завод», «Дрожжи кормовые. Выращивание на сульфитных щёлоках»…

Я машинально достал карандаш и поставил на полях маленькую отметку, потом ещё одну и ещё.

Люди, что работали здесь до войны, были отнюдь не дураками и не бездельниками; делали они именно то, что несколько месяцев спустя окажется жизненно необходимым.

Они просто не знали, насколько необходимым.

Никто не заходил в лабораторию, и я заработался. Ленка, правда, предупредила, что журнал из лаборатории не выносить, и ушла по комсомольским делам, оставив меня под честное слово. Спустя какое-то время дверь распахнулась; я поднял голову — на пороге стоял смутно знакомый мужчина. Молодой Шереметьев его не знал.

Был он молод, лет тридцать пять, наверное, подтянутый, в хорошем светлом костюме, авторучка в нагрудном кармане — то есть скорее всего не чиновник, привык носить что-то пишущее в лабораторном халате.

— Здравствуйте. Вы Александр Шереметьев? — очень интеллигентно осведомился он.

— Да, это я, — я привстал.

— Так вот вы какой, — с искренним интересом сказал гость, разглядывая меня. — Шарков Василий Иванович, ваш замдиректора по науке. Вы, я вижу, меня не узнали?

Да, молодому Шереметьеву такое знать, скорее всего, и не положено.

— Здравствуйте, Василий Иванович, я вас узнал, конечно.

Тот улыбнулся.

— Вы у нас прямо знаменитость — сперва директор ко мне подошёл после митинга, потом ваш шеф Лебедев, а за ними, представьте себе, Капитон Иванович Сальников. Говорили все разное-разное, но сходились в одном — молодой лаборант слишком много знает и очень уверенно говорит. Не ожидали они от вас такого.

Шарков вполне дружелюбно развёл руками.

— Вот пришёл понять, с чем мы имеем дело. И вижу, вы занялись чем-то более интересным, чем спасение социалистической собственности от инициативных хозяйственников? Я, кстати, туда заглянул. Всё уже обратно подключили; Алексей Николаевич сказал, что вы сюда теперь направились.

Бог ты мой, мелькнуло у меня, да ведь это ж и впрямь сам Василий Иванович Шарков!.. Легендарная личность. Заведовал кафедрой в Лесотехничке, а с недавних пор и замдиректора по науке здесь, у нас. Его портрет — только уже пожилого, увенчанного всеми регалиями — висел в галерее того института, где я начинал в восьмидесятые годы, построенном на том же месте, что это старое здание… Шарков скончается совсем ещё не старым по меркам нашего времени, шестидесяти семи лет…

А сейчас он — человек, который через несколько месяцев станет одной из ключевых фигур всей истории с пищевыми дрожжами.

Впрочем, последнее знал только я.

Я поднялся из-за стола.

— Сидите, сидите, — сказал Шарков. — Это я к вам пришёл, а не наоборот.

Он прошёлся вдоль шкафов, скользнул взглядом по раскрытому журналу, затем остановился возле меня.

— Значит, это вы сегодня спасали автоклавы?

— Скорее, мешал их ломать, — я пожал плечами.

— Скромно, — заметил Шарков.

— Зато ближе к истине. Автоклавы вполне крепкие, надёжные, проработают ещё не один год. А нам они понадобятся — все, какие только возможно.

— Мешали ломать, — повторил Шарков. — Хорошее начинание. А теперь, как погляжу, мешаете спокойно храниться коллекции? Каталог-то вы зачем изучаете? Вы разве микробиолог?

— Хочу понять, какие культуры можно быстро проверить и масштабировать хотя бы лабораторно.

Шарков внимательно на меня смотрел.

— Масштабировать? Лаборант товарищ Шереметьев, широковато вы берёте.

— Пока я только смотрю журнал, — я не отвёл взгляда.

— Вот как? — Шарков поднял бровь. — И вы мне можете что-нибудь рассказать о… — он склонился над каталогом, — ну хотя бы вот об этой культуре?

— Torula utilis? Она вас интересует, Василий Иванович?

— Именно.

Я посмотрел и заставил себя не торопиться с ответом. Слишком подробный ответ мог насторожить сильнее незнания.

— Насколько помню, культура перспективна для выращивания на древесных гидролизатах. Обычные хлебопекарные дрожжи с пентозами работают хуже. А здесь, если подобрать условия, можно получить приличную биомассу.

Шарков выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

— Растут быстро, довольно неприхотливы, белка дают много. Если нужна именно дрожжевая биомасса, а не спирт, то культура весьма перспективная.

— Для чего перспективная? — Шарков глядел на меня в упор, очень пристально.

— Для кормовых целей прежде всего. Ну и… — я слегка пожал плечами, — вообще для получения пищевого белка.

— Пищевого?

— А почему нет? Дрожжевая масса вполне съедобна. Конечно, вкус так себе, но если говорить о питательной ценности…

— Вам это в техникуме рассказывали? — Шарков продолжал смотреть на меня с возрастающим интересом.

— Частично там, остальное сам читал. Самообразование, библиотеки…

Ну да, библиотеки, только лежали они в будущем и оставалось до них ещё целых полвека.

— И что же вы думаете об этой коллекции?

— Пока обнаружил, что культур у нас больше, чем я ожидал, но всё-таки разнообразия не хватает. Кроме того, многие из них не велись постоянно, а проверялись согласно графику. Так что будем надеяться, что большинство из них жизнеспособны.

Шарков поднял бровь, нахмурился.

— Как-то странно вы рассуждаете всё-таки, товарищ Шереметьев.

— Да чего ж тут странного, Василий Иванович, — вполне может случиться так, что запись есть, а культура — тю-тю. Не пересеяли вовремя, пробирку на столе забыли, опрокинули, разбили — да мало ли? Знаете ведь, как оно в лабе…

Я мысленно щёлкнул себя по носу. Слова тоже придётся фильтровать.

— Где-где, простите?

— В лаборатории, — поправился я. — И вот думаю про другие коллекции тоже…

— Другие коллекции? Уж не герасимовское ли собрание вы имеете в виду?

Память молодого Шереметьева тут на помощь не спешила. Ну, ничего, тут главное — уверенный вид и чтобы без малейших колебаний.

— В том числе и его, — я кивнул. — И лучше бы все их собрать, чтобы были в пределах досягаемости…

— Ну, старик профессор Павел Антонович ещё с царских времён как в Пушкине со своими почвенными бактериями да грибками засел, так и сидит, — Шарков потёр лоб. — Но что-то планы у вас, товарищ лаборант, поистине громадные. Не широко ли шагаете?

Почвенные бактерии и грибки?

— Так у него и плесневые там имеются, — заметил я так, чтобы непонятно было, спрашиваю я или утверждаю.

— Конечно, — пожал плечами Шарков. — Но к делу это отношения не имеет. Что за ресурсы института вы, Александр, боретесь, горой за дело стоите — это, бесспорно, хорошо, оттого я к вам и наведался. А вот разбрасываться не надо. Вижу, как у вас глаза загорелись — нет, нечего вам там, в Пушкине делать.

Вот теперь-то я точно знал, что именно в Пушкин мне и надо. Потому что плесневые грибки — это пенициллин. Потенциально. И, если начать отбор сразу сейчас…

Шарков постучал пальцем по раскрытому журналу.

— В общем, так — каталог досмотреть разрешаю. Но культуры без моего распоряжения не трогать. Ни одной пробирки. К завтрашнему утру, товарищ Шереметьев, жду от вас записку. Какие культуры вы считаете первоочередными для проверки, почему, что потребуется для разворачивания первичной культивации и какие мощности нужны.

— Будет, — пообещал я.

— И ещё.

— Да?

— Про Пушкин забудьте. Пока забудьте, — поправился Шарков. — Там коллекцию кому попало не отдадут, а я не собираюсь посылать туда молодого лаборанта только потому, что у него загорелись глаза.

Вот теперь-то я точно знал, что в Пушкин мне понадобится попасть.

— Понял, Василий Иванович. Сначала записка.

— Именно.

— И, Шереметьев…

— Да?

— Если половина того, что вы сказали про Torula, не случайно нахватанное из книжек, вы можете оказаться полезнее, чем выглядите. Не испортите первое впечатление о себе.

Я понимал, что Шарков пришёл не для того, чтобы знакомиться. Он хотел проверить, не завёлся ли в институте молодой болтун с опасными речами. Ушёл он, конечно, не моим союзником, так что поднажать ещё надо.

И вечером придётся не только спасать семью от беспечности, но и писать записку Шаркову так, чтобы любые сомнения у него отпали.

И ещё одно. Если Сальников после утренней докладной промолчал, значит, он просто выбирал, через кого ударить. Через директора не вышло. Через Шаркова — тоже. Оставался административный ход.

Интересно, сколько ему понадобится времени?

Шарков снова едва заметно улыбнулся.

— В общем, и впрямь любопытный вы молодой человек, Александр Сергеевич.

Он положил ладонь на каталог.

— Сальников вот на вас по-прежнему сердится, утверждает, что вы ему план сорвали.

Ну, Капитон Иваныч, ну, погоди, старая лиса!.. И нашим, и вашим решил?.. Это тебе даром не пройдёт.

— Сальников считает, что старое оборудование следует демонтировать независимо от того, есть ему замена или нет. Я его убедил, но, видать, не до конца.

— А вы считаете иначе? Что снимать их нельзя?

— Я считаю, что работающий автоклав лучше неработающего.

— Даже старый?

— Особенно старый, если нового пока нет.

Несколько секунд Шарков молчал; похоже, ответ мой его устроил.

Дверь за Шарковым едва закрылась, и — я и дух не успел перевести — как в лабораторию влетела Ленка Крылова — волосы растрёпаны, щёки горят.

— Сашка! Савченко вызывает, срочно!.. Все твои тебя уже бегают-ищут!.. Ступай скорее!

## Глава 5

Савченко Тарас Петрович — наш заместитель директора по АХО и непосредственный начальник Капитона Иваныча; ясно, куда ветер задул.

— Бежать никуда не побегу, а сходить схожу.

— Ой, Саш, Тарас Петрович, он… он…

— Брось, Ленка! Ты у нас секретарь комитета комсомола или кто?.. Не бойся. Всё нормально будет, — и я успокаивающе улыбнулся.

И тут Ленка, неприступная Ленка, вдруг покраснела и слегка тронула меня за локоть.

— Я всё равно волнуюсь, — шепнула она. — Капитон наговорил небось, знаю я его…

— Ничего, небось не слопает. Скажи лучше, у тебя все материалы жизнеспособны? Все сможем высеять? Потому как некоторые, я погляжу, давно не рассевались, на чистоту колоний не проверялись?..

Ленка уставилась на меня круглыми глазами, даже рот раскрыла.

— Ты чего глядишь, словно я лошадь говорящая?

— Ты откуда всё это берёшь? Ты давно микробиологом сделался?

— Какая разница?.. Сделался вот. Скажи лучше, у тебя с агаром как? Если культуру из коллекции рассеять надо, сможешь?

— Агар имеется, — заявила Ленка. — Коллекцию вести достаточно.

Без агар-агара — твёрдой среды, на которой растут бактерии, дрожжи и прочие грибки, — не рассеешь коллекционные штаммы до состояния отдельных колоний, не проверишь, насколько чиста культура, и не отберёшь полностью соответствующие стандарту по морфологии.

Агар-агар в СССР делали, но только на Дальнем Востоке, из красных водорослей. Война начнётся, замкнётся кольцо, и… И кто повезёт в блокированный город «никому не нужный» агар-агар? Мармелад делать? — ну вот разве что под этим соусом.

— Ленка. Сколько у тебя всего агара?

— Три кило, — выпалила она без запинки. — Надолго хватит.

…Если мы не начнём больших работ по селекции лучших штаммов-продуцентов.

— Выпиши со склада, сколько сможешь. Заявку отправь, слышишь?

— Да что ты мною всё командуешь? — возмутилась она наконец. — Ты мне кто, начальник⁈

— Я тот, кто сегодня уже видел, как рабочее оборудование чуть в утиль не сдали раньше времени. С агаром то же самое выйдет — хватятся, да поздно. Культуры на мясном экстракте растут, на пептоне, а мясо людям нужно. Думай уже сейчас, чем всё заменять, что под рукой. Пусть поплоше, похуже — да рядом. Поняла? Вот и хорошо. А я пошёл к Савченко.

Кабинет Тараса Петровича находился в том же крыле, дойти минуты хватит. В общем, пошёл наш Капитон Иваныч по привычной административной дорожке; ну ничего, это мы ещё посмотрим, кто кого переадминистративит!..

Секретарши в приёмной не оказалось; дверь стояла приоткрытой.

— Разрешите?

— Заходите, Шереметьев.

Голос был суховатый и раздражённый, но без настоящей злости.

Я вошёл; кабинет у Савченко был большой, просторный, в три окна. Стол под зелёным сукном, портрет Сталина на стене, роскошный письменный прибор, на заказ деланный — чернильницы в виде автоклавов.

За большим столом сам Тарас Петрович, высокий и очень сухой, словно жердь; на приставном стуле у стены скромно пристроился Капитон Иваныч.

Завидев меня, он немедленно принял вид человека, которого глубоко оскорбили при исполнении служебных обязанностей.

— Вот, Шереметьев, полюбуйтесь, — и Савченко протянул мне бумагу.

Наша с Сальниковым докладная; сверху красным карандашом выведена краткая резолюция директора:

«Тов. Савченко. Прошу разобраться».

Тарас Петрович снял очки, аккуратно протёр их платком и только потом посмотрел на меня.

— Присаживайтесь.

Я сел. Савченко, никуда не торопясь, вновь водрузил очки на нос и взял листок.

— Лаборант Шереметьев, вы понимаете, почему я вас вызвал?

— Из-за автоклавов, Тарас Петрович. У вас же наша докладная.

— Именно, — он постучал пальцем по докладной. Голос у него сделался ещё суше. — Объясните мне, что произошло? Почему вы сочли возможным вмешаться в выполнение плана ответственных работ, плана, утверждённого в Главке?

Так-так. Тарас Петрович использует слово «вмешались». Не «воспрепятствовали», не «сорвали», а «вмешались». Уже хорошо.

— Товарищ Савченко, в нашей докладной мы с Капитоном Иванычем как раз и указываем, что демонтаж преждевременен.

— Я это читал, — недовольно заявил Тарас Петрович. — Вы утверждаете, что, поскольку нового оборудования нет, то и старое снимать нельзя. Так?

— Именно так.

— А вам не приходило в голову, лаборант, что для новых автоклавов надо готовить площадку под монтаж?

Я глядел на Савченко, прищурившись. Очень хорошо я знал эту породу людей, точнее — чиновников. Главное — это прикрыть свою пятую точку, чтобы по бумагам бы всё было тип-топ. Насквозь я тебя вижу, Тарас Петрович; человек ты не злой и даже не сказать, что совсем уж глупый, но бумажка для тебя — всё.

— Я видел план демонтажа и понимаю порядок работ, товарищ Савченко. Однако снять старое оборудование можно быстро — я указывал это в докладной. Зато мы не потеряем темпа. Когда придёт новая аппаратура, мы…

— Она придёт, — Савченко потряс другой бумажкой, — в ближайшую неделю. Оно уже изготовлено, на складе в Минске. Мы спокойно, без аврала и штурмовщины всё бы подготовили…

— Согласно плану-графику! — пискнул Капитон Иванович и аж рот себе зажал, испугавшись собственной смелости.

— Согласно плану-графику, — кивнул Тарас Петрович. — Нарушать который мы не имеем права. Что вам непонятно, лаборант Шереметьев?

— Я именно это и пытался объяснить Александру Сергеевичу, — торопливо вставил Капитон Иваныч. — Молодой человек горяч, после болезни, да ещё обстановка такая…

— Капитон Иванович, — перебил я, — вы докладную подписали. Сейчас вы отказываетесь от собственной подписи?

— Я не отказываюсь… я только поясняю обстоятельства.

— Тогда поясняйте полностью: новое оборудование ещё не поступило, старое действует, риск остановки работ вы признали, — я перевёл взгляд на Тараса. — Мне непонятно, что мы станем делать, если оборудование не поступит.

— Как так «не поступит»? — возмутился Савченко. — Вы товарищу Сальникову голову забивали, а теперь и мне пытаетесь⁈ Обязательно поступит!

— Может, поступит, а может, и нет. Аппаратура на складе в Минске. Это западное направление, а железные дороги сейчас в первую очередь будут заняты воинскими перевозками. Война, Тарас Петрович.

— Война, да. Но план никто не отменял, товарищ Шереметьев! В чём вы видите проблему?

— В доставке, — мне это начинало надоедать. — И об этом я тоже писал. Железная дорога может быть занята. Транспорт может быть…

— С чего это ради⁈ — Савченко аж руками всплеснул. — Вы сводку читали, лаборант? — он потряс лежавшей на краю стола «Ленинградской правдой». — Вот эту сводку, на первой странице⁈

— Читал.

— Плохо читал! — и Тарас Петрович с чувством процитировал: — «Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в гродненском и кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы…» Что вам тут неясно, товарищ Шереметьев? Какие у вас основания думать, что нашей аппаратуре что-то может угрожать?

— Мне всё ясно, Тарас Петрович. Я не спорю со сводкой. Я говорю о доставке оборудования. Если бы оно уже прибыло в Ленинград, тогда вопросов нет. Если же оно ещё в пути, возникает риск всяких случайностей. Превратности войны. Тарас Петрович, хорошее планирование всегда ведётся с учётом возможных осложнений. Иначе это не планирование, а надежда на удачу. Товарищ Сталин предостерегал нас насчёт «головокружения от успехов», и на Семнадцатом съезде партии об этом тоже говорил, что обстановка сложная, нужно быть готовыми к неожиданностям. Вот я и стараюсь быть готовым.

Савченко вновь стащил с носа очки, принявшись яростно их протирать, хотя они в этом совершенно не нуждались.

Я прекрасно понимал, что сидящий передо мной Тарас Петрович Савченко не тупой чиновник и не карикатурный бюрократ-крючкотвор со страниц «Крокодила» — он просто человек своей эпохи. Он видел тридцать седьмой год, видел, как исчезают начальники, видел, как человеческие жизни ломались из-за небрежно оформленной бумаги.

И сделал единственно возможный вывод — всё должно быть по инструкции. Так безопаснее — и для института, и для дела, и для него самого.

— Вы ссылаетесь на то, что идёт война, — выдавил он кое-как. — Но война далеко и на границе. Противник отброшен с большими потерями, наши войска, наша Красная Армия наносит ему поражение, продвижение врага — под лупой не разглядишь. Так откуда у вас эти сомнения, а?

В кабинете повисла тишина, даже бедолага Сальников перестал сопеть.

Я посмотрел на газету, на заголовок внизу страницы, где помещалась сводка; люди читали её сегодня и искренне радовались.

В этот миг ещё никто не понимал масштабов происходящего — ни те, кто сводку читал, ни те, кто составлял, и даже ни те, кто подписывал.

— Тарас Петрович, — сказал я наконец, — я не утверждаю, что поставка сорвётся.

На самом деле она, само собой, сорвётся — потому что немецкие танки очень скоро окажутся на минских окраинах.

— Но допускаете это! — кипятился Савченко.

— Всё очень просто, — я глядел ему прямо в глаза. — Главк может нас пожурить за нарушение плана по установке новой аппаратуры, а может отнестись совсем иначе, если мы вообще остановим производство.

Это он должен понять. За невыполнение какого плана будут сильнее бить?..

— Если аппаратура придёт через неделю, вы сможете сказать, что перестраховались, зато производство не остановили. Если же она вовсе не придёт, а старую мы уже разберём, то объяснять придётся уже другое — почему сами лишили институт действующих мощностей?

Я сделал паузу.

— За какой вариант вас сильнее спросят, Тарас Петрович? К тому же отец мне рассказывал, как в Гражданскую нужный эшелон с деталями три недели гоняли по станциям. Никто его не терял нарочно. Просто каждый считал свой груз самым срочным. И в мирное время такое случалось, а сейчас тем более случиться может.

— И что вы предлагаете? — проговорил он наконец, явно против воли.

— Ничего сложного, — я пожал плечами. — Всё изложено в поданной докладной записке. Старые автоклавы не трогать до тех пор, пока новые не поступят. И, даже когда демонтируем, во вторцветмет не отправлять, пока мы не проведём пусконаладочные работы, пока не испытаем и не подпишем акт о приёме в эксплуатацию.

— А если оборудование придёт через неделю?

— Тогда мы потеряем неделю. А вот если не придёт совсем, то потеряем производство.

Сальников аж дёрнулся на своём стуле, обливаясь пóтом.

Савченко же долго молчал, потом в очередной раз снял очки, очень аккуратно устроил их на столе, напротив чернильниц-автоклавов. Их-то заменить куда проще, чем настоящие…

— Странный вы молодой человек, Шереметьев.

— Почему же, Тарас Петрович?

— Потому что все вокруг сейчас рассуждают о том, как будем немца бить, а вы, — он помахал листом с нашей запиской, — вы рассуждаете о том, что случится, если что-нибудь пойдёт не по плану.

— Потому что если всё пойдёт по плану, я окажусь перестраховщиком, — пояснил я. — А если нет, у нас хотя бы останется чем работать.

Савченко долго смотрел на меня, потом взял красный карандаш и на нашей докладной вывел новую резолюцию:

«Демонтаж временно приостановить до поступления новой аппаратуры. Тов. Сальникову обеспечить сохранность оборудования. Тов. Лебедеву представить предложения о возможном использовании».

Капитон Иваныч едва слышно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. А я в этот момент понял, что выиграл этот день.

Всего один.

Но ведь иногда победа начинается именно с малого — с одного выигранного дня.

## Глава 6

Институт я покинул уже под вечер. Дел было невпроворот — запасы, запасы, запасы, где брать зимой топливо, что у нас с котлами, подойдут ли для торфа — нет, не подойдут, нужны переделки; берём на карандаш, составляем списки…

В кармане лежали сложенный лист с первыми пометками по культурам, список для завтрашней записки Шаркову и главное — понимание, что автоклавы пока стоят.

Именно пока.

Сальников затаился, Савченко прикрылся резолюцией, Лебедев теперь тоже был втянут в дело. Значит, следующий удар придёт не сразу. Этим и надо было пользоваться. До завтра мне требовалось решить три вещи: дом, запасы и убежище. Институт без тыла долго не вытянуть.

Солнце ещё стояло высоко, вечер выдался тёплый, по-летнему долгий — белые ночи, — так что, выйдя на Пудожскую, я невольно задержался на тротуаре.

Тот же город, что встретил меня утром, те же угрюмоватые дома, но всё уже совсем другое.

На противоположной стороне улицы мальчишки азартно гоняли тряпичный мяч, другая компания сосредоточенно стругала какие-то палки, явно готовясь затеять нешуточную по их меркам битву. Женщина развешивала во дворе бельё, возле колонки вполголоса переговаривались соседки, пришедшие с вёдрами. Из открытого окна доносилось радио — негромко играла музыка, словно вчерашнее воскресенье ещё не закончилось, а люди там, в квартире, точно пытались отгородиться от страшных новостей.

На Большом проспекте перемены становились куда заметнее — плотно обступили киоск Союзпечати, мелькают в руках вечерние газеты, кто-то, похоже, вслух читает остальным последние сводки, и люди молча слушают.

На другой стороне проспекта — длинная очередь у дверей сберкассы, ещё один живой хвост возле гастронома; в руках у людей авоськи, матерчатые сумки, иногда даже наволочки.

Паники нет, но тревога ощутима, она словно песок в глазах, не даёт ни мига покоя.

Люди подчистят магазины, а следовательно, нужно, чтобы институт успел запасти как можно больше необходимого, вплоть до мелочей, того, что можно сейчас выписать с централизованных складов, — у нас целее будет. Город будут бомбить, но неприметное здание на самом краю Петроградской стороны целью вряд ли окажется — в моём времени оно успешно пережило блокаду.

До трамвая я не пошёл — свернул к хозяйственному. Там тоже стояли люди, но очередь была ещё терпимая. Все рвались за крупой и сахаром, а здесь пока брали в основном керосин, мыло и спички.

Я взял хозяйственное мыло, спички, свечи, моток бечёвки, пачку иголок, грубые мешки, сколько отпустили. На керосин продавщица только развела руками.

— Керосин утром был. Теперь завтра, если привезут.

— Тогда запишите, что нужен.

Она посмотрела на меня так, будто я попросил записать меня в наркомы.

— Молодой человек, у меня тут не контора заказов.

Я не ответил, потому что у гастронома вдруг заметил знакомую спину. Капитон Иванович стоял в очереди, прижимая к боку матерчатую сумку. Из неё торчал угол бумажного пакета с сахаром.

Он тоже меня заметил и мгновенно сделал вид, что рассматривает вывеску.

Я подошёл ближе.

— Запас карман не тянет, Капитон Иванович?

Он вздрогнул, обернулся и тут же натянул свою служебную улыбку.

— Александр Сергеевич! И тут вы. Прямо вездесущий молодой человек.

— Учусь у вас.

— Семья, знаете ли, — сказал он с лёгкой обидой. — Детишки. Да время нынче тревожное.

— Вот именно, Капитон Иванович. Время тревожное. Отрадно, что мы с вами оба умеем думать о завтрашнем дне.

Капитон Иваныч отвернулся первым.

Перед самой дверью гастронома началась давка. К прилавку без очереди протискивался крепкий мужик в кожаной тужурке. За ним мальчишка лет пятнадцати тянул второй мешок. Продавщица за прилавком смотрела в сторону слишком старательно.

— Марья, давай быстрее, — бросил мужик. — Мне ещё в одно место успеть надо.

В очереди заворчали, но пока тихо. Каждый боялся потерять своё место больше, чем отстоять справедливость.

Я поставил свою сумку у ноги и сказал достаточно громко:

— Товарищ, вы это для семьи берёте или лавочку открываете?

Мужик медленно повернулся, смерил меня взглядом.

— А тебе-то какое дело?

— Ты уже третий раз к прилавку подходишь. Люди всё видят. Сейчас милиционера позовём и вместе посчитаем, сколько у тебя выходит в одни руки.

Продавщица побледнела после этих слов.

— Молодой человек, не задерживайте очередь…

— Я как раз за очередь, — возразил я. — Пусть берёт по норме, как все.

Мужик, видимо, счёл, что со мной можно играючи решить вопрос, и подошёл ближе, вызывающе расправив плечи.

— Смелый? — он сплюнул под ноги и уставился на меня.

— На тебя хватит, — я не отвёл взгляд.

Я заметил, как он сжал кулаки. Хотел напугать или действительно собирался бить? Чёрт его знает, но я перенёс вес на заднюю ногу, готовясь встретить выпад. Нога чуть дрогнула, болезнь будь она неладна, но стойку я удержал.

В этот миг сзади вдруг поддержали:

— Верно говорит! Я его уже видел!

— И я видела, — подхватила женщина с авоськой. — Он утром сахар брал!

Мужик оглядел очередь, продавщицу, быстро прикидывая возможное развитие ситуации. Понял, что малой кровью решить вопрос уже не получится, зло выдернул у мальчишки мешок и процедил:

— Подавитесь.

— Не подавимся, — сказал я. — По очереди купим.

Он ушёл, не оборачиваясь. Капитон Иванович смотрел на меня из середины очереди с очень сложным выражением лица.

— Видите, Капитон Иванович, — негромко сказал я ему, проходя мимо. — Запас запасу рознь. Одно дело семью кормить. Другое — на беде торговать.

Он ничего не ответил.

Я двинулся на остановку и дождался двенадцатого трамвая. Вагоны шли переполненные, однако привычной утренней суеты не чувствовалось, хотя народ не молчал.

— Наши их быстро остановят, — уверенно говорил пожилой мужчина в полувоенном френче. — Остановят и назад погонят!.. Видать, немец уже Первую мировую позабыл!..

— Конечно, остановят, — соглашалась женщина рядом. — Остановят и погонят!.. Куда там германцу против Красной Армии…

— До осени дома наши будут, — добавил кто-то из глубины вагона.

Я отвернулся к окну; хотелось сказать, что уже 12-го июля немец достигнет Лужского рубежа, а через два с половиной месяца город окажется в кольце и многие из обсуждающих будущую победу не доживут до следующей весны.

Но это если я ничего не сделаю. А я сделаю, я должен!..

Трамвай громыхал по проспекту, привычно позвякивая на стрелках, за окнами проплывали дома, витрины, скверы — Ленинград жил, не так, как вчера, но всё ещё жил, а не умирал, стиснутый костлявой дланью голода.

На Невском — то есть, простите, проспекте 25 Октября — стало люднее. Здесь война пока ощущалась меньше всего. Работали магазины, спешили прохожие, возле киоска с мороженым стояла очередь из ребятни, будто и не прозвучало вчера по радио страшное слово — война.

Возле кинотеатра красовались большие афиши — «Семья Оппенгейм», рядом — «Профессор Мамлок». Антифашистские фильмы-предупреждения, трагически опоздавшие.

Интересно, подумал я, сколько людей, выходя после сеанса, впервые поймут, что происходит по ту сторону границы? Или всё ещё будут думать, что на экране нарочно сгущают краски?

Трамвай снова тронулся.

Дальше очередей становилось больше, и становились они длиннее. Я помнил конец восьмидесятых в Ленинграде и враз ощутил знакомое — тревога витала тут в воздухе, возле самых дверей сбивались плотные толпы, люди тянули шеи, пытаясь понять, что там творится; те, кому уже удалось «отовариться», пробивались через плотные ряды, прижимая к себе покупки.

Запасы, опять они. Запасать нужно поистине всё, вплоть до хозяйственных мелочей — чтобы потом, зимой, не оказаться в ситуации «потому что в кузнице не было гвоздя».

Гвозди, кстати, тоже нужны.

Наверное, проще сказать, что может оказаться ненужным, — нет, наверное, такого не окажется вообще.

Что-то послужит топливом для буржуек, из чего-то, считавшегося «несъедобным», вроде обойного клея, сварят суп.

Наверное, именно от этого узнавания, от того, что я сам стоял в подобных «хвостах», сердце вдруг болезненно сжалось.

Я слишком хорошо знал, что совсем скоро исчезнет не почти всё, а вообще всё, не станет запаха свежего хлеба, затихнут дворы, опустеют скамейки, перестанут играть дети.

И только санки будут скрипеть, скрипеть, скрипеть по снегу, увозя к братским могилам завёрнутое в простыни тело. И, значит, мой долг — сделать так, чтобы саночек этих стало как можно меньше. И я знаю как.

И хватит думать сейчас об ужасах декабря; если зациклиться на них, можно не успеть сделать то, что необходимо уже в июне.

А июнь ещё продолжался, и время у меня пока ещё оставалось. Немного, но оставалось.

Трамвай остановился возле Екатерининского сада. Я быстро прошёл по Толмачёва, свернул к своему дому. Память привычно меняла Караванную и Итальянскую на памятные ещё с советского моего детства названия.

Небольшой наш двор со старым тополем встретил всегдашней суетой. Девчонки прыгали через скакалку, мальчишки стайкой воробьёв сидели на спинке скамейки. Дворник дядя Паша тащил к сараю охапку только что наколотых дров.

— Сашка! — крикнул один из мальчишек. — А правда война?

— Правда.

— А немцы сюда придут?

Дворник Паша остановился с охапкой и тоже посмотрел на меня. Девчонки перестали прыгать.

— Сюда — нет, — заверил я. — Если взрослые будут делать что положено.

— А что положено? — спросил дворник.

— Для начала — убежище открыть и проверить.

Дядя Паша хмыкнул.

— Так оно заперто. Ключ у Ивана Степановича. Замок, небось, с прошлого года не трогали.

Вот и первая домашняя задача сама нашла меня. И потому я сперва свернул к нашему полуподвалу, с аккуратной табличкой «Бомбоубежище»; чуть ниже красовался тяжеленный амбарный замок.

Я на всякий случай подёргал дверь — нет, заперто, замок не для вида.

Вот и всё убежище — при воздушной тревоге жильцы будут стоять вокруг этой двери и ждать человека с ключом, теоретически — домоуправа, если он вообще окажется тут, если его найдут.

Я вернулся во двор; молодой Сашка Шереметьев, похоже, этими вещами не интересовался, квартирные вопросы решала мама.

Три старушки устроились на лавочке подле тополя, глядели на меня с интересом — мол, чего это ты по подвалам рыскаешь?

— Бабушки, а где управдом живёт?

— Домоуправ? — переспросила одна. — Иван Степанович? А ты, милок, что ж, не знаешь, что ли?..

— Так это ж Сашок из восемнадцатой, Матвеевна! — вступила другая. — Молодо-зелено, он Ивана Степановича и не знает. Ступай, дорогой, вторая парадная, третий этаж, квартира двадцать семь.

— Спасибо.

— А чего случилось-то? — спросила третья. — Тревога будет?

— Лучше проверить до тревоги, бабушка. После поздно окажется.

Через минуту я уже проворачивал «бабочку» механического звонка в середине двери.

Отворили мне не сразу; на пороге возник плотный мужичок лет пятидесяти в майке и домашних брюках.

— Чего? — осведомился он неласково.

— Добрый вечер. Шереметьев. Из восемнадцатой квартиры.

— Ну?

— Ключ от убежища нужен.

Он удивлённо моргнул.

— Зачем? — Домоуправ посмотрел так, словно я только что попросил у него ключ от Смольного.

— Как «зачем», Иван Степанович?.. Проверить всё надо.

— А вы, простите, кто такой? Что Шереметьев и что из восемнадцатой — это я знаю и так. Мандат у вас есть на проверку? Вы кто вообще сами будете? Из органов? Военный?

Я сощурился. Они ещё просто не понимают и не хотят верить. Точно так же, как Сальников, как Савченко…

— При первой тревоге жильцы сбегут вниз и уткнутся в запертую дверь. Пока вас найдут, пока вы оденетесь и спуститесь, лестница уже будет забита людьми. Если кто-то пострадает из-за замка, спрашивать будут не с райкома. С вас. Читали, как германцы Лондон бомбили? Сколько людей погибло?

— Молодой человек… тревоги же нет.

— Пока нет, — перебил я.

— Вот когда объявят…

— Тогда уже поздно будет ключи искать. То, что МПВО разворачивают, вы не слыхали?

Иван Степанович нахмурился.

— До меня ничего не доводили. А ключ мне хранить велено.

— Правильно велено. Вот и откройте.

— Да с чего ради⁈ Нечего туда без надобности лазать! Вот будет указание из райисполкома или из райкома — тогда и сделаем, а сейчас нечего, не мешайте работать, товарищ.

Судя по всему, работал Иван Степанович в данный момент исключительно за обеденным столом.

Он потянул дверь на себя, явно собираясь закончить разговор.

Я поставил ботинок на порог.

— Мы не договорили, Иван Степанович.

Домоуправ медленно опустил взгляд на мой ботинок.

— Ногу уберите.

— Уберу, когда вы возьмёте ключ. Если сегодня ночью тревога?

— Ну…

— Повторяю — пока вас найдут, пока вы оденетесь, пока спуститесь…

Он уже начал сердиться.

— Да чего вы меня учите, Шереметьев?

— Не учу, Иван Степанович, а предлагаю представить. Указания, они когда ещё придут!.. Давайте сейчас проверим.

Домоуправ почесал затылок.

— Ключ-то… искать надо.

— Так ищите!..

Минут пять он гремел чем-то в ящиках комода, потом ушёл в кладовку, вернулся с тяжёлой связкой.

— Этот, кажется.

— Фонарик есть?

Управдом тяжело вздохнул и извлёк из того же ящика плоский электрический фонарик.

Мы молча спустились во двор; замок открылся далеко не сразу.

— Смазать надо, — сказал я. В ответ услыхал только сердитое фырканье.

Наконец дверь с протяжным скрипом распахнулась, изнутри пахнуло сыростью. Щелчок выключателя, ещё один — ничего.

— Света нет, дверь заперта…

В свете фонаря я увидал несколько деревянных лавок, пару больших бочек в углу. А, ещё пожарный щит на стене — почему-то в подвале, хотя место ему на чердаке. Когда посыплются зажигалки, нужен будет песок.

— Видите? — сказал управдом. — Всё, как положено. Даже параша, прости Господи, в наличии.

— А бочки — пустые? А известь — имеется? Вон, смотрите, на параше прямо написано — «после употребления засыпать хлорной известью»?

Извести не сыскалось.

— В общем, Иван Степанович, пока к вам и в самом деле не пришли — да не из райкома, а из совсем другой организации — давайте недостающее по описи доставьте, воды свежей залейте, электричество почините, замок смажьте.

Управдом задумался по-настоящему.

— И то верно…

— И ключ теперь дома держать нельзя, — продолжил я. — Хотя бы один запасной должен быть у дежурного в правлении или у старшего по парадной. При тревоге люди не должны ждать, пока вас разбудят, вы штаны найдёте и вниз спуститесь.

Мы снова закрыли дверь, и Иван Степанович покосился на замок, быстро облизал губы. Понял наконец, чем грозит бездействие.

— Ладно. Сегодня вечером соберу старших по квартирам. И тебя, Шереметьев, тоже позову, — буркнул он. — Раз уж начал командовать, будешь помогать по этому твоему МПВО.

— Заместителем?

— Ишь ты… Ладно, заместителем. Только отвечать тоже будешь!

— И список жильцов составьте. Отдельно дети, старики, больные. Кто где живёт, кто кого выводит при тревоге.

— Да ты мне весь вечер расписал… — вздохнул управдом.

— Зато потом скажете, что сами заранее порядок навели.

Иван Степанович, понурившись, потащился к себе.

Домой я поднялся уже с сумкой, которая неприятно оттягивала плечо. Мыло, спички, свечи, бечёвка, иголки, мешки… Настоящая война вообще слишком часто держится на том, нашёлся ли у кого-нибудь сухой коробок спичек.

Из кухни пахнуло жареным луком и гречневой кашей. Ого, пируем.

Вдоль стены в коридоре стояли мешки и свёртки. Не столько, сколько я велел утром, но больше, чем можно было ожидать после отцовского «я в доме хозяин».

Мама вышла из кухни, вытирая руки о передник.

— Саша? Наконец-то. Мы уж думали, опять в институте ночевать останешься.

Отец сидел за столом мрачный, в рабочей рубахе, с ложкой в руке. Вид у него был, мягко скажем, недружелюбный.

— Купили? — спросил я.

— Купили, — сказала мама.

— Не всё, — буркнул отец. — И правильно. Нечего дом в лавку превращать.

Лиза выглянула из комнаты.

— А тушёнку мама всё равно взяла. И сахар. А карамельки я сама купила. На свои!

Отец медленно повернул голову.

— Какую ещё тушёнку?

Мама всплеснула руками.

— Лиза!

— Что? Ты же сказала папе потом сказать.

Ответа не последовало. Я поставил свою сумку на пол.

— Вот моё. Мыло, спички, свечи. Керосина, правда, не достал. Завтра утром попробую.

Отец всё так же раздражённо посмотрел на сумку, перевёл взгляд на мешки у стены.

— Значит, вы тут без меня уже всё решили?

— Нет, — сказала мама устало. — Я весь день с тобой спорила. Потом увидела очередь и решила, что пусть лучше ты вечером рассердишься, чем Лиза зимой голодная сидит.

Отец стукнул ложкой о тарелку.

— Да что вы заладили — зимой, зимой! Война второй день идёт, а вы уже как мешочники. Люди же смотрят. Стыдно.

— Стыдно должно быть тем, кто берёт третий мешок через знакомую продавщицу, чтобы потом втридорога продать, — возразил я. — Я сегодня такого видел. И остановил.

Отец поднял глаза.

— Остановил? Ты?

— Да. Потому что запас для семьи и спекуляция — разные вещи. Мы не украли ни у кого и без очереди не лезли. Последнее у ребёнка не отняли. Купили на свои деньги то, что разрешено купить.

— Всё равно неловко, — прошептала мама.

— Неловко будет соль у соседей просить, когда её нигде не останется, — ответил я.

Отец долго молчал. Переваривал новую реальность. Я понимал каково ему сейчас — привычка хозяина дома, рабочая гордость, вера в порядок переросли в нормальную мужскую злость на то, что девятнадцатилетний сын вдруг начал командовать.

— Ты утром совсем другим голосом говорил, Саша. Будто не сын, а начальник.

— Плохо говорил, — признал я. — Торопился. Но по сути был прав.

— Ишь ты, — хмыкнул отец. — Ещё и признаёт.

Лиза осторожно подняла руку.

— А карамельки тоже считать запасом?

Мы с отцом переглянулись. Он первым фыркнул. Потом уже я не выдержал и усмехнулся.

Отец снова посмотрел на мешки у стены и тяжело вздохнул.

— Ладно. Продукты так продукты. Но чтобы без этого твоего… панического уклона. И сумку эту дурацкую я собрал только потому, что мать попросила. Документы, вода, сухари. Стоит вон в коридоре. Пусть стоит. Только не надо делать вид, будто завтра немец уже в небе над Ленинградом будет.

— Не завтра, — поправил я.

— Да и вообще не будет, — отрезал отец. — Ночью уже была тревога. Ну повыли сирены, люди постояли, потом разошлись. Ни одной бомбы. Повоюют где-нибудь у границы, получат по зубам, и всё закончится. А ты уже всех в подвал загоняешь.

Я хотел ответить, но не успел.

Где-то далеко, словно за несколькими кварталами, протяжно завыла сирена.

Сначала тихо, но уже через мгновение вой усилился.

Потом громче, воем заполняя комнату.

Мать побледнела. Лиза перестала жевать карамельку. Отец медленно повернул голову к окну.

Сирена воздушной тревоги снова выла над Ленинградом.

## Глава 7

Глава 7


— Господи… Опять… — испуганно прошептала мать.

— Угу, опять. Сирена, — процедил отец.

— Все вниз! — гаркнул я, распахивая двери. — Лиза! Лиза, бегом!..

Сестрёнка испуганно таращила глаза.

— Саша, да подожди… Может, учебная?

— Нет!.. Настоящая!.. Подъём, все в убежище — марш!..

Я сам удивился, насколько жёстко это прозвучало.

Отец замер на секунду, потом резко повернулся к двери и снял с табурета ту самую сумку, которую, как выяснилось, отец всё-таки собрал днём, ворча, что я тут, мол, «страх нагоняю».

— Документы там? — спросил я.

— Там, — коротко ответил он.

И уже тише, почти сквозь зубы, добавил:

— Сашка… прав ты был.

— Лизка! — рявкнул я, видя как замялась сестра. — Тебе особое приглашение нужно? Чтобы Геринг тебе его самолично выписал⁈

Через минуту мы уже выскочили на лестничную площадку, двери квартир распахивались одна за другой.

Выглядывали сонные лица, кто-то зевал, кто-то вообще не собирался выходить.

— Что такое? Учения опять, что ли?

— Пугают только народ зазря…

Старичок с третьего этажа махнул рукой.

— Что вы придумываете, молодой человек! Все э говоря, что немцам до Ленинграда и не долететь ни в жисть! У страха глаза велики, вот увидите, поревут — и отменят.

Я остановился; мне ужасно хотелось гаркнуть во всю глотку, чтобы поняли, раз и навсегда, что через несколько месяцев мы будем частью сидеть в подвалах, частью дежурить на крышах, тушить зажигалки, а самые увлечённые станут уверять, что способны по одному только звуку отличить «юнкерс» от «хейнкеля»…

Но нет, нельзя, и потому я просто взял Лизу за руку, а та даже и не подумала спорить, возражая, что, дескать, она уже большая.

— Папа, мама — идём, не стойте!..

Мы начали спускаться; на площадке между этажами я задержался, набрал полную грудь воздуха и гаркнул, да так, что в ушах зазвенело:

— Граждане! Воздушная тревога! Всем немедленно проследовать в убежище! Я — заместитель начальника группы МПВО нашего дома. Это приказ!

Голоса сразу смолкли; на меня уставились удивлённо, даже растерянно. Наверное, ещё час назад никто из соседей наших и не подозревал, что у нашего дома есть какая-то группа МПВО, не говоря уже о заместителе её начальника. Официально нашу группу МПВО еще никто не оформил, но после вечернего разговора с управдомом спорить было поздно, а народ наш любит внушительно звучащие аббревиатуры.

— Не стоим! — повторил я. — Спускаемся! Все в укрытие!..

Первым, как ни странно, двинулся тот самый старик с третьего этажа, что только что уверял, будто немцы до Ленинграда «в жисть не долетят», кто-то подхватил ребёнка на руки и двинулся следом; а потом словно плотину прорвало — люди один за другим потянулись вниз по ступеням.

Управдом не подвёл. Примчался чуть ли не первым, с ключом; замок открылся сразу, беззвучно — то есть его успели как следует смазать.

И свет в убежище был, и воды натаскали. И даже репродуктор работал, монотонно повторяя всё то же, «Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Воздушная тревога!»

Да, налёты эти — пока только разведка. Немецкие аэродромы далеко, а истребителей вокруг Ленинграда пока ещё много.

Разговоры смолкли очень быстро; сестрёнка прижималась ко мне, словно испуганный котёнок. Бубнивший без выражения громкоговоритель сводил с ума, но отключить его было нельзя.

— Спокойно, товарищи, спокойно! — я поднялся. — Воздушная тревога — дело неприятное, но ничего ужасного тут нет. Сидим глубоко, сидим хорошо. Панике не поддаёмся, руки не заламываем, себя и других не запугиваем. Долго это не продлится!..

— А ты откуда знаешь, Саша? — заметил въедливый старичок, тот самый, что сперва идти не хотел, а потом оказался первым.

Откуда я знаю?..

— Немцы очень далеко, бомбардировщикам лететь долго, топлива у них не так много — иначе бомбы не поднимут. Значит, над городом могут быть всего ничего. Да и вообще, скорее всего разведка это. Наши их сейчас погонят!..

Наши в те первые налёты фрицев и впрямь погнали.

Народ задвигался, начал перешёптываться, оттаял — хорошо. И тут где-то очень далеко грянул глухой удар, прокатился — словно гигантский молот ударил по самой земле. Не возле нас, где-то на окраинах, наверное.

Едва заметно дрогнул пол под ногами.

— Это… что? — почти шёпотом спросила соседка слева.

— Бомба, Настасья Пална, — бросил отец, не оборачиваясь. — Бомбу где-то сбросили.

И после этого все замолчали, ни одного слова. Даже репродуктор, продолжавший своё бесконечное: «Граждане! Воздушная тревога…» уже не казался таким назойливым.

Война добралась до Ленинграда, и теперь это понимал уже каждый.

— Слушайте меня, слушайте все! — я встал. — В нашем доме должны быть группы наблюдения, оповещения и связи. Должна быть пожарная группа. Иван Степанович, — я повернулся к управдому. — Нужен инвентарь. Ящики с песком на крышу…

— Это ещё зачем?

— Про Испанию читали? Фашисты там зажигательные бомбы на Мадрид сбрасывали. Их тушить надо. Бомба сама невелика, а пожар может большой устроить.

Про Мадрид — это я только что придумал, не помнил, как там на самом деле было, но кто со мной спорить станет?..

Очень скоро у меня уже имелись и наблюдатели, и группа оповещения, и группа тушения, и те, кто квартиры обходить станут, помогать неходячим, старикам, больным.

Дело спорилось, и народ втянулся.

А Лиза вдруг подбежала ко мне и сунула прямо в рот развёрнутую карамельку.

Кулаки у меня сжались до боли. Вот чтобы такие, как Лиза — как Таня Савичева и множество других — дожили бы до весны сорок пятого, я и обязан идти, взламывая бетон не фашистских дотов, а чиновничьей осторожности, перестраховки и неверия в худшее.


…Из чёрной тарелки донеслось наконец долгожданное: «Граждане! Отбой воздушной тревоги!..» и люди враз зашевелились.

— И чего таскались туда-сюда, спрашивается? — буркнул кто-то, но на него тотчас зашикали.

— Порядок должен быть, гражданин Никифоров! — внушительно заявил управдом, кинув на меня быстрый взгляд.

Уже лучше.

Мы вернулись домой, улеглись опять.

Спать хотелось отчаянно, тело девятнадцатилетнего Александра требовало своего. День выдался таким, что впору без памяти свалиться и, как говорится, «отрабатывать взаимодействие щеки с подушкой» часиков этак двенадцать. Но стоило мне закрыть глаза — и мысли снова начинали бегать по кругу.

Так, первый бой я выиграл, автоклавы удалось отстоять; милейший наш Капитон Иваныч получил слегка по рогам. Ничего, понятливее станет.

Однако это ведь даже не бой, так, мелкая стычка, настоящие бои ещё впереди.

Я мысленно перебирал задачи.

Что первым ударило по городу зимой? Голод? — нет, даже не он. Первым был холод, и бил он, что называется, наотмашь. Жуткие морозы, замёрзшие канализация и водопровод, печки-буржуйки в квартирах, чёрные от копоти потолки, разломанная на дрова мебель, сожжённые книги…

Уголь быстро закончится, насколько я помнил. Поэтому нужен торф; этого добра вокруг Ленинграда немало, Синявино тому примером. Но там огромные поля, рабочие посёлки, много техники, и…

И всё это будет очень скоро потеряно. Что успеем — надо вывозить на северные разработки…

Я напряг память. Свою собственную, которая помнила, чем всё это кончается. Были, были торфяники к северо-востоку от города, оставшиеся внутри кольца блокады. Дай Бог памяти… как же его… женское имя… «наташинское»? «татьяниновское»? Нет, не то — ах да, «Ириновское»!.. Окрестности Рахьи, проработало всю блокаду. Там были ещё и другие, помельче — всех их надо сохранить, чтобы не снимали технику, не забирали рабочих… Потому что как мои автоклавы станут работать без пара из котельной, а котельная без топлива, которого не будет?..

Поэтому торф, обязательно торф — пока ещё лето, пока ещё сухо, можно вести заготовку. Да, конечно, осенью начнётся аврал, когда поймут, что с углём дело швах. Когда поймут, что по Дороге жизни достаточно топлива не завезти. Когда поймут…

Поймут, но поздно, когда уже ничего не наверстаешь; нужны тысячи тонн, множество рабочих рук, решение на уровне штаба обороны города…

Но, кроме этого, нужно и ещё кое-что — а именно серная кислота. Без неё не запустить процессы гидролиза. Можно использовать и соляную, но серная технологичнее. И откуда её брать в осаждённом городе?..

Нужно сырьё, серный колчедан, все его запасы, в том числе и в отвалах других заводов. Без серной кислоты кора с опилками так и останутся корой с опилками, а не источником питания для моих штаммов.

А ещё ведь коллекции!.. Профессор Павел Антонович Герасимов и его пушкинская лаборатория — о ней я помнил только то, что войну она пережила с огромными потерями, часть погибла при эвакуации, часть просто осталась под немцами и сгинула, профессор же…

Он не успел уехать, оказался в оккупации и умер от голода в первую же военную зиму.

Да, от голода умирали не только в кольце, умирали и в пригородах, куда пришёл враг, пришёл и занялся любимым своим делом — убивать.

Герасимовскую коллекцию надо перевезти заранее, доставить сюда, в Ленинград, пока дороги ещё открыты.

А Шарков мне это специально запретил. Ха! Это мы ещё посмотрим. Как можно скорее выбить туда командировку, и транспорт.

Кстати, на днях, не помню точно когда, но до конца июня должны ввести трудовую повинность. Начинается строительство Лужского рубежа, людей будут забирать отовсюду — а мне нужны кадры. Александр Шереметьев с лопатой, увы, принесёт куда меньше пользы, чем Александр Шереметьев в лаборатории.

И — самое главное — дрожжевые штаммы. Немедленно в работу, никаких долгих согласований, многомесячных обсуждений и прочей чепухи. Завтра же начинаем собирать установку, Ал-Эн… его мы убедим. Рационализаторство, стахановский подход, на ударной трудовой вахте и так далее. Это и для парткома подойдёт, кстати.

Соберём из того, что есть, хоть бы и из старого, чего не будет — выменяем. Главное, чтобы машинка заработала, пусть даже мелкая, пусть давать она будет поначалу десятки, хорошо если сотни грамм. Аргументы у меня готовы — «Красной Армии требуются пищевые концентраты, добавки с высоким содержанием белка, лечебное питание для госпиталей» и так далее.

Никто в эти июньские дни ещё и не думает о блокаде, поэтому не нужно никого убеждать в том, во что всё равно никто не поверит, предлагать нужно то, что выглядит полезным уже сегодня.

Не в силах уснуть, я крутился с боку на бок. Чёрт, всё опять упиралось в одно и то же — бумаги, подписи, согласования, каждый начальник отвечает только за свой участок и без приказа даже на толчок не сядет.

И ведь нельзя сказать, что все они так уж неправы — если в государстве все кто в лес, кто по дрова, если каждый в свою сторону тянет, так это никакой общественный строй не выдержит, даже самый передовой.

Однако война всегда быстрее любых бумажек, заседаний и резолюций, а голод ещё быстрее, чем даже война.

Я встал, зажёг лампу, взял тетрадь. Начал записывать всё подряд, приводя мысли в порядок. Строчки бежали по бумаге, выстраивались почётным караулом череды восклицательных знаков.

'Записка Шаркову — выбить ресурсы на постройку первой установки полного цикла. Запустить переделку одного автоклава. Наряд!..

Командировка в Пушкин — добыть грузовик, вывезти коллекцию и старого профессора с семьёй — жилплощадь!..

Рассев штаммов, проверить чистоту. Культуральные среды!..

Н2SO4 — сырьё!.. Проверить запасы.

Письмо в горком?.. (много вопросительных знаков)'

Скрипнула дверь, появился отец.

— Ты чего не спишь, полуночничаешь? Город спасать задумал?

Он спросил это как бы в шутку, но я ответил совершенно серьёзно.

— Да.

## Глава 8

Утром 24 июня зазвонил будильник. Я встал, дошёл до умывальника и задержался перед зеркалом. Смотрел на чужое молодое лицо и всё ещё не мог до конца поверить, что это случилось со мной.

Моя прежняя жизнь, Питер, компания, разработки, персонал — всё подернулось туманом, а реальность — вот она, прямо передо мной, бьёт в глаза, режущий свет, реальность, в которой каждый день, каждый час, каждую минуту приближается Блокада; и для каждого, рождённого на берегах Невы это слово не требует истолкований.

24 июня, третий день войны. Я еду на работу. Отец тоже ушёл, ему сегодня в первую смену, мама с Лизой остались дома.

— Ну-с, товарищ Шереметьев, чем порадуете нас сегодня?

— Сегодня, Алексей Николаевич, нам надо всё-таки штаммы посмотреть. И Шарков Василий Иванович с меня записку потребовал.

Лебедев только хмыкнул.

— Вы, товарищ лаборант, похоже, теперь сами себе начальник? Сами решаете, что и как делать? Мои указания для вас уже ничего не значат?

Так, понятно. Хороший мужик Ал-Эн, а тут взревновал.

— Так мы же, Алексей Николаевич, всё вместе делать станем. Коллективно, как положено. И Василия Ивановича привлечём. Он на нашей стороне.

— На какой ещё «нашей»?

— Нашей, советской, какой же ещё? Он со мной говорил вчера, задание дал — докладную ему подать.

— Насчёт чего докладную? — подозрительно осведомился Лебедев.

— План срочных работ по развитию дрожжевых культур и практики их выращивания на неоптимальных средах, — отбарабанил я давно продуманное. — План создания экспериментальной установки на базе существующего оборудования, при использовании подручных материалов, без привлечения дефицитных компонент!

Мой завлаб только головой потряс.

— Саша, не узнаю вас. Были лаборант как лаборант, молодой парень, девушками интересовались, футболом, а теперь… что на вас нашло?

— Так война же, Алексей Николаевич, — в который раз уже за эти дни повторил я универсальную отговорку.

— У нас с вами тоже план имеется, — недовольно проговорил мой визави. — Не только у Капитон Иваныча. И его выполнять надо. Так что потрудитесь фантазии свои оставить и исполнять мои указания. Всё ясно, товарищ Шереметьев?

— Так точно, ясно! — отрапортовал я. — Докладную записку замдиректора по науке вы мне тоже писать запрещаете?

Лебедев только засопел недовольно.

— Василию Ивановичу записку подайте, уж коль он вам прямо поручил. Но учтите — я с ним сам поговорю!..

— Поговорите, — сказал я безмятежно. — А только, Алексей Николаевич, нужное дело всё равно делать надо. И лучше вам меня послушать, а не…

— А не что? — насупился он.

— А не считать, что лаборант ваш — лопух-неумёха, ничего не знает и не понимает. Мы, может, университетов и не кончали, да только и так кое-что умеем.

Несколько мгновений Алексей Николаевич растерянно молчал. Нет, никогда не говорил с ним так Сашка Шереметьев, никогда не осмеливался!

— Не обижайтесь на меня, товарищ завлаб. Сами посудите, сейчас сидеть указаний ждать нельзя, всё на свете прождём. Вот записку Василию Ивановичу напишу, вам покажу…

Лебедев быстро кивнул и отошёл. Хорошо, что нас никто не видел.

Записку Шаркову я писал быстро. Всё, казалось бы, просто. Вот перспективные штаммы, вот необходимое оборудование. Старые автоклавы легко превратить в варочные котлы — делать среду для культивирования, а сырьём послужат кора, опилки, прочие древесные отходы. Потребуется серная кислота в больших количествах. На выходе — богатый сахарами «сироп», на нём — со всякими добавками — можно растить неприхотливые штаммы. Отбор тоже надо вести, прямо сейчас начиная — зимой уже поздно будет.

Последнее, впрочем, я добавлять не стал — решат ещё, чего доброго, что панику развожу.

Собственно, может, оно всё не так страшно? Ведь пробил же Василий Иванович Шарков в нашей реальности это самое дрожжевое производство?..

Да, но когда?..

Когда уже стало поздно, а люди умирали по пять-шесть тысяч человек за день; а сколько на самом деле — никто до сих пор не знает, никто не подчитал точно за восемьдесят пять лет…

Я как раз выводил последние строчки, когда на бумагу вдруг упала чья-то тень.

— Чего строчишь, чернильная душа?

— Давно ль в писари подался, Сашка, а?

Я поднял голову — ну, конечно. Трое наших молодых — Колька Мезенцев, Борька Рубцов и Витька Осокин, ровесники Сашки Шереметьева. Колька тоже лаборант, Борис механик в мастерских, Витя единственный после Техноложки, младший научный сотрудник.

Лица возбуждённые, раскрасневшиеся — словно на день рождения к кому-то собрались.

— Строчу вот, ага, — невозмутимо ответил я. — Дело такое, замдиректора поручил…

— А мы в военкомат идём, — Витька, кажется, вообще меня не слушал.

— Ага, — подхватил Николай. — Нечего по тылам прохлаждаться.

Я молча отложил перо.

— Добровольцами уходим, — с какой-то даже гордостью сказал Борька. — Сейчас после смены пойдём записываться. Будем проситься, чтобы вместе нам взяли, во флот!..

Я кивнул.

— Молодцы. Всё правильно.

Наступило молчание; ребята переглянулись. Вроде особо близкими друзьями для младшего Шереметьева они стать ещё не успели, но…

Сейчас они стояли, как-то странно переглядываясь, точно ждали от меня чего-то.

Наконец Витька решился.

— А ты? Ты с нами?

Вот он, тот самый вопрос, которого я ждал.

— Пока нет, — сказал я спокойно и буднично.

— Почему? — искренне удивился Борис. — Что с тобой не так?

— Мы здесь все комсомольцы, — добавил Колька. — Нам разве можно отсиживаться?..

Да, ребята, вы были настоящими комсомольцами. Для вас это и впрямь многое значило…

Я спокойно обмакнул перо, аккуратно расписался внизу докладной. Усилием воли подавил желание ответить резко.

— Я на фронт идти не боялся и не боюсь. Родина позовёт — пойду, минуты не помешкаю. Но сейчас я — и вы, кстати — нужнее здесь. Зиму тридцать девятого — сорокового годов забыли? Когда с продуктами совсем скверно стало? А что, если повторится? Знаете, сколько голод за зиму положить сможет?..

— Какой-такой голод, Саша? Откуда?.. Когда с белофиннами воевали, ну да, с перебоями всё было, ну так то ж… — Борис вдруг осёкся.

— Именно, Боря. С финнами воевали, и то трудности возникли. А теперь враг куда сильнее. Поэтому, если я могу голод предотвратить, то в другое место идти права не имею.

— Прямо-таки предотвратить? Ты один?

— Не один, конечно, — я пожал плечами. — Вот с Василием Ивановичем думать станем. Вы, ребята, хотите воевать — правильно хотите. Только перед военкоматом помогите мне кое в чём.

— Это в чём же? — Витя сдвинул брови, но не оттого, что сердился — оттого, что внимательно слушал.

— Вот, почитайте, что я Шаркову пишу, — я поднял бумагу. — И, если у нас получится вот это…

— Что «это»?

— Читайте, — сказал я.

Ребята ничего не понимали, да и не могли понять.

— Дрожжи? — прочитал Борька. — При чём тут дрожжи? Пиво варить собрался?..

— Притом. Хлеб хорошо, мясо ещё лучше, но готовыми надо быть ко всему.

— Сашка, ну ты загибаешь!.. Всего у нас вдоволь, и хлеба, и прочего!..

Да. Ребята в это искренне верят. Могут стоять очереди в магазинах, но у Красной-то Армии всего наверняка хватает!..

— Война только начинается, — ответил я осторожнее. — Кто знает, что через месяц понадобится? Или через два? Может, именно наши штаммы с культурами и понадобятся.

Борька покачал головой.

— Ну-у, Сашка, не знаю… Культуры… штаммы… Это всё, конечно, правильно. Вот только если все в тылу останутся, это что же выйдет?..

— Значит, мы воевать, а ты Саша дрожжи будешь растить?

— Если мои дрожжи зимой дадут хоть один лишний котелок похлебки в госпитале, Боря, это тоже будет война. Мало в тылу остаться. Надо с пользой оставаться, чтобы не задницу от пули прятать, а чтобы толк был, настоящий. У нас тут уникальное производство, редкие кадры; и, думаешь, зря наши возраста не призывают?.. Думаешь, это потому, что там, — я внушительно поднял палец, — чего-то не… В общем, поможете мне, нет? Если нет — так скажите прямо.

— Поможем, — сказал Колька. — Ты, главное, скажи, в чём. И, надеюсь, это настоящее дело будет, а не ерундистика какая-то!..

— Не ерундистика. Но, если так выйдет, может мне морду набить. Вот, смотрите…

Они слушали меня внимательно. А требовалась мне нестандартная оснастка (Борис, мастерские), старые насосы, что — помнил молодой Шереметьев — лежат без дела у Витьки, набор реагентов для определения рН среды — у Коли Мезенцева.

Да, тут рН-метров со стеклянным электродом, хотя бы нашего старого-верного рН-121, с которым я ещё на кафедре познакомился, увы, не сыщешь. Так что, как тогда говорили, «реакцию среды» — кислая она, нейтральная или щелочная — мне придётся устанавливать поистине дедовскими методами, по индикаторным красителям.

— Колька, а с тебя другое. Мне индикаторы нужны, все, какие только есть. Я знаю, у вас там в аналитичке есть запас.

— Ну, допустим, есть…

— Вот, мне весь комплект и требуется. Лакмус, метилоранж, метилрот[1], фенолфталеин — всё, что найдётся. И универсальные бумажки, если остались.

Николай даже присвистнул.

— Да ты никак всю лабораторию ограбить собрался?

— Не ограбить, а чтобы всё под рукой было. Среды придётся готовить самые разные, и кислые, и нейтральные. Поможешь?

— Куда ж от тебя денешься, — фыркнул он. — Верно говорят, ты последние дни словно сам не свой. Честное слово, ты и слов-то таких раньше не знал!..

— Знал, просто ты их от меня не слышал.

— Ладно, ладно, помогу…

— Спасибо тебе, друг.


…Мы обнялись на прощание. Ледок растаял.

Я смотрел им вслед — трое молодых, весёлых, уверенных. Они ещё не знают, что настоящий фронт окажется совсем не таким, как показывали в кино. Они все смотрели в кино «Если завтра война», с подъёмом пели одноимённую песню и верили.

Они все уйдут добровольцами, и я не знал, кто из них переживёт сорок первый.

А, может быть, не переживёт никто.

А у нас тут будет наша собственная война.


Докладную Шаркову я нёс, словно боевое знамя. Шагал по коридорам института, сжав зубы; на ребят я не обижался. Они настоящие герои, истинно так. Это про них будут говорить «никто не забыл и ничто не забыто», это об их подвигах будут писать книги, стихи, картины, снимать кино; а мы…

Неважно, что будет с нами, но люди в Ленинграде должны жить.


— Александр? Заходите и давайте сюда докладную, посмотрим, что вы там понаписали…

Он ещё пытался шутить, наш Василий Иванович.

Я протянул бумагу, глаза Шаркова побежали по строчкам.

— Так… так… так… белковые добавки? Концентраты? Интересно, но…

Он побарабанил пальцами по столу.

— Тема, бесспорно, перспективная. Удивительно даже, что —

Он осёкся.

— Что вы слышите это от младшего лаборанта? — я улыбнулся.

Шарков потряс головой, усмехнулся.

— Поймали. Именно так я и подумал. Вы пишете, как… как опытный научный сотрудник с большим опытом и кандидатской степенью, как минимум.

Наплевать. Если я буду слишком тщательно маскироваться, никогда ничего не сделаю.

— Василий Иванович, у меня там описана опытная установка…

— Вижу, — перебил Шарков. — Однако технические решения далеко не оптимальны, они рассчитаны на… — он помешкал, подбирая слова, — на крайне низкий уровень технологии. Ну, сами посудите, что вы предлагаете? Давно известный процесс — гидролизовать целлюлозу в сахаросодержащий раствор, а затем попытаться использовать его как среду для выращивания микроорганизмов? Любезнейший Александр Сергеевич, понимаю ваш энтузиазм, но это же вчерашний день.

Такое чувство, будто вы заранее допускаете, что нормального снабжения, нормальных аппаратов и нормальной промышленной базы у нас под рукой не будет.

— Может, и вчерашний, Василий Иванович, — заметил я, — зато простой, надёжный и поддающийся масштабированию.

— У нас и так в достатке сред для культивирования, — продолжал удивляться Шарков. — Дрожжи растят на свеклосахарной мелассе — вы же знаете, что это такое?

Он мне до сих пор не верил, и потому проверял.

— Конечно. Меласса, или чёрная патока — побочный продукт производства сахара. У нас в стране она в основном от сахарной свёклы, запах неприятный, в пищу человеку… не годится.

Во всяком случае, сейчас, хотелось мне добавить.

— Ну вот, — Шарков развёл руками. — Чёрной патоки у нас предостаточно. Дрожжи растить есть на чём. Не вижу смысла в подобных… усложнениях. Конечно, теоретически мы можем расщепить гидроцеллюлозу до глюкозы, а потом её преципитировать, для последующей очистки, но… зачем? Процесс достаточно сложный, требует тонкого и сложного оборудования…

— А что, если снабжение мелассой прекратится?.. Она ведь не только для дрожжей. Её и в корм скоту употребляют, а сейчас так и вовсе могут… всю туда пустить.

Слишком сильно давить на Шаркова я сейчас не хотел. В конце концов, через несколько месяцев он придёт к тем же самым выводам — когда будет уже слишком поздно.

— По военному времени, конечно, возможно всякое… — Василий Иванович осторожно потёр подбородок. — Но, товарищ Шереметьев!.. То, что вы предлагаете — потребует переделок существующих автоклавов —

— В варочные котлы, товарищ заместитель директора. Там самое главное — перемешивание, и —

— Товарищ Шереметьев, гидролизные установки — это моя специализация. Так вот, вы описываете процесс модификации существующих автоклавов в наше специальное гидролизное оборудование. Зачем, для чего?

— Для того, чтобы дрожжи можно было выращивать на любом заводе, в любом месте, где есть обычные стерилизационные автоклавы. Да, потребуются переделки. Я там кратко описал их суть.

— Не пойму, Александр Сергеевич, — Шарков уронил мою записку на стол. — Вы словно зимовать на льдине готовитесь, как полярники Папанина, или как герои-челюскинцы.

— Если бы у челюскинцев имелось такое оборудование, они продержались бы дольше — не успей прийти помощь с большой земли.

— А откуда бы они дерево брали? — Шарков откровенно веселился. — Белые медведи бы им с берега таскали?..

— Разобрали бы палубный настил и деревянную обшивку стен, — ответил я спокойно. — Василий Иванович, вы же знаете — дрожжи неприхотливы, растить их можно в больших количествах. Потом делать брикеты, высушивать, добавлять в пищу…

— Вы это пробовали? — перебил Василий Иванович. — Гадость редкостная. Один запах чего стоит!..

— Порошок запаха практически не имеет, а вкус…

Вкуса голодные люди замечать не будут.

— В общем, размахнулись вы очень широко, Александр Сергеевич. Идеи смелые, но… несвоевременные. Смотрите, вы должны знать, что гидролиз древесины — не самоцель. А цель — получить при этом, в комплексе, после всех переработок и микробиологических процессов целый ряд ценных продуктов. Не только дрожжевая биомасса, как у вас. Этиловый спирт, фурфурол из пентозной фракции, через клостридии — бутанол, ацетон; а ещё и органические кислоты, и витамины… Хороший технолог не сосредотачивается на чём-то одном.

Вижу, вы человек думающий, творческий. Это очень хорошо. Вы же техникум закончили?.. Честное слово, взял бы вас в аспирантуру не раздумывая. Ну, а сейчас советую подумать вот над чем…

Он поднялся, подошёл к висевшей на стене технологической схеме гидролизного производства, несколько раз коснулся её карандашом.

— Посмотрите. Вот здесь мы теряем сахара. Здесь боремся с ингибирующими веществами. Здесь подбираем режимы гидролиза для разных пород древесины. Дальше — очистка гидролизатов. Потом дрожжи. Затем спирт. Затем фурфурол. Каждый лишний процент выхода сахаров — это сотни тонн продукции в год. Каждая новая культура, лучше использующая пентозы, — экономия древесины. Каждый предотвращённый случай заражения аппаратов — сутки работы завода. Вот где сейчас настоящая наука.

Шарков говорил спокойно и умиротворенно, но по сути бил мне по рукам. Проверял, понимаю ли я разницу между красивой научной идеей и суровой производственной реальностью.

— Найдите мне дрожжи, которые растут быстрее остальных. Научитесь получать из древесины на пять процентов больше сахара. Придумайте, как уменьшить расход кислоты или пара. Сделайте так, чтобы гидролизная установка неделю работала без остановок. Вот тогда я первый скажу: перед нами настоящий исследователь. А перестраивать всю промышленность страны… — он развёл руками. — Это дело будущего, Александр Сергеевич. Я поговорю с Алексеем Николаевичем. Подберём вам тему поинтереснее. Ну, а если вам уж очень хочется сделать что-нибудь этакое, за что вам будут благодарны все заводские специалисты — придумайте, как уменьшить пенообразование в чанах, где дрожжи растим, особенно при сильной аэрации; толком пока не решили, как с ней бороться. Пробуем и так, и этак. В общем, Александр Сергеевич, работы хватит. Даже если нас на фронт не призовут.

Да, энтузиазма Шарков не выразил. По сути, я его и не ждал. Не рассчитывал что по результатам одной бумажки я получу карт бланш. Но мне нужно было получить другое — шанс. И через вот это «пенообразование» Шарков мне как раз его давал.

— Тогда, — сказал я, глядя прямо ему в глаза, — дайте распоряжение, Василий Иванович, позволить мне эксперименты на малом товарном чане. Подумаем, как с пеной бороться.

— Что ж, — Шарков кивнул и быстро записал что-то в блокнот. — Я скажу товарищу Лебедеву.

Я поблагодарил, простился и вышел.

Отлично, мы зацепились за настоящий плацдарм. Малый ферментёр, или, как тут говорят, «товарный чан» — мы покажем, как с ним можно работать. Ну, а под этим соусом и с автоклавами кое-что учиним.

Друзья, Ник Перумов просил меня это не делать, но я все таки попрошу — давайте поддержим лайками и комментариями книгу. Поддержим возвращение любимого писателя!


≡=

[1] Метилрот — старое, пришедшее из немецкой химической литературы название (Methylrot). Оно было весьма распространено в СССР в 1920–40-х годах. Более позднее русифицированное название — «Метиловый красный»

## Глава 9

25 июня 1941 года.


Утром на работу я пришёл совсем рано; трамвай шёл ещё полупустым, люди жадно вчитывались в газетные строки.

Как и я.

Глядя на набранные не очень чётким шрифтом страницы, я невольно вспомнил Вадьку Перекурова, фаната военной истории — он сводки Совинформбюро помнил наизусть чуть ли не за все дни войны.

Вадька… Остался там, где и вся моя прежняя жизнь, уже подёрнувшаяся туманом. Что было тогда — уже не столь важно. Важно, что творится здесь и сейчас.

Я развернул «Ленправду».

Вон оно, «Сообщение Советского информбюро».

'В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.

Все атаки противника на Шауляйском направлении были отбиты с большими для него потерями. Контрударами наших механизированных соединений на этом направлении разгромлены танковые части противника и полностью уничтожен мотополк.

На Гродненско-Волковысском и Брестско-Пинском направлениях идут ожесточённые бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас…' [1]

Да, все очень быстро выучатся читать между строк и угадывать линию фронта по перечислению направлений. Увы, среди них, направлений этих, не появилось в газетах ни «Кенигсбергского», ни «Варшавского» или «Люблинского».

Я это знал, а вот людям явно становилось тяжко. Я заметил молодую женщину с чемоданом; за неё цеплялся мальчик лет пяти. Вид у женщины был испуганный, она то ли дело глядела в какую-то бумажку, наверное, с адресом; крутила головой, озираясь — ну, точно не местная.

В город начали стекаться беженцы. С каждым днём их будет все больше. А значит, надо ускоряться и первый опыт ставить немедленно, сегодня, не дожидаясь никаких утверждений или согласований.

Чемодан был явно очень тяжёлым.

— Позвольте вам помочь?

Женщина почти отпрыгнула от меня, крепко вцепляясь в ручку чемодана обеими руками.

— Нет! Нет! Не надо! Ничего не надо!..

— Я всё-таки помогу, — сказал я решительно. Женщина — в добротной юбке, трикотажной кофте, накинутой поверх белой блузки, с маленькой фетровой шляпкой на светлых волосах — заколебалась.

…Из трамвая мы вышли вместе. Инна — так её звали — приехала из Острова к тётке. Слухи там у них ходили самые жуткие, что немцы захватили всю Прибалтику и Белоруссию, что наступает их великое множество, и она, взяв сынишку, решила ехать, пока ходят поезда, в Ленинград.

«Слухи ходили, — подумал я, — увы, нет, не слухи. Несколько преувеличено, конечно, но не более того…»

Я слушал внимательно, но вопросов не задавал. Просто донёс чемодан до подъезда —оказалось, что тётка эта живёт совсем рядом, во дворах на Петрозаводской улице. Мы зашли в подъезд — нет, не в парадное, это с улицы — во дворе-колодце, поднялись по узкой черной лестнице.

— Может, зайдёте? Хоть чаем вас напою.

Она была красивая, точёный подбородок, высокие скулы. В другом времени сказали бы — «ухоженная». И совсем молодая. Года двадцать три-двадцать четыре, не больше. Мальчишка, явно очень уставший, тем не менее не ныл и не скулил, молча перебирал маленькими ножками.

Мне очень хотелось сказать им — уезжайте отсюда, и как можно дальше. Сказать так прямо я не мог. Совсем промолчать тоже не получалось.

— Инна, вам бы здесь надолго не задерживаться.

Она насторожилась.

— Почему?

— Война. Город большой, и с ребёнком здесь будет тяжело, если начнутся перебои. Пока ходят поезда, не исключайте такую возможность.

Инна посмотрела на меня, показалось, будто она хотела спросить ещё что-то, но мальчишка потянул её за руку.

— Спасибо, но мне на работу надо.

— А вы где работаете?

— Неподалёку, — я не стал вдаваться в подробности. Повернулся и зашагал вниз по ступеням. За спиной послышался вздох.


Лаборатория была ещё пуста. Восемь утра, как-никак.

Я вошёл, огляделся. Это не малая автоклавная, это наша лабораторная комната; высокие столы тёмного дерева с полками над ними, круглые высокие же табуреты — в наше время их называли «барными».

Я помнил такую обстановку — когда в семидесятые приходил на работу в лабораторию отца, что была тогда в здании на Стрелке Васильевского острова. Столы и табуреты, похоже, и впрямь не менялись там с довоенных времён…

Так, отставить лирику. Сегодня у меня начинается настоящая работа. Не всяческая писанина, не докладные записки, не уговоры и не споры с начальством.

Первый опыт. Ленинграду нужна дрожжевая биомасса, пригодная в пищу, и мы её получим. Любой ценой.

Шарков разрешение дал; неофициальное, конечно, без подписей и печатей, но вполне достаточное. Василий Иванович обещал переговорить с заведующим лабораторией. Значит, теперь всё зависело только от меня.

Здешний ферментёр — или, как тут говорили, «товарный чан» устроился в углу. Выглядел он почти игрушечным по сравнению с привычными мне ферментёрами из другого времени, но всё необходимое у него имелось.

Небольшой, по сравнению с заводскими гигантами, но выглядит всё равно внушительно. Круглый металлический корпус, водяная рубашка, мешалка, трубопроводы для воздуха, воды и подвода сусла. Всё знакомо по схеме, которую я разглядывал ещё ещё вчера вечером, невольно сравнивая её с современными ферментёрами.

Установка была простой и хорошо продуманной. Питательная среда — «сусло», как тут говорили — поступала из напорного сборника, разбавлялась подогретой в теплообменнике водой и заполняла сам «товарный чан»; снизу подавался воздух, после завершения цикла выращивания дрожжевая масса уходила дальше — к простому центробежному сепаратору. Никакой электроники, никаких датчиков, никаких дисплеев. Сталь, медь, трубы, несложные насосы, стеклянные водомерные трубки, да руки людей, умевших всем этим пользоваться.

Я невольно провёл ладонью по прохладному металлу. Работает — значит, будем жить.

Почти восемьдесят лет спустя на этом самом месте будут стоять совсем другие аппараты. Из нержавеющей стали, отполированные до зеркального блеска, с автоматическим поддержанием температуры, кислотности среды и концентрации растворённого кислорода. А сейчас…

Сейчас всё зависело от опыта лаборанта, который вовремя откроет нужный вентиль.

— Уже осматриваетесь?

Я обернулся — в дверях стоял Алексей Николаевич Лебедев, наш Ал-Эн.

Невысокий, худощавый, лет сорока, лицо усталое. Под глазами заметные тени — последние дни, должно быть, и ему дались нелегко.

— Доброе утро, Алексей Николаевич.

Он коротко и сухо кивнул. Недоволен, это яснее ясного.

— Доброе, — коротко бросил Лебедев.

Несколько секунд он молча рассматривал меня, потом извлёк на свет Божий вчетверо сложенный листок.

— Василий Иванович вчера заходил, — голос моего завлаба сделался совсем холодным.

Всё понятно, пошла писать губерния. Шарков, очевидно, велел Лебедеву —

— Товарищ заместитель директора по науке просил предоставить вам возможность работать самостоятельно на малом товарном чане.

Лебедев говорил подчеркнуто спокойно, деловито, но совсем не так, как было у нас принято.

— Благодарю, Алексей Николаевич.

— Шаркова благодарите, а не меня, — сердито бросил он; я молча кивнул. Если Лебедев настоящий учёный, он поймёт. А если не поймёт… что ж, его эмоции тут никого не волнуют.

Ал-Эн прошёл к аппарату, машинально проверил какой-то вентиль, словно убеждаясь, что я ничего тут не стащил.

— Предупреждаю сразу, Александр Сергеевич. Это ваша инициатива, эксперимент ваш и ответственность — тоже ваша.

— Разумеется.

— И ещё, — он наконец посмотрел мне прямо в глаза, — я в ваши… экзерсиции без необходимости вмешиваться не стану; но, если увижу, что… что оборудование подвергается неоправданному риску поломки — остановлю работу.

Он явно хотел сказать, мол, если увижу, что ты установку мне загубить намерен — вмешаюсь.

— Имейте в виду, — продолжал он всё так же холодно и неприветливо, — в случае малейших… отклонений я подам письменный доклад товарищу заместителю директора по науке и самому директору. Я не позволю превращать лабораторию в кружок юных натуралистов, гражданин Шереметьев.

Разумеется, они все только и ждут моей неудачи. И Лебедев, и тот же Капитон Иваныч Сальников — этому только повод дай, едва разнюхает, что что-то пошло не так, враз попытается автоклавы таки снести.

— Совершенно справедливо, Алексей Николаевич, — так же сухо сказал я. — Но у меня всё продумано.

— Всё ли? — сощурился Лебедев. — Вы так уверены в своих познаниях, товарищ младший лаборант?

Я пожал плечами. Ничего удивительного — именно так Лебедев и должен был говорить, как человек, отвечающий за всю лабораторию.

— Уверен, товарищ заведующий. Автоклав этот я знаю как свои пять пальцев. А потом и до больших очередь дойдёт, до тех, что Капитон Иваныч на лом сдать собирался.

— Вот как? — Лебедев поднял бровь; кажется, мой спокойный тон несколько удивил. Я не вступал в споры, ничего не доказывал и не оправдывался.

Я давно уже знал, что глоткой в настоящей науке ничего не добьёшься. Тут нужны результаты, а не крики. Конечно, админресурс никто не отменял, но… До этого ещё далеко, да и Шарков на моей стороне.

— Да. Начинаем с гидролиза.

— Зачем? — неприязненно осведомился Лебедев. — Вы точно уверены, что хотите начать именно с гидролиза? У нас ведь и вчерашняя варка есть, и позавчерашняя. Может, их возьмёте? Зачем вам время терять, уж раз вы претендуете на самостоятельность в работе?

Я покачал головой.

— Нет-нет, мне нужно именно начать с самого начала, из другого исходного сырья.

— Простите? — Лебедев поднял бровь.

— Готовый гидролизат не нужен. Будем варить сами. Так сказать, в условиях, максимально приближенных к боевым.

— Не понимаю, — медленно произнёс Лебедев. — Для чего?

— Алексей Николаевич, у нас в лаборатории очень хорошие гидролизаты. Мне такие не нужны, мне нужны плохие. Худшие из худших.

— Что за чепуха, — завлаб уже не скрывал раздражения. — Что вы, Шереметьев, собственно, собираетесь тут делать? Научный опыт или какое-то представление? Ставить эксперимент — или исполнять комические куплеты?

— Я не собираюсь «ставить эксперимент», Алексей Николаевич. Я собираюсь его испортить.

— Что-о⁈ Шереметьев, вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите?

— Вполне отдаю, Алексей Николаевич. Хорошо поставленный эксперимент демонстрирует, что, если всё сделано правильно, то процесс работает. Работает, когда у нас чистое сырьё, хорошая среда с точно выведенными параметрами, строго определённая концентрация кислоты, правильные температура и давление, чётко выраженный временной режим. Но меня это не интересует, это мы знаем и так.

Лебедев, похоже, уже совершенно растерялся. Уж слишком уверенно и жёстко говорил его младший лаборант, «интересовавшийся футболом и девушками».

— Меня интересует другое — при каких отклонениях от нормы процесс ещё будет работать с достаточным выходом. Сколько он выдержит плохого сырья, плохого гидролизата, плохой нейтрализации; когда именно, в какой точке он начнёт разваливаться.

Лебедев потряс головой.

— Ладно. У вас разрешение замдиректора по науке…

Я кивнул и подхватил со стола в углу старый холщовый мешок.

— Вы куда? — окликнул Лебедев.

— За сырьём, — я направился к двери.

— На склад?

— Нет. На задний двор.

За спиной повисло недоумённое молчание.


В коридоре я едва не столкнулся с Катей. Она ловко тащила поддон с чистыми пробирками, с торчащими ватно-марлевыми пробками, ловко придерживала его одной рукой — правда, при этом явно о чём-то замечталась. Я еле успел уклониться, пробирки возмущённо зазвенели

— Ой! Извините, Саша, я… я нечаянно…

— Ничего.

Катя воззрилась на мешок.

— А это зачем?

— Секретное задание, — усмехнулся я и пошёл дальше; однако через несколько секунд за спиной снова послышались быстрые шаги.

— Александр Сергеевич! Саша!

Я обернулся. Катя — стоит и теребит свою на весь институт знаменитую косу, косу, что куда ниже пояса.

— Можно мне с вами?

— Куда?

— Ну… туда.

Кажется, она и сама, не знала, зачем ей это.

Я усмехнулся.

— Пойдёмте.


Задний двор института выглядел совсем не парадно.

Кирпичная стена, старый сарай, штабеля досок, несколько бочек, груды деревянной тары. У стены высилась куча отходов — щепа, стружка, кора, опилки, какие-то обрезки досок, горбыли, разломанные ящики.

Словом — мусор, который давным-давно надлежало вывезти на ближайшем субботнике.

Я взял лопату и принялся закидывать в мешок опилки, куски коры, мелкую щепу — всё вперемешку.

Катя смотрела сперва молча, потом не выдержала:

— Саша, а зачем вам это?

— Затем, что никто нам не станет возить отдельно чистые опилки и отдельно чистую щепу.

— Разве нельзя отсортировать?

— Можно, но это долго и дорого. Нужно сито, время, люди. Мне надо понять, что будет, если ничего не сортировать.

Катя вдруг наклонилась и вытащила из кучи несколько тёмных, почти чёрных кусков.

— Эти лучше отдельно, Саша. Это кора с гнилью. Папа говорил, такая всю партию портит, если её много.

Я посмотрел на нее с возросшим интересом.

— У меня папа столяр. Был… — смутилась девчонка. — Я понимаю, о чём вы, Саша.

Она взялась за вторую лопату.

Да, из всей этой трухи мне надо получить раствор, на котором станут расти дрожжи, а дрожжи — это белок. Казалось бы, ничего особо сложного, но это поистине только кажется.


В лабораторию мы вернулись с двумя полными мешками. Любой завхоз от их содержимого взвыл бы в ужасе, но сохранение идеального порядка меня сейчас волновало меньше всего.

— Катя!

Голос Лебедева прозвучал неожиданно резко.

— Екатерина, если вы закончили помогать лаборанту Шереметьеву, прошу вас, вернитесь к вашим непосредственным обязанностям.

Заведующий лабораторией стоял в дверях, руки за спиной, лицо спокойное и холодное.

Катя вспыхнула.

— Алексей Николаевич, я только…

— Я сказал — вернитесь, — настойчиво повторил Лебедев. — План работ нашей лаборатории никто не отменял.

Бедная Катя беспомощно воззрилась на меня.

— Кать, спасибо за помощь, — сказал я спокойно. — Дальше я справлюсь. Алексей Николаевич прав, план никто не отменял.

Она быстро кивнула, прошмыгнув к своему рабочему столу.

Лебедев остался стоять, молча наблюдая за мной.

Я высыпал свою добычу в большой эмалированный поддон, отобрал пробу, взвесил. Пересыпал в бюксу, поставил в сушильную печь. поставил в сушильный шкаф. Когда проба высохла, извлёк бюксу, дал остыть в эксикаторе и снова взвесил — теперь мы знаем влажность сырья. Опилки были сыроваты — ночью прошёл небольшой дождь — но это мне и надо. В блокаду сырьё идеальным не будет.

Я быстро выудил из кучи то, что уж точно в дело не пойдёт — обрывок шпагата, ржавый гвоздь, мелкий щебень. Оставались опилки, стружка, мелкая щепа, куски коры; именно то, что пойдёт на переработку во время блокады.

В Советском Союзе перед войной строились большие, настоящие гидролизные заводы — в Архангельске, в Череповце, на Урале; там стояло сложное оборудование, процессы там шли под высоким давлением и при высокой температуре. Туда подавалось хорошее, чистое, тщательно подготовленное сырьё.

У нас ничего этого не будет; наш процесс должен работать буквально на том, что есть под рукой. На том, что достанем, на том, что привезут и так обессилевшие от недоедания люди.

И на этом неидеальном гидролизате, то есть — питательной среде — мне и надо заставить расти штаммы моих дрожжей. Потому что если дрожжи не вырастут сейчас — нечем будет кормить Ленинград блокадной зимой.

Биомасса, белок, витамины. Теоретически возможно получать и жир, но это будет непозволительная роскошь.

Я тщательно всё записывал.

Выделенный мне автоклав был поистине небольшим и сырья я туда загрузил совсем немного, ровно три килограмма. Приготовил кислоту в большой бутыли, разбавил обычной водопроводной водой, хотя руки так и тянулись к дистилляту, как привык в лабораториях моего времени; привычка — вторая натура.

Алексей Николаевич молча наблюдал.

Щепа и опилки легли рыхлым слоем. У малого автоклава не было никакой механизации, всё вручную, включая заливку кислотой. Концентрация невысока, 0,9 процента, потом хорошо бы снизить ещё…

Перемешал тщательно получившуюся кашу. Закрыв крышку, поочерёдно, крест-накрест затянул все прижимные болты; старые автоклавы капризны, спешки не терпят — малейший перекос и пар обязательно найдёт себе дорогу наружу.

Пятнадцать минут, чтобы кислота как следует пропитала бы опилки; теперь слить её всю, да не в канализацию, а чтобы потом снова пустить в дело — потому что зимой будет страшный дефицит всех реагентов, в том числе и этой кислоты. В моём времени сотрудники вручную перебирали отвалы химзаводов, искали не до конца переработанный серный колчедан.

Ледебев поднял бровь.

— Вы что, решили использовать —

— Оросительный метод, Алексей Николаевич. Кислоту сливаем —

— Я знаю, что такое оросительный метод, товарищ Шереметьев. Но вы разве забыли, что там выход сахаров в полтора раза ниже, чем по Бергиусу?

«По Бергиусу» или «по Шоллеру» — это классические способы немецких химиков, когда весь процесс идёт именно в кислоте. Они действительно дают больший процент сахаров, но требуют огромного количества кислоты. А вот её, как я сказал, у нас в достатке и не будет.

— Никто не знает, что окажется в дефиците, товарищ заведующий. Может, кислота, может, что-то ещё. А вот древесины у нас точно хватит. Так что, если и проиграем в формальной эффективности, выиграем в общей устойчивости метода.

Лебедев хмыкнул, но больше для проформы. Кажется, заинтересовался, хотя и не хочет этого показывать.

≡=

[1] Подлинная историческая сводка

## Глава 10

Кислота стекала медленно, тонкой мутноватой струйкой, уже далеко не такой прозрачной, как при заливке. Древесина успела отдать ей всё, что растворялось легче всего, — и часть того, что потом станет мешать дрожжам жить.

Я дождался последних тяжёлых капель, закрыл сливной кран, ещё раз проверил запоры крышки и приоткрыл верхний вентиль.

Теперь начиналось главное — я осторожно пустил пар.

Автоклав ответил низким, недовольным шипением. Верхний кран я оставил слегка открытым — нужно было вытеснить воздух. Из отверстия сперва плевался конденсат, потом пошла тонкая белёсая струя.

— Пар пошёл, — негромко сказал Лебедев.

Я кивнул, перекрыл верхний вентиль, не отрывая глаз от манометра.

Пол-атмосферы, одна, полторы, две, пора!

На двух атмосферах короткая сдувка, сбросить отработавший пар; струя с резким свистом ударил в жестяной кожух, давление упало, я вновь быстро закрыл кран, но свист не прекратился, напротив, сделался громче и словно злее.

Тонкая белая струйка била из-под крышки автоклава. Травит, зараза!..

— Сбрасывайте давление! — резко приказал Лебедев. — Прекращайте эксперимент!..

Катя испуганно вздрогнула, попятилась.

— Спокойно, — я был уже возле агрегата. Из-под крышки травил не чистый пар, а с каплями, давление ещё небольшое, значит —

Да, Лебедев первым делом перекрыл бы пар. Оборвал бы процесс, раскрыл бы автоклав, принялся бы всё проверять и выяснять. Я сделал наоборот.

Чуть добавил давления.

— Вы в своём уме⁈ — вскинулся Лебедев резко.

— Спокойно, это просто прокладка.

Старый асбест зачастую лучше прижимается под нагрузкой. Автоклав старый, прокладки давно не менялись… Поэтому если сейчас сбрасывать давление, то начнёт травить ещё сильнее.

Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, потом свист стал тише, ещё тише, струйка из-под крышки стянулась в тонкую нить, а затем и вовсе исчезло.

Только теперь я медленно выдохнул.

— Видите? Всё нормально. А прокладку сегодня поменяем.

Лебедев глядел то на меня, то на злосчастный автоклав.

— Откуда у вас такая уверенность, что это была именно прокладка, товарищ Шереметьев?

— Опыт, — я пожал плечами. — В техникуме аппаратура тоже не новой была, травила часто. Так что я привык. Вот, глядите — фланец сухой. Утечки нет.

Лебедев промолчал.

Я снова взглянул на манометр — две с половиной атмосферы, три… И тут стрелка дёрнулась вдруг вниз почти на четверть атмосферы; замерла на миг и прыгнула обратно.

Катя испуганно подняла глаза.

— Ой, что это?..

— Тихо! — Я вскинул руку.

Каждый автоклав, каждый котел под давлением умеет разговаривать, и далеко не всегда доверять надо исключительно показаниям приборов.

Несколько мгновений в лаборатории слышалось только ровное шипение пара, потом откуда-то сбоку, от манометра, донеслось короткое глухое «бульк», трубка едва слышно звякнула.

Ещё одно бульк.

— Похоже, или импульсную трубку прихватило конденсатом, или манометр врёт. Сейчас увидим.

Проходили секунды, стрелка больше не дрожала, она медленно, уверенно ползла вверх.

Три с половиной атмосферы, четыре, пять…

Только тогда я почувствовал, что ладони стали влажными.

На шести атмосферах я перекрыл подачу пара и записал время.

Только теперь начиналась собственно варка. Древесина медленно превращалась в раствор «сахаров»

К сожалению, «сахара» эти нельзя просто так взять и пересыпать в вазочку. В растворе хватало ненужных, даже вредных примесей. То есть был он именно таким, с которым нам придётся иметь дело зимой. И подготовить к нему дрожжи, чтобы смогли расти на нём. Точнее, чтобы точно смоделировать зимние условия, мне придётся «испортить» эксперимент ещё больше.


— И что вы теперь собираетесь делать, товарищ Шереметьев? — не без яда осведомился Лебедев.

Я ещё раз проверил автоклав. Нет, всё в порядке, ничего не травит, режим держит стабильно.

— Собираюсь продолжать варку в течении часа. За этот час рассею из коллекции нужные нам штаммы. Потом вернусь и закончим опыт.

Завлаб недовольно дёрнул щекой.

— Имейте в виду, товарищ Шереметьев, обо всём случившемся я лично сообщу товарищу Шаркову.

— А чего же тут сообщать? — я безмятежно пожал плечами. — Что старое оборудование работает неидеально? Но вы же видели, Алексей Николаевич, я знал, что делаю.

Тут ему крыть было нечем. Лебедев недовольно буркнул что-то и отошёл к собственному столу, сердито зашуршал бумагами.

Катя мне подмигнула, так, чтобы завлаб не видел.


Особо много времени у меня не было, и рассеивать культуры пришлось, как говорится, в темпе вальса.

— Полцарства за «Жильсон», — пробормотал я, оглядывая Ленкино хозяйство.

На столе стояла жестяная коробка со стеклянными пипетками, затянутая марлей. В каждую туго забит ватный комочек — так их и стерилизовали. Рядом — колба с дрожжевой суспензией и резиновая груша.

Ленка, однако, на грушу даже не взглянула.

Сняла ватную пробку, быстро провела горлышком колбы через пламя спиртовки, взяла стерильную пипетку и привычно набрала суспензию ртом.

— Ленка!

— Ты чего? — Она удивлённо подняла глаза.

— Вы всегда так работаете?

— Конечно. А как ещё? С грушей долго… Не ворчи, что ты как Тимофей Тимофеич…

Я только покачал головой; ну конечно, пипетирование ртом. Для современной лаборатории — кошмар, а здесь обычное дело. И ведь ещё лет тридцать так будут работать тысячи микробиологов.

Я невольно глянул на Ленкины руки.

Честно говоря, сам я уже едва ли смог бы так уверенно отмерить миллилитр обычной стеклянной пипеткой. Слишком привык к автоматическим дозаторам.

Пришлось вспоминать.

Пробку на стол не класть. Горлышко — через пламя. Петлю — прокалить докрасна.

Руки вспоминали быстрее головы.


Я достал из коллекции несколько штаммов Torula utilis. Самые обычные; каждый аккуратно перенёс на отдельную чашку. По привычке потянулся за маркером, подписать — стоп, какие ещё маркеры в сорок первом?

На краю стола лежал восковой мелок, таким же и я когда-то подписывал свои первые чашки Петри. Некоторые вещи не меняются десятилетиями…

У меня же совсем скоро созреет первый гидролизат, на нём я приготовлю самую скверную среду, какую только возможно, и заставлю дрожжи сделать то, что любая жизнь умеет лучше всего, а именно — приспосабливаться.

Большинство колоний погибнет, выживут единицы, однако они и станут родоначальниками нового штамма.

Без генной инженерии, безо всех чудес XXI века, только естественный отбор.

Я невольно усмехнулся — ну да, отбор почти по Дарвину, или, если говорить языком этой эпохи, почти по Мичурину.

Хотя ультрафиолет для ускорения процесса я всё-таки попробую.


Закончив, я аккуратно собрал чашки; теперь пусть растут. Тридцать градусов были бы для дрожжей идеалом, но мне требовался неприхотливый штамм-солдат, пусть и не столь производительный.

Штамм, который сумеет расти и размножаться холодной, голодной блокадной зимой. Биомасса, белок, витамины, повторял я себе. Витамины, белок, биомасса.


А ещё мне нужно помнить, что один лаборант с одной парой рук может не так много, если не подключит голову.

Мне нужны были соратники и союзники, причём не только в нашем ВНИИГИС

— Лен, мне нужна твоя помощь. Как секретаря комитета комсомола.

Она удивлённо вскинула голову от собственные чашек.

— О, что-то новое; что вдруг потребовалось?

— Для начала ничего сложного. У тебя же есть связи с комсомолом на других предприятиях нашего профиля? Таких, что смогли бы тоже растить дрожжи?

— Каких предприятий?

— Любых, где есть пар, вода и хотя бы небольшие котлы. Пищевой промышленности, хлебозаводы, пивоваренные, ликероводочные, комбинат имени Микояна… все, где можно было бы организовать выращивание дрожжей и где у тебя есть знакомые в комитетах комсомола. Если в парткомах, так ещё лучше.

Именно так в нашей истории и появилось первое настоящее производство пищевых дрожжей — но, увы, только весной 1942-го…

— Саш, зачем тебе это? — она недоумённо вскинула брови. — Ты что, не понимаешь, что, если мы станем задавать такие вопросы… — и Ленка многозначительно умолкла.

Да, всё верно, кто-нибудь обязательно спросит — с какой целью, мол, интересуетесь? Что за вопросы насчёт заводов, котельных, почему именно сейчас?

— Да, всё верно, — я кивнул. — Тогда давай попробуем через комитет партии. Молодые учёные хотят помочь Родине — развернуть производство богатых белком и витаминами дрожжевых концентратов. Кто может нам помочь и не помчится в панике… э-э-э… и не побежит сразу докладывать куда следует?

— А, ну это можно, — она заулыбалась. — А ты думаешь, концентраты такие и в самом деле понадобятся?

— Уверен, Лен, — я глядел ей прямо в глаза. Тоже красивая, как и Инна, но по-своему, по-другому, спокойная, словно светящаяся изнутри, большие серые глаза. — Война может затянуться. Представь, что через несколько месяцев городу понадобится очень много пищевых дрожжей. Очень много. Не килограммы — тонны, а лучше — десятки тонн. Только здесь, в институте, их не вырастить, это надо делать сразу в нескольких местах.

Лена перестала улыбаться.

— Ты серьёзно думаешь, война надолго?

Мне очень захотелось сгрести её за плечи, встряхнуть как следует, крикнуть прямо в лицо, чтобы уезжала, чтобы эвакуировалась при первой возможности, но…

— Думаю, лучше готовиться к худшему. В панику не впадать, слухи всякие не разносить, но готовиться. Перестрахуемся — значит, перестрахуемся. Кстати, автоклавы-то, Капитон Иванычем обещанные — так и не появились.

Ленка прикусила губу, помолчала.

— Хорошо. Попробую узнать. И насчёт людей тоже — тебе ж они понадобятся, инженеры, техники, комсомольцы, энтузиасты…

Она ставила их всех в один ряд.

— Разумеется. Кстати, Василий Иванович Шарков о моих опытах знает. Насчёт других институтов и предприятий у него спрошу тоже.

Она поправила волосы, глядя на меня чуть искоса.

— Что-то с тобой случилось, Саш, точно, пока ты болел. Другой ты стал, совершенно. И не повторяй, что, дескать, война, — Лена покачала головой. — Война на всех свалилась, а изменился почему-то только ты.

Она помолчала ещё секунду, словно решаясь.

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдём в кино, — и она засмеялась.

— Ты ж меня прибить грозилась!.. — возопил я в шутливом ужасе.

— Потому что в прошлый раз ты был ужасно скучный, когда ко мне подкатывался.

— А теперь? — Я улыбнулся в ответ.

— А теперь мне интересно.


Дверь в нашу лабораторию была приоткрыта, секундомер отсчитывал последние минуты. Пора было заканчивать варку.

Лебедев сидел возле аппарата с раскрытым журналом на коленях. Увидев меня, молча показал на манометр — стрелка стояла на шести атмосферах.

— И всё равно, товарищ Шереметьев. Избранный вами способ — весьма неоптимальный. Наибольший выход даёт метод с использованием соляной кислоты…

Формально он был прав. Но мне нужен способ для блокады, а не для идеальных условий огромного гидролизного завода.

Я перекрыл пар и начал осторожно сбрасывать давление; стрелка ползла вниз спокойно, без резких скачков.

Из аппарата на нас дохнуло влажным жаром, ударил резкий и неприятный запах, тот особый запах горячего гидролизата, который ни с чем не спутаешь, и который я помнил даже десятилетия спустя.

Внутри не осталось ни щепы, ни опилок — они осели, потемнели, сделавшись рыхлой волокнистой массой цвета старого картона.

Я подставил чистую колбу под сливной кран, осторожно повернул вентиль; потекла жидкость цвета крепко заваренного чая. Оно и понятно — там лигнин, продукты его разложения, фурфурол, смолистые вещества…

В общем, гидролизат был совсем «не по стандарту», именно такой, какой мне и требовался.

Я быстро отобрал несколько проб — на кислотность, на содержание сахаров; остальное требовалось нейтрализовать известковым молоком, дать осесть получившемуся гипсу, осветлённый гидролизат станет основой моей первой питательной среды.

Дрожжам на ней будет совсем несладко. Но иного выхода нет, коль я хочу если не накормить огромный город или хотя бы уменьшить смертность.


А после работы мы с Ленкой вышли из института вместе, и она вдруг покраснела, опуская глаза.

Светло-кремовое платье — простое, без всяких излишеств, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Узкий кожаный ремешок подчёркивал тонкую талию. Светло-серый жакет, чуть сдвинутый набок берет, белые летние перчатки.

Ай-ай, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ у нас, оказывается, изрядная модница!

— Рассказывай, — тихо сказала она, беря меня под руку.

— Про что ж рассказывать-то, Лен?

Но, на самом деле, как о многом мне хотелось бы ей рассказать!..

И вовсе не про дрожжи, не про войну, не про блокаду, не про голод, совсем про другое, что знал и любил тот, настоящий я, пришедший вместо молодого ленинградского парня Сашки Шереметьева.

— Про что хочешь, — она подняла на меня глаза. — Потому что ты совсем, совсем другой, Саша.

И прежде чем я успел остановить себя, с губ моих сорвалось:

— Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела…

Ленка вдруг остановилась, крепче сжала мою руку.

— Чьи это стихи?..

— Одного… малоизвестного поэта. Он… давно умер. Ты его не знаешь.

Ну да, откуда Лене Крыловой, образцовой комсомолке, знать Николая Степановича Гумилёва?

Она ещё несколько секунд молчала, кусая губы.

— Это же про тебя…

— Нет. Не про меня, — я покачал головой. — Просто… про нас всех. Мы теперь все совсем другие, Лен. Война…

Она опустила голову, мелко и быстро кивнула; мы шли дальше.

По Каменноостровскому — или, точнее, проспекту Красных Зорь — катили трамваи.

У булочной стояла небольшая очередь, мальчишки на углу облепили газетный стенд, наверное, читали последние сводки.

У кинотеатра, несмотря ни на что, смеялись девушки, а щеголеватый лейтенант покупал два билета на вечерний сеанс.

Молодая мать катила коляску; из открытого окна над нашими с Ленкой головами доносилось пианино — кто-то упрямо повторял один и тот же пассаж, всё время сбиваясь.

Обычный июньский вечер;

Люди строили планы, назначали свидания, словно пытаясь не замечать войну, словно отчаянно пытаясь удержать это уже навсегда отлетающий призрак мирной жизни.

Я шёл рядом с Ленкой и вдруг понял, что смотрю не на людей, а на город вокруг, вбираю его в себя весь целиком — вот этот трамвай, очередь за мороженым, женщину с пионами, мальчишек у газетного стенда…

Всего несколько месяцев — и всё это исчезнет.

Сперва цветы, потом мороженое, потом вечерние сеансы в кино…

Дольше всех продержатся трамваи, но потом замрут и они, словно павшие последними бойцы, до конца прикрывавшие телами своими великий город.

Потом… потом придёт зима, тьма, холод и смерть.

Нет!.. Не думать об этом, приказал я себе. Не думать, не сейчас…

— Ты чего замолчал? — заметила Ленка.

— Задумался, — я улыбнулся и принялся рассказывать ей о совсем другой жизни.

Про зелёный Алтай, где мы с отцом сидели у костра, а он негромко напевал что-то своё — «мы пройдём зелёными тропами, по дорогам, заросшим травой…». Я потом много лет пытался найти эти строки, но так и не нашёл. Наверное, он сам их придумал.

Про белые скалы Тарханкута, про холодные реки Урала, про запах соснового леса после дождя.

Мне хотелось рассказать ей и про другие небеса, другие берега, про другие страны, где мне довелось побывать.

Но нет, нельзя, нельзя.

Кино я потом почти не запомнил.

Помню только сливочное мороженое в металлической креманке, которое мы ели в буфете.

И как потом медленно шли по Невскому — проспекту Двадцать Пятого Октября; Ленка по-прежнему крепко держала меня под руку, словно боясь отпустить.

Когда дошли до её дома на Моховой, Ленка вдруг торопливо убрала руку, покраснела ещё сильнее, пробормотала что-то невнятное и почти бегом скрылась в парадном.

Наверное, испугалась, что я её поцелую; и, наверное, ещё больше испугалась, что ответит на поцелуй.

Я ещё долго стоял перед её домом, рядом, на улице Белинского, на мосту через Фонтану, мирно звенели трамваи, из раскрытого окна второго этажа доносился смех.

Скоро, очень скоро все окна здесь будут заклеены крест-накрест полосками газет.

Город всё ещё пытался жить обычной своей вечерней жизнью, спокойной и почти безмятежной

Налёты ещё не стали обыденностью, фронт ещё далеко, и даже до надписи «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна» было ещё долго.

Я один знал, что эти спокойствие и безмятежность уже обречены. Через два дня ленинградцы массово выйдут копать противотанковые рвы, а окна скроются за плотными шторами светомаскировки; вой падающих бомб сделается обыденностью, а девушки станут управляться с длинные щипцами — хватать зажигалки и бросать их в песок — куда ловчее, чем с гребешками и шпильками.

А ещё потом придёт та самая зима, и никто ещё даже не подозревает, какой она будет; даже я не мог представить её до конца.

Постояв ещё немного, я медленно пошёл домой; очень хотелось верить, что этот вечер ещё можно удержать — хотя бы в памяти.

≡=

[1] «Жильсон»(«Gilson») — марка механических дозаторов («пипеток»), знаменитых своей точностью и долговечностью; когда один из авторов только начинал свой путь в науке, пипетки эти были поистине на вес золота.


## Глава 11

26 июня 1941 года


Ночь прошла на удивление спокойно; даже тревогу не объявляли, а, может, я настолько крепко спал, что не услышал.

Война шла уже пятый день; и — знал я — фронт неумолимо приближается к городу. В этой новой реальности то, что я знал как очень-очень далёкая Великая Отечественная сделалась такой же частью жизни, как умывание или стакан чаю.

Отец тоже собирался на работу, мать молча заворачивала ему в бумагу скромный обед, из чёрной тарелки репродуктора звучала утренняя сводка Совинформбюро.

'В течение 26 июня на Минском направлении наши войска вели бои с просочившимися танковыми частями противника.

Бои продолжаются.

На Луцком направлении в течение всего дня идут крупные и ожесточённые танковые бои с явным перевесом на стороне наших войск…'

Вот уже и Минское направление…

Отец хмуро поднялся.

— Вчера вечером какая-то телефонограмма пришла. Людей мобилизуют.

— В армию? — не поняла мама.

— Нет, в народное ополчение. В смысле зовут записываться, добровольно.

— И ты… — голос мамы дрогнул.

— Хотел, — отец отвернулся. — Директор лично заявление порвал и сказал, что не отпустит, только если его расстреляют. Уникальный специалист, говорят…

— Всё верно, — сказал я, кладя отцу руку на плечо. — У нас ребята тоже ушли добровольцами. И я им говорил — мол, если все уйдут, кто ж на заводах работать станет?..

Отец только отмахнулся мрачно. Поцеловав мать в щёку, ушёл.

Та так и села у стола, уронив руки.

— Всё будет хорошо, мама, — сказал я твёрдо.

Всё будет хорошо, я должен, я обязан успеть!.. И я успею, но не в одиночку.

Сейчас мои дрожжи растут, стоит готовый гидролизат. Но дрожжи сами себя в котлы не поставят, автоклавы сами себя не починят, и питательную среду не зальют. Так что мне теперь нужны люди.

До вечера мне нужно было сделать три вещи. Первое — удержать под рукой тех, без кого институт встанет. Второе — найти будущие лаборатории за пределами нашего корпуса. И третье — сделать так, чтобы хотя бы один аппарат смог постоянно выращивать дрожжи.

Я вышел из дому в северное утро, серое и прозрачное. Спешили трамваи, дворники поливали мостовые, но что-то в городе изменилось после вчерашнего. Стало больше военных, по одному, по двое и по трое. Лейтенант с планшеткой озабоченно перебежал улицу, запылённый грузовик с красноармейцами подпрыгивал на неровной брусчатке, люди оборачивались, махали бойцам.

В институт встретил меня непривычным шумом — из-за каждой двери слышались телефонные звонки, по коридорам сновали озабоченные сотрудники с папками — по большей части из отдела кадров, АХО и финансового.

Кто-то кого-то искал, кто-то требовал лопат и топоров, кому-то срочно требовались тачки, кто-то не мог вызвать грузовик…

Возле доски объявлений стояла целая толпа — вывесили новый приказ.

Добровольцы для строительства оборонительных сооружений, пока ещё добровольцы; трудовую повинность введут только завтра.

Под объявлением стоял стол, на нём — листы бумаги, карандаши. Люди записывались; я окинул взглядом колонку фамилий.

Техник механических мастерских, двое рабочих, стеклодув Кузьмин, лаборант отдела химии высокомолекулярных соединений… У меня по спине пробежал неприятный холодок — уходили те люди, специалисты, без которых любой эксперимент очень быстро становится лишь пустым теоретизированием.

Среди фамилий Ступина не было, но легче от этого не стало. Если сегодня забирали одного техника, завтра могли добраться и до Макара Егоровича.

Ступина заменить было почти некем. Он знал наши старые аппараты от и до. Если его завтра отправят копать рвы, все задуманные модификации и доработки, так и останутся на бумаге.

— Читаете, товарищ Шереметьев? — раздался за спиной голос Лебедева.

Я обернулся — завлаб наш тоже смотрел не столько на приказ, сколько на подписи, и лицо его было хмуро.

— Идёмте, Александр Сергеевич, — сказал он официально.

Мы отошли от столпившихся людей.

— Многие уйдут, — негромко сказал Лебедев, не глядя на меня. — Зовут добровольцев… пока добровольцев.

О да, он был прав. Завтра пойдут все.

— И вы понимаете, что это значит?

Я помотал головой, хотя отлично знал, конечно.

— Фронт приближается, — голос моего собеседника упал до шёпота. — Если нужны гражданские из Ленинграда — дело дрянь, Александр Сергеевич…

Дело было дрянь, но обсуждать это я не собирался.

— Мы справимся, Алексей Николаевич.

— Конечно, справимся, — он вздохнул. — Возьмите на себя архивирование всех наших записей. Катю дам вам в помощь. Подготовьте наиболее ценные материалы к… — он сделал паузу, — к эвакуации.

Он сказал это очень спокойно, без пафоса, словно инженер, оценивающий прочность возводимой конструкции.

— Институт наш единственный в своём роде, головы наши стране необходимы… — продолжал Лебедев, но я уже его не слушал.

Ещё вчера вечером мне казалось, что самое дорогое сейчас — это время. Успеть до блокады, успеть до зимы; но нет. Самое дорогое — люди; их не закажешь на заводе и не выпишешь со склада; не вырастишь за пару суток, как дрожжи в чашке Петри. Специалистов нельзя так просто заменить; если уйдёт хороший стеклодув, то новый не появится через неделю. Если заберут механика, то кто станет чинить те же автоклавы?..

И очень возможно, что месяц спустя мой идеальный штамм окажется некому культивировать.

В конце коридора мелькнуло знакомое светлое платье — Ленка, с кипой каких-то бумаг, рядом с ней торопилась девушка из бухгалтерии.

Лена заметила меня, на миг замерла, лицо её вдруг вспыхнуло, она втянула голову в плечи и тут же нырнула в дверь финотдела.

— Лена, ты куда? — удивилась её спутница.

Я отвернулся. Ну вот, товарищ секретарь комитета ВЛКСМ превратилась просто в Ленку — на одну секунду — и тотчас вспомнила, наверное, что идёт война…

Нет, так дело не пойдёт. Лена нужна мне — потому что один удачный эксперимент и даже одна работающая лаборатория ничего не решат и не изменят; надо, чтобы таких лабораторий стало десять или даже сто; чтобы в каждой имелась своя аппаратура, чтобы каждая растила все нужные культуры, чтобы каждая продолжала работать, если другие разбомбят или всех людей эвакуируют.

Искать предстоит не только и не сколько штаммы, сколько людей, людей, объединённых в сеть единомышленников.

Мне сейчас предстояло поистине уподобиться Юлию Цезарю, коий, согласно легенде, мог заниматься тремя совершенно разными делами разом. Штаммы скоро можно высевать, нужно подготовить, на что.

Первый гидролизат успел остыть; я проверил индикатором кислотность, нейтрализовал, добавив мела; отфильтровал выпавший осадок гипса. Жидкость сделалась светлее, но незначительно — буроватая, и пахнет той самой «варёной древесиной», запахом, который мгновенно узнает любой гидролизник.

Да, на хорошей среде дрожжи растут все. На моём — только те, что сумеют победить в борьбе за жизнь.

Я разлил горячий агар по чашкам, теперь надо ждать, пока застынет.

А пока…

Я встал и отправился искать Ленку, рассчитывая по пути заглянуть и к Шаркову.

Но, стоило мне приблизиться к его кабинету, как я ещё в коридоре понял, что ему сейчас не до меня.

Дверь распахнута настежь, в тесной приёмной толпились люди, не переставая трезвонил телефон; в руках мелькали длинные списки, то и дело вспыхивали споры.

— Да они что, с ума там посходили⁈.. Нет, механические мастерские целиком отдавать нельзя!

— Тогда кого? Кого, кроме них?.. И так из всех отделов выгребаем.

— Хоть половину оставьте, иначе весь институт встанет…

Самого Шаркова я видел лишь секунду, не более.

Он стоял над большим столом, над бесчисленными листами бумаги, что-то быстро подчёркивая красным карандашом, одновременно отвечая сразу двум собеседникам и не выпуская из рук трубку телефона.

Да, ему сейчас не до моих дрожжей.

Я прошёл мимо. Будем действовать сами.

Найти Ленку оказалось непростой задачей. Заглянул в культуральную комнату — пусто. Зашёл в бухгалтерию — вы случайно Крылову не видели? — Только что вышла. В отделе кадров — уже убежала. В приёмной директора — минуту назад забрала бумаги.

Но, как известно, кто ищет, тот всегда найдёт. Светлое платье пронеслось по лестнице, явно направляясь в плановый отдел, и я бросился в погоню.

— Лена! Лен, подожди, куда ты⁈

Прижалась к стене, краснеет, как пион и молчит, прижимая к груди серую канцелярскую папку с ботиночными тесёмками.

— Лен, нам надо поговорить.

Опять втянула голову в плечи, замигала, словно собираясь вот-вот расплакаться.

— Ленк, я насчёт того, о чём вчера говорили, не забыла? Обзвонить секретарей комитетов комсомола?..

Губы её дрогнули, она опустила вдруг голову, судорожно сглотнула.

— Хорошо, С-саша… Прости, я не могла с самого утра… сам видишь, что творится…

— Лебедев мне тоже задание дал — к эвакуации готовиться.

— Ой! — она прижала ладони к щекам.

— Ничего не «ой». Пока нас не эвакуировали, мы работаем. А я свою лабораторию раньше времени сдавать не собираюсь. Ну, пойдём звонить?..

— Пойдём, — еле слышно выдохнула она.

Я сделал вид, что не заметил её смущения. Сейчас мне нужна была не смущенная Ленка, а секретарь комитета ВЛКСМ Крылова, умеющая дозваниваться туда, куда меня бы просто так не пустили.

В крошечном кабинетике, где помещался наш комитет комсомола, Ленка несколько ожила.

— Кому первому звонить? — она раскрыла записную книжку — да-да, почти такую же, как у меня в молодости, когда вдоль края листков идет вырез с буквами.

— В Лесотехническую академию, — решил я. — Василий Иванович оттуда, ну и мы там начнём.

И мы начали.

Ленка встряхнулась, зачем-то похлопала себя по щекам и бодрым, уверенным тоном бросила в трубку:

— Петра Шорникова, пожалуйста. Кто говорит? Секретарь комитета комсомола ВНИИГС Крылова. Пётр? Товарищ Шорников?.. Почему я такая официальная?.. Так надо. Дело серьёзное. Пётр, у нас тут есть одна идея…

Через десять минут я понял простую вещь: Ленка могла краснеть в коридоре сколько угодно, но у телефона она брала людей за горло вежливо, комсомольски и намертво.

Первые звонки быстро сбили с меня лишнюю бодрость.

— Без санкции райкома я людей втягивать не стану, — донеслось из трубки так отчетливо, что услышал даже я. — У нас и так половину людей завтра снимают на оборонные работы.

Ленка прикрыла трубку ладонью и вопросительно посмотрела на меня.

— Скажи, что людей мы сейчас не забираем, — быстро сказал я. — Просим прислать одного ответственного вечером. Послушать, записать, что у них есть из оборудования, и доложить у себя.

Она кивнула и снова заговорила в трубку, уже твёрже, будто обрела почву под ногами.

— Петр, никто не требует от вас людей без райкома, — и Ленка повторила мои слова. — Да-да, именно так и скажешь.

Следующий звонок оказался еще хуже.

— Директор запретил им трогать аппаратуру, — передала Лена, опять закрыв трубку. — У них автоклав уже в списке на эвакуацию.

— Отлично, — сказал я. — Значит, автоклав у них есть. Скажи, что вывозить его никто не собирается. Пусть только пришлют человека, который знает его параметры. Если аппарат уйдёт, нам всё равно нужны данные, чтобы искать такой же.

Лена повторила почти дословно, только мягче и куда убедительнее. И показала мне, что собеседник согласился.

На третьем звонке кто-то возмущенно фыркнул из динамика, так громко, что трубка захрипела.

— Дрожжи? Товарищи, у нас война, а не хлебопечение!

Тут я не выдержал и взял трубку сам.

— Так и разговор не о булочках. Мы говорим о дрожжах, товарищ. О белковой добавке для госпиталей, столовых и детских учреждений. Это тоже оборонная работа. Фамилию вашего ответственного назовите. Остальное обсудим вечером.

На том конце помолчали.

— Записывайте, — наконец буркнул растерявшийся мужик.

Я вернул трубку Лене. Она посмотрела на меня с восхищением смешанным с удивлением.

В итоге на листках у нас с Леной появились фамилии, должности, дополнительные телефоны; поля испещрены пометками типа «имеется автоклав», «есть вспомогательная котельная на торфе», «слесарь — золотые руки», «можно договориться через директора».

Пятеро секретарей комитетов комсомола обещали приехать вечером сами или прислать людей. Ещё трое отказались, но оставили телефоны тех, кто знал оборудование. Это тоже было победой: наглухо закрытые двери теперь приоткрылись… появился мизерный, но все же шанс быть услышанным.

И, может, на самом деле нужна некоторая огласка — молодые учёные стремятся помочь Родине.

Для начала этого было более чем достаточно.

— Лен, спасибо тебе огромное. Я теперь в лабораторию, а то Ал-Эн меня без соли слопает.

Лена улыбнулась, но как-то странно.

— Ты, Саша, сейчас сам кого хочешь слопаешь…

В лаборатории мы с Катей и впрямь какое-то время занимались сбором материалов для эвакуации; потом, посадив её просматривать старые лабораторные журналы, я отправился в мастерские.

Механические мастерские встретили меня знакомым запахом машинного масла и горячего металла. Где-то за перегородкой визжал токарный станок, стучал молоток, кто-то ругался из-за сорванной резьбы.

Тот самый Макар Егорович Ступин, что спорил со мной на митинге, поднял голову от тисков.

— А, химики… Чего опять сломали?

— Пока ничего, Макар Егорович, — улыбнулся я. — Наоборот, хочу, чтобы ломалось поменьше.

Он недоверчиво хмыкнул.

— Вижу, что не просто так пришёл. Небось кроме старика Егорыча никто и не сделает?.. Ну, показывай давай.

Я развернул листок.

Набросок у меня вышел самый простой — существующий автоклав, а в нижней части корпуса — ещё один клинкет, чтобы можно было разгружать негидролизованные остатки снизу, а не через верх.

Ступин помолчал, потом ткнул в рисунок толстым пальцем, с навсегда въевшимся в морщины маслом.

— Это зачем ещё?

— После гидролиза, — сказал я, — лигнин сейчас выгребают сверху, полчаса, если аппарат невелик. А на большом и все два провозятся. А вот если нижний клинкет на него поставить, такой же, что и сверху…

Я замолчал и внимательно посмотрел на Ступина.

— Один такой аппарат город не спасет, — сказал я. — Но если переделка выйдет простой, ее можно будет повторить в десятке мест. А это уже не опыт, Макар Егорович, а начало производства.

Ступин крепко задумался.

— А если давление останется?

— Не останется. Разгружать будем только после полной сдувки.

— Красиво рассказываешь, а на деле не всё так гладко. Сам понимаешь, автоклав таким на большом заводе сделали, по всем правилам. А мы его резать станем, да потом клинкет кустарными методами прикручивать. Я-то прикручу, да конструкция всё равно слабее станет. Да ещё про дураков надо помнить, которые разгружать ринутся, пока ещё давление не сброшено. Начнут откручивать болты раньше времени, тут-то их по стенке и размажет. Кто отвечать тогда будет?

Я кивнул. Спорить тут было глупо.

— Значит, поставим контрольный кран и табличку. Пока из крана пар идет — люк не трогать. И сделаем так, чтобы крышка открывалась только после стравливания. Вы сами лучше меня знаете, как это поставить.

Ступин прищурился.

— Теперь уже я знаю?

— Конечно. Я химик. Я знаю, зачем это нужно, а как сделать, чтобы никого не убило, знаете вы.

— Всё равно, — Ступин почесал затылок. — Сомнения меня берут…

— Там самое большее восемь атмосфер будет. Люк небольшой, накладки поставим.

— Ишь ты, — усмехнулся Ступин. — Всё продумал, товарищ Шереметьев? А швы сваривать кто будет? Говорю же тебе — паром ка-а-к шарахнет и крайних искать станут.

— Кроме вас, Макар Егорович, никто не сделает, — я улыбнулся. — Вы правы — варить надо на совесть.

— Ну, допустим… — слова мои ему явно понравились. — А сам-то автоклав у тебя есть?

— Как не быть, — сказал я самым спокойным голосом — потому что у дальней стенки мастерской стоял старый автоклав, который Капитон Иванович успел-таки списать. Не из моей автоклавной, но тем не менее.

— Вот его, — я показал. Он всё равно уже как лом значится. А мы ему вторую жизнь дадим. Сейчас, Макар Егорович, это особенно важно.

— А если не получится?

— Значит, не получится, он же всё равно в металлолом идёт.

Мастер долго смотрел то на меня, то на автоклав, и вдруг широко улыбнулся, снял кепку, хлопнул ею об колено; крикнул на всю мастерскую:

— Мужики! Катите сюда старика! Лечить станем, обратно в строй ставить!

От автора: Понравилась глава? В подборке — этот роман и ещё три романа о 1941-м: диверсант, военврач, сапёр и микробиолог: https://author.today/post/882780

## Глава 12

К семи вечера маленький наш кабинет комитета комсомола заполнился почти до отказа.

Пришлось принести из соседней комнаты ещё пару стульев, а третий позаимствовать в бухгалтерии. Ленка поставила чайник на крохотную электрическую плитку, я добыл стаканы в металлических подстаканниках; на подоконнике лежала пачка печенья «Мария», открытая, кажется, ещё до войны.

Первым явился высокий худощавый парень в простой защитной куртке из плотной диагонали, явно видавшей не одну студенческую практику.

— Пётр Шорников. Лесотехническая академия.

Мы пожали друг другу руки; он покосился на Лену, словно ожидая чего-то, однако та на него даже не смотрела.

Следом пришёл плотный круглолицый инженер в аккуратно застёгнутой гимнастёрке без знаков различия.

— Василеостровский гидролизный. Николай Сергеевич Лавров, — с некоторой важностью представился он, хотя едва ли был сильно старше молодого Шереметьева.

Гидролизный завод — это уже серьёзно. Там в блокаду тоже выпускались дрожжи; правда, насколько я помнил, было это предприятие далеко не первым.

Потом появилась невысокая девушка с живыми карими глазами.

— Валентина Горохова. Фабрика имени Микояна.

— Кондитерская? — уточнил я.

— Пока ещё кондитерская, — она невесело улыбнулась. — А что будет через месяц, кто его знает…

Четвёртым оказался аспирант Военно-медицинской академии — Андрей Романов, «я по микробам больше», как признался он застенчиво, словно этого следовало стыдиться.

Последним, уже с небольшим опозданием, вошёл широкоплечий молодой человек в рабочей куртке.

— Сергей Егоров. Пивоваренный завод имени Степана Разина. Начальник смены задержал. Простите.

Всё, больше мы никого не ждали. Остальные — несколько десятков, если не полсотни человек — отговорились разными уважительными причинами.

Все собравшиеся были очень молоды, слегка важничавший Лавров был, наверное, самым старшим, лет двадцати пяти.


Я смотрел на них и думал, что подобралась команда, как сказали бы в совсем иное время, весьма удачно. Лесотехническая академия — это прежде всего технологии, понимание того, что можно вытянуть из опилок и щепы; гидролизный завод — действующее производство с действующим получением дрожжей, у них всё отработано, осталось слегка только подкорректировать. Фабрика имени Микояна — это пищевики. Нормы и стандарты именно пищевого производства, не для скота, а для людей. Контроль качества, безопасность, рецепты, вкус в конце концов… Военно-медицинская академия тоже очень важна. Санитарно-эпидемиологический контроль плюс они смогут взять на себя часть селекционной работы. А пивоваренный завод поможет с брожением и дрожжами — там привыкли иметь дело с живой культурой. К тому же у них обширный арсенал — и котлы, и автоклавы, и «дрожжерастительные чаны» и так далее, как и на Гидролизном, но тоже пищевой категории, для людей, а не кормовой, то есть куда более высокие стандарты чистоты и качества.


Ни у кого из них не было больших должностей, их дороги только начинались, и отвечали они в лучшем случае за небольшие участки; но каждый, видать, понимал в глубине души, что родному городу может очень скоро понадобиться их помощь — в противоречие с тем, о чём говорили каждодневные сводки.

Валя Горохова тут же принялась деловито разливать чай, словно тот факт, что она — с кондитерской фабрики — возлагал на неё эти обязанности.

— Товарищи, — я взял мел, шагнул к небольшой доске у двери, где Ленка обычно писала темы заседаний комитета комсомола. — Буду краток. Суть нашей сегодняшней встречи вот в чём, — и я крупно вывел на доске — «Пищевые дрожжи».

Собравшиеся молча ждали продолжения.

— Вы все знаете, что дрожжи — это хорошо, это необходимо, это нужно. Вопрос в другом — мы катастрофически опаздываем.

Под «Пищевыми дрожжами» я добавил ещё три слова — «сырьё», «аппараты», «контроль».

— Вы все знаете, в чём суть дела, товарищи — берём древесные отходы, обрабатываем кислотой, тем самым извлекая из древесины сахара, а на этих сахарах выращиваем дрожжи. После правильной обработки получится дрожжевая масса, богатая белками и витаминами. Вкус, конечно, специфический; не деликатес, скажу сразу. Но в пищу использовать можно.

Простое молчание сменилось тяжёлой тишиной.

— Я знала, я знала… — услыхал я шёпот Валентины.

Теперь они все смотрели на меня. Лавров перестал задирать нос, Сергей Егоров, сидевший вполоборота и, похоже, поглядывавший на Валентину, повернулся ко мне; даже застенчивый Романов поднял глаза от своих записей.

— Началась запись добровольцев на окопы, — продолжал я. — Значит, враг ближе к Ленинграду, чем нам хотелось бы думать. И нет, товарищи, это не паникёрство и не распространение пораженческих слухов. Это элементарная производственная логика —если завтра понадобится продукт, готовить производство надо сегодня. Есть технология, позволяющая нарабатывать большие объёмы дрожжевой биомассы; тут нет ничего необычного, на вашем заводе, Николай, как я понимаю, такие работы уже ведутся?

Лавров кивнул.

— Именно. Но мы — завод спиртовой, дрожжи у нас — продукт сугубо побочный, к тому же они не пищевые, а кормовые.

— Всё равно, — сказал я. — У вас весь процесс уже в руках. Однако нужно, чтобы дрожжи эти выпускались не в одном месте, а в ста.

— В ста? — переспросил Егоров. — Товарищ Шереметьев, это и за мирную пятилетку не сделать!

— Один завод ещё можно заставить, — хмуро добавил Лавров. — Десять — уже решение обкома требуется. Сотня производственных точек — это уже не технология вовсе, а… а мобилизация!

— Именно, — подтвердил я. — Но мобилизация не всегда начинается с формального приказа, товарищ Лавров, она начинается с нас. А когда приказ появится, не лишним будет уже иметь список тех, кто сможет его выполнить.

Красной Армии нужно продовольствие, и оно может быть не только традиционным — хлеб, крупа, мясо. Однако, если мы станем делать всё «как положено», ждать официальных решений и согласований, будем терпеливо собирать подписи… то, скорее всего, время будет упущено и такой нужный продукт до наших бойцов вовремя не дойдёт.

Как бы мне ни хотелось сказать, что понадобится этот продукт в первую очередь именно здесь, в Ленинграде, я вынужден был молчать.

— Ну, пищевые дрожжи, это да, чертовски невкусно. И возни слишком много, — заметил Сергей. — Вы их сами-то пробовали, товарищ Шереметьев?

— Приходилось, — парировал я. — Бывают обстоятельства, товарищ Егоров, когда вкусовые качества отступают на второй план.

— Вкусовые качества никуда не отступают, — неожиданно возразила Валентина. — От некоторых смесей, пусть даже и питательных, человека наизнанку вывернет. От миски дрожжевой тюри любому плохо станет, как специалист говорю. Мало дрожжи вырастить, товарищ Шереметьев. Их сушить надо, в порошок молоть, с наполнителями, ароматизаторами, подсластителями смешивать. Смотреть, к каким ещё продуктам можно добавить, чтобы ничего не испортить. Иначе это не продукты для нашей армии выйдут, а издевательство.

— Вот поэтому вы здесь, Валентина. Мне не нужна масса, которую никто не в рот взять не сможет.

— А чистота культуры? — едва слышно спросил Андрей Романов. — Если пустить это по разным цехам, по рукам с разной квалификацией, с разными стандартами чистоты, получите не только дрожжи, но и плесень, и другую патогенную микрофлору и ещё бог знает что. И хорошо, если дело обернётся только отравлениями да расстройствами желудка.

— Именно, — сказал я. — Поэтому без строго контроля на всех стадиях ничего запускать нельзя…

В оставленном мной времени на излёте зимы 1941-го годились уже какие угодно культуры; потому что речь тогда шла о жизни и смерти тысяч людей.

Но собравшиеся здесь ребята сейчас этого тоже не поймут. И потому я стал говорить о стандартах, какие культуры можно допускать, какие критерии стерильности, какими способами браковать заражённые партии.

Шорников поднял руку.

— Александр, можно вопрос? Сырье откуда брать будете? И какое именно? Опилки это не сахарный песок, на них ничего растить впрямую не будешь. Древесину ещё надо гидролизовать, кислоту удалить, раствор нейтрализовать, отфильтровать, очистить. Я понимаю, что технология рабочая, и на бумаге всё очень красиво получается, а вот в цеху что будет? Грязь, горбыли, стружка, смола, кора и рабочие, у которых по этой части никакого опыта. Ведь ни на Степана Разина, ни на Гидролизном пищевые дрожжи как таковые не выпускаются.

— Вот потому вы мне и нужны, Пётр, — ответил я. — Что годится в работу, а что не годится? Где брать отходы, как их подготовить? Опилки с пилорамы, щепа, отходы тарного производства — есть ли смысл смешивать и что делать, если разделять их окажется слишком долго и затруднительно?

Шорников кивнул.

— Отходов у нас много, — сообщил он. — Даже слишком много, увы. Но доски целиком вы же в свой аппарат не загрузите, товарищ Шереметьев?

— Нет. Измельчать всё равно надо.

— Я подумаю, мне кажется, у нас есть один аппарат, что вам сгодится… — и он быстро черкнул что-то в блокноте.

— Простите, но это уже частности, — перебил Лавров. — Что вы предлагаете в общем? Развернуть производство пищевых дрожжей — но, как здесь уже сказали товарищи, для этого нужны решения на уровне обкома. Мы ж не шарашкина контора, не артель, не частная лавочка!..

— Всё верно, Николай. Мы не артель и не частная лавочка. Но мы должны подготовить структуру — пока лаборатории пока ещё работают, цеха и мастерские не остановились; нельзя терять время, надо начинать подготовку к производству — всюду, где только возможно. Во всём городе. Особенно у вас, Николай, раз вы с технологией вполне знакомы.

— Знакомы, — он кивнул. — Хотя, повторюсь, кормовые дрожжи, которые для скотины — это совсем не то, что для пищевые для человека. К тому же завод наш полностью загружен по основному профилю — спирт. Спирт с нас требуют почти, наверное, как патроны. Все силы туда брошены, всё же прочее — по остаточному принципу.

— Да кто ж вам предлагает производство спирта-то сворачивать? — развёл я руками. — За такое нас с вами сразу к стенке поставят, по законам военного времени. Подумайте, что можно быстро перевести на дрожжевое производство, какие ресурсы, людей, оборудование, без остановки основного производства.

— То есть не полное перепрофилирование? — уточнил Лавров.

— Это нам только сам товарищ Сталин позволить может. У нас же пока разведка боем, опытовая линия, выдающая продукцию от и до, которую мы сможем быстро масштабировать, едва наверху руководящие товарищи поймут, что нужна.

— Всё равно, Александр, без решения промышленного отдела обкома партии вам и опытовую линию не позволят, — Егоров покачал головой.

— Значит, мы добьёмся этого решения, — сказал я спокойно. — Но в обком надо не с пустыми руками идти. Нам нужны цифры, конкретика и — очень бы хорошо — реальный продукт. Тут уже мы сами, тут, в нашем институте стараться будем…

Я повернулся к доске, дважды подчеркнув слова «Пищевые дрожжи».

— Значится, так. Пётр, от вас необходимо понимание того, какие древесные отходы годятся, где их брать, как подготовить. Николай, от вас потребуется схема процесса и список оборудования, которое можно использовать, не срывая спиртовую программу. Валентина, от вас я жду предложений, как лучше всего подавать дрожжевую массу, как сделать так, чтобы человек мог её съесть без рвоты. Андрей, с вами будем отрабатывать санитарные стандарты. Плюс — я передам вам кое-какие культуры и среду для них, ведите отбор, чем больше рук, тем лучше. Сергей, у вас почти то же, что и у Николая — оборудование, ёмкости, чаны, дрожжерастительные аппараты, всё, что на пивоваренном можно приспособить.

Егоров присвистнул.

— Быстро вы нас расписали, ну прям как наш парторг на субботнике!..

— Время такое, — отрезал я. — Работать надо быстро, товарищи.

Лавров медленно откинулся на спинку стула.

— Вы, Александр Сергеевич, говорите очень хорошо, красиво и уверенно. Только позвольте спросить — на каком основании мы должны вам подчиняться? Кто вас назначил ответственным за это направление? На кого нам ссылаться, когда со своим начальством говорить станем?

Ленка перестала разливать чай; взгляд её, казалось, сейчас прожжёт пару дырок у Николая в затылке. Шорников вновь уставился на неё, и она вновь даже не повела головой.

Я положил мел на край доски.

— Ссылаться на меня, на инициативную группу комсомольцев, учёных и производственников, — честно сказал я. — Сам же я, вы правы, пока не облечён никакими полномочиями. Именно поэтому я не приказываю, а прошу вас к завтрашнему утру дать то, что вы и так знаете лучше любого начальства — реальные возможности ваших мест. С цифрами, фамилиями, аппаратами и рисками. Когда придёт приказ, поздно будет знакомиться. Нужно уже сейчас знать, куда бежать и за кого держаться.

Первым кивнул Шорников.

— Лесотех даст сырьё, товарищ Шереметьев. Но если ваши дрожжи окажутся ерундой…

Он многозначительно умолк.

— Не окажутся, — уверенно ответил я.

Валентина меж тем подвинула к себе лист бумаги.

— Вот, пишите сразу: дрожжам необходимы сушка, помол, обжаривание, потом что-то можно будет добавлять в тесто и суповые концентраты. Мы сможем помочь, у нас постоянно что-то новое опробуется. Выясним, сможет ли человек это съесть…

— И не умереть после этого, — тихо заметил Романов.

— Ну что ж, — сказал Егоров, поднимаясь. — Дело интересное, дело нужное. У нас на «Степане» тоже добровольцев записывают, технику собирают, шанцевый инструмент… сдаётся мне, товарищ Шереметьев, дрожжи эти куда раньше понадобятся, чем мы думаем.

И был он совершенно прав.


Люди разошлись и в комнате сразу стало необыкновенно тихо.

Ленка молча собирала стаканы; тишина повисла нехорошая, ждущая какая-то тишина.

— Тебя проводить? — спросил я наконец.

— Не надо… — покачала она головой, не глядя на меня.

Опять повисло недоброе молчание.

— Хорошо, — сказал я, хотя понимал, что с Ленкой всё совсем не хорошо. — Тогда… на завтра задачи понятны?

— Понятны… — она кивнула, аккуратно завязала тесёмки на папке, прижала её к груди и подняла на меня глаза, очень серьёзные, совершенно не те, что вчера вечером.

— Только… Саша… Если ты всё решил по правилам делать… — она вдруг запнулась, с неожиданной злостью тряхнула головой, — то ни черта мы не успеем.

Я молча смотрел на неё; кажется, Лена тоже догадывается…

— Знаешь, куда людей сейчас направляют? Добровольцев наших?

— Знаю. На оборонные работы, окопы рыть, траншеи, и…

— Если бы просто «на окопы!»… — голос её упал почти до шёпота, — на Лугу. На реку Луга.

Я почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Откуда ты знаешь?

— Бумаги директору сегодня носила, — она покосилась на дверь, хотя в коридоре уже никого не было, — списки, люди, машины, кто, когда, сколько… Всё расписано, — голос её дрогнул.

— Походит всё ближе немец…

Эти слова она произнесла совсем тихо. И да, она была совершенно права.

Немец подходил всё ближе, времени оставалось всё меньше.

— Значит, будем рисковать, — спокойно сказал я. — Обком — это хорошо, а и своя голова на плечах иметься должна.

— Саша… немец на Ленинград прёт!.. — голос её зазвенел. — На границе его не остановили, в Прибалтике не остановили, и…

— И мы его остановим здесь. Не падай духом, Лена!..

Она вздохнула.

— Я тебе ещё не всё сказала. Институт наш эвакуировать будут. На Урал. Стране гидролизные заводы нужны…

— Это ты тоже в бумагах подсмотрела?..

— Нет, это мне Василий Иванович сказал.

— То-то Лебедев мне материалы собирать велел…

— У него чуйка, у Лебедева, — сообщила Ленка. — Но мы…

— Никуда эвакуироваться не станем, — врубил я без тени сомнения.

## Глава 13

27 июня 1941 года


На следующий день обнародовали приказ об эвакуации института. Основная масса сотрудников — в Свердловск. Небольшая группа — в Челябинск. Эвакуировались с семьями; времени на сборы давали всего ничего.

Обстановка на работе мгновенно изменилась — буквально на глазах.

Ещё неделю назад тут кипела работа, сотрудники спешили по коридорам с бумагами или колбами, хлопали двери лабораторий, где-то грузили автоклавы, где-то проверяли гидролизат, где-то оценивали выход спирта, на сколько процентов удалось его поднять; обсуждали новые штаммы, усовершенствования оборудования, стойкость футеровки — то есть антикислотного покрытия внутри агрегатов.

А теперь всё это напрочь исчезло.

Стояли вдоль стен длинные деревянные ящики, куда торопливо упаковывалось самое ценное оборудование, на полу белела стружка, валялись обрывки серой упаковочной бумаги, куски бечевы; лязгал металл, отвинчивались гайки, то, что можно было снять — снималось.

Но, конечно, вывезти удалось бы далеко не всё. Тяжёлое оборудование оставалось — те же автоклавы, дрожжевые чаны, сепараторы.

И там, где остальные видели беду и разорение, я видел возможности.

Во-первых, освобождается оборудование. Всё вывезти невозможно — значит, моя производственная база существенно увеличится.

Во-вторых, сырьё — уголь, древесина, кислота и прочее. Их тоже никуда не повезут.

В-третьих, меньше станет лишних согласований: часть начальства уедет, часть будет занята эвакуацией, и любое дело можно будет двигать быстрее, если брать ответственность на себя.

Разговоры в институте тоже изменились.

Никто уже не обсуждал технологические режимы. Говорили совсем о другом — дадут ли в Свердловске квартиры, будет ли работа для домочадцев, сколько займёт дорога, как бы не потерялось в дороге уникальное оборудование…

И, конечно, оставался немой вопрос — когда назад? Когда домой?

Я впервые видел настоящую эвакуацию, не в кинохронике и не на пожелтевших фотографиях.

Это совсем не походило на бегство, никто не кричал, не суетился, не хватался за голову, наоборот — работали размеренно, почти буднично. Тщательно упаковывали микроскопы, заполняли описи, крепко заколачивали крышки ящиков.

Мы с Катей собрали целый ящик лабораторных журналов для Лебедева. Сама Катя кусала губы, краснела и почти не поднимала на меня глаз.

— Кать, что случилось? Ты сама не своя? Это из-за трудовой повинности или —

— Из-за эвакуации, — шепнула она, по-прежнему не поднимая глаз.

— А что ж тут такого? На Урале нужны заводы, нужны специалисты. Ничего удивительного.

— Нет… я ехать не хочу, а придётся…

— Почему придётся?

— Семья, родители старенькие, брат болеет… а тут говорят, что окопы уже на Луге копают. Что будет, если немцы сюда придут?

— Сюда, в город? Не должны дойти. Ленинград не тот город, который можно взять с ходу.

— Откуда ты знаешь?..

Знала б ты, Катя, откуда я знаю…

— Ленинград не сдадут, немцу здесь не бывать, — сказал я со всей убеждённостью на какую был способен. — Но ты, Катя, и в самом деле уезжай. Алексею Николаевичу помощь там нужна будет, на голом месте всё налаживать.

— А ты, Саша?

— Я тут нужнее, — сказал я и принялся забивать последний гвоздь в крышку ящика с журналами и протоколами.


…Митингов и собраний больше не устраивали. Просто на доске приказов, рядом с объявлением об эвакуации, появился ещё один — что создавалась группа под руководством Шаркова, остающаяся в городе. Список приводился и меня в нём не было.

Размышлял я недолго.

Шаркова я нашёл в малой аппаратной, где он вместе с механиком осматривал уже снятое оборудование. Сняли один из меньших дрожжевых чанов, установленный совсем недавно; на столе ещё лежали гаечные ключи и ветошь, какие-то медные прокладки; я заметил, что два других ферментёра, более старые, оставались.

— Василий Иванович, — без предисловий начал я с порога. — Меня нет в списке. В списке вашей группы, которая остаётся в городе.

Шарков поднял глаза.

— Знаю, товарищ Шереметьев.

— Очень вас прошу, внесите меня, пожалуйста. Я должен оставаться здесь.

Василий Иванович снял очки, медленно протёр стёкла платком, тяжело вздохнул.

— Александр Сергеевич, в группу уже вошли специалисты, которые необходимы для работ в городе. Технологи, механики, аппаратчики, лаборанты с опытом, научные сотрудники, работающие с дрожжевыми штаммами. Лишних людей я брать не могу, руки и головы нужны будут и на Урале.

— Я не лишний, — возразил я.

— Это пока не вам решать, — сказал Шарков без раздражения, но твёрдо.

— Василий Иванович, я умею работать с культурами. Автоклавы знаю, линию выращивания дрожжей знаю, спиртовое сбраживание, гидролизат—

— В Свердловске это всё тоже понадобится, — перебил он. — И даже больше, чем здесь. Основная работа института переносится туда. Ваша лаборатория едет, Лебедев едет, вы должны быть с ним. Именно потому, что у вас хорошие руки. Алексею Николаевичу вы очень понадобитесь. Задание Родины важное и ответственное, поэтому —

— Василий Иванович… разрешите попробовать вас убедить.

Он удивлённо взглянул на меня.

— Убедить в чём? Товарищ Шереметьев, поименный состав группы утверждён приказом директора —

— Убедить в том, что мне нужно остаться не из-за красивого желания, товарищ заместитель директора по науке. Дайте мне двое суток и один старый ферментер. Если я не покажу рост культуры на низкоочищенном гидролизате — поеду в Свердловск с Алексеем Николаевичем. Если покажу — вы оставите в Ленинграде уже не младшего лаборанта, а готовый участок работ.

Шарков поморщился, но уже не так раздражённо, как прежде. На этот раз он задумался.

— Если бы речь шла только о работе, я бы задумался. Но речь идет о приказе, людях и ответственности. Мне нужен не талантливый младший лаборант, а человек, которого завтра можно поставить старшим участка и не проверять каждый час. Понимаю и ценю ваше желание работать. И ваши идеи тоже ценю, не думайте. Но людей мне разрешили оставить немного, а задачи стоят такие, что каждый человек на счету.

— Так Василий Иванович, ведь именно поэтому —

— Дослушайте, пожалуйста, — вздохнул Шарков. — Мне потребуются специалисты, которые не просто завтра смогут самостоятельно к аппарату встать, но которые и трёх других заменить смогут, смежных специальностей, люди с большим производственным опытом. Вы же, простите, месяц назад из техникума пришли.

— Василий Иванович, но вы же сами поручили мне —

— Поручил. И вы справляетесь — поэтому и говорю с вами прямо, стараюсь убедить, а не просто сослаться на приказ руководства. Поверьте, на Урале вы будете нужнее. В общем, Саша, я понимаю ваш энтузиазм, но, право же, не надо красивых слов. Мы не на митинге. У нас есть приказ об эвакуации, есть согласованные списки, есть ответственность за людей и оборудование. Простите, Александр, но самовольничать здесь я вам уже не позволю.

Я уже открыл рот, но в коридоре быстро застучали шаги — Клавдия, секретарша директора.

— Василий Иванович! Вас срочно просят, на совещание, сейчас же. Телефонограмма… — она осеклась.

Шарков коротко вздохнул, убрал очки в футляр.

— Разговор окончен, — сказал он мне. — Соответственно, считайте себя сотрудником эвакуируемой части института.

Он вышел вслед за секретаршей. Я остался посреди аппаратной, чувствуя, как во мне поднимается глухая злость.

Нет, на Шаркова, на Василия Ивановича я не сердился. Ему дали возможность оставить в Ленинграде несколько десятков человек, и на каждое место он должен был выбрать лучшего. Зачем ему девятнадцатилетний младший лаборант, месяц назад окончивший техникум, если вместо меня можно оставить инженера, механика или опытного культуральщика?

Однако в июне сорок первого привычные правила уже не работали, и довоенная логика почти ничего не стоила.

— Разговор не закончен, Василий Иванович, — негромко сказал я про себя, выходя в коридор.

— Александр Сергеевич, можно вас на минутку?

Голос я узнал сразу. Чуть глухой, спокойный, уверенный.

Старший лейтенант госбезопасности Клим Петельников стоял возле окна, всё в том же неприметном тёмно-сером костюме.

— Клим Андреевич, — я протянул руку. Это обезоруживает и да — Петельников удивлённо поднял брови.

— Помните меня, выходит?

— Трудно забыть, товарищ старший лейтенант.

— Приятно слышать; и хорошо, что «гражданином начальником» не величаете.

По лицу его нельзя было понять, шутит он или нет.

— А я ведь обещал, что мы ещё побеседуем, — он слегка усмехнулся.

— Помню, товарищ Петельников.

— Вот и хорошо. Пройдёмте.

— Куда? У меня дел полно, Клим Андреевич.

— Мой кабинет тут рядом, — мы прошли по коридору, Петельников отпер неприметную, ничем не отличавшуюся от других дверь.

Портрет Сталина на стене, шкаф с плотно закрытыми створками, большой сейф, просторный стол под сукном. На столе ничего, кроме пары телефонов да графина с водой. Клим пропустил меня вперёд, закрыл дверь.

— Садитесь, Александр Сергеевич.

Я сел; стул оказался самым обычным, не привинченным к полу, как частенько показывали в кино.

Сам он устроился напротив, раскрыл папку.

— Итак, — произнёс Клим. — Вы собираетесь оставаться в Ленинграде, насколько я понимаю?

— Совершенно точно, товарищ Петельников, собираюсь.

— Остаётесь, хотя институт эвакуируется?

— Не весь, — спокойно заметил я. — Группа Василия Ивановича Шаркова остаётся.

— И что же, вы включены в группу товарища Шаркова? — он усмехался. — Насколько я понимаю, нет?

— Пока нет, — я глядел ему прямо в глаза.

— Пока?

— Я разговаривал с Василием Ивановичем.

— Я в курсе, — объявил Петельников. — И что же он вам объявил? Каково его решение?

Я помедлил, но врать смысла не имело. Уж коль Петельников подстерёг меня здесь, значит, знал.

— Василий Иванович пока что не включил меня в списки.

— То есть отказал. Понятно, — Клим откинулся на спинку стула. — Значит, институт вам говорит — эвакуируйтесь, руководитель группы, остающейся в Ленинграде, брать вас не считает нужным, но вы всё равно собираетесь… что?

— Я попытаюсь убедить Василия Ивановича, — сказал я без малейшей запинки.

— А если не убедите?

— Буду думать дальше, — я пожал плечами. — Товарищ Шарков сейчас очень занят. У него не было возможности как следует обдумать мои слова.

— Вот как, «не было возможности»? — Клим наблюдал за мной с явным интересом.

— Помнится, в прошлый раз мы с вами говорили о самодеятельности, не так ли?.. И я даже позволил себе дать вам совет.

— Я всё помню, товарищ старший лейтенант, что все предложения должны идти через директора и письменно.

— Тогда почему же вы моим советом не воспользовались, уж коль всё так хорошо помните?

— Воспользовался, — спокойно сказал я.

Клим слегка приподнял бровь.

— Поясните, товарищ Шереметьев.

— Я подал докладную товарищу Шаркову. Все свои работы я веду с его ведома и согласия.

— Какие именно работы?

— По пищевым дрожжам. Культивирование и производство дрожжевой биомассы в условиях военного времени, при возможной нехватке тех или иных ресурсов.

— И только?

Теперь уже я поднял бровь.

— Что значит «и только», товарищ Петельников?

— То и значит. Давайте попробуем ещё раз, вместе. Итак, какую работу вы ведёте?

— Получение биомассы пищевых дрожжей на древесном гидролизате низкой очистки.

— Кто участвует?

Вот оно; в прошлый раз его интересовал я, а теперь уже — и люди вокруг меня.

— Я работаю один. Никаких людей в моё подчинение никто не передавал.

— Один? И вам никто не помогал? Как насчёт Елены Крыловой, нашего секретаря комитета комсомола?

— Она выполнила свои должностные обязанности хранителя коллекции штаммов, указав мне на нужный, больше ничего.

— Так-так… — с неопределённым выражением сказал Клим. — Значит, Крылова… — и он записал её фамилию крупными буквами, так, чтобы я видел. — А как насчёт мастера Ступина?

— Мастер Ступин производил работы на уже списанном оборудовании. Наша цель была — поставить аппарат в строй.

— Поставить в строй, так-так…

На бумаге появилось крупно «Ступин» чуть пониже «Крыловой».

— И это всё?

— Всё, товарищ Петельников.

— Александр Сергеевич, — Клим покачал головой. — Ну зачем вам это? Я же чётко спросил — кто ещё? Кто вчера приходил на вашу… сходку?

— Мы заказывали для всех пропуска, — спокойно сказал я. — Все бумаги имеются в отделе кадров.

— Я спросил: кто ещё? — отчеканил Петельников.

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Климу было важно, чтобы я проговорил это вслух, при нём и под запись. Значит, и отвечать следовало так, чтобы запись легла правильно.

— Фамилии есть в пропусках, товарищ старший лейтенант. Их никто не скрывает. Но сразу уточню, что инициатор здесь я. Докладная моя. Оборудование поднимал тоже я. Вот только люди приходили не на сходку, а на производственное обсуждение под конкретную задачу — сырьё, культура, аппараты, развёртывание работ на других участках. Ответственность полностью моя. Хотите записывать — пожалуйста, только пишите мою фамилию первой и крупнее остальных.

Клим несколько секунд смотрел на меня, потом медленно опустил карандаш к бумаге.

— Я всё же просил бы перечислить.

— Перечислю, — заверил я. — С должностями и задачами. Чтобы не было лишней художественности в протоколе.

Я начал перечислять, Клим молча записывал.

— Значит, за эти дни вы успели связаться с сотрудниками нескольких предприятий и учреждений?

— Мы собирали специалистов, — ответил я. — Смежников. Тех, кто может развернуть, если понадобится, эти работы и на других участках.

— Кто вам это поручил?

— Никто. А разве всё должно делать только и исключительно по приказу?.. Инициатива не допускается?

— Понятно, — многозначительно уронил Клим.

Вот теперь это его «понятно» мне категорически не понравилось.

— Вы остановили демонтаж автоклавов, — начал вдруг перечислять он. — Внезапно занялись пищевыми дрожжами, хотя они не по профилю вашей основной работы. Собрали людей из нескольких организаций. А теперь отказываетесь эвакуироваться!.. Что я должен обо всём этом думать, Александр Сергеевич?

Ха, решил обложить красными флажками, как волка. Не знает, с кем связался.

— Во-первых, Клим Андреевич, я не отказываюсь, я всего лишь стараюсь доказать товарищу Шаркову, что смогу принести здесь больше пользы. Во-вторых, как учит нас товарищ Сталин и партия, инициатива должна исходить не только сверху, от начальства, но и снизу. Поэтому —

— Александр Сергеевич, — Петельников впервые за весь разговор слегка повысил голос; совсем немного, но повысил. — Не надо играть словами, прошу вас; честное слово, мне это неинтересно.

Я пожал плечами и умолк; закинул ногу на ногу, слегка покачивая носком ботинка.

Клим тоже молчал несколько секунд.

— Двадцать третьего июня, — продолжил он прежним спокойным голосом, — вы объясняли мне, почему необходимо сохранить оборудование. Я счёл ваши доводы разумными.

Вот это оказалось неожиданно. И тут я наконец понял, что лейтенант не просто искал к чему прицепиться. Он явно проверял, есть ли за моими действиями система. Значит, разговор ещё можно было повернуть в нужное русло…

— Благодарю вас, товарищ Петельников.

— Не за что; я ведь одолжения вам не делаю. Доводы либо разумны, либо нет, и именно это — их разумность — я и оцениваю.

Он сцепил руки, подался вперёд, вперяя в меня внимательный взгляд.

— Но с тех пор прошло четыре дня, и за эти четыре дня вы успели сделать удивительно много.

Я слегка развёл руками и ничего не сказал.

— Поэтому я снова задам вам вопрос, Александр Сергеевич. Только на этот раз хочу получить настоящий, искренний ответ. Ответ комсомольца.

— В чём же ваш вопрос, Клим Андреевич?

— Откуда вы знаете, что надо делать? Почему вы с первого дня войны действуете так, будто заранее точно представляете, что именно понадобится институту через неделю, месяц, осенью?

Я выдержал паузу; да, Клима этого на мякине не проведёшь. Сообразителен, наблюдателен, способен делать выводы. Но на любой такой подход у нас есть один очень хороший ответ.

— Ничего удивительного, товарищ Петельников, просто я всё время задаю себе один и тот же вопрос, из которого прямо вытекает и тот, что вы мне задали.

— И что же это?

— Что случится, если всё пойдёт хуже, чем мы рассчитываем? Надеяться надо на лучшее, Клим Андреевич, а готовиться к худшему.

Клим молчал, крутя в пальцах карандаш, и я продолжил:

— Все вокруг рассчитывают, что всё пойдёт по плану — оборудование поступит согласно графикам, будут работать заводы, ходить поезда, не случится ничего чрезвычайного, и сырьё, к примеру, будет поступать бесперебойно. А я каждый раз пытаюсь представить обратное.

— То есть?

— Что случится, если эшелон угодит под бомбёжку? Если завод эвакуируют? Если нам не хватит кислоты для гидролиза? Если в госпитали перестанет поступать спирт, а раненых, напротив, станет больше? Если…

Я сделал выразительную паузу.

— Это просто привычка технолога, товарищ Петельников. Нас этому учили. Любой аппарат проектируют не только на нормальный режим, но всегда оставляют запас прочности. Если совсем простыми словами, то инженер обязан думать, что произойдёт, если лопнет трубка, заклинит клапан или остановится насос. И, если заранее предусмотреть всякие случайности, их очень часто удаётся предотвратить.

И, глядя на Петельникова в упор, я закончил простой фразой:

— По-моему, война тут ничем не отличается.

## Глава 14

28 июня 1941 года


Разговор с Климом Петельниковым закончился странно, если вообще можно сказать, что он именно закончился, в чём я лично сомневался.

Товарищ старший лейтенант госбезопасности многозначительно хмыкал, выслушав меня, и попрощался, вновь пообещав «продолжения беседы». Сам Петельников, будучи официально «помощником директора по найму и увольнению», ни в какую эвакуацию не собирался.

Ну и ладно. Я выбросил его из головы, хватало других поводов поразмыслить.


Утром я первым делом отправился смотреть чашки с рассевом моих дрожжей.

Суббота здесь была обычным рабочим днём, полным, восьмичасовым, — но институт продолжал быстро пустеть; просто удивительно даже, как быстро уходила из него жизнь. Из лабораторий выносили последние ящики, в коридорах толклись незнакомые люди из транспортных контор, кто-то бегал с накладными и путевыми листами, а в мастерских разбирали то оборудование, что должно было отправиться на Урал.

Мне, однако, сейчас было не до эвакуации — в термостате стояли мои посевы.

Я вымыл руки, надел халат, зажёг спиртовку и принялся одну за другой просматривать чашки.

Условия для штамма вышли и впрямь «максимально приближенные к боевым».

Среда получилась отвратительной. Не полностью нейтрализованный гидролизат из наших опилок я очистил лишь самым примитивным способом, ничего похожего на нормальную подготовку субстрата не проводил, содержание сахаров было куда ниже обычного — оросительный метод и впрямь давал куда более низкий выход глюкозы; в общем, не среда, а мучение одно.

В прежней жизни такой эксперимент выглядел бы совсем иначе. Я контролировал бы одержимое примесей, определил бы все возможные ингибиторы — вещества, способные подавлять рост дрожжей, — прогнал бы пробы на масс-спектрометре и точно знал бы, с чем имею дело.

Но здесь у меня штамм должен был быть способен расти в любых руках, даже самых неопытных, и на любой среде — ну, почти на любой. В общем, здесь у меня имелись только чашки Петри, и занимался я сейчас старомодной селекцией.

Первая, вторая, третья чашки оказались девственно чисты.

На четвёртой выросла плесень, и я с досадой отставил её в сторону. Пятая, шестая, седьмая — и ничего.

Я уже начал подозревать, что все мои надежды на коллекцию института оказались беспочвенными, когда на следующей чашке заметил маленькую беловатую точку. Пригляделся, повертел, посмотрел на просвет — нет, не пыль (я аккуратно работал, руки-то помнят) — колония, самая настоящая.

Но — одна-единственная. Маленькая, круглая, беловато-кремовая, с ровным краем. На плесень не похожа. На бактериальную колонию тоже, хотя по одному внешнему виду судить, конечно, нельзя.

Дрожжи? Заветный штамм, полученный с первого же захода?.. Очень хотелось бы в это верить.

— Ну, здравствуй, — вырвалось у меня.

Хотя стоп, радоваться рано.

Я работаю на столе, обжигаю по старинке стекло в пламени спиртовки — а не в стерильном боксе с автоматическим контролем чистоты воздуха.

В чашке могло вырасти что угодно, а даже если это действительно были дрожжи, одна случайно выжившая колония ещё ничего не доказывала.

За неимением гербовой пишем на простой; я приготовил препарат и сел к микроскопу, навёл резкость — да, дрожжи, они самые. Клетки вполне узнаваемы, нормальной морфологии, овальные, местами почкующиеся. Не сказать даже, что сильно примучены неоптимальной средой.

Из всех культур, которые мы с Леной нашли в коллекции, из всех посевов на моём отвратительном гидролизате выросла одна-единственная колония.

Мало ли это? — отнюдь нет, это гораздо больше, чем ничего.

По сути, первый этап селекции гидролизат уже провёл — всё, что не выдержало присутствия продуктов разложения древесины, сгинуло, а передо мной находился организм, который по какой-то причине сумел выжить и начать расти.

Теперь предстояло точно выяснить, случайность это или или и впрямь свойство штамма.

Удлинил фитиль на спиртовке, сделав пламя выше, приготовил пробирки со свежей средой. Теперь мне надо получить достаточное количество исходного штамма, и только после этого двинуться дальше.

Я обжёг петлю, быстро остудил, погрузив в агар, осторожно приподнял крышку чашки и снял материал с края колонии; ещё несколько минут и пробирки засеяны.

Это хорошо, но недостаточно. В конце концов, растить можно и имеющиеся штаммы (как поступил Шарков моего времени); мне же требовалось больше.

До замыкания блокады оставалось два с небольшим месяца. А потом — тот самый ледяной ад — тридцать тысяч смертей за ноябрь, пятьдесят — за декабрь, по сто двадцать-сто тридцать в январе и феврале; это официально, но всю жизнь я рос с рассказами, что на самом деле погибло куда больше людей, просто они так и не попали в официальные сводки.

Вымершие квартиры, трупы на улицах; жуткие случаи людоедства.

В общем, мне требовался ненаправленный мутагенез. Дело несложное, даже примитивное — культура подвергается воздействию повреждающего ДНК агента, возникают мутации в генах, мы отбираем те, что нам нужны. Были б у меня растения, применил бы колхицин, а так — будем использовать ультрафиолет.

Сама идея никакой фантастикой для сорок первого года не являлась. Действие излучения на наследственность изучали давно, ртутно-кварцевые лампы существовали, достать подходящий источник в Ленинграде было вполне возможно.

Может, он даже тут, в Гидролизном институте, найдётся.

Оставалось понять, как поставить эксперимент; и тут выяснялось, что действовать придётся почти наобум.

Точную дозу облучения не рассчитать, концентрацию клеток можно определить только приблизительно, подсчитывая их вручную в камере Горяева под микроскопом — а интенсивность потока придётся регулировать, придвигая и отодвигая лампу.

Ну и дела. Вот уж воистину, как писали Стругацкие, «разберётся ли эмбриомеханик в верблюжьей упряжке»? Они утрировали, конечно; я вновь вспомнил отца, его лабораторию — у него ведь тоже почти ничего не было, а нужные свойства бактерий он вытаскивал старыми генетическими методами: вызывал мутации, отбирал изменившиеся культуры и по ним понимал, какие гены за что отвечают. Даже тот самый оперон биосинтеза рибофлавина у Bacillus subtilis — группа генов, отвечающая за образование витамина B₂, — он разбирал почти вручную.

В общем, линейка и секундомер — наши лучшие друзья. Ставим лампу, измеряем расстояние, засекаем время — потому что всё, что мне нужно от этого эксперимента сейчас, это кривая выживаемости: сколько клеток останется живыми после десяти секунд, минуты, пяти минут под ультрафиолетом.

Потом разведения, посевы и подсчёт выросших колоний; требовалось найти режим, при котором подавляющее большинство клеток погибает, а выжившие получают достаточное количество повреждений генома.

И уже среди них искать то, что нужно.

«Точка 0 — контроль. Отсечки — 10 секунд, 30, 1 минута, 3, 5, 10». 10 — это для верности, чтобы убедиться, что убило всех.

Чтобы найти полезного мутанта, понадобятся сотни колоний, даже тысячи, каждую нужно будет проверить. Не так сложно даже при ручном отсеве, когда у тебя есть достаточно агара и надо просто как следует поработать петелькой, перенося штаммы на селективную среду — такую, где слабые варианты расти не смогут, а нужные мне выживут.

Я убрал чашку с исходной культурой, проверил пробирки и пошёл искать Лену — она знала институт гораздо лучше меня и могла сказать, есть ли где-нибудь ртутно-кварцевая лампа. Если же нет — в Ленинграде имелись больницы, поликлиники, физиотерапевтические кабинеты, научные институты.

Где-нибудь лампа обязательно найдётся.


Лена, как всегда, всё знала; была она страшно занята, под глазами легли синеватые тени, и на меня она упрямо не смотрела, разговаривала суховато, строго-официально.

Что с ней такое? Решила, что, раз война — то сердце на крючок?..

Может быть. Неважно. В конце концов, я — настоящий я — не девятнадцатилетний мальчишка начала сороковых, у которого и девушки-то, небось, никогда не было.

— Есть лампа, Саша, — сообщила Ленка, глядя в угол. — В лаборатории фотохимии, ртутно-кварцевая, всё, как ты и хотел.

— А пользоваться дадут?

Она посмотрела на меня, поджав губы.

— Стала б я тут попусту болтать? Дай мне полчаса, я всё улажу.

И точно — через полчаса лампа была у меня.

Каким образом Лена договорилась с заведующим лабораторией, я так и не узнал. Подозреваю, что в ход пошли одновременно её должность секретаря комитета комсомола, срочность работ для нужд обороны и обещание вернуть всё в полной сохранности.

Я установил лампу на столе; теперь мне оставалось только ждать; для мутагенеза нужны клетки, а моя единственная колония ещё только начинала разрасталась. Природе не интересны ни война, ни блокада, ни мои знания будущего. Дрожжам требовалось время.

Делать мне, разумеется, всё равно было что. Я проверил пробирки, записал время посева и отправился к Лене —поблагодарить её за лампу, а заодно сказать, что на моём отвратительном гидролизате одна колония всё-таки выросла.

Ленка сидела за столом, обложившись бумагами. Вокруг громоздились папки, списки эвакуируемых сотрудников, какие-то ведомости, на краю стола стояла давно опустевшая чашка. Увидев меня, она почему-то сразу покраснела.

— Что? — выпалила она почти сердито.

— Да ничего, Лен. Пришёл вот сказать —

— А чего тогда смотришь? — всё тем же тоном перебила она.

— Да я ещё даже и не успел посмотреть на тебя толком!

— Вот и не смотри, — буркнула она, утыкаясь взглядом в бумаги.

Хм, странно — что-то здесь определённо происходило.

Лена сердито поправила причёску, хотя поправлять там было совершенно нечего, взяла со стола карандаш, переложила на другое место и снова убрала прядь за ухо.

— Спасибо за лампу, — сказал я, — без тебя я б её до вечера искал.

— Не за что, — Лена вновь завела за ухо всё тот же локон.

— Лен, ты себя хорошо чувствуешь? С тобой всё в порядке?

— Прекрасно чувствую!..

— Уверена?

— Уверена! — она аж пристукнула по столу.

— Всё. Молчу-молчу-молчу, — и я в самом деле замолчал.

Лена выдержала секунд пять.

— Шорников звонил.

— О, прекрасно, — искренне обрадовался я. — Что сказал?

— Сказал, что у него уже какие-то результаты. Едет к нам, сейчас будет.

— Молодец он, — сказал я. — Быстро работает.

— А что тут удивительного? — Лена пожала плечами. — Ты же сам просил всех сразу начинать, без раскачки.

Она снова поправила причёску.

— Да, очень хорошо, — сказал я безо всякой задней мысли.

Лена положила карандаш.

— Саша, ты что сказать хочешь?

— Я? Абсолютно ничего, — искренне удивился я.

— Тогда почему улыбаешься?

Я и в самом деле улыбался.

— Радуюсь. Человек вчера получил задание, сегодня уже принёс результаты. Побольше бы нам таких ответственных товарищей.

— Дурак, — она отвернулась, сердито поджав губы.

— Почему сразу дурак? — усмехнулся я.

— Потому что, — проворчала она, опять ныряя в бумаги.

Я глядел на её пламенеющие уши, окончательно уверившись, что здесь всё не так просто.

Впрочем, это даже хорошо.

Пётр Шорников мне вчера понравился. Молодой, энергичный, толковый, явно хороший специалист. Если он вдобавок нравился Лене — прекрасно.

Гм, последнее слово почему-то прозвучало не слишком убедительно.

Тьфу ты, что за чепуха? Мне-то какое дело?

Передо мной стоит задача спасать человеческие жизни, тысячи, десятки тысяч; часы тикают, смыкание кольца блокады всё ближе, а потом придут два страшных спутника — Голод и его всегдашняя спутница, Смерть.

А я стою в дверях и смотрю, как двадцатилетняя девчонка краснеет при имени молодого учёного.

Причём девчонка, которая ещё совсем недавно назад краснела совсем по другому поводу.

Я невольно вспомнил тогдашний наш разговор.

«Тебя проводить?» — «Не надо».

Хм, хм…

— Что ты опять замолчал? — подозрительно осведомилась Лена.

— Да ничего, думаю просто. О дрожжах, как быстро вырастут, чтобы облучение начать…

— Врёшь, — фыркнула она.

— Ладно, — рассмеялся я. — Когда Шорников придёт, дай мне знать, пожалуйста.

— Он к тебе сам придёт.

— Тогда отлично, — и прежде, чем Ленка Крылова отпустит ещё какое-нибудь замечание, я спокойно вышел в коридор.

За спиной что-то стукнуло — кажется, Лена хлопнула по столу ладонью.

Я шёл обратно в лабораторию и улыбался.

Странно всё-таки устроен человек.

Я прожил целую жизнь. Учился, работал, путешествовал; кое-чего добился. А потом каким-то непостижимым образом оказался в теле девятнадцатилетнего мальчишки за неделю до начала самой страшной катастрофы в истории моего города.

И уж, казалось бы, от каких проблем я должен быть избавлен, так это от любовных треугольников.

Но, похоже, история придерживалась на этот счёт совершенно иного мнения.


Минут через двадцать Лена позвонила мне по внутреннему телефону.

— Пётр приехал, — сообщила она донельзя деловым, даже чересчур деловым тоном. — Мы у меня сидим.

«Мы сидим», ну, хорошо.

Шорников сидел возле Лениного стола, но при моём появлении сразу поднялся. Одет он был не так, как вчера — грубая куртка исчезла, рукава светлой рубашки закатаны выше локтей, галстук ослаблен. Рядом на столе лежала толстая папка.

Мы пожали руки; Пётр глядел на меня пристально и, если честно, без особой приязни.

Я всё понимал, хотя Шорников не пожирал Лену глазами, не говорил с придыханием и вообще почти не смотрел на неё — но именно что «почти».

Сашка Шереметьев, девятнадцати лет от роду и впрямь мог ничего не заметить.

Я прожил гораздо дольше, и видел куда больше.

Пётр держался чуть прямее, чем требовалось, расправляя плечи и выпячивая грудь, говорил несколько громче, шутил чуть чаще; и каждый раз, сказав что-нибудь особенно удачное, словно невзначай косился на Лену.

Та старательно изучала лежавшую перед ней ведомость.

— Итак, Пётр, — начал я, — у тебя уже есть результаты?

Шорников раскрыл папку.

— Да. И скажу для начала — твоя идея не столь уж простая, как тебе кажется.

Я кивнул.

— Очень хорошо. Чем раньше мы выявим все узкие места, тем лучше.

Шорников озадаченно мигнул — он явно не ожидал от меня такой реакции. Думал, что я тотчас начну спорить?.. Нет, воистину мальчишка.

— Я вчера после нашей встречи вернулся в академию, поговорил с людьми. Сегодня с утра ещё кое-куда позвонил… в общем, с древесными отходами проблем нет и не будет, проблемы будут с другим.

Шорников быстро взглянул на Лену, словно ожидая её одобрения.

— Опилки, щепа, кора, стружка — сколько угодно. На лесопилках, деревообработке, на мебельных фабриках. Только всё это разные отходы.

— Разумеется, — я кивнул.

— Разумеется, — передразнил он. — А ты вчера говорил так, будто достаточно привезти опилки, залить кислотой и начать кормить Ленинград дрожжами.

— Именно так выглядит принципиальная схема процесса, Пётр. Именно так уже работает гидролизный завод на Васильевском.

Шорников слегка стушевался; я отвечал ему спокойно, не принимая раздражённого его тона.

— Гидролизный на Васильевском работает на отборных опилках. Тщательно выдерживает состав, чистоту, влажность. У них там целый цех подготовки сырья. У нас же и состав разный, и влажность, и загрязнённость; кора вообще отдельная история. Ты предлагаешь делать много мелких кустарных производств, следовательно, единого оптимального технологического режима не будет.

— Нам не нужен оптимальный режим, Пётр, нам нужен рабочий. Не требуется максимальный выход сахаров с каждого вида сырья. Мне нужен режим, при котором неподготовленный человек сможет получить приемлемый гидролизат из того, что ему привезут.

— И потерять половину выхода, — Шорников скорчил гримасу. — Это же самая настоящая бесхозяйственность!

— Лучше потерять половину, чем не получить ничего.

— Прекрасный хозяйственный подход! — разозлился Пётр. — Это всё твои идеи, Александр, что надо, дескать, много мелких лавочек, ещё бы сказал — «частных артелей»!

— Пусть будут какие угодно, лишь бы продукт давали.

— Лен, нет, ты слышишь, Лен⁈ — кипятился Шорников.

Лена кусала губы и втягивала голову в плечи.

— Но этого мало, — продолжал Пётр. — Я разговаривал с нашими по оборудованию; идея твоя никому не нравится.

— Почему же? — спокойно осведомился я.

— Потому что ты хочешь делать малые установки из того, что найдётся на предприятиях — автоклавы, варочные котлы, арматура для работы под давлением, так?.. А ты представляешь, сколько времени понадобится хотя бы на обследование?

— Представляю.

— Не представляешь! — он опять покосился на Лену. — Каждый аппарат надо проверить от и до, а потом ещё и нижние заслонки ставить, как ты говоришь. Кто тебе даст квалифицированных рабочих, кто подпишет наряд на материалы, по каким сметам ты это всё проведёшь? Где гарантия, что всюду всё будет сделано как надо? — такой гарантии нет и, знаешь, что, Александр? — тебе придётся самолично каждый фланец проверять. Потому что иначе рванёт в одном месте — и прости-прощай все твои дрожжи!..

— Аппаратура достаточно проста. Вполне хватит одной квалифицированной бригады — да хотя бы нас с тобой, Пётр — чтобы провести пусконаладку.

Пётр раскраснелся, он кипятился, он явно ревновал. И к моей идее, и… и к Лене.

А я спокойно думал, что оппонент мой действительно сделал за неполные сутки очень много, он не просто выполнял мою просьбу, а пытался найти в предложенной схеме слабые места.

И порой находил.

## Глава 15

Тем не менее, поставить Шорникова на место следовало.

— Пётр, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты приехал нам рассказать, почему ничего не получится?

— Нет! Я приехал рассказать, что получится не так, как ты придумал! — вспыхнул он.

— Этого мало, Пётр. Критикуешь — предлагай. Я так понимаю, у тебя должны иметься свои идеи, не так ли? Тогда рассказывай, я жду.

Я оставался совершенно спокоен, а Пётр, напротив, злился всё больше. Полагаю, ещё и потому, что Ленка упрямо не желала вмешиться ни на чьей стороне.

— А ты мной не командуй! — Шорников аж покраснел от злости. — Ты мне не начальник!.. Мы вчера тут собрались, слушали тебя, согласились помочь — а сегодня я вдруг обнаруживаю, что каким-то макаром сделался твои подчинённым и задания твои выполняю!..

Лена подалась к нему, протянула руку.

— Пётр —

— Подожди, Лен, — бросил он, впервые назвал её просто Леной и тут же покраснел; она тоже.

Господи, вот жеж детский сад, штаны на лямках. Мы ревнуем!..

Кажется, я не удержался от улыбки, и Шорников заметил.

— Что тут смешного⁈

— Ничего, Пётр. Ты о работе хотел поговорить, вот и давай поговорим.

— А я что, по-твоему, делаю⁈

— Ты сердишься, невесть почему, злишься, невесть на что, — я пожал плечами, хотя, конечно, прекрасно понимал, почему он сердится и на что злится. — Так вот, меня тут главный никто не назначал, однако вчера у меня был план. План неполный, однако в нынешних условиях единственно реальный, поэтому я его вам и изложил. И все, кто вчера сидел в этом кабинете, согласились помочь. Ты за свою часть взялся, что называется, засучив рукава, и сейчас уже принёс результаты.

— И критику!..

— За критику тебе отдельное спасибо.

— Что-что? — этого он явно не ожидал.

— Я говорю — спасибо, что ты нашёл в плане места, которые можно улучшить. Именно для этого мы и собирались.

— Вот именно! Слабые места! Которые весь план твой погубят!..

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — второй раз тебе говорю — что ты сам предлагаешь? Сидеть и ничего не делать?.. Или тебе неизвестно, что на Луге уже окопы копают?.. Что там уже немцу бой дать готовятся?.. Предлагаешь сидеть сиднем, ничего не делать, и считать, что начальству виднее? Да какой же ты после этого комсомолец⁈

— Ничего я не предлагаю —

— Оно и видно, — ехидно вставил я.

— Да погоди ты!.. Я против кустарщины, Александр, понимаешь? Сказал ведь уже — оборудование старое, нуждается в тщательной проверке, в модернизации, в наладке, как всё соберём!.. Большая работа, а ты предлагаешь разбрасываться!.. Какая-то артель «Напрасный труд», честное слово!.. Совсем не так надо!.. — он бросил быстрый взгляд на Ленку.

Та втянула голову в плечи.

— Хорошо, тогда давай, «как надо».

— Нужна опытная установка, на нормальном оборудовании. У нас тоже часть Академии эвакуируют, аппаратура освобождается. Построить нормальную технологическую схему, от подготовки сырья до брикетирования дрожжей и их отгрузки. Так мы отработаем процесс, сможем понять, где узкие места, поправить всё, и уж потом… Ты вот знаешь, к примеру, какое сырьё тебе повезут?

— Знаю, самое разное.

— И что ты с ним будешь делать?

— На завтрак кушать, Пётр. Не задавай глупых вопросов.

— Ага, то есть горбыль, обрезки досок и крупную щепу там и будешь в свой автоклав целиком запихивать? А потом сверху попрыгаешь, если закрываться не будет?

— Для этого измельчители есть. Любую пилораму приспособить можно, обрезки и горбыли в опилки перерабатывать. И вот потому я тебя попрошу —

— Я же сказал — не надо мною командовать!..

И тут вмешалась Лена.

— Хватит, мальчики!

Пётр тут же замолчал, хотя видно было, что слова из него прямо-таки рвутся наружу.

— Петь, — сказала Ленка, — Саша прав. Никто никого никакими начальниками не назначал, не злись так. Мы сами на всё согласились.

Шорников дёрнул плечом.

— Я не об этом, Лена.

— Нет, Петя. Ты именно об этом.

Он быстро взглянул на неё — и я заметил, как лицо его мгновенно изменилось, совсем немного, но мне хватило.

Критика, аппараты, гидролиз, оборудование — всё это было настоящим. Пётр действительно считал, что я тороплюсь, упрощаю и лезу руководить людьми, не имея ни опыта, ни права — да ещё и будучи хоть и немного, а младше него.

Но сейчас для него важно было совсем другое — что Лена встала на мою сторону, и с этим он смириться не мог, вот и весь секрет.

— Хорошо, — сказал Шорников, закрыл папку и встал. — Коль так, разбирайтесь сами.

— Пётр! — Лена так и вскинулась. — Прекрати! Не глупи и не…

Прежде, чем она выпалила ещё что-то горячее и необдуманное, я поднял руку.

— Пётр, садись. Не стоит так горячиться. Ты во многом прав.

Шорников аж рот раскрыл — решил, наверное, что я буду спорить изо всех сил.

— Опытная установка — это отличная идея. Только не на самом лучшем оборудовании, а на самом рядовом, какое мы реально сможем заполучить в нужных количествах. На ней отработаем весь процесс, посчитаем выходы, расход сырья, кислоты, пара, проверим оборудование, измельчение, безопасность. Всё, о чём ты говорил. И вот этим-то делом ты и займёшься, у вас в Лесотехничке должно всего хватить, тем более что и её эвакуируют.

Несколько секунд Шорников молча глядел на меня.

— Ты опять? Опять мной командуешь⁈..

— Заладила сорока Якова одно про всякого. Я не командую, а предлагаю тебе заняться тем, что ты сам считаешь необходимым.

Пётр замолчал, задумался, недовольно фыркнул.

— Это не одно и то же, — выдавил напоследок.

— Петя, что ты вообще несёшь? — Лена встала, упирая руки в бока. — И я всё равно не понимаю, чего ты так сердишься?

Ну да, не понимает, усмехнулся я про себя. Так трудно догадаться…

— Я не сержусь!.. Я просто говорю —

— Что же именно ты говоришь? Кто лучше тебя опытную линию организует? Мы с Сашей?

Шорникова от этого «мы» аж передёрнуло. Да, парень, угораздило ж тебя этак влюбиться…

— Только ты, Петя. Поэтому не дуйся, а давай говорить о деле, — Ленка уселась обратно.

— Хорошо, — сказал Шорников уже гораздо спокойнее. — Допустим. Но я ничего тебе не обещаю.

— Что значит «не обещаю»? — я поднял бровь. — Не хочешь, Пётр — не надо. Тебя тут никто не держит. Это не задание обкома партии, это всё сугубо добровольно. Поэтому, если хочешь обижаться и капризничать — делай это в каком-нибудь другом месте, ладно?

— Ничего я не капризничаю! — покраснел Шорников. — И не отказываюсь!.. Вот увидите, я всё сделаю!.. И докажу!..

— Непременно докажешь, — сказал я. — Я на тебя рассчитываю.

— И, если выяснится, что вся твоя затея бессмысленна, я так прямо и скажу!..

— Именно поэтому ты мне и нужен, — перебил я его излияния.

Шорников сразу замолчал.

— Что ты имеешь в виду?..

— Я сказал: именно поэтому ты и нужен в этом деле. Мне совершенно ни к чему люди, которые будут соглашаться со всем подряд. В любом проекте нужны штатные критики, люди, которые лучше других замечают слабые места.

— Хорошо, — повторил Пётр, и на сей раз без раздражения. Ну, почти без.

Он захлопнул папку, поднялся.

— Позвоню, как только что-нибудь найду.

— Договорились, — и я протянул ему руку.

Шорников ответил крепким пожатием, повернулся к Лене.

— Ты сегодня вечером… — начал он и вдруг осёкся.

Ленка закусила губу и, кажется, готова была провалиться сквозь землю.

Ну, разумеется; ладно, пусть говорят. Я встал и направился к дверям.

— Пойду дрожжи свои проверю.

— Саша! — подозрительно окликнула Лена.

— Что «Саша»? Я культуры засеял, пойду посмотрю, есть ли рост уже.

Особого роста там ещё не ожидается, но пусть эти двое поговорят, а то они ж лопнут вот-вот от молчания.

Хотя… как-то несколько жаль.

Эй, эй, дорогой товарищ, ты чего⁈ Тебе город спасать, а не нырять в личину молодого Саши Шереметьева!..

Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Не успел ступить и шагу, как за спиной немедленно раздалось:

— Петя, ты что, ревнуешь, что ли⁈

— А ты сама-то как думаешь⁈

Я замер; ого. Пожалуй, разговаривать им и в самом деле давно пора; сейчас там начнутся шекспировские страсти.

Я пошёл дальше, почему-то уже не улыбаясь.


Смотреть на дрожжи, конечно, совершенно не требовалось — слишком мало времени прошло. Я приводил в порядок схемы типовой установки, когда в половине шестого по институту передали, что сотрудники, привлечённые к трудовой повинности, должны собираться во дворе.

Впрочем, направили нас совсем недалеко; никаких окопов, противотанковых рвов или дальних поездок на Лугу — требовалось приводить в порядок подвалы соседних домов, освобождая их от хлама, расчищать проходы и готовить будущие бомбоубежища.

Во дворе института собралось человек тридцать. Мужчины снимали пиджаки, закатывали рукава рубашек, женщины переобувались кто во что сумел раздобыть вплоть до кирзовых сапог. Капитон Иванович Сальников привёз на тележке лопаты, несколько ломов, кирки, даже пару носилок.

Лена тоже была здесь.

Настроение у неё, как я заметил, оставалось по-прежнему колючим — с места в карьер принялась отчитывать бедную лаборантку Катю, не озаботившуюся ни одеждой для подобных работ, ни обувью.

Любопытно, чем у Ленки закончился разговор с Шорниковым?..

Стоп, тебе нет до этого никакого дела. я.


Нам раздали инструмент, Капитон Иванович принялся выкликать фамилии, разбивая людей на группы.

И тут я увидел Инну, ту самую, блондинку-беженку, которой я помог поднести чемодан.

Сначала я её даже и не узнал. Элегантная молодая женщина в аккуратной юбке и светлой кофточке, исчезла; облачена она была в какой-то донельзя замызганный серый халат, большой не по размеру, подол забрызган грязью, светлые волосы убраны под выцветшую косынку. В одной руке жестяное ведёрко, в другой какой-то свёрток.

Она медленно шла по другой стороне улицы — не как человек, который никуда не торопится, а у которого просто напрочь закончились силы.

— Инна! — окликнул я.

Она остановилась, оглянулась, и лицо её сразу ожило.

— Саша!

Я перебежал улицу.

— Господи, Инна, я тебя и не узнал.

— Совсем страшная, да? — она попыталась улыбнуться.

Вблизи выглядела она ещё хуже. Не больной, нет; просто смертельно усталой.

— Ты где так?.. Что случилось?

— Ничего не случилось; как раз хорошо, работу вот нашла, в артели одной…

— Кем же?

Инна рассмеялась.

— Счетоводом. То есть не только им; артель маленькая. Так что я не только за столом с утра до вечера сижу; сегодня считаю, завтра полы мою, послезавтра на кухне помогаю.

Да, что она весь день сегодня мыла полы — в это верилось легко.

— А мальчик?

— Корнюша с тётей моей остаётся. Она хорошая женщина, Саша.

— А прописка? — не знаю, зачем я это спросил. Вырвалось как-то само, может, частично благодаря памяти молодого Шереметьева, частично из-за моих собственных воспоминаний.

Инна помедлила, посмотрела на меня искоса.

— Решилось, — сказала она ровными голосом.

— Как? — опять же, с чего бы мне настаивать?..

— Да какая тебе разница? — удивилась Инна.

— Никакой, просто спрашиваю. Время сейчас сама знаешь, какое…

Она отвела глаза.

— Председатель артели помог. Дал справку, что я у них работаю. Потом ещё какие-то бумаги сделали, в милицию подавали, в паспортный стол…

— Какие бумаги?

— Не знаю, не моё это дело. Мне прописка нужна была, и всё.

— Быстро как всё решилось… — сказал я безо всякой задней мысли, хорошо помня жэки и паспортные столы семидесятых.

Инна, однако, сразу нахмурилась.

— Саша, у меня ребёнок. Сын, Корней. Мне жить где-то надо, работать надо. Сейчас вот не сомневаюсь, карточки снова введут, их получать надо. Меня на работу взяли, комнату нашли, с пропиской помогли. Что я должна была делать? Допрашивать их, с чего ради вдруг такие добрые?.. Так не просто так они добрые, Саша.

Она сказала это совершенно спокойно, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся.

«Не просто так они добрые», ну, конечно. Много кому твои светлые волосы да точёная фигурка приглянуться могут…

— Извини, Инна, не хотел тебя обидеть…

— Ты и не обидел, Саша. Я сейчас как Баба-Яга, костяная нога, но, может быть, нам потом —

Она вдруг повернула голову, глянула через дорогу; я проследил за её взглядом.

Возле институтских ворот стояла Лена; стояла и смотрела прямо на нас.

Я мысленно застонал — только этого мне сейчас и не хватало.

— Это кто? — вдруг спросила Инна.

— Сотрудница наша. Знакомая.

— А-а.

Мне это «а-а» категорически не понравилось.

— Пойду я домой, Саша, — вдруг сказал Инна. — Устала, прости, а то бы поболтала с тобой ещё. Но ты меня найди — артель «Ленкожмехпром», тут, на Левашовском. Спросишь меня.

Молодой Шереметьев отродясь не слыхивал о такой артели.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась.

— Саша, спасибо тебе.

— Да за что же? Я ж просто чемодан поднёс.

— Чемодан поднёс… — медленно и загадочно проговорила она; пошла дальше, но походка её неуловимо изменилась. Хоть и смертельно уставшая, а шла она сейчас уже для меня. Но это понимал я настоящий, а у юного Саши Шереметьева кровь должна была застучать в висках.

Я пожал плечами, вернулся к своим. Ленка протянула мне лопату.

Взгляд её прожигал.

— Это Инна, — сказал я спокойно, беря инструмент.

— Я тебя не спрашивала! — фыркнула Ленка.

— Я знаю. На всякий случай рассказываю.

— Мне это совершенно не интересно!..

— Ничуть не сомневаюсь.

Мы пошли вслед за остальными; Ленка молчала шагов двадцать.

— И давно ты её знаешь? — выпалила она вдруг.

— Кого? — удивился я.

— Сашка! — Лена остановилась. — Ты прекрасно понял, кого!

— Инну?

— Нет, Капитон Иваныча Сальникова!

— Совсем недавно, — я улыбнулся.

— Насколько недавно?

— Лен, тебе же это совершенно не интересно.

— Не интересно! — Она сердито зашагала вперёд.

Я догнал её.

— Инна беженка, из Острова. С маленьким сыном.

Лена сразу перестала сердиться.

— Из Острова?

— Да. Немцы, по слухам, приближались, она ребёнка в охапку и уехала. Боялась…

— А муж?

— Про мужа ничего не знаю, не спрашивал.

Лена оглянулась, но Инны видно уже не было.

— И где она теперь живёт?

— Комнату вроде нашла; работает в артели. С пропиской, говорит, помогли.

— В какой артели?

— Лен, ты что, ревнуешь?

Она едва не уронила лопату.

— Дурак!

И первой полезла в подвал.

Я усмехнулся и полез следом.


Подвал оказался забит хламом едва ли не до потолка.

Старые шкафы, ящики, рассохшиеся стулья, доски, ржавые вёдра, трубы, кипы пожелтевших газет, невесть как здесь оказавшиеся; всё это предстояло вытащить во двор, рассортировать, то, что ещё могло пригодиться, сложить отдельно, остальное — на выброс.

Поначалу Ленка со мной вообще не разговаривала, минут пять; но я видел, что её буквально распирает — и не ошибся.

— Саша, а откуда ты знаешь, что её Инной зовут?

О, женщины.

— Она мне сама сказала. Что зовут Инной, сын Корней, приехала к тётке из Острова. Вот и всё; документов я у неё не проверял.

— А следовало бы, — проворчала Ленка. — Время военное, всё может случиться… и приехать кто угодно может…

— Ну и что?

— А то. Петельникову сообщить надо.

— Лен, ты спятила?

— Ничего я не спятила! Всё, всё проверить надо — откуда она приехала, зачем и почему, к кому именно, почему одна, где муж, как на работу устроилась, почему ей так быстро прописку сделали!.. И особенно, — добавила она с убийственной серьёзностью, — почему она сразу к тебе приставать стала!..

Я вспомнил Инну, её смертельно уставшие — и, почти уверен, не только и не сколько от работы глаза.

Не просто так они добрые, Саша.

Балаган этот мне изрядно надоел.

— Лен, тебе простыми словами объяснить, в чём тут дело? Или сама догадаешься?

Тон мой изменился, и Ленка сразу же ощетинилась, словно ёжик.

— Чего тут догадываться⁈

— Того. Ты не знаешь, чем молодой и красивой девушке, от немцев бежавшей, приходится тут расплачиваться, чтобы, да, быстро прописку сделать?

Даже в полутьме подвала видно было, что у Ленки кровь прилила к щекам, да так, что она вся заалела.

— Или деньгами, — продолжал я, — или, прости, собой.

— О-ой!

— Не ойкай. Поставь себя на её место. Тебе немного за двадцать, у тебя ребёнок, мужа, скорее всего, нет. Прижила малыша… неважно от кого. И вот к твоему городку подходят немцы. И, скорее всего, немцы тебя изнасилуют и убьют, а, может, и твоего сынишку. Что ты сделаешь, а, Лен? На что ты пойдёшь, чтобы сына спасти?

Ленка замолчала.

И до самого конца работы не проронила ни слова.


Друзья, встретились с Ником Перумовым и обсуждали Микробиолога. Выложил нашу фото в своем авторском канале. Там будет много интересного! Присоединяйтесь!

Ссылка на Макс: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

или кому удобнее ТГ: https://t. me/gurovbooks

## Глава 16

29 июня 1941 года

В воскресенье я проснулся поздно, часы показывали уже без четверти восемь. В прошлой жизни без четверти восемь утра воскресенья — это несусветная рань, для нынешней же — я проспал.

На кухне звякала посуда. Мама что-то говорила Лизе, та отвечала, отец уже сидел за столом с газетой.

Я быстро умылся, оделся и вернулся в комнату за тетрадью — продолжать планировать развитие опытов.

На комоде я заметил альбом — большой, основательный, в синей обложке.

Наверное, его вчера смотрела Лиза — то-то она после ужина искала что-то среди фотографий, сердито шуршала страницами и дважды спрашивала мать, куда подевался снимок их класса.

Альбом был раскрыт, корешком вверх; за такое обращение Лизе непременно бы досталось. Я потянулся закрыть его и поставить на место, пока никто не видит, но тут из альбома выскользнула одна фотография, бабочкой спланировала на пол.

Я нагнулся, поднял.

На снимке была наша семья.

Отец сидел на стуле, мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Лиза — в светлом платье, с огромным бантом в волосах. И я сам — то есть нея́, а Саша Шереметьев — совсем молодой, худой, в белой рубашке.

Я смотрел на фото и вдруг осознал, что уже его видел, много лет назад, в совсем иной и тоже безвозвратно ушедшей жизни. Да, похожая фотография хранилась у бабушки…

Я вгляделся пристальнее.

Нет, не такая, это та сама; она хранилась между фотографией прадеда в солдатской форме и неизвестной мне женщины с младенцем на руках.

Только там снимок был совсем другим — пожелтевшим, выцветшим, с надломленными углами и многочисленными потёртостями.

Лица почти исчезли; особенно плохо было видно стоявшего с краю юношу, а, может, и подростка.

Когда-то давным-давно, ещё в школе, в семидесятые, я как-то спросил у бабушки, кто это.

Бабушка долго смотрела на фотографию.

— Родственники наши дальние, Шереметьевы. Они до войны в Ленинграде жили.

— До войны? А потом?

— А потом блокада, — негромко сказала бабушка. — Нас с дедушкой эвакуировали, а они остались. И все погибли.

Я до сих пор помню движение её морщинистых рук, когда она переворачивала страницу.

И я сейчас смотрел на это фото, и думал — когда они умерли? Я ведь неплохо знал историю блокады, знал нормы, знал числа смертности.

А когда умерли вот эти люди, которые теперь мои мать, отец и сестра, подаренные мне вновь — я не знал, потому что в моём времени это уже было утрачено.

Все погибли в блокаду — и всё.

То есть это и впрямь те самые Шереметьевы.

Я медленно и осторожно положил фотографию обратно, закрыл альбом с аккуратностью кардиохирурга, оперирующего на открытом сердце — и вышел на кухню.

Они сидели там за столом, все трое.

— Саша, ты чего стоишь? — спросила мать. — Садись завтракать, ты же на работу небось собираешься?

— Собираюсь, — кивнул я и сел на табурет.

И был у нас обычный семейный завтрак — ну, не совсем обычный, потому что за окном было воскресенье 29 июня, и позади была первая неделя войны.

Я смотрел на Лизу и думал, что её надо эвакуировать.

Не сегодня и не завтра, конечно — я помнил, что летом сорок первого детей вывозили из Ленинграда не только на восток, но и в районы области, куда очень скоро пришли немцы. Помнил и Лычково, где в середине июля немецкая авиация разбомбила поезд с ленинградскими детьми.

Значит, отправлять Лизу с первым попавшимся эшелоном нельзя; сперва выяснить, куда именно их повезут, а потом каким-то образом убедить отца и мать отпустить одиннадцатилетнюю дочь одну.

Последнее, подозреваю, окажется труднее всего.

Но вывезти Лизу города надо; подальше, за Волгу, а ещё лучше — на Урал.

С родителями всё выходило куда сложнее — отец работал на «Большевике» и никуда не уедет — специалист по глубокому сверлению и расточке артиллерийских стволов, едва ли не четверть века проработал на старых станках бывшего Обуховского завода; так что он, наверное, единственный знал все их возможности и причуды; такими специалистами во время войны не разбрасываются, недаром и директор его ни в какое ополчение не отпустил.

Мать не бросит отца. Меня, впрочем, тоже.

Значит, Лиза.

Я допил чай, доел хлеб и поднялся.

— Спасибо, мам. Я на работу, вернусь поздно.

— В воскресенье-то?

— У нас теперь понедельник начинается в субботу.

Мать посмотрела на меня с недоумением.

— Чего?

— Война, говорю. Работы совсем много стало, — про эвакуацию института я им не говорил.

Взял тетрадь и вышел из дома.


В воскресенье трамвай шёл почти пустой, и до Петроградской стороны я добрался не только быстро, но даже и с относительным комфортом.

Институт тоже опустел.

Многие сотрудники уже уехали с первыми эшелонами, увозя с собой наиболее ценное оборудование, приборы и документацию; другие готовились к отъезду. В коридорах стояли ящики, некоторые уже заколоченные и надписанные мелом, на дверях лабораторий кое-где висели замки.

Зато Лена была на месте.

Я нашёл её в культуральной — белый халат, волосы убраны под косынку; аслышав мои шаги, она обернулась.

— Явился, — сказала она со странным выражением. — А я уж думала, со своей Инночкой чаи там гоняешь.

— И тебе доброе утро, товарищ Крылова.

— Хм! — поджала губы, задрала нос; ну и пусть себе.

Я положил тетрадь на стол и подошёл смотреть свои колбы.

Дрожжи росли — это всё, что я мог сказать наверняка. Среда помутнела, на дне появился осадок; где-то лучше, где-то хуже, несколько колб я бы вообще сразу отбраковал. Но штамм жил и размножался; мне же теперь надлежало запустить следующую часть моего плана.

— Думаю, Лен, нам в газету писать надо. В «Ленправду».

Она уставилась на меня.

— В газету? Зачем?

— Затем, что это даст нам немалую поддержку. Нам нужна не одна установка, даже самая лучшая (Ленка недовольно дёрнула плечом — Шорникова вспомнила, что ли?), нам нужны десятки. Мы должны разом идти по нескольким путям, и один из них — достучаться до руководства. Нам нужны и сырьё, и люди, и транспорт… торф тоже скоро понадобится.

— И ты думаешь, тебе всё это газета даст? — Ленка пропустила мою оговорку насчёт торфа мимо ушей.

— Газета ничего не даст, у них самих ничего нет, — пошутил я. — Но шум поднять сможем.

— Шум? — Лена поморщилась. — Какой ещё шум? Мы что, эти, как их, акулы пера и шакалы ротационных машин?

— Акробаты пера, Лена, акробаты, а не акулы. А также виртуозы фарса. Не держи меня за дурака, лучше послушай. Вот если Шарков докладную записку напишет и начальству её отправит, что будет?

— Как что? Рассмотрят, в свою очередь.

— Когда рассмотрят? Когда эта «своя очередь» подойдёт?

— Слушай, откуда я знаю? — Ленка была сегодня ершистая, в задиристом настроении.

— Вот именно, что не знаешь. А потом отправят ещё кому-нибудь на согласование. Потом затребуют дополнительные расчёты. Потом назначат комиссию.

— Саша, ты откуда вообще знаешь, как это делается?

— Нетрудно догадаться, — заметил я. — Ты газеты не читаешь? С критикой отдельных, ещё встречающихся кое-где недостатков, бюрократизма, волокиты, канцелярщины?

— Очень уж хорошо ты в последнее время обо всём догадываешься.

— Приходится, — я пожал плечами. — Работа такая. Вот представь — выходит статья: «Молодые учёные Ленинграда дают фронту новые продукты из непищевого сырья».

— Ужасно, — фыркнула она. — Так никто не пишет. «Молодые учёные Ленинграда ставят на службу Родине новые источники пищевого сырья».

— Допустим, — кивнул я. — Или так — «Молодые учёные и производственники — фронту и городу».

— А производственники откуда?

— Как откуда? Валентина, Лавров, Егоров…

— Хм. А, ну да, — и она зачем-то принялась переставлять колбы.

— Шорников ещё, — напомнил я. Ленка с недовольным стуком поставила колбу на стол.

— Смотри, не раскокай невзначай.

— Хм! Это всё, что ты мне сказать хотел?

— Нет, не всё. Ты знаешь кого-нибудь в райкоме комсомола, посообразительнее? Лучше бы, конечно, в горкоме, но там-то ты вряд ли бывала…

— Это я-то не бывала⁈ — немедленно возмутилась Ленка, попавшись на элементарную удочку. — Да я, если хочешь знать, самому товарищу Жданову руку пожимала!.. В обкоме партии!

— Вот и прекрасно, значит, связи у тебя там имеются. Не возмущайся, садись, статью писать будем.

Ленка фыркнула, освободила край стола, переставила штативы и уселась напротив меня.

— Заголовок у нас уже есть — про молодых учёных, ставящих на службу Родине новые источники. Теперь содержимое…

Конечно, выдерживать стиль тогдашней журналистики нелегко, уж больно он своеобразный; но дело спорилось, и вскоре перед нами уже лежали три исчерканных листа; в процессе Ленка успела дважды обвинить меня в безграмотности, один раз — в политической близорукости и ещё раз заявила, что «так в газетах вообще не пишут», что, я считаю, было успехом.

Главная же трудность выходила в том, что прямо написать о том, что реально нужно, я не мог — не мог сказать, что через несколько месяцев Ленинград будет голодать; не мог сказать — немедленно собирайте всё оборудование, которое можно приспособить для гидролиза древесины и выращивания дрожжей; не мог сказать — запасайте торф, древесные отходы, серную кислоту и другие реактивы.

Зато можно было написать о войне, о необходимости беречь сырьё, даже самое малоценное, на первый взгляд; о том, что советская наука умеет получать ценные продукты из древесных отходов.

И о том, что начатые в нашем институте опыты следует как можно скорее переносить из лаборатории на производство.

— Переносить — это да… — протянула Ленка. — Лазарев с Гороховой должны помочь, но и они ж не директора своих заводов.

— Не директора. Поэтому первую линию мы запустим здесь, у нас. И для начала мне нужно кубов пять гидролизата. Как раз опилок на заднем дворе на это и хватит.

— Сколько-сколько⁈ — Ленка аж писать перестала.

— Пять кубов, и это только для начала. Точку поставила?.. Вот и хорошо, идём в мастерские. Проверим, как там наш товарищ Ступин приводит в чувство старый автоклав.

В мастерской нас встретил тот самый автоклав, водружённый на импровизированный стапель. В днище его появилась широкая разгрузочная горловина, под ней — новый клинкет-задвижка, вокруг горловины темнел аккуратный сварной шов.

— Макар Егорович! Здравствуйте, как дела?

— Дела-то? Отлично дела! — Ступин ткнул пальцем в днище. — Днище вырезали, горловину приварили, клинкет поставили. Хорошо, нашёлся по диаметру подходящий, широкий, на 250 миллиметров. Ты ж, Александр Сергеевич, через него разгружать аппарат хотел? Вот теперь сможешь.

— А днище при сварке не повело?

— Ха! У меня ничего не поведёт, товарищ Шереметьев. Давлением станешь испытывать — я рядом встану. Знаешь, как у старых инженеров принято было — как мост построят, первый груз испытательный повезут, а инженер внизу, под пролётом, в лодке сидит. Их слово крепко было, да и моё не слабее, — закончил он с гордостью.

— Когда испытывать станем, Макар Егорович?

— Да завтра и станем, Александр Сергеевич. Народу нынче мало, работы тож. Вот только бы наряд закрыть…

Ну да, наряд закрыть надо, это понятно.

— Два человека работали, механик полсмены, резка, металл. Клинкет опять же со склада выписан. Работу сделали — работу принять надо, — продолжал Ступин.

Хм, младший лаборант такую работу принять не может. Попросить, чтобы сделали — да, но окончательно наряд закрывает формальное начальство.

Наряд мог закрыть мой завлаб Лебедев, но его не было — они с Катей уже эвакуировались. Оставались Сальников или…

Или Василий Иванович Шарков.

— К Капитон Ивановичу не пойдём, — сказал я вслух.

— И не ходи! — вдруг поддержал меня Макар Егорович. — Он что худая баба на базаре, торговаться до вечера станет — мол, и работа несложная, и времени на неё меньше ушло…

— Не волнуйтесь, Макар Егорович, мы к Шаркову пойдём. Что там сказано, в наряде-то?..

Ступин протянул мне сероватую бумагу, где фиолетовыми чернилами в графе «Назначение работ» значилось «Ремонт опытного автоклава».

— Идём к Шаркову.


Шарков был у себя — и, похоже, тут же и ночевал, потому что угол кабинета отгораживала теперь раздвижная ширма с китайскими цветами. Сам Василий Иванович сидел за столом, заваленным бумагами, что-то читал и делал пометки карандашом; пиджак на спинке соседнего стула, рукава рубашки закатаны.

— Можно, Василий Иванович?

Шарков поднял голову.

— Шереметьев? Заходите. И вы, товарищ Крылова.

— Василий Иванович, вот, тут подписать нужно, — я положил перед ним наряд.

Он бегло просмотрел бумагу, потом взглянул на меня.

— Ремонт опытного автоклава, очень интересно. Что ж вы с ним сделали?..

Я коротко рассказал.

— Идёмте смотреть, — Шарков поднялся. — Так… задвижку, значит, поставили… А откуда клинкет взяли?

— Ступин нашёл.

— Бронзовый?

— Бронзовый.

— Интересно, где именно…

— А я его не спрашивал, Василий Иванович.

— И правильно, — неожиданно сказал Шарков.


Шарков осмотрел автоклав с той же тщательностью, что и я.

— Очень хорошо и грамотно. Давайте наряд, я подпишу.

Он расписался, где следовало, вернул документ Ступину.

— Только после испытания доложите мне лично. Широко шагаете, Александр Сергеевич, вижу. Доказываете мне, что вас стоит-таки оставить в городе?

— Именно, Василий Иванович! Только начали, дело только пошло — а мне что же, уезжать?..

— Подумаем, — улыбнулся Шарков. — И кооперацию с другими предприятиями вы тоже налаживаете, как я слышал?

— Налаживаем. Нельзя нам без кооперации, товарищ заместитель…

— Василий Иванович. Да, вы правильно поступили, и людей правильно ищете — молодых, энергичных, у кого глаза горят. Тот же Петя Шорников — прекрасный специалист…

Ленка немедленно уставилась в сторону.

Шарков заметил это — я был почти уверен, что заметил, — но виду не подал.

— Шорников способный молодой человек, — продолжал он. — В Академии его знают, он очень старается…

Ленка попыталась спрятаться за меня.

— Только есть у Шорникова один недостаток, — проговорил замдиректора, глядя мне в глаза. — Очень уж ему хочется самому всё сделать.

— Разве это так плохо, Василий Иванович?

— Иногда. Наука, Александр Сергеевич, дело коллективное. А особенно производство. Шорников пока этого не вполне понимает. Хорошую работу увидит — энтузиазмом загорится, и непременно захочет к ней присоединиться. А присоединившись, вскоре начинает считать её своей.

Я невольно покосился на красную, аки сакраментальный рак, Ленку.

— Василий Иванович! — возмущённо пискнула она.

— Что такое, товарищ Крылова? Я Петю Шорникова знаю очень хорошо. Есть, есть у него такая черта — одеяло на себя тянуть.

Ленка стала ещё краснее.

— Василий Иванович, мы вообще-то про автоклав тут говорили!

— Про автоклав мы уже всё сказали, товарищ Крылова. Завтра испытаете — тогда и продолжим. А теперь показывайте, что у вас там с дрожжами.

Мы вернулись в культуральную. Я кратко пересказал свой план — отбор самых приспособленных колоний, что лучше других переносили неблагоприятную среду и примеси, остававшиеся после нейтрализации.

— Выход белковой массы пока определить толком не могу, — закончил я. — Сравниваю по тому, как растут. Потом лучшие варианты буду ещё рассеивать и снова отбирать.

— Долго, — заметил Шарков.

— Долго, — согласился я. — Но это мы будем вести параллельно с основной работой; пока установку запустим, сусло наработаем, чаны подготовим — здесь продолжать отбор.

— Хорошо, — задумчиво сказал Шарков. — Вы меня убедили, Александр. Оставайтесь — я включу вас в свою группу. И вас заодно, товарищ Крылова.

— Так ведь ставки —

— Найдём выход, — вдруг улыбнулся он. — Как вы клинкет нашли. В общем, вы мне нужны здесь.

— Спасибо, Василий Иванович…

— Не благодарите, Александр. Продолжайте работать, у вас это очень неплохо получается. И вы, товарищ Крылова. Вы, как я погляжу, отлично сработались.

Он пожал руку мне, Лене и быстро вышел.

Мы молчали.

Шесть дней, думал я. Всего шесть дней назад я пришёл в этот институт, не зная толком, где нахожусь, что мне делать и сколько времени у меня осталось.

А теперь у меня были уже дрожжи, и первая аппаратура, и, самое главное, люди.

Даже если они одеяло на себя склонны тянуть.

Но завтра автоклав должны были испытать давлением. Если его поведет, шов даст течь или Шарков решит, что я слишком «широко шагаю», то вся затея отправится к коту под хвост.

А еще в городе уже могли готовить первые списки детей на эвакуацию… и я очень не хотел увидеть фамилию Лизы в неправильном списке.

## Глава 17

Понедельник, 30 июня 1941 года


За ночь дрожжи выросли.

Это была первая и единственная хорошая новость за сегодняшний день.

Впрочем, ничего удивительного — дрожжи не знали, что началась война, что немцы заняли Минск, а наши армии отступают, и что Ленинградский гидролизный институт готовится к эвакуации. Им дали сахар, азот, фосфор, тепло и воздух — они делали то, что должны были делать — росли.

Я поднял одну из колб, взглянул на просвет — среда сделалась мутноватой, на дне характерный осадок. Можно начинать эксперимент с УФ-облучением.

Конечно, можно было попробовать химический мутагенез, тот же этилметансульфонат — старый добрый EMS, которым в моё время обрабатывали всё подряд, от дрожжей до крошечных червячков-нематод Caenorhabditis elegans.

Только где я возьму EMS в Ленинграде тысяча девятьсот сорок первого года? Конечно, можно наработать — есть такие мощные конторы как ГИПХ, Госинститут прикладной химии, есть Техноложка, есть химфак университета; наверное, я смогу отыскать химика-органика, исходные реактивы, поставить синтез, очистить продукт, потом ещё подбирать концентрацию и время обработки.

А ультрафиолетовая лампа уже стояла у меня на столе.

Времени у меня было мало, и потому — ультрафиолет. ЭМС-ом займёмся позднее.

Вообще, это самое «позднее» начинало меня сильно беспокоить. Слишком многое предстояло сделать потом — построить установки, наладить производство, отобрать лучшие штаммы, разобраться с пеной, сушкой, брикетированием; и не забывать при этом о топливе — то есть о торфе, о сырье, о реактивах…

С древесиной всё было более или менее понятно — лесов вокруг Ленинграда хватает, причём в дело пойдут опилки самого бросового качества.

Куда хуже обстояло дело с серной кислотой, без которой вообще невозможен гидролиз.

Оросительный метод, хоть и давал выход сахаров куда ниже, хорош был сравнительно небольшим её расходом. Рабочий раствор — меньше процента; кислые воды после гидролиза можно собирать и частично использовать вновь, добавляя свежую кислоту.

Но «сравнительно небольшой расход» — понятие относительное; на лабораторный опыт уйдут граммы, но для одной промышленной установки потребуются уже килограммы.

Для десяток и сотен установок, работающих день и ночь — тонны.

Ничего не поделаешь, я взялся за карандаш, принялся считать. Нельзя сказать, что потребности оказывались какими-то астрономическими — на фоне больших химзаводов вся наша дрожжевая кухня, даже доведённая до максимума, оставалась сущей мелочью.

Вот только выбить эту мелочь…

Кислота ведь нужна не только мне одному, и из воздуха её не получить. Точнее, можно из отходных газов цветной металлургии, если я правильно помнил неорганическую химию, но едва ли в блокадном городе я найду крупное производство меди, цинка или свинца.

Основное сырье — это серный колчедан, пирит.

Откуда его везли в Ленинград, я толком не знал. С Урала, скорее всего, но главным было даже не это.

Каковы запасы на ленинградских заводах, на сколько их хватит, сколько пирита везут сейчас в город и везут ли вообще? Можно ли увеличить эти поставки? В конце концов, можно ли как-то «вписаться в списки» на пресловутые «фонды и лимиты» кислоты?

Ничего этого я сейчас не знал, а узнать требовалось очень быстро.

Что здесь важно — что кислоту запасать трудно. Нужны соответствующие резервуары, кислотоупорные материалы и прочее. С колчеданом же дело куда проще — привёз, разгрузил, и пусть лежит, каши не просит.

К сожалению, «Озона» или «Диких ягодок» тут нет, несколько эшелонов сырья на сайте не закажешь и за наличный расчёт не купишь. Что ж, пришла пора подключать тяжёлую артиллерию.


Василий Иванович Шарков был, разумеется, у себя.

Меня он выслушал со вниманием.

— Да, вы правы. Серная кислота может стать проблемой — и не только для вас, но и для Василеостровского гидролизного.

— Значит, надо запасать колчедан, — сказал я. — Кислоту в Ленинграда есть кому произвести, Охтинский завод, например…

Шарков кивнул. Видно было, как он сдал за эти дни и как нелегко ему всё это давалось — а ведь молодой совсем мужик, тридцать пять всего…

— Александр, но сырье строго фондируемо, вы же знаете.

— Знаю, Василий Иванович, поэтому нам и надо знать — существующие запасы, объёмы производства кислоты и её потребления, сколько есть сырья, по какому графику идут поставки. Тогда можно будет подсчитать точнее.

— Сделаем так, — Шарков придвинул блокнот. — Будем исходить из максимального выпуска. Вы уже знаете, сколько реальных установок вы сможете запустить в ближайший месяц?..

Вот это была уже настоящая работа.

… — Понимаю вас, — говорил Василий Иванович. — Производство кислоты в Ленинграде — действительно узкое место, и не только для вашей инициативы. Пирит действительно нужен, и это действительно фондируемое сырьё. Оно поступает строго по разнарядке…

— Поэтому увеличить заявку должны сами заводы.

— Совершенно верно. Я переговорю с их директорами, хотя… — он покачал головой. — Сейчас, Александр, ни в чём нельзя быть уверенным. Приоритет военным перевозкам, само собой. Но вообще, чтобы прервались поставки…

Он тоже не верил, во всяком случае, не до конца.

— Война, Василий Иванович. Сегодня сырьё есть, а завтра железную дорогу разбомбили, послезавтра эшелон задержали, через неделю его вообще другому предприятию отправили.

— Вот смотрю я на вас, Александр Сергеевич, и дивлюсь, — медленно проговорил Шарков, откладывая карандаш, — вы опять разговариваете не как младший лаборант, а как опытный хозяйственник.

Я только плечами пожал.

— Стараюсь, как могу, Василий Иванович. Смотрю, думаю, выводы делаю; если мы уже на Луге окопы роем, то нужно готовыми быть ко всяким неожиданностям.

— Вы упорно намекаете на большие трудности в будущем, — собеседник мой глядел на меня испытующе. — Так упорно и с такой уверенностью, что… что я не удивляюсь интересу к вам товарища Петельникова.

— Клим Андреевич просто выполняет свой долг.

Шарков поморщился.

— Саша, я понимаю, что порой… надо говорить то, что надо говорить. До недавнего времени Клим занимался чем угодно, но не младшим лаборантом Шереметьевым.

Я только покачал головой.

— Я просто стараюсь думать на шаг вперёд.

— И шаги эти все ведут к каким-то бедствиям, — проворчал Василий Иванович.

— Лучше ведь предусмотреть все скверные варианты, не так ли?

— Александр, никто не даст нам дополнительные фонды на пирит, основываясь лишь на том, чтобы «предусмотреть все скверные варианты». Я с вами во многом согласен, сделаю, что мог, но… — он покачал головой. — Быстро это не получится, хоть время и военное; давайте исходить из того, что есть. Мне понравилась эта ваша идея рециркуляции серной кислоты. Подумайте, как это максимально упростить и убыстрить. И, я так понимаю, у нас сегодня испытания автоклава под давлением?..


Разговор с Шарковым получился именно таким, как я и ожидал — Василий Иванович не отмахнулся, не пообещал всего и сразу, просто взялся выяснить то, до чего младший лаборант никогда бы не добрался.

Именно так и должна работать нормальная система — ты не можешь знать всего, но должен знать, у кого спросить.

В двадцать первом веке мы слишком привыкли к тому, что почти любую информацию можно найти за несколько минут. Два десятка запросов, несколько научных статей, статистика, государственные отчёты — и вот уже вырисовывается более или менее целостная картина.

Здесь же всё функционировало совершенно иначе — информация существовала, но разбросана была по куче разных папок с грифами, по разным сейфам в разных учреждениях, наконец, в головах совершенно разных людей с совершенно разными должностными инструкциями.

Шарков пойдёт по цепочке. Напишет письмо в главк, свяжется со знакомыми директорами и главными технологами химических предприятий. Это путь официальный, надёжный — система обязана реагировать на правильно оформленный вопрос — но очень, очень долгий. Как это всё можно ускорить? И что делать, если вагоны с сырьём где-то отцепят, если состав где-то застрянет?..

И тут я подумал, что одного официального канала мне явно мало, нужен ещё хотя бы один источник информации.

И тут я вспомнил Инну и её артель — тот самый «Ленкожмехпром». Казалось бы, где серная кислота — и где сей «кожмех». Но…

Артели в довоенном СССР были довольно вообще странным образованием. Формально — обычные производственные кооперативы, находящиеся внутри государственной системы, получавшие плановые задания, фонды и лимиты. На деле же — существующие в своеобразной «серой зоне» предприятия, пользовавшиеся изрядной свободой. Например, свободой закупать на госзаводах «отходы», «неликвид», «брак», «списанные средства производства» и так далее. То есть проходило через них такое количество связей и прочего, что знали они порой не меньше, а куда больше официальных учреждений.

Занимались они, кстати, ширпотребом. И занимались неплохо — я вспомнил детство, начало семидесятых, до сих пор работавшие лампы, неплохо сохранившиеся куклы, которых мама увезла с собой в эвакуацию, вилки, ложки, ножи, миски, даже мясорубку.

Всё это было довоенным, солидным, надёжным. И — сделанным в артелях.

Недаром в телефонном справочнике они занимали столько страниц.

Искать там каких-нибудь «правонарушителей» я не собирался, во всяком случае, пока. Сейчас же следовало для начала просто познакомиться с людьми, которые умеют находить, скажем так, нетрадиционные каналы связи.


После обеда я выбрался на Левашовский проспект.

До войны молодой Шереметьев этих кварталов почти не знал, а в моё время там уже всё совершенно изменилось.

Справа тянулись заборы Газового завода, над ними громоздились круглые газгольдеры. Слева, за штабелями брёвен, визжала пилорама, а меж ними заполняла пространство целая россыпь мелких предприятий — настоящий лабиринт.

Какие-то сараи, одноэтажные мастерские, кирпичные склады, навесы, дворы, соединённые узкими проездами.

И вот тут-то, среди среди этого хаоса, и приютилась двухэтажная кирпичная постройка с потускневшей вывеской — «Артель „Ленкожмехпром“».

Во дворе стояли подводы, громоздились ящики, несколько женщин пытались кое-как затаскивать их в раскрытые ворота склада.

Я двинулся ко входу, отворил дверь — и сразу увидел Инну.

Она стояла на коленях, ожесточённо намывая дощатый пол конторы. Тот же серый замызганный халат, та же выцветшая косынка.

Инна меня заметила, глаза её расширились.

— Саша?..

— Здравствуй. Ты приглашала зайти — вот я и зашёл.

Она поспешно поднялась, машинально вытерла мокрые руки о передник. Замялась, словно не зная, что сказать.

— Вот, решил посмотреть, как ты устроилась.

Она покосилась на ведро с грязной водой.

— Вот так и устроилась. Людей не хватает, делаю, что поручат…

— Тяжело?

Инна пожала плечами.

— Нелегко, а что поделать? Хорошо, что хоть такая работа есть.

В этот момент из глубины мастерской донёсся раздражённый голос:

— Да сколько можно⁈ Почему опять брак? Почему не проверили⁈

— Всё проверили, Николай Матвеевич!.. Христом-богом клянусь, всё!..

— Тогда объясните мне, что происходит⁈ Почему материал губим?

Я машинально повернул голову — из ведущего в глубину коридора появился широкоплечий мужчина в серой рабочей рубахе и кожаном фартуке. Увидел меня, остановился.

— Это кто такой? Почему посторонние?

— Это ко мне, Николай Матвеевич, — негромко сказала Инна. — Знакомый мой.

Николай Матвеевич смерил меня не шибко дружелюбным взглядом.

— Знакомый, значит?

— Да, работаю тут рядом, в институте.

— Понятно, — буркнул тот. — Инна! Особо разговоры тут не разводи. Полы ещё недомыты!..

И, не дожидаясь ответа, снова скрылся в мастерской.

— Председатель артели нашей, Николай Матвеевич, — поспешно сказала Инна. — Хороший человек, резковат порой, но ничего.

Изнутри вновь послышались голоса. Председатель артели был поистине громогласен.

— Известь меняли? Клей другой пробовали?

— Истинно так, Николай Матвеевич!..

Вступили разом ещё несколько голосов, все явно пытались перекричать друг друга.

— Прости… — сказала Инна. — У нас тут третий день одно и то же. Процесс у них какой-то не идёт…

— А мне зайти можно? — это была возможность.

Инна удивлённо воззрилась на меня.

— Саша, ты разве кожевенник?

— Нет. Но кожи — такое дело, что и от моей специальности недалеко, — я толкнул дверь, вошёл из конторы в мастерскую.

Там возле длинного верстака стояли четверо, на самом верстаке — обрезки светлой кожи.

— Так почему третья пордряд партия в брак уходит, а? Кто мне может объяснить, а? — и он добавил целую тираду непечатного, словно бывалый боцман.

— Прошу прощения, — сказал я. — Николай Матвеевич, можно вопрос?

Все разом повернулись ко мне.

— А вы что, по коже понимаете? — резко спросил председатель.

— В самой коже, может, и не слишком, зато в методике проверки разбираюсь. Вот вы говорите — брак идёт, а где причина, найти не можете, так?

— Ну, так… — буркнул Николай Матвеевич.

— А проверяли как? И партии сырья как маркировали?

— Да как их тут промаркируешь⁈ — взорвался председатель. — Кирилл Сергеич, зам наш по снабжению, с ног сбился, нужное доставая!.. В одном месте мешок, в другом два! В третьем ящик, в четвёртом бутыль, в пятом ещё что-то!..

— То есть вы сырьё смешиваете, прежде чем в дело пустить? И уже общее проверяете?

Вопрос мой застал председателя врасплох.

— К чему клоните-то, товарищ, имени-отчества вашего не знаю, простите?

— Александр Сергеевич. А к тому клоню, что каждый у вас, видать, своё проверял, верно? Лаборант — воду или известь, мастера — кто кожу, кто клей, кто ещё что. Верно?..

— Ну, верно… Так всегда и работали!

— А теперь партии мелкие, все не отслеживаете, верно?.. Каждую партию химически проверить можете?

— Да где там… — раздражённо махнул рукой председатель.

— Вот и не можете определить. Сегодня мешок извести плохой попался, а проверяли вчера. Сегодня клей. Завтра ещё что-то. И не скажешь, что и где не так. И вот одну вещь я у вас прямо сейчас спрошу — клей какой используете? Казеиновый?

— Казеиновый, — подтвердил председатель.

— А расходуется он у вас как быстро? Как и раньше?..

— Не, какое там! — председатель только рукой махнул. — Часть мастеров по мобилизации ушла, часть добровольцами, план по сапогам нам спустили, а людей-то нет!.. Простаивает всё, что раньше за день уходило, теперь чуть ли не пять дней стоит — покуда ешё перестроимся!..

— Вот и это тоже, — сказал я. — Во-первых, все партии сырья проверьте, даже самые мелкие. Во-вторых, клея меньше делайте, раз простаивает. В казеине всякая вредная… живность, микроскопическая, по такому теплу легко заводится. И вообще, в институте мы вам проверить сырьё можем… по хоздоговору.

Последнее вырвалось у меня вообще совершенно самопроизвольно, словно вновь на дворе восьмидесятые и я, молодой научный сотрудник, тружусь в институте на Пудожской, 7, и у нас тоже появляются хоздоговора…

Николай Матвеевич некоторое время молча смотрел на меня, потом повернулся к своим.

— Кириллу Сергеича сюда, быстро!

Один из мастером помоложе бросился со всех ног исполнять поручение.

— А вам, Александр Сергеевич — спасибо. Ежели чем помочь сможем — заходите, рад буду всегда…

Означенный Кирилл Сергеевич — то есть тот самый зам по снабжению — ждать себя не заставил. Невысокий мужчина, лет сорока пяти, в сером летнем костюме и чёрных нарукавниках, чисто выбритый, сапоги начищены, пахнет одеколоном.

— Слушаю, Николай Матвеевич, — обращался он к председателю, но и меня успел быстро окинуть цепким взглядом.

— С сегодняшнего дня всё сырьё, что приходит отдельно хранить, по партиям разложив, бирки распорядитесь сделать. Чтобы через неделю можно было понять, что откуда пришло.

— Сделаем, — Кирилл Сергееич не выказал ни малейшего удивления. — Всё исполним, Николай Матвеевич.

— И вот ещё что… — председатель кивнул в мою сторону. — Тут Александр Сергеевич из Гидролизного института предлагает сырьё у них посмотреть. Если не разберёмся сами — свяжешься. Понял?

— Понял.

Кирилл Сергеевич говорил спокойно, и сам оставался очень спокоен.

— Благодарю за совет, Александр Сергеевич, — сказал он с лёгкой, почти любезной улыбкой. — Не оставите ли способ снестись с вами, коли и впрямь нужда возникнет?

Я кивнул, продиктовал номер городского телефона.

Когда я вышел обратно в контору, Инна уже домывала пол; спустя буквально полминуты следом возник и сам Кирилл Сергеевич.

— Инна, — произнёс он тем же негромким голосом. — Как закончишь здесь, зайди ко мне.

Она едва заметно напряглась.

— Хорошо, Кирилл Сергеевич.

Он снова улыбнулся — вежливо, почти приветливо, кивнул мне и вышел во двор.

— Кто он вообще такой, Инна? Зам по снабжению, это я понял, но —

— Кирилл Сергеевич очень, очень нужный человек, — ответила Инна, не поднимая глаз и вновь взялась за щётку, хотя полы и так уже были помыты.

## Глава 18

До сих пор я считал дни, и каждый из них был этапом. Каждый день нам удавалось что-то значительное — отстоять оборудование, найти культуры, убедить других. Сменялись даты на календаре — 23-е, 24-ое, 25-ое…

Каждое утро я просыпался и первым делом вспоминал дату — вспоминал, потому что слишком хорошо знал, что случится сегодня там, далеко, в Прибалтике, в Белоруссии, на Украине; я знал, когда немцы возьмут Минск, когда падёт Псков, когда перережут последние железные дороги, когда вокруг Ленинграда замкнётся смертельное кольцо.

Да, они были ещё впереди, эти даты, которые я помнил ещё со школы, из книг, документов, воспоминаний — но они неуклонно приближались.

А потом я дни считать перестал, и они сами начали сливаться в сплошную неразличимую круговерть; их и так было мало, а становилось всё меньше.

Когда мы начали испытывать автоклав, в институте уже оставалась только группа Шаркова. Многих эвакуировали, многие ушли добровольцами, многие записались в народное ополчение.

И вот мы стояли с Макаром Егоровичем Ступиным и смотрели на ползущую стрелку манометра.

И я смотрел на манометр — стрелка подрагивала на пяти с небольшим атмосферах.

— Держит, — сказал Ступин.

Макар Егорович, как обещал, стоял рядом с автоклавом и недовольно косился на меня.

— Ты-то, Александр Сергеевич, что тут делаешь?

— Автоклав испытываю. Что ж ещё? Моё слово не слабее вашего, Макар Егорович.

Старый мастер только фыркнул.

— Нам ещё установку собирать и собирать, — сказал я, не отводля глаз от манометра. Там ещё уйма работы. Я планы принёс, товарищ Ступин. Василий Иванович подписал.

— Планы — это хорошо, — одобрил мастер. — Потому как я разумею, что с одного аппарата тебе толку-то немного, да?

— Совсем почти никакого.

— Тогда вот сразу и начнём — как с этим красавчиком закончим.

Я промолчал — потому что слишком многое ещё могло пойти не так. Мог потечь сварной шов, нижнюю задвижку могло заклинить, или сорвать верхний вентиль; всё-таки списывали этот автоклав не просто так.

В обычной лаборатории ты всегда можешь повторить неудачный опыт. Мы сейчас не могли. Избитое выражение — «без права на ошибку», но сейчас дело обстояло именно так.

Давление постепенно дошло до восьми атмосфер. Старый аппарат предательски потрескивал, манометр то и дело вздрагивал — но фланцы держали, утечки нигде не было.

— Десять минут, — сказал Ступин осипшим голосом. — И поднимаем до десяти атмосфер.

Я повернул вентиль. Короткое шипение — и стрелка вновь полезла вверх.

…Это были самые долгие десять минут в моей жизни.


Автоклав выдержал. Макар Егорович совершенно невозмутимо повернул задвижку, сбрасывая давление.

— Дальше, Александр Сергеевич, уже твоя епархия. А мне ты скажи, что дальше делать, раз уж сам товарищ Шарков подписал.

— Скажу, — пообещал я. — Сейчас гидролизат соберём…

Мы собрали коричневатую жидкость в отстойник, и я взялся за работу — фильтрация, определение кислотности, нейтрализация, снова фильтрация.

Получилось, как я и ожидал, плоховато. Но главное — сахара были, меньше, чем хотелось, но были.

Не так, как вышло бы на нормальной установке, при нормальном сырье, нормальном оборудовании и после десятка серий опытов.

Но вышло.

Теперь дальше.

— Макар Егорович, вот глядите. Одного автоклава мало, на гидролизате теперь надо дрожжи вырастить. И прямо в бак это тоже не залить, нейтрализовать сперва надо, потом отфильтровать, потом…

Мы ещё долго разбирали вычерченную мной схему.

— Этак завод настоящий строить нужно!

— Не завод, Макар Егорович. Кустарный цех, как в артели.

— Ничего себе «кустарный», — проворчал Ступин. — Эвон сколько всего нужно! Трубы, насосы, арматура…

— Будем забирать всё, что найдём, Макар Егорович. Никаких исключений. Я отвечу за всё, на мне ответственность. Насосы, к примеру, можно у технологов забрать, у них были старые, а весь отдел уже эвакуирирован.

— Так-так, — оживился старый мастер. — Это по-нашему, это мне нравится!.. Ну, поскандалить придётся, не все ведь уехали… Вот только поправочки кое-какие сделать придётся…

— Какие, Макар Егорович?

— Так ведь ты, Александр Сергеевич, здесь что рисовал? Что лучше всего годится. А мы теперь это поправим — на то, что у нас в институте и впрямь найти можно.

Он взял карандаш и сам склонился над схемой.

Через полчаса у нас появился новый план — гораздо хуже того, что нарисовал я. Но зато всё потребное можно собрать прямо тут, по институтским лабораториям.

Нестандартные баки, трубы совсем другого диаметра; главный питательный насос следовало снять с установки, которой никто не пользовался уже несколько лет, электродвигатель найти отдельно, фильтр собрать самим, а вместо нормального ферментёра приспособить ёмкость неизвестного происхождения, обнаруженную Ступиным в одной из мастерских.

— Сколько времени? — спросил я.

— Неделя, — уверенно сказал Ступин. — Быстрее не управиться. Всё подогнать, проверить… Неделя.

— Нет у нас недели, — вырвалось у меня.

— Как нет? А сколько есть?

— Три дня самое большее.

Ступин присвистнул.

— Ты, Александр Сергеевич, меня послушай. Если говорю — неделя, значит, неделя. Тут халтурить да штурмовщиной заниматься, как в конце квартала, когда план горит, нельзя.

— Знаю, что нельзя, а только и времени нет. Вот совсем нет.

…3 июля выйдет речь Сталина. 3 июля…

— Неделя, — буркнул Ступин. — Понимаю, что скорее надо, на душе ох, как неспокойно, Александр Сергеевич, знал бы ты, как!.. Я ж голодуху послереволюционную ох как хорошо помню…

— Хорошо, — я кивнул. — Неделя, так неделя. Собирать вам я всё это помогу.

Спорить сейчас не имело смысла. Тем более, что меня ждали и другие дела.


Домой я возвращался почти счастливым; и оставался почти счастливым ровно до того момента, когда я вошёл в комнату и увидел на полу раскрытый чемодан с Лизиными вещами.

— Когда отправление? Известно, куда эвакуируют, мам?

Она подняла голову.

— Нет-нет, Саша. Мы подумали и решили, что Лиза никуда не поедет.

— Почему?

Из соседней комнаты немедля возникла Лиза.

— А потому что я сразу сказала, что не поеду! У нас никто из класса не едет! В дружины запишемся, в МПВО!..

— Тебя никто не спрашивает, — оборвал я её.

— Саша! Не разговаривай так с сестрой.

— Мама, фронт приближается, с каждым днём. Лизе надо уехать. Почему она отказывается?

— Потому что не хочет.

— Прекрасно. А если она завтра в школу не захочет, тоже не пойдёт?

Лиза стояла в дверях, глядя на меня исподлобья.

— Там детей одних отправляют, Саша. Невесть куда, невесть с кем.

— Невесть куда?

— Ну да, невесть. Куда-то за Мгу, к Демянску, но подробностей никаких. Вот отправишь так — и всё! Ни привета, ни ответа — ничего не узнаешь!..

— Я тут останусь! — задиристо выпалила Лизавета. — С мамой и папой!..

— Лиза!..

— Что Лиза? Ты же сам никуда не едешь!

— Я работаю, а ты нет!

— А я маме помогать буду!..

— Достаточно, — отец шагнул через порог. Выглядел он тоже плохо — посерел, осунулся, устал.

— Достаточно.

Лиза немедленно исчезла.

Я подошёл к столу, взглянул в упор на родителей.

— Почему вы разрешили ей остаться?

— А ты знаешь, куда её отправляют? — прищурился отец. — Мы же так и не выяснили, мать ходил, расспрашивала. Все разное толкуют, сперва одно, потом другое… Когда отправят — непонятно, куда — тоже толком неизвестно.

— За Мгу куда-то, — повторила мать.

— Вот именно. «За Мгу куда-то». А если, не приведи Господь, — голос его дрогнул, — туда немцы прорвутся?

Отец был совершенно прав. Немцы туда прорвутся, и довольно скоро.

— Папа, Лизе надо уехать, как можно дальше, за Волгу, лучше — на Урал.

— Сын, где она там будет жить, кто станет её кормить? — удивился он. — Организованной эвакуации туда нет!..

— Есть. Наш институт частично туда отправили. Ваш завод небось тоже.

— Наш пока ещё нет, — буркнул отец. — Но говорят, что таки-да.

— Вот вы и уезжайте. Вместе с заводом и Лизой.

— Глупости не говори, — отмахнулся отец. — Мы стволы артиллерийские делаем, кроме нас, таких заводов — раз, два, и обчёлся, мы близко к фронту должны быть!..

— Пап, здесь будет опасно. Но, если ты считаешь, что должен остаться, пусть мама и Лиза уедут. С заводом.

— Кто ж их в эшелон пустит? — тяжело уронил отец. — Эвакуация только полными семьями. Во всяком случае, сейчас.

Да, потом уже станут вывозить всех, кого смогут — но поздно, слишком поздно.

Ведь та самая Таня Савичева умерла не в блокадном городе — но 1-го июля 1944 года в глубоком тылу, в Шатках Горьковской области, её эвакуируют из Ленинграда в июне 1942-го, но спасти её будет уже невозможно…

— Папа, могут начаться налёты. Они, собственно, уже начались.

Отец устало вздохнул.

— Саша, идёт война. Опасно теперь будет везде.

— Но не везде одинаково, пап. На Урале, по крайней мере, можно бомбёжек не бояться.

Он помолчал.

— Если будет организованная эвакуация в безопасный район, мы её отправим. Одну, неизвестно куда, — нет.

— Но времени может не быть, — вырвалось у меня.

— Почему?

Опять этот проклятый вопрос.

Мать закрыла чемодан, вздохнула.

— Хватит на сегодня, дорогие мои, хватит ссориться. Ты устал, Серёжа устал, все устали. Завтра поговорим.

— А зачем же вещи тогда собирали? — Я покосился на чемодан.

— Потому что утром ещё думали, что Лиза поедет.

— И что же случилось? Отчего передумали?

— А потом твоя сестра спряталась, — невесело улыбнулась мама.

— Где же? — не удержался я. — Где тут спрятаться можно?

— На чердаке, Саша. Мы уже обыскались.

— Ма-ам! — немедленно донеслось возмущённое из соседней комнаты.

Отец отвернулся к окну, но я успел заметить его улыбку; мне же было совсем не до смеха.

Нам удалось получить приемлемый гидролизат, собрать команду, испытать переделанный автоклав, убедить Шаркова — а вот младшую сестру из Ленинграда отправить пока не получалось.

И да, если их будут вывозить на юг и юго-восток от города, но в пределах области — туда придут немцы.

Я лёг поздно и долго не мог уснуть.

А утром времени на Лизу уже не осталось.

## Глава 19

С этого момента я перестал различать дни.

Мы искали трубы, таскали баки, снимали со списанного оборудования манометры, свинчивали вентили, забирали электродвигатели, разыскивали электрика и пытались соединить в одну работающую систему аппараты, никогда для совместной работы не предназначавшиеся.

И всё-таки установку мы собрали. Именно такую, как и надо — простую, даже примитивную, из подручных материалов, где всё можно было заменить на ещё боле простое.

Однако с других фронтов приходили совсем другие вести.

Первым появился Лавров — пришёл уже вечером, безошибочно угадав, что мы с Ленкой будем сидеть на работе допоздна. Был Николай мрачен и зол.

— В общем, так, — проговорил он сердито. — Пообщался я с начальством. И… — он скривился, — и ничего.

— Совсем ничего, Николай?

— Совсем ничего. Ты понимаешь, Саша, у них план, оборонное задание. Спирт нужен…

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — с досадой бросил он. — Я им всё рассказал — и про дрожжи, и про опыты твои, про установки, что всюду должны работать. Объяснил, что нам сейчас надо хотя бы попробовать, посмотреть, какое оборудование можно использовать… И знаешь, что мне ответили? «Гоните спирт и не рассуждайте».

— Так и сказали? — поморщился я.

— Почти, — он сунул руки в карманы, ссутулился. — Говорят, завод план не выполняет, людей не хватает, сырьё неизвестно, когда будет; какое новое производство? Какие опыты? Кто разрешил? Где задание Главка? Где утверждённый план работ?

— Понятно.

— Тебе понятно, а мне что делать?

— Николай, начальство так и будет давить, план требовать. Тут только одно остаётся — партизанскими тропами —

— Какими-какими тропами?

— Партизанскими. Начальство не враг, оно просто не понимает. Ищи списанное оборудование, то, что не используется, собирай энтузиастов. Мы вот статью в газету написали, надеемся, поможет.

Лавров оживился.

— Это вы молодцы! Точно, может помочь… Ну, буду тогда всякий лом собирать, глядишь, чего и выгорит!..

— Тяжело ему будет, — сказала Ленка, глядя в спину удалявшемуся быстрой походкой Николаю.

— Почему?

— Один он там.

— Мы тоже с тобой вдвоём тут.

— Не совсем, — вздохнула она. — У нас Василий Иванович есть.

И это было совершенно верно.


Потом пропал Сергей Егоров со «Степана Разина». Но тут всё оказалось очень просто — как выяснила Лена, его просто призвали.

С Валей Гороховой дело обстояло иначе — Валя сражалась, как тигрица. Нет, скорее даже как огнедышащий дракон; я вообще не представлял, что в маленькой, круглолицей девушке с двумя светлыми косами может помещаться столько яростной энергии.

Сперва она сообщила, что поговорила с начальником цеха и прорвалась к главному технологу. Потом — что «зажала в углу» главного инженера и «он так испугался, бедолага, что согласился мне подвал отдать!»

— А чего же он испугался?

— А у него жена там работает, — хихикнула Валя. — Ревни-и-и-вая!..

Сейчас она пробивала самого директора.

— Вот жеж бюрократы! — ругалась она, сидя вечером в нашем импровизированном «штабе» — кабинетике комитета комсомола. — Третий день думают!.. «У фабрики свои задания», дескать!.. Ну ничего, я их всё равно достану. Ночевать в приёмной буду, если нужно!..

— Так что подвал выделили, это уже хорошо, — сказал я. — Котлы же у вас тоже есть?

— Есть, но их-то и не дают!.. А кто не даёт — непонятно!.. Причём открыто никто не отказывает, хотя лучше б сразу «нет» сказали! — возмущалась Валя. — Я бы тогда знала, с кем ругаться. А они все заладили, как попки: «Да, товарищ Горохова, очень интересно. Да, товарищ Горохова, своевременно. Да, товарищ Горохова, надо подумать». И всё! Но я их пробью, Лена, Саша — вот увидите!

…И она убежала, смешная, маленькая, круглолицая — но непреклонная и неподдающаяся.


И только у Петра Шорникова всё получалось — о чём я узнал от Лены.

Она появилась в лаборатории, когда мы со Ступиным пытались понять, почему отказал ещё вчера работавший насос.

— Саш, а Саш… Тут… — она замялась. — Пётр строит установку.

— Ну, так он и должен её строить, — я вылез из-под трубы. — Мы ж с ним об этом и договаривались. Всё верно.

— Он в Лесотехничке её строит, — возвестила Ленка тоном героини в «Антигоне» или «Ифигении в Тавриде».

— Ну и что? Что тебя смущает?

— Он… он только мне рассказал, — она потупилась. — Не тебе, не Вале, только мне.

Ступин выразительно кашлянул.

— У них уже и автоклавы работают, и баки все стоят новые, и какой-то аппарат для выращивания…

— Ферментёр?

— Наверное.

— Так проблема-то в чём?

— Ты что, не понимаешь? — Ленка аж ногой топнула. — Пётр, он всё себе забирает! Наши идеи!.. Помнишь, как Василий Иванович сказал — «одеяло на себя тянет»? Я вот сперва не понимала, а сейчас как поняла!..

— Лен, да не наша это идея!.. Гидролиз древесины и получение сахаров давным-давно известны, и…

— Чепуха! — горячо выпалила она. — Так, как ты придумал всё это использовать — никто не додумался!..

— Неважно, кто додумался. Важно, чтобы дрожжи были.

— Тогда ты должен знать ещё кое-что, — Ленка прикусила губу, поколебалась мгновение. — Пе… Шорников написал большое письмо в обком. И передал через ректора Лесотехнички.

— Что именно написал?

— Да то и написал! Про то, что кафедра гидролизных производств Лесотехнической академии разработала предложения по организации производства пищевых дрожжей из древесного сырья. Что они строят опытную установку. Что для дальнейшей работы необходимо выделить фонды, лимиты на оборудование и материалы…

— Какие именно фонды и лимиты?

— Откуда я знаю? Насосы, электродвигатели, сталь нержавеющую, материалы кислотоупорные…

— Это он сам тебе показал?

— Ну да, — понуро призналась Ленка. — Сам. А ещё… ещё…

— Да говори ж ты уже, дочка! — не выдержал и Ступин.

— Он написал, что нельзя разбазаривать людей и средства, — упавшим голосом продолжала Лена. — Что всё надо сосредоточить в одних руках, исключить дублирование, самодеятельность, бесконтрольных расход дефицитного сырья и оборудования…

— То есть палки нам в колёса ставить собрался, мазурик! — рассвирепел Макар Егорович. — Ну, попадись он мне только!.. Я с жандармами царскими дрался, и сейчас кулак-то, того, не ослаб!..

Старый мастер смотрел в самую суть.

— Исключить, значит, дублирование и самодеятельность… — проговорил я, глядя Ленке в глаза. — То есть работу нашу прикрыть, всё Пете поручить, так?..

Лена втянула голову в плечи, потупилась.

— Он… он как лучше хочет…

— Хочет как лучше, это верно, — кивнул я. — Вот только пока совещания да заседания, пока фонды и лимиты, немец… — я осёкся.

Пока очень правильный, соответствующий всем учебникам и руководствам план Пети Шорникова заработает, Ленинград будет отрезан.

И никаких дрожжей в нём вовремя не появится.

— Когда письмо ушло? — резко спросил я.

— Вчера, — сердито ответила Лена. — Пётр сказал, ректор обещал сразу передать.

— Отлично, — сказал я. — Макар Егорович, будем запускаться. Без насосов, на ручной подаче.

Ступин аж крякнул.

— Спину наломаем, Александр Сергеевич.

— Я сам ломать стану, а вы, Макар Егорович, за параметрами следить будете. Я скажу, за какими. Это совсем не так сложно.

— Да и я сложное могу! — фыркнул старый мастер.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Так, следующее. Нам сейчас не нужна установка, которая работает как положено, нам нужны просто дрожжи. Мой штамм. Лена, поставь наращиваться заправку. На богатой среде, нам нужен хороший засев. Сможешь?

— Спрашиваешь! — она задрала нос.

— Всегда в тебя верил. Как поставишь, садись на телефон. Достучись, как хочешь, но достучись до Вали и Николая. Пусть немедля разворачивают работы. Особенно Валя.

— А что Валя? Она и так работает, — удивилась Лена.

— Нет, не работает, она по начальству ходит и уговаривает; и до второго пришествия так ходить сможет. Хватит время терять. Подвал же ей дали?

— Дали, — кивнула Лена.

— Вот и прекрасно. Пусть его занимает, всем, чем может, что найдёт. Столы пусть ставит, колбы, баки, пусть соберёт жидкие отходы, посмотрим, можно ли прямо на них что-то растить. Пусть поставит хоть одну бутыль с дрожжами, затравку её тоже надо будет передать, хоть с посыльным. И пусть зажмёт в углу хоть самого директора или товарища секретаря парткома, но получит официальную бумагу на этот самый подвал.

— Какую бумагу? — Лена смотрела на меня непонимающе.

Эх, космомолия, с верой в светлые идеалы. Вера эта прекрасна, но иногда надо и так… чтобы результат был.

— Наряд, или распоряжение или план опытных работ, да хотя бы разрешение начальника цеха использовать помещение, и чтобы её назначили б ответственной. Ей виднее, что можно быстрее оформить.

— Зачем, Саш?

— Затем, что это уже будет работа. Лаврова точно так же найди и то же самое ему скажи.

— Так ему ж вообще запретили! — возопила Ленка, хватаясь за голову.

— Ему запретили завод от производства спирта отвлекать, верно? Вот он и не будет. А вместо этого пусть возьмёт хоть сколько-то литров гидролизата и попробует вырастить на нём пищевые дрожжи, пусть даже пекарские, у них должны быть, прямо в лаборатории, нам масштаб сейчас не важен.

— А если не разрешат? — совсем по-детски спросила Лена.

— А вот тогда, — я усмехнулся, — пусть дадут ему письменный отказ.

— О! — понял меня Ступин. Поднял палец и вновь потворил, — О!

— Что «о», Макар Егорович? — сердито спросила Лена. — «О»-то тут причём?

— А притом, девонька, что отказную бумажку куда страшнее подписывать, чем согласительную. Согласился — молодец, инициативу проявляешь, а если и не получилось, то ничего, мы, мол, новые пути пробовали, затраты ничтожны. А вот запретил если, а оно вдруг оказалось всем донельзя нужно?..

— О! — сказала теперь и Ленка. — О!

— Вот именно, — сказал я. — Запускайте процесс, Макар Егорович. А мы к Шаркову пойдём. Письмо писать.

Лена раскрыла рот, закрыла и часто-часто замигала.

— Письмо? Какое письмо? Куда письмо?

— Как «какое»? В обком, естественно!

— Н-на Петю? — она побледнела. — Саша, он, конечно… но…

— Да причём тут Петя⁈

— Ну… он написал, и ты…

— Я не собираюсь писать донос на Шорникова, — оборвал я. — Если ты в этом меня решила обвинить. Вот, гляди, — я поднял со столы лист с нашей схемой, — у нас будет своя программа. Шорников что пишет? — что нельзя распылять силы и средства. Мы же напишем, что именно поэтому нельзя строить производство на специальном оборудовании, потому что его всё равно не хватит.

Я начал загибать пальцы.

— Он требует фонды и лимиты. Мы предлагаем использовать местные ресурсы и имеющееся оборудование. Он хочет сосредоточить специалистов в одном месте. Мы предлагаем несколько небольших производств непосредственно возле источников сырья. Он считает разные установки дублированием — а мы…

И тут меня осенило. Да, вот она, та самая формулировка!..

— А мы говорим, что никакого дублирования нет, как раз напротив — мы специально строим установки из разного оборудования, из того, что имеется под рукой.

Я подошёл к столу и быстро написал на листке с планом:

«Разработка методов производства пищевых дрожжей на местном сырье применительно к имеющимся в наличии типам производственного оборудования предприятий Ленинграда».

— И чем это отличается от Петиных идей?

— Всем, — я ткнул в лист карандашом. — Смотри, Шорникову нужна одна установка, чтобы разработать технологию. А нам нужны разные установки, потому что это и есть разработка технологии.

У Ленки вспыхнули глаза — она поняла.

— То есть Валя…

— Испытывает возможность производства на оборудовании пищевого предприятия.

— Лавров…

— На действующем гидролизном заводе.

— А мы?

Я глянул на разобранный насос.

— На всяком хламе.

Ступин возмущённо крякнул.

— На неспециализированном оборудовании, — поправился я.

Вот теперь всё становилось на свои места. Шорников требовал прекратить самодеятельность — мы предлагали программу с чёткими достижимыми целями; Шорников требовал исключить дублирование — у нас каждая площадка решала отдельную задачу; Шорников требовал специального оборудования — мы доказывали, что специального оборудования вовсе не требуется; наконец, Шорников просил фонды и лимиты — мы же предлагали обойтись совсем без них.

— Всё понятно?.. Лена, жми к телефону. А я к Шаркову. Макар Егорович запустит установку. Я подойду, как освобожусь.

Ступин вздохнул.

— С жандармами всё-таки проще было.


Я рассмеялся и пошёл искать Василия Ивановича.

Письмо Шорникова ушло вчера. Значит, в обкоме его могли читать уже сейчас.

А наше письмо ещё даже не было написано.

## Глава 20

Василий Иванович нашёлся в лаборатории гидроцеллюлозы — в сером рабочем халате, он стоял подле самого крупного нашего автоклава, делая какие-то заметки в блокноте.

— А, Александр Сергеевич, — приветствовал он меня. — Вот, можно сказать, сподвигли вы меня и на другие процессы посмотреть под другим углом…

Я знал — в той блокаде именно Василий Иванович Шарков предложит добавлять гидроцеллюлозу в выпекаемый хлеб; клетчатка удерживала воду, наполняла желудок, позволяла растянуть остатки настоящей муки ещё на несколько дней. В декабре сорок первого и несколько дней могли означать тысячи жизней.

— Шорников написал в обком, — и я вкратце пересказал содержание письма.

— Про «самодеятельность» дословно?

— Не знаю, самого письма я не видел. Мне передала Крылова со слов Шорникова.

Шарков задумчиво потёр подбородок, вздохнул.

— Пётр Петрович всё-таки потянул одеяло на себя. Что конкретно вас беспокоит, Александр Сергеевич?

— Нас прикроют, — врубил я напрямик. — Потому что с точки зрения системы Шорников прав. У нас три человека на трёх предприятиях пытаются что-то делать без общего плана, без утверждённой технологии, без руководства. Мы здесь собираем установку из того, что нашли. Всё это можно назвать распылением сил и средств. Что товарищ Шорников успешно и проделывает.

Шарков хмурился, всё сильнее тёр подбородок.

— А потом окажется, что идеальная установка товарища Шорникова нуждается в одном, другом, третьем, пятом, десятом, произвести или доставить которое в условиях военного времени будет или затруднительно, или совсем невозможно.

Василий Иванович кивнул.

— Идея ваша, Александр, мне понравилась с самого начала. Действительно, когда у нас война, планировать по старым правилам нельзя. Хорошо, что вы собираетесь предпринять?

— Написать встречное письмо.

Лицо Шаркова потемнело.

— Встречное письмо? На Шорникова?

Я вздохнул про себя. Ну да, люди конца тридцатых и начала сороковых…

— Вот и товарищ Крылова тоже точно так же спросила.

— Значит, не зря её комсомольским секретарём выбрали. Политическое мышление присутствует.

Да не политическое мышление, а просто… — и я оборвал эти мысли. Не судите и не судимы будете

— Нет, Василий Иванович, доносов я писать не собираюсь, товарища Петра во вредительстве и пособничестве классовому врагу обвинять не стану. Я хочу предложить принципиально другую программу, — и я положил бумагу на ближайший стол.

Шарков взял её, вгляделся пристально; читал он быстро, но очень внимательно. себе.

— «Разработка методов производства пищевых дрожжей на местном сырье применительно к имеющимся в наличии типам производственного оборудования предприятий Ленинграда», — произнёс он вслух. — Отлично. Длинно и не совсем понятно, для письма в обком как раз пойдёт. Теперь расскажите подробно, чтобы я всё осознал — под чем подписываюсь.

Он произнёс это совершенно буднично, как нечто само собой разумееющеся.

— Спасибо, Василий Иванович.

— Погодите благодарить, сперва изложите все детали, — он прятал улыбку под напускной строгостью.

Я рассказал — про нашу установку, про Валю Горохову с фабрики Микояна, про Василеостровский гидролизный; про различное оборудование, разные условия производства, местное сырьё, отсутствие потребности в специальных фондах.

Когда я закончил, Шарков некоторое время молчал, потом кивнул одобрительно.

— Хорошо придумано. Только некоторые места надо будет усилить. Именно ваши преимущества — потому что, смотреть, Пётр предлагает программу научных исследований и фонды с лимитами под это просит. А вы — вы предлагаете поставить несколько разных установок на разных предприятиях и посмотреть, что получится, так?

— Нет, Василий Иванович, не так. Нам не надо смотреть, что получится. Мы не испытываем разные способы получения дрожжей — расти они будут, технологический процесс общий. Здесь, в институте, мы отрабатываем минимальную технологическую схему на неспециализированном оборудовании. Василеостровский завод, где есть готовый гидролизат проверяет возможность выращивания дрожжей без нарушения основного технологического процесса, как сказали там товарищу Лаврову, «завод должен спирт гнать».

— Куда ж нам без спирта, — Шарков кивнул, не улыбаясь.

— Фабрика Микояна — использование отходов пищевого производства.

— «Местных видов непищевого сырья и производственных отходов», — поправил Василий Иванович. — Поверьте, так в обкоме лучше поймут.

Логично, подумал я.

— И, значит, общая цель, Александр Сергеевич…

— «Разработать способы быстрого развёртывания производства на существующих предприятиях без использования специального оборудования и централизованного снабжения дефицитными материалами».

— Отлично! — просиял Шарков. — Так и напишем. Перепечатайте, Александ Сергеевич, и мне на подпись. Пётр Петрович ректора подрядил цидулю его в обком доставить, ну так и я сам поеду. Тоже знаю там… кое-кого.

— Я Лену попрошу перепечатать, товарища Крылову то есть. А нам с товарищем Ступины установку сегодня ещё запускать.

— Сегодня? Она разве полностью собрана?

— Не полностью, Василий Иванович, но, уж коль мы взялись доказывать, что работать она сможет везде и всюду, на практически любом сырье и с любыми кадрами…

— То вы, как истинный учёный, проверяете это на себе, — улыбнулся он. — Ну что ж, одобряю. Только, Александр Сергеевич… Если Ступин скажет остановиться — остановитесь, сразу. Не спорьте с Макаром Егоровичем, он на этих установках собаку съел. Обещаете мне?

— Обещаю.

— Не верю, — вздохнул он. — Придётся к вам товарища Крылову прислать, чтобы следила.

Мы оба рассмеялись и я пошёл — сперва к Ленке, а потом запускать установку.


Установку мы запустили — не так, как собирались, не тогда, когда следовало, и уж точно не так, как полагалось бы по любой нормальной схеме.

Нам и в самом деле пришлось таскать сусло вёдрами, переливать вручную, вручную же включить нагрев и охлаждение; одна из труб потекла, времени отключать всё и как следует герметизировать сочленение не было и потому под капающий фланец просто подставили ржавый таз; в ферментёр пришлось дважды останавливать подачу воздуха, потому что компрессор вдруг сходил с ума и устраивал в дрожжевом чане маленькую копию картины Айвазовского «Девятый вал».

Отказавший насос укоризненно глядел на нас своим вскрытым нутром — Ступин его всё-таки разобрал, но ждать окончания починки мы не стали.

Лена, закончив с засевом, явилась помогать, Макар Егорович её сперва прогнал, а потом сам же велел держать шланг и ещё через десять минут уже ругал наравне со всеми.

К вечеру установка у нас уже работала; со скрипом, но работала.

На следующий день мы получили первые дрожжи; не те количества, чтобы накормить хотя бы одного человека — но зато мой штамм бодро рос на скверном гидролизате, полученном в наскоро переделанном автоклаве и в нашей на скорую руку собранной системе.

Проблем надо было решить ещё множество — с той же пеной, что упрямо лезла в отводные патрубки, забивая всё и вся.

Но дрожжи росли. Мой штамм рос на древесном гидролизате, полученном в нашем автоклаве, прошедшем через нашу кое-как собранную систему — и этого пока было достаточно.

А потом события понеслись всё быстрее и быстрее.

Валя Горохова заняла свой подвал. Как именно она этого добилась, я так до конца и не понял — похоже, просто «задолбала», как сказали бы в моём бывшем времени, директора и тот решил, что себе дороже будет и дальше отказывать настырной комсомолке.

Сутки спустя в подвале уже стояли столы, баки, бутыли, протянули свет и провели воду; и нам Валя с торжеством вручила формальное распоряжение по фабрике — «О проведении опытных работ по использованию местного сырья и производственных отходов».

Лаврову пришлось труднее.

Начальство Василеостровского завода по-прежнему требовало гнать спирт и не заниматься посторонними делами. Но то ли Николай оказался настойчивее, чем мы думали, то ли и впрямь перспектива письменно запретить ему «инициативные разработки» руководству совсем не понравилась, но в конце концов ему разрешили работать с небольшими количествами готового гидролизата — при условии, что он не потребует ни дополнительных людей, ни оборудования, ни сырья и опыты его никак не отразится на выполнении плана.

То есть дали именно то разрешение, которое нам было нужно.

Наше письмо тоже ушло в обком; Шарков сдержал слово — перепечатанный Леной текст прочитал, исправил несколько фраз, заставил меня убрать два слишком категоричных утверждения, подписал и увёз сам.

Где-то там, в недрах обкома партии, лежали теперь два письма.

В одном предлагалось сосредоточить силы, специалистов и оборудование, получить фонды и лимиты, создать нормальную опытную установку и на ней отработать технологию.

В другом — ничего не ждать, использовать то, что уже имелось под рукой, строить сразу в нескольких местах и приспосабливать технологию к оборудованию, а не подбирать идеальный набор приборов и аппаратов.

Кто из нас победит, я не знал, да и не в «победе» тут было дело; потому что по хорошему-то победить должны были мы оба, а в конечном итоге — Ленинград.

Шорников действительно строил хорошую установку; мы действительно пытались строить быстро.

Городу нужны были и отработанная технология, и десятки примитивных производств — вот только объяснить это людям, привыкшим выбирать один правильный путь, могло оказаться труднее, чем вырастить дрожжи на опилках.

А фронт тем временем приближался.

Вот появились в сводках Шауляйское, Виленское и Барановическое направления; появились и точас исчезли. Возникло Минское, затем Бобруйское и Двинское; а затем и Минск исчез, зато заговорили о Борисовском и Слуцком.

Я механически фиксировал это в сознании; вчитываться в газетные строчки времени не оставалось.

Город продолжал жить — ходили трамваи, работали магазины. Люди стояли в очередях, спешили на работу, уезжали на строительство оборонительных рубежей. Институт совсем опустел, остались только мы — группа Шаркова, и в немногих незапертых лабораториях работа по-прежнему кипела.

Установка наша обретала «человеческий облик», как одобрительно выразился Василий Иванович.

Ступин, словно старьевщик, собирал по всему институту всё, что мог — мы ладили второй агрегат, чуть ли не из старых бочек.

Лене я передал отбор облучённых ультрафиолетом колонии, поддержание посевного материала и координацию с Валей и Николаем.

Я пытался одновременно следить за установкой, писать планы опытов для трёх площадок и понять, откуда мы возьмём серную кислоту, когда закончатся имевшиеся запасы — потому что письмо Шаркова на её счёт так и кануло где-то в недрах Главка.

А третьего июля в 6.30 утра начал выступать Сталин.

Самого этого выступления я не слышал.

В половине седьмого я уже спешил на работу, думая о насосах, пене в ферментёре и прочих сугубо специальных вещах; а сами дни уже настолько слились у меня в единую карусель, что я не помнил уже толком, какое сегодня число.

Уже в институте меня поймала Лена. Глаза у неё были что твои чайные блюдца.

— Саш, ты слышал? Слышал⁈

— Чего слышал? Ничего я не слышал, я на работу ехал!..

— Ну ты что!.. Товарищ Сталин выступал! По радио!..

И только тут я вспомнил — сегодня же третье июля. Ну, конечно…

— «Братья и сёстры» сказал, — частила Лена, захлёбываясь. — Представляешь? И ещё «друзья мои».

Мимо наш прошагал Василий Иванович Шарков — да, он теперь точно тут жил, прямо на работе…

— Не в «братьях и сёстрах» дело, товарищи, — бросил он, не останавливаясь. — Вы послушайте, что дальше там было.

— А что дальше? — Лена посмотрела ему вслед с недоумением. Она не поняла, но я понял — и даже больше того, что имел в виду Шарков.

Я слышал эту речь в другой жизни, читал её текст, видел кадры кинохроники. Знал эти слова о смертельной опасности, нависшей над страной. О том, что «гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины». Тогда это была история, а теперь — сводка последних дней.

«Что дальше?», спрашивает Лена.

Скоро узнаем.

И тут кто-то крикнул из коридора:

— Сталин говорит!

Речь повторяли; работа остановилась сама собой.

Люди оставшеся в институте группы Шаркова выходили из лабораторий и кабинетов, собираясь в фойе у входа, где висела чёрная тарелка репродуктора. Кто-то остановился прямо на лестнице, кто-то подошёл ближе; появился Шарков, за ним следом и Клим Петельников. Ступин вытер руки о фартук и встал у стены.

В репродукторе зашипело, а потом раздался так хорошо знакомый голос:

— Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!..

Я почти не слушал слова, я их знал. Я смотрел на застывших рядом со мною людей. Вот Лена, непривычно тихая, опять поправляет без конца причёску, заправляя локон за ухо, хотя он и так лежит идеально.

Мастер Макар Егорович медленно снимает кепку, мнёт в могучем кулаке.

Василий Иванович Шарков замер, подобно изваянию, и лицо у него сделалось отрешённое, почти что мёртвое — он, видать, куда лучше многих умел читать между строк — или слышать между фраз — сталинской речи.

Клим Петельников не сводил взгляд с репродуктора, словно ожидая, что товарищ Сталин вот-вот появится из него собственной персоной.

Все молчали. Ни слова, ни звука, ни кашля, не перешёптываний.

Вот прозвучало про захваченные территории, и кто-то тяжело вздохнул.

Вот — про опасность, нависшую над Родиной.

Вот — о необходимости перестроить всю работу на военный лад.

Для меня всё это давно стало историей. Огромной, страшной, разложенной по годам, месяцам, операциям, фронтам, но историей.

А теперь эта история ожила и происходила прямо сейчас.

Прозвучало завершающее — «все силы народа — на разгром врага!», «вперёд, за нашу победу!» и репродуктор снова зашипел.

Несколько секунд никто не двигался.

А потом Макар Егорович Ступин надел кепку, хмыкнул, и сказал вслух:

— Ну что, Александр Сергеевич, пошли насос чинить. Время, видать, совсем вышло.

«Время, видать, совсем вышло».

И все его поняли.

Люди начали медленно расходиться, возвращаясь в лаборатории, к приборам и незаконченным опытам.

Мы тоже вернулись — к нашим насосам, дрожжам, ферментёру, зловредной пене и серной кислоте, запас которой неумолимо таял.

А на следующее утро в сводках впервые появилось Островское направление.

## Глава 21

Первые несколько дней я радовался тому, что дрожжи у нас вообще растут, а потом…

Потом я начал считать и радости у меня поубавилось. Выход дрожжевой массы мы давали, но недостаточно. Установка наша меня более не устраивала.

Нет, работала она вполне исправно, особенно после того, как Макар Егорович Ступин оживил-таки насос. Мы грузили опилки в автоклав, опрыскивали кислотой, потом варили их, получившийся гидролизат сливали, нейтрализовали, фильтровали, подавали в ферментёр, выращивали дрожжи.

Потом всё останавливали, отбирали культуру, освобождали аппарат, заливали новую порцию сусла, засевали, и всё начиналось сначала.

Ничего иного примитивная установка наша и дать не могла.

Именно так так и будут работать установки Шаркова в настоящую блокаду, будучи собраны из всего, что окажется под рукой.

Но я-то был из другого времени; и потому я сказал себе — не годится.

Макар Егорыч оторвался от верстака.

— Ты, Александр Сергеевич, угомона не знаешь. Насос работает? — работает. Дрожжи эти твои растут? — растут. Так чего ж ещё надобно-то?

— Чтобы они росли всё время, понимаете, Макар Егорович?

Тот наморщил лоб.

— А сейчас чего делают?

— Тоже растут. Да только с перерывами — как нарастут, мы их собираем, аппарат моем, новую порцию заливаем, засев вносим и сидим ждём, пока они снова разрастутся. Время теряем; а этого нам никак нельзя допустить.

— И чего ж делать-то?

Я разложил на столе схему.

— Вторую установку собирать станем. Только уже несколько иную. По правилам.

— Так ты ж сам говорил, что у нас безо всяких правил и в том сила!

— Говорил. Говорил, что работать будем на любых бочках и чанах, какие только найдём. Понадобится — и паровой котел приспособим.

— Ой, трудно… — старый мастер принял слова мои всерьёз.

— Ничего, автоклавов у нас теперь хватает. Вот смотрите, Макар Егорович, вот тут у нас будет грязная часть — опилки, кислота, автоклав. Потом нейтрализация, гипс, всё ненужное отфильтровываем. А дальше начинается чистая часть — только трубы, только насосы, никаких вёдер, иначе плесенью зарастём. На воздухозаборник фильтр поставим, пусть и самый простой, ватный. Два бака рядом — в одном сусло готовим, из другого подаём. А потом самое главное — заполняем дрожжевой чан, вносим хороший засев, даём дрожжам разрастись, а потом сливаем только четверть культуры. Столько же свежего сусла заливаем — и так далее.

В общем, мне пришлось излагать старому мастеру азы полунепрерывного культивирования.

— А потом опять четверть сольёшь? — Ступин внимательно глядел в мою схему.

— Именно. И столько же добавлю.

— А чего сразу не сделать? — воодушевился он вдруг. — А чего сразу не лить сусло это твоё? Пусть бы лилось всё время потихоньку. И открывать не надо!.. Сколько влилось, столько и вылилось, а? Ты ж этого добиваешься, верно?

Вот за это я и успел полюбить Макара Егоровича.

В дрожжах он не понимал ничего, зато в машинах понимал всё.

— Потому что мы пока не знаем, с какой скоростью лить.

— Посчитать нельзя разве? Даже я задачки в техническом училище решал, пацаном ещё — в одну трубу выливается, в другую наливается.

— Можно. Только дрожжи арифметики не знают, растут по-разному. Состав сусла меняется, воздух неравномерно подаётся, температура гуляет; в общем, подадим слишком много сусла — культура не успеет его переработать. Будем слишком быстро отбирать — вымоем дрожжи из аппарата.

— Ага, — Ступин почесал затылок. — Мудрено, но, кажись, ухватил я главное. Ладно, сделаем, химиков того, раскулачим. Они всё равно все уехали.


Так появилась наша вторая установка, только на сей раз строили мы её совершенно иначе.

Автоклав и всё, что относилось к гидролизу, остались в одном помещении; в другом поставили два найденных бака. Пока из одного сусло шло в ферментёр, во втором готовилась следующая порция.

Больше никаких вёдер.

Мы заполнили дрожжевой чан, внесли засев, пустили профильтрованный воздух; дождались, пока культура разрастётся и впервые отобрали только четверть. Подали свежую порцию сусла — всё вручную, вентилями и насосом; и процесс повторился.

Установка больше не останавливалась.

Пока это ещё не было настоящим непрерывным производством, к какому я привык; но и прерывистым оно уже тоже не было. Именно его нам и следовало строить, не десятки маленьких копий тех установок, что Василий Иванович Шарков в неимоверно трудных условиях сумел собрать в блокаду — чем заслужил, как мне кажется, памятник себе, ну, хотя бы в парке Лесотехнической Академии.

Нам нужно было производство, которое мы станем запускать по частям, наращивать выпуск и не останавливать всякий раз ради новой порции дрожжей.

Оставалось только объяснить всё это начальству.

Последнее, как вскоре выяснилось, оказалось труднее всего.


Дни мчались друг за другом с такой скоростью, что, казалось, в жизни моей вообще ничего не осталось, кроме автоклавов, ферментёров и дрожжей. Я заставил себя не читать сводки — ни к чему. Немцы всё ближе, скоро начнутся налёты, зажигалки и всё прочее. Сейчас меня волновало другое; и в первую очередь серная кислота.

Для нашей установки её хватало, хватало и для второй; хватило бы и для третьей, и для пятой. Но мне-то требовалось куда больше.

Представьте себе хотя бы одну такую установку при каждом крупном предприятии, где найдутся пар, вода, котёл для варки опилок, несколько баков и люди.

Да, мы могли найти автоклавы, могли сварить чаны, оживить старые насосы, набрать сколько угодно опилок. Но серную кислоту из воздуха не получишь.

Значит, либо возвращать кислые воды в процесс, сокращая расход, либо искать новые источники. А лучше — и то и другое.

В тетради у меня красовались два слова, крупными буквами, и жирно подчёркнутые — КИСЛОТА. КОЛЧЕДАН.

Ответ на запрос Шаркова всё не поступал — чему я совершенно не удивлялся. Ленка, мой «народный комиссар инозаводских дел», как мы в шутку её стали называть, тихо, аки Багира из мультика про Маугли, подбиралась к комсомольским секретарям Охтинского и других химзаводов.

Заметка в «Ленинградской правде» всё не появлялась, а я молча глядел на запись в рабочем журнале — «Пушкин. Коллекция. Герасимов».

О ней я помнил с самого начала, но всё откладывал поездку. Сперва нужно было получить хоть какой-то результат, потом запустить первую установку, собрать вторую; а теперь выяснилось, что откладывал зря.

— Мне в Пушкин надо, — сказал я Ленке. — Коллекцию культур вывезти и профессора Герасимова.

Она перестала писать.

— Саша, ты туда не попадёшь, Пушкин закрыли, уже неделю тому как. И так-то было по спецпропускам, а теперь вообще. Я уже спрашивала, и все справки навела. Туда попастьт — только по мобилизации на окопы, а туда раз попал — всё, уже работаешь, на казарменном положении, домой не возвращаешься. Людей как привезли, так они там и живут. В школах, клубах, по деревням расселяют, кто-то и палатках.

— Мы коллекцию эту всё равно заберём, — сказал я непреклонно. — Вопрос не закрыт, Лена.

— Легко сказать… — протянула она.

Спорить я не стал. Потому что способ, конечно, был. Трудный, опасный, но был. Однако время его ещё не пришло…


Тем временем пришли первые новости от наших заговорщиков, и новости хорошие. Не так их много было в то жуткое лето…

И оказались эти новости куда лучше, чем я ожидал.

Первой объявилась Валя — влетела в лабораторию, бросила сумку на стул и потребовала показать нашу новую установку.

— Работает?

— Работает.

— Отлично. У нас тоже.

— Ого! — искренне поразился я.

— А ты чего ожидал? — Валя упёрла руки в боки.

Признаться, ожидал я многого, но никак не того, что Валентина Горохова за неделю с небольшим сумеет запустить производство дрожжей на кондитерской фабрике.

— Тебе ж подвал еле выделили, так? И отходы, да?

— Да. А остальное я сама собрала.

— Как же? Как именно?

— Поговорила с секретарём комитета комсомола. Потом с начальником цеха. Потом с технологом. Потом опять с секретарём. И потом с главным инженером.

— Опять в углу зажала? — хихикнула Ленка, не удержавшись.

— И на шее у него повисла! — ни на миг не смутилась Валя. — И визжала восторженно и ногами дрыгала!..

— И этого хватило?..

— Ну, пришлось им ещё кое-кто добавить, простыми словами — что молодёжь Ленинграда не может оставаться в стороне от борьбы советского народа с фашистскими захватчиками. Что комсомольцы фабрики обязаны проявить инициативу и изыскать дополнительные продовольственные ресурсы для фронта и города.

— А они? Начальство в смысле?

— А что начальство? — искренне удивилась Валя. — Они ж мне уже бумагу дали на опытные работы — вот я стала работать! Так что инициативу комсомольцев начальство всемерно поддержало. Баки я поставила, котёл нашла. Воздух от компрессора фабричного, фильтр по твоему совету установили… Работает всё, конечно, медленно, но лиха беда начало!

— Ты молодец, — искренне восхитилась Ленка. — Я б так не смогла.

— Как «так»?

— В углу зажать и на шее повиснуть!..

И мы, несмотря на тяжкие сводки июля, рассмеялись — все трое.


У Николая Лаврова дела шли ещё интереснее.

Расширять опытные работы ему запретили.

— Спирт давай, говорят, — объяснил он мне. — План выполняй. Война идёт. Какие ещё дрожжи? Ну, тут ничего нового.

— И что же вы?

— А что мы? Мы ничего. План, как известно — закон, законы нужно выполнять, — он ухмыльнулся. — Так что мы работаем, Саша, работаем. Только… партизанскими методами. Начальству не докладываем, не наглеем, остаёмся в рамках. Расширяться нам запретили — ну, так мы и не расширяемся, — и он ухмыльнулся ещё шире.

— Давай уже, говори, не томи!..

— Ну, вот как был у нас один чан — так он один и есть. Только старый на полкуба был, а новый — на пять. Нам же не говорили, что менять оборудование нельзя?..

— Ай, молодец, — сказал я искренне.

— Вот мы и того, совершенствуем опытную установку. А расширять? —да что вы, ни-ни!..


Возвращался я от Николая в прекрасном настроении — и впервые за последние недели мне начинало казалось, что мы действительно успеваем.

У нас работали уже три установки, Шорников строил четвёртую; небольшие, примитивные, собранные из чего попало, но они работали. А через неделю их станет пять, а потом десять.

Я начинал видеть то, что хотел создать с самого начала — не единственное образцовое производство, но сеть, десятки небольших цехов, разбросанных по всему Ленинграду, а, может, и окрестностям — ведь к северо-востоку, к Ладожскому озеру, территории так и останутся под нашим контролем.

Когда я вошёл в здание своего института, первое, что бросилось в глаза — девушка с очень светлыми волосами подле будки вахтёра.

— Инна!..

Хорошо, что Ленка сидит этажом выше…

На сей раз была она без уродливого халата поломойки; простое тёмное платье, скромное, но элегантное, подчёркивающее талию, в руках сумочка, на голове шляпка.

— Здравствуй, Саша…

— Здравствуй. Что случилось?

Она вздохнула.

— А обязательно должно что-нибудь случиться?

— В наше время — желательно, чтобы нет.

— Живу вот, работаю. Корней с бабушкой, с тёткой моей. В квартире обжилась, вот только сосед буянит… Пьёт, шумит, пристаёт… раньше хоть на работу уходил, теперь пьёт который день. Кричит, что всё равно скоро на фронт заберут. Вчера Корнея напугал.

— Я к тебе зайду, — пообещал я. — Потолкую с соседом этим.

— Правда? — она несмело улыбнулась.

— Правда, — сказал я. — Вот прямо сейчас не могу, но —

— Я тогда завтра ждать буду, — торопливо сказала она. — А то гость придёт, а у меня не прибрано…

— Сладим как-нибудь, — я улыбнулся. — Не горюй так.

— Да я… Саша… Немцы ведь Остров взяли. И Псков тоже, — вдруг прошептала она.

Ну да, взяли. 4-го июля Остров, 9-го Псков, если не ошибаюсь. Но…

— Но ведь в сводках ничего подобного нет!.. Там пишут — «на Островском направлении»…

Она вздохнула, потупилась.

— Из Острова знакомые тёти добрались. Сперва в Пскове были, потом сюда… В город их не пустили, прописки-то ленинградской нет. Так они в Ириновке остановились. Хорошо, нашлись добрые люди, записку передали…

Они были правы, эти знакомые. И Остров, и Псков уже оказались под немцами.

Инна успела. Успела уехать сама, вывезти Корнея, добраться до Ленинграда прежде, чем въезд в город закрыли.

Вот только я один знал, куда именно она успела.


С Инной мы расстались, я твёрдо пообещал завтра зайти; а сам поднялся к себе в лабораторию. В голове стучали всё те же слова — Остров и Псков, Псков и Остров.

Я почти забыл, как близок уже фронт к городу…

Инна напомнила.

Я поднимался к себе и думал заодно о её буйном соседе. Несколько недель спустя он, скорее всего, окажется на фронте. И будет до последней капли крови защищать свой город; и, очень возможно, тут навсегда и останется.

Мысли эти одолевали меня, и так, что я едва заметил на своём столе короткую записка от Шаркова: «Александр Сергеевич, зайдите ко мне, как сможете».

В кабинете Василий Иванович протянул меня официального вида бумагу на бланке Ленинградского обкома партии.

— Читайте. Вслух.

Я начал.

'В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей…

С каждой новой строкой я говорил все тише; во рту у меня пересохло.

Пришло окончательное решение.

## Глава 22

— … сосредоточить под единым научно-техническим руководством; вышеупомянутое научно-техническое руководство возложить на кафедру гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии'.

В глазах у меня на миг помутилось. Только на миг, но тем не менее.

Я перечитал бумагу ещё раз, потом ещё, словно надеясь, что всё это окажется миражом, наваждением, фата-морганой…

Но нет, ничего, само собой, не изменилось.

«В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей сосредоточить под единым научно-техническим руководством; вышеупомянутое научно-техническое руководство возложить на кафедру гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии».

Значит, Шорников… — мелькнуло у меня.

Я медленно и аккуратно положил бумагу на стол.

— Пришло сегодня утром. — Шарков стоял возле окна, спиной ко мне. За стеклом виднелся институтский двор, штабеля досок, угол мастерских. По двору шли двое рабочих, несли длинную трубу — мы переоборудовали самую первую нашу установку под полунепрерывный режим. — Что ж, Александр Сергеевич, мнение старших товарищей высказано совершенно ясно, нам остаётся лишь выполнить полученные указания.

— Василий Иванович, простите, но… какие именно указания?

Он раздражённо обернулся.

— Александр Сергеевич, вы не хуже меня умеете читать.

— Умею; только потому и спрашиваю.

— Не начинайте, — резко бросил Василий Иванович, и только теперь я понял, насколько он зол — подобного тона я от Шаркова ещё никогда не слышал. — Что тут неясного⁈ Работы мы прекращаем, всю документацию передаём в Лесотехническую академию, результаты опытов тоже. Если Шорникову потребуется что-то из оборудования, передадим тоже. Сырьё —

— Постойте.

— Не перебивайте меня! — Он даже кулаком пристукнул. — Вы думаете, мне это нравится? Думаете, я не понимаю, что произошло? Месяц! Месяц почти мы потеряли! Люди с утра до ночи вкалывали, вы наизнанку весь институт вывернули, Ступин вообще в мастерских, похоже, поселился… И теперь выясняется, что всё это — только для того, чтобы…

Он резко оборвал фразу, вновь повернулся к окну, забарабанил по стеклу пальцами.

— В общем, готовьте передачу всех материалов, — сказал Шарков наконец донельзя холодным и официальным тоном. — Приказ директора скоро будет готов.

— Приказы, разумеется, надо выполнять… — я потянулся, вновь взял обкомовское письмо, глаза скользнули по строчкам.

Параллелизм, распыление, дефицитные материальные ресурсы, опытные установки, единое научно-техническое руководство… Ага!

— Чёрт! — вырвалось у меня.

— Александр Сергеевич, не стоит поминать духа нечистого всуе, — с неожиданной строгостью сказал Шарков.

— Простите, — и я вновь уткнулся в бумагу. Проверил всё ещё раз и взглянул в упор на заместителя директора.

— Василий Иванович, а где здесь написано, что мы должны прекратить производство?

Шарков нахмурился.

— Какое производство?

— То, которое у нас есть — производство пищевых дрожжей.

— Александр Сергеевич, простите, но у нас нет производства.

— Отнюдь нет, Василий Иванович, именно производство-то у нас и имеется. Вот, смотрите, что тут сказано? В постановлении?

— Ну как что — «работы по созданию опытных установок». Что здесь непонятного?

— Вот именно, — сказал я, чувствуя, как на висках проступает пот. — Но мы не создаём никаких опытных установок. Мы их уже создали и успешно испытали.

Шарков недоумённо уставился на меня.

— Что-что мы не создаём, простите великодушно? И чем же мы тогда заняты?

— Мы выпускаем дрожжи, Василий Иванович, с каждым днём наращивая их производство.

Наступила та самая тишина, что зовётся «звенящей».

— Товарищ Шереметьев, вы издеваетесь? У вас установки не закончены, технические регламенты не написаны, какое производство⁈

— Такое. По временным техусловиям, обусловленным особым периодом военного времени. Установка существует, Василий Иванович. Работает ещё не так, как нам бы хотелось, недоделана, требует наладки — но существует. «Создавать» её больше не надо.

Шарков смотрел на меня так, словно впервые видел.

— И что вы предлагаете?

— Не строить никаких «опытных установок». Ни здесь, ни на фабрике Микояна, ни на Василеостровском, ни на «Степане Разине», как только до них доберёмся вновь. Никакого параллелизма и, соответственно, никакого распыления дефицитных материальных ресурсов.

— А что же вместо этого?

— Производство по временным регламентам на существующем оборудовании.

В глазах Шаркова что-то блеснуло.

— Продолжайте; мне кажется, я начинаю понимать, куда вы клоните…

Мысли мои меж тем мчались всё быстрее.

— Лесотехническая академия строит опытную установку. Отлично, пусть строит, и пусть там руководит товарищ Шорников. Мы передадим ему результаты опытов, штамм, режимы, всё, что от нас потребовал обком.

— Даже так?

— Конечно. А почему нет? Нам нужны дрожжи, Василий Иванович. Городу совершенно всё равно, кто именно их произведёт. Если Шорников через месяц даст городу сто тонн дрожжей, я первый пойду, руку ему пожму. Вот только он не даст.

— Откуда вы знаете? Почему так уверенны?

— Потому что он будет строить именно опытную установку, Василий Иванович. Выбивать фонды, лимиты, оборудование, согласовывать проект, искать подрядчиков. И всё это во время войны. А мы… — я ткнул пальцем в постановление, — мы ничего этого делать не будем. Будем работать и выпускать продукцию на том, что есть.

— Это несерьёзно, Александр Сергеевич!..

— Это абсолютно серьёзно! — я не заметил, как повысил голос, — в городе сотни предприятий! Пивоваренные заводы, пищевые фабрики, даже целый гидролизный завод есть, не говоря уж об артелях. Не надо вообще ничего строить! Надо брать существующее оборудование и приспосабливать!

— Это далеко не так просто, — заметил Шарков, но глаза у него блестели всё ярче и сам он заметно приободрился.

— Конечно, это очень непросто. Но мы не зря вкалывали почти целый месяц; кое-чего добились. Вот смотрите — фабрика Микояна. Там есть ёмкости, пар, вода, люди. Маловато автоклавов — не беда, доставим гидролизат и станем растить дрожжи. «Степан Разин» — то же самое, хотя они справятся и с гидролизом, надо только их подтолкнуть в правильном направлении. Василеостровский завод — сам делает гидролизат и культивирует дрожжи для перегонки гидролизата в спирт, осталось просто дать им другой штамм и сменить режим со спиртового брожения на синтез дрожжевой биомассы. Здесь, у нас, мы отрабатываем режимы, готовим материал для засева и сами тоже масштабируем производство.

Так что, Василий Иванович, никакого параллелизма, совсем наоборот — единая система.

Шарков подошёл ближе, окинул взглядом мою схему, медленно кивнул.

— То есть, Александр Сергеевич, у вас в качестве сырья отходы, оборудование существующее, ни металла, ни насосов, ни фондов вы не просите, рабочую силу предлагаете привлечь с существующих предприятий, не отвлекая от выполнения основного плана?

— Именно так.

— Прекрасно, но вы забываете одну мелочь — что никто не позволит вам просто прийти на завод и сказать, мол, с завтрашнего дня вы производите пищевые дрожжи.

— Вы абсолютно правы, Василий Иванович. И потому… — я сделал паузу, — нам нужен заказчик. Не фонды на научную работу и не средства на строительство. Нам вообще больше ничего не нужно от тех, кто занимается наукой, но нам нужно производственное задание.

— От кого же вы рассчитываете его получить? — скептицизма в голосе у Шаркова не осталось совсем.

— От города, — уверенно сказал я. — От Ленгорисполкома, или кто там сейчас занимается продтоварами. Может, управление торговли, может, отдел пищевой промышленности, неважно; кто-то из них должен принять решение — организовать производство пищевых дрожжей для снабжения населения Ленинграда и Красной Армии.

— И вы думаете, это так легко?

— Разумеется, нет; но, Василий Иванович, рассудите сами. Мы пытались доказать, что умеем делать дрожжи. Теперь это больше не требуется, ибо сам обком уже признал работу достаточно важной, чтобы принять по ней специальное постановление.

— Вот оно что… — медленно проговорил Шарков.

— Производство пищевых дрожжей признано необходимым, так? — так. Опытную установку поручили Лесотехнической академии, так? — так. Прекрасно! Пусть все фонды достанутся им, а мы пойдём дальше, к производству.

Шарков долго молчал; снова взял постановление, перечёл — думаю, уже в сотый раз за день.

— Значит, Александр Сергеевич, вы предлагаете…

— В точности исполнить решение обкома, а именно — разработку опытных установок прекратить, работы по ним свернуть, все материалы передать Лестотехничке. А одновременно — развернуть производство пищевых дрожжей на существующем оборудовании.

Василий Иванович отложил бумагу, покачал головой, но глаза его улыбались.

— Александр Сергеевич, вы ведь понимаете, что это называется обходом решения обкома?

— Помилуйте, Василий Иванович, какие-такие «обходы»? Это называется точным и буквальным исполнением решения обкома.

— Хорошо, — сказал наконец Шарков. — Предположим, товарищ Шереметьев, что я совершенно случайно не заметил в ваших рассуждениях ни малейшей попытки, э-э-э, под благовидным предлогом уклониться от выполнения решения областного комитета партии. Что дальше?

— Пишем в Ленгорисполком большую и красивую бумагу по всем правилам, — я придвинул к себе чистый лист.

— Погодите, — Василий Иванович покачал головой. — Тут надо… дипломатически. А вы, Александр Сергеевич, боюсь, шашкой махать начнёте.

— Ни в коем разе, товарищ замдиректора. Это я тоже умею.

— Умеете? Ну, покажите, — Шарков улыбался.

Я обмакнул перо в чернильницу, задумался. Конечно, можно напрямик — «в условиях военного времени существующий порядок организации работ по производству пищевых дрожжей не позволяет…» — нет, не пойдёт. Нельзя сообщать чиновнику, что действующие регламенты чего-то «не позволяют», то есть никуда не годятся. Тут и впрямь надо дипломатически.

И я вывел:

«В условиях военного времени особое значение приобретает необходимость скорейшего развёртывания производства пищевых дрожжей…»

— Неплохо, — одобрил Шарков, глядя мне через плечо. — Не стоит начинать докладную с утверждения, что сидящие на своих постах ответработники, гм, не в полной мере соответствуют занимаемому служебному положению.

Василий Иванович тоже, похоже, виртуозно владел бюрократическим новоязом.

Я начал писать «…которому препятствует отсутствие централизованного руководства…» и сам остановился. Зачеркнул.

— Правильно, — вновь кивнул Шарков. — Сами поняли, что так нельзя, ведь централизованное руководство у нас уже есть, и руководитель имеется — товарищ Шорников. — Взгляд Василия Ивановича при этом не обещал упомянутому товарищу ничего хорошего.

— Да, — сказал я. — Поэтому напишем так: «Проведённые Всесоюзным научно-исследовательским институтом гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности работы показали принципиальную возможность…»

— Нет-нет, — поспешно сказал Шарков. — Никаких «принципиальных возможностей». Только и исключительно «практические». Мы в облаках не витаем, мы реальные вещи делаем.

Он был совершенно прав. Я вычеркнул «принципиальную» и написал «практическую».

«…показали практическую возможность получения пищевых дрожжей из гидролизатов древесных отходов на существующем промышленном оборудовании».

— Прекрасно, — одобрил Василий Иванович. — У вас, Саша, простите мне эту фамильярность, настоящий талант.

Эх, знал бы товарищ замдиректора, сколько сотен страниц покрыл я сам вот таким же — или почти таким же — бюрократическим языком, суть которого — заполнить целую страницу и ничего не сказать по сути.

— Спасибо на дробром слове, Василий Иванович, — Я продолжал писать.

Получалось, на мой взгляд, вполне убедительно. Ленинград располагал значительными запасами древесных отходов, в городе имелись предприятия, оборудование которых могло быть приспособлено для производства пищевых дрожжей. Институт разработал необходимые технологические режимы и располагал культурой микроорганизмов…

«Однако дальнейшему развёртыванию работ препятствует нежелание руководителей отдельных предприятий…» — вывел я; раздражение требовало выхода, хотя я сам мгновенно понял, что так нельзя, и быстро вычеркнул фразу.

— Именно, — одобрил Шарков. — После такого утверждения ни один директор в городе не захочет иметь с нами дела.

— Да они и сейчас не хотят! — буркнул я, обмакивая перо.

— Сейчас они просто не знают, зачем мы им нужны. А если мы оставим такой оборот, то они будут знать, что вы намерены жаловаться на них в Ленгорисполком, и хорошо, если только туда.

Я кивнул.

«Вместе с тем дальнейшее расширение производства требует привлечения ряда предприятий пищевой и гидролизной промышленности города…» — легло на бумагу.

— Отлично, — Шарков хлопнул меня по плечу. — Схватываете самую суть, Александр Сергеевич; ведь если мы напишем, что директора упираются, Ленгорисполком должен будет выяснить, почему они упираются, кто именно упирается, были ли у них основания упираться и почему наш институт вообще распоряжается чужими предприятиями. Если же в бумаге будет говориться, что требуется всего лишь привлечение предприятий, Ленгорисполкому достаточно будет эти предприятия привлечь.

Как вы хотите закончить, Саша?

— Надо, чтобы исполком обязал бы заводы —

— М-м, по сути, да, но форму я б использовал другую. Вы позволите?..

И Шарков, взяв у меня перо, приписал внизу свой абзац:

«В связи с изложенным, а также в свете постановления областного комитета партии за номером… — он глянул в обкомовскую бумагу, — представляется целесообразным рассмотреть вопрос об организации производства пищевых дрожжей на существующем оборудовании предприятий города по временным технологическим регламентам военного времени…»

Я оценил.

Ленгорисполкому предлагается принять целесообразное решение об организации производства продукции, необходимость которой уже признана партийными органами. Документ, формально отдававший всё Шорникову, теперь начинал работать на нас.

— Но нам всё-таки нужно, чтобы они дали предприятиям прямое указание, — заметил я. — Нужен вывод.

— Разумеется; только мы сделаем не вывод — это компенетция соответствующих инстанций, — он усмехнулся, совершенно по-мальчишески, — а просто вставим второй пункт. Ваше предложение, Саша?

— Гм, — сказал я. — Думаю, что для начала Ленгорисполком должен согласиться с тем, что наше предложение целесообразно. После чего ему останется только выбрать способ осуществления уже признанного целесообразным мероприятия.

— Браво! — Шарков даже в ладоши хлопнул. — Саша, вас надо в замдиректора двигать по административной части.

— Боже упаси, Василий Иванович!..

— Согласен. Боже, упаси. Значит, пишем так…

И мы написали.

Подхватывая мысли и обороты друг у друга, закачивая другим начатую фразу — словно соавторы, давным-давно выучившиеся идеально работать в унисон.

Через двадцать минут перед нами лежал документ без единого слова о том, что Шорников едва не похоронил всю нашу работу; не делалось ни намёка, что директора предприятий не желали связываться с посторонней инициативой; нигде не упоминалось, что город теряет драгоценное время.

Более того, прочитав докладную трижды, я обнаружил, что мы вообще ничего ни у кого не требовали и даже не просили.

Мы лишь сообщали о достигнутых результатах, обращали внимание на возможность использования существующих производственных мощностей, указывали на отсутствие необходимости в капитальном строительстве и дополнительных фондах дефицитных материалов, отмечали перспективность привлечения отходов в качестве сырья и считали целесообразным проведение в кратчайшие сроки расширенных производственных работ на предприятиях города.

И почему-то из всего этого совершенно недвусмысленно следовало, что Ленгорисполком должен немедленно дать нам несколько заводов.

## Глава 23

Докладная наша уже на следующий же день ушла наверх; и, само собой, никто не собирался сидеть, сложа руки, ожидая, когда поступит ответ.

Всё это время наша дрожжевая кухня работала почти круглые сутки. Работала, прямо скажу, неустойчиво, с частыми остановками; насос уже дважды забивался, подачу сусла приходилось регулировать едва ли не вручную, пена то исчезала совсем, то вдруг лезла через край, а Ступин уже третий день обещал выбросить к чёртовой матери сепаратор вместе с тем, кто его придумал.

Но она работала; а мы упорно и упрямо «устраняли замеченные недостатки». Постепенно увеличивали объём, подбирали режимы, учились поддерживать культуру в состоянии активного роста, отбирать часть жидкости и заменять её свежим суслом. До настоящего непрерывного процесса было ещё далеко, но и возвращаться после каждого цикла к самому началу нам больше не требовалось.

В тот день мы прогнали через установку почти кубометр культуральной жидкости; стоя возле сепаратора, я смотрел, как из выпускного патрубка медленно ползёт густая серовато-бежевая кашица.

Приёмник был почти полон. Двадцать семь килограммов сырой дрожжевой массы.

Я глядел на них, словно герой Джека Лондона, у которого в промывном лотке ослепительно сверкнул золотой самородок.

Да, это уже не колония на чашке, не мутная жидкость в колбе — это рос мой штамм, первый и единственный, уцелевший на «блокадном» гидролизате.

И главное — это уже была еда. Пока невкусная, сырая, требующая обработки, пока всего двадцать семь килограммов на огромный Ленинград, но всё-таки еда. Белок, который через несколько месяцев станет для города дороже золота.

Я слишком хорошо знал, что ждёт Ленинград зимой. И потому смотрел на серовато-бежевую массу в приёмнике совсем иначе.

Мало, ничтожно мало. Но месяц назад не было и этого.

Сам штамм, кстати, помогал нам «варить» сусло куда быстрее, чем «полагалось». А быстрые варки — больше сусла — больше культуральной жидкости — больше дрожжей.

У меня ещё росли колонии после облучения ультрафиолетом, но там предстояло ещё много работы — отбор штаммов, сравнение, выбор лучшего; лучшее, впрочем, зачастую враг хорошего, и пока что мы вовсю растили то, что у нас было.

— Ну что, Александр Сергеевич, довольны?

Я обернулся — Шарков стоял у двери, скрестив руки на груди.

— Василий Иванович, ещё месяц назад у нас вообще ничего не было.

— Знаю, знаю, — он улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. Я понимал, почему — немцы были всё ближе и ближе, и не знал об этот поистине только слепоглухонемой.

— Двадцать семь кило, неплохо, — продолжал он, взглянув на весы. — Теперь давайте всё по порядку, Александр Сергеевич. Определите влажность, содержание белка, золу[1] тоже посмотрите.

— Всё сделаем, Василий Иванович.

— А заодно, Александр Сергеевич, подготовьте образцы для санитарной комиссии.

Я кивнул. Да, конечно — несмотря на войну, между результатами наших анализов и тарелкой гражданина Советского Союза существовало множество различных учреждений и должностных лиц.

Несколько месяцев спустя станет не до подобных формальностей, но пока…

— Общение с оными инстанциями я беру на себя, — сказал Шарков. — Как вы рассчитываете хранить ваш продукт?

— Часть будем высушивать, часть сразу в дело пойдёт. Возможно, добавим ещё промывку чистой водой, потом отожмём на фильтр-прессе; получится дрожжевая паста или брикеты. Их можно будет сразу на переработку, а сухой порошок — на хранение. Его и перевозить проще.

— Воду лучше всего отжимать в самом начале, вы не согласны?

— Согласен, Василий Иванович. Сепараторов потребуется больше, и нужны более производительные.

Эх, мне бы сейчас дюжину «Бекманов»…

Я тут же мысленно выругался. Каких ещё «Бекманов»? Мы собирались производить дрожжи тоннами, а я по старой лабораторной привычке продолжал порой вспоминать роторы да центрифужные стаканы.

Нет. Нам нужны были промышленные сепараторы непрерывного действия; они должны иметься на молокозаводах.

Конечно, молочный сепаратор не идеален для дрожжевой суспензии; производительность, режимы, конструкция — всё другое, но принцип тот же. А самое главное — они уже существовали; то есть их не требовалось конструировать, заказывать и изготавливать.

— Сепараторы и прессовка, да, — кивнул Шарков. — А где сушить станете, вы уже решили?

— Пока в сушильных шкафах, Василий Иванович. Свободных хватает; я уже смотрел, сколько туда войдёт. Для наших нынешних объёмов вполне достаточно. Но если производство пойдёт, там даже в самом начале будут уже сотни килограммов. Придётся ставить сушилку непрерывного действия, что-нибудь вроде хлебопекарной печи. В отличие от пекарских дрожжей, пищевые нам не требовалось сохранять живыми, то есть можно использовать высокие температуры. Длинная камера, через неё медленно движется конвейер, только вместо хлеба пускаем противни с тонким слоем отжатой дрожжевой массы.

— Печь сами станете делать, Александр Сергеевич?

— Зачем? Готовую найдём и ничего сами делать не станем. Ни в коем случае, обком ведь запретил.

Шарков усмехнулся, в притворном ужасе закатывая глаза.

— Страшный вы человек, товарищ Шереметьев.

— Время такое, — откликнулся я.

— Вы, наверное, и о том, что с дрожжами дальше делать, придумали?

— Это уже не совсем наша работа. Передадим пищевикам, товарищу Гороховой, головастая девушка.

— Прямо в таком виде?

Я покосился на приёмник.

— Вы когда-нибудь пробовали есть сырые дрожжи, Василий Иванович?

— Приходилось. Воспоминания не из лучших. Вкусовые качества к достоинствам дрожжей, увы, не относятся. Ну, а ваше мнение? Мнение специалиста?

— Мнение специалиста — гадость редкостная. Поэтому распространять их в таком виде категорически нельзя. Пусть технологи пищевых предприятий определяют, куда, в каком виде и сколько можно добавить, чтобы готовый продукт оставался съедобным.

— Всего лишь «съедобным»?

— Василий Иванович, я наши дрожжи попробовал, и теперь слово «вкусным» употреблять не решаюсь.

Тот покивал, явно что-то прикидывая.

— Значит, двадцать семь кило сырой массы, из них белка, если мне не изменяет память…

— Около трёх килограмм, — подсказал я.

— Около трёх, — повторил Василий Иванович. — Александр, дорогой, нам надо увеличивать масштабы. Три кило белка — это немного.

Он был прав — три кило белка на два с половиной миллиона человек в Ленинграде это совсем немного. Но — месяц назад у нас вообще ничего не было; за эти недели мы проделали огромный путь.

Теперь оставался сущий пустяк — увеличить производство примерно в сто тысяч раз.


В тот же вечер я отправился к Инне.

Жила она неподалёку от артели, в одном из старых домов между Левашовским и проспектом Красных Зорь.

Дом оказался огромным, пятиэтажным, с двумя проходными дворами; я миновал первый, свернул под вторую арку и оказался в настоящем каменном колодце, куда солнечный свет почти не проникал даже июльским вечером.

Нашёл нужную лестницу, поднялся на третий этаж.

Косяки старой филёнчатой двери украшала целая россыпь звонков, под ними — криво-косо приляпанные бумажки с фамилиями жильцов. Инниной среди них не нашлось, и я нажал первую попавшуюся кнопку.

Дверь отворилась; на пороге возник этакий мужичок-боровичок лет сорока пяти, в майке и широких штанах с подтяжками.

— Вам кого? — он с вызовом оглядел меня с головы до ног. От него слегка попахивало.

— Инну Николаевну.

— А ты кто такой будешь? И мне чего трезвонишь?

— Её звонка тут нет.

Я объяснял спокойно и холодно, и мужичка это, похоже, только бесило.

— Хахельник, что ли?

— А вы почему интересуетесь? — осведомился я. — Вы ей кто? Муж? Сват? Брат? Скажите лучше просто, она дома?

— Дома твоя Инна, — фыркнул мужичок. — Куды ж ей деваться?

Я ничего не ответил, молча смотрел на него. Мужичок чуть подался назад, но дорогу не освободил.

— Только ты ей скажи, — продолжал он, — чтобы мальчишка её по коридору тут не носился. Люди вокруг живут, понимать надо!..

Из глубин квартиры меж тем доносилась настоящая какофония — кто-то визгливо с кем-то ругался, доносился лязг посуды, удары молотка.

— То-то я смотрю, у вас тут тишина, как в санатории, — усмехнулся я. — Пройти дайте.

— А ты кто вообще такой? — подбоченился боровичок. — Куды «проходить» собрался? Кажи документ!

Я молча извлёк из кармана удостоверение, раскрыл. А «книжечка» у нас, надо сказать, была очень внушительная, толстая обложка, золотое тиснение. Не знаю уж, кто и как пробил институту эту роскошь, однако она подействовала.

Мужичок несколько скукожился, отступил на пару шагов.

— Так, значит, вам мальчик мешает? — спокойно сказал я.

Молодой Шереметьев не выглядел силачом, но был высок и жилист, да и боксом раньше занимался.

Мужичок несколько секунд таращился на меня, потом облизнул губы и выдал:

— Носится.

— Когда? Сейчас? Когда именно носится?

— Да постоянно! — плаксиво загундел боровичок. — Сегодня вот —

— Сегодня Корнея вообще дома нет, — Инна тенью возникла у него за спиной — очень прямая, губы плотно сжаты, брови нахмурены.

Мужичок обернулся.

— Тебя не спрашивают, — попытался он «быкануть», как сказали бы в моё бывшее время.

— Повежливее, гражданин, — сказал я. — Так когда Корней вам мешал?

— Да пошёл ты… — мужичок махнул рукой и двинулся прочь по коридору; проходя мимо Инны, вдруг прошипел ей в лицо грязное ругательство.

Наверное, делать этого было не нужно, но что-то у меня внутри лопнуло.

Знавал я таких, по прошлой жизни знавал; не было у них ни особой силы, ни какого-то умения, а были только наглость с нахрапом, да ещё уверенность, что никто с ними связываться не станет.

Ну, а я — стал.

— Извинитесь, — сказал я, одним движением разворачивая боровичка к себе. — Очень, очень некультурно выражаетесь, гражданин.

Стоял я вполоборота, слегка пружиня; и, как учили, намечал на всякий случай точку удара.

До драки доводить совершенно не хотелось, однако и отпускать его после сказанного я не собирался.

Михаил Петрович несколько секунд смотрел на меня.

— А не то что?

— А вы попробуйте не извиниться и узнаете.

Мужичок облизнул губы. Вся его недавняя наглость держалась уже с явным трудом. Видать, всё накопившееся за последние дни разом прорвалось и во взгляд, и в голос, так, что мужичок даже присел.

— Михаил Петрович, — спокойно сказала Инна, — вы дверь забыли запереть.

Означенный Петрович втянул голову в плечи, шмыгнул мимо меня ко входной двери, аккуратно, не хлопнув, закрыл.

— И…извините…

— Извините, Инна Николаевна, — поправил я.

Боровичок повторил, глядя на меня с явным испугом.

— Так-то лучше, Михаил Петрович, — сказал я спокойно.

Тот ничего не ответил, ссутулился и как-то бочком, бочком, проскользнул мимо нас в глубину бесконечного коридора.

— Добрый вечер, — сказал я Инне; она улыбнулась.

— Добрый вечер, Саша.

— Весёлый у вас тут народ, как я погляжу.

— Он не злой, Петрович-то наш, — Инна вздохнула. — Просто пьёт иногда, а потом ему плохо.

— А когда не пьёт? Тогда ему лучше?

— Тогда он спит; но что ж мы тут стоим? Заходи, Саша.

Только тут я заметил, что на Инне — приталенное светлое платье с короткими рукавами, волосы аккуратно уложены. Ни косынки, ни уродливого серого халата, ни усталости на лице.

Коммунальная квартира оказалась огромной — длинный полутёмный коридор, двери по обе стороны, высокие потолки. Где-то плакал ребёнок, на кухне звенела посуда, откуда-то доносилось радио. Под самым потолком тянулись провода, на стенах висели электрические счётчики.

Комната её оказалась маленькой, метров двенадцать, не больше; единственное окно выходило во двор-колодец, и потому даже сейчас здесь царил полумрак.

Но всё вокруг сияло чистотой — узкая кровать под светлым покрывалом, комод, небольшой шкаф, высокое старое зеркало в резной раме, два венских стула и стол

Стол был овальный, тяжёлый, красного дерева, невесть откуда тут взявшийся.

— Это тётин, — Инна заметила мой взгляд.

— Красивый какой. Она его тебе отдала?

— Нет. Он всегда здесь стоял, — Инна чуть заметно улыбнулась.

И тут я наконец понял — высокие потолки с лепниной, старый паркет, широкая дверь с причудливым узором.

— Это была ваша квартира? Вся?..

Инна помолчала, опустила голову.

— Была когда-то, тётиных родителей. А потом уплотнили.

Она произнесла это совершенно спокойно, без малейшего раздражения или даже недовольства.

— Тётя здесь родилась; её комната дальше, напротив и на улицу выходит.

— Она тоже всегда там жила?

— Нет, — улыбнулась Инна, — там была гостиная. Но что мы всё про квартиру да про квартиру!.. Словно управдом явился. Садись, Саша, садись!..

На столе уютно устроились две чашки, чайник и маленькая розетка с вареньем.

— А Корней?

— Корнюша с тётей на дачу поехал, в Лисий Нос.

— Сейчас? В это время? — искренне удивился я. — Война ж идёт!

— И что теперь? — Инна пожала плечами. — Дача ещё весной снята, тётя туда каждое лето ездит.

Да, на дворе шёл июль сорок первого года, немцы рвались к Ленинграду, а дети всё ещё уезжали с бабушками на дачи.

Впрочем, стоит ли тут удивляться — ведь люди не могут каждое утро просыпаться с мыслью о конце света, даже если он уже начался.

Поначалу разговор не клеился — я спрашивал об артели, Инна отвечала, но скованно и неохотно, потом начала спрашивать сама — о моей семье, об институте; я отвечал, а потом как-то сам по себе рассказ мой перешёл на дрожжи.

Я рассказал про установку, про сепаратор, про то, что мы написали в Ленгорисполком. Разумеется, без подробностей, которых ей знать не следовало.

Инна слушала; она не делала вид, что понимает технологию и не переспрашивала, чтобы только изобразить интерес; просто слушала.

И я вдруг поймал себя на странном ощущении — что мне никуда не нужно спешить, не требовалось никого убеждать или кому-то что-то доказывать. И думать не надо было — ни про Шорникова, ни про обком, серную кислоту, сепараторы или гидролизат.

Можно было просто сидеть за старым овальным столом, пить чай с вареньем и смотреть на Инну.

— А тебе не страшно? — спросил я.

— Страшно, — вдруг призналась она.

— Надо же, а по тебе нипочём и не скажешь!..

— А что изменится, если можно будет сказать? — Инна только плечами пожала.

Наверное, именно тогда что-то и произошло, не знаю.

Она сидела напротив, положив руки на стол, а я смотрел на тонкие её пальцы — колец нет и даже следа на правом безымянном нет тоже.

А потом рука моя сама протянулась и коснулась её ладони.

Инна подняла глаза, губы её чуть дрогнули, но кисть она не отняла.

Я накрыл её ладонь своей. Ладонь у неё оказалась маленькой, тёплой и совершенно спокойной, если только так можно сказать.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга; никто не двигался.

А потом где-то совсем рядом взвыла сирена и мы оба вздрогнули.

Почти сразу ожил репродуктор — «Граждане! Воздушная тревога!»

В коридоре захлопали двери, кто-то крикнул: — «Девочки, быстрее!»; затопали ноги.

Только теперь Инна убрала руку — медленно и осторожно, словно боясь что-то сломать.

— Надо идти, — прошептала.

— Да.

Мы вышли в коридор; вместе с остальными спускались в бомбоубежище (один из подвалов, что мы расчищали на трудовой повинности), сидели там рядом, но не касаясь друг друга, словно здесь, на людях, это было страшным табу.

После отбоя я проводил её обратно до квартиры; у входной двери мы остановились.

— Ну вот, — сказала Инна, потупившись.

— Да… — больше ничего на ум мне в тот момент не пришло.

Мы продолжали стоять, переминаясь с ноги на ногу и сохраняя «пионерское», как у нас это называлось, расстояние меж нами.

— Спасибо, что пришёл, — наконец сказала Инна. Глаза её слегка блеснули.

— Как же иначе? Я ж обещал.

— Обещал, — она улыбнулась. — И слово сдержал. Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи.

С известным усилием я заставил себя повернуться и начал спускаться по лестнице, подавляя желание обернуться.

— Саша, — раздалось сверху.

— Да?

Она стояла, держась за перила, глядя на меня.

— Приходи ещё. Пожалуйста.

— Приду, — вырвалось у меня почти сразу же.

Инна улыбнулась, исчезая за дверью.

До самого дома я убеждал себя, что ушёл потому, что утром надо было рано вставать — но получалось не слишком убедительно.

Хуже того — стоило мне вспомнить маленькую полутёмную комнату, старый овальный стол и спокойную тёплую руку в моей ладони, как становилось совершенно неубедительно.

А потом я вспомнил Ленку. Активную, кипящую энергией, деятельную Ленку.

Ленка нравилась Шереметьеву-младшему.

А Инна — мне.

[1] Зола (зольность) — содержание в продукте минеральных веществ, остающихся после полного сжигания органической части образца. В данном случае анализ позволял определить количество минеральных примесей в дрожжевой массе, в том числе попавших в неё из древесного гидролизата и в процессе его нейтрализации.

## Глава 24

И дальше события продолжали ускоряться.

Во-первых, вышла наша заметка в «Ленинградской правде». «Молодые учёные и производственники города — Родине». Редактор там порезвился как следует, хорошо ещё, что свелось это к добавлению упоминаний товарища Сталина — вместо трёх их стало семь.

В остальном же статья была хороша — подчёркивала всё, что требовалось подчеркнуть, важность нашей темы, напоминала, что работаем мы на отходах, превращая их в «ценные пищевые продукты». Немного напыщенно, но это не беда.

Решение обкома мы тоже выполнили — Шорников лично приехал в институт (Ленка забилась в какой-то самый дальний угол, так, что её вообще не смогли найти); в присутствии Шаркова Пете передали по акту культуру дрожжей, результаты последних опытов и заверенные копии лабораторных протоколов.

Я поставил подпись внизу страницы, Шорников расписался напротив.

Мы вежливо пожелали друг другу успеха.

А буквально на следующий день в Ленинграде ввели карточки.

Хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам полагалось по восемьсот граммов в день, служащим — по шестьсот, иждивенцам и детям — по четыреста. Мяса рабочим и ИТР — два килограмма двести граммов в месяц, служащим — кило двести, иждивенцам и детям — по шестьсот граммов. Крупы и макарон — соответственно полтора килограмма, восемьсот и шестьсот граммов. Масла — восемьсот, четыреста и двести граммов.

Пока что это выглядело не слишком страшно, особенно если не знать, что случится дальше.

Вместе с продовольственными появились карточки на промышленные товары. Ткани, обувь, чулки, носки, мыло — всё теперь отпускалось по «купонам» и в пределах установленных норм.

Здесь система была сложнее. Вместо килограммов и граммов — купоны. Рабочим и инженерам с техниками полагалось по сто двадцать пять купонов в месяц, служащим — сто, иждивенцам — восемьдесят, детям — шестьдесят.

При этом мужской костюм стоил восемьдесят купонов, брюки — сорок, ботинки — пятьдесят, пара носков — пять, кусок хозяйственного мыла — один (да ещё и были специальные карточки на мыло).

И купоны, само собой, не означали, что нужный товар лежит на полке, поджидая покупателя.

Ещё через день особым постановлением открылись коммерческие магазины — там всё можно было купить без карточек и сверх нормы, но втридорога.

И вот тут всё стало сложнее.

Первой ко мне явилась Валя Горохова; примчалась она уже вечером, когда мы со Ступиным опять возились с капризным насосом. После вчерашнего ремонта проработал целых три часа, после чего снова начал издавать звуки, заставившие Макара Егоровича сперва задуматься, потом снять картуз и наконец сообщить мне, что создателя этого замечательного механизма он непременно разыщет после войны, а если получится, то и раньше.

— Саша, можно тебя?

По лицу Вали я сразу понял, что случилось что-то нехорошее.

— Всё, — выпалила она, едва мы вышли в коридор. — Доигрались мы с дрожжами нашими…

— Валь, что случилось?

— Коммерческие магазины открыли, — негодующе бросила она.

— Ну да, — сказал я. — Открыли, знаю. Люди с деньгами туда задрав штаны кинулись, словно Есенин за комсомолом.

Она фыркнула.

— Если б только!.. вот послушай, — и она рассказала.

Фабрике имени Микояна резко увеличили задание по выпуску кондитерских изделий. В коммерческую торговлю требовалось поставлять торты, печенье, конфеты и прочие сладости.

Начальство, по словам Вали, «словно с цепи сорвалось» — бесконечные совещания, пересмотр и перекройка планов, дополнительные фонды сырья, поиск резервов, начальники цехом «на цырлах» неслись к директору, тот звонил «куда-то наверх», оттуда звонили директору, после чего начальники цехов вновь немедля вызывались на совещания.

Словом, нормальная работа крупного советского предприятия.

— А подвал? — спросил я. — Подвал-то у тебя не отобрали, надеюсь?

Валя посмотрела на меня с таким выражением, словно я спросил, не собираются ли у неё отобрать левую ногу.

— Да кому этот подвал нужен!.. Нет, Саш, установка стоит, пар подаётся, вода, электричество — всё есть. Работайте, товарищи; развивайте, как говорится, ценную инициативу молодых учёных и производственников.

— Так в чём же дело?

— Саш, ты помнишь, на чём мы работает? Что это не оборудование, а слёзы, его латать надо? Так вот, раньше я могла прийти и сказать — дайте мне слесаря на полдня. И мне давали слесаря. Теперь знаешь, что мне говорят?

— Что все заняты, — вздохнул я.

— Правильно. Мне вчера понадобилось накладку на фланец вырезать. Накладку, Саша! Кусок металла с дырками! Знаешь, сколько я её выбивала?..

— Сколько? — хотя угадать ответ и было нетрудно.

— Четыре часа. Потому что у них срочный заказ из третьего цеха. Потом срочный заказ из второго. Потом сам главный механик прибежал и велел бросить всё, потому что где-то встал транспортёр. Я машину попросила за бочками съездить — нет, говорят, машин. Электрика попросила — занят. Попросила сварщика…

— Тоже занят оказался?

— Нет. Сварщик пришёл, но его уже через десять минут забрали. Я второй день по комбинату бегаю, а мне везде одно и то же — мол, Горохова, ты что, не понимаешь, какое сейчас положение? Горохова, у нас план. Горохова, подожди до завтра. Горохова, после работы своими дрожжами занимайся.

— А ты что же? Понимаешь, какое сейчас положение?

— Я-то понимаю, — фыркнула Валя. — Вот поэтому-то никого ещё и не убила.

Из мастерской вдруг донёсся грохот.

— Александр Сергеич! Сюды бегите, он, зараза, опять потёк!

Я заглянул в мастерскую.

— Макар Егорович, таз подставьте!

— Сам знаю!

— А раз знаете, чего меня звали?

— Чтоб вы тоже знали!

Я повернулся обратно к Вале.

— Значит, производство стоит?

— Пока не стоит, Саша, нет, но такими темпами, боюсь, скоро встанет. Коля Лавров ещё помогает, мои девчонки после смены остаются; только этого мало. Нам оборудование доделывать надо, расширяться, сепараторов побольше поставить, ты насчёт сушилки говорил… А я теперь даже слесаря получить не могу.

Она помолчала и добавила с досадой:

— Родину пирожными спасаем.

— Хорошо, — сказал я. — Давай говорить конкретно — сколько тебе нужно людей и каких? Только точно.

Валя подозрительно воззрилась на меня.

— Саша, ты что, у нас старик Хоттабыч?

— Я не волшебник, я ещё только учусь. Так говори, кто тебе нужен?

— Слесарь, один, а лучше двое.

— И таблеток от жадности, да побольше, побольше! — не удержался я.

Валя рассмеялась.

— Вот именно. Но слесарь всё-таки нужен. А также электрик, сварщик… — тут она задумалась, и вдруг стрельнула в меня глазами, — ладно, приму таблетку от жадности и скажу, что сварщик нужен не постоянно, но так, чтобы мне не говорили — завтра приходи, а лучше через недельку.

— Хорошо, — сказал я, — иди спасай Родину пироженками, а я пока подумаю, где тебе слесарей взять.

Валя молча воззрилась на меня.

— Ты опять что-то придумал?.. По глазам вижу, что да.

— Ну, пока нет, а что?

— Скажи, когда придумаешь, — потребовала она, — чтобы я спрятаться успела.

И убежала — только косички вразлёт.


На самом деле всё было хуже, чем казалось Вале.

До сих пор нам многое удавалось благодаря тому, что никому особенно мы не мешали.

Шарков дал мне возможность работать, Ступин чинил оборудование и переделывал установку; Валя орудовала на своём комбинате, Коля Лавров — на Гидролизном; Лена собирала людей, обзванивала инстанции, уговаривала, убеждала, а когда надо, то и запугивала. Каждый понемногу помогал, каждый что-то доставал, с кем-то договаривался, чего-то добивался.

Система нас почти не замечала, ну, если не считать постановление обкома.

Однако теперь она приходила в движение, причём совсем по другим поводам, и оказывалось, что спорить с ней бесполезно.

Потому что никто не запрещал Вале заниматься дрожжами, не выгонял из подвала, не отбирал автоклава и не отключал пар с электричеством — просто у всех внезапно появились дела поважнее.

А часа через два выяснилось, что дела поважнее появились не у всех.

Ближе к вечеру в институт к нам заявились двое из райкома комсомола. Хотя, наверное, «заявились» было неправильным словом — это была уже моя отрыжка конца восьмидесятых, когда все эти комсомольские работники стремительно становились кооператорами, предпринимателями, а потом и олигархами — пока наш институт умирал, а люди уходили один за другим.

Ленка, аки самум, ворвалась в мастерскую, где мы со Ступиным наконец победили насос, и, не обращая внимания на торжествующего Макара Егоровича, выпалила:

— Саш, давай скорее, к нам пришли!..

Хорошо, что не «за нами», мелькнула мысль.

— Товарищи из райкома!.. Сперва меня нашли, как секретаря, а потом сказали — тебя срочно вызвать.

Срочно вызвать, гм, ну ладно.

— Пошли.

Наскоро вытер руки ветошью, но дотошная Ленка велела отмыть их как следует — «ты не видишь, у тебя мазут под ногтями⁈»

Гостей оказалось двое — мужчина лет тридцати, представившийся инструктором райкома товарищем Соколовым, и совсем молоденькая девушка, фамилию которой мы тут же забыли. Соколов был гладко причёсан, аккуратно одет и держал в руках сложенный номер «Ленинградской правды».

Я сразу понял, откуда ветер дует.

— Александр Сергеевич? — спросил он.

— Да, — я протянул руку, он ответил пожатием.

— Мы прочитали вашу статью, — Соколов развернул газету, — Очень интересный почин и очень своевременный.

— Благодарю.

— Именно сейчас, когда весь советский народ поднялся на борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, особенно важно шире развёртывать инициативу молодёжи, направленную на укрепление обороноспособности нашей Родины, — фразы Соколов говорил правильные, но были они до того гладки, что так и хотелось вспомнить строчки Маяковского про слова, которые «в привычку входят, ветшают, как платье».

— Полностью согласен, — сказал я. — Мы готовы всячески содействовать.

— Вот и прекрасно. В райкоме считают, что опыт вашей работы необходимо распространить как можно шире.

— Очень хорошо, — я кивнул.

— Мы думаем провести совещание секретарей первичных комсомольских организаций предприятий района. Возможно, организовать встречу молодых учёных и производственников. Выступления, обмен опытом…

— Прекрасная мысль!..

— … шире осветить почин в печати…

— Обязательно.

— … организовать социалистическое соревнование…

— Великолепная идея!..

Ленка начала подозрительно на меня коситься.

— Александр Сергеевич, — продолжил Соколов, — разумеется, райком готов оказать вам необходимую помощь.

— Вот это замечательно, — сказал я совершенно искренне. — Помощь нам и впрямь нужна.

Ленка перестала коситься; теперь она смотрела на меня в упор.

— Тогда, возможно, вы сами скажете, какая именно помощь вам требуется?

Я взял из стакана на столе карандаш, придвинул к себе лист бумаги.

— Во-первых, мне нужны четыре слесаря.

Соколов удивлённо воззрился на меня, его молоденькая спутница впервые подняла голову.

— Простите?

— Мне нужны четыре слесаря, — повторил я. — Два на фабрику имени Микояна, два на Василеостровский гидролизный завод.

— Александр Сергеевич, я имел в виду…

— Ещё электрик. Лучше два, но можно одного. Сварщик нужен время от времени, токарь хороший, машина грузовая, оборудование у нас крупное, тяжёлое, а возить не на чем.

Ленка сделала страшное лицо и отчаянно пыталась подать мне какие-то знаки.

Соколов кашлянул.

— Александр Сергеевич, мы говорим о более широком вопросе…

Губы Ленки бесшумно шевелились, словно она старалась что-то сказать — и не могла.

— Мы хотели бы развернуть движение молодых учёных и производственников… — пискнула райкомовская девушка.

— Ше… — вырвалось у Ленки. Все, наверное, подумали, что она хотела сказать «Шереметьев», но я понял.

Ведь я, в конце концов, тоже был советским человеком, выросшим в СССР, и кое-какие понятия, что называется, выгравированы были на внутренней стороне черепа.

Надо просто не забыть порой глядеть туда, назад, в собственные детство и юность.

— Товарищ Соколов, мы с товарищем Крыловой тут подумали, и хотим сказать, что дальнейшее развитие инициативы молодых учёных требует организации шефской помощи со стороны промышленных предприятий района.

Ленка просияла и одними губами произнесла «молодец».

Я кивнул ей, и она поняла тоже.

— На нескольких предприятиях уже созданы небольшие производственные группы, — заговорила Ленка. — Но их работа тормозится из-за недостатка квалифицированных рабочих и невозможности оперативно решать вопросы с транспортом и оборудованием.

— Вот именно, — сказал я.

— То есть вы предлагаете… — начал Соколов.

— Закрепить за каждой группой шефствующее предприятие, — сказала Ленка. — Но не вообще, а конкретно. Чтобы секретарь комсомольской организации отвечал за помощь людьми, оборудованием и транспортом.

Я восхищённо посмотрел на неё — всё-таки она молодец; да, комсомольский опыт не пропьёшь и на фильдеперсовые чулки не променяешь.

Соколов задумался.

— Но ведь предприятия сейчас загружены оборонными заказами…

— Поэтому мы и не просим выделять людей постоянно, — сказала Ленка. — Сегодня нужен слесарь на несколько часов, а завтра электрик, послезавтра машина. Если каждый раз согласовывать это через директора, главного инженера и начальника цеха, мы ничего не сделаем.

— А через комсомольские организации сделаем, — добавил я.

Ленка мне подмигнула.

Соколов снова задумался; и я вдруг понял, что идея ему понравилась — но совсем не потому, что он проникся судьбой наших дрожжей, просто теперь у него появилось то, чего не было пять минут назад — конкретное дело, причём именно по комсомольской линии.

Ведь теперь можно было проводить совещания, назначать ответственных, закреплять предприятия, заслушивать отчёты, отмечать отличившихся и, само собой, ругать — то есть, простите, «подтягивать» отстающих.

А главное — обо всём этом можно было доложить наверх.

— Список предприятий у вас есть? — спросил он.

— Есть, — сказала Ленка.

— Хорошо, — кивнул Соколов. — Подготовьте предложения. Какие предприятия, какая именно помощь требуется, кто отвечает за работу на местах. Завтра к двенадцати сможете?

— Сможем, — ответила Ленка.

— Отлично, тогда завтра вы вот с Наташей всё и обсудите, она будет непосредственно всё координировать…

Ленка сурово воззрилась на оную Наташу, и та нервно сглотнула.

— Телефон райкома… — пискнула она, но Ленка её гордо перебила:

— Телефон я прекрасно знаю, товарищ —?

— Г-говорова…

— Товарищ Говорова. Спасибо, будем держать связь.

Соколов поднялся, Наташа за ним.

— А совещание молодых учёных и производственников всё-таки провести надо.

— Обязательно, — сказал я со всей искренностью, на какую был способен.

— И социалистическое соревнование развернём.

— Непременно, как же иначе!..

Ленка прожгла меня взглядом, но тут Наташа, улучив момент, точно рассчитанным движением поправила причёску, глядя на меня, и товарищ Крылова мигом перенацелила свой огненный взгляд на неё, да так, что бедная товарищ Говорова почти что пулей вылетела за дверь.

— Ну вот, — сказала Ленка удовлетворённо. — Отлично получилось, Саш! Я уж думала, ты не догадаешься…

— Чего ж тут догадываться, — сказал я небрежно.

— А зачем ты со слесарей начал?

— Затем, что чиновников и вообще начальство нельзя сразу пугать. Их надо чем-то небольшим подманить, незначительным. Ну что такое эти «четыре слесаря»?.. Их найти всегда можно. А вот с шефской работой мы теперь развернёмся, они у нас попляшут. Надо написать список, я в райком сбегаю занесу по пути…

— Ну уж нет, в райком я сама схожу! — отрезала Ленка. — Мне тоже по пути. У тебя более важные дела есть.

Я сделал вид, что поверил.

— Нечего пока ещё нести, — я потянулся за чистым листом. — Список этот ещё написать надо…

Когда мы закончили, у нас получилось четыре предприятия, восемь фамилий, одиннадцати первоочередных работ и такое количество необходимых материалов, что мне даже захотелось это немного сократить.

— Ну всё, — сказала Ленка, заправляя бумагу в печатную машинку. — Сейчас оформим всё как надо, и завтра я снесу.

— Молодец, — сказал я. — Ты, Лен, огромный молодец. Без тебя бы не справились.

Она уставилась на меня, явно ожидая продолжения.

— Пойду, — я поднялся. — Новый дрожжевой бак ставить надо. Завтра запуск.

— А-а, — протянула Ленка, как мне показалось, немного разочарованно. — Ну-у… удачи тебе тогда.

Я уже взялся за ручку двери, когда в коридоре появился Шарков.

— Александр, задержись на минуту.

По выражению его лица я сразу понял, что с новым баком придется немного подождать.

— Что случилось?

## Глава 25

— Что случилось, Василий Иванович?

— Зайдём ко мне, — Шарков оглянулся на Ленку. — Товарищ Крылова, вы уж нас извините.

— Конечно, Василий Иванович.

Она проводила нас любопытным взглядом. Кажется, ей ужасно хотелось узнать, что происходит, и я понял, что по возвращении мне будет учинён самый настоящий допрос.

Шарков молча прошёл к своему кабинету, пропустил меня вперёд, аккуратно прикрыл дверь — не захлопнул, а именно прикрыл, словно не желая шуметь, нарушая неформальную атмосферу разговора.

Потом подошёл к окну, несколько секунд смотрел во двор, словно собираясь с мыслями.

— Завтра в десять часов утра состоится заседание Ленгорисполкома.

Шарков заговорил об этом неспроста — неужели наша бумага возымела-таки действие?

— Очень хорошо, — сказал я. — Надеюсь, там примут правильные решения.

— Нас пригласили, — очень серьёзно сказал Шарков. — Нас с вами.

Вот теперь я действительно удивился. Шарков — оно понятно, но я?.. Скромный лаборант, которому и двадцати нет?..

— Заседание посвящено продовольственному положению города, Александр Сергеевич. Наш вопрос внесён в повестку.

Вот теперь всё стало на свои места.

Статья в «Ленинградской правде», визит товарищей из райкома комсомола, докладные, разговоры на предприятиях, «внеплановая производственная активность»… Видимо, где-то наверху решили наконец разобраться, что это за молодые сумасшедшие, которые вдруг начали выращивать дрожжи по всему Ленинграду.

— Заседание будет вести сам Попков, Пётр Сергеевич.

Ого. Попков — легендарный предленгорисполкома, на чьи плечи и выпало — спасать город от голодной смертти.

Шарков произнёс фамилию спокойно, без всякого нажима, но её одной было более чем достаточно.

— А также руководители торговли, пищетрестов, здравоохранения, горплана. Возможно, представители фронта, не знаю.

Он сделал паузу.

— Разговор пойдёт очень серьёзный.

Внутри у меня всё напряглось.

Неужели… неужели это тот самый шанс?

Шарков словно прочитал мои мысли.

— Александр Сергеевич. Сейчас я скажу одну вещь, которая, возможно, вам не понравится. Но я очень прошу — дослушайте меня до конца.

— Разумеется, Василий Иванович, — я почти не сомневался, что я услышу — призыв быть осторожным…

— На заседании вы будете говорить только когда вас спросят; если не спросят — молчите.

Я медленно покачал головой.

— Василий Иванович…

— Подождите, я же просил вас, — он поднял ладонь. — По дрожжам докладываю я. Если председатель задаст вопрос вам непосредственно — отвечаете, но коротко, по существу и без… расширения темы.

Конечно же, я понял, к чему он клонит.

— Василий Иванович, вы опасаетесь, что я начну говорить не только о дрожжах?

— Именно, Александр Сергеевич. Мне кажется, я уже неплохо вас изучил, — он улыбнулся, и я невольно улыбнулся в ответ.

— Опасаетесь совершенно справедливо, Василий Иванович.

Шарков тяжело вздохнул.

— Вот это-то меня и тревожит. Очень сильно подозреваю, что вы такого шанса не упустите.

— Не упущу, — честно сказал я.

Шарков медленно кивнул; кажется, именно такого ответа он и ожидал.

— Тогда позвольте задать ещё один вопрос — что именно вы собираетесь говорить?

Что именно я собираюсь говорить… Горький и страшный список этот сложился у меня в голове уже давно, наверное, ещё утром двадцать третьего июня.

— Прежде всего — о запасах продовольствия, ведь именно этому посвящено заседание. Скажу, что всё, ещё могущее быть вывезенным со складов, нужно вывозить. Всё, что ещё можно завезти в город — завозить, завозить сейчас, пока ещё работают железные дороги.

Он не перебивал, глядел на меня глубокими своими глазами и молчал.

— Дальше — Бадаевские склады, их необходимо рассредоточить. Да, там не так много запасов, но всё равно — уж больно цель удобная.

— Какая цель? Для кого? — поднял бровь Шарков.

— Василий Иванович, если бы вы или я командовали немецкой авиацией, разве вы бы не стали их бомбить?..

Он не ответил, продолжал смотреть, и только пальцы нервно подрагивали.

— Там большое количество продовольствия, местоположение прекрасно известно, цель площадная, огромная, попасть нетрудно. Маскировки никакой, не знаю, есть ли прикрытие. Один удачный налёт, одна удачная бомба, и… и последствия окажутся тяжёлыми, ощущаться будут месяцами.

— Это всё?

— Нет, это только первое, второе — коммерческие магазины, их надо закрывать, и закрывать немедленно.

Вот тут Василий Иванович и впрямь удивился.

— Почему? Что с ними не так?

— Они сейчас выполняют совсем не ту задачу, что станет главной через месяц.

— А именно?

— Я понимаю, что сегодня через коммерческую торговлю у населения изымают деньги; но месяц деньги перестанут иметь значение, значение будут иметь только продукты. Деньги есть невозможно.

Он внимательно слушал.

— Если уж мы вводим карточную систему, то, ясное дело, запасов стало недостаточно; и тогда расходовать стратегические ресурсы на коммерческую торговлю — ошибка.

— Не всё так просто, — покачал головой Шарков. — Деньги тоже нужны, бюджет надо пополнять…

— Прежде всего, первее денег, Родине нужны будут живые люди.

Мы оба замолчали, Шарков вроде и не спорил, но и явно не соглашался.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Что ещё?

— Торф. Мы о нём говорили раньше.

— Да, говорили, — кивнул он. — Торфа у нас хватает, и Синявино, и Ириновка… Вот только заседание-то по продовольствию, верно?

— Верно. Но хлеб без топлива не испечёшь, Василий Иванович, и дрожжи наши не нарастишь тоже.

— То есть вы считаете, что наступят перебои с углём?

— И с углём, и с мазутом, и с бензином — со всем. В изобилии у нас только дрова да торф. Так что, пока железная дорога работает, торф нужно вывозить тысячами тонн, всем, чем только можно — вагонами, баржами, платформами, хоть телегами.

— И складировать в городе, я правильно понял?

— Да. Складировать в городе, где угодно, вплоть до пустырей под открытым небом.

Шарков невольно усмехнулся.

— Представляю себе выражение лица товарища Попкова, если молодой лаборант предложит завалить торфом половину Ленинграда.

— Пусть лучше Ленинград будет завален торфом, чем останется без электричества.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась — он понял, что я совершенно серьёзен.

— Торфа мало, — заметил Василий Иванович, — надо ещё, чтобы были подготовлены котлы, а это не так просто.

— Не так просто, но возможно, — возразил я. — Только надо вовремя начать. Чтобы не остаться вообще без…

Без электричества, с замерзающим городом, с параличом почти всей жизни…

— Трубопровод, торф… это всё-таки запасы на чёрный день. Переориентировать такие мощности исключительно, чтобы парировать ещё только возможные и далеко не столь вероятные беды…

Сознание Шаркова упрямо сопротивлялось реальности; трудно было его в этом винить.

— Василий Иванович, когда идёт война, и враг всё ближе, нельзя вычеркивать «вероятности» просто потому, что нам не хочется их признавать…

Мы помолчали, Шарков задумчиво глядел на карту и лицо его становилось всё мрачнее.

— Вы предрекаете городу чудовищные бедствия, — медленно сказал Василий Иванович. — Потому что осуществиться всё это может только в одном случае… — голос его упал до шёпота, — если немцы прорвутся глубоко на восток и…

Он осёкся. Наверное, это до сих пор было слишком больно.

— Именно на этот случай, Василий Иванович. И ещё нам нужен подводный трубопровод через Ладогу.

— Через Ладогу? — удивился Шарков. — Да, бесспорно, технически это вполне возможно, но… зачем? Ведь куда проще… — и тут он осёкся, шагнул к висевшей на стене карте Ленобласти.

— Через Ладогу… — повторил он севшим голосом. — Но, Александр Сергеевич… это имеет смысл только в том случае, если… если…

Ему было неимоверно трудно произнести эти слова.

— Если фашисты прорвутся к озеру, — негромко подсказал я. — Если это случится… топливо в город всё равно должно поступать.

Шарков медленно покачал головой.

— Александр…

Он впервые за весь разговор назвал меня просто по имени.

— Откуда у вас всё это? Откуда эти… жуткие предсказания?..

— Это не предсказания, Василий Иванович, это… это… — я искал слово, — это инженерное мышление. Я пытаюсь… понять, что будет. Ведь как действовали немцы в той же Европе? Крупные города они обходили, в уличные бои не ввязывались, старались окружить…

Было это не совсем так, но в данном случае — неважно; я доказывал совсем другое.

— Представьте себе худшее, Василий Иванович, что немцам удалось… прорваться и дальше на восток. Представьте, что они подошли к городу. Штурмовать Ленинград в лоб — кровью они умоются, и знают это, за каждый дом врукопашную драться — не про них, гадов. А вот окружить, отрезать — это они умеют и любят. А как это проще всего сделать? — я тоже подошёл к карте. — Выйти к Ладоге вот здесь, у Шлиссельбурга. Удобно — с одной стороны Нева, с другой Волхов. Отличные рубежи обороны. Встать там — и ждать, пока Ленинград… — я не договорил, потому что Шарков вдруг схватил меня за руку.

— Молчите, Саша!.. Ради всего святого, молчите!..

— Почему, Василий Иванович?..

Он прикрыл глаза, устало, почти безнадёжно — но именно что «почти».

— Потому что я тоже об этом думаю, — негромко проговорил он. — Потому что хороший инженер — вы правы — должен думать о критических состояниях системы и как их не допустить, а если худшее случилось — как не дать им развиться в катастрофу. И вы, как я понял, именно катастрофу и пытаетесь предотвратить.

Я молча кивнул. Слова здесь были не нужны.

— Значит, так, — помолчав, проговорил Шарков уже деловым, сильным голосом. — Эмоции в сторону, перед нами дело. Завтра, послезавтра, через месяц — вы можете оказаться правы. Молюсь, чтобы не оказались, но… на Бога надейся, а сам не плошай. Поэтому один совет — если вы выложите всё это сразу… вас никто не станет слушать. Нет, не потому что это всё ошибочно. А потому, что ни один руководитель не любит человека, который за час пытается решать вопросы всех наркоматов сразу. Какими бы ни были наши власти предержащие, они такие, как есть. Поэтому, Александр Сергеевич… завтра не пытайтесь убедить Попкова. Не вещайте тоном Кассандры — вы знаете, кто это такая?..

— Дочь троянского царя Приама и Гекубы, его второй жены. Предсказательница, получившая от Аполлона дар прорицания, но отказавшая ему в… в любви, отчего тот разгневался и сделал так, что предсказаниям её никто никогда не верил.

— О! — Шарков поднял брови. — Вижу, читали?..

— Читал.

— Прекрасно. Так вот, не надо на Попкова давить, не надо —

— Я и не собираюсь, Василий Иванович. Я понимаю, что вы хотите сказать — надо сделать так, чтобы он сам начал бы задавать себе наши вопросы.

— Именно! — Шарков поднял палец. — Именно это я и хотел сказать!.. Речи тут не нужны, ну если только это не речь товарища Сталина. Нужно, чтобы их проняло, чтобы они бы сами себя спрашивать начали!..

Да, подумал я, именно так. Именно вопросы могли заставить опытных хозяйственников самим пройти тот путь, который я уже однажды видел — только тогда было уже слишком поздно.

— Значит, договорились, — сказал Василий Иванович. — Никакой патетики и никаких готовых рецептов. Только вопросы.

— Только вопросы, — я кивнул со всей убедительностью.

— Идите домой, Александр Сергеевич, поздно уже.

Я пошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, услыхал сзади:

— И ещё одно, Александр Сергеевич — пожалуйста, не пытайтесь выиграть всё и вся на заседании первой же своей репликой.


Домой я возвращался уже поздно; город продолжал жить обычной военной — если такое сочетание вообще возможно.

По Невскому звенели трамваи, стояли на перекрёстках регулировщики в белых крагах, у газетных витрин толпились люди, читая последние сводки Совинформбюро. Над городом неподвижно висели серебристые аэростаты воздушного заграждения, похожие на огромных рыб, поднявшихся в небо.

Отец только что вернулся с «Большевика», усталый, лицо покрыто тёмной пылью; мать собирала на стол. Лиза, как всегда, рассказывала сразу обо всём, перескакивая с одного на другое.

— Ты чего такой серьёзный? — первой заметила мать.

— Завтра в Смольный, — я не стал темнить.

— Ого! — уважительно отозвался отец. — Экие вы молодцы!.. Срезу в сам Смольный?

— Нас с Василием Ивановичем вызвали на заседание Ленгорисполкома.

— Значит… заметили вас, — и он хлопнул меня по плечу.

Лиза немедля набросилась на меня с расспросами, но отец только погрозил ей пальцем:

— Лизавета! У твоего брата завтра очень трудный день. Пусть отдохнёт. Давай лучше ты меня в шахматы обыграешь.

Видно, отец слишком хорошо знал цену подобным вызовам.

После ужина я ещё долго сидел у раскрытого окна.

Во дворе мальчишки доигрывали в футбол, женщины переговаривались, развешивая бельё, где-то далеко негромко прозвенел трамвай.

Город упрямо не хотел признавать, что идёт война.

Я поймал себя на том, что пытаюсь запомнить его во всех подробностях.


На следующий день я пришёл в институт намного раньше обычного; до заседания оставалось ещё почти двас половиной часа.

Первым делом заглянул в помещение, где стояли наши установки — компрессор размеренно тарахтел, шкивы крутились, насосы работали, все параметры оставались в норме.

Дрожжи жили.

Вторая установка тоже работала устойчиво, соединения держали, нигде не было ни подтёков, ни пара.

И всё же, глядя на чаны, трубы и сепараторы, я думал совсем о другом — дрожжи росли очень быстро, но они не могли расти без энергии. Все наши установки — металлолом без топлива. Конечно, Шарков в моём времени как-то ухитрялся находить оное… но именно что ухитрялся.

В общем, если город останется без топлива, остановятся не только хлебозаводы, остановимся и мы.

— Уже здесь?

Я обернулся.

Шарков был сегодня в тёмном костюме, свежей белой рубашке и при галстуке.

Я впервые видел его настолько официально одетым.

— Проверяете хозяйство? И как оно, работает?

— Всё хорошо, Василий Иванович. Лена… то есть товарищ Крылова присмотрит за процессом.

Он удовлетворённо кивнул.

— Значит, поехали.


Мы вышли на Пудожскую, утро уже вступало в свои права. Подошёл «двенадцатый» трамвай, мы поднялись на заднюю площадку.

За окнами медленно проплывал город — очереди у булочных, девушки с противогазными сумками через плечо, плакаты «Родина-мать зовёт!»

Уже вовсю формировалось народное ополчение, строились оборонительные рубежи и на пустырях задирались в небо стволы зениток.

— Сегодня, Александр Сергеевич, — негромко сказал вдруг Шарков, не отрывая взгляда от окна, — именно сегодня решается, какой город мы увидим через два месяца.

Он был прав.

Мы пересели на другой трамвай, и вот — впереди, за деревьями, показался строгий силуэт Смольного.

Шарков поправил галстук.

— Ну что ж… — он едва заметно улыбнулся. — Пойдём добиваться, чтобы нас стали бы задавать вопросы.


У подъезда Смольного стояли чёрные «эмки», несколько полуторок и мотоцикл с коляской; сновали связисты, милиционеры проверял пропуска.

Шарков предъявил приглашение.

Часовой внимательно сверил фамилии, фото, отметил что-то в списке, молча кивнул и отступил в сторону.

— Сюда, — негромко сказал Шарков.

Мы поднялись на второй этаж; прошли по коридору до небольшого зала заседаний.

В центре, слегка наклонившись над лежавшими на столе бумагами, негромко разговаривал с секретарём Пётр Сергеевич Попков — тот самый Попков, невысокий, крепкий, в простой френче без орденов и медалей, тёмные волосы зачёсаны назад.

Он что-то быстро отметил карандашом на полях документа, поднял голову, коротко обменялся несколькими словами с подошедшим человеком и снова вернулся к бумагам.

Сразу чувствовалось — слушать он будет внимательно, но ещё внимательнее — спрашивать.

Мы сели почти в самом конце длинного стола, Шарков положил перед собой папку с расчётами.

Ещё минута — и заседание должно было начаться.

В этот момент дверь снова открылась, и я услыхал знакомый голос.

— Прошу прощения, товарищи…

В зал вошёл Пётр Шорников.

Рядом с ним шли двое незнакомых мне людей в штатском и высокий седой мужчина с петлицами генерал-майора инженерных войск.

Шорников что-то негромко говорил им на ходу, а потом повернул голову и взгляды наши встретились.

Он заметно вздрогнул — явно не ожидая увидеть нас здесь и уверенность на лице его сменилась настоящим удивлением, а затем брови его сдвинулись.

В эту секунду Попков поднялся.

— Товарищи, прошу поторопиться. Начинаем.

## Глава 26

Попков поднялся — невысокий, но коренастый, широкоплечий, он не производил впечатления человека, любившего длинные речи.

— Товарищи, повестка дня у вас имеется. Начинаем — и сел.

— Вопрос первый, — секретать, напротив, поднялся. — «О работе государственной коммерческой торговли», докладчик…

Я пропустил имя, мне оно ничего не говорило.

Поднялся плотный мужчина в аккуратно застёгнутом полувоенном френче, положил перед собой несколько листов, откашлялся.

— Выполняя принятые решение… за истекший период государственной коммерческой торговлей города реализовано продовольственных товаров на сумму…

Посыпались цифры — десятки миллионов рублей, поступления в городской бюджет, отчисления в союзный, рост товарооборота, расширение сети магазинов, улучшение ассортимента — «особо отличился коллектив кондитерской фабрики имени товарища Микояна, на двадцать пять процентов увеличив выпуск тортов и пирожных…»

Ай да Валя Горохова, постаралась.

Говорил докладчик уверенно, материалом владел, видно было, что знает каждое число и готов за него отвечать.

— … особенно высоким спросом пользовались мясные продукты, масло, сахар, крупы…

Ну да, именно это люди сейчас и покупают, а не ткани, не мебель и не велосипеды. Несколько месяцев спустя это станет дороже золота.

Докладчик между тем продолжал:

— … таким образом, предпринятые меры позволили значительно увеличить поступления денежных средств…

Деньги, опять деньги; они в исполкоме всё ещё измеряли успех рублями.

А я — тоннами.

Каждый килограмм масла, ушедший сегодня в свободную продажу, уже не лежал на складе.

Каждый мешок муки, потраченной на торты, уже нельзя было сохранить про запас.

Люди, конечно, не могли этого знать — да и как бы они могли?

Для них война по-прежнему оставалась войной, что гремела где-то далеко. И, если у человека есть деньги, почему он не может купить кусок масла?

Логика была безупречной и потому особенно страшной.

— … вместе с тем ещё встречаются отдельные недостатки…

Попков разом поднял голову.

— Какие именно? Докладывайте точнее.

Докладчик заглянул в бумаги.

— Отмечены случаи несвоевременного подвоза товаров…

— Причины выяснены?

— Не выполнялись заявки по подаче автотранспорта…

— Кем именно? Фамилия.

Докладчик замялся.

Попков повторил, но уже жёстче:

— Кто отвечает?

Докладчик как-то не слишком уверенно назвал ответственного.

Попков что-то быстро записал карандашом.

— Дальше.

Доклад продолжился, и я поймал себя на том, что всё сильнее сочувствую выступавшему — он не пытался ничего скрывать, не приукрашивал, не оправдывался, он действительно делал своё дело и делал его, насколько я мог понять, хорошо.

Беда заключалась совсем в другом — он отвечал за торговлю, начальник Ленгортранса — за машины; директор «Треста складских помещений» — за, соответственно, склады.

Каждый честно работал на своём участке — и никто не смотрел на город как на целое.

…Потом докладывал начальник хлебопекарного треста. Следом попросил слова кто-то от Ленгортранса, «позвольте ответить на прозвучавшую тут критику…»

За ним — ещё кто-то из складского хозяйства.

Потом речь зашла о холодильниках, о снабжении предприятий общественного питания, потом о таре, о железнодорожных перевозках и так далее.

Постепенно отдельные доклады начали сливаться для меня в один непрерывный поток цифр, процентов, заявок, вагонов, автомобилей, тонн, кубометров и неизменных обещаний «устранить выявленные недостатки в кратчайший срок».

И что самое главное — никто не лукавил.

Если докладчик говорил, что ему не хватает двадцати машин, значит, действительно не хватало двадцати машин, а не пятнадцати и не тридцати.

Если жаловался на отсутствие тары — значит, её действительно не было.

Если просил ускорить согласование — то вовсе не потому, что пытался прикрыть собственную нерасторопность.

Люди честно описывали те препятствия, с которыми сталкивались каждый день.

Попков вёл заседание жёстко и требовательно. Обрывал пустые разглагольствования, добивался конкретных сроков, ответственных за выполнение, всё это очень деловито и без лищних слов.

Да, я видел того Петра Сергеевича Попкова, что всего через несколько месяцев будет спасать город от голодной смерти. И спасёт — но не всех, далеко не всех…

И всё-таки меня не отпускало ощущение какой-то странной незавершённости —никто не спорил о том, что делать сегодня, спорили лишь о том, кто именно должен это сделать.

А завтра при этом существовало словно бы само по себе.

Никто не произнёс слов «если фронт подойдёт к Ленинграду».

Никто не спрашивал, сколько дней город сможет прожить без подвоза продовольствия; никто не интересовался, не следует ли уже сейчас начать рассредоточение запасов — но не потому, что люди эти были недальновидны или неумны, просто сама постановка таких вопросов пока казалась невероятной.

Война существовала — но словно где-то отдельно.

Она уже влияла на количество вагонов, на перебои с поставками, на нехватку рабочих рук — однако всё ещё не воспринималась как сила, способная в один день изменить весь уклад жизни огромного города.

Я посмотрел через стол — Шорников сидел во втором ряду, вполоборота ко мне; перед ним лежала толстая папка с аккуратно разложенными закладками. Он почти не поднимал головы, время от времени делая короткие пометки остро заточенным карандашом. Один раз что-то тихо сказал сидевшему рядом человеку с генеральскими петлицами, тот кивнул, и оба снова уткнулись в бумаги.

Я перевёл взгляд на Василия Ивановича.

Он сидел неподвижно, положив ладони на нашу потёртую папку. Не делал записей, не оглядывался по сторонам. Только один раз, словно почувствовав мой взгляд, едва заметно кивнул.

Ждать оставалось недолго.

Закончился очередной доклад, закончились и вопросы к нему; Попков заглянул в лежавший перед ним листок.

— Принимается к сведению. Следующий.

Секретарь поднялся.

— Вопрос… о производстве пищевых дрожжей из древесного сырья. Докладчик — товарищ Шорников, Лесотехническая Академия.

Я заметил, как Шарков едва заметно выпрямился.

В зале, однако, почти ничего не изменилось — кто-то перелистывал записи, кто-то тихо переговаривался с соседом; военный в первом ряду снял очки и устало потёр переносицу.


После разговоров о десятках тысяч тонн муки, сотнях вагонов и миллионных оборотах торговли какие-то дрожжи казались вопросом совершенно незначительным; непонятно было даже, зачем их сюда вынесли.

Шорников поднялся без спешки, поправил лежавшие перед ним бумаги; он хорошо подготовился, это чувствовалось сразу — никакой импровизации, каждый лист на своём месте, каждая цифра заранее отмечена.

Он дождался полной тишины.

— Товарищи… — голос его звучал спокойно и уверенно.

— В соответствии с постановлением бюро Ленинградского областного комитета ВКП(б) работы по организации производства пищевых дрожжей из древесного сырья сосредоточены под единым научно-техническим руководством кафедры гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии…

Я искоса взглянул на Шаркова — никакой реакции, словно именно этого он и ожидал.

— В настоящее время получены материалы, подтверждающие принципиальную возможность производства пищевых дрожжей на гидролизатах древесины, — продолжал Шорников. — Лабораторные исследования завершены. Производится проектирование опытной установки с использованием самого передового промышленного оборудования…

Я невольно отметил про себя каждое слово — «получены материалы»; не «мы получили», не «нами разработано», и даже не «в нашей Академии».

Очень аккуратная, юридически безупречная формулировка.

И вместе с тем…

Все эти «полученные материалы» ещё неделю назад стояли в нашем цехе в виде бочек, кое-как сваренных труб, подтекающих фланцев и ведёр, которыми мы вручную переливали гидролизат.

Шорников не лгал — но и всей правды не говорил тоже.

— … по завершению опытных работ предполагается разработка типового проекта установок малой и средней мощности с последующим внедрением их на предприятиях города…

Вот оно — наконец прозвучало главное: «по завершению опытных работ».

Шорников повторял своё — сначала довести технологию до совершенства, потом внедрять, мы же уже несколько недель жили по иному принципу, «запускать сейчас, исправлять по дороге».

И именно из-за этих нескольких слов через несколько минут и должен был начаться весь сыр-бор.

Шорников перевернул страницу.

— При разработке установки особое внимание уделяется вопросам санитарной безопасности, устойчивости процесса и возможности использования стандартного оборудования, имеющегося на предприятиях города…

Он говорил без нажима, не повышал голоса, не пытался произвести впечатление — и вообще не смотрел в нашу сторону.

— Предварительные расчёты показывают, что после завершения опытных работ производство пищевых дрожжей может быть организовано на ряде предприятий Ленинграда без строительства специальных заводов, с использованием существующей производственной базы…

Несколько человек в первом ряду подняли головы — им это было уже интересно.

Шорников прекрасно понимал свою аудиторию.

— Следует особо отметить, что пищевые дрожжи представляют собой высококонцентрированный белковый продукт с высоким содержанием витаминов группы B. После высушивания они хорошо переносят длительное складирование и перевозку, не требуют специальных условий хранения и могут использоваться как самостоятельная пищевая добавка, так и при изготовлении первых или вторых блюд. Это позволяет рассматривать их как перспективный резерв для снабжения Красной Армии, госпиталей и предприятий общественного питания…

Всё правильно, Шорников объяснял хозяйственникам, почему это нужно и важно.

— Вместе с тем следует отметить, что переход к промышленному выпуску продукции возможен лишь после окончательной проверки технологического режима, санитарного контроля готового продукта и подтверждения устойчивости работы опытной установки…

Я невольно отметил про себя это «лишь» — одно короткое слово, но именно оно отделяло лабораторию от производства.

— В настоящее время кафедрой гидролизных производств Ленинградской лесотехнической академии заканчивается разработка технической документации. После завершения опытных испытаний будут представлены предложения по организации серийного выпуска пищевых дрожжей на предприятиях города.

Шорников перевёл взгляд на Попкова.

— Доклад окончен.

В зале стало тихо; сам же Попков, однако, не торопился.

Он ещё раз просмотрел лежавшие перед ним записи, коротко обменялся несколькими словами с секретарём, затем поднял голову.

— Вопросы к докладчику?

Несколько секунд никто не двигался.

Василий Иванович очень медленно снял ладони с лежавшей перед ним папки; но руку поднимать он не торопился поднимать — ждал.

И мне показалось, что ждал он вовсе не своей очереди говорить, а первого вопроса Попкова, потому что именно от него зависело, о чём сейчас пойдёт разговор — о технологии или о времени.

— Тогда у меня вопрос, — сказал Попков. — Товарищ Шорников, всё, о чём вы доложили, сомнений не вызывает, но! — Пётр Сергеевич слегка постучал карандашом по разложенным бумагам, — скажите мне главное. Когда именно Ленинград получит первые пищевые дрожжи?

Шорников словно ожидал именно этого вопроса.

— При благоприятном ходе опытных испытаний, товарищ председатель, ориентировочно через полтора-два месяца можно будет перейти к промышленному освоению процесса…

— А раньше? Раньше никак нельзя?

Шорников едва заметно покачал головой.

— Это означало бы принять на себя риск выпуска продукции по ещё не полностью отработанной технологии.

Попков несколько секунд молчал, а потом спросил вновь, но уже совсем другим тоном.

— А сейчас? Что делается сейчас?

— Сейчас ведутся опытные работы.

— Продукция уже получена?

— Получены отдельные лабораторные партии, — честно ответил Шорников.

Попков сделал ещё одну короткую пометку.

— Понятно.

Он обвёл взглядом зал.

— Товарищи… насколько мне известно, этим вопросом занималась не только Лесотехническая академия, но и ВНИИГС, не так ли, товарищ Шарков?

Василий Иванович спокойно поднялся.

— Именно так, товарищ председатель.

— Так что ж вы тогда отмалчиваетесь? Докладывайте!..

Шарков не стал заглядывать в бумаги и вообще открывать папку.

— Докладываю, Пётр Сергеевич. Четыре опытных установки смотитрованы, работают и выдают продукцию.

В зале кто-то негромко кашлянул, кто-то вполголоса сказал «ого!».

— Работают и выдают продукцию, товарищ Шарков? — в упор спросил Попков. — Вы отвечаете за свои слова, Василий Иванович?

— Так точно, товарищ председатель, полностью отвечаю. Готов лично продемонстрировать все четыре работающих производства.

— То есть дрожжи вы получаете?

— Получаем.

Попков положил карандаш и впервые с начала заседания слегка подался вперёд, точно готовясь к прыжку.

— Тогда объясните мне, — проговорил он железным голосом, — Почему товарищ Шорников докладывает, что промышленный выпуск возможен через два месяца, а вы утверждаете, что уже сегодня получаете готовый продукт?

В зале стало так тихо, что я услышал, как кто-то на другом конце стола положил лист бумаги на стол. Все понимали, что теперь заседание действительно начиналось.

Шарков выдержал короткую паузу.

— Никакого противоречия, товарищ председатель, нет.

— Вот как? — Попков чуть прищурился.

— Товарищ Шорников докладывал о промышленной технологии, пригодной для широкого внедрения. Это совершенно правильная постановка вопроса.

Шорников сидел с затравленным видом.

— Мы же, — спокойно продолжал Шарков, — поставили перед собой другую задачу. Получить пищевые дрожжи как можно быстрее, используя то оборудование, которое уже имеется на предприятиях города.

— То есть? — коротко бросил Попков.

— То есть не ждать завершения всех исследований. Запускать производство сразу, одновременно продолжая совершенствовать процесс.

Попков перевёл взгляд на Шорникова.

— Товарищ Шорников?

Тот молниеносно вскочил.

— Именно против этого я и считаю необходимым предостеречь, товарищ председатель!.. Получение отдельных партий продукта ещё не означает, что технология готова к промышленному применению. Мы имеем дело с пищевым производством!.. Любая ошибка в режиме гидролиза, нейтрализации или культивирования способна привести к выпуску недоброкачественной продукции!..

Несколько человек в первом ряду утвердительно кивнули.

— Именно поэтому, — продолжал Шорников, — считаю совершенно необходимым сначала завершить цикл опытных исследований, утвердить единый технологический регламент и лишь после этого приступать к широкому внедрению.

Попков молчал — я видел, что он вовсе не склонен принять чью-либо сторону сразу, он сравнивал и взвешивал.

— Василий Иванович? Хотите что-то возразить?

— Позвольте один вопрос товарищу Шорникову.

— Пожалуйста.

Шарков впервые повернулся к нашему оппоненту, не резко, очень спокойно.

— Товарищ Шоников, скажите, пожалуйста… если завтра Ленинграду потребуется не опытная установка, а десять тонн пищевых дрожжей, через сколько времени вы сможете их дать?

— Я не могу обещать того, чего не гарантирует технология! — покраснел Шорников.

— Понимаю, — кивнул Шарков и повернулся к Попкову. — Пётр Сергеевич, мы тоже не можем гарантировать идеальную технологию. Но можем гарантировать, что завтра утром наши установки снова будут работать. И послезавтра тоже. И каждый следующий день будут давать столько продукции, сколько смогут.

Он сделал едва заметную паузу.

— Совершенствовать процесс можно бесконечно долго. Вопрос только в том, располагает ли город этим временем.

## Глава 27

Шарков сел.

Несколько секунд все молчали; над залом повис вопрос — слишком простой, чтобы отмахнуться, и слишком неудобный, чтобы ответить сразу.

Шорников принял вызов. Медленно снял очки, протёр их платком и снова надел.

— Разрешите ответить товарищу Шаркову?

— Отвечайте, — кивнул Попков.

— Отвечаю, — Пётр поднялся. — Я считаю, товарищ Шарков, что этим временем город не располагает.

По залу прошло едва заметное движение; я тоже не ожидал такого ответа. Пётр пошёл в контратаку, умело признавая очевидное, но выводы должен был сделать совершенно иные.

Я не ошибся.

— Именно поэтому, — продолжил Шорников, — мы не имеем права выдавать за готовую промышленную технологию то, что пока держится на мастерстве нескольких высококвалифицированных сотрудников отраслевого института.

Я заметил, как пальцы у Шаркова сжались в кулак.

— Сегодня ваши установки работают, — Пётр говорил всё увереннее. — Я этого не отрицаю. Более того, я совершенно согласен в тем, что вы добились серьёзного успеха. Но что произойдёт, если такую же установку соберут не ваши сотрудники и не ваши мастера? Если рабочий неверно приготовит кислоту? Если неопытная бригада не выдержит режим гидролиза? Если с дрожжами вместе в пищу попадут остаточные примеси? Если из-за неправильно установленной арматуры случится прорыв пара под высоким давлением?

Он обвёл взглядом зал.

— Сколько времени потеряет город тогда? И кто будет за это отвечать?

Вот теперь тишина сделалась совершенно иной.

Пётр не был ни дураком, ни вредителем; он не пытался доказать, что наша с Шарковым работа бесполезна. Он и впрямь нащупал слабое место — установка, однажды запущенная умелыми руками, установка, которую Макар Егорович Ступин холил и лелеял, словно младенца, и технология, которую можно без опасения передать десяткам предприятий — не одно и то же.

— Пётр Сергеевич, — произнёс Шарков, обращаясь к Попкову, — никто и не предлагает передавать предприятиям краткое описание на одной страничке и оставлять их один на один с проблемами, разбираться с ними по собственному усмотрению.

— Но именно это неизбежно произойдёт при поспешном развёртывании производства, — возразил Шорников. — Каждый завод начнёт приспосабливать то оборудование, которое у него имеется. Каждый начнёт менять режимы как сочтёт нужным, потому что оборудование будет у всех разное. Один снизит расход кислоты, другой сократит время гидролиза, третий вообще решит, что очисткой можно пренебречь. Через месяц мы получим не одну технологию, а десяток различных — и никто не сможет отвечать за результат.

— А через два месяца, — спокойно ответил Шарков, — мы получим одну хорошую технологию и два потерянных месяца.

Шорников поморщился.

— Вы, Василий Иванович, всё время противопоставляете работу и ожидание. Вы, дескать, «работаете», а мы, дескать, собираемся на лаврах почивать. Но мы не предлагаем ждать, сложив руки — мы предлагаем сперва установить режим, составить и утвердить рабочие регламенты, проверить продукт и только после этого тиражировать установку.

— А до тех пор?

— До тех пор вести опытные работы.

— И не давать продукцию?

— Не выдавать опытный продукт за промышленный.

Попков, до сих пор слушавший их молча, поднял карандаш.

— Так. Хватит.

Оба замолчали.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал он. — Товарищ Шарков предлагает выпускать то, что уже можно получить, и совершенствовать производство в ходе работы. Товарищ Шорников предлагает сначала добиться такого режима, который можно без риска передать другим предприятиям.

— Совершенно верно, — подтвердил Шорников.

— В основном верно, — сказал Василий Иванович.

Попков подозрительно воззрился на него.

— Что значит «в основном»?

— Мы тоже разрабатываем технологические режимы, регламенты, инструкции и способы контроля. Разница лишь в том, что мы не считаем необходимым останавливать при этом уже работающие установки. Мы выдаём дрожжи, сушим, закладываем на хранение — уже сейчас.

— Ага! — сказал Попков. — И вы ручаетесь за качество вашего продукта?

— Да, — без малейшего колебания сказал Шарков. — Я ручаюсь за качество продукта с тех четырёх установок, что уже работают.

— А вы что скажете, товарищ Шорников?

Шорников снова поднялся, и на этот раз в его движении уже не было прежней неторопливости.

— Товарищ председатель, речь идёт не только о различии наших мнений. Вопрос о порядке проведения работ уже рассмотрен бюро Ленинградского обкома партии.

Он открыл папку.

— Решение принято именно потому, что параллельная разработка неизбежно ведёт к распылению сил, оборудования и материалов. Обком партии принял совершенно однозначное решение.

Попков протянул руку.

— Давайте взглянем.

Шорников подошёл к столу, передал документ.

Попков пробежал глазами первые строки.

— «В целях исключения параллелизма и распыления дефицитных материальных ресурсов работы по созданию опытных установок производства пищевых дрожжей сосредоточить под единым научно-техническим руководством…» — прочитал он вслух, — «Кафедры гидролизных производств Лесотехнической академии».

— Да, товарищ председатель. Всё так и было.

— На момент принятия решения установки товарища Шаркова уже работали?

Шорников помедлил.

— Насколько мне известно, об их работе обкому сообщено не было.

Попков повернулся к Шаркову.

— Почему?

— Потому что мы ещё налаживали производство.

— Значит, для доклада обкому оно было ещё недостаточно налажено, а для выпуска пищевого продукта — уже достаточно?

Этот удар был куда сильнее, чем всё, сказанное Шорниковым.

Шарков не отвёл глаз.

— Для выпуска опытных партий — достаточно, но не для доклада о завершённой технологии.

— А сегодня?

— Сегодня все четыре установки работают устойчиво. К тому же мы передали товарищу Шорникову все затребованные им материалы. Штамм, полученный нашим сотрудником, все лабораторные протоколы, все результаты экспериментов. Передали совершенно официально, по акту, вот он, — теперь настала очередь Шаркова продемонстрировать бумагу. — Вот здесь, внизу, Пётр Петрович — это ведь ваша подпись?

— Моя, — Шорников не пытался отпираться. — Да, вы передали, Василий Иванович — но не остановили работы!..

— Так, постойте, погодите! — вмешался Попков, глядя в обкомовскую бумагу. — Слушаю вас, товарищи и никак в толк не возьму — так что конкретно требовалось сделать во исполнение этого решения? Передать документацию?.. Это было сделано. Или вы, товарищ Шоников, настаиваете на том, чтобы остановить установки товарища Шаркова?..

— Товарищ председатель, это решение принято не случайно, — заговорил Шорников. — Мы все понимаем, что ресурсы города ограничены. Если каждый коллектив будет самостоятельно строить установки, приспосабливать оборудование, разрабатывать собственные режимы, самостоятельно расходовать сырьё и материалы, мы неизбежно получим дублирование работ. Именно поэтому обком и принял решение…

— Я уже понял, что обком принял решение, — нетерпеливо прервал его Попков. — И ваши резоны я тоже понял. Я спрашиваю, что нужно сделать во исполнение этого решения?

В зале вновь наступила полная тишина.

Шорников ответил не сразу; я видел его бледное лицо и поблескивавшие бисеринки пота.

— Я полагаю, товарищ председатель, что вопрос должен быть решён в соответствии с постановлением обкома.

— Это не ответ, — Попков в упор глядел на Шорникова. — Прошу ответить чётко, однозначно и по делу.

Пот уже катился у Пети по вискам и щекам.

— Р-работы должны быть сосредоточены… под единым научно-техническим руководством…

— Опять? — громыхнул Попков. — Товарищ Шорников, вы не можете ответить на простой вопрос⁈ Виляете, уклоняетесь?..

— Н-необходимо п-прекратить п-параллельное ведение р-работ… — выдавил Пётр, заикаясь.

— Хватит! — Попков раздражённо хлопнул ладонью по столу. — Хватит этой сказки про белого бычка!.. Товарищ Шорников, видать, мне придётся сказать вам прямо, по-большевистски, как учит нас товарищ Сталин — вы просто хотите, чтобы руководство всеми работами было бы передано вам? А товарищ Шарков перешёл бы к вам в подчинение?..

На Шорникова было жалко смотреть. Пот лил с него уже градом.

Повисла тяжёлая пауза. Попков поднял брови, взглянул на Шорникова, первёл взгляд на Шаркова.

И тут я поднял руку.

«Не спорить. Заставить их самих задавать вопросы».

— Разрешите, товарищ председатель?

Попков удивлённо взглянул на меня, но я уже поднимался.

— Александр Шереметьев, сотрудник ВНИИГСа…

— Товарищ Шереметьев получил тот штамм, о котором я уже упоминал, — быстро вставил Шарков. — Именно товарищ Шереметьев отвечал за непосредственное ведение работ и именно он передавал товарищу Шорникову все рабочие материалы. Больше того, это была инициатива товарища Шереметьева привлечь Петра Петровича к данному исследованию.

— Ясно, — сказал Попков. — Говорите, товарищ Шереметьев.

До этого момента Шарков и Шорников спорили, Попков задавал вопросы, остальные слушали. Теперь все смотрели на меня — на младшего лаборанта, которому следовало бы сидеть тихо и записывать.

— Товарищи, как я понял, здесь предлагается закрыть уже действующее производство, прекратить накопление ценного пищевого продукта — ведь по содержанию белка дрожжи не уступают мясу, а в пересчёте на сухое вещество превосходят его?.. — подхватил я.

В зале поднялся шум. Сравнение с мясом — это здесь понимали.

— Закрыть только потому, что «отсутствуют утверждённые регламенты»? Всегда можно взять пробу сухих дрожжей и проверить. Любой пищевой комбинат всё равно обязан это делать. Я понял бы ваши возражения в мирное время, но у нас война!.. И враг…

Я сделал паузу.

Меня поняли — взгляды опускались, люди мрачно и озабоченно вздыхали.

Здесь знали истинное положение на фронте. Здесь знали, что бои идут на Лужском рубеже и наши войска сдерживают гитлеровцев действительно из последних сил.

— Так, — вновь проговорил Попков. — Значит, товарищ Шереметьев, вы говорите, что готовы работать, производить пищевые дрожжи — и одновременно отрабатывать необходимые регламенты?

— Совершенно верно, товарищ председатель. Скажу больше — опыт наш надо как можно скорее распространять на другие заводы города. Их много, несколько десятков, где есть подходящее оборудование и квалифицированные кадры. Мы подготовили список…

Шарков с ловкостью циркового фокусника извлёк из папки лист с отпечатанным Ленкой списком.

— Мы готовы отправить команды специалистов, которые помогут оперативно наладить производство. Это не так сложно — мы написали рабочий… регламент, только, — я усмехнулся, — он нигде не утверждён пока.

По залу пронёсся быстрый смешок.

— Это хорошее предложение, — согласился Попков. — Я уверен, что товарищ Шорников не откажется помочь вам в этом деле.

Бледный Пётр мелко закивал.

— Кстати, товарищ Шорников, в решении обкома сказано, что вам передано научное руководство проектом, — продолжал председатель, — а как вы его осуществляли на практике? Какую помощь получили от вас товарищи из Гидролизного института? Вот товарищ Шереметьев вам передал некие дрожжи, я правильно понимаю? И акт об этом есть. А вы — вы что сделали? Как вы помогли товарищу Шереметьеву?

Шорников сидел ни жив, ни мёртв — поистине, краше в гроб кладут.

— Мы начали… разрабатывали… — булькнул Петя. — Наша установка…

— Иными словами, вы не сделали ничего, — резюмировал Попков. — Прекрасно, просто прекрасно!.. Ладно, с вами мы разберёмся позже — товарищ Шереметьев, вы хотите ещё что-то сказать?

— Так точно, товарищ председатель, — я набрал воздуха в лёгкие, словно собираясь нырнуть. — Мне кажется… мы сейчас спорим совсем не о том.

— Объясните, — потребовал Попков, глядя на меня в упор.


— Нет смысла спорить, кто будет чем руководить. Есть смысл говорить о том, что производство дрожжей — это часть огромной задачи накормить Ленинград в условия войны и… — мне очень хотелось сказать «и блокады», но я удержался, — и ничем не гарантированного снабжения. Какое бы решение мы сегодня ни приняли — завтра может оказаться, что работать всё равно нельзя, ибо нет сырья, энергии или материалов.

— Почему? — Попков нахмурился.

— Чтобы получить дрожжи, нужна древесина для гидролиза, древесные опилки. Значит, нужно их заготавливать и доставлять, — я загнул первый палец.

— Нужна серная кислота, — второй.

— Нужна известь для нейтрализации, — третий.

— Нужен пар и топливо для котельных, — четвёртый.

— Нужно электричество для компрессоров, насосов и сепараторов, — пятый. — Нужно перевозить готовые дрожжи по городу. И вот здесь, товарищ председатель, начинается самое трудное.

Попков уже не перебивал.

— Допустим, мы завтра построим ещё двадцать установок, но, если Охтинский химический завод не даст серную кислоту — они остановятся. Точно так же остановятся без извести, без топлива, без электроэнергии — как и множество других заводов города. Представьте, что случится зимой если из-за… — мне вновь пришлось себя останавливать, — каких-либо случайностей военного времени нарушится ритмичный подвоз топлива, не говоря уж о продовольствии.

Меня слушали неотрывно.

— Вопрос не в том, кто лучше понимает в дрожжевом производстве, вопрос в том, считает ли руководство города производство непосредственно в нём, — я сделал ударение на «нём», — пищевых продуктов, способных поддерживать людей в условиях… если придётся снижать нормы выдачи по карточкам. Ленинград не выращивает пшеницу, у нас нет огромных стад скота, а вот дрожжи — есть. И опилки. И можно, пока не поздно, вывезти в город торф с Синявино, как можно больше. И создать запасы серной кислоты, а также сырья для её производства — серного колчедана.

Я увидел, что Попков перестал вертеть карандаш.

— Если руководство города считает так же, — продолжал я, — тогда все эти материалы должны выделяться в первоочередном порядке. Не по остаточному принципу. Иначе никакая технология — ни наша, ни товарища Шорникова — работать не сможет.

Попков молчал.

— За какой бы местный пищевой ресурс мы ни взялись — будь то овощи, рыба, грибы, что-то ещё — всё требует куда больших расходов, требует много времени для разворачивания производства и весьма уязвимо. Дрожжи более устойчивы, в том смысле, что их действительно можно разбросать по разным заводам и производить при минимальных переделках оборудования. И, товарищи, дрожжи — это не только «белок». Это и витамины, жизненно важные витамины группы B. Если к ним прибавить витамин С — который можно получать хотя бы из хвои — то мы сможем…

Мне очень хотелось сказать «накормить город».

Но это было бы неправда.

— Мы сможем очень существенно смягчить возможные последствия… нарушений ритмичности снабжения. Но для этого нужно делать, товарищи, всё сразу, не забывая ни о чём — ни о торфе, ни об электричестве, ни о кислоте.

— Хорошо, — медленно и очень серьёзно сказал Попков. — Товарищ Шереметьев, ваше выступление… было очень полезно. Сколько тонн дрожжей вы сможете дать в сутки?

— Сейчас четыре установки устойчиво дают около полутора тонн прессованных дрожжей в сутки. После окончательной отладки — рассчитываем выйти на две тонны.

Предгорисполкома нетерпеливо кивнул.

— А если развернуть производство? Скажем, двадцать установок?

— При двадцати установках — восемь-десять тонн в сутки, — быстро ответил я, не упуская инициативу. — Не сразу, конечно — первые недели будут простои и наладка. Но вообще, товарищи, — я сделал паузу, обвёл собравшихся взглядом, — кажется, что имеющиеся сейчас две тонны прессованных дрожжей — это совсем немного. Да, город этим не накормить. Но это ежедневная белковая добавка для двадцати-двадцати пяти тысяч наиболее истощённых людей. Десять тонн — уже для ста тысяч. И это не просто белок, а ещё витамины группы B, как я уже говорил.

— Погодите, товарищ, — вдруг раздался голос с дальнего конца стола. — Для каких ещё истощённых? Кто это такие? Откуда они возьмутся?

Да, подумал я. Они здесь по-прежнему не верят. У них только что коммерческая торговля начала приносить большие деньги в бюджет.

— Очень надеюсь, товарищ, что не возьмутся, — спокойно ответил я. — И именно поэтому предлагаю начать сейчас. Разворачивание наших установок, даже несмотря на то, что они изначально задумывались как максимало быстровозводимые, потребует месяцев. Если ждать, пока возникнет нужда, будет уже поздно. Мы ведь не строим бомбоубежища после воздушного налёта, не начинаем рыть противотанковые рвы, когда танки уже на окраине — мы делаем это заранее.

Несколько человек молча кивнули.

— С продовольствием то же самое. Если снабжение города и дальше будет работать без перебоев — тем лучше. Значит, пищевые дрожжи пойдут в столовые, детские учреждения, больницы, на предприятия с тяжёлыми условиями труда как необходимая белково-витаминная добавка. Это всё равно принесёт пользу.

Я сделал короткую паузу.

— Но, если перебои окажутся серьёзнее, чем мы сегодня рассчитываем…

Договаривать я не стал.

В наступившей тишине недосказанное прозвучало сильнее любых слов.

Попков ещё несколько секунд сидел молча, глядя в свои записи, потом решительно захлопнул папку и поднялся.

— Хорошо, товарищи. Решение по дрожжам будет такое. Записывайте.

Секретарь уже занёс карандаш над чистым листом.

— Заслушали доклад товарища Шорникова П. П., выступления с мест товарищей Шаркова В. И. и Шереметьева… — он взглянул на меня.

— А Эс, — подсказа я.

— И товарища Шереметьева А. С. Постановили — производство пищевых дрожжей считать задачей первоочередного значения. Утвердить перечень предприятий, пригодных для организации производства согласно списку, представленному товарищами Шарковым и Шереметьевым, с указанием потребности в оборудовании, топливе, электроэнергии и рабочей силе.

Карандаш секретаря быстро заскрипел по бумаге.

— Ленобллеспрому совместно с Ленгортопом — в те же два дня представить предложения по увеличению заготовки древесных отходов и организации их вывоза. Отдельно по торфу — немедленно начать вывоз всех имеющихся в районе Синявино запасов, складирование осуществлять на всех возможных площадках, — он перевёл дух. — Далее — предприятиям химической промышленности, в особенности Охтинскому химкомбинату — немедленно создать резерв серной кислоты и серного колчедана…

— Запрос на увеличение завоза сырья для производства кислоты уже подавался, товарищ председатель, — прошелестел секретарь.

— Очень хорошо. Отметьте — я сам обращусь в главк. Нам ставят задачу увеличения производства порохов, так что…

Кто-то из присутствующих уже делал пометки в своём блокноте.

Попков поднял глаза, взглянул на бледного Петю.

— Товарищ Шорников. — Тот сразу вскочил.

— Решение обкома будем, само собой, выполнять. По научной части вы продолжаете свою работу, но при этом всемерно помогаете товарищу Шаркову. Все разработки, регламенты, обучение кадров, обобщение опыта — совместно. Производство не останавливать ни на один день.

Шорников бледнел всё больше.

— Понятно?

— Так точно, — пролепетал Петя.

— Хорошо. Садитесь. И никаких местечковых споров, «кто главнее». За научную часть отвечаете вы и Шарков. Оба. Спрошу с обоих.

Попков аккуратно положил карандаш сверху на свои бумаги, выпрямился.

— На сегодня всё. Заседание закрыто. Все свободны, товарищи.

Стулья задвигались, папки захлопывались, люди вставали, негромко переговаривались, кто-то уже спешил к выходу.

Я тоже сделал шаг к двери.

— А вас, товарищ Шереметьев, — вдруг спокойно сказал Попков, — я попрошу остаться.

## Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

> Еще у нас есть:

> 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

> 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

> * * *

> Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

> Микробиолог. Спасти Ленинград