# Дорога к Марсу

Песах Амнуэль, Сергей Лукьяненко, Евгений Николаевич Гаркушев, Эдуард Геворкян, Николай Михайлович Романецкий, Ярослав Веров, Леонид Викторович Кудрявцев, Алексей Александрович Калугин, Александр Зорич, Александр Николаевич Громов, Антон Иванович Первушин, Дмитрий Геннадьевич Колодан, Сергей Сергеевич Слюсаренко, Игорь Валерьевич Минаков, Максим Дмитриевич Хорсун

Книга, не имеющая аналогов в отечественной научной фантастике!

Пятнадцать ведущих писателей-фантастов, среди которых такие суперзвезды, как Сергей Лукьяненко, Александр Зорич, Александр Громов и другие, создали роман о первой экспедиции к Марсу. За публикацией первоначальной версии в Интернете следили не только рядовые пользователи, но и участники проекта по имитации полета на Красную планету «Марс-500»!..

Первая половина XXI века. Международная экспедиция на Марс сталкивается с противодействием неведомых космических сил. Космонавтам и астронавтам требуется немало мужества, чтобы не только живыми добраться до цели, но и раскрыть самую главную тайну Солнечной системы за последний миллиард лет…

© Лукьяненко С., Зорич А., Громов А., Калугин А., Первушин А., Веров Я., Слюсаренко С., Амнуэль П., Минаков И., Хорсун М., Кудрявцев Л., Колодан Д., Романецкий Н., Геворкян Э., Гаркушев Е., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

## 1. Старт нужно отменить? Антон Первушин

«На Марсе нет разумной жизни. И никогда не было.

Но даже если бы она там была, вряд ли марсианские астрономы сумели бы разглядеть старт первой экспедиции землян по направлению к их планете: не существует оптических приборов, которые позволяют увидеть маленькую серебристую звездочку космического корабля на расстоянии в миллионы километров.

Если же выйти за границы физической картины мира и представить себе невероятное в духе фантастов начала ХХ века: наличие разумных марсиан и существование оптики, которая дает возможность заметить наши космические корабли на межпланетном расстоянии, – то и такое допущение не улучшит ситуации. Наблюдатель с Марса увидит лишь две маленькие звездочки, упорно и вроде бы бесцельно ползущие прочь от голубого шарика посреди бескрайней черной пустоты. Потом он заметит, как одна из звездочек вдруг резко изменит траекторию, словно не решившись пуститься в дальний путь. А вторая, поднявшись на более высокую орбиту, надолго останется там. Зачем? К чему? Что поймет гипотетический марсианин? Догадается ли он, что это только начало?..»

* * *

В главном зале московского Центра управления полетами, ЦУПа-М, царила обычная рабочая атмосфера. Никто не расхаживал в проходах между пультами, нервируя операторов, никто не повышал голос, не истерил и не ругался. Специалисты обменивались лаконичными репликами, периодически поглядывая на большой центральный экран, на котором отображались траектории космических кораблей. Между тем ситуация складывалась отнюдь не штатная. Пилотируемый корабль «Русь-2М» с экипажем Первой марсианской экспедиции должен был подняться с низкой околоземной орбиты на высокую, где его поджидал готовый к отлету межпланетник «Арес-1». Чтобы быстро проскочить радиационные пояса, использовался стандартный разгонный блок. Но в самый ответственный момент блок отказал.

– Так что с разгонником?

Свой вопрос Ирина Пряхина, глава Совета по космонавтике при президенте России, не адресовала кому-либо конкретному, но слово взял доктор физико-математических Виктор Андреевич Быков, руководивший научной программой экспедиции. Он обвел хмурым взглядом собравшихся в совещательной комнате – высших офицеров Военно-космических сил России, руководителей Европейского и Российского космических агентств, заместителя директора НАСА, делегатов из разных стран – и сообщил:

– Мы пока точно не знаем, разбираемся. Зафиксирована утечка компонентов топлива. В связи с угрозой для жизни космонавтов командир экипажа Иван Серебряков принял решение об экстренной расстыковке с разгонным блоком. Однако из-за деформации фермы, вызванной, очевидно, теми же причинами, что и утечка, расстыковку произвести не удалось. «Русь» остается на нерасчетной орбите.

– Второй корабль? Экипаж Аникеева?

– Вышел на геостационар в заданное время. Идет проверка систем корабля. Сбоев нет. Экипаж ждет приказа на сближение с «Аресом».

– Благодарю вас, Виктор Андреевич. Вы все слышали, господа. Прошу остаться только официальных представителей сторон – организаторов марсианской экспедиции. Нам нужно принять принципиальное решение о старте экипажа-дублера. Остальные, пожалуйста, пройдите в кафе или в зимний сад. Скоро мы сделаем официальное заявление…

* * *

«Если когда-нибудь вы решите стать космонавтом, то учтите: возможно, вы только что перечеркнули свою жизнь, смяли и выбросили ее в мусорную корзину. Да, вы узнаете много нового, но вряд ли это знание пригодится вам на «гражданке». Да, вас научат делать такое, чего не делает никто в целом мире, но вряд ли эти навыки помогут вам в этом мире выживать. Да, вы познакомитесь с интересными людьми, но эти люди не решат ваших проблем, когда вы услышите самое страшное, что только может услышать космонавт – сухой приказ: «Сдайте пропуск!» Все ваши усилия, все старания, все жертвы, все ваши чаяния и надежды могут в один момент обернуться пшиком. А изменить вы уже ничего не сможете: слезы, уговоры, апелляции здесь не помогут – космос будет закрыт для вас навсегда…»

Андрей Карташов сохранил написанное и, отвлекшись от текста, некоторое время любовался старой открыткой, закрепленной над индикационной панелью. На открытке был изображен причудливый пейзаж – загадочные башни с острыми шпилями, два человека в неуклюжих скафандрах, огромная чужая планета, багрово сияющая над ними. Так художник Андрей Соколов проиллюстрировал неподтвердившуюся гипотезу Иосифа Шкловского о том, что спутники Марса – это огромные орбитальные станции, созданные в древности инопланетной цивилизацией.

Кроме Карташова в спускаемом модуле космического корабля находились еще пятеро. Амортизационные кресла были расположены «ромашкой» – космонавты полулежали в них, почти касаясь друг друга шлемами скафандров. Наверное, со стороны это выглядело трогательно, но Андрею очень не нравилось такое положение: вроде бы друзья рядом, можно беседовать, обмениваться шуточками, только вот в глаза не посмотришь, мимику не отследишь. Еще Карташова тяготило вынужденное безделье – на данном этапе полета его знания астробиолога, специалиста по системам жизнеобеспечения и космического кулинара оказались не востребованы, а истомившаяся душа требовала действия. Штатный психолог экспедиции советовал в таких случаях расслабиться, переключиться на что-нибудь нейтральное или вспомнить приятный эпизод из прошлого. Но в голову лезли исключительно мрачные мысли.

Чтобы хоть чем-то себя занять, Андрей начал писать в блог. Тем более это входило в его прямые обязанности. Казалось бы, что тут особенного? Миллионы людей по всему миру ведут блоги. Однако даже такое простое дело превращалось здесь и сейчас в нечто принципиально новое… неизведанное.

Вздохнув, Карташов вернулся к планшетке.

«Если вы все-таки решите стать космонавтом, то запомните: на этом пути вас поджидают серьезные испытания тела и духа. Пройти медицинский и квалификационный отборы – самое простое, а вот дальше ждут настоящие пытки. Барокамера, сурдокамера, вибростенд, центрифуга, гидробассейн, прыжки с парашютом, пилотирование, тренировки на выживание. С вас сойдет семь потов, но суровый инструктор сочтет, что этого мало, и заставит все повторить. Вы должны будете стать лучшим из лучших, а потом сделать усилие и стать еще совершеннее.

Допустим, вы достаточно молоды и сильны, чтобы преодолеть все эти испытания и не сорваться на глазах у психологов. Допустим, вы достаточно восприимчивы и умны, чтобы освоить космическую науку. Но это не означает, что космос у вас в кармане. Еще нужна хотя бы капелька удачи.

То, чему мы не придаем значения в обыденной жизни, может сыграть против вас. Нечаянно сказанное слово, импульсивный поступок, плохое настроение, черная кошка, перебежавшая дорогу – и вы совершаете фатальную ошибку.

Вот почему космонавты суеверны и дрожат над своими «талисманами». Вот почему они десятилетиями соблюдают традиции, воспроизводя ритуалы, которые кажутся профанам смешными: перед стартом смотрят «Белое солнце пустыни», оставляют автограф на двери гостиничного номера, писают на заднее колесо автобуса. Если у того, кто это сделал раньше тебя, полет получился, не побрезгуй, и у тебя тоже все будет хорошо».

– Проверка систем! – громко объявил командир Аникеев.

– Параметры ДУ в пределах нормы, – тут же откликнулся Жобан. – Перерасхода топлива нет.

– УКК в норме, – доложил Булл. – Идем чисто. И с погодой повезло.

– Сплюнь, – посоветовал командир. – Вдруг испортится.

Их слова тоже были данью традиции. Любой из членов экипажа мог следить за состоянием основных систем корабля на индикационных панелях перед собой. Панели эти назывались «транспарантами», хотя на громоздкие световые сигнализаторы, созданные больше полувека назад, совсем не походили. Все-таки космонавтика – очень консервативный вид деятельности. И при этом самый передовой. Парадокс!

– На связи «первые», – сообщил Булл.

– Привет, парни! – раздался в наушниках голос Ивана Серебрякова. – Как ваши дела?

– Нам-то что сделается? – отозвался Аникеев. – У вас как?

– Обещают, что «Дракон» стартует в течение трех часов. Через сутки снимут гарантированно. Вы уже улетите…

– Добро на стыковку и старт пока не получено.

– Получите. Куда вы денетесь?..

Аникеев помедлил с ответом. Даже не видя его лица, Карташов легко мог представить, какие эмоции тот испытывает.

– Переживаешь? – осторожно спросил командир.

– Переживаю, – признался Серебряков. – Сил нет! Все переживают. Майкл ни с кем разговаривать не хочет. Жак каракули рисует в блокноте…

– Еще будут экспедиции…

– Не говори ерунды, Слава! – Голос Серебрякова опасно зазвенел. – Понимаю, утешить хочешь! А смысл?! Думаешь, я совсем идиотик, не знаю, что этот полет, может, первый и последний в столетии?

Карташов внутренне напрягся. Ему почудилось, что сейчас Серебряков в сердцах произнесет слова, которые ни в коем случае нельзя говорить вслед улетающим космонавтам. Но командир «первых» сумел побороть обиду и заговорил намного тише:

– Мы ведь были уверены, удача за нас. И тут, понимаешь, такое… Теперь все вам достанется. Значит, твое шаманство посильнее моего… Ну и пусть! Кто-то ведь должен это сделать. И вы это сделаете, Слава! Верю, что справитесь! А если у вас получится, то, может, еще полетаем?.. Спокойного вам космоса. И счастливого пути!

Серебряков отключился.

Разговор сильно задел Карташова. Он даже вспотел и с ужасом подумал о том, какие пики выбрасывает сейчас его кардиограмма на медицинском мониторе ЦУПа. В терапевтических целях Андрей стал смотреть на открытку-репродукцию и постепенно успокоился.

Да, удача оказалась на их стороне. Еще неделю назад Карташов без колебаний отдал бы правую руку за шанс оказаться в экипаже Серебрякова. Знал, что это невозможно, но теплилась надежда на чудо. Вдруг Жак заболеет в последний момент, подцепит вирус или бациллу, и тогда большим начальникам будет уже не до политики – лететь-то надо, хочешь не хочешь, а дублера за день не подберешь. Выглядело по-детски наивно, да и с чистотой помыслов не все было в порядке, но ведь ничего плохого он, в сущности, и не хотел: Жак – известный ловелас, зачем ему иные миры? Аэлиту он там точно не найдет!..

И вот как повернулось. Полетел бы с Серебряковым – сидел бы сейчас на низкой орбите, грыз ногти, кусал локти. Прав командир «первых», наше шаманство оказалось сильнее. Не зря, значит, Булл везде таскает синий берет. Не зря Аникеев никогда не выпивает в компании с четным числом собутыльников. Не зря темнокожий великан Гивенс вешает над кроватью «ловца снов» и очень не любит, когда при нем чертыхаются. Не зря сам брал на тренировки свой «талисман» – открытку с Фобосом, подаренную Яной…

А ведь Андрей всегда считал себя неудачником. Теперь даже смешно было вспоминать! В первый раз срубился на медкомиссии. Потом все-таки прошел в Отряд, но вылетел после курса общекосмической подготовки с формулировкой «морально неустойчив». И с третьего захода тоже ничего серьезного не светило… А может, просто накопилось «минусов»? Вот они и дали, сложившись, «плюс».

Как там поет Верещагин в «Белом солнце»? «Ваше благородие, госпожа Удача, для кого ты добрая, а кому иначе…»

Впрочем, еще не вечер. Почему-то ЦУП затягивает с разрешением на стыковку. И обратный отсчет тоже не запущен – так ведь можно и из «окна» вылететь. Неужели случилось что-то еще?..

* * *

– Я категорически против старта дублеров! – отчеканила Пряхина. – И вы отлично знаете, почему. Да, я утвердила экипаж Аникеева, хотя у каждого из членов этого экипажа были проблемы в прошлом. Но утвердила только для того, чтобы не сорвать наше сотрудничество в целом. Мне казалось, вы понимаете это, мистер Грант. И вы, месье Шуази.

Заместитель директора НАСА и директор Европейского космического агентства переглянулись, вслушиваясь в английскую речь переводчика.

– Отправлять их в полет сейчас – значит заведомо погубить экспедицию! Разве в этом наша цель? Конечно, нам предстоит отчитаться за потраченные деньги налогоплательщиков. Так вот, я уверена, что неисправность разгонного блока всех нас извинит. Лучше признать, что нам потребуется еще какое-то время для подготовки старта, чем отвечать за экспедицию, которая потерпит неудачу.

– Отмененная экспедиция уже потерпела неудачу, – тихо заметил Быков.

– Вы забываетесь, Виктор Андреевич! Вам нужно напоминать о субординации? Или, может, соскучились по лекторской работе? Так я могу поспособствовать…

– Позвольте, мадам Пряхина! – с сильнейшим акцентом сказал Грант.

– Слушаю вас.

– Я не понимаю, как прошлое этих людей может помешать им в выполнении миссии. Если они сейчас на орбите, значит, мы уже поверили в них. И еще. Я должен напомнить, что следующий период, удобный для старта, наступит только через четыре года. К тому времени мы не будем располагать теми ресурсами, которые у нас есть сегодня. Срок эксплуатации «Аресов» подойдет к концу. Межорбитальные буксиры тоже придется заменить. Вы готовы взять на себя такую ответственность перед человечеством? Готовы остановить космическую экспансию на годы, на десятилетия?

– Да, я готова, – бесстрастно ответила Пряхина. – Раз уж международные договоры возлагают на меня полномочия принимать решения в экстраординарных ситуациях, я намерена этими полномочиями воспользоваться. Даже если вы все, господа, со мной не согласны.

В совещательной комнате повисла тишина. В этот момент громко и требовательно зазвонил старомодный телефон правительственной связи, стоявший на столике в углу.

## 2. Слишком много неожиданностей. Сергей Лукьяненко

– А я ни секунды не сомневался, – сказал Джон Булл. – Выборы через полгода, если отменить полет – президента не переизберут. Наш позвонил вашему, ваш позвонил в ЦУП…

Они все еще были в спускаемом модуле. Теперь, после стыковки с «Аресом» и начала разгона, «Русь» уже не могла спасти экипаж в случае аварии – запасов топлива не хватило бы для возвращения. Но все управление можно было осуществлять из спускаемого модуля, а времени на расконсервацию главной рубки просто не осталось: слишком долго тянула с решением Земля.

– Да и чем тут, собственно говоря, управлять? – усмехнулся Аникеев. Все команды пока шли из ЦУПа, космонавты лишь присматривали за работой приборов. По сути, почти весь полет члены марсианской экспедиции будут служить балластом, их работа начнется только на орбите Марса… и, дай Бог, на его поверхности…

Конечно, если все пойдет хорошо. А в космосе никогда такого не бывает.

– Сорок минут до окончания работы разгонных двигателей, – сообщил Джон.

Эта информация была ненужной, мысленно отметил Вячеслав. И все это понимают. Но надо же чем-то заняться.

– «Арес», на связи глава Совета. – На экране появилось лицо Пряхиной. Она вымученно улыбалась. Вид у нее был такой, словно ее только что выпороли – прилюдно и безжалостно. Скорее всего так оно и было.

К женщинам в космонавтике Вячеслав относился хорошо. Дважды летал в смешанном экипаже, да и жена его тренировалась по программе подготовки и до сих пор не оставила надежды слетать в космос. Но вот тому, что в марсианскую экспедицию отправятся только мужчины, Аникеев был искренне рад. И на должность главы Совета женщину бы не поставил… Однако назначение Пряхиной и ее непрерывный пиар в СМИ были той костью, что пришлось кинуть возмущенным феминисткам…

– Хорошо идете, все по плану, – сообщила Пряхина. Мысленно Вячеслав взвыл: таких слов не говорят на активном участке полета. Но Пряхина упорно пренебрегала неписаными нормами. – К вам хочет обратиться с парой слов почетный член экспедиции Георгий Гречко…

Почетные члены экспедиции – пожилые, заслуженные космонавты, которые никуда не летели, но были «приписаны» к экипажам, – тоже стали одной из частей пиар-компании полета. Как ни печально, проще было превратить полет в шоу, чем разумно объяснить населению США, России и Европы, зачем тратятся такие огромные деньги. Романтика космических полетов осталась в прошлом, встретить марсиан, несмотря на все старания Голливуда, никто не надеялся (даже вышедший перед стартом блокбастер режиссера Бекмамбетова «Red Women from Mars», в русском переводе «Красна девица Аэлита», с треском провалился в прокате). Но старички-космонавты и впрямь оказались полезны – народ принимал их выступления очень доброжелательно.

– Привет, ребятки! – Гречко лихо вырулил под объектив камеры, затормозив кресло в самую последнюю секунду. – Что ж вы меня не захватили, я же просил подождать!

– Здравствуйте, Георгий Михайлович, – вежливо сказал Аникеев. Его поддержал дружный хор голосов – прославленного космонавта, оптимиста и жизнелюбца, все обожали.

– Мне доверили сообщить вам интересную новость, – продолжал Гречко, улыбаясь. – Два часа назад с территории Китая стартовал и вышел на промежуточную орбиту космический корабль. Судя по размерам и зафиксированному излучению – это «Лодка Тысячелетий».

– Екарный бабай! – деликатно выругался Булл.

Аникеев просто онемел. Общее мнение озвучил Карташов:

– Как это – «Лодка Тысячелетий»? Она же не готова! Не было ни одного удачного старта! Она же фонит, как три Чернобыля! На ней лететь нельзя!

Китайский марсианский корабль был проектом суперамбициозным: ядерная двигательная установка, встроенный посадочный модуль, теоретическая возможность лететь к Марсу в любое время, а не только в период противостояния. Очень хороший проект, аккуратно скомпилированный из десятков и сотен отвергнутых в США и России разработок. Но абсолютно сырой.

– Значит, готова, – улыбаясь, сообщил Гречко. – Или они готовы лететь, несмотря на радиацию. Или это испытательный старт, она повисит на орбите и сядет. Посмотрим. Пока Китай сообщил только об успешно проведенном испытательном старте, без всякой конкретики.

Оставшиеся минуты до окончания разгона пролетели незаметно. Обсуждали в основном старт «Лодки». В общем, все склонялись к мысли, что это испытательный старт, в корабле никого нет, и к Марсу он не отправится. Только Бруно, чья нелюбовь к китайцам была общеизвестна, мрачно предрекал гонку в космосе, перестрелку из лазерных пушек (Булл резонно заметил, что для перестрелки нужно иметь пушку и на «Аресе», а ее здесь нет), высадку китайской абордажной команды в составе двух-трех десятков радиоактивных тайконавтов и прочие голливудские страсти.

– Все, закончили треп, – поглядывая на экран, скомандовал Аникеев. – Через пять минут окончание разгона.

Предстоящая расконсервация корабля обещала быть делом долгим и муторным, хотя интересным. Все замолчали, только романтичный Карташов ляпнул:

– А интересно, если с Марса… ну, теоретически, конечно, кто-нибудь сейчас глядит вооруженным глазом на Землю, что он подумает, увидев еще один корабль? Что это вторжение с Земли?

– Во-первых, он ничего не увидит, в любой телескоп, – ответил Аникеев. – Оптику учить надо лучше, про критерий Релея не забывать. Никакого телескопа не хватит, чтобы увидеть наши корабли.

– Можно подумать, что кроме электромагнитного излучения не может быть никакого другого, – не смутился Карташов. – А во-вторых?

– Некому там смотреть на Землю.

На самом деле Аникеев считал, что иллюзии лишними не бывают. На обратном пути экипаж будет поддерживать мысль о Земле. А вот по дороге на Марс – можно и помечтать о марсианах. Почему бы нет? Но старт «Лодки» вывел его из равновесия.

Неужели китайцы и впрямь решили опередить всех? Тайно завершили свой корабль – и отправили его на Марс? Быть может, даже без надежды на возвращение… был подобный план даже в СССР. Всегда есть герои, готовые отправиться в один конец, почти без надежды вернуться…

– Нет, не может быть… – прошептал Аникеев одними губами.

Хотя, конечно, в плане пиара… для повышения интереса граждан к полету этот старт оказался более чем удачен. Как сейчас воют все СМИ! Как оживились разведки! Какие ставки принимают подпольные букмекеры!

Может, это все договорено? И старт «Лодки» согласован с США и Россией? Никуда она не полетит, просто подогреет общественный интерес?

А может быть… Аникеев даже вздрогнул от этой мысли. Может быть, ее и нет вовсе, «Лодки Тысячелетий»? Мы ведь никак не можем проверить это сами! Земля подкинула дезу, чтобы мы не расслаблялись, воспринимали свой неожиданный полет более ответственно? Хотя, конечно, куда уж ответственнее, все здесь до сих пор в обалдении от неожиданной удачи…

Мысленно отметив, что эту версию надо будет разрабатывать и попытаться все-таки имеющимися на «Аресе» средствами проверить, стартовал ли на самом деле с Земли китайский корабль, Аникеев скомандовал:

– Минута до окончания разгона. Сразу после перехода в «Арес» всем приступить к проверке и расконсервации своих зон ответственности. Вопросы есть? Вопросов нет.

Вопросов и впрямь не было следующие шесть часов, заполненных трудной, напряженной работой. Не было до тех пор, пока экипаж не принялся расконсервировать свои «спальни» – крохотные комнатушки, больше всего похожие на просторные платяные шкафы с тонкой, но прочной и звуконепроницаемой дверкой-шторкой. Личное пространство на корабле было необходимо, это понимали все. Иначе никакой выдержки и дружелюбия не хватит видеть все время вокруг одни и те же лица и не иметь возможности часок-другой побыть в одиночестве.

Аникеев тщательно и любовно расконсервировал свой спальный отсек. Хорошо, что им не разрешалось ничего личного складировать здесь заранее – иначе пришлось бы сейчас сдирать со стенок фотографии Серебрякова, а не развешивать свои: жена в купальнике на пляже, сын на лыжах готовится стартовать с трамплина, дочь склонилась над шахматной доской…

И тут в дверку-шторку деликатно постучали. Аникеев поморщился и открыл.

Это был Карташов.

– Что? – спросил Аникеев.

– Кто-то спал на моей кровати, – сказал Карташов.

– И ел из твоей чашки? – поинтересовался капитан.

– Угу…

Широкое азиатское лицо Карташова приняло выражение одновременно смущенное и виноватое. На шутника он в этот момент не походил… да и вообще – чувством юмора он никогда не славился.

Аникеев выплыл из своего отсека, тщательно задернул дверцы и проплыл три метра до отсека Карташова (миновав закрытый отсек, где возился со своим барахлом Бруно). Карташов, конечно, уже нацепил на стену дурацкую открытку с Фобосом, а рядом приклеил электронную фоторамку.

– Вот… – смущенно сказал он, указывая на спальное место – вертикальную панель из мягкого материала. – Страховочные ремни были расстегнуты. И пластиковая упаковка сорвана… плавала внутри.

– На Земле недосмотрели, – сказал Аникеев.

– Думаешь? – поразился Карташов.

– А что еще можно думать? Залетали инопланетяне, переночевали в твоем отсеке?

– Вот еще… – пробормотал Карташов и продемонстрировал смятый тюбик с каким-то мясным пюре. – Тоже… плавал в воздухе.

– Экипаж Тулина! – сообразил вдруг Аникеев и облегченно вздохнул. – Они же были здесь три месяца назад, делали первичную расконсервацию и проверку корабля. Им полагалось спать в своем корабле, но кто-то, похоже, решил почувствовать себя на твоем месте.

– Да… точно… – согласился Карташов. И тут же нахмурился. – Только вот пюре… оно открыто было и недоедено. Я понюхал, а потом попробовал. Свежее вроде как. Есть можно. Разве оно не скисло бы за три месяца?

Аникеев молча отобрал у Карташова тюбик. Сказал:

– Что ж, теперь мы знаем, сколько консервантов сюда напихали… э… в Европейском космическом агентстве… Все, забыли.

Карташов помялся и все-таки сказал то, чего Карташов ждал с самого начала:

– А если на борту заяц?

– Зайчиха, – немедленно ответил заготовленной шуткой Аникеев. – Восемнадцать лет, спортсменка и фотомодель. Девяносто-шестьдесят-девяносто… Андрей, мы только начинаем полет. Давай начнем фантазировать попозже, а? Если что – у меня есть флешка с восемью гигами отборнейших фантазий!

– У меня тоже есть, – мрачно ответил Карташов. – Там Соколов, Леонов, Вальехо… вся фантастическая живопись. Тридцать два гига.

Аникеев крякнул и похлопал Андрея по плечу.

– Отлично. Я знал, что ты будешь всецело подготовлен к полету.

В этот момент из своего отсека выплыл Бруно. Итальянец улыбался, но был явно чем-то обижен.

– Парни! – с вызовом произнес он. – Если кто-то распускает про меня какие-то слухи, то это нехорошо. У меня жена и две любовницы, а когда мы молоды и глупы, то всякое случается… И не надо мне… намекать. Так говорится, да?

И он щелчком отправил в сторону капитана цилиндрик ярко-алой губной помады.

## 3. Планы меняются. Ярослав Веров

Обе недели раскрутки Андрею Карташову казалось, что он в дурном сне. Все окружающие – природные обитатели сновидений, и только он – человек из реальности, совершенно здесь неуместный. Третий «наземный» экипаж ни в коем случае не должен был отправиться в марсианскую экспедицию. Риск не был оправдан ничем, какие бы глупости ни молол Булл про деньги налогоплательщиков. И Пряхина – не тот человек, на которого запросто можно надавить. Весь этот бред про «косточку для феминисток» – чушь, разводка. При назначении на такие должности и с такими полномочиями не то что на феминисток – на ребят посерьезнее не очень-то оглядываются.

И эта цепочка совпадений. Сперва погибают в авиакатастрофе Тулин и Джонсон. Командир и первый пилот первого экипажа, опытнейшие космонавты. Нелепая случайность. Мы становимся «вторыми». Затем застревает на промежуточной орбите Серебряков. Тоже бывает. И в итоге летим мы – те, чья роль была сидеть в герметичном комплексе на Земле, дублируя действия настоящего экипажа. Коллектив неудачников. Все, кого списали либо по профнепригодности, либо по психологической несовместимости. Милая цепочка случайностей. Что там у нас с вероятностями взаимно-независимых событий? Перемножаются? Тогда вероятность такого итога ничтожна. Но это если они взаимно независимы… Ладно, пусть. Но объясните мне: с какого перепугу «Русь» сорок минут гнала на траекторию раскрутки? Китайцев опередить? Не поможет… Но и это по большому счету ерунда. Наводка с «зайчихой» на борту посерьезнее… Кто навел? Француз отпадает. Командир тоже. Или Бруно, или кто-то из американцев. С Земли такие штуки не проходят… Значит, на борту еще один «контактер». И главное – зачем? На него, Карташова, рассчитано или на кого-то еще? Не понять. Все вели себя адекватно. Все совершенно искренне видели консерву, помаду, смятые постели и прочую чепуху. Никто не прокололся ни на йоту. Значит, и у второго «контактера» еще те защитные блоки…

Хорошо, командир внял настойчивой просьбе не информировать сразу ЦУП, дождаться вечера. Карташов понимал: вечером станет еще веселее. И точно, мясное пюре оказалось вполне испорченным, а давешний тюбик ярко-алой помады – банальной флешкой, что Андрей в «теневом восприятии» увидел сразу. Так же, как сразу распознал вонь протухшей консервы. Прижатый к стенке Бруно искренне клялся всеми мадоннами сразу, что никакой помады не было и быть не могло, что это его личная флешка, и лишь Вельзевулу ведомо, что это было за наваждение.

Одним словом, настроение астробиолога и космического кулинара было мрачным. Зато в его блоге царили оптимизм и вера в светлое будущее.

«Интересны наши отношения с силой тяжести, – писал Андрей Карташов. – Ее направление вроде как не связано с Землей, а определяется работой электроракетных двигателей, которые включены постоянно. «Арес» повернут почти перпендикулярно к вектору тяги, и если бы солнечный ветер походил на земное облако, мы далеко не улетели бы. Потому что вся вытянутая конструкция «Ареса» развернута поперек направления движения… Ядерная установка, которая дает энергию двигателям, вынесена на тридцатиметровой штанге межпланетного буксира. Мы находимся в «тени» экрана радиационной защиты размером с наш жилой отсек, который повешен на ядерную установку. А от жесткого космического излучения нас закрывают баки с аргоном для двигателей, закрепленные на корпусе корабля. Поэтому ни у кого из нас радиофобии нет».

На самом деле Гивенс-младший и Пичеррили уже заключили пари на сроки, когда они из-за радиации лишатся возможности производить детей, красных кровяных телец в крови и как быстро после возвращения, если таковое состоится, лишатся самой жизни по причине лучевой болезни. Гивенс-младший в этом споре оказался бо́льшим оптимистом, чем шутник Бруно.

«Около месяца мы будем раскручиваться вокруг Земли, разгоняемые двигателем как огромный булыжник в гигантской праще, – писал Карташов. – Гравитация Земли в конце концов позволит нам разогнаться до гиперболической скорости. И тогда мы понесемся по космической дуге к Солнцу, чтобы, не долетев до него чуть менее 0,6 астрономической единицы, уйти к Марсу».

Но Жан-Пьер уже сообщил, что аргона в баках оказалось гораздо меньше необходимого запаса. По его прикидкам выходило, что болтаться им в космосе на этом запасе придется более двух лет. К Солнцу они, конечно, устремятся, но потом чуть ли не весь аргон уйдет на торможение, чтобы уклониться от светила. Командира и первого пилота тем не менее подобные расчеты нимало не смущали. Видимо, и Булл, и Аникеев были информированы больше остальных. А вот Гивенс-младший насчет запасов топлива и режима раскрутки сильно волновался и часто обсуждал эту тему то с Жан-Пьером, то с Бруно.

– Знает, собака, а молчит, – каждый раз после подобной беседы злился он. – Земля тоже знает и тоже молчит. Собака.

А еще их преследовала китайская «Лодка Тысячелетий». Ее полет оказался вовсе не испытательным. Неужели у них на борту живые люди? Проект ведь сырой, никого, кроме смертников, в этом гигантском гробу на Марс не пошлешь. В блоге Карташов на вопросы читателей отвечал, что, конечно, это очередная китайская мистификация, как и все, что они вытворяют в космосе. Достаточно вспомнить первый полет китайца. И тайконавт был, и корабль, и срисованный с «Союза» спускаемый модуль. Все было, только китайца в космосе не было. Ни одного стопроцентно подтверждающего кадра хроники. И очень много видеомонтажа.

Но «Лодка Тысячелетий» – не мистификация. И? Допустим, китайский корабль не затеряется где-то между орбитами, а достигнет Марса. И на борту там нормальный работоспособный экипаж. Тогда из-за чего все? Зачем они так рискуют? Из спортивного интереса опередить «белых людей»? Что за чертовщина на самом деле творится вокруг марсианского проекта?

А еще в блоге Андрей описывал забавные причуды членов экипажа. Бруно Пичеррили оказался весельчаком и педантом. Постоянно надушен тошнотворным парфюмом, хотя это запрещено. Любит готовить и совсем отстранил Андрея от штатных обязанностей космического кулинара.

Эдвард пишет стихи в стиле Эдгара По, то есть мрачные, сугубо мистические. Андрей как-то раз подъехал к нему с вполне дурацким предложением сочинить нечто жизнеутверждающее, поднимающее настроение. «Да-да, про потных женщин», – поддержал Карташова командир. Но Гивенс-младший был неумолим. «Марс! О, Марс! Это – трындец как хреново! Большой трындец», – объяснил он свою позицию.

Джон Булл исполнял кантри-песни. Знал он их великое множество. И голос имел изрядный, чуть ли не оперный баритон. Но вот со слухом дело обстояло далеко не блестяще. Наверняка его концерты можно было бы терпеть довольно долго, если бы не Жан-Пьер. Француз высадился на «Арес» вместе с электросинтезатором, который он именовал «орга́ном». Первые дни пытался соответствовать теме и наигрывал Жан-Мишеля Жарра, что еще как-то можно было вынести. Однако затем космическую музыку оставил и принялся выдавать французскую попсу. А на второй неделе полета примкнул к компании американцев и заделался клавишником у Булла. Вот когда Андрей оценил правоту завышенных требований медиков к психике космонавтов.

И было то, о чем Карташов никогда бы не написал в блоге и не сообщил ЦУПу. Там, за бортом, крутилась вокруг них Земля, то приближаясь, то снова удаляясь. И это было ненормально. Умом он все прекрасно понимал: эллиптическая траектория. Но организм кричал «караул». Не должна Земля болтаться как мячик. Не должна. Она ведь – твердь. Та самая твердь, на которой стоит вся природа человека.

На шестнадцатые сутки полета кое-что начало проясняться.

На общем собрании экипажа Джон Булл торжественно объявил, что завтра их ждет стыковка с заправщиком. Оказывается, заправочный корабль был запущен неделей раньше «Ареса» и все это время медленно раскручивался вокруг Земли, чтобы выйти в точку встречи. Сутки у них будут, чтобы заправить баки электроракетных двигателей аргоном, баки маневровых – метаном, а в складской модуль нанести всякого крайне необходимого барахла. Запасы воды и кислорода изначально у них были штатными, а вот все остальное надо будет «доложить».

«Ну не гад ли этот поэт-песенник? – думал Карташов. – Что было сразу не рассказать?»

Гивенс-младший отреагировал куда более резко:

– Джон, отчего я узнаю об этом в последнюю очередь? ЦУП ничего не сообщал, значит, о дозаправке ты знал заранее. Нам предстоит сложнейшая техническая операция! Выход в открытый космос…

Булл самодовольно усмехнулся.

– Всему свое время, парни. Кстати, о времени. Общее время полета сокращается на десять суток, не считая двух недель, выигранных на сокращении раскрутки. Нет необходимости раскручивать корабль до самой границы гравитационной сферы. Теперь идем на баллистическую. Будет разгонный кислород-метан-водородный блок.

– И куда нам вешать этот блок? – поинтересовался Бруно. – Себе на задницы?

– Робот заправщика смонтирует его на основании штанги «Ареса». Блок после отработки будет отстрелен. Никакого открытого космоса. Выход только для пополнения складских запасов и метана для маневровых. И, кроме того, – Булл снова усмехнулся, – по баллистической пойдем на самом оптимальном удельном импульсе. Это потребует некоторого перерасхода аргона. Только аргона у нас будет, как говорят в России, выше крыши. Вопросы есть?

«Китайцы, – подумал Андрей. – «Наверху» заранее знали о «Лодке» и подстраховались. Вот откуда спешка. Слава, но ты, что же, не мог предупредить? Намекнуть?»

Аникеев перехватил взгляд Карташова и шевельнул бровью: мол, не горячись. Зато вспылил Пичеррили:

– Проклятые китаезы, гореть им в аду, и всем их потомкам! Все из-за них! Из-за них погибли ребята из первого, застряли вторые, и нам теперь…

– Отставить истерику, – резко бросил Аникеев, и итальянец осекся на полуслове. – Решение о запуске дозаправщика откладывалось до последнего. Зато теперь мы в кратчайшие сроки окажемся на расстоянии миллиона километров от Земли, между гравитационными сферами Лапласа и Хилла. Все свободны, отдыхать. А вас, Джон, я попрошу остаться.

* * *

Старший инженер-конструктор Николай Цурюпа вышел из здания ЦУПа-М в прескверном расположении духа. Хотелось напиться. Не откладывая дела в долгий ящик, он свернул из ворот на Гагарина, дом 2, во всем известный гадюшник под названием «Магазин». Место это всегда вызывало у него ностальгию по советским временам, ибо в точности соответствовало. Грязная барная стойка, липкие столы, пельмени-сосиски и дешевая водка из мензурки с перерисованными делениями. И толстая буфетчица баба Клава. Которая тоже соответствовала в точности.

Когда он накатил две по сто и принялся вяло ковырять вилкой в пельменях, в гадюшник вошел не кто-нибудь, а полковник Алексей Кирсанов. Старый знакомец, еще по Военно-инженерному. Был он, впрочем, в штатском и, похоже, тоже настроен, потому что взял две по пятьдесят и пару сосисок с кетчупом. И подсел.

– Что невесел, Коля? – спросил он, поднимая стакан. – Давай за наших марсианцев.

– Да вот и не весел, Леха, – в тон ответил Цурюпа, чокнулся, выпил. – Клавочка, повтори! Хрень какая-то. Послали ребят на убой. Я с совещания. Наслушался. Почему нельзя было четыре года подождать? Ну, китайцы… да и хрен с ними, с китайцами! Не долетят, а долетят – там и кости оставят. Тако… Такое дело!

Выпили еще по одной, и еще. Цурюпа закурил, вроде отпустило, захотелось выговориться. Он оперся обеими руками о бурую клеенку и, подавшись вперед так, что чуть не уперся лбом в лоб полковника, горячо зашептал:

– Я ведь, Леха, такое дело, был в комиссии по испытанию ихнего посадочного модуля. Ладно, ясно, что толковых условий нет, Луна – не Марс, компьютерное моделирование – такое дело, но стенд испытывательный… испытательный… амеры сделали отменный. Короче, никуда ихний модуль не годится. Нельзя им на посадку, разобьются. Верняк – разобьются…

– Нельзя, а придется, – лаконично ответил Кирсанов.

– Это почему?

– Про «Призрак-пять» слыхал?

– Не…

– И правильно. Топ-сикрет. Его еще в тринадцатом году марсоход засек. Вот тебе и сыр-бор.

– Инопланетяне? – севшим голосом вопросил Николай. – Слушай, давай еще по одной.

– А давай. Насчет инопланетян точно неизвестно. Но прошла утечка, и возбудились все. А объект еще и пульсирующий. Появляется с определенной частотой и исчезает. Смекаешь? А ну как исчезнет насовсем?

– Вот такое дело… Слушай, я схожу отолью, а ты мне потом в подробностях – что за объект, как…

– Сходи.

Цурюпа неуверенно выбрался из-за стола и устремился в сортир. Кирсанов не мешкая извлек тонкую стеклянную трубку и вытряхнул из нее в рюмку собеседника каплю зеленоватой маслянистой жидкости.

## 4. Дозаправка с последствиями. Сергей Слюсаренко

Инженер, бледный и в холодной испарине, вышел из туалета. Цурюпа сильно нервничал, запах туалетной хлорки, отбелившей края его брюк, сильно раздражал. Николай опустился обратно за столик.

– Ну что, выпьем за покорение космоса? – предложил Кирсанов.

– Святое, – ответил Николай. – Хотя надо бросать пить. Водка вон зеленая… Скоро чертики зеленые появятся.

– Ну, поехали!

– Эх! – Цурюпа залпом опрокинул свою рюмку. – А вот скажи мне… – начал было он, но замолк, посмотрел обиженно на полковника и с размаху упал лицом в тарелку с пельменями.

Брызги сметаны полетели на пиджак Кирсанова. Тот брезгливо поморщился и нажал кнопку на передатчике, спрятанном во внутреннем кармане. Немедленно к столу подошли двое в штатском. Они так тщательно скрывали свою выправку, что она была заметна издалека.

– Это он?

– Он, – ответил Кирсанов. – У вас есть час, чтобы доставить его в «Ангар».

– Успеем.

Цурюпу подхватили под руки и вынесли из зала.

* * *

– Итак, Джон, сейчас нас никто не слышит, и я бы хотел задать вам вопрос. – Аникеев нервничал, поэтому его голос был излишне спокойным и жестким.

– Да, конечно.

– С какой стати вы берете на себя функции командира корабля? Кто позволил вам собирать торжественные собрания и выполнять мои функции? Кто вас уполномочил сообщать о грузовике?

Булл казался совершенно безмятежным.

– Во-первых, я получил эту информацию от НАСА и вправе сам распоряжаться ею. Во-вторых, я не понимаю, почему должны нарушаться идеи паритета, заложенные в основу экспедиции именно по требованию агентства? В конце концов, вы должны помнить, сколько денег потратили Соединенные Штаты Америки на организацию нашего полета…

– И что же вы хотите этим сказать? – уточнил Аникеев.

– Во имя успеха мы должны вести полет в соответствии с инструкциями, полученными мной на Земле.

– А стыковаться с грузовиком вы будете по каким инструкциям? Идите, не отвечайте, я и сам знаю. Считайте, что я вас предупредил о некорректном поведении.

Булл молча покинул кокпит. Командир какое-то время собирался с мыслями, а потом включил внутреннюю связь.

– Андрей, пожалуйста, – обратился он к Карташову. – Ты, Пичеррили, Жобан, давайте ко мне через пять минут.

Потом командир вызвал ЦУП-М. Дежурный сообщил, что все параметры в норме, телеметрия поступает, грузовик идет штатно, и по просьбе Аникеева по закрытому каналу соединил с Пряхиной.

– Добрый день, Ирина Александровна, как обстановка? – совершенно не по уставу поздоровался Аникеев.

– Здравствуйте, Слава, все хорошо, спасибо. Что случилось?

– Скажите, у вас там что? – не выбирая слов, спросил Вячеслав. – Москва и Хьюстон тянут каждый на себя? Почему связь идет по раздельным каналам? У меня из-за этого уже проблемы с дисциплиной.

– Не беспокойтесь, Слава, обычные издержки большой международной программы. Мы всеми силами ищем способ избежать конфликтов.

– Подтвердите мои полномочия как командира корабля и руководителя экспедиции, – спокойно попросил Аникеев.

– Вы уверены, что хотите этого? – неожиданно ответила Пряхина.

– Как никогда.

– Подтверждаю. Код подтверждения УК-1323453. Следуйте инструкциям, если вы готовы на себя взять полную ответственность.

– Принимаю. Спасибо, – ответил Аникеев и добавил: – Я хочу вернуться. И желательно с Марса. Конец связи.

Командир набрал код подтверждения на компьютере. Открылась дверца сейфа с пистолетом. Аникеев взял оружие в руки, убедился, что оно заряжено, и снова убрал его в сейф.

Пискнул зуммер – прибыли члены экипажа.

– Итак, друзья, нам предстоит первая серьезная процедура. У Карташова реального опыта стыковок нет. А вы, Бруно и Жан-Пьер? Ваши послужные списки я видел, теперь хочу спросить, как вы сами оцениваете свою подготовку? У вас реальные навыки или это все… филькина грамота?

– Что значит «филькина грамота»? – не понял Бруно.

– Бруно, ты стыковку на тренажере сколько раз проходил? – не стал вдаваться в семантику командир.

– Я не считал. До тех пор, пока не стало получаться. Это в ручном режиме.

– Жан-Пьер?

– Только автоматическая, – честно признался француз с кислой миной.

– Тоже ничего. Итак, вот молитвы, последовательность процедур, всем повторить. До стыковки два часа.

– Но ведь Джон говорил, что через сутки… – удивился Жобан.

– Булл пользовался непроверенными данными и ввел в заблуждение команду. Идите, готовьтесь. А ты, Андрей, останься…

* * *

– Что за хрень, скажи мне? – Аникеев никак не мог успокоиться после разговора с Буллом. – Откуда у американца оказалась своя линия связи? Ты же должен знать полет по секундам. И вдруг делаешь большие глаза, словно прибытие грузовика для тебя новость! Чем ты занимаешься все время? Картинки рассматриваешь? Пойми, мы одни теперь. Никакой ЦУП уже не в силах что-либо изменить.

– Но я и вправду ничего не знал. Ты же сам понимаешь, нас натаскивали на ситуации, но о реальной программе мы знаем не больше журналистов!

– А запросить после старта инструкцию? Ладно, нечего дуться. Приказываю. Перепиши у меня полную полетную информацию, заставь каждого выучить ее наизусть. Немедленно. Пока будет идти стыковка, пусть все праздношатающиеся не на балалайках бренчат, а учат! Развели демократию.

– Но ведь…

– Да! Именно! Пусть в скафандрах читают!

– Хоть отжиматься не надо, – буркнул Карташов.

– Отжиматься заставлю на Марсе… Выполнять! И отключить все автономные каналы связи! Немедленно!

– Но я… – попытался возразить Карташов.

– Именно ты!

Карташова как ветром сдуло. Аникеев открыл шкаф с рабочим скафандром. После аварии на МКС стыковки проводили исключительно в гермокостюмах.

* * *

– Слава, сближение штатно, идем в автоматическом режиме. – Управляющий стыковкой из ЦУПа был спокоен. – Приготовьтесь. Наберите команду причаливания. Выдавайте только по нашему сигналу. Команда EР-23-145 в четвертой ячейке.

– Понял, набираю, – ответил Аникеев.

– Двадцать три, а не тридцать два! Двадцать три!!! – голос с Земли поправил командира. – Да, теперь нормально.

– Приемник промелькивает.

– Что? Не понял, Слава.

– Промелькнул приемник, помехи. Тангаж ушел на два градуса.

Стыковка шла, как на тренировке.

– Нормально, сейчас отработает тангаж. Приготовьтесь ввести команду.

– Ввожу, – подтвердил Аникеев и нажал «Enter» на крупной клавиатуре, рассчитанной на работу в гермоперчатках.

– Слава, телеметрии у нас еще нет, но, я думаю, тангаж отработало. Скорость пять, расстояние семьдесят. Сближаетесь штатно.

Инженерная группа – Бруно и Жан-Пьер – следили за данными по всем каналам.

– «Топазы», переходите на узкий угол.

Картинка на дисплее резко поменялась, словно грузовик скачком приблизился к кораблю.

– Так, все идет нормально. Слава, сейчас все приоритеты мы передаем тебе. При необходимости перехода на ручной – тебе решать. Если что, процедуру ухода по иксу разрешаем! Только не забудь ввести подтверждение, потому что такой уход автоматически блокируется, понял?

– Понял, понял. – Аникеев кивнул, хотя никто его сейчас в ЦУПе не видел, все дисплеи были переключены на данные стыковки.

Тут в очередной раз мигнул экран, по нему словно пробежала волна помех, и грузовик внезапно ушел влево и вниз.

– ЦУП, у нас уход выше нормы, перехожу на ручное, автоматика не отрабатывает, – сообщил Аникеев.

Подтвердив команду перехода, Аникеев плавно тормознул «Арес», доведя скорость сближения до минимума. Пальцы привычно легли на манипуляторы-джойстики. Нос корабля резко ушел вправо.

– Твою мать! – рявкнул Аникеев и, отстегнув манжеты, сбросил перчатки, которые мешали работать с манипуляторами.

– Слава, ты что? – немедленно отозвался Карташов. – Если разгерметизация…

– В случае разгерметизации Бруно возьмет управление на себя. Сиди спокойно.

Точными движениями Вячеслав стал выравнивать и подводить к стыковочному узлу корабль.

– Есть касание, молодцы «Топазы», – сообщил ЦУП. – Есть сцепка. Очень мягко коснулся, класс. Пока нет телеметрии по грузовику, как там стягивание идет. Подождите секунду. – После паузы ЦУП добавил: – Все. Закрываем процедуру. Все штатно.

Аникеев потянулся в кресле.

– Ну что, господа, все в порядке? Можете снимать гермокостюмы.

– Сейчас я остальной команде передам. – Карташов протянул руку к кнопке общей связи.

– А не спеши! Пусть поучат документы. Меньше времени на глупости останется.

Через пятнадцать минут командир вплыл в общую кабину, где в ложементах расположились американцы. Они и вправду читали с ридеров полную программу полета.

– Ну что расселись, господа? – со смехом спросил командир. – Пора готовиться к работе.

– А что? Уже? – Булл первым открыл забрало шлема.

– Да давно уже. Я думал, вы по пеналам разлетелись.

– Странно, что ты так думал, – отозвался Эдвард Гивенс.

– Так, экипажу, согласно штатному расписанию, готовиться к разгрузке. Готовность один час. Карташову и Буллу ассистируют с «Орланами» Гивенс и Жобан. – Аникеев включил общую связь, чтобы его команды слышали все. – Бруно, прогони скафандры еще раз перед тем, как будут их надевать. Да, я знаю, но повтори всю процедуру принудительно.

В скафандры облачились достаточно ловко. Правда, Жобан, как всегда, расцарапал свой длинный нос, просовывая голову в шлем.

– Вот видишь, Бруно, а взяли бы в экипаж китайца, он бы носа не поцарапал! – пошутил Карташов.

– Не переживай! – весело отозвался Бруно. – Если так дальше пойдет, то у нас тут в каждом «Орлане» по три китайца уместится, и еще десять в грузовом отсеке будут шить кроссовки.

* * *

Через четыре часа все работы были закончены. Булл, перекачав метан, проверил герметичность клапанов и отсоединил заправочные шланги. Все было сделано точно по инструкции, и никто не заметил, как после отсоединения клапан на танке грузовика намертво заклинило твердым метаном, запечатав не полностью опорожненный бак. С доставленными грузами решили разобраться потом, сейчас нужно было избавиться от громадной пустой бочки, в которую превратился грузовой корабль.

ЦУП без промедления дал команду на отстыковку. «Арес» выходил из тени Земли, следовало готовиться к маневру выхода на новую траекторию.

Тихо, мягко и без толчков грузовик отсоединился от корабля и медленно, практически незаметно стал отставать от «Ареса».

– Булл и Гивенс, пора потрудиться. Пожалуйста, просчитайте импульс перехода на баллистическую с учетом изменения массы. Проверить реальную массу.

– Командир, зачем проверять? – Гивенс, гений математики, больше верил цифрам, чем реальности. – У нас по накладным точно известен вес даже с учетом дозаправки и дозагрузки.

– Как говорил ваш Рейган, «доверьяй, но проверьяй». – Аникеев скорчил мину, видимо, пытаясь изобразить легендарного политика. – Даю разрешение на пробный импульс. Отстрелить тестирующую массу. Тест готов?

В качестве теста использовался мусорный контейнер, заранее взвешенный и запакованный в утилизационную оболочку. Отстреливался он точно выверенным импульсом, так что потом по изменению скорости корабля легко можно было высчитать точную массу. Через минуту данные по массе были получены.

– Что-то не то… Откуда двести килограммов лишних? – Гивенс озадаченно изучал цифры на мониторе.

– Ну, лишнего закачали при заправке, – встрял Карташов.

– Гивенс, сколько времени понадобится для расчета импульса двигателей?

– Да, piece of cake, кэп. – Гивенс немедленно забарабанил по клавиатуре компьютера.

– Ну, пис так пис. Готовимся к эволюции.

Первым на солнечную сторону вышел «Арес». Следом за ним, на расстоянии нескольких сотен метров, тащился пустой грузовик, которому так и суждено было болтаться на высокой орбите, пока тормозной импульс на остатках метана не переведет его на снижение и обломки не сгорят в небе над Тихим океаном.

Солнце начало нагревать корпус «Ареса», который отозвался легким потрескиванием обшивки. Корпус грузовика нагревался тоже. И замерзший заблокированный клапан метанового бака.

– Внимание ЦУП, у нас нештатная ситуация, грузовик начинает вращаться. – Сообщение Аникеева в ЦУПе прозвучало как гром с ясного неба.

– Скорость вращения?

– Пока около оборота в минуту. ЦУП, видим струю конденсата в районе заправочного клапана.

– Расстояние пока не вызывает опасений, следуйте программе.

Но вскоре полностью оттаявший клапан пришел в движение и, захлопываясь, не смог стать в штатную позицию. Струя метана вынесла клапан и оторвала заправочный шланг. Шланг, завертевшийся в бешеной пляске, ударил по кислородному баку, и через мгновение струя газа из пробитого отверстия бросила грузовик прямо в сторону «Ареса». Расстояние между кораблями стремительно сокращалось. Не задумываясь, Аникеев ударил кулаком по кнопке тревоги. Команда, немедленно надев гермокостюмы, заняла свои места.

– ЦУП, расстояние сокращается, необходимо менять орбиту. – Аникеев мысленно проигрывал варианты, и решение казалось ему очевидным. – Через несколько минут возможно столкновение.

– «Топазы», уходите вниз, приказываю тормозить, – раздался голос Пряхиной. – Сходите на низкую орбиту. Миссия отменяется.

– У нас запас по ресурсам! – попытался возразить Аникеев.

– Приказ сходить.

– ЦУП, вас не слышу, – пошел на классическую уловку командир.

– Не ври, Слава, слышишь ты меня хорошо.

– Вас не слышу! – повторил Аникеев. – Главная антенна повреждена, жду приказаний. ЦУП, ответьте.

Выключив связь, командир отдал приказ:

– Всем приготовиться! Гивенс, введи данные на подъем орбиты!

– Но перегрузки будут выше нормы! – Гивенс смотрел на цифры своего монитора округлившимися глазами.

– Вводи данные! Мы летим!

– Есть, командир.

Струя из сопла жидкостного ракетного двигателя прорезала черное пространство позади «Ареса». Сначала казалось, что ничего не меняется, но вот корабль начал неспешно уходить с линии, соединяющей трассы «Ареса» и грузовика. Неумолимая сила вдавила космонавтов в кресла. У Жобана из расцарапанного носа потекла кровь. Аникеев, когда от перегрузки у него стало темнеть в глазах, успел отследить данные по траектории – корабль медленно и неотвратимо удалялся от Земли. Красная кривая реального движения уже почти совпала с расчетной зеленой. Бахнули пироболты, и наступила тишина.

* * *

Ирина Пряхина нервничала. Она уже несколько раз оправляла костюм и никак не могла решить, уместен ли шелковый шарфик на сегодняшней встрече с президентом.

– Господин президент, разрешите, – начала она доклад, как только села за стол напротив главы государства.

– Успокойтесь. – Президент открыл папку с материалами по экспедиции. – Скажите, что произошло?

– Мы потеряли связь после того, как на грузовике случилась авария.

– Экипаж погиб? – Голос президента дрогнул.

– Из-за неподчинения приказу.

– Извините. Мне сейчас неважно, кто виноват, вы начинаете оправдываться слишком рано. Что надо для того, чтобы вы выяснили судьбу экспедиции?

– Экипаж получил приказ выходить из программы. Слишком рискованная была ситуация. Но сначала пропала голосовая связь, а потом мы полностью потеряли контакт с бортом.

Тут зазвенел один из красных телефонов. Президент недовольно поморщился, но, понимая, что такое возможно только в крайнем случае, поднял трубку.

– Да. Что?!

Президент удивленно взглянул на Пряхину и произнес:

– Это вас.

## 5. У всех свои сложности. Николай Романов

Пряхина судорожным движением коснулась шарфика и протянула было руку к телефонной трубке, однако насмешливый взгляд главы государства остановил ее.

– Вы что, Ирина Александровна, в самом деле считаете, что вам могут звонить по телефону президента?

Он издевается, подлец, поняла Пряхина. Сексист проклятый!

Она давно догадывалась, как к ней относится гарант Конституции. С той самой поры, как прошла эйфория от назначения на столь высокую должность.

Да и не трудно догадаться! Поймай пару раз косые взгляды министра обороны и секретаря Совета безопасности, и все поймешь.

В России женщине работать с военными – все равно что ходить по лезвию ножа. Если ты, конечно, не член Комитета солдатских матерей. Да и там вся работа – ходьба по лезвию… И даже не ножа – бритвы!

Но не водку же с ними вместе пить на охоте или в бане!

Кстати, и Быков спит и видит себя в ее кресле…

Между тем президент снова взялся за телефонную трубку.

– Вы не ошибаетесь? – сказал он и некоторое время молча слушал, барабаня пальцами по крышке стола. Потом повесил трубку и снова глянул на Пряхину: – Я выразился точно, это вас, – он сделал ударение на последнем слове. – Именно вас придется считать виновной в случившемся, если связь с кораблем не восстановится. И, видит Бог, я без колебаний отдам вас на съедение военным! Они с самого начала были недовольны этим назначением. И никто вам не поможет! Глава Совета по космонавтике, допустивший такую катастрофу, должен быть снят с должности. Общественное мнение слова поперек не скажет, даже эти ваши… – пару секунд он явно подбирал ругательное слово, но закончил вежливо: – Даже ваши феминистки.

Пряхина уже взяла себя в руки.

– Я вам обещаю, господин президент, что будут приняты все меры для того, чтобы восстановить связь с «Аресом-один». Более того, я уверена, что вся аппаратура в порядке. Проблема не со связью, а с дисциплиной экипажа. И я предупреждала, что и сам Аникеев, и его подчиненные не годятся для выполнения поставленных задач.

На физиономии президента возникло нечто похожее на понимание, но он только махнул рукой:

– Вы свободны!

Пряхина, теребя шарфик, шагнула к двери. Ей очень хотелось оглянуться, но черта с два этот индюк увидит ее растерянность.

Не век же Аникеев будет молчать. И у него, и у экипажа родные остались на Земле. Ни один нормальный человек не допустит, чтобы они волновались.

Вот только какую информацию, интересно, доложили президенту, если он позволил себе продемонстрировать свое настоящее отношение к главе Совета по космонавтике? И кто ему звонил?

* * *

Марк Козловски, глава правления «GLX Corporation», выключил панель, висящую на противоположной стене кабинета, убрав сияющего корреспондента, с энтузиазмом вещавшего о старте «Ареса-один», и выругался.

Работнички, мать вашу! Тоже мне, международная программа! У семи нянек дитя без глаза! Сначала позволили угробиться Тулину и Джонсону, потом подвесили на орбите дублирующий экипаж, а в результате вся подготовка псу под хвост. Вечно у них одно и то же! Соотечественники деда ухлопали четверых при посадке «Союзов», а соотечественники самого Марка – аж четырнадцать человек на «Челленджере» и «Колумбии»! Гробокопатели!

Он снова выругался и нажал кнопку интеркома:

– Сьюзи! Вызовите ко мне, пожалуйста, мистера Перельмана! Немедленно!

– Будет сделано, мистер Козловски! Сейчас разыщу!

Тонкий голос секретарши взбесил Марка еще больше.

Дрянь голубоглазая! Только бы денег урвать побольше, а работать конь будет… Впрочем, тут он не прав. Сьюзи никакого отношения не имеет к случившемуся. А с Перельманом сейчас разберемся!

Через десять минут начальник специального отдела сидел в кресле для посетителей. За гостевой столик его не пригласили и чашку кофе не предложили. Это немало говорило о характере предстоящего разговора, но выглядел Перельман спокойным. Как будто ему нечего было опасаться… Ну-ну, сейчас ты у меня заволнуешься!

– Слышали про «Арес»?

– Конечно, слышал, босс! – Перельман пожал плечами. – Космонавтика и в наше время все еще рискованное предприятие. Исследования – вообще занятие рискованное.

Козловски с трудом сдержал рвущуюся из души ярость.

– Я не исследователь, мистер Перельман. Я – бизнесмен. И привык, что вкладываю деньги в расчете на возможную прибыль. А тут прибылью и не пахнет! Даже возможной!

Начальник спецотдела позволил себе понимающую улыбку.

– Вы не правы, босс. Ничего не изменилось!

– Не изменилось? – Козловски шарахнул кулаком по столу так, что подпрыгнул ноутбук. – Один наш агент остался на Земле, другой болтается на околоземной орбите и думать забыл про Марс.

– А третий отправился к Марсу.

– Что?! – Козловски поперхнулся.

– Мы нашли подход к одному из членов экипажа Аникеева. На всякий случай! Для подстраховки. Похоже, старались мы не напрасно.

Козловски откашлялся и почувствовал, как бушевавшая в нем ярость отправилась на покой.

Все-таки не зря он пригрел когда-то этого скользкого типа! Интуиция не обманула. А может, они все такие, приехавшие из России? Такие же, как его, Козловски, дед, урожденный одессит, сумевший практически с нуля создать «GLX»?..

* * *

Ира Пряхина родилась в городе на Неве и все детство провела на Васильевском острове, в Гавани. Родители, инженеры Балтийского завода, в дочке души не чаяли, поскольку девочка сызмальства проявляла интерес к точным наукам. Сверстницы ее играли в куклы или прыгали через скакалку, а Ира еще в начале каждого сентября запоем прочитывала учебники. Поэтому никто из знакомых не удивился, когда Ирочка поступила в физико-математическую школу № 30, а окончив ее, стала студенткой аэрокосмического факультета Ленинградского военно-механического института, который в прошлом веке зарубежная печать называла «осиным гнездом советских ракетчиков». Красный диплом она получила по специальности «Информационно-измерительная техника и технологии» и еще при прохождении производственной практики была замечена руководством одного из отраслевых конструкторских бюро, куда и пришла работать по окончании Военмеха. Новые знания, новые научные достижения, участие в разработке систем обеспечения международного проекта «Арес»… Помимо светлой головы, у Пряхиной обнаружился еще и немалый административный талант. Оказалось, она способна организовать людей так, чтобы нужный результат достигался с наименьшими затратами. Молодой ученый стремительно зашагала по ступеням карьерной лестницы, и опять же никто не удивился, когда уже к сорока трем годам судьба занесла Ирину Александровну в кресло главы Совета по космонавтике при президенте России.

В общем, Пряхина была лучшим примером того, что может совершить женщина, находящаяся в равных стартовых условиях с мужчиной, – то есть не рожающая детей и не отвлекающаяся на их выращивание и воспитание.

Неудивительно, что феминистские группировки, обретшие в десятых годах двадцать первого века немалый вес в политике, считали ее своим знаменем.

Ирина и сама считала себя знаменем феминизма. Пока не встретилась с Лиангом Цзунчжэном.

* * *

Объект «Ангар» не входил в состав Центра управления полетами, и потому мало кто из цуповцев знал, что за здание расположено неподалеку от них. Оно совершенно не походило на своего тезку, показанного когда-то в американском фильме «Ангар-18», – труба пониже и дым пожиже! – но было не менее засекреченным, и сюда не впустили бы даже советника по космонавтике Пряхину.

Однако полковника Кирсанова впустили. Стоило ему приложить к сканеру вытащенную из портмоне карточку, как замок щелкнул.

– Заносите!

Двое в штатском выволокли из машины бесчувственное тело Николая Цурюпы, протащили сквозь дверной проем и оказались в не слишком длинном коридоре. Коридор был пуст. По обеим сторонам его тянулась череда дверей со сканерами. Никаких табличек возле них не наблюдалось.

Карточка Кирсанова открыла еще один замок.

– Вперед!

Цурюпу внесли в помещение и уложили на медицинский стол, окруженный аппаратурой.

Полковник позвонил по мобильному, и вскоре в кабинете появился человек в белом халате.

– В нем изрядно водяры, – сказал полковник. – Не меньше трехсот грамм.

– Почистим, – буркнул врач. – Вы пока посидите в гостевой.

Трое вышли в коридор, с помощью кирсановской карточки преодолели очередную дверь и угнездились на стоящих в комнате диванах. Двое в штатском принялись обсуждать результаты последнего тура чемпионата России по футболу. Кирсанов сидел молча.

Через какое-то время врач приоткрыл дверь:

– Можно переносить его.

Трое поднялись, проследовали за врачом к лежащему на столе телу и перетащили его в очередное помещение.

Уложили на покрытое синим поролоном ложе, один конец которого заканчивался никелированным цилиндром, окруженным множеством тонких кабелей. Сдвинули ложе так, что голова инженера оказалась внутри цилиндра. Грудь Цурюпы опоясал широкий ремень. Меньшими ремнями пристегнули к ложу руки и ноги.

Врач захлопотал вокруг установки. Вспыхнули индикаторы, послышалось негромкое гудение.

– Возвращайтесь в гостевую, – сказал полковник.

Двое вышли в коридор. Полковник глянул на врача:

– Код обработки зэ-эр двенадцать двадцать пять.

Врач снова обратился к пульту управления.

Гудение чуть усилилось. Тело на ложе содрогнулось, попыталось выгнуться дугой. Ремни спокойно выдержали этот натиск. Потом гудение стихло. Инженер успокоился…

Через пять минут он снова полулежал на заднем сиденье машины. Один из сопровождающих достал из бардачка початую бутылку «Флагмана», нажал пальцами на щеки инженера и принялся лить водку в открывшийся рот. Цурюпа заворчал, но послушно несколько раз глотнул.

Еще через десять минут его, спотыкающегося, но уже определенно держащегося на ногах, втаскивали в квартиру одного из домов жилого микрорайона. Вокруг суетилась жена Цурюпы.

– Что с ним, Алексей Петрович?

– Перебрал чуть-чуть, Светлана Пална, – отвечал Кирсанов. – Проблемы у нас на работе. Ничего, к утру проспится…

Пьяного уложили в постель, и спасители отбыли.

«Хороший ты был инженер-конструктор, Коля, – подумал полковник, выходя из подъезда. – Впрочем, до поры до времени еще и побудешь им…»

Он попрощался с остальными и отправился восвояси.

* * *

Взбесившийся грузовик давно остался позади. А может, уже, сходя с орбиты, горел в плотных слоях атмосферы над Тихим океаном.

Впрочем, убедиться в этом сейчас было затруднительно: все отсеки корабля погрузились в кромешную тьму, которую не разрушал ни один работающий дисплей.

Аникеев пошевелился.

Вроде бы кости были целы, хотя тело все еще ныло от перенесенной перегрузки.

Со второй попытки командир нащупал тумблер аварийного освещения. Загорелись плафоны.

Рядом тоже зашевелились.

– Дьябло! – послышался хриплый голос Бруно.

– Экипаж? – сказал Аникеев. Вернее, хотел сказать. Не получилось: горло запаковал ком размером с кулачище. Так, по крайней мере, казалось…

Аникеев прокашлялся и повторил:

– Экипаж?

– Первый пилот в порядке, – послышался голос Булла.

Остальные тоже отозвались, только Жан-Пьер сначала сказал:

– Царапина на носу, – и добавил: – Остальные органы в порядке.

Послышались смешки.

«Похоже, пронесло», – подумал Аникеев.

– Атмосфера в кабине?

– Давление в норме, – сказал Гивенс. – Температура – шестьдесят четыре… Восемнадцать по Цельсию. Можно снять шлемы и прочее.

Члены экипажа принялись стягивать с себя гермокостюмы.

– Теперь я знаю, как себя чувствуют финики, спрессованные в пачке, – заметил Карташов.

– Связь с Землей?

После короткой паузы Гивенс доложил:

– Связь отсутствует, командир. По всем каналам.

«Похоже, не пронесло», – подумал Аникеев.

– Можете определить причину?

Все затаили дыхание.

– Завис центральный бортовой компьютер.

«Хорошо, что у СЖО свой», – подумал Аникеев.

– Справишься?

– Конечно.

Через пару минут на борту корабля вспыхнуло штатное освещение, и командир отключил аварийное.

– А теперь, Эдвард, определись с параметрами нашей орбиты, после чего немедленно заблокируй каналы телеметрии на Землю.

– Ты что, Слава! – воскликнул Карташов. – Волноваться будут!

– Родственникам пока все равно ничего не сообщат. А иные-прочие пусть поволнуются. Не сахарные – не растают!

У Гивенса приказ возражений не вызвал.

– Каналы телеметрии заблокированы, – доложил он вскоре. – Орбита близка к расчетной. Небольшая коррекция – и прибудем точно к месту встречи с Марсом.

– Что ж, господа… – Аникеев добавил в голос толику торжественности. – Нас можно поздравить!

Ответом ему были одобрительные возгласы.

– Нам надо поговорить, командир, – сказал Гивенс, когда все занялись повседневными делами.

Он выглядел растерянным.

– Слушаю тебя, Эдвард.

– Дело в том, что перегрузки такого уровня не могли подвесить бортовой компьютер. А значит, это было сделано умышленно.

– Ты полагаешь, кто-то из наших?

– Не уверен. Но прежде чем «отрубиться» от перегрузки, я кое-что видел…

## 6. Призраки космоса. Павел Амнуэль

– Вообще-то, я тоже, – немного помолчав, сказал Аникеев.

– Ты? – поразился Гивенс.

– Если что-то существует реально, почему бы этого не увидеть двоим или всем? – резонно заметил командир. – Если, конечно, видели мы одно и то же. Итак?

– Ну… – протянул Гивенс. – Видел я краем глаза, так что… Фигура человека… в темном… просто силуэт, скорее… я уже почти и не видел из-за перегрузки, в глазах зеленые пятна, и когда промелькнул силуэт, я подумал… Черт, ничего я не успел подумать, как раз отрубился. Он… если это был человек, а не обман зрения… быстро прошел в сторону шлюза…

– Почему сразу не доложил? – сухо поинтересовался Аникеев, пристально вглядываясь в лицо Гивенса-младшего и пытаясь понять, что тот чувствовал тогда… и что чувствует теперь, рассказывая. Понять это было важно, ощущения в момент потери сознания (кому это понимать, если не ему?) сильнейшим образом влияют на то, как мозг интерпретирует вполне, возможно, тривиальные зрительные впечатления.

– Я вообще не собирался докладывать, – выпалил Гивенс, и Аникеев едва заметно кивнул – разве сам он поступил не так же? – Прошу прощения… Мало ли что могло… Но потом завис компьютер, и я решил: доложу командиру. Подумал: отругает, но…

– Правильно поступил, – сказал Аникеев. – И, похоже, видели мы с тобой одно и то же, а значит, явление было скорее всего объективным, а не плодом фантазии.

– Ты тоже…

– Видимо, я оставался в сознании дольше других, – продолжал командир. – У меня просто опыта больше… Темный силуэт, да… Прошел в сторону коридора к шлюзовым камерам. Но я, еще не потеряв сознание, решил, что это зрительная иллюзия, потому и не стал ни с кем говорить на эту тему.

– Но почему?..

– Почему решил, что иллюзия? Видишь ли, силуэт возник из стены, а не вошел в дверь.

– Черт!..

– И вышел тоже не в дверь, а в стену…

– Как в дурном фильме, – пробормотал Гивенс.

– Не совсем, – покачал головой командир. – Фильмов о призраках я насмотрелся, жена любит, вот и приходится иногда… Нет, этот… гм… человек не исчезал в стене постепенно, как положено нормальному привидению, а пропал мгновенно, будто его выключили.

– Голограмма?

– Об этом я подумал потом, а тогда просто зафиксировал.

– Думаешь, это реально?

– Голограмма? Не знаю, я не специалист в технике голографии и три-дэ-проекций. Вопрос: если это так, то зачем? Кому нужно? Из наших, кстати. И толк какой? Голограмма не может действовать на материальные предметы, это смешно.

– Возможно, – высказал предположение Гивенс, – кто-то еще видел это и молчит? Я бы тоже молчал, да и ты, командир.

Аникеев кивнул.

– Попозже, – сказал он, – я поспрашиваю. Сейчас просто примем к сведению. И еще… Эдвард, если увидишь… краем глаза…

– Конечно, командир. Доложу сразу.

* * *

Быкова подняли с постели в три часа ночи. Голос оперативного дежурного был вызывающе бодрым, и Быков с раздражением подумал, что сам же подписал распорядок дежурств, по которому на ночные ставили самых закоренелых «сов», для которых ночь – лучшее время суток. Второй мыслью было: что? Что случилось?

Успела промелькнуть и третья мысль: наверное, включилась передача телеметрии с «Ареса», что еще могло заставить дежурного разбудить руководителя научной программы в такое… гм… раннее время?

– Докладываю, – вещал дежурный голосом Левитана, объявлявшего о взятии Киева советскими войсками, – объект «Призрак-пять» активизировался. Согласно наблюдениям в ближней ИК-области, а также в двух радиодиапазонах, объект переместился после последнего включения на…

– Стоп, – окончательно проснувшись, сказал Быков. – Я понял. Буду через двадцать минут. Все обработанные данные – на мой пульт.

– Слушаюсь, – отрапортовал дежурный, и Быкову почудилось, что он еще добавил «сэр», чего, конечно, быть не могло.

В центральном зале ЦУПа за мониторами сидела лишь дежурная группа – восемь операторов, каждый из которых анализировал свою часть поступавших с антенн телеметрических данных.

– Что «Арес»? – бросил Быков Веденееву, проходя к своему рабочему месту.

Веденеев, один из лучших операторов космической связи, работавший еще с программой «Мир», а затем с первой Международной, ответил, не отводя взгляда от экрана, по которому ползли колонны цифр, будто сомкнутый строй чьей-то армии. Может, и своей – если данные были благоприятны.

– Нуль, – сказал Веденеев. – С двадцати трех тридцати семи не поступают данные даже с аварийки. И это внушает оптимизм.

– Оптимизм? – с подозрением спросил Быков, останавливаясь и вглядываясь в числа. Это не были сплошные нули, но определить с ходу, чему соответствует каждое число, Быков не мог.

– Конечно, – уверенно сказал Веденеев. – Это означает, что телеметрия отрубилась не в результате поломки или более крупной аварии на борту. Полный пакет можно отключить от передачи только с пульта центрального бортового компьютера, причем никто не может это сделать без прямого приказа командира. Значит…

– Что визуалка?

– «Арес» в поле зрения шестнадцати телескопов, в том числе трех орбитальных. Идет практически точно по курсу.

– По курсу к…

– К Марсу, конечно. Если судить только по визуалке, то все в полном порядке. Видно было, как отработали маршевые – ровно столько, сколько нужно.

– Грузовик?

– Ну, это же вы сами…

Быков кивнул. Да, это он и сам видел, спросил по инерции. Грузовик, едва не протаранивший «Арес», сейчас никак не мог угрожать кораблю, вышедшему на гиперболическую траекторию.

– Визуально, – продолжал Веденеев, повторяя данные вечернего рапорта, и без того хорошо известного Быкову, – на борту «Ареса» не наблюдалось никаких взрывных явлений, оптических вспышек, ничего. Потому я и говорю, что полный отказ телеметрии – дело рук экипажа, который по каким-то причинам…

– Каким-то! – воскликнул Быков. – Да, черт возьми, по вполне понятным! К Марсу они захотели, вот что! Их собирались снимать с орбиты и возвращать на Землю, потому они и решили…

– Вот оно что! – не удержался от восклицания Веденеев, не знавший, конечно, о том, что происходило в высших управленческих кабинетах в последние часы. – Тогда… Но это все равно такое нарушение… Когда они вернутся, их просто вышвырнут из профессии!

– Если вернутся, – механически поправил Быков. – Если вернутся, никто им и слова не скажет. Победителей не судят. А они станут героями.

– Гм… да, – вынужден был согласиться Веденеев. – Но все равно я…

– Прошу прощения, – прервал Быков оператора и проследовал к своему пульту, за которым дожидалась Ниночка Строева, аспирантка, работавшая над диссертацией об оптических иллюзиях на поверхности Марса. Материала по иллюзиям за десятки лет наблюдений накопилось не на одну докторскую, особенно после полетов первых станций, приборы которых обладали разрешением, достаточным, чтобы буйная людская фантазия увидела в природных феноменах нечто необычное, но недостаточным, чтобы аналитики однозначно определили феномены как обычные явления природы.

– Добрый вечер, – поздоровался Быков.

Нина освободила кресло, он сел, а она пристроилась рядом на низком стульчике, откуда могла видеть экран, но не мешала оператору работать.

– Доброе утро, – сказала она, и Быков только сейчас осознал, что да, действительно, уже утро, пятый час. Час Быка?

– Ох, да, – пробормотал он. – Ты здесь всю ночь? Сегодня не твоя смена.

– Всю, – кивнула Нина. – Как предчувствие, знаете… Собиралась уже спать ложиться, и вдруг будто торкнуло что-то, дай, думаю, в зал загляну на всякий случай. А тут…

– Так, – перешел Быков на официальный тон, – что с «Призраком»?

– Смотрите, – Нина, протянув руку, из-под локтя Быкова нажала несколько клавиш. На экране возникла цепь картинок, и в правом углу – колонка чисел: данные о переменности радиопотоков, квазипериоды, всплески амплитуд…

Быков достал из бокового кармана очки, нацепил на нос и «придвинул» первое изображение.

## 7. Путь в сто тысяч ли. Алексей Калугин

– Сэр, вы сами попросили меня молчать, – едва заметно улыбнулся Перельман.

– Да-да, верно…

Сам того не заметив, Козловски вошел во вкус игры. Он сосредоточенно наморщил лоб, постучал пальцами сначала по столу, затем по своему темени.

– Вряд ли это командир экипажа… Тогда, получается, Карташов?

Козловски вопросительно посмотрел на Перельмана.

– Нет, сэр, – сухо отчеканил тот.

– Аникеев? – Козловски недоверчиво прищурился. – На нас работает командир корабля?.. Нет! Перельман, я вам не верю!

Однако по всему было видно: он очень хочет, чтобы именно так и оказалось. Глаза у Козловски поблескивали, а пальцы так и бегали, так и бегали по столу, словно перебирали рояльные клавиши.

Почувствовав, что ситуация изменилась в его пользу, Перельман сам, так и не дождавшись приглашения, присел за гостевой столик. Положил на свободный стул планшет. Улыбнулся.

– Я бы не отказался от чашечки кофе, сэр.

– С коньяком?

– Почему бы и нет?

Козловски ткнул пальцем в кнопку интеркома.

– Сьюзи! Чашку кофе с коньяком!

– Две?

– Я сказал – чашку!

Он делал это не ради того, чтобы угодить начальнику специального отдела. С какой стати? Перельман работал на него и получал за свою работу неплохие деньги. Фактически принадлежал ему со всеми потрохами. Был его собственностью, которой Козловски мог распоряжаться по собственному усмотрению.

Нет!

Козловски хотелось еще немного потянуть время, прежде чем узнать верный ответ! Он ведь угадал! Вернее, догадался. Хотя прежде перебрал почти все остальные варианты ответа. И тем не менее ему было приятно ощущать вкус победы.

В этом был весь Марк Козловски! Он любил чувствовать себя победителем. Даже если победу завоевывал для него кто-то другой. Какая разница?! Ведь это он все оплатил! Оказавшись в проигрыше, что, впрочем, случалось нечасто, Козловски впадал в ярость. Чтобы вернуть себе, скажем так, нейтральное расположение духа, ему требовалось найти и покарать виновного.

Однако Козловски даже не догадывался о том, что некоторые проницательные сотрудники, вроде Перельмана, не только знали о маленьких слабостях босса, порою влекущих за собой весьма серьезные последствия, но и умело ими пользовались. В меру необходимости. Козловски на все глядел свысока, а потому иногда не замечал мелочей. Весьма существенных.

Проникновенно виляя бедрами, в кабинет вплыла секретарша. Поставила перед Перельманом чашку кофе, дежурно улыбнулась и посмотрела на шефа. Нет ли других пожеланий? Козловски недовольно поморщился и махнул кончиками пальцев – убирайся! Секретарша обиженно надула губки и упорхнула.

Перельман не спеша размешал кофе ложечкой, положил ее на край блюдца, двумя пальцами взял чашку за ручку, сделал небольшой глоток, на секунду зажмурился и удовлетворенно кивнул. Вообще-то, он не любил кофе. Но коньяку в чашку Сьюзи плеснула от души. И это скрашивало вкус.

– Ну так что, мистер Перельман, – нетерпеливо заерзал в кресле Козловски. – Наш агент на «Аргусе» – Вячеслав Аникеев? Я угадал?..

* * *

Там, за бледными облаками,
Гусь на юг улетает с криком.
Двадцать тысяч ли пройдено нами,
Но лишь тех назовут смельчаками,
Кто дойдет до Стены Великой!
Пик вознесся над Люпаньшанем,
Ветер западный треплет знамена…
Мы с веревкой в руках решаем,
Как скрутить нам седого дракона.

Ху Цзюнь закрыл маленькую красную книжечку, размером меньше ладони, – единственную личную вещь, которую тайконавту было позволено взять с собой на борт космического корабля, – и спрятал ее в нагрудный карман комбинезона. В командном отсеке было так мало свободного пространства, что Ху Цзюнь задел локтем своего напарника Чжана Ли, с интересом читавшего блог одного из членов экипажа «Ареса».

Ху Цзюнь не понимал, в чем тут смысл? Можно подумать, этот Карташов напишет хоть слово правды о том, что происходит на борту. Ха-ха! Показуха – да и только. И в этом показушничестве весь смысл западной цивилизации. Для западных людей главное не проникнуть в суть происходящего, а произвести продукт и завернуть его в красивую обертку. А что под оберткой – это уже никого не интересует. Люди на Западе давно уже покупают не товар, а фирменные лейблы; не вкус еды, а название. Разве что русские по духу и типу мышления близки китайцам. Вернее, раньше были близки. Теперь же и их захлестнула волна потребительского безумия. Даже полет к Марсу они умудрились превратить в дешевое шоу для тупых телезрителей, набивающих брюхо попкорном, чипсами, заливая пивом. А результатом всей этой свистопляски стало то, что к Марсу отправился третий экипаж, задачей которого изначально было сидеть на Земле и моделировать ситуации. Если бы подобное случилось в Китае… Да нет, в Китае просто не могло случиться ничего подобного! Потому что в Китае каждый занимается своим делом, а не пишет дурацкие заметки в блоги, надеясь урвать причитающиеся пятнадцать минут славы. В Китае человек становится героем лишь после того, как совершит подвиг, а не в тот момент, когда заявит о своих намерениях.

Еще в Китае не любят пустословий и глупых измышлений. И это вовсе не от недостатка воображения. Все, абсолютно все на Западе, от представителей национальных космических агентств до безмозглых обывателей, решили, что если им ничего не известно о Китайской космической программе, значит «Лодка Тысячелетий» – это пустышка! Жестяная коробка, заброшенная на орбиту, чтобы всех удивить! Вполне логично, с точки зрения западного человека, уверенного, будто китайцы только мягкие игрушки шить умеют. А история про то, что на «Лодке Тысячелетий» к Марсу полетят камикадзе, поскольку ресурсов корабля не хватит на то, чтобы вернуться назад, – это уже полный бред. Или паранойя. Что бы ни говорили на Западе, они ведь боятся, жутко боятся, что Китай обойдет их в этой гонке к Марсу. И потому заранее начинают убеждать себя в том, что подобное невозможно. Даже находят объяснения, которые им самим кажутся вполне разумными.

– Как там русские? – спросил Ху Цзюнь у напарника.

– Русские? – удивленно посмотрел на него Чжан Ли.

– Я про «Арес».

– На «Аресе» международный экипаж.

– Какая разница? – презрительно скривился Ху Цзюнь. – Экипаж, может, и международный, а командир – русский. Поэтому я и спрашиваю: как там русские?

Ху Цзюню хотелось думать о команде «Ареса» как о русских. Очень хотелось. Им предстоял долгий полет в межпланетной пустоте. Тайконавт был уверен в успехе своей миссии, но при этом понимал, что их могут поджидать любые неожиданности. И случись что, рассчитывать придется только на себя. Потому что рядом не будет никого. Кроме «Ареса». Ху Цзюню доводилось сотрудничать с русскими специалистами, и у него сложилось мнение, что, несмотря на тлетворное западное влияние, на их глупое, по мнению китайца, стремление во всем уподобляться американцам, на русских все же можно было положиться. Поэтому во время предстартовой подготовки он про себя, а теперь, когда кроме Чжана Ли его никто больше не мог услышать, и вслух называл экипаж «Ареса» русскими. В свое время император Ху сказал: «Название определяет не все, но многое. Поэтому, давая предмету или явлению название, думай не только о том, что оно будет означать, но и как оно будет звучать».

Потому-то Ху Цзюнь и спросил у Чжана Ли:

– Как там русские?

– Как мы и предполагали, они забросили на орбиту корабль-заправщик.

Надо же, как оригинально – заправщик на орбите! Привычка жить на широкую ногу диктует свои решения. Судя по разведданным, с которыми Ху Цзюнь и Чжан Ли были ознакомлены в Национальном управлении по исследованию космического пространства, «Арес» был перегружен техникой. Все системы дублировались по три, а то и по четыре раза. Безумное расточительство! Зачем создавать три одинаковые системы, когда можно создать одну, которая будет работать без сбоев? Далее – шесть человек экипажа. В три раза больше, чем на «Лодке Тысячелетий». А следовательно, им нужно в три раза больше провизии, воды и кислорода! В три раза больше помещений внутри корабля!..

– У русских проблема!

– Что?

– Какие-то неполадки с заправщиком!

Ху Цзюнь развернул к себе монитор и активировал систему внешнего наблюдения.

На самом краю полукруга Земли можно было увидеть «Арес» и устремившийся к нему корабль-заправщик. Заправщик судорожно дергался, словно им управлял очень нервный пилот-самоубийца. Казалось, столкновение неизбежно.

Все, что могли сделать русские, – немедленно уйти на более низкую орбиту. А это означало провал их попытки стартовать к Марсу.

Ху Цзюнь крепко сжал подлокотники. Если бы он только мог, если бы знал, как помочь русским, он сделал бы это немедленно. Даже если бы это оказался самый безумный поступок в его жизни. Но он мог только наблюдать за развитием событий.

Вспыхнули огоньки маневровых двигателей «Ареса».

– Все, – едва слышно произнес Чжан Ли. Он коснулся кончиками пальцев локтя Ху Цзюня и, когда тот посмотрел на него, улыбнулся. – Теперь мы – победители. Нам больше не с кем соперничать.

Ху Цзюнь только молча покачал головой.

Ему не хотелось объяснять напарнику, что провал экспедиции «Ареса» означал в первую очередь то, что они остались одни. Совсем одни. А впереди – сотни и тысячи километров пути, похожего на падение в бездну.

Вместо бравурных заголовков в газетах, торжественно воспевающих славную победу китайской космонавтики, он предпочел бы, чтобы русские были рядом. В отличие от Чжана Ли, Ху Цзюнь с самого начала определял для себя этот полет не как гонку к Марсу, а как совместную экспедицию «Лодки Тысячелетий» и «Ареса». Для него не имело значения, кто придет к финишу первым, главным было, чтобы все вернулись назад.

И в этот момент произошло нечто невообразимое. «Арес» заложил какой-то немыслимый маневр и начал выходить на более высокую орбиту!

– Что?.. – Чжан Ли растерянно протянул руку к экрану. – Что они делают?

– Они стартуют к Марсу, – улыбнулся Ху Цзюнь.

– Но как же?.. Почему?..

У Чжана Ли было такое выражение лица, как будто у него отобрали орден, под который он уже пробил дырочку на своем парадном кителе.

Ху Цзюнь, конечно, мог его понять. Но не хотел.

На контрольной консоли загорелся сигнал пятиминутной готовности.

– Время!

Ху Цзюнь застегнул страховочный ремень и пальцем откинул защитный колпачок с пусковой клавиши.

Чжан Ли, следует отдать ему должное, тоже мгновенно забыл о своих душевных страданиях.

Оба тайконавта были собранны, сосредоточенны и готовы к действию.

Наступал едва ли не самый ответственный момент первого этапа их экспедиции. Пора было посмотреть, на что в действительности способна «Лодка Тысячелетий».

Ху Цзюнь положил палец на красную клавишу.

Воистину, даже путь в сто тысяч ли начинается с одного маленького шага!

* * *

Прежде чем ответить боссу, Перельман сделал еще один глоток кофе.

– Нет, не Аникеев.

– Так кто же, черт возьми?! – взорвался Козловски.

Марк Козловски сам не был остроумцем, но шутки понимал. Когда хотел этого. Сейчас же он отказывался понимать шутку Перельмана. А Перельман, похоже, не чувствовал, что его шутка слишком далеко зашла. Туда, откуда можно и не вернуться. Да и вообще, не время сейчас было для шуток. Совсем не время!

Перельман аккуратно поставил чашку на блюдце.

– Сэр, мы этого пока не знаем! Наш человек в московском ЦУПе успел доложить только о факте вербовки и должен был прислать данные об агенте, когда связь с ним оборвалась. Он перестал отвечать на письма, его мобильник молчит. Мы делаем все возможное, чтобы выяснить, что случилось, и восстановить связь.

На лице Козловски отразилась вся гамма чувств, которые его переполняли. Недоумение, раздражение, возмущение – и ярость! Очень много ледяной жгучей ярости! Он распахнул ящик стола, достал оттуда хрупкий на вид пистолетик и навел его на Перельмана. Тот вскочил со стула, как ужаленный, едва не расплескав остатки кофе.

– Так вы говорите, с инженером оборвалась связь? – почти бесстрастно переспросил глава правления «GLX Corporation», нажимая на спусковой крючок.

## 8. Марса шарик оранжевый… Игорь Минаков

Шарахнуло будь здоров. Кабинет окутался дымом. Кисло запахло порохом. Выстрел из пугача произвел эффект. Хватаясь за сердце, Перельман закатил глаза и рухнул на хорасанский ковер.

Марк Козловски пристально посмотрел на распростертое тело. Признаков жизни не обнаружил. Инфаркт? Вряд ли. Глава правления «GLX Corporation» слишком хорошо знал своего подчиненного, чтобы поверить в это.

– Сьюзи, – обратился Козловски к прибежавшей на шум секретарше. – Распорядись, чтобы убрали это дерьмо. А когда очухается… Впрочем, я еще подумаю, что с ним делать…

* * *

– Рады слышать вас снова, Земля! – возгласил Аникеев, стараясь придать голосу побольше жизнерадостности.

– …ать твою, Аникеев! – прохрипели динамики спустя какую-то минуту, и дело было не столько в запаздывании сигнала, сколько в растерянности оператора ЦУПа. – Что у тебя стряслось?!

– Отказ главной антенны, – не моргнув глазом, доложил командир «Ареса». – Сбой центрального компьютера. Только что починили. Основные системы работают нормально. Самочувствие экипажа отличное. Продолжаем выполнение программы полета.

– Вас понял, Топаз, – буркнул ЦУП. – Не вижу данных телеметрии.

– Телеметрию чиним.

– Вас понял, Топаз, – повторил оператор. – Консультация спецов требуется?

– Пока нет, Земля, – ответил командир «Ареса». – Потребуется, запрошу. Если вопросов больше нет, то до связи.

– Отставить, – остановил его ЦУП. – На линии глава Совета.

– Вас понял, – отозвался, нарочито помедлив, Аникеев.

Он оглянулся на Булла. Тот пожал плечами: выкручивайся, дескать.

Ах ты, щучий сын, подумал командир, плечами пожимаешь? Твое дело сторона, так? А любопытно бы узнать, почему твой Хьюстон помалкивает? Не видит проблемы в отсутствии связи с экипажем? А почему не видит? Потому что связь… есть? Но какая? Загадочная «выделенка»? Вряд ли. Без центрального компа хрен бы ты получил, а не связь. Тем не менее Хьюстон подозрительно безмятежен…

– Топаз, говорит Центр управления полетами, – снова заговорила Земля, на этот раз голосом Ирины Александровны Пряхиной. – На связи глава президентского Совета по космонавтике.

– Слушаю вас, Ирина Александровна! – откликнулся Аникеев, не принимая официального тона. – Прошу прощения, что без картинки. Визуалка барахлит.

– Поздравляю с успешным выходом на расчетную траекторию.

Однако. А где втык за самоуправство? Неужто Пряхина поверила в повреждение антенны? Это тебе не дежурный оператор, ее байками не проймешь.

– Служим России! – сказал командир «Ареса», подмигнув нахмурившемуся американцу.

– Уж послужите, ребята, – откликнулась глава Совета. – Самое время постоять за честь Родины.

Булл помрачнел окончательно, но, видно, и Пряхина не намерена была блюсти политкорректность.

– Если все пойдет как надо, Ирина Александровна, – сказал Аникеев, – будем на Марсе раньше расчетного. Отработаем торможение. Выйдем на орбиту, удобную для расконсервации посадочного модуля.

– Замечательно, Слава, – ответила Пряхина, – но, боюсь, прибудете вы вторыми.

– What in the world?! – не удержался Джон Булл, мигом позабыв об оскорблении, только что нанесенном его чувству национального достоинства.

– Sorry, мистер Булл, – без тени злорадства произнесла первая леди русского космоса. – Первой будет «Лодка Тысячелетий».

– Вот ведь гадство… – вырвалось у Аникеева. – Простите, Ирина Александровна.

– Прощу, Слава, – отозвалась та, – если оставите китайских товарищей с их плоским носом.

– Рады бы, но как?!

– Думайте, Топазы, думайте, – сказала Пряхина. – Раз уж понесло вас к Марсу, так доберитесь до него первыми. Учтите: это не пожелание, а приказ! И на этот раз я не потерплю невыполнения.

– Вас понял, госпожа глава Совета!

– Отлично, – отозвалась Пряхина. – Параметры новой траектории китайского корабля и другие необходимые данные сообщит дежурный Центра управления полетами. Спокойного космоса, парни!

– Не потерпит она! – огрызнулся командир, ожидая, когда на связь выйдет оператор ЦУПа. – Угробить нас решила, что ли, а, Джон?

– Не знаю, командир, – отозвался Булл. – Могу сказать только одно: есть в этом что-то странное.

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала приказывает прервать полет. Теперь – обогнать китайцев.

– ПМС, – буркнул Аникеев.

– Все может быть, – философски заметил Булл. – Но внешнюю телеметрию я бы пока не запускал.

Он поднялся, хлопнул Аникеева по плечу:

– Служу России!

И покинул рубку.

* * *

Это было невероятно, но они все-таки летели к Марсу. Нарушив приказ Пряхиной о переходе на низкую орбиту, едва не гробанувшись из-за дурацкого заправщика, но летели. Ай да Аникеев, ай да сукин сын!..

Карташов украдкой, хотя шторка, отделявшая его спальный отсек от остальных помещений корабля, была плотно задернута, кончиками пальцев погладил старую открытку.

Пожелай нам удачи, товарищ Соколов!

Настроение было каким-то смутным. После сеанса связи с ЦУПом командир собрал экипаж и оглушил известием. «Лодка Тысячелетий» – по общему мнению, сырой проект и по совместительству самый дорогой способ самоубийства – проявила завидную прыть. На низкой орбите состыковалась с хваленой «Жемчужиной Небес», оказавшейся жилым модулем длительного полета. И теперь вовсю шпарит к Марсу. Сообщив это, Аникеев вдруг даровал экипажу двенадцатичасовой отдых. Даже обязательные занятия на тренажерах отменил. Не говоря уже о программе научных исследований, которая и так трещала по швам. Это было приятно. После давешних перегрузок и без тренажеров все кости ломило. И совсем не хотелось возиться с научным оборудованием. Для полной расслабухи недоставало невесомости, все-таки двигатели продолжали разгонять корабль, но это тоже было приятно. По крайней мере, пожрать можно почти по-человечески. И «астро-космонавты», не считая вахтенных, предались блаженному ничегонеделанию. Впрочем, и вахтенные ни черта не делали, так только, отслеживали параметры работы основных систем. «Арес» теперь управлялся герром Иоганном Кеплером и сэром Исааком Ньютоном, вернее – неумолимыми их законами. То есть пока все шло отлично. Вентиляция доносила запахи экзотического блюда, которое Пичеррили терпеливо выпекал – или что он там с ним делал? – вот уже битый час, а Жобан репетировал что-то новенькое на своем «органе» – европейцы готовились к торжественному ужину. На вахте «стояли» американцы. Командир закрылся в своем отсеке. И только это мешало Карташову чувствовать себя вполне счастливым. Недоговаривал что-то командир, сюрприз какой-то готовил. Узнать бы, о чем они там говорили с Землей. Но ни сам Аникеев, ни присутствовавший при этом Булл ни словечком не обмолвились.

Дабы отвлечься от тревожных мыслей, Карташов решил сделать запись в блог, чего давненько уже с ним не случалось. Нехорошо это. Так популярные блогеры не поступают. А Карташов без ложной скромности считал себя едва ли не самым популярным. Сравниться с ним мог разве что какой-нибудь поп-идол нетрадиционной ориентации, охотно делящийся подробностями своей интимной жизни…

«Вам когда-нибудь предлагали слетать в космос? – погрузился Карташов в блоготворчество. – Представьте ситуацию. Москва, ВДНХ, вечер пятницы, летнее кафе. Все столики заняты, но за вашим есть свободное место. Погода теплая, состояние расслабленное, мысли после рабочего дня текут вяло и непоследовательно, своевольно переключаясь с одного на другое. К вашему столику подходит незнакомец, одетый не по сезону – в черную молодежную куртку, черные джинсы, черные туфли. На фоне такой одежды необычно бледным кажется простоватое открытое лицо. Человек в черном спрашивает у вас разрешения занять свободный стул. Вы снисходительно киваете, хотя и не рады неожиданному соседству – скорее всего придется поддерживать пустой необязательный разговор в духе тех, которые ведут временные попутчики. Человек в черном садится напротив и спрашивает: «Вы хотели бы слетать в космос?»…»

В шторку не слишком деликатно постучали. Карташов нехотя оторвался от планшетки.

– Что случилось?

– Синьор Карташов, – раздался голос итальянца. – Командир приглашает вас на торжественный ужин.

– Бегу и падаю!

– Scusi?

– Непременно буду!

* * *

Что ни говори, а ЗА столом ужинать гораздо удобнее, чем НАД столом. Точнее, без стола вообще. Двигатели создавали ничтожную тягу, но ее хватало, чтобы не чувствовать себя младенцем, поминутно упускающим то ложку, то тарелку. Правда, наиболее опытные по привычке фиксировали любой предмет, прежде чем выпустить его из рук.

Пичеррили сотворил нечто умопомрачительное не только по вкусу, но и по названию. Тальятелле с соусом болоньезе – на трезвую голову и не выговоришь. Да и не на совсем трезвую – тоже. Во всяком случае, после той гомеопатической дозы коньяка, что выделил командир в честь праздничка.

Сосредоточенное чавканье вскоре сменилось одобрительным хмыканьем и благодарственным потряхиванием могучего плеча довольного собою повара. Благодушие охватило экипаж «Ареса». Даже предложение Жобана перейти к пище духовной не вызвало протеста. Скорее всего потому, что некоторые вознамерились слегка вздремнуть под органные упражнения француза. Но Жан-Пьер удивил не менее своего итальянского коллеги.

– Маленькое предисловие, месье, – объявил он. – В студенческие времена я близко сошелся с одной русской девушкой…

– Ну-ну, Жан-Пьер, – поощрил его Гивенс, – угости нас love story!

– Как-нибудь в другой раз, – отрезал француз. – Я о другом. Эта девушка замечательно пела и научила меня одной русской песенке. Она утверждала, что это песня студенческой юности ее родителей. Сегодня я ее вспомнил. По-моему, она очень кстати сейчас…

Он начал наигрывать простенькую душещипательную мелодию и запел:

Марса шарик оранжевый,
Бархатистый на ощупь,
Мне пора, выпроваживай,
Я люблю тебя очень…
Сердце скачет воробышком,
Расставаться не хочет,
До свиданья, хорошая,
Я люблю тебя очень…

И вправду, кстати, подумал Карташов. Он прислонился к переборке, закрыл глаза, чтобы увидеть лицо Яны, каким оно было в тот вечер… Но вместо нее он увидел непроницаемо-спокойные глаза тайконавта Ху Цзюня, с которым встречался в Пекине на Международном конгрессе по астронавтике в 2018 году.

Над пустынями стылыми
Лун мерцающий росчерк,
Обними меня, милая,
Я люблю тебя очень…
Расстоянье не главное —
Между числами прочерк —
Скоро встретимся, славная,
Я люблю тебя очень…

Китаец ни в какую не хотел уступать место Яне, и Карташов со вздохом выпрямился, невольно бросив взгляд на монитор внешнего обзора, словно мог увидеть в нем вызывающую уважительный трепет громаду «Лодки Тысячелетий», с неслыханной до сих пор скоростью преодолевающую черную лагуну космоса.

– И на Марсе будут яблони цвести, – сказал вдруг Аникеев. – Китайские.

Музыка смолкла. Лирическое и просто хорошее настроение стремительно иссякло.

– Я не сказал вам главного, парни, – продолжал командир «Ареса». – Нам приказано обогнать китайцев. Во что бы то ни стало. Отдохнули, наелись? А теперь думайте. Решение должно быть.

* * *

Вот тебе и сюрприз. Удивил командир, нечего сказать. Догоним и перегоним Китай в космосе. Объедем на хромой кобыле…

Чтобы лучше думалось, Карташов закрылся у себя, вынул заветную флешку. С отборными фантазиями. Воткнул в компьютер, пробежал пальцами по сенсорной клавиатуре. Развернул монитор так, чтобы на белую изнанку шторки спроецировалось изображение.

Майкл Уэллан, обложка романа Айзека Азимова «Роботы утренней зари». Безмятежно потягивающийся металлический человек на фоне безмятежного рассвета.

Рябь. Подрагивание. На грани сознания. Бледный мираж несуществующего. Снова оно. Скосил глаза на монитор – так и есть. В «теневом режиме» – неизвестная директория [CENSORED]. Мигает красным. Не входить? Шевельнул пальцем, вошел.

Роботы сменились странной картинкой – угловатый узор разноцветных линий, творение безумного паука. Линии дрогнули, неуловимо меняя узор, зашлись в неистовом танце. Страшно. Отвратительно. Отвратительно и страшно.

Голова закружилась, к горлу подкатила тальятелле, в угасающем сознании вспыхнула странная аббревиатура: ГПсМ…

* * *

– Андрей! Андрей!.. – взывал по интеркому голос Аникеева.

Гипоталамическая пси-модуляция. Я знаю, что я знаю, что это такое, но откуда я знаю, что это такое, и откуда я знаю, что я знаю, – я не знаю… Ох и дела!

– Я в порядке, командир. – Конечно, Аникеев по внутренней телеметрии отследил состояние члена экипажа. – Кратковременная потеря сознания.

– Зайди в рубку.

На шторке снова красовался Майкл Уэллан. Карташов выдернул флешку и надел на шею. Лучше пусть будет при нем. И выбрался в коридор-шахту.

По случаю официальной «ночи» рубка освещалась лишь индикаторами и мониторами.

– Докладывай, – без обиняков приказал Аникеев.

– Губная помада, – ответил Карташов.

– Снова?

– Да.

– Что думаешь?

– По нам кто-то долбит психотроникой. Вряд ли с Земли. Это должна быть какая-то супер-пупер-фантастическая разработка. Скорее, кто-то из наших. Или на борту что-то есть.

Тихий звон с пульта контроля за состоянием экипажа заставил обоих вздрогнуть.

– Кто?! – невольно воскликнул Карташов.

– Гивенс, – снимая показания с датчиков, отозвался Аникеев. – Те же симптомы.

– Надо проверить, не за компьютером ли он!

Гивенс-младший был за компьютером. И шарахнуло его куда сильнее. В наполненной охами-вздохами каютке, у монитора, набитого клубком голых тел, американец лежал неподвижно, бессмысленно закатив глаза. Аникеев выдернул флешку, изображение погасло.

– Accept for survive… – хрипло сказал пилот. – OGK…

– Эдвард, говори по-русски, – потребовал Аникеев.

– Impossible… understand everything… can’t speak… a few minutes… leave me alone… Leave me alone!!! – Гивенс сорвался на крик.

Командир и астробиолог переместились из отсека в коридор.

– Поражение речевого центра, – пробормотал Карташов. – Худо. Если только не…

– Симуляция?

– Хрен знает. Надо его в медотсек.

В этот момент шторка каюты Булла открылась, и оттуда выглянуло хмурое лицо первого пилота.

– Кэп! – воскликнул он. – А я как раз к тебе. Я знаю, как обогнать китайцев!

## 9. Неуставные отношения. Евгений Гаркушев

– Вот как? – Аникеев усмехнулся, уже понимая: что-то здесь нечисто.

– Да. Really. Мне пришло откровение.

– И что мы должны сделать?

– Выбросить за борт балласт. Оборудование. Вещи. Лишних членов экипажа. Даже центнер веса даст выигрыш в несколько часов при разгоне и торможении на таком расстоянии.

– Лишних членов экипажа? – поразился командир.

– Certainly! К чему нам повара, пусть даже самые хорошие? К чему философы, которые способны только стучать по клавишам? А сколько они сожрут в пути, сколько кислорода изведут! Тонны, тонны дополнительной массы! К Марсу должны прибыть русский, американец и европеец. Этого достаточно. Остальные могут пожертвовать собой ради общего дела. И у оставшихся вероятность успешного возвращения – двадцать пять процентов, так к чему повторять ошибки Скотта в Антарктике? Не только проиграть в гонке к Южному полюсу, но и погибнуть на пути к мечте? Наши имена будут записаны на золотых скрижалях истории или канут в безвестности…

Голос Булла становился все тише. Вспомнив о возможном трагическом конце, он едва не заплакал и замолчал. Пораженный Аникеев некоторое время не мог вымолвить ни слова. А Карташов пристальнее вгляделся в расширенные зрачки американца и заявил:

– Командир, он же в стельку пьян!

Действительно! И как он сам не догадался? Американец на ногах не стоит!.. Но мысли и слова? Пусть даже Булл пьян и не ведает, что несет, откуда у него такие речевые обороты? Словно он говорит на русском языке с детства, а английские слова вставляет по нужде, для поддержания легенды.

– Ты тоже слышал? – обратился Аникеев к соотечественнику.

– Что? – уточнил Карташов.

– О золотых скрижалях истории?

– Скрижалях? Нет, о скрижалях он не говорил, откуда ему такие слова знать? Лепетал что-то бессвязное… Меня хотел за борт выбросить, я так понял. Сволочь.

Булл тираду Карташова проигнорировал. Только прикрыл глаза, будто очень утомившись.

– Значит, опять психотроника?

– Да что с тобой, командир? – встревожился Карташов. – Ты тоже накатил где-то втихомолку?

– Я? – возмутился Аникеев, чувствуя странный прилив сил, нехарактерный для опьянения.

Зарождающуюся перепалку прервал итальянец, появившийся из полутемного коридора.

– Вячеслав, опять сбой в центральном компьютере. Содержание кислорода в воздухе повысилось почти вдвое: сбилась настройка параметров.

– Как ты обнаружил? – спросил Аникеев.

– Почувствовал что-то неладное, проверил…

– Теперь понятен срыв Булла: непривычный к крепким напиткам организм, а тут еще и кислородное опьянение, – вздохнул командир. – Нехорошо кислород на коньяк лег. Даже мне что-то мерещится… Ты ввел корректировки, Бруно?

– Конечно. Сейчас атмосфера приходит в норму, – объявил итальянец. – А Булл отравился?

– Парень устал, немного расслабился, – проворчал Аникеев. – Через пару часов будет в порядке.

– Что у трезвого на уме, у пьяного на языке, – мстительно заявил Карташов.

– Чего спьяну не отчудишь. Ты его в каюте пристрой, пусть отсыпается. А ко мне пригласи, пожалуйста, Жобана…

* * *

Замигал красным диод вызова высшего приоритета. Ху Цзюнь непослушной рукой потянулся к сенсору подтверждения. Постоянная смена времени отдыха давала о себе знать, командир «Лодки Тысячелетий» едва не задремал. Согласно инструкции, вдвоем спать тайконавтам не разрешалось – стало быть, кто-то все время должен был бодрствовать. Сейчас был его черед.

Пришла шифровка. Нежным голосом прекрасной Нун Мейфен компьютер сообщил:

– Перехвачено сообщение объекта два. Обнаружен слабый искусственный нетривиальный радиосигнал на частоте сорок мегагерц. Предполагается инородное происхождение. Сигнал узконаправленный, появляется с периодичностью девять с половиной часов. Следующий период активности предположительно через четыре часа.

Ах, красотка Мейфен! Выходит, через четыре часа нужно будет перед тобой отчитаться? Ху Цзюнь всегда предпочитал мечтать о том, что разговаривает с прекрасной актрисой, называя ее по имени, а не с шишками из руководства страны. К тому же, чьи решения доводятся до них по секретному каналу, тайконавты обычно и не знали. Партия управляет коллективно…

– Ввиду особой важности полученной информации приказано соблюдать полное радиомолчание и отключить двигательную установку во избежание выхода из зоны распространения сигнала, – продолжила Мейфен. – Полученные данные передать для расшифровки сразу же.

Отключить двигатель? Наверху и правда всполошились. Но их можно понять! Марс – далекая цель, а сигнал пришельцев – вот он. Что бы это могло быть? Зонд? Оставленный на околосолнечной орбите спутник? Чужой спутник, которому много тысяч лет? От Земли они удалились на приличное расстояние – понятно, что там слабый и узконаправленный сигнал не слышен.

Ху Цзюнь тихо постучал в стенку спальной капсулы Чжана Ли.

– Вставай, Ли! Есть работа.

Появившаяся спустя пару секунд заспанная физиономия напарника ничего хорошего не выражала.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Нужно повозиться с радио.

– Зачем? Связь пропала?

– Будем слушать тишину. Команда из Поднебесной. А я займусь отключением двигательной установки.

– Таков приказ? – насторожился Чжан Ли.

– Да.

– Но наша цель…

– Мы выключим двигатель на несколько часов. Прибудем к Марсу немного позже. О чем волноваться? У нас преимущество в три дня.

– Расчетное преимущество.

– Ты хочешь взять командование на себя? И перечить распоряжениям Земли?

– Нет, конечно.

– Тогда настраивай аппаратуру. Мы должны слушать ближний космос. Где-то здесь русские обнаружили артефакт. Точнее, его сигнал.

– Сколько у меня времени?

– Полно. Целых четыре часа.

Ли, ругаясь, выбрался из капсулы, устроился в своем рабочем кресле и принялся набирать команды. Ху Цзюнь занялся тем же – и запуск, и остановка двигателя требовали подготовки.

* * *

Спустя четыре часа «Лодка Тысячелетий» плыла в бездонной черноте космоса, словно уснув. Не работали радиопередатчики и двигатель. Лишь два человека напряженно следили за текущими результатами сканирования эфира.

Ху Цзюнь попытался взглянуть на ситуацию со стороны. Утлая жестянка с двумя живыми существами погромыхивает в пустоте. Лодка Тысячелетий… Даже не гордая колесница! Утлое суденышко… Сейчас двое ее кормчих по приказу свыше хотят отыскать крохи мудрости с чужого стола, обломок давно забытой цивилизации. Или, напротив, вступить в контакт с теми, кто неизмеримо выше их, достает головой до звезд.

По сути, как мало еще знают люди и о Земле, и о космосе… Невольно Ху начал напевать древнюю песню царства Юн:

Если крыса шерсткой горда,
Хуже крысы неуч тогда,
Хуже крысы неуч тогда.
Он ведь не умер еще со стыда.

– Эй, ты что? – зашипел со своего места Чжан Ли.

– Ничего, – бросил командир. Прагматичный напарник начал его раздражать. – Здесь, ближе к Солнцу, все кажется по-другому, верно?

– Сильнее припекает.

– Мы сейчас ближе к Солнцу, чем бывал кто-либо из людей! – заявил Ху Цзюнь.

– Но русские подберутся к нему еще ближе. Их траектория выгнута сильнее, чем наша, и защита корабля лучше.

– Сейчас мы ближе всех. Ближе всех в истории. И этот объект… Как ты думаешь, что он собой представляет?

– А что думает Поднебесная? – спросил Ли.

– Поднебесная пребудет в вечности под бездонным синим небом, что ей до нас и нашей суеты где-то за пределами мироздания? А группа управления полетом получила данные разведки о том, что русские услышали инопланетный сигнал. Но ты-то понимаешь, что первыми его услышали мы?

– Конечно. – Чжан Ли слегка помрачнел. Он верил в достижения Китая и не понимал, как такая несправедливость – что русские узнали о чем-то раньше их – могла произойти. Впрочем, через пару месяцев он будет уверен, что именно они и засекли чужой радиосигнал. Или забудет о нем, если сигнал окажется отражением земной трансляции от какого-то неведомого астероида.

– Кого бы хотел найти ты? – поинтересовался Ху Цзюнь.

Напарник на мгновение задумался, потом уточнил:

– Что будет лучше для страны?

– Инопланетный корабль с инопланетными технологиями. Желательно без экипажа: война нам не нужна, – усмехнулся командир.

– Но ведь из-за этого корабля нас могут снять с дистанции, – предположил Ли. – Марс – журавль в небесах. Там мы можем погибнуть. А корабль – вот он!

Поразительно, как Чжан Ли сразу поверил в корабль и в то, что чужие технологии нужны народу. А ведь и правда – что предпочтет руководство? Послать их к Марсу без уверенности в успехе или оставить для исследования корабля? Хотя нет, «оставить» однозначно не получится. Слишком быстро «Лодка Тысячелетий» несется сейчас к Солнцу, не затормозить. Но подкорректировать траекторию, выйти еще на один разворот, несомненно, можно. У них будет фора перед любым кораблем, стартовавшим с Земли. Да и второй «Лодки Тысячелетий» у Китая, увы, нет. Но Марс! Далекий оранжевый шар, манящий и полный тайн… Так, может быть, лучше им ничего не услышать?

Не успел Ху Цзюнь как следует обдумать нежданно пришедшую мысль, как радиоприемник заговорил, коверкая слова:

– Здравствуйте, товарищи китайцы!

Чжан Ли изменился в лице и мелко закивал:

– Здравствуйте, здравствуйте!

– Подожди! – одернул напарника командир. – Связь не включать!

– Я и не собирался! Но они и так нас слышат… Чувствуют… Это ведь высший разум!

Похоже, Чжан Ли оказался куда большим мистиком, чем можно было предположить при всей его правоверности. Хотя чем вера в партию и мудрость ее линии отличается от веры в могущественных инопланетян? Политбюро так же далеко от простого космонавта, как и Марс. Да что там, дальше…

– Здравствуйте, товарищи китайцы! – вновь повторил динамик.

– Ты слышишь, у них явственный русский акцент! – заявил раздраженный Ху Цзюнь.

– Происки соперников? – забеспокоился Чжан Ли.

– Не знаю… Скорее всего. Сигнал мощный?

– Нет. Слабый.

– Значит, русские не хотят, чтобы Земля нас услышала. Мы можем ответить на той же частоте с такой же мощностью сигнала?

– Зачем? – удивился Чжан Ли. – А как же поиски внеземного корабля?

– Мне кажется, поговорить с русскими будет интереснее. Особенно если нас вызывают именно они. Так можем или нет?

– Теоретически можем. Но тебе не кажется, что это измена?

– Нас здесь только двое…

Ли неожиданно решился.

– Можем. Две минуты – и я настрою передающую аппаратуру.

* * *

Китайский язык всегда давался Аникееву нелегко. Не то чтобы он специально его изучал, но даже те несколько слов, что Вячеслав знал, повторить с нужной интонацией было очень трудно. И все же он взял обязанности контактера на себя и, выдерживая большие паузы, твердил в микрофон:

– И хаутун баду. И хаутун баду.

Двигатель китайцы заглушили. По сообщениям китайских информационных агентств, якобы для профилактических работ. Но Аникеев знал, что профилактика – лишь предлог. И что они слушают…

– Не отзовутся. Зря время тратишь, – заметил Карташов. – Даже если ты все верно рассчитал и они получили от своей разведки слитую тобой информацию о подозрительной активности на данной частоте, у тайконавтов строгие инструкции. Не станут они тебе отвечать. Послушают, да и все. А скорее и слушать не станут.

– Тяжело им там вдвоем, – вздохнул Аникеев. – Скучно. Партийные инспекторы далеко. Ответят.

Француз, не посвященный в планы русских, даже не поинтересовался, зачем командиру вдруг понадобилась нестандартная частота и зачем на эту частоту нужно было выходить не штатным радиопередатчиком, а портативным резервным, предназначенным для связи корабля с посадочным модулем на Марсе. Кто поймет загадочную русскую душу? Может быть, Аникееву нужно связаться с дамой сердца на Земле и он собирается сделать это в обход официальных каналов? А спутник-ретранслятор повесил на орбиту еще в прошлый полет? От русских с их нетривиальным мышлением всего можно ожидать.

– Здравствуйте и вы, товарисчи! – неожиданно ожил эфир. Как и надеялся Аникеев, Ху Цзюнь знал русский гораздо лучше, чем он китайский.

– Нам есть что обсудить, коллеги, – веско заявил Вячеслав. – Надеюсь, нас никто не слышит?

– А ты думаешь, я имею право говорить с тобой, уважаемый? – спросил китаец. – Кстати, ты Карташов?

– Аникеев.

– Командир, – уважительно протянул китаец. – И что ты хочешь сказать, командир? Вы уже нашли инопланетный корабль?

– Думаю, ты догадался, что никакого чужого корабля нет, Ху Цзюнь, – сказал Аникеев. – Мне нужно было связаться с вами без свидетелей, и я дал вам знать, как это сделать. Немного дезинформации, и вы сами вышли на нужную волну. Земля нас не слышит, верно?

– Может быть, может быть, – уклончиво ответил китаец.

– Мы, как и вы, простые работяги космоса, за нас принимают решения наверху, – продолжал гнуть свою линию командир. – Но наша жизнь – это наша жизнь. А?

Получилось сумбурно, но Вячеслав примерно этого и хотел. Если китайцы все-таки доложили руководству о своих подозрениях или сами разведчики что-то выяснили и записывают беседу, из-за того, что его рассуждения слишком общие, не так просто будет поднять скандал.

– Мы готовы отдать свои жизни на благо страны! – отозвался еще один голос. Чжан Ли, больше ведь некому.

– Всем нам к риску не привыкать. И все-таки я хотел бы предложить вам сотрудничество, – заявил Аникеев. – Народное. Ведь там, у Марса, мы будем совершенно одни. Ни миллиард, ни полмиллиарда жителей наших стран не смогут нас поддержать при всем желании. Слишком далеко. А мы будем близко. И непременно понадобимся друг другу.

– Сотрудничество хорошо. Мы дружим со всеми хорошими людьми, – заявил китаец после непродолжительной паузы. – Мы уважаем ваш труд и подвиг.

– Как вы смотрите на то, чтобы наши корабли достигли Марса одновременно? – поставил вопрос ребром Аникеев.

– Мы будем первыми! – вновь подал голос Чжан Ли.

– Стоит ли погибать раньше других? Если мы прибудем одновременно, шансы выжить повысятся и у нас, и у вас.

Отключив микрофон, чтобы китайцы его не услышали, Карташов шепотом сказал:

– Напрасный труд, Слава. Ты им предлагаешь родину продать. Не согласятся.

– Согласятся не согласятся, а попробовать всегда стоит. Тут как с женщинами, Андрей. Предложить ты обязан всегда. И как бы там ни было, сколько-то часов я у них уже отыграл. Двигатель-то они на время остановили.

– И что эти часы по сравнению с тремя сутками?

– Капля камень точит. А теперь помолчи. Сейчас они ответят.

## 10. По сусекам. Александр Громов

Спустившись с Эвереста, Хиллари и Тенсинг сделали заявление: на вершину они поднялись почти одновременно. Журналистов это, естественно, не удовлетворило: что значит «почти»? Даже они знали: если на гору идут двое, то идут в связке, кто-то тропит путь впереди, кто-то топает сзади. Время от времени меняются местами. Так кто же из вас шел на том отрезке впереди, ребята? Кто все-таки первым поставил ногу на ближайшую к стратосфере точку Земли? Ась?

Первый был необходим. Двух первых не могло быть. И дожали-таки журналисты Хиллари и Тенсинга, доломали. Выяснили: на последнем отрезке пути Хиллари шел первым в связке, Тенсинг же поднялся на вершину вторым, отстав от товарища на два шага. Ах, какая громадная разница!.. Но для жующего и пялящегося в экран обывателя – да, разница. Огромная. Колоссальная. Остается только радоваться, что Новая Зеландия и Непал не очень-то рьяно сражались между собой за престиж: и страны не самые заметные, и Эверест – далеко не Марс.

С другой стороны, что мешало Хиллари подождать Тенсинга в шаге от вершины, чтобы ступить на нее одновременно? Отсутствие у альпинистов соответствующей традиции? Заторможенность ума вследствие усталости и кислородного голодания? Наивное непонимание того, что миллиардам людей там, внизу, всенепременно нужен первый?

И ведь нужен. На том стоим. Точнее – сидим или лежим перед телевизором.

А уж если борьба за приоритет идет между могущественными державами…

* * *

– Нас обманут, – сказал Карташов, когда поступил ответ с «Лодки Тысячелетий».

Аникеев понимающе усмехнулся.

– Думаешь, они доложат на Землю, а та прикажет им немедленно продолжать разгон?

– Нет, не думаю. – Андрей качнул головой. – Они не доложат.

– Почему ты так считаешь? – прищурился командир. – Ты бы на их месте не доложил, верно? Ладно, не отвечай… Совместный полет, конечно, безопаснее, это и ежу понятно. При этом наплевать на амбиции страны никак не возможно. На месте китайских товарищей ты дал бы нам такой же обтекаемый ответ, как они: на сотрудничество и взаимопомощь согласны, но не в ущерб программе полета. Ты согласился бы сотрудничать – в теории. Ты не стал бы отягощать начальство докладом о нашей маленькой провокации и подарил бы «Аресу» столько времени, сколько понадобится твоему начальству, чтобы понять: никакого сигнала от братьев по разуму не будет. Ставлю пять к одному: после первой неудачи с приемом сигнала китайский ЦУП заставит наших коллег прождать еще девять с половиной часов – до следующего как бы сеанса. И только потом Земля прикажет тайконавтам продолжать разгон. На месте Ху Цзюня ты рассуждал бы так: скорее всего эти западные варвары не успеют догнать нас, и тогда, по сути, ничего не меняется. Но если они все-таки исхитрятся достичь Марса одновременно с нами, то сделают это, исчерпав все мыслимые резервы, а мы будем иметь и подстраховку, и некоторую фору, поскольку наши резервы останутся при нас. «Лодка Тысячелетий» все равно окажется впереди – пусть не на трое суток, а всего на час или несколько минут, но какая разница? Первый есть первый, а насколько отстал второй – так ли уж важно? Угадал?

Андрей кивнул.

– Сходно думаем, – буркнул Аникеев. – Но. Они могут выбирать, а нам ничего другого не остается. Авантюра будет та еще. Десять часов мы, будем считать, отыграли. Осталось шестьдесят два плюс-минус. Если мы принципиально не в состоянии отыграть шестьдесят два часа, то я не вижу смысла менять план полета. А если в состоянии, то… Давай всех сюда. Через десять минут.

– И Джона тоже?

– Да. Буди.

Успел Булл протрезветь или еще нет – сейчас не имело значения. Ушибленные алкоголем и кислородом мозги иногда лучше, чем их отсутствие. Особенно если это неплохие мозги. Что он там собирался выбросить за борт?

Десять минут – прорва времени. Формулы небесной механики чудовищно громоздки, однако расчет новой траектории с другими начальными условиями – плевое дело для корабельной «считалки». И задачи на оптимизацию ей вполне по плечу. Пока экипаж отдыхал, Аникеев гонял компьютер. Прежде чем все шестеро вновь оказались в сборе, командир еще раз запустил программу, получил тот же ответ и вывел траекторию на монитор.

С удовлетворением отметил: Джон, кажется, в порядке. Хмур, но это ничего.

Все молчали, ловя скупые слова командира. Пять пар глаз уставились на Аникеева. Хорошие лица… Только напряженные. Даже Бруно застыл, как изваяние.

– Китайские коллеги будут ждать примерно десять часов. Не больше. Больше им и не позволят. Итак, какие будут соображения? Одно мы слышали – кому-то покинуть корабль. Отметается. Другие предложения есть?

Булл молча подвигал желваками. Злится и переживает… Карташов молчал. Жобан переглянулся с Гивенсом.

– Что, никаких предложений?

– Пересчитать траекторию, – подал голос Пичеррили. – Она у нас оптимальна по расходу аргона. Можно немного сократить путь… облегчив корабль. Надо посчитать…

– Догнать и перегнать, – хихикнул Жобан.

– Уже посчитал. – Проигнорировав реплику француза, Аникеев указал на монитор. – Зеленая линия – наша штатная траектория. Двигаясь по ней, мы, как вы знаете, безнадежно отстаем от китайцев. Красная линия – новая расчетная траектория. На ней мы выигрываем около шестидесяти трех часов и выходим на финишный отрезок раньше «Лодки Тысячелетий». Всего на час, но раньше. Смотрите.

Линии почти сливались. Но это «почти» выливалось в шестьдесят три часа полета.

– Значит, мы пройдем ближе к Солнцу? – спросил Жобан.

– Максимальное приближение – примерно пятьдесят шесть сотых астрономической единицы вместо шести десятых.

– Однако! Не пустяк.

– Плюс пятнадцать процентов солнечной энергии на наши головы, – мгновенно подсчитал Бруно. – Жарковато будет.

– Можно и потерпеть, – отрезал Аникеев. – Меня другое интересует: система охлаждения выдержит? Какие наружные приборы могут выйти из строя? – Все молчали. – Хорошо. Думайте. Через час я хочу знать ответ. Далее. Теоретически мы можем немного увеличить тягу. Практически – лишаем себя аргона на возврат. На разгон нам хватит, на торможение – уже нет. Маневровые не помогут. На траектории возвращения мы пролетим мимо Земли и можем надеяться только на спасательную операцию. Шансы в лучшем случае – фифти-фифти.

– Облегчить «Арес», – повторил Бруно.

– Почти на две с половиной тонны, – невесело усмехнулся командир. – Я подсчитал. Давайте решать, без чего мы можем обойтись. Нельзя пожертвовать резервными запасами аммиака для системы охлаждения. Топливом и окислителем для маневровых – тем более. Людьми? – Он непроизвольно взглянул на Булла. – Отпадает. Что мы можем выбросить? Кислород? Воду? Пищу? Личные вещи? Тренажеры? Научную аппаратуру? Кстати, хорошо бы наконец разобраться, откуда у нас перегруз в двести килограммов. И самое главное. – Он обвел взглядом всех пятерых. – Разговор этот имеет смысл лишь при одном условии – безоговорочном согласии всего экипажа с изменением плана полета. Есть риск. Он в любом случае есть, но с предлагаемым изменением плана полета не уменьшится. Мягко говоря. К риску добавятся вынужденные неудобства и ограничения. Вероятно, придется сократить пищевой рацион. Вероятно, придется снизить лимит на воду с трех до двух литров в сутки. И так далее. Если хоть один из нас против, я отказываюсь что-либо менять. Итак, кто против, пусть заявит об этом сейчас. Есть такие?

Молчание было ему ответом.

– Мне этого мало. Возможно, мы сможем перетерпеть, возможно – нет. Если кто-то сомневается в себе, пусть тоже заявит.

– Экипаж Серебрякова смог бы, – уверенно высказался Карташов.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Я краснеть перед ними не хочу.

– Твои цветовые предпочтения мы выясним как-нибудь в следующий раз. Буду опрашивать поименно. Джон?

– Да, – ответил Булл.

– Что «да»?

– Я согласен рискнуть.

– Эдвард?

– Кто же откажется прийти к флагу первым? – пожал плечами Гивенс. – Согласен.

– Жан-Пьер? Имей в виду, твой «орган» полетит за борт.

– Сыграю на нем напоследок и орошу скупыми мужскими слезами. Согласен.

– Бруно?

– Надо пробовать. Согласен. Мои кастрюли тоже полетят за борт?

– Можешь сочинить им эпитафию. Андрей?

– Ты еще спрашиваешь! Согласен. Начинаем инвентаризацию?

– Я хочу, чтобы каждый понял, с чем он сейчас согласился, – медленно проговорил Аникеев. – Мы не можем тронуть ни грамма аргона, метана и окислителя. То же самое касается бортовых батарей, солнечных панелей, СЖО и, конечно, спускаемого модуля. Вряд ли нам удастся существенно облегчить корабль путем снятия с него второстепенной аппаратуры и конструктивных элементов… и вряд ли это разумно. Далее – крайне нежелательно трогать запасы кислорода и воды, но, возможно, нам придется пойти на это. С пищей несколько проще: по моим грубым прикидкам, мы можем сэкономить до полутонны, не слишком отощав при этом. Можем выкинуть и побольше, но это уже рискованно. Андрей, вся провизия – на тебе. Ты решишь, от чего можно избавиться и не подохнуть. Всем остальным – аналогичная задача, каждому в своей епархии. Начнем, конечно, с личных вещей. Лимит в три килограмма считаю более чем достаточным. Есть возражения?.. Далее – аппаратура для научных экспериментов…

– Земля нас простит, – повторил Булл слова Пряхиной.

– Кто-то простит, а кто-то несколько лет жизни вбухал в эту аппаратуру, – отчеканил командир. – Причем лучших лет. Значит, так. Есть эксперименты, которые должны были начаться сразу после расконсервации «Ареса». Пусть каждый просмотрит свою программу. Если есть – а они должны быть – эксперименты, с которыми мы уже безвозвратно опоздали, то аппаратуру и расходные материалы для них – за борт. Остальное везем с собой – и работаем. По плану, насколько это возможно. На что Земле рекорд без научных результатов? Он только Пряхиной нужен…

«Он много кому нужен», – подумал Аникеев, но предпочел не развивать эту тему.

– О-ля-ля, – весело сказал Жобан. – Пойдем искать ненужное?

– Разойтись по отсекам, поскрести по сусекам… – хохотнул Карташов.

– Сусек?.. – заинтересовался француз. – Что есть «сусек»?

– Ларь для зерна. Не путать с Суссексом и сусликом.

– С миру по нитке – кобыле легче, – подытожил Бруно.

Сигнал пожарной тревоги ударил по ушам внезапно, как выстрел из-за угла. Отъявленно мерзкий прерывистый вой наполнил «Арес».

– Задымление в аппаратном! – возопил Пичеррили, мельком взглянув на индикацию, и бросился к выходу из рубки.

Вернее сказать, бросил себя. Когда тело весит раз в сто меньше, чем ему полагается, бег исключен. Возможны лишь акробатические прыжки с отталкиванием от всего, за что удалось зацепиться руками.

Бруно опередил остальных лишь на секунду. Еще на «бегу» он учуял дым. Странный это был дым. Не то чтобы незнакомый – напротив, очень даже знакомый, – но более чем странный в космосе. Обонятельная галлюцинация?..

Если это была галлюцинация, то вдобавок еще и зрительная. В аппаратном отсеке, самом непрезентабельном с точки зрения эстета помещении корабля, в узком проходе между металлическими шкафами с электронной начинкой, действительно висело облако сизого дыма.

## 11. Сны на Марсе. Дмитрий Колодан

Запах Бруно узнал сразу. Потому и растерялся – прошло лет пятнадцать с тех пор, как он последний раз его чуял. Впрочем, замешательство длилось долю секунды. Перекувырнувшись в воздухе, он оказался рядом с металлическим шкафом и распахнул дверцу.

Стараясь глубоко не вдыхать, Бруно вгляделся в сплетение проводов, разноцветных шин и электронных плат. И тут же нашел источник задымления.

– Чем это пахнет? – послышался за спиной голос Аникеева.

Бруно повернулся, зажав двумя пальцами свою находку – тоненькую деревянную палочку, тлеющую с одного конца. На лице итальянца застыла виноватая улыбка.

– Благовония… Они называются «Сон на Марсе».

Глядя на недоуменные физиономии коллег, он пояснил:

– Когда мы молоды и глупы… В юности я не только книжки читал, я и на танцы ходил. А на дискотеках есть специальные комнаты для отдыха. Такие благовония там и жгли, тогда модно было.

Он затушил огонек, но палочка продолжала дымить.

– Вызывает галлюцинации? – спросил Аникеев.

– Нет… Это… как бы сказать? Расслабиться, снять напряжение.

– Ничего себе – сняли напряжение. – Гивенса аж передернуло.

– Вопрос в другом, – сказал Аникеев. – Откуда взялись эти «марсианские сны»?

Он посмотрел на Карташова, но тот замотал головой. Значит, в «теневом восприятии» чисто. Аникеев оглядел экипаж, но по лицам ничего не определишь. Если кто из них… Что там Булл говорил насчет лишних членов экипажа?

– Второй вопрос: кто ее зажег? – подал голос Жан-Пьер. – Не сама же она загорелась. А мы были вместе…

– Да что здесь творится! – взорвался Булл. – На дискотеке, говоришь? У меня чувство: дискотека здесь и сейчас! Помады, благовония, огни мигают, музыка соответствующая! Кто-нибудь отключит пожарную тревогу? От воя зубы ломит.

– Отставить!

Булл заткнулся и исподлобья посмотрел на капитана.

– Эдвард, займись сигнализацией. У кого-нибудь есть мысли по этому поводу?

– Допустим, она могла загореться и сама, – предположил Бруно. – Некоторые элементы сильно нагреваются… Может, этого достаточно?

– Но это не объясняет, откуда она здесь появилась.

– Экипаж Тулина? – высказался Карташов.

– Зачем?!

– Шуточка со смыслом? – Бруно пальцами изобразил кавычки. – Мол, расслабьтесь и смотрите марсианские сны?

– По-твоему, они совсем из ума выжили?

Бруно пожал плечами.

– Там Миллер, а у немцев плохо с чувством юмора.

– Вот именно. Миллер не способен даже на самые глупые розыгрыши.

– Все равно, – не сдавался Бруно. – Это единственное разумное объяснение, которое я вижу.

– Доложи в ЦУП, – хмуро сказал Булл. – Пусть они выяснят насчет шутников. А нам есть чем заняться… Как ты сказал, Андрей? Поскрести по сусекам?

– Точно! – воскликнул Жобан. – Ларь для зерна! Салат!

* * *

Это был Фобос.

Яна узнала его: диковинный старый мир в багряном свете огромной планеты. Держась за руки, они стояли на краю обрыва – двое в нелепых скафандрах – и смотрели на пейзаж внизу. На таинственные башни, острыми шпилями вонзившиеся в мертвое небо. Играла музыка, и Яна ничуть не удивилась, когда поняла: башни поют. Ветер, которого нет и быть не может, насвистывал простенькую сентиментальную мелодию. И неожиданно Андрей запел:

– Марса шарик оранжевый… Я люблю тебя очень…

– Так кого ты любишь, Карташов? Меня или этот оранжевый шарик?

Он не ответил.

– Эх, Карташов, Карташов… – Яна покачала головой.

– Видишь, – сказал Андрей. – Мы добрались. И все оказалось так… Когда-то здесь был рай. И снова будет.

– Что ж, – Яна усмехнулась. – Я рада за тебя. Честно.

– У меня есть для тебя подарок.

Он что-то вложил ей в руку.

– Яблоко? – спросила Яна. Поскольку понимала: на развалинах рая нет более уместного дара. Рай потерянный, рай обретенный, рай, который предстоит возродить. И на Марсе будут яблони цвести?

Она опустила взгляд. На широкой перчатке скафандра лежал оранжевый плод с толстой блестящей кожурой. Смешно, неужели Андрей забыл, что у нее аллергия на цитрусовые? Апельсин… Апель-син? Китайское яблоко?

Яна изумленно посмотрела на Андрея. Он двумя руками взялся за тяжелый шлем и снял его. Свет Красной планеты окрасил лицо багровым. Улыбающееся лицо тайконавта Ху Цзюня, каким его показывали в новостях.

Яна резко открыла глаза.

Какой еще Фобос? Она лежала в своей кровати, у себя в квартире, и до проклятого Марса так далеко… даже не представить. Влажное покрывало спуталось и обвилось вокруг нее, как голодный удав. Яна скомкала его и с раздражением отшвырнула в угол. И так каждую ночь! Кошмар за кошмаром с самого начала марсианской экспедиции.

Не вставая, Яна включила музыкальный центр. Старый диск «30 Seconds to Mars» – ей не особо нравилась подобная музыка, просто успокаивало само название группы. Внушало нездоровый оптимизм. Но на этот раз не помогло; она выключила центр, не дослушав и до середины песни. Что-то случилось – и Яна не могла понять, она это только чувствует или же точно знает.

Страшно хотелось пить, пришлось выбираться из кровати. Зевая, Яна прошла на кухню. До чего дурацкий сон… Попробуй теперь усни.

В вещие сны Яна не верила. В конце концов, что такое сон? Всего лишь суп из дневных переживаний, случайных мыслей и воспоминаний. Глупые игры подсознания.

Но избавиться от дурных предчувствий не получалось. Хотя официальные сводки и заметки в блоге Андрея твердили о том, что все в порядке. Да и Пряхина на последней пресс-конференции сказала: «Арес» идет хорошо, все по плану. А Ирине Александровне Яна верила. Не из-за пресловутой «женской солидарности», а потому, что знала ее лично. Пряхина пойдет на срыв всей марсианской программы, если возникнет малейшая угроза жизни экипажа. Для нее космонавты как родные дети – такая вот сублимация.

Яна щелкнула выключателем.

– Доброй ночи, Яна Игоревна.

В такие моменты приличной девушке полагается кричать изо всех сил. Но крик застрял в горле. Яна дернулась, отступила к стене и осталась стоять, не находя сил двинуться дальше. Сердце колотилось так, словно решило изнутри сломать ребра.

За кухонным столом сидел незнакомый ей человек. Острое лицо, прилизанные волосы, бегающие глаза. Прищурившись, он оглядел ее сверху вниз с гадливым любопытством. Усмехнулся и поправил узел галстука.

– Кто… Кто вы?

Яна прижалась спиной к стене, не в силах отвести взгляд от незнакомца. Мысли спутались, разбежались, как пугливые насекомые. Яна не могла сосредоточиться. Незнакомец же развалился на стуле и с невозмутимым видом отхлебывал кофе из чашки. Из ее чашки…

– Что вы здесь делаете? Кто…

Наткнувшись на колючий взгляд, она замолчала. Поморщившись, незнакомец поставил чашку на стол.

– Вообще-то, я не люблю кофе, – признался он. – Особенно растворимый. Но, к сожалению, другого у вас не нашлось. Сами не хотите чашечку?

По-русски незнакомец говорил без запинки, но Яна сразу догадалась: иностранец. Дело было не в акценте, он почти не чувствовался, а в чем-то другом, куда более глубоком.

Яна заставила себя выпрямиться. Хотя прекрасно понимала: вид у нее совсем не грозный – растрепанная, с заспанным лицом, в одной лишь ночной рубашке.

– Кто вы такой? – повторила она, проговаривая каждое слово. – Как попали в мою квартиру? И что вам нужно?

Голос предательски дрогнул.

– Сколько вопросов! – незнакомец цокнул языком. – Вы очень любопытны. Любопытство – признак ума, а мне нравятся умные женщины…

– Вы не ответили ни на один.

– Ладно. Давайте по порядку, – улыбнулся незнакомец. – Моя фамилия Перельман, но вам она ничего не скажет. В вашу квартиру я попал самым простым путем – через дверь. А нужно мне, чтобы вы поехали со мной в одно место. Не волнуйтесь, вашей жизни ничто не угрожает. Пока.

* * *

– Салат? – Все повернулись к французу.

– Друг мой, – сказал Бруно. – Я понимаю, от волнения у вас разыгрался аппетит. И я учту ваши пожелания. Но вам не кажется, сейчас не время думать о еде?

– Да нет же! – Жан-Пьер в раздражении почесал царапину на носу. – Салат! Мы можем выбросить блок с растениями. Для СЖО он необязателен, и мы легко протянем без зелени.

– Много там салата, – сказал Булл.

– Много. Удаляем блок целиком – грунт, подкормка, лампы, снимаем панели, систему орошения, можно и на воде попробовать сэкономить…

– Эй! Как можно салат? – возмутился Бруно. – Нам необходима свежая зелень.

– Тебя в детстве мало кормили шпинатом? – фыркнул Булл. – Решили же… э… затянуть потуже пояса. Я правильно сказал?

Он покосился на Карташова. Андрей вздрогнул. Показалось, или американец ему подмигнул?

– А витамины? – не унимался Пичеррили. – Или традиция такая: без цинги не будет великих открытий?

– Витамины! – усмехнулся Аникеев. – Например, витамин «D» получишь от Солнца. Ложкой будешь его хлебать. У нас сбалансированное питание – полный набор необходимых витаминов и микроэлементов. Какая цинга?

– Ну ладно, – сдался итальянец. – Оставьте только пару листиков. Я приготовлю напоследок такое…

– Решено. Жан-Пьер, займись салатом. Но этого недостаточно. Продолжаем думать, от чего еще можно избавиться. За работу.

Не успел Карташов закрыть дверцу-шторку спального отсека, как в нее постучали. Это был Аникеев. Капитан выглядел уставшим.

– Ну и что у нас плохого?

Аникеев поморщился.

– Андрей, а тебе мало? У меня голова идет кругом, и мозги закипают.

– Доложил в ЦУП?

– Нет еще, – мотнул головой Аникеев.

Карташов выпучил глаза.

– Рехнулся? Да они там на ушах стоят. И съедят тебя с потрохами.

– Подождут. Не верю я, что экипаж Тулина имеет к этому отношение, – Аникеев повертел в пальцах палочку «Снов на Марсе», которую забрал у Пичеррили.

– Я тоже, – кивнул Карташов. – А у тебя есть другие версии?

Аникеев вздохнул.

– В том-то и дело, что нет. Хотя…

В этот момент поступил сигнал по интеркому.

– Капитан… – Голос Жобана дрогнул. – Здесь… В блоке с растениями… Срочно.

– Сейчас буду, – Аникеев отключил связь. – Пойдем.

Жан-Пьер встретил их на полпути – двигался навстречу, отталкиваясь от стен и сжимая в одной руке вырванный с корнем пучок салата. Карташов и представить не мог, что человек может выглядеть таким ошарашенным. Даже впечатлительный француз.

– Что случилось?

– Смотрите, – сказал Жан-Пьер, передавая Аникееву растение. – Я не понимаю – что это? Кто это?

– Ни хрена себе! – не сдержался Аникеев.

– Что там? – Карташов непонимающе заморгал, глядя на капитана.

– Ты астробиолог, – сказал Аникеев. – Тебе и отвечать на вопрос.

Он перебросил ему растение. Как раз в ту секунду, когда появился Бруно.

– О! Дарите друг другу цветы?

Аникеев скривился. Проклятый итальянец со своими комплексами! То ему везде намеки мерещатся, дискотеки, теперь – неуместные шуточки… Карташов, впрочем, не обратил на слова Бруно внимания. Он глядел на пучок салата, и глаза его становились все больше и больше. Бруно, сообразив, что шутки сейчас неуместны, мигом убрал с лица ехидную ухмылочку.

– Наводка? – спросил Аникеев.

Карташов дернулся.

– Нет, Слава. Настоящее.

Он провел пальцами по широкому, светло-зеленому листу. Обыкновенный салат… Если бы не темно-синие рисунки, отпечатавшиеся на трех растениях.

Самое смешное, что Карташов теоретически знал, как это делается. Школьный опыт, объясняющий механизм фотосинтеза. Всего-то и нужно – негатив, пара скрепок и время. Время, черт возьми, а не пара часов! А потом лист необходимо соответствующим образом обработать – разрушить стенки клеток, растворить хлорофилл и, наконец, окрасить крахмал. Как это сделать на живом растении, Карташов представлял смутно.

А кроме того – по спине пробежал неприятный холодок, – единственным человеком, способным это сделать, был он сам. И вовсе не из-за знания ботаники. Просто рисунок на листе, четкий, как настоящая фотография… Андрей сглотнул.

– Яна?

## 12. Время раскрывать карты. Ярослав Вееров

Аникееву не спалось. Смутно было на душе у командира корабля, смутно и тревожно. Слишком много странностей, слишком много необъяснимого. И совсем уж нехорошо с психологической обстановкой. Казалось, коллеги только изображают работающий экипаж, а на самом деле круглые сутки обдумывают, как срочно телепортироваться на Землю.

Почему в бортовой библиотеке нет ни единого файла по психологии или психиатрии, не говоря уже о пси-методиках? По удалению аппендикса есть, по рыболовству и пчеловодству есть. Нет файлов с обычными наработками Института медико-биологических проблем по совместимости экипажа. Ничего. Зато в главном компьютере обнаруживается трижды продублированная специализированная плата для расчетов сложных задач небесной механики и космической навигации.

Далее. Некий небольшой модуль, складской-два, как называют его американцы. Что там? Почему его нельзя отсоединить, решив тем самым проблему лишнего веса, ведь все необходимое хранится в собственно складском модуле?

Саботаж. Неделю исследуют несчастную кадку с салатом. Неделю обсуждают и перекладывают кучи с провиантом. Лишний груз не выброшен, траектория не изменена, гонку китайцам проигрываем.

Главная загадка – экипаж. Аникеев полагал, что его, ведущего специалиста по нью-эйджевым технологиям и пси-методикам, взяли для проверки каких-то эффектов длительной изоляции. Но вот они летят. И что же? Прочие члены экипажа также тренированы на пси-методиках. Карташов с Гивенсом-младшим – четко выраженные медиумы, только почему-то об этом не догадываются. Жобан живет под чужой легендой. В прошлом месяце отмечали его день рождения. Дата оказалась французу эмоционально чуждой.

Если сейчас выйти из каюты, то на центрифуге обнаружится спящий Жобан. Он теперь все «ночи» проводит на центрифуге. Крутится с ускорением в один «жэ» и дремлет. А Бруно в командной рубке смотрит на Землю, на то, что от нее осталось. И выражение лица у него – как у тормознутого садиста. Весельчак Бруно.

Аникеев выплыл из каюты. Так и есть, неспешно кружит центрифуга. Спит прихваченный ремнями Жобан. Лицо умершего ребенка. Центрифуга охватывает своим кольцом вход в командную рубку. Там Пичеррили. Оторвался от иллюминатора. Взгляд тяжелый, но бесцельный. Этот человек привык внушать, раскалывать чужую личность на безжизненные черепки. Этому подавай контакты не с людьми, а с кем-нибудь покруче…

– Они как два трехкаратника, команданте, – негромко произнес Пичеррили. – Диабло, где из них Земля, где Луна?

Аникеев лишь пожал плечами.

Бруно коротко хохотнул.

– Верно, какая разница? Вряд ли мы туда вернемся. Остается только шутить. Бруно Пичеррили ведь такой шутник, правда, команданте? И Жобан тоже шутник. Как это по-русски? Свой в дерево?

– Зачем валять дурака, Бруно? Ты отлично знаешь, как это по-русски.

– Последние две шутки были нехороши, но логичны, – мрачно произнес итальянец.

Аникеев глядел на блистающие в чудовищной дали бриллиантики Земли и Луны, и ему хотелось напиться.

– Например, шутка с салатом? Как это было сделано? И кем?

– О, это очень, очень просто. Портреты нанесены еще на Земле, потом глубокая заморозка без разрушения клеточных структур. Образцы хранились в морозильной камере, а главный повар теперь я. Ты, командир, понимаешь верно: это заготовки психологов, чтобы создать позитивную установку, но я пустил их в дело, чтобы сорвать космическую гонку. Не надо обгонять китайцев, командир. Ноль пятьдесят шесть астроединиц от Солнца – это очень, очень большой риск. Земля далеко, и нам надо теперь держаться вместе, как один. Пускай мы и не вернемся.

Итальянец небрежно вертел в пальцах персональную флешку. И флешка эта превращалась то и дело в золоченый тюбик губной помады.

– «Двойное зеркало», если не ошибаюсь? – заметил Аникеев.

– О! – Пичеррили уважительно поднял палец. – Я знал, что у тебя хорошая подготовка.

– Ты «ломал» Гивенса и Андрея?

– Я.

– И что?

– Ничего. Вероятно, в них разные личности, одна на другой.

«Знаешь, Слава… очень странно. Я точно помню, что в восемнадцатом я был переводчиком миссии в Китае и общался с Ху Цзюнем, и точно так же помню, что тогда же был в свадебном путешествии с Янкой. Как так?»

Бедный Андрей.

– И на кого же ты работаешь, Бруно?

– На очень могущественные силы.

– Какие?

– Неважно.

– Мы же теперь должны быть как один?

– Одно другому не помеха, команданте, одно другому не помеха…

«Логика есть, но это не наша логика», – отрешенно подумал Вячеслав.

Остронаправленная антенна на внешнем корпусе корабля, доселе смотревшая строго в сторону Земли, внезапно пришла в движение и совершила поворот на девяносто градусов. Впрочем, она недолго оставалась в этом нештатном положении – всего лишь несколько секунд, а затем вернулась в исходное…

* * *

В первых числах апреля для этой встречи было снято небольшое кафе на берегу Женевского озера. С веранды открывался вид на тихую в утренний час, словно спустившуюся с небес, озерную гладь в холодной туманной дымке.

Администрацию президента США представлял его советник по международному сотрудничеству, доктор Донован, переходивший вот уже с десяток лет из одного начальственного кресла в другое. Он ничего не советовал. Изредка заходил к главе государства, сообщал некую информацию. И президент всякий раз оставался доволен. Это госсекретарю директивы Круга просто доводились. А на вечный вопрос всех госсекретарей – почему мне следует придерживаться данной линии? – следовал обычный ответ: «Ведь вы состоите в Совете по международным отношениям и Бильдербергском клубе, в самой что ни на есть мировой элите, вы и так все знаете». А президенту Донован передавал слово в слово то, что просил сообщить Круг, ничего не требуя, ни на чем не настаивая. И президент чувствовал себя посвященным: он знал то, что никому в администрации больше не дано было знать.

За столом собрались: руководитель Отделения космического сотрудничества Управления военно-морской разведки США полковник Брейгель, глава авиакосмической корпорации «GLX Corporation» Козловски и представитель Круга лорд Квинсли.

Лорд задал только один вопрос:

– Меня интересует последнее сообщение нашего человека. Именно эти слова: «Мы – избранные»? Что это значит?

Информация с «Ареса» снималась через зонды, запускавшиеся на протяжении полугода до самого старта экспедиции. Они двигались впереди и сзади, веером охватывая трассу межпланетника. Зонды прослушивали все электромагнитные излучения корабля, чтобы на Земле могли расшифровать работу его систем, в том числе и частные записи космонавтов на личных ноутбуках. Зонды были изготовлены корпорацией Марка Козловски. Сообщения с них принимались сотрудниками «GLX Corporation».

Козловски не смог сообщить лорду Квинсли ничего внятного. Тогда тот уточнил:

– Вы располагаете агентом на корабле, не так ли? Мне думается, он мог бы прояснить ситуацию.

Козловски принялся путано объяснять, почему набрался наглости сыграть в свою игру, и вроде бы да, агент завербован, его должен наверняка знать Перельман, но вот такая история – и он не знает. Так что агента вроде бы как и нет. Перельман срочно отправлен в Россию разбираться.

Квинсли дослушал Козловски и обратил взор на представителя Управления военно-морской разведки:

– Должен ли я считать, что там не все в порядке?

Офицер объяснил, что до сих пор ситуация развивалась штатно, то есть через серию запланированных форс-мажоров. В итоге у русских остался лишь номинальный контроль за экспедицией. Реально ситуация до сих пор контролировалась его ведомством и, конечно, администрацией президента. Но сейчас анализ информации, поставляемой зондами «GLX Corporation», указывает на резкое снижение общей активности экипажа. Прекратились переговоры по внутренней связи, персональные компьютеры не задействуются.

– Дон, – обратился лорд Квинсли к советнику президента. – У меня сложилось впечатление, что ситуацию следует вернуть к норме. Люди на корабле должны взять себя в руки. Им предстоит выполнить программу, которую мы каждому из них назначили. Кроме того, надо пресечь бессмысленную китайскую гонку. Было бы не лишним, если бы твой патрон активизировал европейцев и заинтересовал русского президента решением этой проблемы…

* * *

В рубку вплыл Булл.

– Тоже не спится, джентльмены? – поинтересовался он. – А я с хорошими новостями. Земля нас не забывает, Земля о нас помнит!

Он глянул в иллюминатор, и по лицу его скользнула гримаса отвращения.

– Американское правительство отменяет космическую гонку!

Аникеев промолчал. Сумасшедшая ночь, час Быка, время открывать карты… но не все.

– Не верите? One moment, please. – Первый пилот тускло уставился на хронометр.

Снова пьян? Нет, не похоже.

Булл щелкнул пальцами, на пульте связи загорелся сигнал приема видеопакета. Аникеев активировал канал – пакет пришел из Хьюстона. Мэтью Андерсон, директор НАСА, собственной персоной – от имени и по поручению Госдепартамента и лично президента, во имя и с целью, и так далее и тому подобное…

– Да, джентльмены, тот факт, что сообщение пришло на мой персональный компьютер, откуда я его перегнал на основной, не отменяет его смысла, isn’t it? Я думаю, вы понимаете, что моя страна нашла асимметричный ответ китайской угрозе и нам нет смысла рисковать. У нас и так нет никаких шансов на возвращение! Мы должны объединиться в единое целое…

«Кажется, я уже слышал эту песню», – подумал Аникеев.

– Свой приказ без команды из Москвы я не отменю, – сквозь зубы процедил он.

* * *

Яна рассматривала невзрачного похитителя уже скорее с любопытством, чем с досадой. Этот самый Перельман обитает, оказывается, в гостинице, его фирма сотрудничает с Роскосмосом… Между нашими странами мир и дружба. Он только спросонья показался страшным, а так даже забавный. Сейчас они допьют чай, и он все объяснит.

– Дорогая Яна Игоревна, – действительно начал объяснения Перельман, отставив пустую чашку на казенную прикроватную тумбочку. – У меня к вам несколько необычное предложение. Поучаствовать… э… в небольшом научном эксперименте – уверяю, совершенно безобидном! – который поможет вам больше узнать вашего… хм… супруга. А нам поможет подготовить определенные рекомендации по психологической поддержке Андрея.

– Значит, безобидном?

Вот и не верь после этого в сны.

Перельман потянул из-под кровати чемодан. Внутри оказался какой-то электронный прибор, иностранец неторопливо размотал провода, заканчивающиеся липучками и присосками.

– Все это я должен присоединить к вашей очаровательной головке, а потом задать несколько вопросов. Только и всего.

Теперь этот Перельман похож на кота, поймавшего мышь. Снова не хочется ему верить.

Словно угадав ее мысли, иностранец мягко произнес:

– Вам, случайно, не снятся в последнее время всякие странные сны?

– Сдаюсь, – попробовала улыбнуться Яна.

Прибор гудел тихо, кожу под липучками и присосками едва ощутимо покалывало.

– Что вы скажете об этом человеке? – Перельман показывал фото Андрея.

Яна изобразила недоумение. Совсем забавный старичок. Неужели у них это называется «экспериментом»?

– Мой муж, космонавт Андрей Карташов.

Перельман склонился над шкалами и индикаторами прибора, поколдовал с тумблерами.

– Это замечательно. Когда вы с ним познакомились?

– Летом семнадцатого года.

– Что вы делали в августе восемнадцатого года?

Яна хотела было ответить: «Мы тогда были в свадебном путешествии», – как острая боль ударила в виски.

– Все, Яна Игоревна! Все-все-все, – откуда-то издалека ворковал Перельман. – Это единственная неприятность.

Она обнаружила, что снова сидит в кресле, а не лежит на кровати, никаких присосок, никакого чемодана.

– Так вы помните теперь, что вы делали в августе восемнадцатого? – переспросил Перельман.

Яна лишь кивнула.

– Это будет нашей маленькой тайной! – заверил ее иностранец. – Вот ваш плащ, я провожу вас домой.

Вернувшись, начальник спецотдела «GLX Corporation» извлек из кармана коммуникатор, выбрал адрес и отправил шифрованное сообщение. И в ожидании того, кто должен был прояснить вопрос с космическим агентом, принялся расхаживать взад-вперед по тесной комнатенке. Заварил еще чаю. Наконец в комнату вошел полковник Кирсанов. Несмотря на предутренний час, выглядел он безукоризненно свежо. И нагло.

– Надеюсь, Лева, что вы побеспокоили меня по достаточно веской причине, – не здороваясь, сказал он. – Опасно встречаться просто так.

– Вы! – выпалил Перельман, ткнув в полковника пальцем. – То есть ты! Сукин сын! Ты решил надуть меня, Леву Перельмана! В двойную игру, в двойную игру играешь, гаденыш! Ты кого мне подсунул? Алкоголика этого Цурюпу мне подсунул? Пустышку эту Яну мне подсунул? Если ты мне прямо сейчас не скажешь, кто наш человек на борту, я тебя с дерьмом смешаю, ты меня понял?

– Не горячись так, Лева. Вон, чайку хлебни. Я и не собирался скрывать от тебя имя агента. И насчет прочих фигурантов готов дать самое исчерпывающее объяснение.

Лева шумно перевел дух, плюхнулся в кресло.

– Ладно, докладывай.

И потянулся за чашкой.

Быстрое и точное движение рукой – могло показаться, Кирсанов лишь коснулся волос Перельмана. Но лишь могло. Между пальцами полковника хищно поблескивала игла.

## 13. В поисках сенсаций. Антон Первушин

…Все тонуло в непроглядной оранжевой мгле. За ней нельзя было различить отдельные предметы, но Лева Перельман кожей чувствовал, что там кто-то есть – какое-то непонятное живое существо. Оно двигалось, но неловко и заторможенно, словно мгла была вязкой и сковывала движения. Вряд ли существо представляло угрозу, но Перельман вдруг испытал сильнейший страх. Он попытался отпрянуть, развернуться и убежать, но не смог пошевелить и пальцем. Тем временем существо надвигалось неотвратимо – сквозь мглу проступили контуры огромной нечеловеческой головы. Казалось, что эту чудовищную голову окружает шевелящаяся грива, как у мифической Медузы Горгоны. Перельман закричал и тут же поперхнулся собственным криком…

В один миг оранжевая мгла развеялась. Начальник спецотдела частной авиакосмической корпорации «GLX Corporation» обнаружил, что находится в ярко освещенном помещении с белыми стенами и потолком. Сходство с больничной палатой усиливали слабый запах нашатырного спирта и тележка из хромированного металла, на которой кто-то заботливо разложил хирургические инструменты. Сам Перельман сидел в жестком деревянном кресле, представлявшем собой нечто среднее между троном доисторических королей и электрическим стулом. Запястья начальника спецотдела были прикованы к подлокотникам, щиколотки – к ножкам кресла.

– Доброе утро, Лева, – дружелюбно сказал Кирсанов. – Рад снова тебя видеть.

Полковник отошел в угол белой комнаты, аккуратно бросил ненужную больше ватку в мусорную корзину, вернулся и встал напротив кресла, спрятав руки за спиной. При этом он разглядывал Перельмана с нескрываемым любопытством, словно видел впервые в жизни.

– Шо цэ було? Хде я? – с трудом выдавил из себя Лева и только после этого понял, что говорит на языке, который вроде бы давно позабыл.

Вряд ли он мог рассчитывать на ответ, но Кирсанов отозвался:

– Это место называется «Ангар». Думаю, можно не продолжать?

Перельману ничего не сказало название «Ангар», но он не решился уточнить, а качнул головой, будто бы соглашаясь. Ему очень не нравилось и это помещение, и инструменты на тележке, и то, как развязно вел себя Кирсанов. Но больше всего пугало внезапно пришедшее понимание, что правила игры изменились, а он, бывалый пройдоха Лева Перельман, не имеет представления, какая роль в этой игре уготована ему – пробивного слона или разменной пешки. Придется сыграть вслепую. Все равно ничего другого не остается. Лева расправил плечи и изобразил сильнейший гнев:

– Предатель! Ты ответишь за это!

– Не беспокойся, Лева, – сказал полковник. – Отвечу. Но сначала тебе придется ответить на мои вопросы.

Перельман не сумел справиться с собой, невольно покосившись на тележку. Кирсанов перехватил взгляд.

– Да, да, – подтвердил он. – Если понадобится, я использую допрос третьей степени. Мы, русские, известные садисты, не так ли?

Начальник спецотдела сглотнул и постарался умерить отчаянное сердцебиение. Получалось плохо.

– Вопрос первый! – объявил полковник. – Что ты на самом деле хотел выяснить у Коршун?

– У какого коршуна? – глупо переспросил Лева.

Кирсанов вдруг захохотал – громко и заливисто. Смеялся он с полминуты, потом остановился и без тени улыбки посмотрел на Перельмана:

– Так вы ничего не знаете? Боже мой, какие дураки!

* * *

Огнев – идеальная фамилия для журналиста. Зажигательная. Запоминающаяся. Но Семен все равно предпочитал подписывать свои работы псевдонимом Проницательный. Семен Проницательный. Звучит выспренно, но народу нравится. Нынче Семен трудился в штате сетевого журнала «Сенсации XXI века» и был обязан сдавать один «ударный» материал в три дня, что стесняло личную свободу, зато приносило стабильный доход. Специфика издания подразумевала наличие форматной «желтизны», и это Семена вполне устраивало: придумывать сумасбродные гипотезы в наше суровое время куда безопаснее, чем работать с горячей информацией, затрагивающей интересы сильных мира сего.

С утра главред «Сенсаций…» прислал Семену очередное письмо, в котором просил посвятить следующую статью Первой марсианской экспедиции – дескать, давненько мы эту тему не поднимали, аж со старта «Ареса», а тут хороший информационный повод. Какой именно повод, главред не уточнил, и Семену пришлось лезть в новостную ленту.

Серьезного информационного повода Огнев там не нашел. Более или менее значительный резонанс вызвали два события – штатное сокращение каналов связи «Ареса» с Землей, обусловленное тем, что межпланетный корабль улетел уже достаточно далеко, и «программное» выступление новоиспеченного Генерального директора Совета Европейского космического агентства, озвученное на научной конференции в Париже. Семен вчитался в перевод сообщения. Первая марсианская экспедиция, новые рубежи… бла-бла-бла… особое значение имеет международное сотрудничество в интересах всех народов мира… хм-м-м… это он про кого? про китайцев, что ли?.. бла-бла-бла… и отдельно хотелось бы отметить вклад России… бла-бла-бла… Общие слова, малоинтересно. Семен пробежался по активным ссылкам. Внезапная смерть предыдущего Генерального директора. Инфаркт миокарда. На инфоповод тоже не тянет, ибо «безвременно ушедшему» не далее как в этом году исполнилось семьдесят. Удивительно, что он вообще столько протянул на подобной «расстрельной» должности!..

Идем дальше. Семен заглянул в блог космонавта Карташова – официального летописца экспедиции. Новых записей пока нет. Последняя – двухнедельной давности. Но в ней… вот те на!.. фигурирует некто в черном. А это уже намного интереснее!

Вообще блог Карташова производил странное впечатление. Космонавт то изливал романтическую дребедень, то становился до отвращения официален, страницами цитируя Энциклопедию космонавтики, то без перехода начинал многословно вспоминать свое прошлое. Конечно же, это не самое простое дело – вести блог, за которым следят миллионы людей, но уж больно по-разному смотрелись отдельные записи. Словно не один человек их писал, а двое или даже трое. Кстати, вариант! Нет никакого Карташова, и «Ареса» никакого нет, а сидит на Земле команда таких же борзописцев, как Семен Проницательный, и клепает по очереди фантастический роман о межпланетной экспедиции. Тянет на сенсацию? К сожалению, не тянет. Скучно, пошло, а главное – вторично. Придется искать в другом месте.

Тем не менее упоминание о «человеке в черном» зацепило журналиста. Пришла мысль об уфологах, которые до сих пор верят, что правительства Земли вступили в контакт с инопланетянами, а сокрытием информации по этой теме занимаются MiB – «люди в черном». Конспирология! Да, это народу нравится.

Хотя работа журналиста быстро приучает к цинизму и юмористическому отношению к любым теориям заговора по принципу «Миром правит его величество Хаос, более известный как Бардак», именно конспирологические изыскания сделали Проницательному имя. А потому, нащупав первую тонкую ниточку, Семен приступил к работе.

Итак, исходный посыл: марсианская экспедиция – результат тайного заговора. Теперь остается определить цель заговора и подогнать известные факты под эту концепцию. Опираться на официальные пресс-релизы не имеет смысла, главный источник любой конспирологии – слухи.

Была, правда, одна проблема. Сеть генерировала гигабайты слухов ежесекундно: открытые чаты, дилетантские форумы, безумные блоги – пена на волне. Но Проницательный потому и пользовался спросом на раздутом рынке журналистского труда, что умел и любил работать с пеной.

Для начала Семен составил для себя краткую выжимку предыстории экспедиции. Осень 2013 года. Американский марсоход «Curiosity» находит в кратере Гейла марсианские окаменелости биологического происхождения. Истерия в прессе. Истерия в научном сообществе. Истерия в Ватикане. Сразу становится ясно: надо лететь. Но на чем лететь? Участие России в экспедиции на первых порах вообще не рассматривается: ее после конфуза со Сколково незаметно списали. Генеральный директор ЕКА, ныне покойный, продвигает проект американо-европейской экспедиции. Но ни у НАСА, ни у ЕКА нет ни тяжелых ракет-носителей, ни межпланетного буксира, ни корабля: слишком распылили силы и средства. Зато у России в наличии готовые проекты сверхтяжелой ракеты «Гроза», кораблей «Русь» и «Арес», ядерного буксира «Паром», а главное – эти проекты не лежат на полке, а потихоньку развиваются под контролем утвержденного Совета по космонавтике. При этом, что примечательно, у России нет опыта посадки на небесное тело, а у НАСА со времен «Аполлона» имеется. Следовательно, международного сотрудничества не избежать. Так и определили: россияне делают корабли доставки – околоземную «Русь» и межпланетный «Арес», американцы – марсианский взлетно-посадочный модуль «Альтаир». Была предложена оригинальная схема экспедиции: американскую «связку», включающую «Альтаир», орбитальный корабль «Орион» и научную лабораторию «Ригель», отправляют к Марсу заранее, а на высокой околоземной орбите, над радиационными поясами, собирают два идентичных пилотируемых межпланетника – «Арес-1» и «Арес-2». Зачем нужен второй? Ну а как же? На всякий пожарный случай. Вдруг первый поломается или, что хуже, придется высылать спасательную экспедицию…

Далее – экипаж. Обычно к полету готовят два экипажа – основной и дублирующий. Основным стал экипаж Тулина, дублирующим – экипаж Серебрякова. Лучшие из лучших. Но еще на начальном этапе кому-то в Совете пришла в голову оригинальная идея: если мы строим два корабля, а второй в любом случае останется на околоземной орбите, то не отправить ли туда дублеров, чтобы они могли решать возможные проблемы марсианской экспедиции в условиях, приближенных к «боевым»? Скажем, на «Аресе-1» происходит сбой и нужно разработать процедуру его устранения – как это сделать на Земле? Можно и на Земле, конечно, ибо «наука умеет много гитик», но кто возьмет на себя ответственность за ошибку? Опять же интересно сравнить воздействие факторов космического полета на разном расстоянии от Солнца – дублеры остаются в качестве «контрольного образца»… Но и на Земле должна работать группа специалистов, занимающаяся имитацией полета уже «Ареса-2». На роли этих «космонавтов» не нужно набирать лучших из лучших – достаточно тех, кто десять лет трудился над марсианским проектом, готовился к полету, но по разным причинам выпал из обоймы. Так формируется экипаж Аникеева – неудачники. И вот, когда все уже на мази, до старта две недели, в авиакатастрофе гибнут Тулин и Джонсон, дублеры становятся основными, а экипаж Аникеева получает шанс полететь на «Арес-2». И снова вроде все налаживается, но отказывает разгонный блок, и «Русь» с экипажем Серебрякова остается на низкой орбите. «Неудачники» летят на Марс!

Семен почувствовал прилив азарта. Кажется, есть! Допустим, какие-то «люди в черном» были очень заинтересованы, чтобы к Марсу отправился не основной и не дублирующий экипаж, а именно «неудачники». Но зачем? Зачем?! Марс, «Арес», Аникеев, Карташов, «люди в черном», уфологи… Может, кто-то из «неудачников» посвящен в тайну инопланетян?.. Нет, ерунда, пошло, вторично. О марсианском сфинксе и пирамидах только самый ленивый журналист еще не писал… Тогда зачем?..

Семен перешел на полупрофессиональный форум журнала «Новости космонавтики» и несколько минут изучал список популярных тем. Разумеется, на первом месте здесь обсуждение аспектов марсианской экспедиции. Но одна тема, стоящая особняком, привлекла внимание Огнева. «Новая космическая гонка – альтернативный вариант». Семен проглядел исходную запись, и его осенило.

Ракетчик Шлядинский глубокомысленно рассуждал, что если отменить Договор по космосу 1967 года, объявивший небесные тела всеобщим достоянием, у богачей появится интерес к инвестициям в освоение Солнечной системы. А ведь это, друзья мои товарищи, мотив. Еще какой мотив! Кто должен был первым ступить на Марс, если бы туда отправился экипаж Тулина? Разумеется, командир Тулин – это право было закреплено за ним на высочайшем уровне. А если бы отправился экипаж Серебрякова? Конечно, Серебряков. А вот с Аникеевым не так просто. Он, конечно, командир, но его помощник Джон Булл гораздо опытнее. Аникеев не летал на Луну, а Булл летал – в составе экипажа «Альтаира-4». Аникеев – психолог, а Булл – вояка до мозга костей, десантник и прочее. Американцы вполне могут потребовать изменения регламента высадки в пользу Булла, основания есть. А после того, как их человек ступит на Марс, выйдут из Договора-67.

Что им может помешать? Кто им может помешать? Из Договора по ПРО вышли, из Договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах вышли – кто помешает Штатам выйти из Договора-67? Риск оправдан, выгода очевидна: Луна и Марс станут собственностью США!

Семен представил себе кричащий заголовок на загрузочной странице «Сенсаций XXI века»: «АМЕРИКАНЦЫ ПРИСВОЯТ МАРС!» – и улыбнулся. Это народу понравится, без сомнения.

Оставалось добавить «изюминку» – мнение причастного лица. Кто это может быть? В Совет или РКК лучше не соваться. Гречко? Он любит давать интервью, но случай не самый подходящий…

Чувствуя прилив вдохновения, Семен еще раз просмотрел блог Карташова. Яна! Он постоянно упоминает это имя. Девушка?.. Нет, законная жена. К отрасли не имеет отношения – значит, ее всегда можно огорошить неожиданным вопросом, а потом добавить свой комментарий. Не слишком красиво, но профессия журналиста не из красивых. Где Яна живет? В Москве. Значит, выяснить ее адрес – минутное дело…

* * *

Семен вышел из метро на станции «ВДНХ» и зябко поежился под моросящим дождем. Подобно другим интернет-журналистам, он не любил вылазки в реальность. Слава Богу, до нужного дома было рукой подать – пять минут пешком.

У массивной стальной двери Огнев постоял, собираясь с мыслями. Можно, конечно, дождаться местного жителя, юркнуть за дверь, проскочить консьержку и сразу добраться до квартиры. Но стоит ли? Это прямой путь к скандалу. Будем мягче, тактичнее.

Семен потыкал кнопки домофона, а когда динамик зашипел, произнес скороговоркой:

– Здравствуйте, Яна Игоревна! Меня зовут Семен Огнев. Я представляю журнал «Сенсации XXI века» и хотел бы взять у вас интервью. Разумеется, оно будет оплачено…

И осекся, потому что в уши ударил резкий пронзительный крик:

– Помогите!

## 14. Немного правды в холодном космосе. Сергей Лукьяненко

В первую очередь Семен считал себя хорошим журналистом, а уже потом – хорошим человеком. Когда кто-нибудь просил его разъяснить разницу, он обычно говорил так: «Если самоубийца собирается прыгнуть с крыши, то хороший человек кинется его отговаривать, а хороший журналист достанет фотоаппарат». Выждав секунду и понаблюдав за лицом собеседника, Семен обычно добавлял: «Потому что непрофессионалу отговаривать самоубийцу не стоит – можно случайно подтолкнуть его».

А иногда и не добавлял.

Выбирать, что делать – спасать или сочинять репортаж, – на самом-то деле Огневу не приходилось. И в глубине души он не был уверен, что поступит так, как положено настоящей акуле пера и шакалу фотокамеры. Но вот одно знал точно: если зовут на помощь, то откликнуться полезно и хорошему человеку, и хорошему журналисту. Всегда есть риск влипнуть в неприятности, но и выгоды немало, и на душе легче будет.

Так что медлить Огнев не стал, а крикнул:

– Откройте дверь!

Но домофон уже отключился, а замок так и не щелкнул. Выругавшись, Семен принялся тыкать в кнопки, набирая наугад другую квартиру. В эту секунду дверь открылась – и на журналиста с легким испугом уставилась дряхлая бабушка с полной кошелкой грязной картошки в руках.

– Прости, бабуля, спешу! – просачиваясь мимо бабки в подъезд, сказал Огнев. Бабка сделала слабое движение, не то пытаясь его удержать, не то пихнуть своей картошкой, но, убедившись, что противник слишком быстр, завопила вслед:

– В лифте не ссы! Не ссы в лифте, ирод! Иди на второй этаж, под дверь тридцать первой квартиры что хошь делай!

«Вот ведь старая карга!» – возмущенно подумал Огнев, несясь по лестнице. На каком этаже жила Яна, он не знал, и входить в лифт счел неразумным. Но уже второй этаж охладил его пыл: квартиры здесь были с тридцать первой по тридцать третью, а Яна жила в пятьдесят третьей. Значит – девятый…

Огнев кинулся вниз: спуститься на первый этаж, где, как он заметил, стоял лифт, было куда быстрее, чем вызывать лифт на второй. Сволочная бабка бдела у двери подъезда, подпирая ее плечом. Увидев Семена, она с чувством произнесла:

– Вот молодежь пошла! Путина на вас нет, иродов!

– Уймись, старая кошелка! – не удержавшись, Огнев повернулся к бабке и угрожающе нахмурился. Бабка испуганно выскочила из подъезда, но секунды оказались роковыми: загудел мотор и лифт пошел наверх.

Ругаясь всеми известными словами, в основном мысленно – чтобы сберечь дыхание, Огнев вновь кинулся по лестнице. Лифт продолжал подниматься… Быть может, его вызвал неведомый злодей, от которого просила спасти Яна? Семен поднажал, на ходу нашаривая в кармане тяжелую связку ключей с увесистым брелоком-флешкой и привычно смыкая кулак. Импровизированный и абсолютно законный кастет придавал немного уверенности.

Другой рукой Огнев достал мобильник и включил видеокамеру. Все-таки он и впрямь был хорошим журналистом!

На девятый этаж Огнев и лифт прибыли одновременно. На площадке стояла маленькая девочка: коричневая школьная форма с белым фартуком, большие пышные белые банты, красный галстук, тоненький портфель в руке. При появлении Огнева глаза девочки испуганно округлились, и она попятилась к стене.

– Я… я… я на помощь… – переводя дыхание, выдавил Семен. – Я… я… спешу…

– Не трогайте меня, дяденька! – попросила девочка.

– Девочка, я хороший! – невпопад ляпнул Огнев.

Девочка предсказуемо завизжала, глядя то на зажатый в руке Огнева мобильник (глазок камеры журналист непроизвольно направил на нее), то на торчащие из кулака железные перья ключей. Потом, не прекращая визжать, метнулась мимо Огнева к лестнице и, огрев его по коленке портфелем, умчалась вниз.

– Что ж за день такой… – простонал Семен. Не хватало еще, чтобы старая карга вызвала полицию, а у подъезда наряд наткнулся на девочку, вопящую про извращенца с фотокамерой и железными когтями. Прежде чем удастся что-то объяснить полицаям (если вообще удастся), есть риск надолго потерять трудоспособность…

Но тут за дверью пятьдесят третьей квартиры опять завопили, и Огнев решил продолжить свою спасательную миссию. Он толкнул дверь – слава Богу, открыта! – и вошел в квартиру.

Чистенькая уютная передняя была пуста. Крик доносился откуда-то из комнат, и Огнев осторожно пошел на звук. Гостиная… никого… кухня… никого… дверь ванной комнаты открыта… никого… кабинет… тоже никого… закрытая дверь, кричат не отсюда… а ничего у нее квартирка, просторная… Так… сюда…

Яна Игоревна была в спальне. Она стояла на кровати и визжала, мелко размахивая в воздухе руками. Из одежды на Яне Игоревне была только рыже-оранжевая меховая горжетка. Стеклянные лисьи глаза укоризненно смотрели на Огнева. Больше никого в спальне не было.

– Яна Игоревна, я Семен Огнев из сетевого журнала «Сенсации XXI века»… – произнес Огнев, не понимая, зачем вообще он это говорит. Ощущение было такое, будто сознание слегка помутилось за последние три минуты и теперь он думает скорее спинным мозгом, в то время как голова заняла позицию отстраненного наблюдателя. Опершись рукой о маленький столик, стоящий у входа в спальню, он непринужденно продолжил: – Я хотел бы взять у вас небольшое интервью…

– Помогите же мне, – прекращая визжать, произнесла Яна и властно повела рукой. – Что же вы стоите? Он вас сейчас укусит!

Семен проследил ее жест и почувствовал, что теперь и спинной мозг готов отказаться от работы, предоставив дальнейшее руководство непосредственно мышцам. На веселеньком желтом коврике со стилизованным изображением звезд, комет и планет (четко угадывался только Сатурн) сидел паук. Огромный паук – размером с суповую тарелку. Глаза у паука были почему-то на стебельках, будто у краба. Один глаз внимательно наблюдал за Огневым, другой – за Яной. А челюсти паука между тем непрерывно двигались, грызя ножку кровати. Горка опилок и щепок подтверждала, что паук трудится не впустую.

– Убейте же его! – попросила Яна. – Ну, вы мужчина или нет?

Паук укоризненно навел на Яну и второй глаз, после чего оторвался от ножки и неторопливо пошел к Огневу. А дальше Семен сделал то, что не без основания счел одним из самых смелых и разумных поступков в своей жизни. Он не завопил, не убежал и даже не попытался, перепрыгнув паука, заскочить на кровать, в компанию к Яне Игоревне. Совершенно спокойно, будто занимался этим каждый день перед обедом, Огнев спрятал в карман ключи, потом взял со столика толстый том с надписью «Импрессионизм», взвесил в руке, бросил на пол (паук внимательно посмотрел на книжку, будто давно собирался ознакомиться с творчеством Моне, да все как-то было недосуг), потом поднял сам столик, перевернул – и обрушил столешницей на паука.

Хрустнуло, пискнуло и забулькало. Звуки были настолько отвратительные, что к горлу подступил комок. Огнев осторожно обошел столик, который едва заметно подрагивал, и протянул Яне Игоревне руку.

* * *

Последним явился Бруно. С ироничной улыбкой оглядел космонавтов, сидящих кружком, крутанулся в воздухе и плавно опустился на свободное место.

Аникеев кивнул итальянцу и произнес:

– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.

– К нам едет ревизор? – заинтересовался Бруно. – С секретным предписанием?

– Какой ревизор? – нахмурился Жобан.

– Какой ревизор? – повторил Булл.

– Он шутит, – успокоил Аникеев. – Это из классической русской пьесы. Господин Пичеррили очень хорошо знает русскую классику. К нам, к сожалению, не едет никакой ревизор. Но вот секретные предписания, как я понимаю, у нас есть. У всех нас.

– О чем вы, командир? – спросил Жобан.

Аникеев вздохнул. Ему очень не хотелось начинать этот разговор… но выхода не оставалось. Еще неделя-другая такого депрессивного состояния, в котором находится экипаж, – и что-то рванет. Лучше уж, чтобы взрыв был контролируемым, случился в назначенное время и в назначенном месте.

– Давайте не будем притворяться, – попросил командир. – Наш экипаж стал из третьего первым не случайно. Кто-то постарался, чтобы полетели именно мы… и я полагаю, что старались как минимум три стороны: русские, американцы и европейцы.

– Мы полетели, потому что погибли Тулин и Джонсон, – сказал Булл, – а экипаж Серебрякова… – Он замолчал. – Вячеслав, вы не увлеклись? Возможны любые интриги, но убить двух космонавтов, героев… мое правительство никогда на такое не пойдет!

– Джон, наше правительство может на многое пойти, если цель будет того стоить, – внезапно сказал Гивенс. – Уж поверь.

Булл и Гивенс обменялись взглядами. «Кажется, они знают друг о друге что-то, неизвестное мне», – подумал Аникеев.

– Ладно, допустим, – сдался Булл. – К тому же могла планироваться небольшая авария, которая выведет первый экипаж из игры без всяких жертв… а получилось… Хорошо, командир. Допустим. Я могу предположить, что нас пропихнули на Марс. Но зачем?

– По очень простой причине, – ответил Аникеев. – Первый и второй экипажи были слишком уж на виду. Если параллельно с общеизвестной целью миссии существует и некая скрытая, тайная цель, то к ней должны были готовить отдельно. И куда проще было готовить нас, которых ни журналисты, ни спецслужбы всерьез не принимали.

– То есть, по вашему мнению, команданте, все мы – двойные агенты? – невинным голосом спросил Бруно.

– Не уверен, что все, – ответил Аникеев, поразмыслив.

– И вы предполагаете, что все агенты сейчас радостно раскроются? – продолжал Бруно.

– Мы в миллионах километров от Земли, – сказал Аникеев. – Нас опережает китайский корабль, и у меня серьезное подозрение, что если они прилетят первыми – беда будет не только в потерянном приоритете. Мы потеряем что-то куда большее…

– Но мы же представители всего человечества! – продолжал веселиться Бруно. – Какая разница, кто ступит первым на Красную планету – предприимчивый американец, высокодуховный русский, веселый итальянец, гордый француз или трудолюбивый китаец?

– Я готов раскрыться, – внезапно сказал Гивенс. – Капитан прав, если мы не станем хотя бы чуть-чуть доверять друг другу, то до Марса не долетим. А я хочу долететь!

Он обвел всех вызывающим взглядом.

– Колись, – сказал Карташов негромко.

– У меня есть еще одна специальность, – сообщил Гивенс. – Я не только геолог-робототехник-связист.

– Многостаночник ты наш… – все так же тихо произнес Карташов.

– Я специалист по контактам, – сказал Гивенс. – Я проходил специальную подготовку по общению с иными разумными существами. К сожалению, ничего более я сообщить не могу. Все полученные мной знания заблокированы в памяти и будут открыты только в нужный момент. Уточняю: в какой момент, я тоже не знаю. – Он нервно рассмеялся и добавил: – Как видите, ничего страшного. Никаких скелетов в шкафу, разве что от зеленых человечков…

– Спасибо, Эдвард, – сказал Аникеев. – Спасибо большое. Андрей?

Карташов колебался лишь несколько секунд. Потом кивнул:

– Я не могу ничего добавить к сказанному Гивенсом. Собственно говоря, у меня точно такая же ситуация. Я знаю, что подготовлен для контактов. Точнее, узнал это уже на борту, раньше даже эта информация была заблокирована.

– Не правда ли, это замечательно, коллега? – с усмешкой сказал Гивенс, и они с Андреем обменялись рукопожатием.

– Кто еще хочет что-то сказать? – спросил Аникеев.

– Ты и скажи, – предложил Булл.

– Хорошо. Я не только командир экипажа, но и представляю здесь органы госбезопасности.

– Кей-Джи-Би! – Булл торжественно приподнял палец. – Я так и знал!

– Могу вас заверить, что у меня нет каких-либо особых приказов и планов, – продолжил Аникеев. – Я должен обеспечить выполнение официальной программы полета. Ничего более! И, разумеется, я не из КГБ, его давно нет. Я из ГРУ. А вы, коллега? ЦРУ?

– Эн-Эр-Оу. Управление космической разведки. Те же самые цели.

Аникеев подумал и протянул Буллу руку.

– Господи! – Жобан не смог скрыть своего возмущения. – Ваши имперские притязания… ваши шпионские игры… русский шпион, американский шпион… мы летим на Марс, господа! Неужели нельзя было оставить все это дерьмо на Земле?

– К сожалению, на Земле есть то, чему там не место, – внезапно произнес Пичеррили. – Раз пошла такая пьяница…

– Пьянка, – поправил Аникеев.

– Прости, команданте, привычка, – повинился итальянец. – Придется тогда и мне открыться, да?

– Тьфу, – сказал Жобан.

– Я не могу сказать вам, чьи интересы представляю, – сообщил Бруно. – Но я готов сообщить, каково мое задание. Простите, оно вам не очень понравится… – Он внезапно посерьезнел. – Мне приказано обеспечить невозвращение экспедиции на Землю.

– Что?! – воскликнул Карташов.

– Спокойно-спокойно! – Бруно миролюбиво поднял руки. – Только в одном случае! Если возвращение экипажа на Землю будет угрожать самому существованию человечества. Только в этом случае!

Повисла напряженная тишина. Потом Аникеев принужденно рассмеялся:

– Бруно, я боюсь тебя огорчить, но подобный приказ есть даже в нашем официальном задании. Варианты «Чума» и «Троянский конь». Я, как командир, имею право принять такое решение.

– А я имею возможность принять его раньше – или отменить твое решение, – спокойно сказал Бруно. – Извини, команданте.

Аникеев кивнул:

– Что ж… спасибо за откровенность. Ты не мог бы уточнить, почему возникла необходимость посылать отдельного человека с таким заданием? У всех нас на Земле остались друзья и родные. Никто из нас не полетит обратно, если это будет нести угрозу Земле.

– Прости, команданте, не могу, – вздохнул Бруно. – Я и так наговорил себе на смертный приговор… Ну а ты, Жан-Пьер?

– Я бортинженер и физик-ядерщик, – мрачно сказал француз. – А также роботехник, инженер систем связи… и, вероятно, единственный нормальный человек среди пятерых безумных джеймсов бондов!

– Мы все были предельно откровенны, – сказал Карташов.

Жобан закатил глаза:

– О, Господи! Нет, я не инженер! Я маленький принц, агент внеземной цивилизации, базирующейся на астероиде Б-612! Я журналист Тинтин, которого послали на Марс раскрыть его тайны! Я агент французской спецслужбы… простите, не могу придумать, какой именно, я их не знаю! Тьфу!

Повисла неловкая тишина.

– Извини, Жан-Пьер, – неловко сказал Карташов. – Мы все очень тебя ценим.

* * *

Царственным жестом поправив горжетку, Яна спустилась с кровати и спросила:

– Так как, вы говорите, вас зовут? Семен Огнев?

– Да… но обычно я пишу под псевдонимом Проницательный… – признался Огнев.

– Хорошо хоть не Питомник… – непонятно сказала Яна. – Что же вы так долго?

– Бабулька там внизу… бешеная какая-то… – поглядывая на столик, сказал Семен. – Выходила с авоськой, картошку несла… наорала…

– Выходила из дома с картошкой? – спросила Яна, приподняв бровь. – Не входила?

– Да, как-то нелогично, – признал Огнев. – А потом девочка… на площадке…

– Какая еще девочка?

Огнев пожал плечами:

– Маленькая… с бантиками… с белым фартуком, с красным галстуком…

– С каким-каким галстуком? – еще с большим любопытством спросила Яна.

– С пионерским… – признался Семен.

– Вы хорошо сохранились для человека, помнящего пионеров, – заметила Яна. – Вы позволите, я надену халатик?

Огнев часто закивал, потом, сообразив, поднес к лицу телефон. Камера работала. Ага!

– Сейчас я покажу! – пообещал он. – Вот… вот она…

Он торопливо промотал запись к началу. Несколько секунд на экране болтались стены, ступени, перила – это Огнев бежал вверх по лестнице.

– Вижу, вы спешили, – одобрительно сказала Яна, заглядывая ему через плечо. Она уже была в халате, хотя горжетку почему-то не сняла.

– Вот! – ткнул Огнев пальцем в экран. – Ой… что это?

– Это точно не девочка в пионерской форме, – ответила Яна.

## 15. Ледяные штаны Карташова. Александр Зорич

Они пересмотрели запись еще дважды.

Девочки в красном галстуке не было.

Зато был человек, одетый этаким женихом из дальнего Подмосковья: в черную молодежную куртку, черные джинсы, черные туфли. Бледное, простоватое лицо – разглядеть которое, впрочем, оказалось непросто. На съемке оно находилось не в фокусе, да вдобавок смазывалось движением: незнакомец тут же ретировался. И это было, пожалуй, единственным обстоятельством, которое роднило незнакомца с пионеркой-фантомом.

Огнев, влекомый внезапно осенившей его догадкой, подошел к столику, под которым нашел свой конец небывалый паук-мутант.

Приподнял столик, поставил на ножки.

Так он и думал. Вместо паука размером с тарелку там, в малоаппетитной кашице, были распластаны останки черного домового таракана.

А ножка кровати, само собой, оказалась и вовсе целехонька. Никто ее не грыз, никто не накрошил на пол два стакана опилок.

«Психотроника, – заключил Огнев, сам не веря, что он, шакал «желтой прессы», мысленно произносит это слово без тени иронии. – По нам кто-то долбит психотроникой. Но зачем?»

* * *

Аникеев еще раз перечитал свежую радиограмму ЦУПа-М.

Это было «штормовое предупреждение» от астрофизиков. Через два часа курс корабля должен был пересечься с выброшенным Солнцем потоком быстрых протонов – смертоносной космической картечи, способной в известных условиях уложить наповал и слона.

Такие феномены известны в просторечье как «вспышка на Солнце». Обитателей Земли, защищенных магнитным полем планеты вкупе с толстой атмосферой, они не слишком беспокоят. А вот для космонавтов на борту «Ареса» солнечные протоны могли представлять смертельную угрозу.

Эту щекочущую нервы новость командир корабля поведал на общем собрании экипажа.

Как ни странно, почти все коллеги встретили ее с энтузиазмом. Особенно обрадовался Пичеррили – энтузиаст идеи пересчета траектории ради победы над тайконавтами в марсианской гонке. И хотя от рискованной затеи пока отказались, чувствовалось, что проблемы пролета мимо звезды по имени Солнце все еще будоражат его ум.

– Вспышка? Отлично! – воскликнул итальянец. – Мы загодя получим модель облучения в точке нашего максимального приближения к светилу!

– Вряд ли модель будет точной… – Аникеев был настроен скептически. – По тепловому излучению совсем не та картина получится.

– А знаешь, командир, – вступился Карташов, – Пичеррили прав. Это отличный повод провести полноценные учения по радиационной тревоге. А заодно – и по тепловой!

– По тепловой? – переспросил Гивенс.

– Да, – подтвердил Аникеев. – Все знают, что система охлаждения корабля основана на конструкции «разбрызгиватель-улавливатель», то есть капли хладагента летят непосредственно через космическую среду. Но не все помнят, что при усилении корпускулярной бомбардировки мы начнем терять рабочее тело системы охлаждения.

– Это неочевидно, – вставил Гивенс.

– Очевидно или нет, мы должны принять эту гипотезу за факт, – отрезал Аникеев. – А потому приказываю: реактор заглушить, оборудование списка «Б» отключить. Переходим в режим минимального энергопотребления. Также – раскрываем аварийные солнечные батареи. Они дадут нам минимально необходимое энергообеспечение и обеспечат дополнительную экранировку от Солнца.

– Про режим радиационной тревоги еще напомни, – подсказал Карташов.

– Напоминаю. Солнечную вспышку будем пересиживать в жилом блоке, который защищен баками с аргоном и водой. Покидать жилблок – запрещаю категорически.

* * *

В отсеке было темно. Лишь один переносной фонарь освещал лица собравшихся. Как определил Жобан, именно здесь, в районе обеденного стола, ожидалась наименьшая плотность протонного потока. Ближайшие часы все члены экипажа были обречены провести вместе – локоть к локтю, душа к душе.

– Ну и какой досуг запланирован у нас для подобных случаев? – поинтересовался Джон Булл.

– Преферанс?

– Покер?

– Медитация на космическую пустоту?

Карташов щелкнул пальцами.

– У меня идея получше. Давайте устроим «Тысячу и одну ночь».

– Я не против, – Аникеев лукаво усмехнулся, – если ты имеешь в виду одноименный балет, конечно… Только вот женщины на борту отсутствуют!

– Я имею в виду истории, – уточнил Карташов.

– Историю? Античную историю? – оживился Пичеррили. Древний Рим был его тайной слабостью.

– История – это кошмар, от которого я проснулся еще в школе. – Карташов сиял, ему неподдельно нравилась его придумка. – Я же говорю не про кошмар, а про веселье! Давайте рассказывать истории. Из жизни.

– Как в Обществе анонимных алкоголиков? – поморщился Гивенс. – Дескать, я, Джо Шмо, ветеран войны в Ираке, всегда прятал бутылку виски в бачке унитаза. Но моя жена Эндж пронюхала об этом! Она страшно разозлилась и налила в бутылку воды из унитаза вместо виски… А я не разобрался и выпил, поскольку по цвету они почти не отличались!

– Прекрасно, Эд. Твоя история засчитана, – с серьезнейшим видом поощрил Гивенса Карташов.

Тот иронии не оценил.

– К дьяволу «засчитана»! Мой отец был алкоголиком! Я водил его на собрания Общества! С тех пор ненавижу истории, в которых люди выглядят дегенератами!

– Решено: таких не будет, – сдался Карташов. – Предлагаются… эротические приключения! Пусть каждый расскажет самую волнующую историю из жизни своей плоти!

– Не кажется ли тебе, Андрей, что в этом есть нечто… излишне подростковое? – холодно осведомился Булл.

– Тогда – о первом полете. Мы же все летали! – Карташов не сдавался.

Лица собравшихся за столом помолодели. Как видно, каждому вспомнился его первый полет.

– А по-моему, надо вот как, – предложил Пичеррили. – Один – про полет, другой – самую смешную историю, третий – самую загадочную… Четвертый – самую печальную. Пятый – историю своего большого торжества, триумфа. А шестой…

– А шестой – про любовь! – Глаза француза горели. Видно было, что, в отличие от выросшего в семье сельского пастора Джона Булла, сыну амстердамской скульпторши и парижского джазмена Жан-Пьеру идея понравилась.

– Я беру про любовь, – поднял руку Пичеррили.

Француз нахмурился.

– Excusez-moi, но любовь уже застолбил я.

– Не ссорьтесь, горячие космические парни, – примиряюще выставил ладонь Аникеев. – Мы сделаем шесть записок. На первой напишем «любовь», на второй – «полет», на третьей – «загадка» и так далее. И будем тянуть жребий.

* * *

– Ну вот… Как всегда, мне самое сложное, – вздохнул Карташов, развернув записку. – Смешная история.

– А что тут сложного? – удивился Пичеррили. – Неужели в твоей жизни не было забавных случаев? Скажем, ты на выпускной бал от волнения надел два галстука вместо одного. У меня так и было, кстати.

– Проблема в другом. Со мной в жизни случилось слишком много дурацких историй. Мои студенческие годы только из них и состояли. Не знаю даже, как я со своей образцовой биографией клоуна пробрался в отряд космонавтов…

– В таком случае я осмелюсь выразить общее мнение и скажу, что твою историю мы все ждем с особенным волнением, – Аникеев ободряюще улыбнулся.

– Что же, – Карташов вздохнул. – Тогда держитесь.

* * *

«Мне было восемнадцать, и я был по уши влюблен в преподавательницу высшей математики Нину Валериановну Авербах.

Кандидату матнаук Нине Валериановне стукнуло тридцать три года, она была подающим надежды сотрудником и, конечно же, доцентом. Но разрази меня гром, если на вид ей можно было дать больше двадцати пяти!

Ее фотография красовалась на Доске почета в холле университета. Входя в храм знаний, я всякий раз посылал «моей Ниночке» воздушный поцелуй. Никогда не забуду строгий абрис ее бледного лица, каштановые локоны до плеч и смелую линию бровей, которая подчеркивала ее взгляд, лучащийся внутренним благородством.

Когда она шла через аудиторию, стонущую над контрольной, шла, легонько постукивая себя лазерной указкой по бедру, я впадал в тихий экстаз. Причем, прошу понять меня правильно, мои чувства носили почти платонический характер!

Вершиной наших вероятных отношений я видел невинный поцелуй при луне. Хотя к тому моменту уже был сравнительно опытным в сексуальных делах мужчиной. Моими «бывшими девушками» считали себя целых три особы с нашего курса! Но это я немного отвлекся, уж очень мне хотелось вытянуть «самую эротическую историю»…

Увы, по высшей математике я успевал отвратительно. Три балла были пределом мечтаний. Когда Нина Валериановна объясняла, я, вместо того чтобы слушать, пялился на ее ножки. И больше всего на свете мечтал назвать ее «Ниной» без Валериановны».


– Преамбула многообещающая. – Француз потер ладони и сделал декамероновское лицо. – Но затянувшаяся.

В отличие от Жобана, Аникеев был доволен столь пространным началом на все сто процентов.

«Давай, Андрюша, пой соловьем, тяни время», – мысленно приободрил он товарища.

Во-первых, Аникеев совершенно не мог взять в толк, что ему делать с его историей. Ему досталась бумажка с надписью «триумф», а с триумфами в его жизни все было ох как непросто…

Ну, а во-вторых, командир был единственным членом экипажа, кто не поленился включить свой служебный наладонник.

Такой гаджет имелся у каждого. На него поступала информация с центрального борткомпьютера.

Командира волновали две группы данных: плотность протонного потока и градиент температуры на борту корабля.

Данные были пока что в пределах нормы. Почти в пределах нормы… Но все-таки командир оставался командиром. Обязанным непрерывно просчитывать ситуацию, просчитывать на три, на пять ходов вперед. И Аникееву сейчас позарез требовалось время для анализа. Которое, похоже, и обещал предоставить в его распоряжение красноречивый Карташов.


«Перед Новым годом Нина заболела. А я не был допущен к сессии из-за несданного зачета по высшей математике.

Не желаю утомлять уважаемых коллег рассказом об ухищрениях, к которым я прибегнул, чтобы набиться в гости к обожаемой математичке. Скажу только, что в один морозный день я все-таки подстроил так, чтобы оказаться у нее в гостях.

По своему академическому статусу Нина была «приглашенным ученым» и жила в кампусе нашего Новосибирского универа, в отличном преподавательском общежитии. Ох и набегался я по сорокаградусному морозу в поисках этого злосчастного общежития! В спутниковой карте, загруженной в мой телефон, была ошибка, стоившая мне получаса времени! Из-за этого у цветов сдохла обогреваемая упаковка, которая поддерживала внутри букета температуру плюс десять. Так что вместо многоголового ботанического чуда я донес до моей возлюбленной унылый, поникший веник.

– Карташов? – поинтересовалась Нина Валериановна своим звенящим сопрано. – Да где же вы ходите? Я вас уже тридцать четыре минуты дожидаюсь!

– С наступающими праздниками! – проблеял в ответ я и протянул ей смерзшийся букет, обмирая от любви и нежности. Но, как оказалось, все самое страшное было впереди».


– Лиха беда началом, – покачал головой Джон Булл. – Если, конечно, я правильно воспроизвожу это древнее русское выражение.

– Лиха, еще как лиха, – согласился Карташов.

И Аникеев мысленно поддакнул: «Беда».

Он только что перепроверил данные по температурному градиенту, и картинка совсем перестала ему нравиться.


«В общем, «моя Ниночка» пустила меня в свою квартиру и усадила за стеклянный столик. Дождалась, пока я вытяну билет, и сказала, что Цербером сидеть надо мной не станет. Ей, дескать, нужно на час выйти по срочному делу – дать интервью для новогоднего выпуска канала «Наука».

– Вы как раз успеете все как следует решить, – Нина Валериановна обнадеживающе похлопала меня по плечу, и от ее прикосновения в моей душе случился неопасный такой сход лавины – лавины счастья.

В общем, она ушла, а я остался.

После того, как я жадно впитал глазами все детали ее девичьего быта (хотя она находилась в разводе и, строго говоря, быт у нее был не девичьим, а женским) – помидор в кадке на окне, морской аквариум, тапочки во второй балетной позиции перед зеркалом в прихожей, – я взялся за билет.

Обе задачи оказались легкими. Я решил их за пятнадцать минут. И еще за десять перепроверил. До прихода моей дивы оставалось минимум полчаса.

Мое изнуренное любовью сердце тяжело бухало в груди. Я спрашивал себя: может ли ангел Н.В. Авербах полюбить бестолочь по имени Андрюха Карташов?

Да, лучшего лыжника потока. Да, лауреата стипендии имени Вернадского. Но все равно бестолочь!

А вдруг у меня пахнет изо рта? А вдруг я, по ее мнению, непроходимо глуп?

Что ж, с глупостью я сладить за полчаса не мог. Но с запахом изо рта можно было побороться.

Я полез в сумку за мятными драже… и неловким движением уронил сумку с дивана на выложенный плиткой пол!

В сумке что-то тревожно звякнуло.

Лишь тогда я вспомнил про бутылку ликера из ягоды гуамаро».


– Гуамаро? Так это же известный… как говорят у вас в России… бабоукладчик! – возликовал Пичеррили.

– Именно, Бруно. Напиток сладкий и стремительный, как страсть на сеновале, – сентиментально вздохнул Карташов.

«…Стремительный, как рост температуры на борту корабля», – эхом отозвались ему мысли Аникеева.


«Бутыль – о чудо – не разбилась! Лишь в районе горлышка залегла зигзагом трещинка. Но даже эта трещинка напрочь лишала подношение презентабельного вида!

И я решил: зачем добру пропадать? Грамм сто ликера тяпну, а остальное выброшу из окна. Благо внизу темно, сугробы глубокие, никто не заметит.

Я поднес бутылку к губам и… у нее отвалилось донце! Значит, и там была трещина, которую я проглядел!

Итог: мои джинсы оказались сплошь залиты липким малиново-алым нектаром!»


Судя по лицам, компания космоплавателей была готова взорваться злорадным гоготом.

– Но это еще не все, – Карташов назидательно воздел палец.


«Надо оперативно отмыть пятна, решил я. На улице мороз. К приходу Нины джинсы успеют высохнуть.

Я бросился в ванную. Трепеща от восторга – в ванной все пахло ею, моей длинноволосой королевой, – я пятна как следует застирал.

Вышел на балкон. Кое-как повесил ставшие насквозь мокрыми штаны на бельевую веревку. Вернулся в комнату и засел на диване с номером «Изобретателя».

По моим расчетам, джинсы должны были подсохнуть примерно за полчаса.

Я заварил чай. Позвонила Нина и сказала, что задерживается на телестудии.

Я вздохнул с облегчением: а жизнь-то налаживается!

Стянул с полки еще один номер «Изобретателя». Который оказался никаким не «Изобретателем», а журналом «Женские секреты».

Глянцевое издание было набито вульгарными статейками вроде «Сто признаков того, что ваш приятель – импотент». Помню, я был всерьез удивлен, что Нина, моя богиня, читает такую пошлятину.

Когда таймер телефона пропищал, что джинсы пора снимать, я бросился на балкон. Там студено потрескивал сибирский вечер.

Я дернул джинсы вниз. Ни в какую. Дернул еще раз. Ноль реакции.

Ч-черт! Да они примерзли!

Намертво примерзли к веревке! В сущности, превратились в штаны изо льда!

Я, конечно, начал раскачивать джинсы туда-сюда, чтобы они наконец отвалились.

Кто мог знать, что мои штаны так подведут меня – вместо того, чтобы по-нормальному высохнуть?!

В общем, я сам не понял, как так получилось, что ледяные штаны соскочили с веревки и врезались в окно гостиной.

С криминальным звоном хлынули вниз и рассыпались по полу осколки.

– Что здесь происходит? – спросила Нина Валериановна, входя в комнату.

Она даже не сняла сапоги! На песцовом воротнике ее пальто таяли крупные, красивые снежинки.

А я – я стоял перед своей любимой в одних трусах и затравленно сопел.

Что я должен был ответить?

«Я блестяще решил обе задачи и на радостях разбил вам окно»?

Или: «Вас не было так долго, что у меня случился приступ клаустрофобии»?

* * *

– Сессию провалил? – спросил Жобан, как показалось Карташову, с надеждой.

– Нет. Нина приняла зачет.

– Ты еще скажи, что вы встречались после этого. Ну… как мужчина и женщина.

– Не встречались, – в голосе Карташова зазвучала печаль. – Но ходили вместе пить какао. Я продолжал ее любить до самого третьего курса…

– Но одногруппники назвали тебя Парнем, Который Разбил Окно Джинсами? – это уже поинтересовался Булл.

– И этого не было, – развел руками Карташов. – Вы первые, кто услышал эту нелепую историю от начала до конца.

– Зря. Такие истории должны служить людям, – без тени иронии сказал Булл.

– Людям? Ладно. Вернемся – уволюсь из космонавтов и пойду в писа… – согласился Карташов, но продолжить ему не дал Аникеев, стряхнувший с себя владевшее им оцепенение.

– А ты знаешь, Андрей, – сказал он, – эти твои ледяные штаны нас, кажется, спасут.

– Спасут от чего? Или – дайте угадаю – вы просто надеетесь уклониться от своей истории? – осведомился Пичеррили с ядовитой улыбкой.

– Дело вот в чем, – Аникеев взял деловой тон, игнорируя реплики итальянца. – Хотя мы, отрабатывая тепловую тревогу, отключили почти все агрегаты, из-за глушения системы охлаждения корабль перестал эффективно отдавать тепло в космическую среду. То есть мы-то его отдаем, конечно. Излучаем со всех внешних поверхностей. Но, повторюсь, не столь эффективно, как хотелось бы. А Солнце на нас светит. В итоге мы нагреваемся. Медленно. Но уверенно.

– И? – поощрил его Булл.

– И уже через сутки, например, в жилом отсеке будет тридцать восемь градусов тепла. Через двое суток – пятьдесят. Через четверо – семьдесят.

– Ну, значит, надо просто включить систему охлаждения, – беспечно пожал плечами Гивенс.

– Ты не понял, – пояснил ему Булл, перейдя на английский. – Сейчас это не проблема. Но в зоне максимального приближения к Солнцу проблемой станет. Потому что там система охлаждения может отказать из-за потери рабочего тела под солнечным ветром.

– О’кей, мы покойники, – легко сдался Гивенс. – И как же нас могут спасти штаны мистера Карташова?

## 16. Звездный галфвинд. Сергей Слюсаренко

Булл усмехнулся и произнес:

– Я думаю, штаны-то нас как раз и не спасут, это у тебя такая метафора?

– Хорошо, командир, а что в нашем случае будет штанами? – У Жобана явно появилась идея. – Я так понимаю, вы предлагаете в качестве защиты использовать что-то не предназначенное для этого?

– О! – обрадовался Аникеев. – Вы все забыли про складской модуль. Его можно превратить в гигантский термостат! Но для этого…

Взвизгнул экстренный вызов ЦУПа-М. Голос Пряхиной узнали все.

– Топазы, мы в ЦУПе не совсем уверены в вашей адекватности.

Карташов изумленно глянул на командира. На лице читался вопрос: «Они постоянно нас слушают?»

– Командир, обеспечьте конфиденциальность.

Аникеев перешел в командный отсек. Там он заблокировал входной люк и отключил широкое вещание.

Ирина Александровна вышла на видеосвязь из своего кабинета.

– Слава, мы получили телеметрию. И, по нашим данным, при этом раскладе у вас нет шансов, – сказала Пряхина. – Приказ такой: немедленно развернуть корабль перпендикулярно курсу. Защита реактора закроет вас от излучения. Мощность сбросить до минимума, мы не знаем, как реактор поведет себя под вспышкой.

– Заглушить реактор мы и сами решили. Но мы потеряем скорость. В чем тогда смысл наших действий?

– Аникеев, я прекрасно знаю, что вы обнаружили на борту лишние двести килограммов. Так вот. В грузовом отсеке из контейнера с инструментарием извлечь упаковку 0319. Там все необходимое, включая инструкции. Немедленно приготовиться к выходу в открытый космос и монтажу изделия. Выход осуществлять только после начала солнечной вспышки. Надеюсь, вам понятно почему? – после технической паузы ответила Пряхина. Она нарочно говорила длинными фразами, чтобы не дожидаться ответов.

– Да, понятно, – ответил Аникеев после секундного раздумья. – Но вы можете сказать хотя бы вкратце о цели выхода?

– Вы должны установить солнечный парус. Сейчас вам передадут схему крепления строп. Главное – не выходить из тени реактора. В результате с помощью паруса мы сможем поднять скорость «Ареса» на пятнадцать процентов.

– И почему эта информация была закрытой? Не слишком ли много тайн?! – возмутился Аникеев.

– Очень просто, – спокойно ответила Пряхина. – Расскажи мы раньше времени о парусе из каэтана, материала сверхсекретной разработки, еще не запатентованного, мы бы потеряли миллиарды. Сейчас формальности патентования окончены. Мы вправе открыться.

– А что с системой охлаждения?

– Это отдельный вопрос. В течение нескольких минут вы получите расчет разворота сопел распылителя. С тем, чтобы компенсировать поперечную скорость охлаждающей смеси. И еще: экономия вам все равно не поможет. Конец связи. Да… – Пряхина замолкла на секунду. – Держитесь, Слава, мы верим в вас. Даже после того, как секретные функции всех членов экипажа перестали быть секретными.

Аникеев в сердцах ударил кулаком по кнопке запуска электроснабжения. Мягко вспыхнуло основное освещение.

В жилом отсеке командира встретили с недоумением. Аникеев обвел взглядом молчащую команду, глянул на пустые банки из-под напитка-энергетика и отдал приказ:

– Карташов, немедленно подготовить трех человек к выходу. Бруно, доставить к шлюзу упаковку 0319 из инструментального контейнера. Булл, получите из центра данные на коррекцию сопел распылителя охлаждения. Задача на внешние работы следующая: нам необходимо закрепить стропы солнечного паруса.

– Брассы, – совершенно спокойно прокомментировал Бруно.

– Почему брассы?

– Потому что у меня в Анконе яхта есть. Я знаю, как это называется.

– Хорошо, брассы, – согласился командир. – Но сначала надо откорректировать положение сопел. Булл, это поручается вам.

– Командир, объясните, наконец, что мы делаем? – Карташов, который слушал Аникеева с демонстративным непониманием, не выдержал.

– Для начала встанем в тень реакторной защиты. Для этого развернемся поперек траектории. Реактор глушим. Корректируем систему охлаждения и ставим парус. Импульс вспышки Солнца расправит его и придаст ускорение, достаточное для того, чтобы оставить китайцев далеко позади. Времени на подготовку у нас – меньше ста минут. Ребята, у нас есть шанс победить в этой гонке и не свариться под солнечными лучами.

– Значит, мы пойдем галфвиндом, – буркнул итальянец себе под нос. Потом, посмотрев на товарищей, добавил: – Это курс, перпендикулярный направлению ветра. На море.

– Командир, – в голосе Гивенса сквозило недоумение. – Вы предлагаете выйти в открытый космос в орбитальных скафандрах? Да еще и во время вспышки? Ведь у нас нет скафандров для глубокого космоса.

– Именно так. Напоминаю, что во время солнечных вспышек начинает работать эффект Форбуша. Магнитное поле протуберанцев защитит нас от космических лучей. Приступайте к выполнению.

Через минуту Пичеррили уже толкал на транспортной тележке пакет из грузового отсека.

– О-о, – только и смог произнести Булл, просмотрев описание, – площадь около ста квадратных километров. То есть кусок километр на километр весит только килограмм? Я понимаю, почему такое чудо держали в секрете.

Скафандры поставили на полное тестирование. Бортовой компьютер, контролирующий ориентацию корабля, выдал стандартное сообщение о готовности к развороту. Система охлаждения отключилась, и теперь уже нельзя было терять ни мгновения. Разворот корабля занял около пяти минут. Следующий шаг – заглушка реактора.

Пока Жобан занимался этим, три человека облачились в скафандры – Пичеррили, Булл и Карташов.

Первым через шлюз прошел Булл, его главной задачей была переориентация сопел охладителя. Его работу координировал Гивенс. Никаких проблем не возникло. Через десять минут все сопла были повернуты в нужное положение.

– Монтаж окончен, включайте систему, – доложил Булл. И добавил: – Сейчас пойдет косой дождь.

– Ты набрался романтики от русских, – усмехнулся Гивенс.

– Это от выпитой с ними водки. – Булл был в прекрасном расположении духа.

– Разговорчики! – беззлобно остановил их Аникеев. – Джон, пожалуйста, переместись к шлюзу, включаю охлаждение.

Капельная струя вылетала из сопел в сторону, но громада корабля догоняла струю, не давая той уйти в пространство. Через несколько секунд первые капли попали на уловитель. Система охлаждения ожила.

– Все отлично, ребята. Приступайте к монтажу паруса. – Аникеев следил за работой монтажников при помощи нескольких камер внешнего обзора.

Оставляя за собой легкие конусы газа из маневровых сопел скафандров, люди, прикрепив к карабинам по брассу, легко разлетелись к своим точкам на силовой ферме. Там нужно было закрепить дистанционно управляемые лебедки, чтобы парус, после того как его расправит вытяжная система, встал так, как надо. Хотя космонавтов от солнечной вспышки прикрывал щит реактора, тревожное чувство не покидало их.

– Как там наше светило, беснуется? – нарочито беспечно спросил Карташов.

– Нормально. Поток протонов пока не достиг максимума, но магнитное поле уже впечатляет. Так что вы, ребята, пока в безопасности. Пика активности ждем через десять минут. Как раз успеете парус распустить под шквал.

– Нормальные яхтсмены в шквал паруса убирают, а мы… – буркнул Бруно, прилаживая свое крепление к мачте. Его точка находилась ближе всего к рабочему отсеку.

– Ну, Бруно, нормальные яхтсмены остались за много миллионов километров от нас…

– Разумно, – ответил тот. В его микрофон ворвалось тарахтение гайковерта. Он свою работу окончил.

Вторым закрепил парус Булл – его точка крепления была недалеко от уловителя системы охлаждения. Дольше всех провозился Карташов: основное время ушло на то, чтобы добраться почти до самого реактора.

Андрей лихо тормознул и, в два приема приладив лебедку к штанге, взял в руки безынерционный гайковерт. Инструмент лег на болт и вместо того, чтобы затянуть крепеж, противно взвизгнул. Карташов сделал то, что на его месте сделал бы любой русский человек. Постучал ладонью по корпусу гайковерта, потряс его, насколько позволял скафандр, и попробовал включить вхолостую. На этот раз инструмент отозвался нормально.

– Что там у тебя? – спросил командир.

– Ерунда… уже все в порядке.

На этот раз гайковерт выполнил свою задачу. Но Карташов не мог видеть, что происходило внутри инструмента. Маленький винтик, халтурно закрученный на Земле, выпал между шестернями редуктора и заклинил их. Именно поэтому гайковерт в первый раз не сработал. После тряски поврежденная винтом шестерня соскочила со своего места, изменив передаточное число инструмента. И хотя болт, крепящий лебедку паруса, был закручен, никто и подумать не мог, что его ось треснула.

– Готово, – доложил Карташов.

– Приготовиться к развертыванию паруса, – последовала команда Аникеева.

– Готово, – ответил Карташов.

– Есть, – ответил Булл.

– Все прекрасно, – сказал Бруно.

Реактивные заряды вытяжной системы потащили из упаковки золотой купол. Все смотрели на него, как завороженные. Блестящей пеленой на полнеба разворачивался звездный парус, увлекая за собой крепящие концы. Как только купол выглянул из тени реакторного щита, он засверкал в лучах беспокойного Солнца, словно вспыхнул. Все дальше и дальше уходил парус, все больше разворачивались брассы. И тут произошло то, чего никто не ждал. Лебедка, та самая, которую крепил Карташов, сорвалась со своего места и вместе с брассом устремилась за парусом.

Андрей Карташов не медлил ни секунды. Струи из всех четырех двигательных сопел скафандра увлекли его вслед за улетающей лебедкой.

– Андрей, назад! – закричал Аникеев. – Ты вылетишь за защитную тень! Вернись, что-то придумаем.

– Слава, ты же знаешь, что не придумаем. Ничего, пронесет, – отозвался Карташов. – Удача за нас. Мы будем первые!

Казалось, вот-вот – и он догонит проклятую лебедку, но тут натянулся страховочный тросик, и Андрей остановился, словно ударился о невидимую стену.

– Вашу мать! – разнеслось по эфиру.

Карташов принял решение. Карабин страховки повис в пустом пространстве.

Космонавт вылетел из-под защиты реакторного щита. Его скафандр засверкал сильнее всех звезд. Андрей схватил злополучную лебедку и развернулся к кораблю. Навстречу, наплевав на опасность, ринулся Булл. Он подхватил Карташова на самой границе безопасной зоны, только слегка блеснув в лучах Солнца рукой.

– Джон, в шлюз, быстро! Я закреплю лебедку! – Бруно уже летел вдоль силовой штанги к товарищам.

Пичеррили подхватил лебедку с разматывающимся брассом из рук Карташова. Андрей был без сознания, но продолжал сжимать ее в руках. Булл, уже чувствуя жжение в руке, поспешил к шлюзу. Бруно долетел до места крепления лебедки и завершил работу.

– Медблок в полную готовность! – Булл еще не прошел шлюз, а командир уже прекрасно понимал, что последствия этого выхода в космос могут быть катастрофическими. – ЦУП, немедленно медэкспертов на связь, готовьтесь к приему телеметрии.

Не дожидаясь ответа от дежурного по ЦУПу, Аникеев переключился на внутреннюю связь.

– Жобан, помогите Гивенсу извлечь Карташова из скафандра. Все данные о его состоянии передавайте мне немедленно.

– Да, конечно. – Француз говорил непривычно отрывисто.

– Переносим в медблок, – через несколько секунд сообщил Жобан. – Выглядит плохо. Словно паук его укусил.

– Что?! – Аникеев не ждал никаких шуток в такой момент.

– Извини, командир, я в трудных ситуациях иногда говорю глупости. Эдвард, готовь вентиляцию легких. Так, вот это сюда… Нет, выше… Ты уколы делал когда-нибудь? Ну да, тогда адреналин… Следи за дыханием! Господи, дай я!

Аникеев слушал разговоры из медблока и представлял, как сейчас над Карташовым колдуют два человека. Потом заставил себя вернуться к парусу. К этому времени он уже полностью развернулся, и началась выборка брассов лебедками. Золотой купол наполнялся потоками солнечного ветра… скорее, даже не ветра, а урагана.

– Бруно, чего тебе? – Аникеев услышал, как в медблок вошел итальянец.

– Могу помочь.

– Тогда иди к Буллу, посмотри его руку. Возьми аптечку.

– Командир, ты слышишь меня? – Голос Жобана был совсем тусклым.

– Да.

– В общем, я ничего не могу сделать. Доза слишком большая. У него сейчас болевой шок.

– Хоть чем-то можно помочь?

– Я могу только дать ему шанс. Медикаментозная кома и низкотемпературная гибернация.

– Что это даст?

– Это даст теоретический шанс после возвращения попытаться его спасти.

– Я так понимаю, это чисто теоретический шанс?

– Ты правильно понимаешь, Слава, но это еще и возможность избавить его от адской боли.

– Действуй.

* * *

Через два часа Аникеев собрал экипаж в жилом отсеке.

– Господа, я хочу вас поблагодарить за ту работу, которую вы сделали вместе. Я рад тому, что у нас, наконец, появился экипаж. Хотя и ценой страшной жертвы.

– Извините. – Булл поднял забинтованную руку. – Что значит – появился экипаж? Мы летим уже чертову уйму…

– Экипаж, – перебил Аникеев, – это не шесть человек в одной упаковке. Теперь я вижу, что ни один из вас не подведет в нужный момент. Спасибо. Но это не все. Я хочу с вами обсудить как с соратниками то, что меня беспокоит.

– Давай, – отозвался Бруно.

– Как вы думаете, почему несколько часов назад мы, как шесть… ну, скажем, странных мужчин, вместо того чтобы спасать свою шкуру, сели играть в «Тысячу и одну ночь»? Вам не кажется, что на нашу психику что-то целенаправленно повлияло? Причем впервые на всех сразу? Что бы это могло быть?

– Porca troia!!! – Пичеррили подскочил. – Я сейчас!

Итальянец пулей вылетел из отсека и через минуту вернулся с шестью банками энергетического напитка в пластиковой упаковке.

– Вот эту бурду мы все пили! Я вообще ее первый раз попробовал.

– Молодец, Бруно! Хорошая идея. Мы в силах провести анализ этого пойла?

– Запросто, – щегольнул новым для него словом Гивенс. – И попробую перегнать в нормальный виски.

– Отлично, – кивнул командир. – Хочу вам сказать, господа: я горд тем, что лечу вместе с вами.

Эмоциональный Бруно не выдержал.

– Спасибо, командир. Я… я тоже…

Бруно снова выскочил из кают-компании. Вернулся он с небольшим электронным блоком, из которого торчали оборванные провода.

– Это был блок прямой связи с теми, чью тайную миссию я выполнял. Все. Отныне ты – мой капитан, а вы… – Он обвел взглядом остальных и замолчал.

Не сговариваясь, Булл и Гивенс поднялись и покинули помещение. Вскоре перед Аникеевым появились еще два электронных блока. С оборванными проводами. Жобан только виновато улыбнулся и развел руками. Командир кивнул.

– Спасибо, не ожидал. К сожалению, я не могу сделать то же самое. Моя связь с начальством совмещена с основной связью корабля. А что касается Карташова… ну, понятно. Марс будет наш. И только наш.

* * *

Перед тем как заступить на дежурство, Быков зашел в буфет ЦУПа и купил две шоколадки. Одну – большую, черного шоколада – себе, и вторую – красивую, с малиновой начинкой – Ниночке, которую он должен был сменить. Он всегда покупал шоколад перед ночным дежурством.

– Ну что, как дела? – бодро спросил Быков аспирантку.

– Виктор Андреевич… – Строева подняла на него усталые глаза. – Тут что-то очень странное происходит.

– Что случилось?

– Понадобилось мне заглянуть в логи сессий с главным компьютером. Искала кое-что. И нашла… Кто-то лазит в нашу сеть. Снимают телеметрию полета и… – Нина замялась. – Они все о «Призраке» мониторят.

– Ну что ты… – Быков отечески похлопал Ниночку по плечу. – Иди, отдыхай, я все проверю. Наверное, сисадмины что-то намудрили.

Виктор Андреевич дождался, когда останется один, и, поправив очки на переносице, бегло просмотрел логи, которые ему оставила аспирантка. Потом встал и пошел к архаичному красному телефону с двуглавым орлом на диске…

* * *

В двенадцать часов следующего дня в приемной президента, на мягком кожаном диване, Пряхина и Быков ждали аудиенции. Глава государства вышел из кабинета и сам пригласил их к себе.

– Прежде всего я хотел поблагодарить вас за то, что наша марсианская миссия, несмотря ни на что, продолжается и сохраняет шансы на успех. Ну, к этому мы еще не раз вернемся… А сейчас к нам должен заглянуть министр внутренних дел.

– Полиция? – удивилась Пряхина. – Я полагала, что такими вещами должна заниматься контрразведка.

– Не торопитесь… Пока министр еще не прибыл, я бы хотел задать вам вопрос. Вы что-нибудь знаете об объекте «Ангар»?

Недоумение на лицах было красноречивым ответом.

– Тем лучше! – Президент был в прекрасном расположении духа.

Пискнул зуммер, и в кабинет вошел генерал Барабашов, новый глава полиции России.

– Разрешите докладывать? – без лишних церемоний начал он.

## 17. Найти «крота»! Николай Романов

– Прошу, Петр Николаевич! Уколова ждать не будем. Можете начать с того, о чем уже докладывали мне вчера. Чтобы всем присутствующим кое-что стало ясно.

Министр откашлялся:

– Несколько дней назад неким хакером были взломаны счета Российского внешнеторгового банка. Сделана попытка украсть около пяти миллионов долларов. Сама попытка оказалась удачной, но хакеру не повезло: счет, с которого он перечислил деньги, оказался задействованным в банковской операции, и исчезновение суммы выявили сразу. Наши специалисты провели расследование и вычислили хакера. Им оказался некто Владимир Рябков. Он был задержан, компьютер изъят. В процессе проверки содержащейся в нем информации было обнаружено, что Рябков не только взламывал банковские счета, но и проникал в базы различных высокотехнологичных предприятий, занимаясь промышленным шпионажем. Обнаружив этот факт, мы немедленно привлекли к расследованию Федеральную службу безопасности. А ее специалисты определили, что среди интересов хакера находилась и сеть Центра управления полетами.

– А почему нам не сообщили? – спросила Пряхина.

Министр посмотрел на президента.

– Об этом стало известно только вчера, – сказал тот. – Уже после вашего звонка мне. Так что ваши люди обнаружили проникновение первыми.

Подал голос интерком:

– Господин президент, глава ФСБ.

На пороге появился директор Федеральной службы безопасности Уколов.

– Прошу прощения за опоздание, господин президент!

– Заходите, Андрей Ильич! Мы начали без вас.

Генерал армии прошел к столу совещаний. Впрочем, о том, что он военный, говорила только выправка, – Уколов по примеру своих предшественников всегда ходил в костюме.

– Продолжайте, Петр Николаевич!

Министр внутренних дел кивнул:

– Главное в случившемся – не само проникновение. Все гораздо серьезнее. Специалисты утверждают, что Рябков не взламывал цуповскую сеть. Он проник в нее, уже зная пароль.

– Даже так? – Президент забарабанил по столу пальцами.

– Именно! – сказал глава ФСБ. – А это означает, что в ЦУПе сидит «крот», работающий на наших конкурентов. Думаю, на китайцев, поскольку и НАСА, и Европейское космическое агентство и так обладают информацией, которую скачивал Рябков. По своим каналам я уже отдал соответствующие распоряжения. Но уверен, что госпожа Пряхина и господин Быков тоже должны знать о наших подозрениях.

– Я вчера сразу отдал приказ сменить пароли, – заметил Быков. – Они, правда, и так обновляются каждые три дня.

– Если агент среди персонала, знающего пароли, то утечка будет продолжаться. Кто знает, может, существует не один агентурный канал связи… Так что я прошу вас составить список всех имеющих доступ к паролям. Нужно взять этих людей на контроль. Список прошу прислать напрямую мне.

– Займитесь сразу по возвращении в ЦУП, Виктор Андреевич, – распорядилась Пряхина.

– Будет сделано, Ирина Александровна!

– Думаю, всем присутствующим понятно, – сказал президент, – какой случится скандал, если нашим партнерам станет известно, что в ЦУПе утечка. Немедленно найти «крота»! – Он встал. – Все свободны… Вас, Андрей Ильич, прошу остаться.

Когда Пряхина, Быков и Барабашов покинули кабинет, президент вернулся в кресло.

– Черт знает что! – фыркнул он. – Я должен лично участвовать в этом спектакле! Вы с Барабашовым ничего поумнее придумать не могли?

– Надо же было как-то ошарашить ее. Ты что-нибудь заметил?

– Ничего! – сказал президент. – Если и она, то никакой подозрительной реакции.

– Черт побери! Если бы Быков доложил вчера о происшествии через ее голову… А так у нее было время подготовиться.

– Не мог он прыгать через ее голову! Субординацию надо соблюдать, если не желаешь, чтобы тебя уволили. Может, следует предупредить его?

– Нет! – Глава ФСБ энергично мотнул головой. – А вдруг это сам Быков! Они оба были в китайской командировке. Да еще с десяток человек. У нас же одни подозрения. Однозначных фактов, указывающих на связь кого-либо из специалистов ЦУПа с разведорганами Поднебесной, нет.

– Ну так ищите! – рявкнул, не удержавшись, президент.

Уколов встал и коротко дернул подбородком:

– Найдем, господин президент! Можете не сомневаться!

Президент смягчился:

– Садись, Андрей Ильич! Если это Пряхина, что, по-твоему, она должна теперь сделать?

Уколов сел:

– Если это Пряхина… – повторил он. – Тогда два варианта. Либо она не знает никакого Рябкова, либо знает. И в том и в другом случае она должна задуматься, что происходит.

– Думаешь, испугается?

– Нет, не испугается, у нее мужской склад характера. Но встревожится и задумается. Если Рябков ей известен, то почему он ее не выдал? Если же она о нем прежде и не догадывалась, то откуда он взялся? То ли организован дополнительный канал утечки из ЦУПа, потому что ей перестали доверять хозяева, то ли Рябков, будучи профессиональным добытчиком информации, действовал частным образом, подкупив кого-то из ее подчиненных. И в том и в другом случае она должна решиться на какие-то шаги. Ну, а мы понаблюдаем и попробуем, если у нее рыльце в пушку, взять с поличным… То же самое будет, если утечка происходит через Быкова.

Президент недовольно поморщился:

– А Рябкова вам пока не удалось расколоть?

– Нет, – сказал глава ФСБ. – И уже не удастся. Сегодня им была предпринята попытка суицида. К несчастью для нас, успешная…

* * *

Полковник Кирсанов промчался по городку как «беззаконная комета». Его «Тойоте», замаскированной под «Скорую помощь», никто не мог помешать. Даже на встречку выезжать не потребовалось: тут не столица, пробок, в московском понимании, не бывает.

Сирену он выключил за два квартала до «Ангара»: в этой части городка она не требовалась.

Загнав машину в подземный гараж, Кирсанов поднялся наверх.

Лев Перельман крепко почивал сейчас в гостевой комнате «Ангара». Полковнику было прекрасно известно, что глава спецотдела частной авиакосмической корпорации «GLX Corporation» был агентом украинской разведки. В свое время Кирсанов, направленный за океан в составе большой делегации россиян, работавших над проектом «Арес», пошел на знакомство с Перельманом и позволил себя «завербовать».

В общем-то, Лев был прав, обвинив его, Кирсанова, в двойной игре. Ошибался он только в порядке личин. Ему казалось, что в первую очередь полковник – агент «GLX Corporation». Однако на самом деле полковник Кирсанов был сотрудником российской Федеральной службы безопасности, контрразведчиком, и завербовать его удалось Перельману только потому, что ФСБ требовался канал для передачи дезинформации.

Кирсанов, правда, не ожидал, что Перельман самолично заявится в Россию и разовьет тут активную деятельность. И прекрасно разберется, кто такой старший инженер-конструктор Николай Цюрупа, которого с помощью аппаратуры, расположенной в «Ангаре», сделали главным связником агента «GLX Corporation», якобы присутствующего на борту «Ареса». Всего и проблем-то – наложить на психику Цюрупы соответствующую психоматрицу. Не он первый, не он последний – кое-кто из экипажа «Ареса» тоже тут побывал.

Однако избавить Цюрупу от алкоголизма матрица не смогла, тут полковник ошибся в выборе донора. Видимо, тяга к выпивке у некоторых людей неизлечима. С другой стороны, и убрать такого человека, если потребуется, не жалко: распад личности уже далеко зашел, работник из него все равно скоро будет никакой…

Час назад полковник получил из Москвы приказ, связанный с утечкой информации в ЦУПе-М и требующий срочного исполнения.

Однако сначала предстоит разобраться с Перельманом. Лева не менее важен. То, что он вчера едва не наложил в штаны от страха перед пытками, облегчит внедрение матрицы в изначальную личность. И вернется в Штаты несколько иной человек. Такой, какой нам нужен.

Кирсанов усмехнулся и направился к дверям комнаты, где сладко посапывал глава спецотдела.

* * *

Вернувшись от президента, Ирина Пряхина велела секретарю ни с кем ее не соединять. Надо было подумать.

Собственно, никакой ошибки она не совершила. Просто вчера началась цепочка событий, в которой от самой Пряхиной по большому счету ничего не зависело.

Звонок Быкова, сообщившего о постороннем проникновении в сеть ЦУПа-М, она проигнорировать не могла. От таких новостей не отмахиваются и на своем уровне не задерживают. Пришлось немедленно сообщить о случившемся наверх – главе ФСБ Уколову и самому президенту. Иное поведение было бы откровенным идиотизмом.

А дальше машина закрутилась…

Конечно, очень удачно получилось с этим самым… как его?.. Рябковым, что ли?

Даже если эти ослы подозревают в продаже информации конкурентам советника по космонавтике, с хакером-то ее никак не свяжешь. Разве только заставить этого Рябкова оговорить ее. Но сейчас не та ситуация! Им сейчас главное – найти того, кто действительно сливает информацию! Тут не до политических интриг…

Заподозрить ее, Пряхину, они, конечно, способны. Поскольку, если подумать, ее недавние попытки воспрепятствовать старту экипажа Аникеева к Марсу могут быть расценены как работа в пользу китайцев. Но улик у них нет. Потому что информацию сливает не она. Она просто хочет помочь Лиангу Цзунчжэну. Это, разумеется, преступление. Но оно недоказуемо.

Лианг тогда, в Пекине, ни о чем не просил. Он просто сказал: «Как бы мне хотелось, айжэнь, оказаться первым в этой гонке!»

У него был такой смешной акцент…

Пряхина улыбнулась воспоминанию.

Они встречались всего неделю. Пока не закончилась командировка.

Быков тогда еще подкалывал, хватив рисовой водки: «Укрепляете дружеские связи, Ирина Александровна?..»

Лианг ничего у нее не просил. А она ему ничего не обещала. Даже если в номере гостиницы была подслушивающая аппаратура, тут не за что ухватиться.

После Пекина они больше не встречались. И даже не переписывались.

Кому из этих ослов придет в голову, что на преступление можно пойти не ради корысти? Они ж русские мужики! А тут какой-то узкоглазый недомерок! Ну, сбегала баба в койку в поисках экзотики…

А все ее попытки помешать экипажу Аникеева можно объяснить заботой о деле.

Так что на нее у этих ослов ничего нет.

Кстати, а про какой объект «Ангар» спрашивал президент?.. Надо бы разобраться… Но это потом. А сейчас мы займемся реальным шпионом в ЦУПе. Выполним приказ президента лично, а не через Быкова. Проявим, так сказать, служебное рвение.

Пряхина нажала кнопку интеркома и попросила секретаря отыскать список сотрудников ЦУПа, допущенных к информационной базе первой степени секретности.

* * *

Аникеев в эту ночь никак не мог уснуть. Остальные члены экипажа уже дрыхли за своими шторками. Душа командира полнилась тоской.

Он вдруг не умом, а сердцем понял, что Андрея рядом больше не будет. Русская колония на борту «Ареса» уменьшилась вдвое.

Потом он все-таки заставил себя заснуть.

А разбудил его радостный голос Карташова:

– Спите, сони? Так и Марс проспите! А ну-ка, подъем!

## 18. Быков и Нина. Павел Амнуэль

Быков и Нина сидели друг против друга и потягивали через соломинку молочный коктейль. В кафе в этот утренний час никого не было, кроме них, музыку еще не успели включить. Нина наслаждалась тишиной, которой ей так недоставало дома, и обществом этого человека… шефа… мужчины… Она чувствовала себя сильной в присутствии Быкова. Она… нет, лучше не думать. То есть думать, конечно, но о другом.

– Странно, – произнес Быков, – что нам приходится обсуждать это здесь, а не там.

Нина кивнула. После того, как кто-то взломал базу данных, говорить о самом важном они предпочитали не в рабочей обстановке, а в таких тихих кафешках, которых, как ни странно, оказалось в Королёве очень много.

– Расположение деталей все то же? – спросил Быков.

Нина кивнула.

– Параболическая система, – задумчиво протянул Быков. – И активность не прекращается уже столько времени…

– С тех пор, как «Арес» вышел на траекторию полета.

– Китайцы тоже.

– Да, но…

– Но оптическая ось параболоида, – продолжил Быков, – следит за «Аресом», а не за китайской «Лодкой».

Нина допила коктейль и вертела в руках пустой бокал.

– Виктор Андреевич, вы думаете, что…

Она помедлила, и Быков, за последние недели научившийся понимать аспирантку без слов, продолжил начатую фразу:

– Конечно. Сколько вариантов мы с тобой обсудили?

– Двенадцать, – сообщила Нина, улыбнувшись. – Знаете, я составила морфологическую таблицу…

– По Цвикки? – оживился Быков. – И сколько параметров ты туда включила? Должно было получиться не двенадцать вариантов, а больше тысячи!

– Я отбросила совершенно фантастические… Там было, например, канализированное излучение гравитационных волн…

Быков испытующе посмотрел на девушку.

– Интересная идея, – протянул он.

– Но на «Аресе» не наблюдаются эффекты, которые можно было бы…

– На «Аресе», – мягко сказал Быков, – нет аппаратуры, регистрирующей гравитационные волны.

– А на человека…

– Какое влияние гравитационные волны оказывают на человеческую психику, никто никогда не изучал.

– Вы действительно считаете… – пораженно начала Нина, и Быков, как обычно, закончил фразу:

– Я считаю, что ни один из тысячи или сколько там…

– Тысяча сто тридцать два.

– Из тысячи ста тридцати двух вариантов не должен быть отброшен без тщательного изучения.

– Нам придется заниматься этим всю жизнь!

– У нас есть время, пока «Арес» не достиг Марса. И кстати, чем ближе корабль к Марсу…

– Тем сильнее воздействие «Призрака», – на этот раз фразу закончила Нина.

– Теоретически, – кивнул Быков. – Закон обратных квадратов должен соблюдаться, мы ведь не с эзотерикой имеем дело, а с физикой. Послушай… – добавил он, отставляя в сторону пустой бокал. – Я хочу посмотреть таблицу. Может…

– Я не записывала этот файл в компьютер ЦУПа, и хакер, кто бы это ни был…

– Отлично! Умница! Значит, файл…

– В моем лэптопе. Дома. Может, поедем…

– Да! – немедленно согласился Быков.

* * *

Быков не был закоренелым холостяком, хотя многие считали его именно таким человеком – преданным одной лишь работе, которой он посвящал если не круглые сутки, то большую часть жизни. Мало кто знал, что в юности у него была любовь, и счастье тоже было, как он надеялся – на всю оставшуюся… Не сложилось. Вспоминать об этом Быков не любил, говорить на эту тему давно себе запретил, да и не было у него потребности раскрывать перед кем бы то ни было свои чувства.

Нина была для Быкова долгое время такой же, как все сотрудницы ЦУПа, – здесь работало много молодых, уже или еще одиноких женщин, и наверняка кто-то был не прочь закрутить роман с видным мужчиной, хотя Быков и считал себя непривлекательным, сам себе поставив диагноз после того, как оказался брошенным чуть ли не за неделю до брачной церемонии.

После ночи, когда он, не придя окончательно в себя после тяжелого сна, явился в операционный зал и застал там Нину, с удивлением наблюдавшую за пертурбациями, которые происходили с объектом, получившим название «Призрак-5», Быков не то чтобы переменился, но стал относиться к аспирантке не как к абстрактной единице, а… Он сам не мог подобрать определения своему новому состоянию: это не был обычный интерес к привлекательной молодой женщине, но и не то, что можно было назвать влюбленностью. Что-то непонятное и для него непривычное.

Странным казалось, что они с Ниной неожиданно начали понимать друг друга с полуслова, иногда и вовсе без слов. Это было для Быкова так непривычно, что он терялся, произносил ненужное и неважное. Нина смущалась, и Быков смущался тоже, но работать вместе им стало так интересно, что они посвящали изучению «Призрака» больше времени, чем того требовала менявшаяся ситуация, которую нужно было отслеживать. Удивительным образом аномальный «Призрак-пять» не стал объектом пристального внимания ни неизвестного пока «крота», ни высокого начальства, гораздо больше интересовавшегося событиями на «Аресе», нежели на Земле или Марсе.

На корабле действительно происходило много непонятного, а тяжелая болезнь Андрея Карташова и вовсе лишила сна не только руководство ЦУПа, но и самого президента, который, как краем уха слышал Быков, держал ситуацию «под контролем». Это выражалось в частых звонках и разносах, ничем не помогавших в разруливании ситуации, но действовавших на нервы и мешавших работе. Быков был в зале, когда во время внеочередного сеанса связи Аникеев неожиданно сообщил о том, что Карташов выздоровел и лично связывался с ним по интеркому. Не составило труда убедиться, что в состоянии Андрея изменений к лучшему не произошло, он по-прежнему находился в коме, но и голос, разбудивший командира, не был галлюцинацией: его запись прослушивали десятки раз, и, несомненно, говорил сам Карташов. Сказал, отключился… И что это было на самом деле? Быков не думал над этой проблемой, у него было достаточно других…

В квартиру к Нине он вошел осторожно, будто в холодную воду любимой Балтики. Но сразу стало тепло – от уюта маленькой прихожей, теплого цвета обоев на кухне, не новых, но каких-то по-особому «своих» стульев в гостиной, где, казалось бы, такому большому мужчине, как Быков, и повернуться было негде. Но он сразу сориентировался и устроился в углу дивана, оглядываясь вокруг и дожидаясь, когда Нина нальет чай, поставит на поднос чашки и тарелочку с печеньем, принесет в комнату и поставит на пол. До стола было далеко, а на диван ставить поднос она не захотела, чтобы быть ближе к Быкову. Они молча, наблюдая друг за другом и не показывая этого, выпили чай, Быков съел три печенья, а потом настал, наконец, «рабочий момент», и, касаясь друг друга коленями, они стали изучать таблицу вариантов, которую Нина считала слишком фантастической, а Быков – очень интересной, информативной и свидетельствовавшей о чрезвычайной научной интуиции. Это качество в людях Быков ценил больше всего и радовался сейчас, открыв его в Нине.

– Сначала – динамика, – говорила девушка, перемещая по экрану рисунки и гистограммы. – Мы уже это обсуждали, но я хочу, чтобы картина выглядела цельной.

– Да-да, – пробормотал Быков, случайно коснувшись локтя Нины и неожиданно для себя покраснев, как ему показалось, до корней волос.

– Это первая неделя, помните? «Призрак» разделился на одиннадцать составляющих, и каждая перемещалась по спирали. То одна составляющая оказывалась в центре конструкции, то другая. Мы не могли тогда понять, к чему это все приведет, помните?

– Да-да, – бормотал Быков.

– Вот картинка пятой недели. Над призраком прошел «Марс орбитер», и нам передали фотографии… мы еще подумали, что это не цельная телеметрия, американцы дали только отрывки…

– Да-да…

– Оказалось, что все нормально – вот одиннадцать дисков, вот их альбедо, у всех разное, и цветовые параметры, тоже у всех различные… будто яркий цветок.

На цветок изображение было похоже меньше всего, но Быков не стал спорить.

– Одиннадцать дисков образуют параболоидную структуру, соединившись друг с другом… помните, вы сказали, что это скорее всего молекулярные соединения, оптика не дает нужного разрешения…

– Помню, да…

– Уже тогда ось параболоида была направлена точно на «Арес».

– Мне не пришло в голову проверить это, – пробормотал Быков.

Он действительно тогда не подумал, что марсианский артефакт нацелился на земной космический корабль, а Нина включила и такую гипотезу в общий список, проверила, и оказалось – да, дело именно так и обстоит.

– Это все понятно, – прервал он наконец объяснения Нины. – Давай-ка морфологическую таблицу.

Когда-то, курсе, кажется, на четвертом, он увлекался науковедением, проблемой предсказания открытий, потом охладел, поняв, что надежной прогностики в области науки как не было, так и нет. А морфологические таблицы Цвикки помнил, как и то, что с их помощью американский ученый (впрочем, по происхождению Цвикки был швейцарцем) предсказал нейтронные звезды и черные дыры.

– Так, – бормотал Быков, прокручивая на экране строки и столбцы, – тепловое излучение, боковые лепестки, ага, ты даже влияние экзопланет включила. Молодец. Так, вижу – гравитационное излучение. Почему все-таки ты включила в таблицу этот параметр? – Он поднял взгляд на девушку. – Я бы не…

– Движение дисков, – сказала Нина, не отведя взгляда, – похоже на спиральное сближение звезд в тесной системе. Характерные времена одного порядка. А там…

– Да! – воскликнул Быков и неожиданно для себя обнял Нину, но сразу отстранился и смущенно закончил, пристально глядя на экран: – Конечно! В таких системах гравитационное излучение очень велико. Верная аналогия, умница… И если это так, – продолжал он, – то детектором излучения может быть корабль. Надо рассчитать, какой частоте гравитационных волн соответствует масса корабля. Я в этом не специалист…

– Я говорила с Баскиным, – сказала Нина. – Это…

– Ведущий сотрудник в ГАИШе, – просиял Быков. – Знаком с ним. Что он сказал?

– Он посчитает частоты и перезвонит. Тогда можно будет сопоставить…

– Тогда, – Быков откинулся на спинку дивана, – можно будет просчитать частоту перемещений этих одиннадцати дисков. Это великолепно, Нина, это просто великолепно.

Почему-то именно в этот момент Быков впервые за многие годы почувствовал себя счастливым.

Причина странных событий, происходивших на «Аресе», была ему теперь ясна.

* * *

Пока все занимали свои места (последним явился мрачный Жобан, он терпеть не мог выходить на люди небритым, а теперь пришлось; времени на приведение себя в порядок Аникеев не дал), командир молчал, вглядываясь в лица членов экипажа.

– Вот что, друзья, – начал командир, взглядом поздоровавшись с французом, – я так понимаю, что, кроме меня, никто не слышал голос Андрея.

Переглянулись. Пожали плечами. Посмотрели на командира. Все четверо.

– Верно, – отвечая за остальных, сказал Булл и поморщился: рука болела, несмотря на болеутоляющее.

– Это не ответ на вопросы «кто?» и «зачем?» – отозвался Пичеррили.

– Призраки космоса, – пробормотал Булл. – Мы слишком далеко от Земли.

– Призраки, – напомнил Аникеев, – появлялись, еще когда мы были на околоземной орбите.

– Человек в темном, – кивнул Гивенс. – Привидение в коридоре.

– О чем вы? – поднял брови Жобан.

Аникеев рассказал о человеке в темном костюме, бродившем по коридору, – если его видели двое, то…

– Вы его только видели, – вздохнул француз. – А я с ним говорил.

## 19. Игра с тенью. Алексей Калугин

Тогда как раз сломалась беговая дорожка. А двигатели были уже отключены, следствием чего стала невесомость. В невесомости потерять спортивную форму – как нечего делать. Поэтому Жобан начал бегать по коридорам. На самом деле он, конечно же, не бегал, а перемещался, как и все, перехватывая поручни. Тренировались при этом не ноги, а руки. Но психологический эффект все равно присутствовал – Жобану казалось, что он занимается бегом. А без этого Жан-Пьер чувствовал, как буквально с каждой секундой мышцы его слабеют, кожа становится дряблой, и он превращается в обрюзгшего толстяка. Вы только представьте себе француза-толстяка! Толстый американец – куда ни шло. Но толстый француз – это даже не отвратительное, а жалкое зрелище. Поэтому Жан-Пьер тренировался, не покладая рук, воображая при этом, что тренирует ноги.

Для занятий спортом Жобан выбрал самый длинный коридор корабля. Поскольку бегать по кругу было невозможно, он бегал по дуге. Жан-Пьер начинал свой забег от люка, ведущего в холодильную камеру, двигался вдоль левого борта, добирался до командного отсека и снова возвращался к холодильной камере, но уже по правому борту. В конце коридора, тянувшегося по правому борту, находился тупик. Здесь Жобану приходилось поворачивать назад. Коридор проходил через три отсека, потому Жобан дважды должен был нырять в люки. Во время движения Жан-Пьер считал, сколько раз он перехватывает руками поручень. И всякий раз оказывалось, что для того, чтобы пройти весь коридор по левому борту, ему нужно перехватить поручень на два раза больше, чем когда он двигался по правому борту. Сей факт был необъясним. Как и многое другое из того, что происходило на борту «Ареса». Поэтому Жан-Пьер, что называется, не брал в голову.

Двигаясь в направлении тупика, Жобан подплыл ко второй межотсековой переборке, взялся за края люка и – замер.

Первой мыслью было: что вообще это такое?

И – как это называется?

То, что видел Жобан, в самом деле было похоже на плотную густую тень высокого широкоплечего человека. Только это была неправильная тень. Потому что она не лежала на стене, а висела в воздухе примерно в полуметре от переборки.

Самое удивительное, что Жан-Пьер не почувствовал ни малейшего страха.

Удивление – да.

Недоумение – конечно.

Растерянность – в полной мере.

Но никакого страха.

И еще – он ни на секунду не усомнился в реальности происходящего. Хотя и не мог найти ему объяснение.

Взгляд Жобана скользнул по серой коробочке интеркома, закрепленной возле переборки. Мелькнула мысль: а не связаться ли с командным отсеком? Доложить командиру – пусть он во всем разбирается. А то ведь потом никто не поверит в то, что это на самом деле было. Тень исчезнет, и не останется никаких доказательств реальности случившегося.

Жан-Пьер уже было протянул руку к интеркому, как вдруг тень переместилась и стала ближе к нему.

Она именно перемещалась, а не шла. Жобан это очень хорошо видел. В какой-то момент тень как будто подернулась рябью. Очертания ее сделались нечеткими, как бы смазанными. Она вдруг исчезла, но в тот же самый миг возникла в другом месте.

Тень знала о существовании Жобана?

Она видела его?

Или как-то иначе ощущала его присутствие?

Жан-Пьер тихонько оттолкнулся кончиками пальцев от краев люка и медленно вплыл в заканчивающуюся тупиком часть коридора.

Тень снова переместилась ближе к человеку.

Так они медленно, понемногу двигались навстречу друг другу. До тех пор, пока разделявшее их расстояние не сократилось до двух шагов. Как ни странно, даже в невесомости шаг оставался для человека наиболее привычной и удобной мерой длины.

Теперь, находясь рядом с тенью, Жан-Пьер мог убедиться в том, что у нее действительно не было объема. Хотя бы того, что у бумажного листа. То есть ее вроде бы как и вовсе не существовало.

Вот так.

У Жобана возникло искушение протянуть руку и коснуться тени.

Что тогда случится?

Тень рассеется и исчезнет?

А может быть, рука пройдет сквозь тень, не встретив никакой преграды?

Или же, наоборот, во что-то упрется?

Но Жан-Пьер знал, что этого делать нельзя. Ни в коем случае.

Знал?

Откуда он это мог знать?

Жобан почувствовал странное волнение. Оно было похоже на чувство, возникающее, когда ты стоишь на краю пропасти и осторожно заглядываешь вниз. Но это был не страх пред бездной, а что-то сродни искушению сделать шаг в пустоту. На самом деле ты, конечно же, понимаешь, что никогда этого не сделаешь, но почему-то всегда, стоя на краю, мысленно спрашиваешь себя: а смог бы?

– Кто ты? – спросил Жобан.

Тень ничего не ответила.

– Меня зовут Жан-Пьер Жобан.

Тень оставалась безмолвной и неподвижной.

– Так мы можем долго стоять и смотреть друг на друга, – усмехнулся Жан-Пьер. – Вот только какой в этом смысл? Не подскажешь?

Тень подняла руки и сделала движение, как будто развернула скатанный в рулон большой лист бумаги.

И в тот же миг в воздухе между ними повисла золотистая решетка. Ровные прозрачные квадраты, размером чуть больше стандартной клетки шахматной доски. Размер – десять на десять. По периметру ряды клеток были заполнены золотистыми светящимися значками, похожими на иероглифы. Или – на пиктограммы. Но не имеющими ничего общего ни с теми, ни с другими.

Тень протянула левую руку, и рядом с рассеченным на квадраты полем возник круг с небольшими бледно-розовыми дисками внутри.

Тень коснулась одного из дисков пальцем и перетащила его на расчерченное поле. Как только она поставила диск на клетку и убрала руку, диск вспыхнул ярко-зеленым огнем. Поле тотчас же раздвинулось, стало больше на одну клетку, как по вертикали, так и по горизонтали. А диск раздвоился. Один остался на прежнем месте, другой вернулся в круг и снова стал бледно-розовым, как и остальные.

Жан-Пьер ждал, что произойдет дальше.

Но тень оставалась неподвижной.

Это игра! – не догадался, а понял вдруг Жан-Пьер. И он должен сделать следующий ход!

Но вместе с этим Жобан понял, что это очень важная игра. Или даже не совсем игра. А может быть, и вовсе не игра. Хотя выглядит, как игра…

Тут он запутался.

Вернее, запутался не он.

Тень не могла объяснить человеку, что собой представляет то, чем она предлагала ему заняться.

Быть может, в человеческом сознании не было нужных для этого понятий и образов. А может быть, для того, чтобы понять, нужно было сначала сыграть.

Как ни странно, правила игры, вернее, самые общие ее принципы Жобан понял без труда. Особенность игры заключалась не в противоборстве, а в сотрудничестве игроков. Только вместе они могли выиграть либо проиграть.

Символы, украшавшие крайние горизонтали, обозначали те или иные эмоциональные состояния людей: страх, ненависть, любовь… Знаки же, расположенные на вертикалях, соответствовали определенным действиям, которые человек мог совершать. Когда игрок ставил розовый диск на пересечение горизонтали и вертикали, он таким образом соотносил действие с эмоциями.

Для пробы Жобан коснулся пальцем одного из розовых дисков. Он не почувствовал прикосновения, но диск будто прилип к кончику пальца. Жан-Пьер перетащил диск на игровое поле и прижал к первому попавшемуся квадрату. Диск сделался темно-фиолетовым и исчез. А игровое поле приняло первоначальный размер.

Жобан почувствовал, что тень недовольна.

Да он и сам понял, что сморозил глупость. Если это игра, то, само собой разумеется, далеко не каждый ход должен приносить удачу. Значит, прежде чем поставить фишку на ту или иную клетку, нужно сделать правильный выбор. А это было непросто. Жан-Пьер догадывался, что означают символы, расположенные по краям игрового поля. Точнее, чувствовал заложенный в них смысл. Однако же сложность заключалась в том, что, как понял Жобан, правильных или неправильных ходов в этой странной игре в принципе не существовало. Одно и то же действие можно было соотнести с десятком эмоциональных состояний. И, соответственно, наоборот – одна эмоция подразумевала возможность десяти разных действий. Какое из них окажется правильным, во многом зависело от игрока. От того, какую комбинацию он собирался разыграть. Первую фишку можно было поставить куда угодно. Но ход Жобана оказался неверным. Потому что он сделал его бездумно, не преследуя никакой определенной цели.

Тем временем тень сделала новый ход. И игровое поле вновь раздвинулось, а в копилку игроков добавилась еще одна фишка.

Жан-Пьер тоже подцепил пальцем розовый диск. Но на этот раз прежде, чем поставить его на поле, Жобан сосредоточился на том, что он сам в данный момент чувствовал.

Напряженность. Сосредоточенность. Азарт. И, конечно же, безумный интерес к тому, что происходило.

Для начала этого было достаточно.

Жан-Пьер передвинул фишку на выбранную клетку и оставил ее там.

Фишка раздвоилась, а игровое поле стало больше.

Игра пошла.

Человек и тень по очереди делали ходы. Поле становилось больше, и, соответственно, возрастало число возможных ходов и комбинаций. Но игра делалась все труднее, потому что приходилось принимать в расчет и уже выставленные на поле фишки: их взаиморасположение также влияло на то, удачным или нет окажется очередной ход. Все чаще выставленные Жобаном фишки «сгорали». Да и у его партнера случались неудачи.

Игра требовала максимальной сосредоточенности и самоотдачи. Игра захватила Жобана. Он погрузился в нее полностью, всем своим бытием и сознанием. Он будто сросся с ней – если не телом, то душой. Настолько, что Жобан не смог бы точно сказать, сколько времени заняла игра. Час? Или день?

Только когда его палец подцепил последнюю розовую фишку, Жан-Пьер понял, что игра близится к концу.

Глядя на испещренное зелеными отметинами игровое поле, почти перекрывшее коридор, Жан-Пьер надолго задумался. От его хода зависело сейчас очень многое, если не все. Если он поставит фишку не туда, куда следует, игра будет окончена. Правильный же ход даст тени еще одну фишку. И так будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из них не ошибется.

Вот оно что! – понял вдруг Жобан. Нельзя потерять последнюю фишку! Нельзя, чтобы они оба проиграли!

Он снова внимательно осмотрел поле.

Но на какой бы клетке ни останавливал взгляд Жобан, у него не возникало уверенности в том, что это будет правильное решение. Наоборот, чем дольше он выбирал, тем больше становилась растущая в нем неуверенность. И это было плохо. Чертовски плохо.

Чувствуя, что нервы начинают сдавать, Жан-Пьер решил положить конец неопределенной ситуации.

В конце концов, это была всего лишь игра!

Игра – и только!

И Жан-Пьер ткнул фишку на первую же свободную клетку.

На секунду ему показалось, что он принял правильное решение.

Но в тот же миг фишка вспыхнула фиолетовым пламенем и исчезла.

Следом за ней исчезло и игровое поле.

А затем – и сама тень.

Как будто ее и не было.

Как будто все это – тень, игровое поле с золотистыми значками, розовые фишки – только привиделось Жобану.

* * *

Жан-Пьер закончил свой рассказ.

В кают-компании повисла гнетущая тишина.

– Приехали, – первым нарушил молчание Булл.

– Приплыли, – уточнил Пичеррили.

– Прилетели, – внес окончательную ясность Аникеев. – И почему ты не рассказал об этом раньше?

– Я боялся, что вы примете меня за сумасшедшего, – объяснил Жобан. – Доказательств-то у меня не было. К тому же о тени мне просто нечего сказать.

– Но ты же с ней разговаривал?

– Ну, по сути, так оно и было, – кивнул Жан-Пьер. – Хотя тень не произнесла ни слова. Сама игра была похожа на диалог. Очень плотный, информативный и напряженный обмен мнениями. По ходу игры мы узнали друг о друге больше, чем если бы болтали, не умолкая.

– И тебе нечего сказать об этой тени?

Жобан на секунду-другую задумался.

– Нечего.

– В каком смысле?

– Это не передать словами.

– Тогда зачем ты вообще о ней вспомнил?

– Я думаю, она вернется.

– Чтобы еще раз сыграть?

– Да.

Аникеев только головой покачал.

У него не было никаких оснований не верить Жобану. Но и поверить в то, о чем рассказал француз, было непросто.

– Ребята! – подал вдруг голос Гивенс, находившийся возле приборной консоли. – Вы мне не поверите!

– Да ну! – усмехнулся Булл. – Я уже во все что угодно готов поверить! Что там? К нам пристыковалась летающая тарелка?

– Китайцы исчезли.

## 20. Речной мир. Игорь Минаков

– Откуда информация? – спросил Аникеев.

– От наших коллег из ЕКА, – ответил Гивенс. – Жан-Пьер, подтвердите.

– Подтверждаю, – откликнулся Жобан. – Extra-Ecliptic Satellite позволяют нам не только поддерживать связь с китайским экипажем, но и отслеживать параметры его корабля. Скорость и относительное расстояние.

– Извольте полюбоваться! – Гивенс широким жестом указал на приборную консоль. – EES прекратили передачу параметров «Лодки Тысячелетий».

– Оба? – поинтересовался Булл. – А сами они как?

– В том-то и фокус, – подтвердил Гивенс. – Я сначала подумал, что китайские товарищи опять в молчанку играют. Потом решил, что-то случилось со спутниками, но, как видите, свою телеметрию они передают исправно…

Аникеев перебрался к управлению, дабы лично убедиться, что коллеги не шутят. Какие там шутки. «Товарищи» из Поднебесной сколько угодно могли таиться от соперников, благо непосредственно с «Ареса» их наблюдать нельзя, но не от спутников, «подвешенных» над плоскостью эклиптики. И если верить этой парочке, «Лодка Тысячелетий» сгинула, как будто и не было ее вовсе.

Аникеев повернулся к экипажу. В глазах космонавтов был только один вопрос. И командир понимал – какой. После рассказа Жобана об игре с призраком внезапное и необъяснимое исчезновение лидера гонки не могло не произвести гнетущего впечатления. Сам Аникеев ощутил себя куклой в руках неведомых, но, несомненно, могущественных сил. Гадкое, надо сказать, ощущение.

– Что, по-вашему, случилось с «Лодкой»? – спросил командир. – Годятся любые, даже самые безумные версии.

* * *

Раздвигая острым носом упругие красноватые стебли, лодка медленно пробиралась вдоль протоки. Течение в этом рукаве реки было совсем слабым, пришлось попотеть, работая единственным веслом. Благо сбиться с дороги нельзя. Достаточно оглянуться, чтобы увидеть над пышными султанами «камыша» исполинский вулканический конус. Нужно было плыть так, чтобы он всегда оставался за спиной.

Вулкан дымил, будто старый курильщик. Вернее, будто сотни старых курильщиков. Новые очаги возникали чуть ли не каждый день. Облако дыма, вулканической серы и пепла расползалось неряшливой кляксой по небу, превращая день в сумерки, а ночь – в жаркий погреб, озаряемый лишь огнистыми просверками лавы. Вся почва на много квадратных километров окрест прогревалась вулканическим теплом, а вырывавшиеся тут и там гейзеры увлажняли ее.

Впрочем, увлажняли – не то слово. Вулкан породил реку. Точнее, обширную систему рек, целую речную страну, состоящую из множества мелководных русел. Широкими протоками уходили они на великую северную равнину, сливаясь в небольшие озера – эмбрионы грядущего океана. Жаль, что речная страна была почти необитаемой. Если не считать багряных зарослей «камыша» да крохотных созданий, то ли рачков, то ли моллюсков, снующих под водой между стеблями.

И… людей.

Непонятно, каким образом, но однажды здесь появились люди. Ведь кто-то же построил тот причал из грубо обтесанного камня, ввинтил в причальную стенку металлические кольца и привязал к каждому по лодке? Причал был длинный. Лодок вдоль него много. Карташов попытался сосчитать, но быстро сбился со счета. Да и не хотелось астробиологу марсианской экспедиции надолго застревать на этом безлюдном причале. Лодки здесь неспроста – это приглашение. Отвязывай любую и плыви. Вон и весло на корме.

Странно, что вопроса «куда плыть?» у Карташова не возникало. Едва он сошел с причала в лодку, появилась уверенность, что двигаться нужно на северо-запад, с таким расчетом, чтобы глухо бормочущий, дымящий вулкан все время оставался за спиной. Добиться этого было нетрудно. Такая громадина еще не скоро скроется за горизонтом. Хотя горизонт здесь – тренированный глаз космонавта сразу заметил это – был гораздо ближе, чем на Земле. Да и сила тяжести – меньше. Примерно раза в три…

«Удивительно, – думал Карташов, подгребая веслом то справа, то слева, – удивительно, что и в загробном мире я подмечаю такие, казалось бы, несущественные подробности. Какая, собственно, разница, как близко в раю горизонт и какая в нем сила тяжести? Хотя кто сказал, что это обязательно рай? Вулканы, они, скорее, по другому ведомству…»

А еще странно, что в раю хотелось есть и пить. Карташов быстро решил эту проблему. Вода в реке была чуть солоноватой, но чистой. А ракомоллюски оказались вполне съедобны. Они даже приятно похрустывали на зубах.

Сытость – источник благодушия. Сытому Карташову даже однообразный пейзаж стал казаться милым. Мысли текли лениво, как и чудная река, по которой он не столько плыл, сколько пробирался. Глаза подмечали мелкие детали, мозг сопоставлял, картинка вырисовывалась.

Удивительный загробный мир. Живой, плотный. Реальный. Как реальны усталость, и голод, и мозоли на ладонях от рукоятки весла. Но… не существующий. Причем не существующий вовсе не в том смысле, в каком не существует потусторонний мир. Этот мир мог бы существовать. И, видимо, когда-то существовал…

Чем дольше размышлял Карташов, тем сильнее крепла в нем уверенность, что он знает, в какой именно мир попал после смерти…

А после ли? Ведь он прекрасно помнит пламенный океан такого близкого Солнца. Его чудовищный жар, которому нипочем миллионы километров безвоздушного пространства, тем более – жалкая оболочка скафандра. Карташов хорошо помнил и ощущение соприкосновения с этим жаром. Будто гигантская собака облизала его раскаленным языком, заживо сдирая кожу. Да что там кожу – саму жизнь.

Как биолог, Карташов понимал, что получил смертельную дозу. И что скорее всего он умрет. Но пока он жив. Он в коме, лежит в медотсеке корабля. И одновременно плывет по реке, заросшей красным камышом. Как это стало возможным? Бог весть. Или, может быть, не Бог, а инопланетный разум?..

По ночам Карташов чаще всего спал. Если удавалось наткнуться на какой-нибудь островок – на суше. А нет, прямо в лодке. Правда, в лодке спалось плохо. Тогда он наблюдал за небом. Изредка ветры относили облако вулканического пепла в сторону, и становились видны звезды. Карташов радовался узнаваемому рисунку созвездий. Видел он и голубую звездочку, заставляющую тревожно и радостно биться сердце.

Приметив ее, Карташов утратил было всяческие сомнения относительно своего местонахождения. Наблюдал он и другие космические объекты, вроде бы подтверждающие его гипотезу. По ночам в небе проносились две небольшие, но юркие звезды. Одна была поярче, другая потусклее. Не звезды даже, а крохотные луны. Впору было кричать «Эврика!» Если бы…

Если бы однажды не появилась третья луна. Она была самая тусклая и двигалась быстрее своих товарок. Но не в этом была ее особенность. А в том, что в отличие от них «третья луна» огибала приютивший Карташова мир не по экваториальной, а по полярной орбите!

И все-таки Карташов с полным правом воскликнул: «СПИТЕ, СОНИ? ТАК И МАРС ПРОСПИТЕ! А НУ-КА, ПОДЪЕМ!» – когда однажды утром наткнулся на большой остров, на берегу которого безмятежно дрыхли его товарищи. Члены экипажа космического корабля «Арес».

* * *

Как и опасался Аникеев, никаких более-менее здравых версий не родилось. Внезапный взрыв ядерного реактора? С чего бы он должен взорваться? Столкновение с метеоритом? Тоже не вариант: EES отследили бы. Да и не в этом дело, за полетом межпланетников наблюдали тысячи людей: радиотелескопы на Земле и Луне, орбитальные системы сопровождения и прочая. Случись катастрофа, сейчас бы такой шум поднялся, что хоть святых выноси.

Кстати…

Командир обвел просветлевшим взглядом экипаж.

– Е-мое, парни, – пробормотал он. – Прошел как минимум час после исчезновения «Лодки», а Земля до сих пор не отреагировала! Как такое может быть?!

– А ведь верно, командир, – сказал Гивенс. – Они там что, все как один спят?!

– Может, Земля тоже пропала? – пошутил Пичеррили.

Неудачно пошутил. По глазам коллег-космонавтов это было отчетливо видно. У Жобана так и вовсе кулаки сжались.

– Надо проверить, – сказал командир. – Джон, вызови ЦУП.

– Королёв или Хьюстон? – уточнил Булл.

– Безразлично, – отмахнулся Аникеев. – Передай им обычные данные. И состояние Карташова. А потом поинтересуйся, как дела у тайконавтов. По исполнении – доложить. Я пока к себе.

Он пробрался в свою каюту. Слишком густо пошли события. Нужно отдохнуть, хотя бы на несколько минут «завести глаза», как говаривал прадед-ветеран…

* * *

– Андрей?..

Аникеев с остервенением протер кулаками глаза. Всмотрелся. Перед глазами плыли радужные пятна, но Карташов никуда не исчез. Он стоял всего в двух шагах. Загорелый, улыбающийся. Живой.

«Бороду отпустил, – машинально отметил про себя командир. – А комбинезон мятый. И дырка на правом колене… Боже, о чем я думаю!»

– Жду твоих приказаний, командир, – откликнулся Карташов.

– Где это мы? – спросил Аникеев, озираясь.

Вода. Растения. Гора на горизонте. Дымящаяся. Вулкан?

– На Марсе, командир, – ответил Карташов.

– Да? А как же мы дышим? И опять же – река, камыши…

Карташов улыбнулся виновато, пожал плечами.

– А-а, понятно, – догадался Аникеев. – Это все сон.

– Что-то вроде того, – согласился Карташов. – Тем более что остальные все еще спят.

Он показал на вольготно раскинувшихся на береговом песке космонавтов.

– Вспомнил! – сказал Аникеев. – Я слышал твой голос во сне.

– Ага, – Карташов усмехнулся. – Я пытался вас всех разбудить. А проснулся лишь ты.

– Проснулся во сне, – уточнил Аникеев.

– Неважно, – отозвался Карташов. – Главное, что проснулся. Остальные, видимо, еще не готовы.

– Не готовы к чему?

– Точно не знаю, – сказал Карташов, – но думаю, что к Контакту.

– Да, с этим у нас напряженка, – согласился Аникеев. – Жобан играл в какие-то мудреные галактические шашки с призраком, но так ничего и не понял. Видимо, инопланетяне решили попробовать через тебя.

– Иронизируешь? – сказал Карташов. – Напрасно иронизируешь. Понятно, ты считаешь, что наш разговор происходит лишь во сне. В твоем сне, командир.

– А ты считаешь иначе? – спросил Аникеев.

– Да, – ответил Карташов. – Я прожил тут уже около месяца. И собственным умом дошел, что нахожусь на Марсе. На Марсе далекого прошлого. Я проснулся, как и ты. Только не на этом острове, а на каменном причале, к которому кто-то привязал лодки. Я взял одну и приплыл сюда…

– И что это объясняет? – перебил его Аникеев. – Пока я не узнал ничего, что не знал прежде или не мог бы вообразить.

– Не стану спорить, – проговорил Карташов. – Все это, – он повел рукой, – и в самом деле нетрудно вообразить. Если бы я мог передать тебе свою уверенность, что это не сон…

– Постарайся, – потребовал Аникеев.

– Слушаюсь, командир, – сыронизировал Карташов и, помолчав, продолжил: – Я знаю, что лежу в коме, что жить мне осталось недолго… Жить там, на борту «Ареса». И, вероятнее всего, когда я умру там, то умру и здесь. Ведь это не загробный мир…

– Что же это, по-твоему? – снова перебил его Аникеев.

Он сам не знал почему, но Карташов-Во-Сне раздражал его. Даже больше, чем Карташов-В-Реальности.

– Я ведь уже докладывал, – терпеливо сказал Карташов. – Это Марс, но иной геологической эпохи. Обитаемый Марс. И обитает тут не только местная живность, довольно примитивная, но и люди. Посуди сам, вот лодка… Впрочем, прости, – спохватился он. – Я забыл, что для тебя это не доказательство. Ладно, у меня есть гипотеза, которую ты, пожалуй, сочтешь мистическим бредом.

– Ну?

– Кто-то или что-то вступает с нами в контакт, когда мы находимся в измененном состоянии сознания, – продолжал Карташов. – Ты спишь. Я нахожусь в коме…

– А Жобан?

– Жобан тренировался. А, следовательно, впал в легкий транс. Обычное дело. Транс вызывают любые равномерно повторяющиеся движения.

– Допустим, – буркнул Аникеев. – Что дальше?

– Так вот… Наш партнер по Контакту, кем бы он ни был, подбирает к нам разные ключики. К Жобану – «галактические шашки». К нам – обитаемый Марс. Вероятно, будут и другие…

– Здравая мысль, – сказал Аникеев. – Если я сам дошел до этого, да еще и во сне… Впрочем, ты сказал «к нам»?

– Ну да! – подтвердил Карташов. – Я такой же субъект Контакта, как и ты…

– Но где доказательства?!

Карташов развел руками, всем своим видом говоря: «Вот же упрямец».

– Вот видишь!

Аникееву стало почему-то больно смотреть на растерявшегося астробиолога.

«В самом деле, чего я уперся как баран, – подумал он. – Радоваться должен, что хоть во сне вижу живого и здорового Карташова… Вот оно что… Больная совесть заговорила… Угробил подчиненного…. Да что там подчиненного – друга…»

Чтобы не смотреть в глаза Карташову, он начал разглядывать окрестности. Радуясь красочности и вещественности сновидения. Какой здесь воздух! Не рецеркулированное дерьмо, которым приходится дышать в корабле… А вода! Поспать бы подольше, может, успею еще искупаться? Осточертело это младенческое омовение… А небо!..

– Стоп! – сказал Карташов. – Придумал!

– Что?

– Доказательство!

– Я слушаю.

Аникеев пообещал себе, что не будет больше раздражаться, что бы он там ни наговорил.

– По ночам я несколько раз наблюдал третий спутник, – сказал Карташов. – Не исключено, что искусственный, так как движется он по полярной орбите. Как проснешься, командир, попробуй поискать его.

– Без проблем, – откликнулся Аникеев. – Над Марсом много чего крутится…

– Ты понимаешь, о чем я, – сказал на это Карташов. – Поищи чужой спутник. Ради меня!

– Хорошо, – буркнул Аникеев. – Я попробую…

* * *

– Командир!

Кто-то бесцеремонно потряс его за плечо. Аникеев с трудом разлепил веки.

«Булл? – вяло подумал он. – Тоже проснулся?»

– Простите, командир, – сказал американец, – но вы приказывали доложить по исполнении.

– А… да. – Аникеев уже очнулся. – Что там Земля?

– Земля в порядке, командир.

– А китайцы?

– Китайцы, если верить Хьюстону, тоже. Земля их видит!

– Так что же получается? – проговорил командир «Ареса». – Европейские сателлиты нам врут?

– Не в этом дело, командир, – покачал головой Булл. – Похоже, они просто потеряли «Лодку Тысячелетий».

– То есть?

– Хьюстон говорит, что китайцы продолжают ускоряться, хотя им давно пора перейти на торможение…

## 21. Прыжок лосося. Евгений Гаркушев

Если бы каких-то две недели назад журналисту Огневу сказали, что героиня его репортажа – или потенциальная жертва, что, в общем-то, одно и то же, – возьмет у него телефон, пообещает перезвонить, и он будет терпеливо ждать две недели, не особенно беспокоясь и не пытаясь выйти на контакт сам, он бы только рассмеялся. Волка ноги кормят.

Правда, от бескормицы Огнев не страдал. Очень кстати перу Семена подвернулось нашествие енотов-мутантов в Одинцовском районе Московской области. Существенно улучшил кредитную историю журналиста и заказ неизвестным доброжелателем, предположительно из экстремистской природоохранной организации, красной икры. То есть не просто красной икры, конечно, а материала о том, что в некоторых банках с икрой компании «Милый лосось» обнаружен холерный вибрион. Не какой-нибудь сложный нановирус, а грамотрицательная, факультативно-анаэробная подвижная бактерия рода Vibrio, отнесенная, что характерно, ко второй группе патогенности. Читатели пережевывали ошеломляющие данные и при виде икры стонали от ужаса и отвращения. А Огневу даже суд не грозил: результаты исследований были у него на руках. Может, конечно, и поддельные, зато с печатями и подписями. Доброжелатели постарались. И общественное мнение целиком было на стороне правдоборца.

После истории с холерной икрой Огнев чувствовал себя полезным членом общества и воспринимал обожание спасенных сограждан как должное. А в качестве бонуса экологам он намеревался через пару месяцев огорошить читателей информацией о том, что домашняя моль, поедающая меховые изделия, является основным разносчиком туберкулеза. Хотелось бы, конечно, найти под этот проект спонсора в виде фирмы – производителя недорогой, но качественной синтетики…

Словом, журналист был «на коне», и когда на экране служебного коммуникатора отобразился неизвестный номер, а из динамика послышался глубокий, чувственный женский голос, Семен ничуть не удивился. Он приосанился, включил функцию видеофона – благо, был он не в захламленном кабинете и не на заполненной грязными тарелками кухне, а в салоне своего нового автомобиля – и проникновенно улыбнулся в камеру коммуникатора.

– Здравствуйте! Мне нужна ваша помощь. – На экране видеофона появилась эффектная брюнетка. Большие глаза, стрижка каре, накрашенные темно-вишневой помадой губы…

– Всегда готов, прекрасная леди, – отозвался Семен, соображая, что может быть нужно от него такой женщине.

– Вы меня не узнали?

– Кхм… А мы встречались?

– Да. Причем в интимной обстановке.

Огнева даже в жар бросило. Какие-то проблемы? Да кто же она?!

– Я жена космонавта Карташова, – представилась брюнетка.

– Ах, извините, Яна…

Огнев мгновенно вспомнил и огромного паука, и почти голую молодую даму на кровати, и свой нереализованный космический проект.

– Приезжайте сегодня вечером, – просто и с достоинством заявила Яна, словно зная: отказа быть не может. – Адрес вы помните.

* * *

– Если циновка была постлана неправильно, Учитель на нее не садился, – торжественно заявил Ху Цзюнь. – Наша циновка оказалась постлана правильно.

– Только узнали мы об этом спустя недели, – недовольно фыркнул Чжан Ли. – А если центр ошибся в расчетах?

– Есть люди, которые, ничего не зная, действуют наобум. Я не таков. Слушаю многое, выбираю лучшее и следую ему; наблюдаю многое и держу все в памяти – это и есть способ постижения знаний, – ответил командир «Лодки Тысячелетий».

– Ты опять дословно цитируешь Конфуция?

– Да. Мы должны придерживаться традиций и выполнять свой долг. Я верю данным, полученным с зонда. Расчеты окажутся верны. Мы обгоним золотой парусник большеносых.

– И врежемся в Красную планету.

– Нет. Мы не врежемся в Марс, потому что целимся в Фобос, – в который раз объяснил командир. Он успокаивал не только Чжана Ли, но и себя. – Если бы только наш зонд испытал аномалию, можно было бы усомниться. Но нет! Русские смотрели и не видели. Аномалии в полете их аппарата «Фобос-два» дали нам возможность заподозрить аттрактивные возможности спутника. Спутник отталкивает приближающиеся к нему на большой скорости массивные объекты. Русские не поняли этого потому, что приближались медленно, искали для погрешностей другие причины. Поведению летательных аппаратов вблизи Фобоса нет разумных объяснений, потому что антигравитационные технологии для человечества пока недоступны. Но разве не варварство распылять метеориты, угрожающие базе? Не проще ли скорректировать их курс, заодно использовав кинетическую энергию для повышения орбиты? Случайно ли Фобос находится за пределом Роша? Не используются ли приливные силы, воздействующие на спутник, для зарядки генераторов антигравитации, как в наших механических часах с автоматическим заводом?

– Русские часто совершают великие открытия, – кивнул Чжан Ли. – Но их плодами всегда пользуются другие.

– А метеоритные кратеры на поверхности – всего лишь маскировка, – продолжил Ху Цзюнь. – Или следы от ударов лучевым оружием.

– Или… особенности конструкции инопланетной базы? – предположил Чжан Ли.

– Именно.

Ху Цзюнь коснулся сенсора активации информационной панели, и на ней зелеными огнями вспыхнула картинка: «Лодка Тысячелетий» несется навстречу неминуемой гибели, но потом словно входит в невидимую атмосферу, замедляется, включает тормозные двигатели и соскальзывает к поверхности Марса.

– Чудо. Нас спасет чудо, – тихо сказал командир.

– Ты веришь в это? – отозвался Чжан Ли.

– Я верю, что годовалый ребенок сможет включить телевизор и даже найти интересный для себя канал. Но только в том случае, если родители воткнули электрический кабель в розетку. И если сам телевизор был изготовлен на далеком заводе настоящими мастерами. Мы – годовалые дети, Чжан Ли. И наше соревнование – гонки на игрушечных машинках по отцовской усадьбе. Мы хохочем, что-то воображаем о себе, думаем, что знаем, почему едет наш электромобиль. Действительно, все очень просто, ведь мы жмем на педаль! И ни о чем, кроме того, что нужно жать на педаль, не знаем. А ведь у электромобиля есть двигатель, коробка передач…

– Не накажет ли нас отец за то, что мы полезли под капот? – спросил Чжан Ли.

– О, нет. Наш отец не вмешивается, – покачал головой Ху Цзюнь. – Но сломать его вещи трудно, почти невозможно. Для этого нужны куда более цепкие пальцы и, главное, гораздо более развитые мозги.

* * *

Вроде бы ничего в облике и поведении собеседницы не давало мыслям повернуть в интимное русло, но Семен воспринял предложение, словно оно было сделано с намеком. Может быть, всему виной была то и дело всплывающая перед глазами меховая горжетка? И то, что тогда, в спальне, призывая помочь ей, она назвала его мужчиной? Он ведь и вправду мужчина, а муж Яны уже больше ста дней болтается между Землей и Марсом…

– Нужно убить паука? – попытался пошутить Огнев.

– Может быть, – раздумчиво протянула Яна.

Через несколько часов гладко выбритый и надушенный Огнев несся по проспектам вечерней Москвы. На пассажирском сиденье автомобиля лежал букет роз, пакет с банкой красной икры, батоном, коробкой шоколадных конфет и бутылкой шампанского. Конечно, бутылки на двоих мало… Но и целый бар с собой не потащишь… Может, у нее дома есть какие-то запасы спиртного?

Ровно в семь вечера журналист был у дверей подъезда. Похоже, Яна ждала его: на сигнал домофона ответила сразу, а потом встретила у дверей квартиры.

– Здравствуйте, Яна! Я взял на себя смелость… Предположить, что вы нальете чаю… Вот и к чаю кое-чего прихватил…

Неожиданно зубр пера растерялся – слишком привлекательно выглядела женщина. И совсем по-домашнему. Шелковый халатик, пушистые тапочки в форме собачек… Пахло от нее дорогими горькими духами.

– Красивые розы, – отметила Яна, забирая букет и кладя его на журнальный столик. Потом заглянула в пакет. – О, шампанское… Икра. Думаю, тебе это все пригодится. Хотя лучше бы водки…

– Водки? Мне? – Изумленный Семен даже не заметил, что они перешли на «ты».

– Да. Слушай, ты, кажется, собирался расспросить меня о Карташове?

– Было дело, – осторожно сказал Огнев.

– А сам ты побывать на Марсе не хочешь?

– Что?

– Пойдем в спальню. Мне нужно кое-что тебе показать.

Семен не ожидал, что все произойдет так быстро. В спальне Яна взяла его за плечи, повернула спиной к кровати и прижалась всем телом. Только вместо тепла и возбуждения Огнев ощутил леденящий холод. В глазах у него потемнело, и он без чувств упал на широкую мягкую кровать.

* * *

Путь Яны Игоревны Коршун в Службу противодействия энергоинформационным угрозам, известную среди тех немногих, кто знал о ее существовании, просто как «Отдел», был совсем не простым. С самого детства, проведенного ею в городе Железногорске Курской области, она знала, что способна уговорами добиться от людей всего, чего ни пожелает. Упросить не вызывать ее к доске, потому что вчера в доме якобы не было света и она не смогла подготовиться? Легко. Успокоить соседа, которому мальчишки-футболисты разбили окно, и сделать так, чтобы он никому не нажаловался? Запросто. Конечно, на такое способны, наверное, все симпатичные девочки, особенно если у них пышные косы и нарядный бант (а Яна обожала банты и очень гордилась своими косами). Но едва ли даже и они могли бы зайти в магазин и попросить кулечек конфет – просто так, в подарок. Яне же и это удавалось без малейшего труда.

В старших классах способности девочки, вопреки ее ожиданиям, сделали ее не любимицей класса, а «белой вороной», изгоем. А после того, как Яна – из самых лучших побуждений – постаралась разобраться с амурными проблемами одноклассников, что едва не привело одного из них к суициду, ее начали откровенно бояться. Причем не только ученики, но и учителя. Яна ушла в себя, замкнулась, целыми днями лежала на диване, читая фэнтезийные и мистические романы. Свой вполне понятный интерес к иррациональному она утоляла, блуждая по интернет-сайтам соответствующей тематики. Так она и наткнулась на странное сообщество, участники которого называли друг друга кукловодами и похвалялись своим талантом влиять на людей к собственной выгоде. Поначалу кукловоды отнеслись к Яне настороженно, но когда она им предоставила видеодоказательство (продавщица в кондитерской лавке разделась до исподнего после настоятельной просьбы Яны), ее горячо и радостно приняли за свою. Вскоре основатель сообщества, выступавший под ником Мастер Судьбы, прислал ей письмо с приглашением посетить секретную «тусовку» кукловодов, которая должна была пройти в Москве. Яне не исполнилось еще и шестнадцати лет, но добиться согласия на поездку у родителей ей оказалось, разумеется, проще простого. С деньгами на билеты и проживание трудностей тоже не возникло. Яне очень хотелось сэкономить, убедив проводника провезти ее бесплатно, но потом она все-таки решила подстраховаться. В конце концов, проводник мог оказаться невосприимчивым к ее таланту (такое хотя и редко, но случалось).

К сожалению, Мастер Судьбы был именно из тех, невосприимчивых. После обещанной «тусовки» (дурацкая пафосная пьянка на барже-ресторане, стоявшей на приколе неподалеку от Кремля) он изъявил желание побеседовать с ней наедине. В курительной комнате он без экивоков предложил ей не тратить свой талант на всякую ерунду, а заняться делом. Под «делом» подразумевались все способы грабежа – от изысканного изъятия ценностей из банка (услужливо принесенных его работниками, с которыми предварительно побеседует Яна) до банального уличного «гоп-стопа». Девушку такое предложение возмутило – не столько тем, что ей предлагали ступить на преступную стезю, сколько тем, что ее рассматривали исключительно как орудие, а она хотела (и уже привыкла) повелевать. Яна встала и хотела уйти. Не дали. Попыталась воздействовать на Мастера Судьбы и его подручных путем убеждения. Не получилось. И последующие полтора года ей все-таки пришлось делать то, чего от нее хотели бандиты (по счастью, их желания ограничивались участием в грабежах и не касались интимной сферы). В промежутках между акциями Яна жила в очень комфортных условиях в подмосковном коттедже. Но, разумеется, под круглосуточным присмотром.

В этом коттедже ее и обнаружил полковник Кирсанов, пришедший вместе с группой спецназа брать особо наглых грабителей, державших в страхе всю бизнес-общественность столицы. Впрочем, в ту пору он был еще майором…

Когда выяснилась роль Яны в банде и то, что преступной деятельностью она занималась в силу принуждения, из обвиняемой она стала свидетелем. А после завершения процесса Кирсанов предложил ей – уже сознательно – занять место по другую сторону баррикад.

* * *

Огневу было плохо. Пронзенный ледяной стрелой, обессиленный, он сначала растворялся, впитывался в стены, в мебель, а потом вдруг кристаллизовался, поднялся над своим телом и, набирая скорость, понесся, не замечая стен и перекрытий, вверх, к небу. С хлопком выйдя за пределы атмосферы, словно лосось из полноводной реки на перекате, журналист раздулся и лопнул. А потом вновь собрался на широкой кровати прекрасной жены космонавта. Мысли его были тяжелы и невнятны.

Глаза Яны возбужденно блестели, волосы растрепались, словно в грозу. Даже тушь, кажется, слегка потекла – неужели она плакала? Женщина стояла у стенки, с тоской глядя на Семена.

– Яночка… Что произошло? – еле ворочал языком Огнев. – Ты поменяла меня телами со своим мужем? Я, кажется, попал в космос… Превратился в лосося…

– Какие глупости, – устало вздохнула Яна. – С твоей фантазией, Проницательный, и правда, только про бешеных енотов писать. Пойди на кухню и выпей водки. Сразу станет легче. Ты ведь даже не знаешь, что тебе сейчас предстоит…

## 22. Комета Гивенса. Александр Громов

Все страньше и страньше, подумал Карташов. Он не понимал и никогда не любил Кэрролла, но цитата сама вынырнула из памяти. Впрочем, умы обыкновенные, ничем не выдающиеся, и должны мыслить цитатами, если только неосознанный подбор оных можно назвать мышлением. Хотя почему бы и нет? Какая-то точка опоры нужна? Нужна. Чтобы начать двигаться логически и свести непонятное к тривиальному. Это вполне научный подход, между прочим. Наука только этим и занимается.

Смертельная доза облучения. Ясно, что смертельная. Чудес не бывает. И – удивительные видения.

Почти как настоящие? Если бы. Выбросить «почти» и забыть. Все пять чувств нормально задействованы, мир этот странный – реален, ибо дан в ощущениях, вулкан дымит, вода течет, камыш произрастает, спутники по небу бегают, причем один нештатный… Воздух живой. Кружок Солнца катится по небу. Аникеев…

Вот с ним загвоздка. Был командир, вел беседу, выслушал просьбу поискать около Марса спутник на меридиональной орбите – и вдруг пропал. Разом. Не медленно растаял, а попросту исчез одномоментно. Исчезли и спящие ребята. Так не бывает в реальности.

Поправка, сказал себе Карташов. Так не бывает в нашей реальности. Но я не галлюцинирую, это точно. Чересчур уж подробная галлюцинация. Ну, допустим, моя гипотеза верна, и это Контакт. Или, вернее, прелюдия к Контакту. Допустим, я действительно нахожусь на Марсе, каким он был лет миллиарда этак три назад. Машина времени? Кажется, астрофизики с космологами доказали ее принципиальную невозможность. Хотя для дикаря обычный кинопроектор и экран из простыни – тоже своего рода машина времени. Прокрути ему исторический фильм – долго будешь потом объяснять, что это одна фикция.

Ну, допустим, это не далекое прошлое четвертой от Солнца планеты, а параллельное пространство, где тоже есть Марс, только другой. Как это проверить? Пока никак, а значит, ценность гипотезы близка к нулю. Появился бы кто-нибудь, растолковал, что к чему… Если эти ребята стремятся к Контакту и худо-бедно изучили человечество, то они могли бы подстроиться под человеческие представления о Контакте!

Все страньше и страньше…

Его тело находилось на борту «Ареса» и, по всей видимости, медленно умирало в медотсеке. Человек как личность – информационный объект. Информации без носителя не существует; уничтожь носитель – потеряешь информацию. Вывод о том, что смерть там означает и смерть здесь, был куда как логичен, но… всякое может быть. Чужой разум – потемки. Чужой могущественный разум – потемки в квадрате. Когда имеешь с ним дело, ни в чем нельзя быть уверенным.

Но и тешить себя надеждами – глупо.

Вопрос простой: что делать?

Наблюдать конец жизни, как учил античный старик Солон. Своей жизни в том числе. Если ты ученый – наблюдай, пока можешь наблюдать! И уж как-нибудь постарайся оставить записи. Ничего умнее все равно не придумаешь.

Этот вопрос, как и некоторые другие, Андрей решил еще в первые сутки. Правда, записывать результаты наблюдений было нечем и не на чем – разве что выцарапывать письмена острым камешком на бортах лодки и лопасти весла. Или сплести из местной красноватой травы веревку и освоить узелковое письмо. Но кто сможет его прочитать?..

Ладно. Не забросили на Марс голым – уже спасибо. Оставили, точнее, скопировали с оригинала, полетный костюм, не обрядив ни в доху, ни в балетную пачку, – еще раз мерси. Удобная штука этот костюм. Вот только в карманах не завалялось ни диктофона, ни огрызка карандаша.

Шли дни. Сутки здесь длились на тридцать семь минут дольше, чем на Земле. Ночи стали гораздо прохладнее: прогретая вулканом местность осталась далеко позади. К утру выпадал иней, покрывал густой сединою рыжий тростник и неохотно стаивал после восхода. Теперь Андрей спал в лодке, отведя ее на ночь подальше от берега и прикрывшись двумя-тремя охапками тростника. Поутру он выбрасывал тростник в воду и греб дальше.

Вниз по течению.

Вулкан давно пропал с горизонта. Исчезла и туча пепла над ним – не то вода уже унесла лодку слишком далеко, не то вулкану надоело извергаться. Если только его извержения не регулируются аборигенами, думал Карташов. Если у тебя есть вулкан – заткни его.

Зато течение стало медленнее. Попадалось все больше заводей, обширных и мелких. Иные до того заросли красными водорослями, что лодка с трудом продиралась через этот борщ. Скорее всего впереди лежало море или большое внутреннее озеро. С каждым днем вода делалась чуть солонее, что никак не отражалось на вкусовых качествах ракомоллюсков. Они стали даже крупнее.

Карташову давно надоело это путешествие с однообразной диетой и однообразными ландшафтами. Тошнило от солоноватой воды. Правда, сидеть на том причале и ждать от вулкана подарка в виде пирокластического потока – тоже мало радости. Однако же факт есть факт: был причал, явно творение рук аборигенов, и были принадлежащие им лодки, вполне себе добротные плавсредства. В хорошем состоянии, а ведь век деревянной лодки недолог. Если рассуждать логически, где-то недалеко должна находиться и какая-никакая деревенька. Надо было получше осмотреть окрестности. Между прочим, если туземцы покинули свои жилища из-за вулкана, то почему они не воспользовались лодками? Может, поблизости имелась более удобная дорога по суше?

Ладно, допустим. Но почему на берегах больше не видно каких бы то ни было следов деятельности аборигенов? В этой дельте не принято жить? Что тут у них – заповедная территория?

И разыгрывалось воображение. Озеро или море, что впереди, наверное, священное, жрецами табуированное, и живет в нем местный дракон с пастью, как у мегалодона, коему робкие туземцы скармливают по праздникам красивых девушек. Или нет: на берегу озера стоит дворец верховного правителя Марса…

– Тускуб, – бормотал Карташов, ухмыляясь в отросшую бороду. – Олигархи. Придворные. Гвардия. Полиция. Держиморды марсианские. В подвале, естественно, – Аэлита, наказанная столетней гибернацией. «Где ты, где ты, Сын Неба?» – во сне. И прибывает, естественно, инженер Лось в летающем яйце из жаропрочной стали…

Но вместо драконов и дворцов впереди открывалась очередная заводь, и низкая стена красноватого тростника на том берегу скрывала новые протоки. Течение исчезло совсем.

– Эта лужа и есть ваше море? – спрашивал Карташов. – Погано живете, коллеги. Ни воды большой у вас нет, ни зверья, ни птиц… Эй, а я знаю, отчего вы вымерли! От скуки!

Почему бы слегка не подразнить тех, кто следит за ним и ждет? Вдруг ответят?

Но маленькие провокации ничего не давали, а на крупные Андрей пока не решался.

Однажды ни с того ни с сего на ум ему пришла фамилия Огнев и не захотела покидать голову. Болталась в ней целый день, как камешек в погремушке. Изводила, как пошлый прилипчивый мотивчик. Главное – откуда? Карташов не знал никого с такой фамилией. Крыша едет…

– С ума свести меня хотите? – спрашивал он неизвестно кого. – Валяйте. У вас получится. Что, мое состояние недостаточно измененное для Контакта? Хоть бы намекнули, какая разновидность сумасшествия вам желательна. Шизофрения? Паранойя? Циркулярный психоз? Ау!..

В ответ лишь мерно всхлипывала вода под веслом да тихонько шуршал тростник на слабом ветерке. Ничего другого он и не умел делать.

* * *

Комету открыл Гивенс – случайно. Просто заметил ее в углу экрана во время рутины визуального осмотра обшивки корабля. Небесный странник был похож на туманное пятно со светящейся искоркой посередине. Еще у него имелись два призрачных хвоста – один тонкий, как луч, другой недлинный и пышный. После консультации с ЦУПом выяснилось, что комета новая, параметры ее орбиты скоро будут установлены. И действительно, тридцать часов спустя поступило сообщение: комете присвоено предварительное имя «комета Гивенса», ее орбита не пересекается с траекторией «Ареса», точка максимального сближения (1,17 миллиона километров) уже пройдена. Прохождение «Ареса» сквозь пылевой хвост кометы исключено, однако…

– Налюбовались? – кисло спросил Аникеев, собрав экипаж в жилом отсеке. – А теперь сюрприз: мы можем зацепить газовый хвост.

На несколько секунд повисло молчание.

– Разве это нам чем-то грозит? – спросил Булл.

– Вероятно, нет. – Командир пожал плечами. – Наверняка никто не знает. Когда имеешь дело с кометой, ни в чем нельзя быть уверенным.

Глупо сказал, подумал он. Кто прежде имел дело с кометой? Только беспилотные аппараты.

Но поправлять себя не стал.

– Деление хвостов на пылевой и газовый довольно условно, – сказал он. – Вдобавок на таком расстоянии от Солнца с кометой может произойти все, что угодно. Газовые выбросы – это уж точно. Газ взламывает минеральную корку на поверхности ядра и уносит с собой ее частицы. Среди них могут быть и довольно значительные.

– Какого, например, размера? – проявил любознательность Булл.

– Камни. Глыбы. Песчинки. Весь ассортимент. Ну, песчинки и пылинки нам, положим, не страшны, но камни… Мы удаляемся от Солнца, комета приближается, мы движемся вокруг Солнца в прямом направлении, комета – в обратном, относительные скорости суммируются. Сами догадайтесь, что будет, если нас стукнет чем-нибудь тяжелее мелкой дробинки.

– А парус? – спросил Булл.

– В космосе полным-полно пылинок, – пробурчал Аникеев. – Можешь не сомневаться, в нашем парусе уже сотни микродыр. Словом, так. Пугать не хочу, ЦУП советует нам не дергаться, и я, как командир, настаиваю на том же. Но быть начеку. Кому надо освежить в памяти инструкцию на случай разгерметизации, тот пусть сделает это. Все, работаем.

Один лишь Эдвард проворчал, удаляясь, что земные астрономы, между прочим, могли бы обнаружить комету заблаговременно. Ха-ха. Шутник. Не все, что летает в космосе, обнаруживается. Скажем, парус «Ареса» виден с Земли как телескопическая звездочка, а чтобы разглядеть его форму, нужен телескоп с апертурой… м-м… около трех метров. Критерий Релея. Да еще желательно, чтобы инструмент находился вне атмосферы, да еще надо точно знать, куда его направить… Ладно, не все так страшно. Гивенс подарил свое имя космической ледышке, риск столкновения с опасным микрометеоритом возрос, очевидно, всего лишь на несколько процентов, да и то на время. Комета маленькая, тьфу на нее, полет продолжается, китайцы по-прежнему лидируют в гонке, Андрей в искусственной коме… Все хорошо, прекрасная маркиза!

Ни ЦУПу, ни экипажу Аникеев ни словом не обмолвился о разговоре с Карташовым во сне. Сон – он и есть сон. Явление того же порядка, что чох и вороний грай. Земля встревожится: психика командира в норме ли? Экипаж, пожалуй, поймет, тут со всеми странные дела творятся… но Аникеев молчал. Пусть вынуты скелеты из шкафов (еще все ли?), пусть экипаж теперь действительно напоминает экипаж, а не сходку секретных агентов разных держав… все равно Аникеев держал язык за зубами. Во-первых, национальный вопрос. Если речь действительно идет о Контакте, то почему к нему оказались причастны только русские? Обидно. Национальное самосознание – штука тонкая и иррациональная, не надо теребить его без нужды. Во-вторых, Андрей – тот, что в медотсеке, – безнадежен. Рано или поздно случится неизбежное. И что тогда? Только лишняя горечь. Не всех и не всегда нужно тешить розовыми иллюзиями.

Поискать на ареоцентрической орбите еще один крупный спутник, конечно, следовало, но как и чем? «Арес» не имел на борту крупного телескопа, а обращаться в ЦУП со столь странной просьбой Аникеев пока не решался, и не знал, решится ли. Быть может, облечь просьбу в форму шутки – вдруг поймут?

Потому что иначе – ждать и ждать. До Марса еще далеко.

– Топазы, ЦУП на связи, – в положенное время донесся через миллионы километров голос Веденеева. Чтобы достичь «Ареса», ему потребовалось пять минут с секундами. – Как самочувствие?

– Порядок, – ответил Аникеев. – Толя, ты? Рад слышать. – Он действительно обрадовался тому, что на связи именно Веденеев, и в этот момент решился: – У нас все штатно. Андрей держится. Беспокоимся насчет кометы. Бедняга Эдвард сам не рад, что эта дрянь получила его имя. Может, нам еще кто-нибудь курс режет, а? Может, у Марса появился третий спутник? Ты уж не темни, шепни нам, ладно?.. Шучу, шучу. Как тогда, на Новый год. Не бери в голову…

Он знал: через пять минут Веденеев услышит его и насторожится. Переспросит. Вновь услышит, что это была только шутка. Успокоится. Но доложит Быкову: командир «Ареса» не шутит. Расскажет ему ту новогоднюю историю с аникеевским розыгрышем, который розыгрышем не был. Быков поймет… может быть.

В этот момент «Арес» вздрогнул всем корпусом, как слон, получивший пулю в бок.

## 23. В красном свете. Дмитрий Колодан

Точно кошка, которой отдавили хвост, взвыла аварийная сигнализация. На долю секунды свет погас и тут же вспыхнул багряно-красным.

Аникеев резко выпрямился. Комета?! Но ведь у них еще было время… В то же мгновение истерично затрещал динамик и послышался голос Булла.

– Командир! Взрыв на борту!

Аникеев судорожно сглотнул.

– Взрыв?! Где?!

– Складской модуль два, – доложил Булл.

– Второй? – Аникеев выдохнул сквозь сжатые зубы. – Тот самый, который нельзя сбрасывать ни при каких обстоятельствах?

Чертовы американцы! Хотели они того или нет, но свинью они подложили здоровенную.

– Что у вас там? Что взорвалось?

– Не знаю, – признался Булл.

– Что значит «не знаю»?! Проклятье… Это же ваш модуль, и вы не знаете, что тащите с собой?

– Коды доступа есть только у Гивенса, – виновато ответил Булл. – Полагаю, там какое-то оборудование, необходимое для Контакта, – ну, на случай… Но без Эдварда модуль не открыть.

Аникеев тут же перешел в режим вызова.

– Эдвард!

Ответа не последовало. Однако спустя секунду пришел сигнал от Жобана.

– Командир! Гивенс…

– Что?!

– Кажется, ударился головой о переборку. Живой, но без сознания.

– Где это случилось? – Аникеев беззвучно выругался. Только этого еще не хватало.

Жобан помедлил.

– Второй складской модуль, – доложил он. – Похоже, Гивенс собирался его открыть. Здесь кодовый замок… А на экране надпись: «В доступе отказано».

* * *

Сознание возвращалось медленно. Эдвард словно тонул в чем-то вязком и липком, похожем на розовую патоку. Глаза заволокло туманом, стоило немалых усилий их разлепить. Голова раскалывалась – казалось, еще чуть-чуть, и она попросту взорвется. Протянув руку, Гивенс коснулся виска, почти уверенный, что пальцы нащупают дыру в черепе. Иначе и быть не могло… Но с головой все оказалось в порядке, нет даже ссадины.

– Что… происходит?.. – Эдвард не услышал своих слов.

Все помещение было залито ровным красным светом. Вой сигнализации застыл на одной ноте. Так ведь не должно быть…

Эдвард поморщился, пытаясь понять, что же случилось. Удар… Он явственно слышал звук удара. Что-то врезалось в борт «Ареса»? Комета? Проклятая комета, да еще и носящая его имя! Все-таки зацепили? Эдвард никак не мог вспомнить последние секунды перед толчком. Он что-то увидел, очень удивился…

Гивенс быстро повернулся. И внутри все словно оборвалось. На крошечном экране кодового замка второго складского модуля светилась надпись «В доступе отказано».

Он ведь не собирался его открывать! И не вводил коды… Но если не он, то кто же?

– Черт! – Гивенс торопливо включил интерком. – Командир!

Нет ответа.

– Командир! Слава!..

Нет ответа. Словно интерком умер. Гивенс начал лихорадочно давить на кнопки.

– Джон! Жан-Пьер! Бруно! Андрей?!

Он замолчал, вдруг осознав, что ответа не дождется. Не сейчас… Ровное аварийное освещение, мерное гудение сигнализации – так ведь не должно быть. Свет не мигает, звук застыл…

Гивенс мотнул головой. Может, он так и не пришел в себя? Верилось слабо. Слишком уж реальным выглядело все вокруг, ничуть не похоже на сон или галлюцинации. И еще боль в голове…

Он поднял руки и посмотрел на ладони. Эдвард где-то читал, что это самый надежный способ проверить, спишь ты или нет. Мол, без специальной практики так сделать не получится. Ладони оказались там, где им и полагалось; на всякий случай Эдвард еще и ущипнул себя – по всем признакам выходило, что он не спит. Что же тогда происходит?

Легонько оттолкнувшись от стены, Эдвард поплыл по коридору в сторону рубки управления. Раз уж связь не работает, придется действовать самому… Однако не успел он добраться до конца отсека, как резко остановился, схватившись за поручень. К горлу подступил комок размером с яблоко, а в груди зашевелилось странное чувство – липкая смесь удивления и страха.

Прямо перед ним в воздухе парил «ловец снов» – старый добрый талисман, который он собственноручно сплел еще мальчишкой, когда был в скаутском лагере. Круг из ивовой ветви, внутри которого – неумело сделанная паутина из толстых нитей, украшенная цветными бусинами и пером совы. «Совы – не то, чем они кажутся, – так, кажется, говорил вожатый. – Помни об этом, Эд, когда окажешься в красной комнате». Откуда он здесь взялся? Он же должен быть в «спальне»!

Но отнюдь не появление амулета заставило сердце Гивенса колотиться так, что, того и гляди, сломаются ребра.

Так уж вышло, что больше всего на свете Эдвард боялся пауков. При желании он легко мог найти причину этого страха. Гивенс рос в местах, где на чердаке любого дома, в каждом подвале или гараже ничего не стоило встретить «черную вдову». И всегда надо было быть начеку. Наверняка его запугали в детстве, а детские страхи самые стойкие. К счастью, его работе арахнофобия ничуть не мешала. Какие шансы встретить паука в открытом космосе? Никаких, в общем-то…

Как выяснилось, он ошибался.

В центре «ловца снов», в самолично сплетенной Эдвардом паутине, устроился паук – огромный, размером не меньше блюдца. На Гивенса уставились выпученные глаза на стебельках. Толстые мохнатые челюсти методично двигались, и, словно нелепый флажок, в них дергалось совиное перо.

Эдвард закричал.

* * *

Уже третий день небо на юго-востоке было затянуто тугими лиловыми тучами, похожими на бугристые клубни фантастических растений. Они бурлили и перекатывались, вмиг вырастая и тут же обрушиваясь. Небо под ними было темно-серым – видимо, там дождь лил сплошной стеной.

Карташов знал: будет гроза. Такой силы, что он не в состоянии даже вообразить. По сравнению с ней чудовищные грозы на великих африканских равнинах, когда небо белое от сполохов молний, лишь детский лепет. Он ждал ее. Ждал уже три дня, но тучи оставались на горизонте. Словно прекрасно понимали: добыча никуда не уйдет, – и просто ждали подходящего момента, чтобы обрушиться всей мощью. Резкие порывы ветра гнали по небу лохматые ошметки облаков. Воздух сделался густым и вязким, как сметана.

Перегнувшись через борт, Андрей лениво смотрел на воду. Крошечные, с детскую ладошку, волны лизали борта лодки, раскачивая ее, точно колыбель. Плавное движение убаюкивало, и в то же время Карташов никак не мог заснуть. Странное «подвешенное» состояние безвременья. Даже мыслей никаких…

По ночам он смотрел на рваное небо, и все чаще – на далекую голубую звездочку. Дом… Дом ли? Воспоминания о Земле затянуло пеленой тумана, и с каждым днем эта стена становилась плотнее. Словно до того момента, когда он ступил на борт «Ареса», его и вовсе не существовало. В какой-то момент Карташов понял, что не может вспомнить Яну. Встретились, познакомились, поженились – факты. Но за ними он не чувствовал ничего, только гнетущую пустоту, черную дыру, которая разрасталась все больше и больше. И ее лицо… Проклятье! Сколько Андрей ни напрягал память, он никак не мог припомнить ее лица. Всякий раз, когда он пытался о ней думать, на месте жены оказывался кто-то другой – какие-то школьные подруги, математичка Нина Авербах и даже Ниночка из ЦУПа… Кто угодно, но только не Яна.

Берега были настолько топкими, что пристать и провести хотя бы ночь на твердой почве не представлялось возможным. Оставалось только плыть в надежде, что рано или поздно река вынесет его к настоящей суше. Что будет дальше, Карташов старался не загадывать. Он просто знал: там его будут ждать. Может быть, это снова окажутся его товарищи, мирно спящие на берегу… А может, кто-то еще.

Зачерпнув ладонью холодную воду, Карташов плеснул себе в лицо. Поморщился от солоноватого железистого привкуса. Дорого бы он дал за глоток той безвкусной жидкости, которую приходилось пить на «Аресе». А ведь когда-то казалось, что хуже и быть ничего не может. По тинистому дну, торопливо перебирая суставчатыми лапками, спешил ракомоллюск. Плавно колыхались полоски кремовой мантии. Странно, как в одном существе могут сочетаться признаки двух столь непохожих типов. Карташов усмехнулся, представив, как округлились бы глаза профессора Гвоздева, который читал у них курс зоологии беспозвоночных, если бы подобное создание попало к нему в руки. При виде крылатой свиньи профессор бы и то меньше удивился.

Под порывами ветра стебли красного тростника клонились к воде и громко шуршали, словно сквозь них кто-то пробирался. Кто-то, кто очень хочет остаться незамеченным.

– Эй! – Карташов привстал. Голос после долгого молчания прозвучал хрипло и сухо. – Выходи! Сколько можно прятаться? Я знаю…

Андрей закашлялся. Черт… Такими темпами он скоро окончательно разучится говорить. Хорош же будет Контакт. Если он все-таки будет.

Никто не отозвался на его крики – впрочем, Карташов и не рассчитывал на ответ. Протянув руку, он схватился за ближайший стебель тростника. Тот хрустнул, точно стеклянный, забрызгав ладонь мелким бисером росы. С отрешенным видом Андрей принялся вертеть его в руках. Ну, хоть растения здесь выглядят почти как на Земле… Карташов напрягся, пытаясь припомнить хоть что-то из курса ботаники. Какая-никакая, а зарядка для мозга. Да и как биолог, он просто обязан дать описание растения, пусть и не может его задокументировать.

Итак, что получается… Твердый треугольный стебель, кроющие листья с параллельным жилкованием, пышная метелка соцветия на конце и бурые колосья размером с фалангу мизинца. Мало того, что покрытосеменное, так еще и однодольное! Кажется, однодольные появились позже всех прочих растений? Андрей нахмурился. Ни один вид не может возникнуть из ничего, на пустом месте. Эволюция сама по себе избыточна. Это не прямая линия, а что-то вроде расширяющегося конуса. Чем дальше от исходной точки, тем больше должно быть биоразнообразие. А мир, в котором существует всего один вид, – мир умирающий.

Карташов поежился… Что же, черт возьми, здесь произошло? И не это ли он должен узнать и понять, путешествуя по речной стране?

Он снова посмотрел на растение у себя в руке. Ближайший аналог, который приходил в голову, – это папирус. Вот только эта странная река совсем не походила на дельту Нила. Андрей бросил стебель в воду. Крошечные волны тут же прибили его к борту лодки. Чувствуя внезапный прилив злости, Карташов схватил стебель и уже собрался отшвырнуть его куда подальше, как вдруг замер. Из темной воды прямо на него смотрели огромные пустые глаза.

Прежде чем Карташов понял, что происходит, течение успело отнести лодку в сторону. Опомнившись, Андрей схватился за весло и принялся судорожно грести. Острый нос лодки уткнулся в заросли тростника. Чертыхаясь на все лады, Карташов бросил весло и спрыгнул в ледяную воду.

На мгновение дыхание сбилось. Андрей громко охнул, но тут же взял себя в руки. Что такое холодная вода по сравнению с тем, что случилось с ним на «Аресе»? К тому же протока оказалась совсем не глубокой – всего-то по пояс. Одной рукой удерживая лодку, он пошел назад, все еще не в силах поверить в реальность того, что увидел. Так не бывает… Просто потому, что так не должно быть. Но то ли это место, где стоит чему-либо удивляться?

Дно реки оказалось вязким, ноги по щиколотку утопали в иле. Идти по нему да еще тащить за собой лодку оказалось не просто. Но, в конце концов, Карташов смог вернуться.

Она лежала там, где он ее и заметил. Статуя… Вернее, голова женщины, вытесанная из камня, похожего на темно-розовый мрамор. Тонкое лицо с острыми скулами, раскосые глаза… На высоком лбу, прямо над переносицей, устроился мелкий ракомоллюск. Когда Карташов нагнулся, чтобы вытащить каменную голову из воды, тот даже не попытался уплыть или отползти в сторону.

Аккуратно Андрей устроил каменную голову на носу лодки и забрался следом, внимательно глядя в пустые глаза. Тонкие губы женщины изгибались в странной улыбке, полной невыразимой печали. Так мог бы улыбаться человек, смирившийся с неизбежностью скорой смерти. Карташов поежился, и вовсе не оттого, что промок и замерз. Женщина показалась ему знакомой, хотя Андрей не сразу вспомнил, где ее видел. Карташов потянул себя за бороду – дурацкая привычка, он и сам не заметил, когда успел ею обзавестись. Ни на одну из знакомых эта дама точно не была похожа. Кто же тогда?

Осознание пришло внезапно, будто в голове взорвалась петарда. Карташов дернулся… Конечно же! Как он сразу не догадался?! Он ведь видел эту особу, и не раз, – на картинке не то в школьном учебнике по истории, не то в какой-то энциклопедии. Это же Нефертити!

Андрей выругался. Проклятье! Значит, все страньше и страньше? Но должен же быть предел! Откуда здесь, на древнем Марсе, могла появиться эта статуя? Нефертити! Кажется, это имя значит «Прекрасная Пришелица»? Очень мило… Каменной голове осталось только заговорить – пожалуй, случись такое, Андрей бы ничуть не удивился.

– Ну, здравствуй. – Карташов усмехнулся. – Аэлита-Дея-Торис…

В тот же момент лодку сотряс удар такой силы, что Карташова вышвырнуло за борт и он с головой погрузился в ледяную воду.

## 24. Дорога в один конец. Антон Первушин

Эдварда Гивенса-младшего охватил слепящий ужас.

Наверное, повстречай он на Земле самого омерзительного паука, сумел бы справиться с арахнофобией, удержать себя в руках. Но здесь, в космосе, где в принципе не может быть этих тварей, вид огромного паучищи, сидящего на талисмане и пережевывающего перо, вытеснил остатки здравомыслия. Предохранители перегорели. Гивенс закричал – неистово, как только однажды кричал в детстве, когда чуть не утонул в лесном озере. И в тот же миг пространство рядом с ним взорвалось мириадами брызг – вода разлетелась по отсеку, сливаясь в огромные блестящие шары. Окатило и Эдварда. Холодный душ отрезвил. Гивенс помотал головой, приходя в себя и пытаясь понять, откуда взялось столько воды. И тут же снова едва не зашелся криком из-за того, что его плечо сжала сильная рука.

– Тихо ты, – услышал Гивенс знакомый голос. – А то и я закричу.

Все еще не веря, Эдвард обернулся. Рядом парил Андрей Карташов – живой-здоровый. Но как выглядел штатный астробиолог и летописец экспедиции! Исхудавший, с густой бородой, длинные мокрые волосы облепили виски и лоб. Сменный комбинезон сильно поношен, а местами порван. Впечатление было такое, будто Карташов только что вернулся из тренировочной экспедиции по выживанию, которые Центр подготовки космонавтов регулярно устраивал для набранных экипажей. Но больше всего Эдварда потрясло, что в свободной руке Андрей держал… paddle… короткое весло-гребок для каноэ.

Всего этого просто не может быть! Все это похоже на… сон. На бредовый сон!

– Паук, – сказал Карташов, глядя мимо Гивенса. – Его нужно убить.

Эдвард спохватился и проследил за взглядом астробиолога. Мерзкое членистоногое не собиралось ждать, пока люди его настигнут и пришлепнут невесть откуда взявшимся веслом. Паук подобрал лапы, перепрыгнул с «ловца снов» на стену отсека и резво побежал прочь, уворачиваясь по пути от водяных шаров. Еще одно чудо: нормальное живое существо не смогло бы так бежать в невесомости.

– Что это было? – спросил совсем ошалевший Гивенс.

– Паука нужно убить, – повторил Карташов.

– Почему?

Астробиолог на секунду замешкался.

– Потому что так сказал… так сказал Огнев.

– Кто такой Огнев?

– Я не знаю. – Андрей, казалось, смутился. – Не знаю. Но он говорит, что паука нужно убить. Обязательно. Иначе…

Не закончив фразы, Карташов выпустил плечо Гивенса, оттолкнулся ногами в грязных кроссовках от стены и полетел по коридору.

* * *

– Эдварда немедленно в медблок, – приказал Аникеев. – Жан-Пьер, справишься?

– Да, командир!

– Действуй. Я направляюсь туда же. Джон, к пультам… Бруно, слушаешь?.. Немедленно протестируй все системы корабля. Установи причину взрыва. Выясни, что мы потеряли. Отчет мне нужен как можно скорее.

– Слушаюсь, команданте.

– И выруби наконец эту чертову сирену!

Раздражающий вой аварийной сигнализации немедленно прервался.

– Отлично. Я выхожу!

В тесном пространстве «Ареса» трудно разойтись. По пути из рубки в медблок Аникеев встретил Булла, который спешил занять его место.

– Джон, свяжись с Хьюстоном. Выдерни Андерсона. Пусть даст ясное объяснение, что находится в складском-два. Отговорок больше не потерплю!

– Попытаюсь, кэп.

– Не пытайся. Сделай!

В осевом коридоре корабля, связывающем отсеки, появился Жобан, тащивший обмякшего Гивенса. Аникеев добрался до свободного пенала медблока быстрее, сдвинул дверь-шторку, расправил госпитальный мешок, включил систему медицинской диагностики. Совершая эти отработанные до автоматизма манипуляции, Аникеев почему-то вспомнил, как участвовал в жаркой дискуссии в Институте медико-биологических проблем – обсуждали, сколько оборудованных пеналов поставить на корабле: два, три, шесть? И пришли к выводу, что хватит двух. «Легкие» больные перенесут свой недуг в личной каюте, а «тяжелые»… Если «тяжелых» будет трое, значит, экспедиция обречена, и этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Один пенал уже занимает Карташов, теперь потребовался второй… Можно сказать, мы на грани…

Жобан наконец-то доволок Гивенса. Аникеев глянул на белое как бумага лицо Эдварда.

– Не вижу травмы.

– Я тоже, – шепотом ответил француз.

– Снимаем одежду, – распорядился Аникеев.

Помогая друг другу, космонавты споро раздели пострадавшего, запихнули его в мешок, пристегнули фиксирующими ремнями.

– Памперс? – спросил Жобан.

– Потом… – отозвался Аникеев. – Если понадобится… Сначала диагностика…

Они налепили на кожу Гивенса электроды и мембрану фонендоскопа, намотали на плечо манжету тонометра, на голову натянули сетку энцефалографа, лицо закрыли дыхательной маской. Компьютер диагностического комплекса ожил, чирикнул, монитор засветился.

* * *

– Черт побери, – выругался президент. – Черт побери вас всех совсем.

Президент не повысил голос, даже не нахмурился, но было видно, что он едва сдерживается, чтобы не наорать на подчиненного.

– Андрей Ильич, объясни мне одну простую вещь. – Президент побарабанил пальцами по столешнице. – Почему глава государства узнает о происходящем в космосе последним?

Генерал Уколов остался невозмутим. Он хорошо подготовился к этому разговору.

– Пряхина пресекает любые утечки из ЦУПа. Она руководитель полета. В ее власти организовать процесс так, чтобы мы долго не узнали о последствиях.

– Почему Быков не доложил? Получается, он тоже?..

– Вряд ли. Быков слишком занят «Призраком». И ему не хватает практической сметки, чтобы заподозрить главу Совета по космонавтике в измене. Если бы не Веденеев…

– Это какой-то театр абсурда, а не космический рейс! – заявил президент. – Парус еще этот… Откуда он вообще взялся?

– Парус доставил на корабль экипаж Тулина, – ответил Уколов. – В качестве спецгруза. План «Паритет». Вы сами его утвердили.

– Да, я помню. – Взгляд президента чуть затуманился. – «Паритет». Так называлась космическая программа в романе Айтматова… Неужели Пряхиной совсем наплевать на будущее страны, будущее Земли? Она не понимает, к чему приведет ее саботаж?..

– Скорее всего Ирину используют втемную, – сказал генерал, возвращая собеседника в реальность. – Но ее уровень доступа подразумевает знакомство с планом «Паритет». Варианты «Троянский конь» и «Чума». Парус – это дорога в один конец, за пределы Солнечной системы, и она знала, что делает, когда приказала космонавтам развернуть его.

– Ее нужно снимать!

– Основания?

– Как утратившую доверие президента.

Уколов картинно потупился:

– Извините, господин президент, но Пряхина неоднократно выступала против полета к Марсу экипажа Аникеева. Она прямо требовала, чтобы старт был отменен. И много раз говорила о том, что гонка опасна. Ее возражения запротоколированы. Если дойдет до разбирательства, то крайним окажетесь… вы, господин президент…

Президент непроизвольно сжал кулаки, но тут же разжал их и опять забарабанил пальцами.

– Так, – сказал он. – Мы теряем время. Что теперь?

Генерал извлек из кейса тонкую папку. На самом деле он прекрасно помнил содержание двух страничек, вложенных в нее, но хотел показать, что опирается не на собственное воображение, а на официальный документ.

– Расчеты проделаны контрольной группой «Ангара», – сообщил Уколов, раскрывая папку. – Парус дает приращение скорости в пятнадцать процентов. Эту дельту «Арес» погасит у Марса за счет топлива, предназначенного для обратного разгона. Но как компенсировать этот перерасход?.. А компенсировать его нечем, господин президент. Контрольная группа установила: без восполнения запасов аргона экипаж не сумеет вернуться на Землю до того, как будут использованы все запасы системы жизнеобеспечения.

– Американская связка у Фобоса?

– Там нет аргона. Это совсем другой тип космических аппаратов: лаборатория, грузовик, орбитальный корабль и посадочный модуль. В качестве компонентов топлива они используют метан и кислород.

– Значит… «Арес» обречен?

Генерал перелистнул страницу.

– Есть два варианта спасения экипажа Аникеева. Но любой из них потребует от нас неординарных действий.

* * *

Жобан внимательно изучил появившиеся на экране диаграммы. И сразу помрачнел.

– Плохо, – подытожил он. – Кома второй степени.

– Только этого нам не хватало… – мрачно ответил Аникеев. – Характер?

– Я сказал бы, что Coma traumaticum, но… чтобы повредить мозг до комы, нужен очень сильный удар. Карташов сказал бы больше, он проходил полный…

Жан-Пьер остановился. Потом ткнул пальцем в пики энцефалограммы:

– Эдвард в фазе быстрого сна. Это не может быть комой второй степени. Но и… быстрым сном быть не может…

– Похоже на боевую психотронику.

– Я в этом ничего не понимаю, командир. Тебе виднее… В любом случае надо выходить на связь с Землей, консультироваться.

– Понятно. Оставайся здесь, наблюдай за больными. Я в рубку.

Пичеррили наконец-то справился с освещением – красные лампы погасли, зажглись белые люминесцентные. Корабль снова ожил, и больше ничто не напоминало о недавней встряске.

Члены экипажа в точности выполнили приказ своего командира: итальянец сидел за пультом измерительного комплекса, американец разместился на центральном посту.

– Джон, есть новости?

– Я отправил запрос, кэп. Но запаздывание… Да и в Вашингтоне сейчас ночь. Придется подождать.

– Идеи есть? Что могли твои коллеги засунуть в модуль?

Булл отвел взгляд.

– Если речь шла о контакте с инопланетным разумом… – Американец осекся. – Нет, это невозможно!

– Что невозможно?!

– Безумная идея, кэп.

– Мы же договорились, Джон, – с нажимом сказал Аникеев. – Мы одна команда. Земля приготовила нам сюрпризы. Опасные сюрпризы. Чтобы выжить, мы должны работать сообща и забыть о присяге.

– Дело не в присяге, кэп. Я просто вспомнил один разговор… Это было давно, подробности неважны… Думал, болтовня. Но если не болтовня, то в складском-два находится Artificial Intelligence.

– Что?!

– Суперкомпьютер на основе искусственных нейронных сетей. Он и должен вступить в контакт, а мы только… э-э-э… вспомогательная сила… так, кажется, по-русски?

– А Эдвард, получается, оператор?

– Это только гипотеза, кэп. Безумная идея.

Аникеев размышлял недолго.

– Мы сбросим складской-два, – сказал он твердо. – В его баках должна остаться перекись. Загерметизируем весь отсек, дадим команду на расстыковку. Мы идем с ускорением, модуль отстанет.

– Не слишком радикально, кэп?

– Эдвард в медотсеке. И я подозреваю, что это твой Artificial Intelligence постарался.

– Он не мой.

– Тем более… Бруно, что у тебя?

Пичеррили отозвался не сразу, а когда повернулся к коллегам, его осунувшееся лицо не предвещало ничего хорошего.

– Команданте, все хуже, чем мы думали. Это был не взрыв. Складской-два отработал двигателями причаливания и сжег остатки топлива. Наша траектория изменилась. И теперь мы идем прямиком на ядро кометы Гивенса!

## 25. Все реки текут… Сергей Лукьяненко

Почему-то в ситуациях кризисных и чрезвычайных в голову всегда лезет какая-то ерунда. Это Гивенс знал по собственному опыту. Однажды в детстве, когда в их городке проходил традиционный весенний конкурс скоростного поедания гамбургеров среди школьников, старший брат Эдварда подавился куском и едва не умер. Окружающие были в панике, вызванные пожарные никак не могли пробиться к сцене, где задыхался и синел подросток. Помочь ему самостоятельно, конечно же, никто без диплома врача или спасателя не решался. Спас ситуацию старый китаец-мусорщик, который влепил парню такой неожиданно-профессиональный удар под дых, что тот мигом выплюнул все, что было в глотке, и отдышался.

Так вот, Гивенс в тот ужасный момент смотрел не на стремительно становящееся фиолетовым лицо брата, не на его выпученные глаза – а на прилипший под носом листик салата. Листик вздрагивал, трепетал от дыхания – вначале все чаще и чаще, потом все реже и реже… и Эдвард понимал: сейчас листик замрет, и это будет означать, что брат перестал дышать. Умер. Насовсем…

Вот и глядя на Карташова, который юрким лососем скользил по коридору, преследуя паука, Гивенс удивлялся не его неожиданному появлению, не таинственному пауку, не происходящему в целом – а тому, что с Карташова по-прежнему текла вода… И двигался он странно – не совсем так, как положено в невесомости, а словно бы плывя.

Наверное, это и вызвало странную ассоциацию с лососем?

– Андрей! – закричал Гивенс. – Постой!

Карташов остановился, повис посреди коридора, все так же загребая руками – будто плывя против потока. Гивенс, ловко отталкиваясь от стен, приблизился к нему и завис в воздухе.

– Ты стоишь, что ли? – спросил Карташов с любопытством. – Тут так мелко?

С него по-прежнему лило.

– Андрей, где мы, по твоему мнению, находимся? – осторожно спросил Гивенс.

– Черт его знает, – Карташов пожал плечами. – То ли Марс в прошлом, то ли иная реальность… Скажу честно, так и не разобрался.

– Андрей, мы в корабле, – вкрадчиво сообщил Эдвард. – На данный момент времени – мы в коридоре между складским-два и рубкой.

– Это – корабль? – Карташов засмеялся, все так же разводя руками и ногами.

– Да.

– А на мой взгляд, мы с тобой болтаемся в реке и нас сносит течением, – мрачно ответил Карташов. – И я бы предложил выбраться на берег… тем более что паук, зараза, убежал.

– Дерзай! – блеснул красивым русским словом Эдвард.

Карташов смерил его подозрительным взглядом и «поплыл» к стене. Поплыл, между прочим, не отталкиваясь ни от чего, только загребая воздух! По спине Эдварда пробежал холодок. До стены оставался метр… полметра… сантиметры…

Голова Карташова плавно прошла сквозь стену и исчезла где-то за бортом корабля. За ней последовало все остальное тело.

Эдвард приблизился к стене. Помедлил. Потом вспомнил любимую книгу детства и прошептал:

– Значит… платформа девять и три четверти?

После чего последовал за русским.

Как ни странно, прохождение сквозь стену далось ему не труднее, чем Гарри Поттеру на вокзале Кинг Кросс.

* * *

– Попрошу высказываться, – сказал Аникеев. – Какие у нас есть варианты?

– Мы можем сбросить солнечный парус, – с ухмылкой предложил Жобан. – Тогда ускорение исчезнет, и мы разминемся с кометой.

– А я бы предложил загерметизировать и взорвать один из отсеков. К примеру, оранжерею, – азартно сказал Булл. – Тогда отдача от струи вырвавшегося воздуха изменит наш курс.

– Друзья! Друзья, к чему такие сложности?! – возмутился Пичеррили. – Если у нас на борту и впрямь искусственный интеллект – не проще ли вскрыть отсек и спросить у него совета?

Аникеев покачал головой. И сказал:

– Значит, так. Во-первых, отставить шуточки. Во-вторых, ценю ваше чувство юмора… но давайте говорить серьезно. В ядро кометы мы не врежемся в любом случае, уклонимся… Пичеррили, так что там по орбитам?

– Как я уже говорил, складской-два толкнул нас точно в сторону ядра, – пожал плечами итальянец. – Мы, конечно, не столкнемся… но пылевой хвост зацепим. И это серьезно, без всяких шуток.

Аникеев некоторое время смотрел на экран, быстро касаясь клавиш и прокручивая какие-то варианты траекторий. Булл подплыл ближе и уставился на экран над плечом командира.

– Лучше бы мы шли прямо на ядро, – подытожил Аникеев. – Ядро крошечное, от него уклониться несложно. А вот от хвоста… цепляем. Даже если все топливо сожжем – зацепим.

– Нас изрешетит, – сказал Жобан. – И парусу крышка, и кораблю.

– Предлагаю не уклоняться от кометы, – неожиданно сказал Булл. – Предлагаю включить двигатели и пройти между кометой и Солнцем!

Космонавты переглянулись.

– Вот за что я вас, американцев, уважаю, – сказал Жобан, – так это за радикальность решений!

Аникеев задумчиво смотрел на экран.

– Можем проскочить, – сказал он наконец. – Если оставить самый минимум на торможение и выход на орбиту Марса, то оставшегося топлива хватит, чтобы проскочить между кометой и Солнцем… Тогда и от хвостов уворачиваемся… и, кстати, еще чуть-чуть времени выигрываем… Но риск есть. Мы проходим буквально в сотне километров от ядра кометы на сходящихся курсах. Двухпроцентная вероятность, что мы действительно врежемся. Лоб в лоб. Как в книжках Жюля Верна.

– Два процента – это ерунда, – сказал Пичеррили.

– В России с тобой бы многие поспорили, – пробормотал Аникеев. – Ну… предлагаю рискнуть. У нас окно на включение двигателя четыре минуты… всем зафиксироваться!

* * *

– Как такое может быть? – спросил Гивенс. – Может быть, все-таки я сплю?

Они с Карташовым сидели в лодке и смотрели на дрожащие от ветра стебли красного тростника. Река несла лодку все так же неспешно и неутомимо.

– Я думаю, ты прав, – неожиданно поддержал его Карташов. – Мы оба спим. Точнее… точнее, мы в коме. А наше сознание находится…

Он задумался.

– В иной реальности? В виртуальном пространстве? – предположил Гивенс.

– Быть может.

– А почему для меня существует реальность корабля, а для тебя – реальность чужой планеты? – продолжал допытываться Гивенс.

Они уже выяснили, что корабль – вернее, его двойник, пустой и необитаемый – находится рядом с лодкой. Все время рядом – скользит сквозь пространство будто привязанный, бесплотный и невидимый. Но если отплыть от правого борта на три с половиной метра – хлоп! И вместо реки оказываешься в залитых красным тревожным светом коридорах…

– Наверное, для тебя важнее корабль, космос, сам полет, – сказал Карташов. – А для меня – Марс. Поэтому моя персональная галлюцинация привязана к Марсу, твоя – к кораблю. Но они пересекаются. И мы можем ходить из сна в сон…

– Почему мы? – задумчиво спросил Гивенс. – Может… может, потому что мы черные?

– Я не черный, – сказал Карташов. – Я бурят. Чистокровный. – Он хмыкнул. – Можно, конечно, сказать, что мы оба не белые – ты негр, я монголоид… Но не думаю, что цвет кожи здесь играет какую-то роль.

– У меня дед был белым, – признался Гивенс. – Хотя все равно какая-то связь возможна…

– Тише! – Карташов поднял руку. – Что-то происходит!

И впрямь: берега теперь проносились мимо куда быстрее. А откуда-то впереди, издалека, доносился легкий ровный гул…

– Водопад! – озвучил Гивенс их общую мысль. – Пошли!

– Куда пошли? – удивился Карташов.

– На корабль! В мой сон! Пересидим!

Карташов покачал головой:

– Эдвард… я не думаю, что если с лодкой что-то случится, то с кораблем все будет в порядке…

Они посмотрели друг на друга. И бросились грести – грести отчаянно, изо всех сил, Карташов – коротким веслом, Эдвард – руками.

Берега тем временем все больше и больше менялись. Тростник исчез, глинистая грязь уступила место вначале твердой красноватой почве, а потом – каменистым (хотя все таким же рыжим) камням. Теперь уже не было проблем с тем, чтобы пристать к берегу… кроме одной – река будто взбесилась, течение несло лодку все быстрее и быстрее.

* * *

На экранах компьютеров комета Гивенса выглядела устрашающе. Это был сверкающий шар, размеры которого трудно было определить.

– Это еще что такое? – воскликнул Жобан. – Это она и есть?

Аникеев не ответил. Они уже ничего не могли сделать. Корабль просто утонул в сиянии. Поляризационные фильтры осекли лишний свет, и на несколько секунд путешественники почувствовали, что очутились в рубке «Тысячелетнего сокола» во время гиперпрыжка.

– Тысяча чертей! – воскликнул Жан-Пьер Жобан. – Поезда вот-вот столкнутся!

«Парусу точно кирдык, – думал Аникеев. – Рой обломков и льда вокруг ядра, порвет его, как Тузик грелку. С самого начала идиотская идея была. Главное – чтобы корабль выдержал». Еще в школе он узнал, что вероятность столкновения корабля с метеоритом минимальна. Что же это за везение такое? Счастье новичка, иначе не скажешь.

Ослепительный свет стал медленно гаснуть.

– Счастливого пути! – проговорил Жан-Пьер Жобан со вздохом облегчения. – Подумайте только! Неужели же Вселенная так мала, что какое-то жалкое кометное ядро не может на свободе прогуляться по небу?

* * *

– Не выгребем! – крикнул Эдвард. – Карташов, уходим!

Но Карташов, присев на носу лодки на одно колено, стремительно работал веслом, упорно направляя лодку к берегу. Впереди уже вставало облако брызг, висящее над водопадом, сквозь воду стали проглядывать острые камни, притаившиеся на самой стремнине. Но для Карташова будто исчезло все, кроме лодки, весла и неохотно приближающегося берега.

«Мы умрем, – отстраненно подумал Эдвард. – Мы все умрем… как страшно…»

Но то ли упрямство русского, то ли его вера в то, что в корабле не отсидеться, подействовали – Эдвард, ругаясь и плача одновременно, продолжал грести. Руки заледенели от студеной воды, уши заложило от грохота водопада, но он все греб, греб и греб…

Даже когда лодка уткнулась в берег метрах в двадцати от пропасти, куда обрушивалась река, Гивенс не сразу смог остановиться. Карташов выскочил на берег первым, стал вытягивать лодку. Опомнившись, Гивенс помог ему. Оттащив лодку подальше от берега, они осторожно подошли к краю обрыва.

И замерли, глядя на раскинувшуюся внизу равнину, по которой, уже неспешно и вольно, текла широкая река – текла прямо к виднеющемуся на горизонте морю…

Равнина была зеленой.

Живой.

– Черт возьми! – прокричал Гивенс. – Черт возьми!

Ругая себя за только что пережитый страх, едва не заставивший его напортачить в самый ответственный момент, он расстегнул комбинезон и сказал:

– Всегда мечтал отлить с края Гранд Каньона…

Карташов хрипло рассмеялся и последовал его примеру.

– Если я и впрямь сейчас валяюсь в коме, – рассуждал Гивенс, застегиваясь, – то, надеюсь, мне надели большой хороший памперс…

– Знаешь, бразе, – неожиданно сказал Карташов, отходя от края, – а ведь есть у меня ощущение, что мы с тобой сейчас не только сами спаслись… мы еще и весь корабль спасли.

– Может быть, – согласился Гивенс. – Слушай, мне кажется, или там, на горизонте, я вижу парус?

– Не шевелись! – внезапно прервал его Карташов. – Стой и не оборачивайся!

## 26. Тонкая нить любви. Сергей Слюсаренко

– Не оборачивайся – по слогам, почти не разжимая губ, повторил Карташов.

Гивенс застыл, только слегка вжал голову в плечи. Карташов медленно поднял руку и щелчком сбил здоровенного паука, невесть откуда появившегося на плече негра.

– Вот ведь, сволочь, укусить мог! – удовлетворенно сказал Карташов.

– Спасибо, брат! – Гивенс пожал товарищу руку. – Тебе не кажется, что откуда-то дымком тянет?

– Да это не дымок! Я бы сказал, что это запах пиццы, которую готовят на дровах. – Карташов задрал нос, принюхиваясь.

– Пошли туда. – Гивенс показал рукой вниз по склону, где тонкая тропинка, струясь среди камней, уходила в зелень долины.

* * *

Жобан внимательно изучал энцефалограмму Гивенса и не мог понять, что же его так беспокоит. Вроде все нормально, человек в коме, но все-таки что-то не так.

– Ладно, это уже паранойя, – подумал Жан-Пьер и направился прочь из отсека.

Но, уже коснувшись комингса, он на секунду бросил взгляд на системы жизнеобеспечения Карташова. У врача появилась безумная мысль.

– Бруно, нужна твоя помощь, – вызвал он Пичеррили по интеркому. – Ты сейчас вне вахты, можешь мне помочь?

– Нет проблем, – немедленно отозвался итальянец. – Я как раз закончил пиццу делать. Чуть подгорела, но все равно именно то, что надо.

– Возьми в базе энцефалограммы наших пациентов, можешь их спектры сравнить?

– Конечно, где они?

Жобан по памяти продиктовал путь к файлам медблока. Бруно перекинул записи последних двух дней к себе и уже собрался их просмотреть, как прозвучал сигнал общего сбора.

Аникеев буднично, как на производственном совещании, объяснил экипажу задачи на ближайшие часы. После прохода кометы Гивенса, во-первых, необходимо было провести внешний осмотр отсеков. Во-вторых, настало время убрать парус (точнее то, что от него осталось), он свою функцию выполнил, а полученное ускорение усложняло посадку на Марс. Поэтому на ближайшее время порядок работ такой. Аникеев и Булл – в открытом космосе, осмотр, запуск робота-манипулятора и демонтаж паруса. Жан-Пьер – медотсек, полная готовность. Бруно – общий мониторинг, поддержка с главного пульта.

Пичеррили сник. Он очень хотел поработать за бортом, но приказ есть приказ.

Подготовка к выходу из «Ареса» прошла без каких-либо неожиданностей, через час Бруно уже видел на экране, как два человека в неуклюжих белых скафандрах двинулись по поверхности корабля. На него, сидящего здесь, у главного пульта, в одиночестве, вдруг накатила теплая волна ностальгической тоски.

– Удивительно, – Аникеев старался комментировать каждый шаг. – Прошли практически сквозь комету, а тут даже ни царапинки… «Чудеса и леший бродит»…

Бруно знал, про какого лешего говорил Аникеев… Он родился в микроскопическом городке срединной Италии – Реканати. Городе великого Леопарди, которого иначе, чем итальянский Пушкин, никто не называл. Средневековый городок, с башней ратуши, городской площадью, вымощенной камнем, ежемесячной ярмаркой антиквариата на ней, с жителями, которые все были знакомы не одно поколение. Жизнь текла так размеренно и так легко, что казалось, что за городской стеной не было ни большого мира, ни XXI века.

– Бруно, который час? – неожиданно спросил Аникеев.

– В Риме одиннадцать тридцать, – немедленно отозвался итальянец.

– У меня эта «Омега» барахлит. Ты давай такие, реперные точки, надо ориентироваться. И, наверное, горелка не понадобится, повреждений не наблюдается.

Со словом «горелка» было связано одно из страшных воспоминаний детства – взрыв в доме у Ренато, который жил напротив. Сеньора Мария, хозяйка маленького магазинчика, в который по вторникам и четвергам Бруно бегал за хлебом, рассказывала, что рождественский пожар, в котором погибли родители Ренато Бардзокини, был не просто пожар. Ренато очень любил стареньких родителей, но нарочно подрезал шланг у газовой горелки обогревателя, когда узнал, что они решили не возвращаться домой после Рождества, а остаться жить у сына навсегда. Может быть, Мария сама это придумала, потому что Ренато все время ссорился с ней из-за парковки.

– Сойти с ума можно от этого неба, – Булл не смог сдержать эмоций.

– Одиннадцать сорок, – сообщил Бруно. – Заканчивайте осмотр, приступайте к проверке ручки.

– Я как раз до нее дошел, – ответил Джон.

– Булл дошел до ручки, – каменным голосом вставил Аникеев. – Это ручка нашего корабля.

Американец, поняв шутку, хохотнул.

Школу, в которой учился Бруно, не ремонтировали четыреста лет. Так говорил директор. И ручка на входной двери была древняя, словно из эпохи Возрождения. Бронзовая голова льва, казалось, готова укусить каждого входящего школьника. Домой после уроков Бруно добегал за две минуты. Переулок Верцелли, тесный, так что на нем не могли разминуться и два «Чиквиченто», встречал его запахами розмарина и бельем, развешанным над головой. Дом родителей Бруно прятался в крепостной стене, узкий и высокий – почти в три этажа. Бруно больше всего любил террасу на всю крышу. Летом она раскалялась под солнцем так, что пятки жгло, как на сковородке. Но по ночам, когда в ясном небе загорались мириады звезд, Бруно оставался ночевать под открытым небом, глядя на звезды, на море, которое, если светила Луна, блестело узкой полоской вдали. Если долго смотреть на ночное небо, то, в конце концов, кажется, что ты один во всем мире, один наедине со звездами.

– Бруно, активируй манипулятор и подготовь данные по натяжению фалов. Я пока проверю крепление манипулятора, не нравится мне эта гаечка. Или болтик. Или что там… – буднично говорил Аникеев.

– Да, готовлю.

Пичеррили глянул на соседний экран и вспомнил о просьбе Жобана. Не отрываясь от главного монитора, он запустил программу потокового спектрального анализа. Программа должна была найти совпадающие гармоники во всем массиве данных энцефалограмм.

Джованни Лорини был местным дурачком. Ну, не совсем дурачком. Ему было уже за тридцать, он всегда ходил в широкополой черной шляпе, свободном балахоне, придававшем ему романтический вид. Он называл себя художником, но никто не видел ни одной его картины, несмотря на то, что Джованни каждый день выходил на пленер с мольбертом. Мария рассказывала Бруно, когда он впервые купил у нее домашнее вино, чтобы отметить с друзьями окончание лицея, что всему виной была женщина. Лиана послала Джованни подальше, он начал пить и повелся разумом. «Он выпивает иногда по две бутылки в день!» – ужасалась Мария. А когда Джованни, в дымину пьяный, засыпал в баре, за ним приезжал отец. Приезжал на серебристом «Роллс-Ройсе», в дорогом пальто, с белоснежным шарфом на шее. Отец Джованни был очень богатым человеком и души не чаял в сыне.

Длинная, как у богомола, рука манипулятора распрямилась и опять сложилась. Бруно короткими движениями джойстика проверял работоспособность.

– Система готова, можно активировать лебедки.

– Бруно, попробуй его все-таки, вне тени, – попросил командир.

– Мне не видно, я не хочу камеру от вас убирать. Принимай управление. Заодно и проверим.

– Принято, – отозвался американец.

Пискнул сигнал процессора – закончился анализ энцефалограмм.

– Жан-Пьер, ты мне скажи, – Бруно вызвал медотсек, – какое обычно бывает совпадение энцефалограмм у разных людей?

– Ну, иногда совпадают, конечно, в чем-то.

– Ты посмотри на эти импульсы. – Бруно отослал файл врачу.

– О, merde, – сказал Жобан, глянув на спектры.

– Командир, двенадцать ноль семь, – Бруно переключился на группу выхода.

– Понял, манипулятор нормально, приготовьтесь к сворачиванию паруса.

Каждый месяц на площади перед муниципалитетом, у подножия памятника Леопарди, проходила ярмарка антиквариата. Чего там только не было. От старых кованых гвоздей до старинной мебели, от поделок из глины до тонких серебряных безделушек, от простеньких ученических акварелей до картин эпохи Возрождения. Бруно однажды сам видел, как затряслись при виде какой-то темной картины руки у дона Ижини, человека, который был самым главным и уважаемым в городе. Дон Ижини вцепился в невзрачную мазню как паук, и, видимо, этим жестом повысил ее стоимость втрое. Он, не торгуясь, выписал чек, а чеку дона доверяли безоговорочно, и благоговейно принял картину из рук довольного продавца. Можно было представить, как он потом рвал на голове волосы, прочитав в газете о том, что найден неизвестный эскиз Леонардо.

Но у Бруно были свои интересы – тогда он собирал марки, и больше всего интересовался советскими, о первопроходцах космоса. Может, именно тогда он впервые подумал о том, что его ждет небо. Однажды на развалах блошиного рынка Бруно увидел серебряный космический корабль. Маленький, меньше мизинца, но сделанный с таким изяществом и искусством, что Бруно, как только взял его в руки, понял – это его талисман на всю жизнь. Он всегда носил корабль в кармане, в корпусе от губной помады, как и продал его старик на базаре. Странный был тот продавец. Он говорил с жутким акцентом, и сказал, что эта игрушка с Марса, что ее привез его родной дед, инженер Lossef. Но продал ее всего за полтора евро. Правда, все продавцы на этом рынке были слегка не от мира сего.

– Бруно, у обоих присутствуют идентичные и совершенно нетипичные ритмы. Это нехарактерная гармоника для энцефалограммы человека, – Жан-Пьер был взволнован.

– И?

– Скорее всего они сейчас там, за гранью сознания, видят одинаковые сны. Я даже боюсь представить какие.

– А ты уверен, что это не ошибки энцефалографов? – Бруно, не отрываясь, следил за основным монитором, но успевал еще и отвечать врачу.

– Да как можно! Это же электроды, которые подключены к центральному процессору через сборщик аналоговых сигналов. У меня нет просто прибора, все интегрировано, – удивился Жобан.

– Интегрировано, говоришь? – задумчиво произнес Пичеррили.

Когда Бруно стукнуло четырнадцать, ему, как и принято, купили первый скутер. В тот же вечер он, гордо вырулив через порту Марину, северные ворота городской стены, самые красивые и большие, поехал на площадь Европы, место, где вечерами собиралась молодежь, и впервые прокатил Алессандру.

Спустя четыре года, уже на мощной «Honda Shedow», которую родители подарили ему к поступлению в университет, он несся вдоль корсо Адриатико. В пене штормящего моря, чувствуя, как прижимается к нему Алессандра, ощущая спиной ее грудь, он вдруг понял, что счастлив.

Самый молодой студент университета, окончивший школу на три года раньше остальных, при этом не заученный заморыш, а молодой атлет с бронзовым загаром, Бруно любил море, и как только начинался сезон, его с товарищами можно было всегда найти на пляжах Марчелли. Веселая компания, стакан вина, панино с поркеттой – вот и все, что было необходимо для счастливой неги в приятном ничегонеделании после лекций. Одурев от моря, солнца, любви, Бруно с Алессандрой валялись дотемна на песке под шорох моря. И однажды, глядя в небо, Бруно, как в детстве, вдруг снова остро почувствовал зов звезд. Только сейчас они казались ему намного ближе. Алессандра, тоже зачарованная звездами, прошептала:

– Покажи мне еще раз твой космолет.

И, глядя на него в призрачном свете Луны, произнесла:

– Мне кажется, что где-то далеко-далеко, на какой-нибудь Красной планете, сейчас стоит девушка и зовет кого-то… И ее голос, голос любви, вечности, голос тоски, летит по всей Вселенной, призывая, клича.

Бруно улыбнулся, Алессандра была еще бо́льшим романтиком, чем он. Впрочем, это не помешало ей выйти замуж за внука дона Ижини через два месяца после того, как Бруно поступил в Аэрокосмическую академию и уехал в Неаполь. Она вполне удовлетворилась ролью провинциальной звезды. И тогда мало кто понял поступок Бруно, который отказался от престижной и высокооплачиваемой работы на фирме, где была прямая перспектива стать инженером, а решил посвятить себя науке.

– Внимание на борту, – раздался строгий голос Аникеева, – начинаем сворачивание паруса. Я его развернул, я его и сверну. Бруно, сколько у нас еще времени?

– По кислороду примерно два часа, по радиации, секунду, проверю дозиметрию… та-ак… еще три спокойно, если не будете подходить к краю тени. Дифракцию на краю еще никто не отменял.

Рядом с домом Бруно находилась самая главная церковь города – храм Святого Витта. На площади у церкви Бруно с друзьями однажды играл в снежки, когда вдруг в марте выпал снег. Иногда перед праздниками они всей школой ходили на службу. Однажды, когда надо было петь псалом, Бруно забыл слова, и чтобы маэстра Анна-Роза не заметила и не отругала потом при всех, запел первое, что пришло в голову:

…ma dimmi tu dove sará
dové la strada per le stelle[1].

Он был тогда совсем маленьким, и ему казалось, что к звездам так легко долететь. Но прагматичные друзья и одноклассники над ним смеялись. Так и вырос Бруно провинциальным волчонком, рвущимся душой к небу.

– А отключи-ка электроды, – попросил Бруно врача.

– В смысле? – не понял Жобан.

– Отключи электроды полностью от одного из пациентов. От Карташова, например, – пояснил Пичеррили.

– Отключаю, – кратко ответил француз. И закричал: – Сигнал сохраняется! Именно та часть, которая полностью совпадает с Гивенсом!

– Отключи Гивенса.

– Господи, да ведь эти сигналы шли им обоим прямо в мозг. Что это?

– Это из недр нашего основного процессора, – бросил Бруно и немедленно переключился на командира. – Андрей, обнаружены аномалии в работе основного процессора. Попробуйте сократить процедуру, я боюсь серьезного сбоя.

– Что за сбои, Бруно? Тут все штатно. Хорошо, скорость лебедок повысь до максимума, вроде фалы не перекручены.

Бруно увеличил мощность на лебедках, выбирающих удерживающие тяги паруса. На экране уже было хорошо видно, как громада полотнища приближается к кораблю.

– Хорошо идет! – прокомментировал Булл, – как… бииип.

– Это самоцензура?

– Нет, я не знаю неприличных слов по-русски.

– Врешь.

* * *

– Смотри, командир. – Бруно с нетерпением дождался, когда Аникеев и Булл переоденутся и доберутся до командного отсека. – Что-то или кто-то напрямую вторгался в сознание наших товарищей.

– Я подтверждаю, – раздался голос Жобана из динамика. – После снятия электродов Гивенс пришел в норму.

Аникеев внимательно выслушал подробный доклад Бруно.

– И какие будут предложения? – Он поднял глаза на своих товарищей.

– Вся проблема, как мне кажется, в складском-два. Я уже смог пробежаться по регистрам процессора, управление им частично перехвачено. И хакер этот входит в сеть из склада, физически включившись в шину. Поэтому мы не можем открыть замок.

– Бруно, тебе сколько времени надо, чтобы код сломать? – спросил Аникеев.

– Командир, для начала я попробую разблокировать камеры наблюдения.

– Ну и хрень же здесь! – послышалось через минуту. – Ломать не переломать.

Итальянец, как завороженный, смотрел на монитор, показывавший содержимое второго складского модуля. Внезапно Бруно подскочил, как от удара электрическим током. Футляр от губной помады в нагрудном кармане завибрировал. Пичеррили, вздрогнув от неожиданности, вытащил его и вытряхнул на ладонь серебряный звездолет. Звездолет подрагивал. Его рубиновые иллюминаторы сверкали гипнотическим светом.

* * *

Спуск занял совсем немного времени, и когда друзья ступили на изумруд травы, они увидели, как из-за небольшой рощицы к ним навстречу вышли несколько человек. Они были настроены агрессивно, держа в руках наперевес необычные предметы, похожие на оружие.

– Только не делай резких движений, – тихо сказал Карташов.

Гивенс последовал рекомендации товарища и тут же замер, как вкопанный.

Примерно в полуметре от него в воздухе болтался острый металлический предмет, оказавшийся навершием металлического же стержня. Еще несколько таких же конструкций, напоминающих земные копья, виднелось по обеим сторонам в небольшом отдалении. А вслед за ними Гивенс разглядел и владельцев «копий» – людей в черных туниках, которые смотрели на космонавтов, не говоря ни слова. Люди (по крайней мере, внешне они ничем не отличались от людей) казались очень хорошо развитыми физически: высокий рост, мощные бицепсы. У одного в руках было не только «копье», но и каменная голова Нефертити-Аэлиты, явно подобранная на дне лодки.

Молчание длилось одну минуту… вторую… третью… и наконец Карташов решился.

– Здравствуйте! – максимально бесстрастным тоном сказал он. – Мы тут не по своей вине и не имеем дурных намерений. Понимаете меня?

Люди в туниках не удостоили его ответом.

– Давай я по-английски, – прошептал Гивенс.

– Спасибо, сам справлюсь, я все-таки штатный контактер, – напомнил ему Карташов. И повторил свою речь на основных рабочих языках Организации Объединенных Наций. С тем же результатом.

– Я еще на языке хауса могу кое-как, – снова влез Гивенс. – Искал свои корни, вот и выучил.

– Это где на таком говорят? – заинтересовался Карташов.

– В Нигерии.

– Ладно, попробуй.

Речь Гивенса возымела неожиданный эффект. Воин, державший голову Нефертити, засунул «копье» под мышку, приблизился к Эдварду и протянул ему каменный предмет. Гивенс принял голову обеими руками и прижал к груди. Тогда воин похлопал его по плечу и указал рукой чуть в сторону от обрыва. Там, теряясь среди камней, вилась по склону неприметная тропинка.

– Нам идти туда? – произнес Карташов. – Эдвард, спроси их по-нигерийски!

Но это было уже излишне. Воин, передавший Гивенсу каменную голову, отступил назад, перехватил «копье» боевым хватом и вполне красноречиво начал водить острием в воздухе рядом с космонавтами, как бы подталкивая их к тропинке.

– Не будем спорить, – поспешно сказал Гивенс. – Мы уже идем.

И повторил эти слова на языке хауса.

Спуск по тропинке оказался совсем не похож на легкий послеобеденный променад. Большие рыжие валуны то и дело преграждали дорогу, громоздясь со всех сторон и совершенно скрывая дальнейший путь. Воины, спускавшиеся вслед за Карташовым и Гивенсом, в таких случаях любезно указывали остриями «копий», куда следует карабкаться теперь.

Гивенсу форсировать каменные преграды было тем более неудобно, что в руках у него по-прежнему оставалась голова Нефертити. И спустя полчаса после начала спуска это все-таки свершилось: влезая на скользкий валун, Эдвард отчаянно взмахнул руками, и каменная голова полетела в пропасть. Но не успел он даже ойкнуть, как произошла еще одна неожиданность: не пролетев и пяти метров, Нефертити исчезла, будто ее и не было.

– Ты это видел?! – возбужденным шепотом обратился Гивенс к Карташову.

Андрей, шагавший впереди и внимательно смотревший на тропинку, отозвался не сразу.

– Нет. Что там у тебя?

– Я уронил голову в пропасть, но голова исчезла. Я думаю, она попала в мою галлюцинацию и сейчас лежит где-то в корабельном коридоре. Наверное, если мы прыгнем, окажемся там же.

Карташов остановился и повернулся к Гивенсу. Тот подошел к нему вплотную. Воины с «копьями» слегка приотстали: спешить им было некуда, сбежать с такой тропинки нельзя.

– Я не уверен, что попаду в твою галлюцинацию, – четко выговорил Карташов. – Даже когда тебе казалось, что я на корабле, я этого не видел. Если мы прыгнем – может, тебе и покажется, что я вместе с тобой, но как бы мне – в моем собственном восприятии – не разбиться. Не думай, что я боюсь, – я просто пытаюсь рассуждать логически. В конце концов, если я еще жив только благодаря искусственной коме, было бы неверно пытаться из нее выйти.

После этих слов Гивенс вдруг ощутил, что у него самого может не хватить смелости сделать то, что он сам и предложил. Он бросил взгляд на пропасть – долина, покрытая зелеными растениями, стала заметно ближе, отдельные растения различались четко, и все-таки результат падения в пропасть оказался бы роковым. Он обернулся назад – воины были уже рядом и даже подняли свои «копья», давая знать космонавтам, что задерживаться не стоит.

И тогда, чувствуя, как к нему подкатывает волна отчаяния, не удержавшись от хриплого вскрика, Эдвард Гивенс-младший сделал два быстрых шага к краю пропасти, оттолкнулся от валуна и прыгнул.

## 27. «Кто ты такой, Цурюпа?». Николай Романов

Стоять столбом не было никакого смысла: люди в туниках долго терпеть неповиновение не станут. Поэтому Карташов тоже сделал два быстрых шага к краю пропасти. Но не прыгнул – остановился. Глянул вниз.

И успел увидеть, как исчез Гивенс. Только что падал камнем, закрыв голову руками, – и нет его.

Андрей мгновенно вспотел.

Неужели Эдвард прав? Неужели отчаянный прыжок – путь к спасению? Но убедиться в правоте товарища можно только… Ну уж нет! Самоубийцей он не станет, пусть сталкивают…

Не оборачиваясь, Карташов сделал шаг назад, потом другой, ожидая, что вот-вот в спину ему упрется острие «копья».

Однако никто не попытался принудить второго пленника последовать за первым. И тогда Андрей оглянулся.

Он был один-одинешенек. Воинов с «копьями» и след простыл. Только камни кругом…

Карташов перевел дыхание и уселся на ближайший валун.

За столь короткое время воины никак не могли уйти. Разве что улететь. Однако в лиловом небе не наблюдалось ничего, кроме сгущающихся туч.

Оставалось предположить, что воины были порождены либо самим Гивенсом, либо чем-то (или кем-то), непостижимым образом связанным с Эдвардом.

К примеру, извлечены из генетической памяти американца…

Андрей оторвал зад от валуна и вернулся к обрыву.

Но заставить себя прыгнуть так и не сумел.

* * *

В душе Николая Цурюпы в последние дни жило какое-то странное томление. То ли он скучал по жене – Светка уехала на время отпуска к маме, – то ли по выпивке…

Впрочем, последнее – вряд ли! С некоторых пор тяга к спиртному исчезла напрочь. Поначалу это поражало, но вскоре Цурюпа привык. Оказалось, что жить трезвенником вполне возможно. И даже очень неплохо. К нему вернулся прежний авторитет, он снова был у начальства на хорошем счету, выполняя конструкторские задания быстро, точно и остроумно.

Вот только казалось теперь Николаю, что он занимается не своим делом…

А в чем заключается свое, Цурюпа понятия не имел.

Космос был его мечтой с юности. Именно поэтому он поступил в Бауманку и закончил это учебное заведение, занимающееся подготовкой специалистов для российской космонавтики. Правда, здоровье не позволило ему поступить в отряд космонавтов, пришлось ограничиться конструированием корабельных систем.

И вот теперь он словно находился на распутье. Знать бы еще, что написано на сказочном камне… Направо пойдешь – генеральным конструктором станешь, налево пойдешь… Куда же попадешь? И где это распутье?..

Ладно, надо ложиться спать. Завтра будет сложный день…

…Проснулся он от ощущения, что находится в спальне не один. Открыл глаза, прислушался…

Часы на стене показывали три ночи… Зеленые циферки чуть померкли в отраженном от потолка свете фар проехавшей за окном машины. Когда шум двигателя стих, поблизости послышался странный звук. Не то шорох, не то шуршание. Как будто мышь грызет пакет с крупой… Вот только лежит этот пакет не на кухне, а совсем рядом! Чуть ли не под боком…

Николай сел, свесил ноги с кровати, включил ночник на тумбочке… И тут же снова закинул ноги на кровать.

Черт возьми, это еще что за дьявольщина?!

На ковре перед кроватью сидел паук.

Да не простой крестовик, каких в наших местах пруд пруди. Это оказался гигантский паук – размером с суповую тарелку. У паука было два глаза, расположенных почему-то на стебельках, будто у краба. Хелицеры его равномерно двигались, и именно их движение порождало этот шорох-шуршание.

Смотрел паук на Цурюпу. Взгляд его блестящих глаз притягивал.

Николай не выдержал и накинул на ноги одеяло. Как будто искусственный пух мог защитить его от этого монстра…

– Кыш отсюда! – сказал Цурюпа и вздрогнул от звука собственного голоса.

И тут же страх исчез.

Паук словно ждал этого. Он развернулся и побежал вдоль кровати, исчез за спинкой, появился с другой стороны и устремился к двери в коридор. Скрылся за дверью.

Николай не шевелился, соображая: не галлюцинация ли?

Паук вновь появился на пороге. Глаза на стебельках опять уставились на хозяина квартиры.

Так прошло несколько секунд. Потом паук снова удрал в коридор. И в очередной раз возник на пороге.

Как будто звал за собой…

За окном проехала еще одна машина.

– Дьявольщина какая-то… – пробормотал Цурюпа. – Чего тебе надо? Ты еще лапой мне помаши…

Лапой паук не помахал. Но снова выскочил в коридор.

Страха по-прежнему не было.

Николай встал с кровати, напялил домашние штаны, сунул ноги в тапочки и пошел к двери.

Шагнул в коридор.

Бра на стене, естественно, не горело, но света от уличных фонарей, льющегося через дверь кабинета, вполне хватало, чтобы не чувствовать себя слепым.

Стебельки паучьих глаз чуть изогнулись, и взгляд их по-прежнему был направлен на Цурюпу.

Убедившись, что хозяина удалось выманить из спальни, паук развернулся и с тихим топотом помчался по коридору. Шесть его лап так и мелькали. Разогнавшись, он на полном ходу врезался в дверь ванной… Нет, не врезался! Тело его пронеслось сквозь дверное полотно, будто это было не полновесное дерево, а призрачная голограмма.

Страхом так и не пахло.

Цурюпа ринулся следом. Однако перед самой ванной затормозил. Просто представил себе, какой силы удар ждет его, если на месте голограммы все-таки окажется дерево. Сломанный нос и сотрясение мозга, полученные при обстоятельствах, которые медикам и не объяснишь. Пьяная драка неведомо с кем?..

Николай протянул руку и коснулся двери. Нет, не коснулся – пальцы прошли через дерево, будто сквозь туман.

И тогда он шагнул вперед.

* * *

Карташов сидел на камне и размышлял.

Над ним висело знакомое лиловое небо, то и дело вспыхивающее зарницами. Быстро темнело. Видимо, надвигающаяся гроза становилась неотвратимой, как смерть.

Что-то надо было делать. Не сидеть же тут, на камнях, ожидая неведомо чего!

Лучше всего бы попытаться отыскать тропинку, ведущую вниз, на зеленую равнину. Однако в непогоду такое путешествие и на самом деле могло привести к неотвратимой смерти.

Может, вернуться к реке? Перевернуть лодку, залезть под нее и переждать непогоду? Река-то неподалеку, рев водопада слышен…

Впрочем, нет! Дорога назад, пожалуй, еще более опасна. Тоже загремишь костями так, что мало не покажется!

Карташов встал и снова подошел к обрыву. Теперь дно пропасти скрывалось во мраке, и зеленая равнина даже не угадывалась.

– Не надо! – раздался сзади спокойный голос.

Андрей отшатнулся от края пропасти и обернулся. Шагах в пяти от него стоял мужчина с обнаженным торсом. Выглядел он ужасно нелепо – всклокоченные нечесаные волосы, домашние штаны и шлепанцы на босу ногу. Как будто из больницы сбежал, да так быстро, что позабыл прихватить пижаму…

Да и смотрел он на Карташова с откровенно обалделым видом. Словно прислушивался к самому себе. Но уже через пару мгновений лицо его стало спокойным, будто он сообразил, что тут происходит.

– По-русски понимаете?.. Впрочем, что это я? Конечно, понимаете.

Карташов подошел к нему, присмотрелся.

Нет, этого человека он не знал. Похоже, речной мир решил сыграть со своим обитателем в очередную игру.

– Почему вы так решили?

– Потому что я вас знаю. – Мужчина улыбнулся. – Вы Андрей Карташов из экипажа, летящего сейчас к Марсу.

– А вы кто?

Мужчина с готовностью ответил:

– Меня зовут Николай Цурюпа. Я работаю в Королёве, инженер-конструктор.

Это вполне могло быть правдой: Карташов физически не мог знать всех специалистов, работавших над марсианской программой.

– Как вы здесь оказались, Николай?

Цурюпа пожал плечами:

– Понятия не имею. Вошел в ванную в собственной квартире, а оказался вот тут. – Он коротко оглядел окрестности. – Где это мы?

Его спокойствие поражало. И последний вопрос с этим спокойствием совершенно не вязался.

Спокойными бывают люди, знающие, куда попали.

Чертовщина какая-то. Впрочем, не первая и, надо полагать, не последняя…

– Мне кажется, вы прекрасно знаете, где мы.

– Нет, Андрей, не знаю. Зато мне известно, что я должен сделать, – Цурюпа сделал ударение на слове «известно» и снова улыбнулся. – Хотя откуда, понятия не имею. Дайте-ка мне вашу руку.

Чертовщиной больше, чертовщиной меньше!..

Карташов позволил гостю прикоснуться к себе.

И тут его скрутило.

Он больше ничего не видел и не слышал. Кругом была адская боль. И там, где глаза, и там, где уши, и там, где губы. По всему телу. Боль, боль, боль… Даже в мыслях.

Карташов тысячу раз умирал от нее, но она не позволяла ему уйти. Снова и снова вытаскивала его из лап смерти, и с нею ничего нельзя было поделать. Он пытался кричать, но и вместо крика была боль. Боль, Боль и Боль… Именно так звали эту стерву, и ее совершенно нельзя было стерпеть!

Потом стерпеть стало можно.

Потом он услышал легкое гудение. Стало щекотно возле носа.

А потом он стал видеть.

Перед лицом была рука. На вид человеческая, но не совсем – от нормальной руки не проистекает странное пульсирующее фиолетовое сияние, устремляющееся к его глазам…

Боль стала еще меньше.

Нечеловеческая рука ушла от лица Карташова и переместилась на грудь. Теперь щекотно стало там. Обнаружилась и вторая рука – рядом с первой.

Андрей прищурился и разглядел склонившегося над ним Цурюпу.

А потом понял, где находится.

Вокруг не было речного мира. Вокруг был знакомый медицинский блок родного «Ареса». Попискивала и подмигивала светодиодами аппаратура, созданная земными эскулапами, шуршал вентилятор…

Цурюпа смотрел на Карташова, и теперь на его лице не было ни следа улыбки. Только усталость. Даже не усталость – полное измождение…

«Да он же вылечил меня! – понял вдруг Андрей. – И если это чертовщина, то слава ей!»

– Ты вылечил меня? – Карташов даже не удивился своему переходу на «ты». – Кто ты такой, Цурюпа?

Цурюпу качнуло.

– Кажется, теперь придется лечить меня, – сказал он. И исчез.

А у Карташова зачесалось все тело.

* * *

Придя в чувство, Цурюпа обнаружил себя лежащим возле двери в ванную.

В коридоре было светло: судя по всему, уже наступило утро.

«С кем это я так вчера надрался?» – удивился он.

С трудом поднялся на ноги, открыл дверь, цепляясь за косяк, добрался до умывальника. Глянул в зеркало.

Под глазами черные полукружия, лицо изможденное, покрасневшие белки…

Ну и рожа! Краше в гроб кладут! Литр, что ли, вылакал?

Трясущимися пальцами с трудом открутил кран холодной воды, плеснул пригоршню в лицо.

Не полегчало.

– Кто же это тебя так напоил? – спросил он собственное отражение.

Ответа, естественно, не получил.

И вдруг вспомнил, что больше не пьет.

А потом – и все остальное, случившееся этой ночью.

Пошатываясь, добрался до спальни.

Паука на ковре не оказалось.

Из-под кровати выглядывали весы – Светка купила, когда в очередной раз озаботилась собственной фигурой. И мужа приучила взвешиваться по утрам.

Повинуясь неожиданному желанию, Цурюпа выволок весы на середину спальни и взгромоздился на них.

Ни хрена себе! Минус семь килограммов по сравнению с позавчерашним днем! Похоже, все случившееся ночью вовсе не было плодом воспаленной от воздержания фантазии…

Часы на стене показывали восемь.

Пора и на работу.

Он задвинул весы под кровать и вернулся в ванную. Почистил зубы, умылся. Снова глянул в зеркало.

Вспомнил, как однажды, когда он еще пил, с ним пытался познакомиться какой-то тип. О нем даже пришлось сообщить сотрудникам Федеральной службы безопасности, потом пару раз таскали на беседу. Правда, без последствий… А потом водка перестала пьянить, как будто изменился обмен веществ.

– Дьявол тебя возьми, Цурюпа! Кто же ты такой?

Отражение в зеркале молчало.

* * *

Ирина Пряхина сидела за столом в своем рабочем кабинете и шерстила Сеть на слово «Ангар».

Поиск был весьма результативным – на русском более пяти миллионов упоминаний.

Надо вводить дополнительные критерии поиска. Но какие?

Она задумалась.

Не зря же президент задал вопрос, знает ли она про объект «Ангар»! Надо понять, о чем шла речь. Не стоит оставлять за спиной неизвестные объекты…

Ирина запустила поиск по словосочетанию «Ангар» ЦУП-М».

Ага, тут упоминаний всего около тысячи. И немалая их часть выводит на сетевой литературный фантастический проект «Вперед, к Фаэтону!»

Надо же! Какой-то щелкопер уже затрагивал тему…

У него, правда, речь не о марсианской экспедиции, но полное совпадение оказалось бы совсем удивительным. Хотя, помнится, встречались в прошлом такие случаи. Одного американского фантаста как-то раз чуть не обвинили в разглашении государственной тайны…

Впрочем, фантастику мы сейчас читать не станем – не до того! Поищем упоминания, связанные с реальностью!

Она запустила скроллинг на малой скорости, чтобы успевать прочитывать ссылки.

И тут комп подал сигнал, означающий, что в личный почтовый ящик госпожи Пряхиной «упало» электронное послание.

Ирина открыла письмо, и глаза ее округлились от испуга.

## 28. Смертельно опасно. Павел Амнуэль

Хотя письмо было написано не по-русски, в тексте более крупным шрифтом выделялись, как скалы посреди тихой бухты, русские слова, далеко друг от друга отстоявшие, но тем не менее мгновенно сложившиеся в легко читаемую фразу: «В ИГРУ НЕ ВМЕШИВАЙСЯ СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНО ДЕРЖИСЬ В СТОРОНЕ ОТ АНГАРА ПРИЗРАКА ЛОДКИ». Пряхина прижала к вискам ладони. Фраза вызывала страх, как кодовое слово, сказанное опытным гипнотизером. Фраза была понятна, как понимаешь на подсознательном уровне даже совершенно нелепый текст, о смысле которого тебе когда-то рассказывали, а потом ты забыла, и вот теперь тебе напомнили.

Смертельно опасно. Да. Не должна была она искать в Сети ничего связанного с неким «Ангаром» и ЦУПом. Значит, на самом деле такая связь была, это очевидно, и кому-то очень не хотелось, чтобы она об этой связи узнала.

Пряхина была не из трусливых. В других обстоятельствах она, спрятав естественный страх подальше, непременно занялась бы исследованием: откуда текст, кто автор, чего добивается, какова на самом деле связь ЦУПа с таинственным Ангаром, о котором, кстати, упомянул не кто иной, как президент Российской Федерации. Упомянул вроде бы вскользь, но с очевидным намеком, прекрасно зная, что Пряхина начнет разбираться, пытаясь понять сказанное. Значит, президент хотел, чтобы она… или наоборот? Предупреждал? Получается, что президент в курсе… чего? Наверняка он знает больше, чем говорит. Но всегда говорит только то, что знает, и никогда не скажет лишнего, заранее не обдуманного слова.

Держаться в стороне от «Ангара»? Хорошо, она так и поступит, хотя все еще не знает, что такое этот «Ангар». И как держаться в стороне от объекта, не понимая, что он собой представляет? Не говорит ли это письмо о том, что Пряхина сначала должна найти Ангар, а потом, обнаружив, отойти в сторону, предоставив более компетентным товарищам заниматься этой проблемой? Скорее всего…

Взяв себя в руки и перечитав текст несколько раз, Пряхина осознала, наконец, что не только от «Ангара» она должна держаться в стороне. Да, сначала она обратила внимание на это слово, потому что его и искала. Но еще были «ПРИЗРАК» и «ЛОДКА». И, кроме того, десятки слов на каких-то других языках, среди которых выделялись русские. Ирина увидела несколько слов, скорее всего итальянских, несколько слов вроде бы на немецком (но и это могло быть игрой ее воображения, она почти не знала немецкого), еще пару слов как будто на французском… и, что интересно, ни слова по-английски. Английский Пряхина знала блестяще и, конечно, распознала бы любое написанное на этом языке слово.

Возможно, иностранный текст повторял написанное по-русски? Зачем? Русские слова были выделены крупным шрифтом – значит, именно их неизвестный отправитель предназначал для прочтения. Почему же тогда разбросал по тексту, едва не утопив в других словах?

Пряхина протянула руку, чтобы распечатать письмо и показать его… нет, никому она это письмо не будет показывать, сама попробует разобраться, изучит каждую букву и…

Едва палец коснулся клавиши, текст на экране дрогнул и сменился надписью «Письмо удалено».

Сердце опять застучало, на этот раз от еще большего испуга – впечатление было такое, будто кто-то невидимый внимательно за ней наблюдал, увидел движение ее руки, понял, что она хочет сделать, и лишил ее такой возможности.

Но удаленное письмо должно сохраниться в корзине! Несколько движений мышкой – в корзине не оказалось не только текста письма, но даже упоминания о его существовании.

А было ли письмо? Пряхина стала бы сомневаться и в этом, но текст стоял перед глазами или, как говорят, перед мысленным взором настолько отчетливо, что она продолжала видеть каждое слово. Память у Пряхиной была хорошая, грех жаловаться, хотя фотографической не была никогда. В школе, чтобы запомнить стихотворение, приходилось повторять его не меньше десятка раз – правда, потом запоминала на всю жизнь, как сейчас неожиданно пришедшее: «Только пепел знает, что значит сгореть дотла». Бродского включили в программу, когда Ирина была уже в выпускном классе, она не любила этого поэта, не понимала, почему он получил Нобелевку…

Ирина взяла чистый лист бумаги из стопки, лежавшей рядом с монитором, достала из пластикового стаканчика ручку… если с экрана исчез текст письма, то, может, ей не позволят и записать… какая бредовая мысль… Пряхина вывела первое слово, второе… потом было «В ИГРУ», еще четыре непонятных иностранных слова, потом «НЕ ВМЕШИВАЙСЯ»… Все нормально, подбадривала она себя, пиши дальше.

Записала. Подержала листок перед глазами, всматриваясь в два последних русских слова. «Призрак». «Лодка». Знакомые слова, но что они означали?

«Лодка»… Могла ли речь идти о китайском корабле? Вполне возможно. А призрак? «Ангар» и «Лодка Тысячелетий» были предметами материальными, что бы на самом деле ни имел в виду автор послания. «Призрак» уводил в иной мир, не существующий, придавал письму мистический оттенок. Или она все-таки неправильно поняла смысл слова?

Пряхина аккуратно сложила листок, достала из сумочки блокнот-ежедневник и вложила лист между страницами. Спрятала в сумочку и защелкнула замочек. Закрыла глаза и посидела несколько минут, приходя в себя.

Призрак… Где и когда она слышала это слово в нужном контексте?

* * *

Быков проснулся с давно не испытанным ощущением тихого счастья. Как в детстве, когда, открывая глаза, он знал, что увидит посреди комнаты елку, за ночь украшенную мамой, и что, прошлепав босыми ногами к ватному «снежному» холмику у основания ели, он найдет в глубине «сугроба» подарок – заводную машину или конструктор, о котором давно мечтал…

Быков лежал, закрыв глаза, и знал, что ощущение счастья теперь будет у него долго. Может быть, всю жизнь. Он слышал, как Нина тихо, чтобы его не разбудить, переставляла на кухне стулья, открывала шкафчик, скрипели петли, надо смазать, а вот булькающий звук закипавшего чайника… упала на стол ложечка…

– Нина… – пробормотал он, и она услышала.

Он был уверен, что услышала, звуки на кухне стихли, и родной голос сказал:

– Витя, ты уже не спишь, поднимайся, кофе готов.

Нина приготовила бутерброды, и Быков съел два, запивая крепким кофе – лучшим, какой он пил в жизни. Говорили о пустяках, не вспоминали ни о работе, ни о том, какой была ночь, их первая ночь вместе, начало совместной жизни. Быков сегодня дежурил вечером, а у Нины был библиотечный день, она собиралась подготовить наконец текст доклада о феномене «Призрака-5» для закрытой конференции по «Аресу», которая должна была пройти в Хьюстоне на следующей неделе. Быков поехать не мог: работа. Отпускать Нину одну не хотел, но понимал: надо. Не столько даже для того, чтобы она познакомилась с коллегами из других стран – участниц проекта, сколько для того, чтобы привлечь общее внимание к явлению, на которое, как казалось Быкову, не было еще обращено должного внимания. После того как на «Аресе» начали происходить события, пока не получившие хотя бы рабочего объяснения, высшее руководство марсианской экспедиции перестало интересоваться деятельностью «Призрака». То, что происходило на Марсе, Быков не мог назвать иначе, как именно «деятельностью» – возможно, все-таки не разумной, но определенно последовательной и будто бы запрограммированной. Наблюдения за «Призраком-5» входили в общую программу, три космических телескопа, в том числе радиотелескоп GAS, в автоматическом режиме выдавали данные, но в ЦУПе недоставало исследователей, способных переваривать и интерпретировать информацию, не связанную прямо с полетным заданием «Ареса». А тут еще и работа по «Лодке Тысячелетий» навалилась, данные по китайцам тоже надо было вводить в общий массив, дел хватало…

Разговоры о «кроте» неожиданно прекратились несколько дней назад – насколько понял Быков, сверху поступил соответствующий сигнал. Следовательно, там или уже выявили «пришельца», или решили, что он не опасен. А может, хотят проследить по своим каналам. «Не моего ума это дело», – решил Быков и, как было приказано, забыл о «кроте», проблем и без него было достаточно.

По всем наблюдениям, «Призрак» действительно оказался источником гравитационного излучения, вот только первоначальная и, казалось, безупречная идея о том, что излучение было направленным и фиксировало в пространстве движение «Ареса», в результате не подтвердилась.

– Я посмотрела утренний пакет, пока ты спал, – как всегда угадав направление мыслей Быкова, сказала Нина и налила ему новую порцию кофе.

– И что? Луч по-прежнему шарит в пространстве, описывая спирали вокруг «Ареса»?

Нина поставила кофейник на подставку и села напротив Быкова, чтобы видеть его глаза.

– Ты не знаешь, – ответила она вопросом на вопрос, – с китайцами что-нибудь происходило в последние дни? Вчера утром, например? Я об этом ничего не слышала, по официальным каналам с «Лодки Тысячелетий» не идет информация, но тебе-то, вероятно, докладывают?

– С китайцами все в порядке, – продолжая думать о «Призраке», ответил Быков. – Пока они нас опережают, к сожалению.

– Никаких сложностей? Происшествий?

– Почему тебя заинтересовали китайцы? – удивился Быков. – Все у них нормально… Правда…

– Да? – переспросила Нина, потому что Быков неожиданно замолчал, потер подбородок и поднял на девушку задумчивый взгляд.

– Но это, скорее, не с ними что-то случилось, – пробормотал Быков, – а у ребят на «Аресе» сбой. У них, ты же знаешь, сбой за сбоем.

– А все-таки?

– Ну… Они опять потеряли «Лодку». Но это у них проблема, все наземные и космические наблюдательные средства показывают, что…

Быков замолчал, поняв, наконец, куда клонит Нина.

– Так, – сказал он, – ты хочешь сказать, что гравитационный луч фиксировал «Лодку»?

Нина кивнула.

– Судя по утренней сводке, сегодня в два сорок три. А до того в течение почти восемнадцати часов сужал вокруг китайцев спираль. Понятно, ошибка тоже довольно велика, мы ведь фиксируем направление луча по расположению квазизеркал-излучателей на поверхности Марса.

– Аникеев потерял «Лодку» вчера примерно в одиннадцать, насколько я помню, – задумчиво произнес Быков.

– Примерно тогда… – начала Нина, но Быков остановил ее жестом и потянулся к лежавшей на столе трубке телефона. Сделал громкий звук, чтобы и Нина послушала разговор.

– Дежурный, – послышался заспанный голос. – Доброе утро, Виктор Андреевич.

– Доброе, Саша. – Быков не стал тратить время на лишние разговоры. – В курсе, что с китайцами? Пропали?

– Да, – с некоторым недоумением отозвался дежурный по ЦУПу. – В два сорок три. Со всех средств. Как корова языком слизнула. Аникеев-то вчера…

– Да-да, – нетерпеливо сказал Быков. – Там в курсе? – Он сделал ударение на первом слове.

– Доложили, конечно. Деталей не знаю, но в ближайшие часы будет, видимо, общий сбор. Вы в списке. Сегодня у вас вечернее, поэтому я не стал вас пока тревожить.

– Спасибо, Саша. – Быков закончил разговор, но продолжал держать трубку в руке.

– Теперь и у китайцев начнутся…

Нина не договорила. Она представления не имела, что может начаться – или уже началось – у китайцев.

## 29. Пророчество призрака. Алексей Калугин

Чжан Ли закончил вычисления и довольно улыбнулся.

– Скорость снова на одиннадцать процентов выше расчетной!

Чжан Ли посмотрел на напарника.

Ху Цзюнь сидел в кресле, пристегнутый ремнем. Колени поджаты, руки сложены на груди. Взгляд устремлен в пустоту. В космический мрак за стенами корабля.

– Эй! – Чжан Ли тряхнул напарника за плечо.

Не добившись никакого результата, несильно ударил ладонью по щеке.

Затем – еще раз, сильнее.

– А!

Ху Цзюнь вскинул голову. Будто его выдернули из сна. Или чего-то более глубокого. Невидящий взгляд скользнул из стороны в сторону и сполз на пол.

– Ай-ай-ай… – глядя на товарища, произнес негромко Чжан Ли.

Ху Цзюню наконец-то удалось сфокусировать взгляд. Сначала на приборной консоли. Затем он посмотрел на Чжана Ли.

Вот что ему сейчас хотелось видеть меньше всего, так это лицо товарища. Но от него никуда было не деться. Они были заперты в жестяной коробке. Закупорены. Запаяны, как рыбки в масле. Две маленькие несмышленые рыбки. Вот только неясно, кому их подадут на стол?

– Снова? – только и спросил Чжан Ли.

Выражение лица и взгляд его были укоризненными.

– Нет, все в порядке.

Ху Цзюнь тряхнул головой и даже попытался улыбнуться. Но получилось у него это не очень убедительно.

– Что на этот раз? – спросил Чжан Ли.

– Я просто задумался! – Ху Цзюнь нервно дернул подбородком.

Он и сам еще не до конца понимал, что с ним произошло.

– Шлем в порядке?

Чжан Ли протянул руку, чтобы проверить, не сел ли аккумулятор в облегающем голову Ху Цзюня защитном шлеме. Но Ху Цзюнь довольно резко оттолкнул его руку в сторону.

– Со мной все в порядке! – почти выкрикнул он.

– Я знаю, – попытался успокоить его Чжан Ли. – Так и должно быть. С нами обоими все в порядке. Мы прошли подготовку. Мы были лучшими. Поэтому послали именно нас. Партия и правительство доверили нам эту ответственную миссию. И мы не можем, не имеем права их подвести.

Он повторял это уже много раз. Не слово в слово, но по смыслу – одно и то же. Не столько для Ху Цзюня, сколько для себя самого. Чжан Ли чувствовал, что тоже находится на грани срыва. И кто из них первым потеряет над собой контроль – это еще вопрос.

– Нужно принять лекарство.

Чжан Ли открыл дверцу аптечки, взял прилепленную к стенке магнитную тубу, отвернул крышку и несильно ударил пальцем по донышку, чтобы достать капсулу.

Взмахнув рукой, Ху Цзюнь выбил тубу из его рук.

Красно-белые продолговатые капсулы с лекарством разлетелись в разные стороны.

Чжан Ли почувствовал, как его захлестнула злость.

Злость на Ху Цзюня, на себя самого, на тех, кто их сюда послал…

Чжан Ли стиснул кулаки. Но тут же снова расслабил руки.

Он умел контролировать эмоции.

Но как долго он еще сможет сдерживаться?..

Чжан Ли поймал медленно вращающуюся вокруг продольной оси тубу, зажал ее в кулаке и принялся другой рукой ловить плавающие в воздухе капсулы. Полностью сосредоточившись на этом занятии, он больше ни о чем не думал.

Абсолютно ни о чем.

Вдруг он увидел, как прямо из переборки вышла маленькая девочка. Его младшая дочь Юн. Ей исполнилось семь лет за три недели до старта «Лодки Тысячелетий».

– Здравствуй, папа! – радостно улыбнулась Юн.

– Здравствуй, малышка, – мысленно ответил ей Чжан Ли.

Они с Ху Цзюнем давно уже уяснили, что с призраками можно общаться мысленно. Так было удобнее. Потому что призрака видел только тот, кому он являлся.

– Чем ты занимаешься? – с интересом наклонила головку Юн.

– Делаю гимнастику, – ответил Чжан Ли и для наглядности пару раз согнул и разогнул руку в локте.

Он не был сумасшедшим и прекрасно понимал, что перед ним вовсе не его дочка Юн.

По первому времени и он, и Ху Цзюнь пытались расспрашивать призраков, старались выяснить, кто они и зачем приходят. Но это не дало никаких результатов. Призраки просто игнорировали их вопросы. И тайконавты стали относиться к призракам так, будто они действительно были теми, кем казались. Иначе можно было сойти с ума.

– Когда ты вернешься домой, папа? – спросила Юн.

– Не очень скоро, дорогая… – начал было Чжан Ли.

Он хотел рассказать девочке о полете к далекой Красной планете, о том, почему он согласился туда лететь и чем все это должно закончиться. Но она перебила его.

– Ты не вернешься, – произнесла она уверенно и даже жестко.

– Почему ты так говоришь? – Чжан Ли был настолько ошарашен, что произнес эти слова вслух.

Ху Цзюнь искоса глянул на него, усмехнулся, но ничего не сказал.

– Ты останешься на Марсе навсегда, – так же безапелляционно заявила Юн.

– Нет, ты ошибаешься…

– Я не могу ошибиться.

– Ты не знаешь всего…

– Я знаю все.

– Послушай, Юн…

Чжан Ли протянул к девочке руку.

Вот этого-то делать и не стоило. Призраки избегали физического контакта с людьми.

– Не буду слушать! – капризно выкрикнула Юн, сделала шаг назад и исчезла за переборкой.

Чжан Ли озадаченно прикусил губу.

Что должны были означать слова призрака?

Имелся ли в них хоть какой-то смысл?

Думать об этом было бесполезно. И Чжан Ли снова принялся ловить капсулы с лекарством.

Он не знал, не мог для себя решить, что лучше – думать или не думать о том, что происходит на корабле? И Ху Цзюнь тоже не знал. Сначала они разговаривали об этом, пытались вместе понять, выработать какую-то общую стратегию. Но потом перестали. Потому что все это было совершенно бессмысленно. Или, по крайней мере, казалось таким.

За две недели до старта, когда они уже находились в изоляторе, их поставили в известность о секретном эксперименте, который проводили китайские ученые. На поверхности Марса был обнаружен таинственный объект, получивший название «Око Силы». Что он собой представлял – загадка. Но почти не возникало сомнений в том, что объект имел искусственное происхождение. «Око Силы» являлось источником узконаправленного гравитационного луча с переменными показателями. Получить какую-то осмысленную информацию, анализируя перепады интенсивности луча, исследователи не сумели. Однако им удалось, посылая сигнал со спутника, на время изменять направленность луча «Ока Силы».

Само собой, «Око Силы» и должно было стать главным объектом исследований марсианской экспедиции. Но это еще не все – китайские ученые придумали, как можно использовать силу гравитационного луча, чтобы существенно увеличить мощность двигателя космического корабля, направляющегося к Марсу. Испытать созданное ими устройство можно было только в условиях реального полета. Ученые не сомневались, что у тайконавтов все получится.

И у них действительно получилось!

Направление луча было нестабильным. Но в те часы, когда луч оказывался точно сориентирован по оси движения корабля, мощность двигателей «Лодки Тысячелетий» возрастала на восемь-двенадцать процентов!

Китайская наука в очередной раз доказала, что в мире ей нет равных!

Однако, как выяснилось, не были учтены два существенных момента.

Когда «Лодка» впервые оказалась сориентирована по лучу «Ока Силы», тайконавты с ужасом обнаружили, что внешний мир перестал существовать. Исчезло все, что находилось за пределами корабля. Умолкли все приборы связи, отключились средства навигации. И продолжалось это ровно до тех пор, пока луч не ушел в сторону – туда, где находился русский звездолет «Арес».

Связавшись с Землей, тайконавты узнали, что все это время их корабль не был виден на радарах.

Со временем Чжан Ли и Ху Цзюнь к подобному привыкли. И даже посмеивались, слушая переговоры русских с Землей. Те никак не могли понять, куда то и дело исчезает китайский корабль.

Серьезной проблемой стала вторая особенность луча «Ока Силы», о которой прежде никто не знал.

На Земле ученые предполагали, что этот луч может оказывать некое воздействие на отдельные функции головного мозга и психику тайконавтов. В целях защиты были разработаны специальные шлемы, которые тайконавты надевали всякий раз, когда корабль оказывался на оси излучения. Быть может, мозг шлемы и защищали, но, независимо от этого, психика тайконавтов шла вразнос.

Причиной тому стали призраки, которые регулярно появлялись на корабле в момент его контакта с гравитационным лучом. Это были образы родных, друзей и знакомых, оставшихся на Земле. А то и умерших много лет назад.

Поначалу каждый из тайконавтов считал, что призраков видит только он один. Объяснений этому явлению можно было найти множество. Начиная с постоянной стрессовой ситуации и заканчивая воздействием на мозг все того же гравитационного луча. Но со временем стало ясно, что призраки – это явление совершенно иного порядка. Расстройство психики было ни при чем. Призраки существовали как объективная реальность на субъективном уровне восприятия.

Сообщив на Землю о том, что происходит на корабле, Чжан Ли и Ху Цзюнь получили указание дословно записывать беседы с призраками и пересылать их руководству. Тайконавты делали то, что им было приказано. Но никто не мог знать, насколько откровенны были они в своих отчетах. Каждый видел только собственных призраков и не видел призраков другого.

Догадки относительно природы «гостей» и цели их визитов так и оставались догадками. А товарищи по полету становились все более скрытными. Почему-то со временем обоим стало казаться неудобным обсуждать с коллегой свои беседы с призраками. Как будто они касались какой-то очень личной, может быть, даже интимной сферы. Хотя на самом деле это было совсем не так. Как правило, разговоры с призраками носили общий, совершенно не обязательный характер. Что-то вроде болтовни ни о чем. Обмен стандартными, ничего не значащими фразами.

Тайконавты все более замыкались в себе.

Любая попытка одного из них пойти на контакт, чтобы если не сломать выросшую между ними стену отчуждения, так хотя бы проделать в ней брешь, как правило, заканчивалась вспышкой ненависти со стороны другого.

Каждый понимал, что это нехорошо. Что подобное отчуждение, когда их всего-то двое, может плохо, очень плохо закончиться. Даже если постоянно глушить себя транквилизаторами. Запас которых, кстати сказать, тоже был не беспределен. Но ни один из них не мог ничего с собой поделать.

И от этого обоим становилось только тяжелее.

– Извини меня, – произнес негромко Ху Цзюнь, низко наклонив голову. – Я поступил нехорошо.

– Понимаю, – Чжан Ли улыбнулся и протянул Ху Цзюню тубу с лекарством.

– Нет, – решительно мотнул головой Ху Цзюнь. – Думаю, мне это больше не нужно.

– Я тоже так думаю. Но продолжаю принимать лекарство. – Чжан Ли встряхнул тубу и поднес ее к уху. – Что у нас сегодня на обед? – спросил он товарища.

– А что ты хочешь? – поднял на него взгляд Ху Цзюнь.

– Рисовую лапшу с говядиной в кисло-сладком соусе. – Чжан Ли блаженно закатил глаза, поднял руку и сложил пальцы так, будто держал ими палочки. – Лапши! Пол-Марса за лапшу!

Глядя на него, Ху Цзюнь тоже улыбнулся.

Нет, подумал он, они все еще оставались командой. Отлично подготовленной и крепко сбитой. И у них были все шансы успешно завершить свою миссию. Сейчас он верил в это, как никогда.

Неожиданно Чжан Ли перестал улыбаться.

– Я сегодня разговаривал с дочерью, – сказал он.

– С которой из них?

– С младшей, Юн. Она сказала, что я не вернусь с Марса.

Еще не закончив говорить, Чжан Ли уже начал жалеть о сказанном.

Он поддался секундному порыву. Захотел разделить с другом свою грусть.

Глупо.

Слова призрака не прибавят уверенности ни ему, ни Ху Цзюню.

Глупо.

К его удивлению, Ху Цзюнь вовсе не расстроился. Даже наоборот: он улыбался легко и искренне. Чжан Ли забыл, когда в последний раз видел такую улыбку на лице друга.

– Что бы ни говорил твой призрак, Чжан, все будет хорошо. Это говорю тебе я.

– Я тоже так считаю, – быстро согласился Чжан Ли. – Но… – Он немного растерянно взмахнул руками. – Откуда такая уверенность?

Ху Цзюнь хитро прищурился.

– Пока ты занимался корректировкой скорости, я был на борту «Ареса».

– На «Аресе»? – растерянно переспросил Чжан Ли. – На русском корабле?

– Не спрашивай, как это может быть, я и сам не знаю. Но я там точно был!

– Хорошо, – не стал спорить Чжан Ли. После всего, что случилось на «Лодке Тысячелетий», он во многое готов был поверить. – Ну, и как там?

– Русские вскрыли американский складской модуль. И кое-что нашли.

## 30. Черно-белое кино. Игорь Минаков

«Бывают на небе зрелища более ослепительныя, картины, внушающия больше благоговейнаго ужаса; но на мыслящаго наблюдателя, которому посчастливилось видеть их, ничто на небе не производит такого глубокаго впечатления, как эти каналы Марса. Это всего лишь тонкия линии, ничтожныя паутинныя нити, опутывающия своей сетью лик Марсова диска. Но и за миллионы километров пустого пространства, отделяющаго нас от планеты, эти нити неудержимо влекут к себе нашу мысль…»

Старик отшвырнул книгу. Взмахнув страницами, она распростерлась на вытертом бухарском ковре. На желтоватом титульном листе едва проступали черные буквы, размытые, будто марсианские каналы на передержанной фотографической пластинке: «Проф. П. Ловеллъ. МАРСЪ И ЖИЗНЬ НА НЕМЪ».

– Идиот, – буркнул старик.

На его бледном, изборожденном морщинами лице застыла горечь.

Вся жизнь ушла на борьбу. Он писал обстоятельные статьи, но газеты и журналы отказывались их печатать. Он направлял письма в Императорскую Академию наук. Ему отвечали вежливо и холодно, не вступая в споры по существу. Он даже отправил телеграмму в Флагстафф, в обсерваторию своего научного врага профессора Персиваля Ловелла, но ответа не дождался. Провинциальный русский учитель, астроном-любитель, – слишком ничтожная персона по сравнению со знаменитым американцем. Тусклая звездочка рядом со звездой первой величины. Вернее, не рядом, а далеко от.

Старик задумчиво потеребил редкую бороду, решительно шагнул к рабочему столу. По пути наступил на книгу Ловелла, но не заметил этого. Опустился в скрипучее кресло, пододвинул к себе осьмушку писчей бумаги. Макнул простую ученическую ручку в затейливый чернильный прибор, подаренный коллегами-учителями на юбилей. Занес стальное перо над листком, как палач заносит меч над осужденным.

Довольно статей и писем. Он напишет свою книгу, где изложит результаты многолетних наблюдений и – выводы. Осторожные, подкрепленные наблюдениями, но оглушительные для всей этой своры мошенников, вводящей доверчивую публику в заблуждение своими бреднями о каналах и якобы построивших их марситах. Книга прославит его. Воздвигнет на один пьедестал с Галилеем, Гершелем, Браге, Ломоносовым, черт побери!..

Ручка чуть дрожала в старческой руке. На кончике пера набухала чернильная капля, угрожая расплыться на листе бесформенной кляксой. С чего начать? Сухие ученые слова, пожалуй, стоит приберечь для основной части, а для начала подпустить немножко лирики. Публика это любит.

Итак…

«Ночь тогда выдалась ясная. Пальцы прихватывало морозцем. В уголках усталых глаз намерзала влага. Но наблюдатель опасался лишь одного – что теплый красноватый шарик в окуляре телескопа вдруг утратит свою поразительную четкость. И видение дивного фантастического мира, как бы заново открытого простым гимназическим учителем, скроется навсегда.

Успеть бы зарисовать…

Каналы, говорите? Вот вам, а не каналы! Сухие равнины севера. Исполинские возвышенности юга. Темное око вулкана. Самого большого в обозримой Вселенной! И трещина, избороздившая багряный лик, – шрам на щеке бога войны.

Успеть бы зарисовать…»

И сейчас, почти тридцать лет спустя, старика согрело ослепительное счастье, что захлестнуло его тогда, молодого, увлеченного, искренне верящего в свою звезду…

Да, не забыть бы и про звезду – тусклую искорку рядом с Марсом, которую тоже никто никогда не видел… Звездочка двигалась. Наблюдатель не верил своим глазам: ни планеты, ни их спутники не проявляли такой прыти, а эту словно уносили незримые паруса Солнца. Вот она только что мерцала рядом с шариком Марса и вдруг пропала. Куда?! Затмилась Красной планетой?!

Наблюдатель ждал ее появления с другой стороны Марса, но видимость ухудшилась. Планета войны потускнела, задрожала в струях воздуха. Проклятые каналы снова проступили на ее диске. Наблюдатель едва не заплакал, но изменить уже ничего было нельзя. Воинственное божество опять скрыло свой лик под причудливой маской.

Навсегда?..

* * *

– Ну, и кто мне скажет, что это такое? – пробормотал Аникеев, ни к кому в особенности не обращаясь.

За его спиной маячили остальные члены экипажа «Ареса», те, что были на ногах. Никто из космонавтов не отозвался. Да и что тут можно сказать?! Загадочный отсек складской-два вскрыли. Вернее, он сам вскрылся. И никто не знает почему. Настал момент такой, как видно… Ладно – вскрыли или вскрылся, не суть важно. Важно – что обнаружили? Пластиковую панель с выпуклым монитором, сильно напоминающим экран допотопного телевизора. Первое впечатление было, что это просто декорация, скрывающая настоящую начинку. Декорация, однако, оказалась вполне рабочей. Экран вдруг сам собой включился и начал показывать кино. Документально-художественное. Черно-белое. Из серии: как человечество открывало Марс. Занятное кино. В другое время и в другом месте. Большую часть изложенных в этом фильме фактов «аресовцы» знали еще со школьной скамьи, но было и кое-что интересное.

Например, информация о секретном американском проекте под кодовым названием «Треножник». Проект осуществлялся в конце 30-х – начале 40-х годов ХХ века. Завершился он секретными же учениями, в процессе которых отрабатывались совместные действия национальной гвардии и полиции Соединенных Штатов по отражению потенциальной угрозы вторжения с Марса. В частности, легендарная радиопостановка Орсона Уэллса по «Войне миров» была частью этих учений, о чем широкой публике, разумеется, никто не сообщил.

Командира «Ареса» больше заинтересовал другой факт, прежде лично ему неизвестный. Если верить создателям фильма, в начале прошлого столетия русский астроном-любитель написал книгу, в которой излагал совсем другую точку зрения на то, что представляет собой четвертая планета Солнечной системы. Образ Марса, им нарисованный, был гораздо ближе к современным представлениям, нежели к тем, что господствовали в умах более ста лет назад. Информации об открытиях старого гимназического учителя не стоило бы доверять, если бы не два обстоятельства. Первое – фамилия ископаемого астронома-любителя… В семье Аникеевых ходили легенды о чудаковатом пращуре, гимназическом учителе, посвятившем жизнь изучению Красной планеты. И – второе: в неопубликованном труде прапрадеда командира «Ареса» упоминался третий спутник Марса на меридиональной орбите!

Итальянец вежливо оттеснил командира от «голубого экрана», пробежался чуткими пальцами по пластиковой панели, которая перегораживала вход в складской-два. Потом слегка надавил плечом.

– Монолит, – констатировал он.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Булл.

– Панель с экраном составляют одно целое с отсеком, – пояснил Пичеррили. – Видишь, ни малейшего шва…

– Значит, все-таки Artificial Intelligence… – пробормотал Жобан.

– Выходит, что так, – согласился итальянец. – Я только одного не пойму – к чему этот… film documentario?

– Нас к чему-то готовят, – сказал Аникеев.

– К Контакту? – уточнил Булл.

Командир покачал головой.

– Не только, – отозвался он. – И не столько… – Он вдруг подскочил, едва не врезавшись макушкой в потолок. – Андрюша!

* * *

«Ай да Цурюпа, ай да сукин сын…» – подумал Карташов, блаженно потягиваясь, словно отлично выспавшийся кот.

Медицинские датчики осыпались с него, как сухие чешуйки кожи. Осыпались вместе с болезнью. Да что там с болезнью – вместе со смертью! А заодно – и с прошлой жизнью. И с прошлым невежеством.

Карташов кинул взгляд на переборку, отделявшую «пенал» от остальных отсеков корабля. Переборка послушно сделалась прозрачной. Он увидел Аникеева, Жобана и Булла с Пичеррили, которые стояли перед небольшим экраном, где мелькали кадры черно-белого фильма. Да еще немого. С субтитрами!

«Ну и шутники эти ребята из Массачусетского технологического, – подумал Карташов. – Снабдить суперкомпьютер имитацией допотопного телевизионного монитора и запустить на нем имитацию немого фильма… Это ж надо было додуматься до такого…»

Информации, конечно, космонавты получат немного, что обидно, но правильно. У них сейчас лишь одна задача – благополучно добраться до Марса. Все остальное в руках… или что там у них было… у этих Crickets… Сверчков.

Карташов посмотрел на другую переборку, мысленным приказом «промыл» в ней окно. Полюбовался на «Марса шарик оранжевый…», без малейшего усилия обратил оранжевый в зелено-голубой. Красивая планета все-таки… Планета-мечта!

…Сверчки долго прыгали от звезды к звезде, прежде чем нашли планету, которая им приглянулась, но пришельцам не очень-то повезло. Четвертая в семействе желтого карлика планетка крутилась в опасной близости от пояса астероидов – строительного мусора системы. И очень скоро выяснилось, что один астероид, размером примерно с нашу Луну, вскоре превратит четвертую планету в безнадежно мертвую пустыню. Сверчкам ничего не стоило распылить Танатос, как назвали земные астрономы древнего космического убийцу, но, по странной своей этике, пришельцы не считали для себя возможным менять судьбы даже самых бесполезных миров. Зато этический кодекс Сверчков не запрещал им дублировать нужные планеты…

«Ладно, – сказал себе Карташов, отвлекаясь от удивительного зрелища зелено-голубого Марса, доступного пока лишь ему одному, – пора выходить в люди…»

Он прошел сквозь переборку и предстал перед изумленным командиром «Ареса», который даже не заметил, что астробиолог вышел прямо из стены.

– Андрюша! – произнес потрясенный Аникеев. – Живой, черт тебя подери!

– Вроде того, – откликнулся Карташов. – Готов приступить к своим обязанностям.

«Да, готов, – повторил он про себя. – В отличие от бедняги Гивенса, время которого еще не пришло… Но это, но это, но это пока что секрет для ребят…»

* * *

Чжан Ли выжидательно посмотрел на товарища, надеясь на продолжение, но Ху Цзюнь молчал.

– Ну, что ты молчишь? – не выдержал Чжан. – Что там с этим русским модулем?

– Модуль как раз американский, – проговорил Ху Цзюнь. – Это суперкомпьютер. Он настоящий командир корабля, но экипажу это неизвестно. – Ху Цзюнь помолчал. – Зато ему стало известно другое…

– Что?! – нетерпеливо спросил Чжан Ли.

– Западным варварам стало известно, что Хосин – звезда-оборотень…

Чжан Ли улыбнулся.

– Превосходно! – воскликнул он. – Значит, наше состязание будет честным.

– И мы тем более не должны его проиграть, – подхватил Ху Цзюнь. – Одно дело, когда экипаж «Ареса» высадится на безжизненную равнину, другое – на цветущие поля. Цветущая «Звезда огня» должна быть присоединена к Поднебесной. Каменистую – пусть заселяют русские, американцы, французы, арабы, кто угодно!

– А если им все же удастся застать Хосин в пору цветения?

– В таком случае мы должны им помешать, даже ценою своей…

Договорить он не успел. На приборной консоли вспыхнул красный огонек, и тут же заверещал сигнал тревоги. Ху Цзюнь кинулся к пульту.

– Поздно! – выкрикнул он.

## 31. Покинут парус золотой. Евгений Гаркушев

Хриплый голос Карташова прозвучал, словно забитый помехами звук с затертой дорожки древнего черно-белого фильма. Но Аникеев ничего приятнее в последнее время не слышал. Голос старого товарища, и совсем без акцента! Как бы хорошо ни говорили по-русски коллеги, русский не был их родным языком.

– Как ты здесь оказался, дружище? – поинтересовался Пичеррили.

Черные глаза итальянца были широко открыты, а лицо исказила гримаса удивления.

– Просто прошел сквозь стену, – тихо сказал Андрей. – Не ожидали?

Булл смотрел на чудом воскресшего русского с нескрываемым страхом. Спокойствие сохранил только француз. Жан-Пьер мгновенно оказался рядом с Карташовым, взял его под руку и заявил:

– Главное – спокойствие! Не пытайся больше проходить сквозь стены. И вообще, двигайся крайне осторожно. Договорились?

– О, я многое могу, – улыбнулся Андрей.

– Мы все многое можем. Но не стоит переоценивать свои силы, верно? Пойдем обратно в медицинский отсек?

– Правильно! – обрадовался Аникеев. – Нужно срочно провести обследование. Как же здорово, что ты пришел в себя!

Карташову захотелось сделать вновь обретенным друзьям что-то приятное. Поделиться своей радостью. Показать зеленый Марс.

Он мысленно потянулся к переборке, намереваясь сделать ее прозрачной. Пусть друзья поймут, что мир устроен сложнее, нежели им кажется! Пусть Марс предстанет перед ними во всей красе!

Переборка обретать прозрачность не захотела.

Андрей встряхнул головой, коснулся рукой стены, намереваясь пройти сквозь нее. Стена оказалась неожиданно твердой.

– Голова кружится? – участливо спросил француз. – Ничего, ничего! Не нужно было так резко вскакивать! Главное, тебе стало лучше и ты поправишься!

– Все будет хорошо, Андрей! – подхватил Аникеев.

– Я знаю, – сипло ответил Карташов. – Мне бы воды… А лучше апельсинового сока.

– Будет тебе сок. Прямо из солнечной Сицилии! – воскликнул Пичеррили. – Из моих собственных запасов!

Булл наконец опомнился и заявил:

– А у меня есть пятьдесят граммов чистого виски. Восемнадцатилетней выдержки. Считай, ты их заработал, парень!

– Я больше не пью. Как Цурюпа, – грустно поведал Карташов.

Аникеев подозрительно взглянул на товарища, но говорить ничего не стал. Хотя на языке вертелась вечная малоросская сентенция: «Якщо людына нэ пье, вона або хвора, або подлюка». И с Цурюпой все было совсем не ясно… Кто это вообще такой?

* * *

На мониторе мерцало экстренное сообщение – всего несколько иероглифов. Чжан Ли слегка отодвинул Ху Цзюня от экрана и прочел:

– Учитель не высказывался о чудесном, силе, смуте, духах.

– «Лунь юй», седьмая глава, – пояснил Ху Цзюнь.

– Экстренное сообщение имеет приложение, – добавил Чжан Ли. – Мы начинаем тормозить позже запланированного. Большеносые снова ускорились, едва не врезались в комету. У тебя, конечно, есть соответствующая цитата из Конфуция?

– Относительно русских и кометы? Боюсь, нет.

– Относительно нас!

Ху Цзюнь встал по стойке смирно, насколько это было возможно в невесомости, и ответил:

– Учитель сказал: если хороший человек учил людей семь лет, их можно посылать в сражение.

Чжан Ли неспешно кивнул, принял максимально почтительную позу и сказал:

– Нас учил не один хороший человек на протяжении более долгого срока. Мы готовы сразиться.

Декларировав намерение победить или погибнуть, товарищи погрустнели. Каждый час, выигранный в гонке к Марсу, уменьшал их шансы на выживание. Если русских и американцев посадочный модуль и корабль возвращения уже ожидали на орбите Марса, то их «билет обратно» отставал, катастрофически задерживался. И все-таки они постараются прийти первыми, постараются выжить!

– Плотность гравитационного луча повысилась на тридцать процентов, – сверившись с приборами, сообщил Чжан Ли. – Мы можем ускориться еще сильнее!

– Нам не хватит топлива для того, чтобы вернуться на орбиту. Даже теоретически, – откликнулся Ху Цзюнь. – Торможение сожжет наши запасы.

– Если мы будем первыми, не так важно, вернемся мы или нет, – заявил Чжан Ли. – Если мы будем вторыми и не вернемся, о нас никто и не вспомнит.

– Скотта вспоминают. Иногда, – хмуро ответил Ху Цзюнь.

– Но Амундсена гораздо чаще. К тому же мы не можем не выполнить задания партии, хотим мы того или нет. Что значат наши жизни по сравнению с благополучием Поднебесной и пути, по которому пойдет история?

– Главное – правильно выбрать путь и не сходить с него, – согласился Ху Цзюнь. – Мы свой путь выбрали давным-давно.

* * *

– Организм сильно обезвожен, – заявил Жобан, завершив обследование чудом ожившего Карташова. – Странно, мы ведь постоянно вводили физраствор внутривенно. А в остальном – словно бы с вами ничего и не случалось, коллега. Поистине, возможности человеческого организма безграничны!

– Вы даже не представляете – насколько, – устало улыбнулся Андрей. – Причем откуда только силы берутся!

– Поспишь? – заботливо спросил Аникеев.

Карташов посмотрел на командира с ужасом.

– Да я уж выспался, Слава! На много дней вперед.

– Да… Наверное… Но ты еще слаб.

– Значит, надо восстанавливать силы. Работа – лучшее лекарство.

– Работы много. Сейчас сворачиваем парус, через три часа начинаем тормозить. Чем быстрее мы состыкуемся, перегрузимся и сойдем с орбиты, тем больше у нас шансов обогнать китайцев. «Лодка Тысячелетий» по траекторным возможностям начинает отставать, но тайконавтам не нужно пересаживаться с корабля на корабль…

* * *

И закрутилось.

Оранжевый шарик Марса рос прямо на глазах, набухал, словно апельсин в чудо-оранжерее. Космонавты без устали вращали лебедки, подтягивали одни стропы, ослабляли другие. Многокилометровый парус стягивался, превращался в мягкий золотистый комок. Увы, собрать дорогой и сверхсекретный парус из каэтана обратно в контейнер не удалось бы при всем желании, но и оставлять перед собой простыню размером в сто квадратных километров крайне неразумно. Если просто отстрелить стропы, парус уйдет в свободный полет. Что будет, если корабль его зацепит? Лучше не экспериментировать. И не оставлять после себя много мусора.

Булл и Пичеррили работали снаружи, в открытом космосе. Аникеев не покидал рубку управления. Жобан носился то туда, то сюда: рук не хватало. А Карташов, попытавшись свернуть парус усилием воли, потерпел фиаско и понял, что нужно привыкать к обыденной жизни. Очень хотелось рассказать командиру и другу о своих приключениях на зеленом Марсе, только Аникееву было совсем не до этого…

Карташов чувствовал себя чужим на празднике жизни. Металлические стены давили, воздуха не хватало, сердце билось тяжело. На душе становилось все тревожнее. Но настоящий шок Андрей испытал, когда в его голове прогремел голос:

– Встань и иди!

– Куда? – прошептал космонавт.

– В складской-два.

– А надо? – затосковал Карташов, словно его принуждали спускаться в подземелье со змеями или подговаривали влезть в клетку с тиграми.

– Надо, – уверенно ответил внутренний голос.

Карташов тяжело вздохнул и поплыл в сторону складского модуля.

* * *

В шлюзовую камеру Булл и Пичеррили вошли одновременно. Оба были усталыми, но довольными. Работа сделана как надо, Марс близко, и даже чудеса в жизни случаются. Нежданно воскресший русский – яркий тому пример.

– Жаль только, Гивенс не может рассказать о свойствах нашего груза из складского-два, – сквозь иллюминатор скафандра подмигнул итальянец Буллу. – Надеюсь, он тоже очухается, но пока мы должны ломать голову сами. Ты, случаем, не знаешь подробностей о суперкомпьютере… или что вы там запихали в таинственный второй отсек?

– Нет. Возможно, основной экипаж что-то знал. Нас поначалу просто не посвящали в такие секретные дела. А потом, видно, решили, что в этом нет нужды.

– Допустим, – скептически усмехнулся Бруно. – И все-таки ты лучше знаешь технику своей родины и менталитет соотечественников. Что они хотели сказать допотопным монитором и странными фильмами?

Булл, постукивая перчаткой по переборке, задумался всего на несколько секунд. Естественно, он уже размышлял над этим вопросом и пришел к определенным выводам, а теперь пытался точнее сформулировать ответ.

– Монитор скорее всего резервный, – сообщил он.

– Что? – удивился Пичеррили.

– Интерфейс не один. Тот, что мы видели, наверняка очень надежен. Что толку ставить жидкокристаллический экран во всю стену, который откажет в ответственный момент? Допотопный экран на самом деле – какой-то гибрид, опытный образец, сверхсовременная разработка без красивой оберточной бумаги.

– Допустим, – вновь согласился Бруно. – Но черно-белые фильмы, Джон? Если мы имеем дело с мегамозгом, зачем ему крутить нам древние фильмы?

Булл пошевелил подбородком и заявил:

– Мегамозг и мыслит по-своему. Может быть, ему пока нечего нам сказать. Но он должен был привлечь внимание. Или повернуть наши мысли в нужное русло.

Аникеев вклинился в разговор товарищей:

– Ты хочешь сказать, наш механический партнер заботится о том, «как слово наше отзовется»?

– Точно! – обрадовался Булл. – У него нет плана давить нас своим авторитетом. Представь, что вместе с нами летит кто-то, кто умеет в десять раз больше, чем каждый из нас, знает в сто раз больше, вычисляет в тысячу раз быстрее. Осмелишься ли ты возразить ему? Тебе и мысль такая в голову не придет. Мы ведь не проверяем на счетах вычисления бортовых компьютеров. А суперразум – если там действительно скрыт искусственный интеллект – должен быть нашим партнером, а не отцом для детей-несмышленышей.

– Интересно, а сейчас он нас слышит? – спросил Пичеррили.

– Если Аникеев услышал, слышит ли мегамозг? – хмыкнул Булл. – Слышит, только знаков не подает.

Раздалось пронзительное шипение. Бруно, стоящий спиной к люку, резко обернулся, хотя было ясно: ничего страшного и даже экстраординарного не произошло. В корабле и шлюзовой камере выровнялось давление, можно было избавляться от скафандров.

* * *

Скомканный золотой парус уносило прочь от корабля. Зрелище красивое, и все же расставаться с ярким невесомым полотнищем, много дней ловившим для «Ареса» солнечный ветер, было жаль. Какая-то веха оставалась позади. Очень скоро эти вехи начнут проноситься мимо с головокружительной скоростью… Долгий путь через неизведанную пустоту подходил к концу, события спрессовывались, а время замедлялось в гравитационном колодце Марса.

Весь экипаж, кроме Гивенса, собрался в кают-компании. Самое время пообедать после трудов праведных. К тому же до включения тормозных двигателей оставалось каких-то тридцать минут.

Жобан, как наименее уставший, раздавал тубы с едой и напитками, Аникеев вполглаза наблюдал за показаниями приборов, Булл и Пичеррили просто расслабленно висели в воздухе. И только глаза Карташова лихорадочно блестели.

– Может быть, тебе стоит отдохнуть, Андрей? – спросил командир, взглянув на соотечественника.

– Некогда отдыхать, – ответил Карташов. – Дело очень важное… Прежде чем мы примем необратимые решения, нужно установить контакт с Землей. Я должен срочно увидеть жену.

Булл замер с недонесенной до рта тубой. Жобан участливо улыбнулся и сказал:

– Конечно, Андрей, ты имеешь право на внеочередной сеанс связи с домом. В конце концов, мы-то общались с родными чаще тебя.

– Нет, речь вовсе не о том, – устало бросил Карташов. – Дело чрезвычайной важности. И касается оно всех нас.

## 32. Корабль спасения. Антон Первушин

Ирина Пряхина чувствовала себя загнанной. Измотанной, издерганной, еле живой.

И все из-за этих ослов. Из-за этих сволочей. Из-за этих… мужиков!

Она уже проклинала тот день, когда согласилась возглавить Совет по космонавтике при президенте России. А ведь как мечтала! Как стремилась! Толкалась локтями, интриговала, выслуживалась. Две докторские – за пять лет! Знаете, скольких седых волос это стоило? Не знаете. Где вам… Не понимала, дуреха, что чем выше взберешься, тем больнее падать; что любую ошибку, любой сбой спишут на нее. Даже если задница хорошо прикрыта, все равно спишут. И никто не заступится, никто не поддержит. Все только покивают с понимающим видом, и кто-нибудь обязательно скажет: «Прав был Сергей Павлович. Баба на космодроме – к проблемам».

А проблем было не счесть. Каждый день появляются новые. Сначала эта дурацкая история с третьим экипажем. Лететь должна была команда Ивана Серебрякова, а не дублеры дублеров. Было ясно как день, что «бочконавты» не справятся. Но ведь президенту хоть кол на голове теши! Как он тогда сказал? «Дело не во мне и не в вас, Ирина Александровна. Дело в том, что это наш последний шанс. Если сегодня корабль не стартует к Марсу, завтра мы исчезнем – и я, и вы, и миллионы других людей». Дешевый популист! Мужик!

Потом эта гонка с «Лодкой Тысячелетий». Изменение траектории на парадоксальную. Дозаправка, которая едва не закончилась катастрофой. Потом парус… Ну, допустим, развернуть парус было ее идеей. Хотите обогнать китайцев? Получите, распишитесь! И попробуйте сказать, что я не использовала все возможности «Ареса» для того, чтобы победить в вашей мужской разборке. Карташов получил смертельную дозу радиации при установке паруса? Его проблемы. Нечего было «бочконавту» в ВКД лезть! А что потом ожил и теперь чувствует себя превосходно, вообще наводит на мысли о какой-то изощренной симуляции…

Потом комета… Потом безумное маневрирование с дожиганием последних ресурсов… Однако новый план по градусу идиотизма мог дать любому предыдущему сто очков вперед! Расчетчики из Центра Келдыша за головы схватились, когда эти президентские загогулины увидели. Какой даун подбрасывает ему идеи? Тормозить на форсаже, с перегрузками под шесть единиц, на 140 процентах от маршевой мощности! Стыковка с «Орионом» на внешней вытянутой орбите, без перехода на ареоцентрическую. Безумие! Только по потерям хладагента реактора мы выходим на закритическую черту. Да и выдержит ли сам реактор? А «Орион»? Он же два года у Фобоса болтался – не такая уж это надежная техника, если здраво посмотреть… Впрочем, ладно. О реакторе и «Орионе» пусть у директора НАСА голова болит: это его зона ответственности. Но теперь на нее свалили «Арес-2». Хоть одна сволочь подумала, что этот корабль никогда по-настоящему не готовили к межпланетному полету? Что делали его для проформы – как орбитальную лабораторию? Что экономили на всем при сборке? Что гордое звание «корабля спасения» ему присвоили, лишь бы успокоить журналистов и прочих хомячков-перестраховщиков? А теперь вынь им и положь этот самый «корабль спасения»! И если через три недели он не стартует, то голову с плеч…

Еще китайцы… Перед внутренним взором Пряхиной вдруг возник Лианг Цзунчжэн, и на душе самую чуточку потеплело. Но Ирина тут же скорчила гримасу своему отражению в зеркале, и сердце снова заледенело. Тоже – мужик! Главное для него не она, Ирина Пряхина, а чтобы его партийные товарищи добрались до треклятого Марса раньше Топазов. Намазано им там!.. А ведь когда-то и она мечтала ступить на рыжий грунт, поднять глаза к прозрачному небу, по которому в вечном безмолвии бегут две яркие звездочки… Только этот мир создан не для тебя, детка! Давно пора понять…

В дверь требовательно постучали.

– Ирина Александровна, – послышался голос секретаря. – Время.

– Спасибо, Никита, иду.

Пряхина еще раз критически осмотрела себя в зеркале. Попыталась широко улыбнуться – получилось вымученно. Что ж, тогда не буду улыбаться, решила она. В конце концов, ситуация экстраординарная, имею право выглядеть озабоченной…

* * *

Заявок на аккредитацию поступило свыше пяти тысяч. В другое время три четверти из них можно было отклонить без больших проблем, но на этот раз президент лично распорядился «уважить всех». Голубой зал подмосковного ЦУПа не мог вместить такую толпу желающих, поэтому на время проведения конференции арендовали Центральный дворец культуры имени Калинина.

Появление Пряхиной на сцене набитого битком театрального зала встретили жидкими аплодисментами и ослепительными фотовспышками.

«Всегда так, – раздраженно подумала Ирина. – На обычный запуск вас не дождешься, малоинтересно вам. А когда пахнет аварией, вы тут как тут. Акулы пера? Вот и нет! Шакалы текст-процессора!»

Она вспомнила, что похожий случай в истории космонавтики уже был. Рекорд по количеству заявок поставил старт шаттла «Дискавери» в сентябре 1988 года. Вроде бы обычный старт – только вот за два года до него в небе Флориды взорвался шаттл «Челленджер». Конечно же, можно сказать, что журналисты просто захотели взглянуть на то, как после двухлетнего перерыва Америка возвращается в космос. Однако на самом деле все понимали: они ждут не триумфального возвращения, а нового взрыва. Шакалы! И, похоже, сегодня мы перекрыли американский рекорд.

За столом в президиуме уже собрались главные действующие лица: летчик-космонавт Иван Серебряков, руководитель научной программы Виктор Быков и глава пресс-службы ЦУПа Антонин Кадман. Ирина кивнула подчиненным и прошла прямо за трибуну.

– Здравствуйте, дамы и господа, коллеги. Мы собрались сегодня здесь, чтобы обсудить аспекты новой внеплановой миссии к Марсу. Прошу вас, господин Кадман, – обратилась Пряхина к главе пресс-службы, – первый слайд… Спасибо… Как вам известно, в настоящее время тяжелый межпланетный корабль «Арес-1» входит в поле притяжения Марса. Для сокращения процедуры высадки на поверхность была разработана новая последовательность маневров в непосредственной близости от планеты. Второй слайд, пожалуйста… Наши коллеги из НАСА активировали системы орбитального корабля «Орион» и выслали его навстречу «Аресу». Вскоре состоится стыковка, после чего астробиолог Андрей Карташов и пилот Джон Булл перейдут на этот корабль. Остальные останутся на «Аресе», постепенно понижая высоту орбиты до уровня естественного спутника Марса – Фобоса… Там через месяц произойдет стыковка «Ареса» с блоком «Ригель». Что касается «Ориона»… третий слайд, пожалуйста… то он пристыкуется к американскому посадочному кораблю «Альтаир», и уже через полторы недели Карташов и Булл ступят на поверхность самой загадочной планеты Солнечной системы… Напомню, что в задачу космонавтов входит… четвертый слайд, пожалуйста… сбор образцов в кратере Гейла, где американский ровер обнаружил окаменелости, которые, по мнению многих авторитетных ученых, могут иметь биологическое происхождение. Полученные образцы позволят раз и навсегда закрыть вопрос о том, есть ли жизнь на Марсе. Трудно представить более значимое открытие в истории человечества! Его можно сравнить разве что с открытиями Коперника и Галилея… Пятый слайд, пожалуйста… Ранее мы планировали, что космонавты пробудут в кратере Гейла тридцать марсианских суток и смогут подробно изучить окрестности. Однако теперь мы вынуждены сократить время их пребывания на поверхности до одной недели. Есть несколько причин, но главная – ресурсы экспедиции, к сожалению, на исходе. Мы не предполагали, что полет к Марсу будет сопровождаться таким количеством технических сбоев. Я хочу подчеркнуть: это не означает, что она была плохо подготовлена. Но земляне впервые отправились в столь дальний путь, и многое мы просто не сумели предсказать и предупредить. И все же мы уверены, что миссия завершится успехом и все члены экипажа «Ареса-1» благополучно вернутся домой. Шестой слайд, пожалуйста… Чтобы гарантировать их возвращение, Совет по космонавтике принял непростое решение – отправить к Марсу корабль «Арес-2», который находится на высокой геостационарной орбите. Этот корабль создавался именно на случай, если основная экспедиция столкнется с трудностями. Мы предполагаем нагрузить «Арес-2» дополнительным запасом топлива, провианта, воды… Седьмой слайд, пожалуйста… Пилотировать корабль будет опытный летчик-космонавт, дважды Герой России, полковник Иван Степанович Серебряков. Он полетит на Марс в одиночку по длинной траектории – это вызвано необходимостью сберечь ресурсы «Ареса-2». Такой вариант содержит определенный риск, но Иван Степанович готов добровольно пойти на него, чтобы помочь своим друзьям. Он хорошо подготовлен – вы помните, что именно полковник Серебряков должен был возглавить экспедицию на Марс, но из-за проблем с разгонным блоком корабля «Русь» остался на Земле… Так в общих чертах будет выглядеть новая схема марсианской экспедиции… Теперь я готова ответить на ваши вопросы…

Взметнулся лес рук. Ирина Пряхина вдохнула полной грудью, как перед прыжком в воду, и приготовилась к сражению.

* * *

Иван Серебряков покинул Дворец культуры через черный ход задолго до окончания пресс-конференции – извинился, сослался на неотложные дела, связанные с подготовкой «Ареса-2» к отлету. Охранник проводил его до автомобиля и предупредительно открыл дверцу. Космонавт с облегчением плюхнулся на диван, бросил водителю: «В Звездный» – и только после этого заметил, что в салоне есть посторонний. Рядом с водителем сидела миниатюрная блондинка в черном плаще.

– Я вас знаю? – сразу спросил Серебряков.

Человек за рулем повернул голову, и космонавт понял, что блондинка – далеко не единственный сюрприз за сегодня. Вместо водителя Миши перед ним находился… ба!.. старый знакомец.

– Полковник Кирсанов? Очень рад, что решили подбросить меня до ЦПК.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Я тоже очень рад нашей неожиданной встрече. – Кирсанов отвернулся, завел двигатель и аккуратно вывел автомобиль на улицу Терешковой.

– Кто ваша спутница? – поинтересовался Серебряков, который уже понял, что предстоит какой-то разговор, но всем своим видом демонстрировал равнодушие к происходящему.

– Это Яна, супруга Андрея Карташова.

Блондинка зашевелилась в кресле и пересела так, чтобы Серебряков видел ее лицо.

– Насколько я помню, – суховато сказал космонавт, – жена Карташова всю жизнь была брюнеткой. Под стать мужу.

– Нет ничего более непостоянного, чем цвет женских волос, – заявила Яна бархатистым голосом. – Мне пришлось поменять внешность, Иван Степанович. Слишком многие стали узнавать меня на улицах.

– Понимаю. – Серебряков кивнул. – Бремя мирской славы.

– Извините за то, что приходится разговаривать в такой обстановке, – продолжала Яна, – но чрезвычайные обстоятельства вынудили меня обратиться непосредственно к вам.

– Я слушаю. Что случилось?

– Два часа назад я разговаривала со своим мужем… Он кое-что узнал…

Жена Карташова почему-то замолчала, глядя мимо Серебрякова, и тот напомнил о себе:

– Андрей здоров? Мне докладывали, что у него были серьезные проблемы после выхода в открытый космос.

– Да, с Андреем все в порядке… – Яна встряхнула пушистой копной волос. – Видите ли, Иван Степанович, вы знаете совсем другого Карташова. Он не просто астробиолог и специалист по СЖО. Он член специальной группы, созданной для установления контакта с инопланетной расой. Но чтобы преодолеть все необходимые испытания и при этом не выдать своего настоящего задания, он был вынужден пройти через процедуру глубокого психокодирования. Сейчас все блокировки, установленные в голове Андрея, сняты. Он снова стал профессиональным контактером с уникальными способностями к эмпатии. И он подтвердил, что вступил в контакт.

Серебряков не удержался от тихого смешка.

– Звучит фантастически! Вы, часом, не посещаете сетевой ресурс «Сенсации XXI века»?

Яна вздрогнула, но не стала оправдываться, а посмотрела в глаза космонавту твердым взглядом уверенного в себе человека:

– Нам поставили условие, Иван Степанович. И мы должны его выполнить. В полет к Марсу с вами отправится еще один человек. Но никто и никогда не должен узнать о попутчике. Соответствующий пакет указов президент подпишет в течение ближайшего часа.

Серебряков все еще не мог поверить в серьезность услышанного. И с улыбкой спросил:

– Ну и кого вы прочите мне в попутчики? Майкла? Жака?

Выражение на лице Яны сказало больше любых слов.

## 33. Общий сбор. Сергей Лукьяненко

– Да у вас крыша поехала! – не сдержался Серебряков. – Вы всерьез рассчитываете выдержать космический перелет?

Яна пожала хрупкими плечиками.

– Выхода нет, Иван Степанович. Поверьте. Я не рвусь на Марс, но решение принято, причем на высочайшем уровне. Если вы не верите… то мы можем доехать до Кремля. Можем, товарищ полковник?

– Да, конечно, – без всякого удивления ответил Кирсанов. – Если подписанных президентом бумаг вам будет мало…

Серебряков в волнении пригладил волосы, будто ему сейчас предстояло встретиться с первым лицом страны.

– Я, собственно говоря, человек военный, – сказал он. – Будет приказ – полечу хоть с вами, Яна… хоть с вами, полковник… хоть с мумией Владимира Ильича. Мне-то что? Но как вы собираетесь выдержать перегрузки?

– Я женщина крепкая, не умру, – ответила Яна. – Пользы, конечно, от меня на старте будет немного. Ну, так вы на что?

– Но почему все-таки вы? – не выдержал Серебряков.

Яна вздохнула и призналась:

– На самом деле мне есть альтернатива. Ирина Пряхина. Важно, чтобы на Марсе вместе с Андрюшей оказалась женщина. Мне, конечно, не хотелось бы передавать эту миссию Пряхиной… но если вы настаиваете…

Серебряков почувствовал, что сходит с ума.

– Что за бред? – спросил он. – Если речь о… э… биологическом эксперименте… то пока мы долетим, Карташов все равно покинет Марс!

– А вот тут бы я не зарекалась, – серьезно ответила Яна. – Так что выбирайте. Пряхина – или я.

* * *

– Красивый корабль, – сказал Карташов, глядя на медленно приближающийся «Орион». – Старомодный, но красивый.

Булл не стал спорить.

– Зачем изобретать велосипед? То, что отработали на лунной программе, годится и для Марса.

«Орион» и впрямь напоминал старенький «Аполлон» – вот только был гораздо крупнее. Но сейчас, когда «Орион» приближался к стыковочному узлу, разницу размеров было трудно уловить.

– Почему Земля хочет отправить на «Орион» вас двоих? – грустно спросил Пичеррили. – Ведь планировалось иначе…

– Никто не планировал поднимать «Орион» на высокую орбиту, – ответил Карташов. – Его ресурсы ограниченны.

– И все-таки? – упрямо спросил итальянец.

Булл внезапно тронул Карташова за плечо:

– Знаешь, а я согласен. Отправляться на Марс вдвоем, оставив на орбите четверых, – это неразумно. Учитывая, что и время пребывания на планете у нас сократилось…

– Гивенс в коме, – напомнил Карташов.

– Ну и что? Помнится, совсем недавно и ты был овощ овощем. Уход за Гивенсом не требует трех человек.

Карташов внимательно посмотрел на Булла.

«Да он же боится, – вдруг понял Андрей. – Он меня боится. Того, что со мной произошло… и что может произойти дальше…»

К сожалению, Карташов понимал, что основания для опасений у Булла есть.

– Тогда оставим троих, – сказал он, краем глаза глядя на надвигающийся «Орион». Стыковка шла совершенно штатно, на пульте помаргивали зеленым индикаторы, ровно попискивал датчик сближения. Кроме Аникеева, на экраны сейчас никто не смотрел. Булл и Жобан после его слов уставились на Карташова – даже француз, которому в любом случае высадка на Красную планету не светила.

– А меня спросить не забыли? – не отрывая взгляд от экрана, спросил Аникеев. – Мне кажется, я пока командир корабля.

Карташов увидел изломанную черную тень, едва заметно шевельнувшуюся среди антенн «Ориона». Мысленно выругался. И резко воскликнул:

– Славка!

Аникеев удивленно посмотрел на Карташова – тот никогда не звал его так запанибратски. И не заметил, как по корпусу «Ориона» метнулась стремительная черная тень – круглое туловище, шесть длинных коленчатых лап… Мелькнула – и скрылась где-то в районе стыковочного узла.

Карташов облегченно выдохнул. И сказал:

– Булл прав. Я ведь был в коме… и кто знает, что со мной будет дальше? Я в любой момент могу упасть и отключиться. Верно, Жан-Пьер?

– Верно! – радостно подтвердил француз, у которого вдруг появилась призрачная надежда попасть на Марс. – Вячеслав, я считаю, что Карташов прав!

Аникеев вновь повернулся к экрану. Нахмурился. Пробормотал:

– Тогда ему лучше вовсе не лететь.

– Нельзя оставить группу высадки без контактера, – спокойно ответил Карташов. – Сам понимаешь, ты не можешь лететь вместе с Буллом: нельзя рисковать тем, что экспедиция останется сразу без обоих пилотов. Жобан… ты ведь с самого начала знал, что не ступишь на Марс. Гивенс все-таки в тяжелом состоянии, и врач на борту нужен. А вот Пичеррили нам на Марсе пригодился бы. Поскольку нас меньше, то на роботов придется куда большая нагрузка.

– Есть и еще одна причина, – внезапно сказал Пичеррили. – Вы же помните, друзья… я обязан принять решение о невозвращении на Землю – если это потребуется. Если мы встретим на Марсе опасности.

– Боевые треножники, – фыркнул Жобан.

– И лучше, если я приму это решение за троих, чем за шестерых! – дружелюбно улыбаясь, закончил итальянец.

– Хорошо устроились, – с прорвавшимся раздражением сказал Аникеев. – Замечательно…

Корабль слегка тряхнуло.

– Есть касание, – доложил Булл. – Вроде бы все штатно…

Аникеев молчал, пока сервоприводы медленно подтягивали корабли друг к другу, герметизируя переходной люк. Потом решил:

– Если на «Орионе» все будет в порядке… и по ресурсам три человека проходят… то отправитесь втроем.

– Спасибо, Слава! – с чувством произнес Карташов. – Жаль… жаль, что не могут полететь все.

– Можешь поверить, мне тоже жаль, – хмуро сказал Аникеев.

* * *

Порой Гивенсу казалось, что про него все забыли.

Нет, конечно, его помнит мама. Его помнит жена. Дочь. Сын… сын вряд ли, ему было всего полгода, когда они стартовали к Марсу. А вот друзья-товарищи, наверное, о нем забыли. Лежит себе в медотсеке черный парень, ну и пусть себе лежит…

Умом Гивенс понимал, что никто его не забыл, что товарищи внимательно приглядывают за его увесистой тушкой, меняют ему подгузники и протирают кожу спиртом… или чем там полагается, чтобы не было пролежней?

Хотя какие, к чертовой матери, пролежни в невесомости?

Гивенс рассмеялся. За время своего пребывания здесь – язык не поворачивался назвать это «Марсом» – он как-то даже подзабыл будни космического полета. Да что говорить, летел-то он на мертвую планету, где надеялся разве что найти древний артефакт. А попал на такой Марс, который последний раз без стыда описывал Берроуз. Ну, ладно, еще Брэдбери не стеснялся писать про зеленые холмы и человекоподобных марсиан…

Но самое печальное то, что теперь и туземцев с копьями не было, и деревьев не наблюдалось. Прыгнув с обрыва – эх, как обидно, что Карташов за ним не последовал… что же, интересно, с ним стало? – Гивенс несколько секунд несся к земле… или к «Марсу», если угодно. Сердце бешено колотилось в груди, тело напряглось в ожидании удара, на миг Гивенс испугался, что сейчас обмочится, а потом решил, что волноваться на эту тему просто глупо…

И тут все изменилось. Будто рывком сменили декорации вокруг.

Гивенс уже не падал, он лежал, уткнувшись лицом в песок.

Медленно поднявшись, Эдвард огляделся.

Честно говоря, один бедлам сменился другим. Не было ни гор, с которых он упал, ни реки, ни джунглей. Во все стороны тянулась ровная как стол пустыня, покрытая мелким красноватым песком. В прозрачном чистом воздухе не было ни облачка. Маленькое солнце слабо грело с небес, хотя холода Гивенс не испытывал.

Если бы не тот факт, что Эдвард дышал легко и свободно, он мог бы решить, что попал на настоящий Марс. Такой, какой он в реальности.

– Нет, – сказал Эдвард твердо. – Я отказываюсь так играть.

Он лег на песок навзничь, сложил руки на груди и закрыл глаза.

Мысли Гивенса были просты. То, что с ним происходит, – это не реальность. Это какая-то сложно наведенная галлюцинация, проекция в сознание… эксперимент, который над ним ставит… кто? Впрочем, это сейчас не самое важное.

Главное – что объект эксперимента тоже может изучать наблюдателя. И шататься по пустыне Гивенс решительно отказывался. Пусть реальность сменится. Пусть будут джунгли. Пусть будут туземцы. Но не эта пустыня, оскорбляющая его как многогранную, развитую личность!

– Ten little nigger boys went out to dine;

One choked his little self, and then there were nine[2], – немузыкально запел Гивенс. У него вдруг сдавило горло, он поперхнулся, но упрямо продолжил:

– Nine little nigger boys sat up very late;

One overslept himself, and then there were eight…

Почему-то он совсем не удивился, что на него накатила дремота. Похоже, его вызов был принят! Что и кому он хотел доказать этой неполиткорректной песенкой, которую, кроме негра, никто и петь-то не рискнет, Гивенс не знал. Но горланил от всей души:

– Eight little nigger boys travelling in Devon;

One said he’d stay there, and then there were seven…

Песок под Гивенсом вдруг промялся и повлажнел. Его обдало запахом – тяжелым, болотистым, гнилым. Гивенс приоткрыл глаза.

Он лежал в странном лесу из огромных суставчатых хвощей. В воздухе носились стрекозы – гигантские, с ворону размером. А на Гивенса внимательно смотрел паук. Глазастый паук величиной с табуретку…

– Между прочим, это был совсем другой Девон! – крикнул Гивенс. – Графство, а не геологический период!

Он снова закрыл глаза, что потребовало от него огромного усилия воли. И заорал песенку дальше:

– Seven little nigger boys chopping up sticks;

One chopped himself in half, and then there were six…

Вроде бы ничего не происходило. Топором, во всяком случае, его не приложили.

– Six little nigger boys playing with a hive;

A bumble-bee stung one, and then there were five!

Раздалось жужжание, и на лицо Гивенса что-то опустилось. Что-то напоминающее шмеля, только размером с голубя. Открывать глаза Гивенс даже и не подумал:

– Five little nigger boys going in for law;

One got in chancery, and then there were four.

«Чего ты хочешь?» – пронеслось в голове Эдварда. Это была не его мысль.

А значит, это был Контакт!

– Four little nigger boys going out to sea;

A red herring swallowed one, and then there were three! – проорал Гивенс и добавил, чувствуя, как ноги захлестывает вода:

– Я хочу честной игры! Я разумное существо. Я готов к общению!

«Готов ли? – теперь в чужой мысли явно ощущалась ирония. – А главное – готов ли ты петь дальше?»

– Three little nigger boys walking in the zoo;

A big bear hugged one, and then there were two! – пропел Гивенс.

Что-то большое и тяжелое шагнуло к нему. Заворчало. Гивенса обдало вонючим дыханием.

– Two little nigger boys sitting in the sun;

One got frizzled up, and then there was one! – закричал он.

Разумеется, стало очень жарко.

– One little nigger boy left all alone;

He went out and hanged himself and then there were none!

«Ты упрямый, – пронеслось в голове Гивенса. – Это хорошо. Ты заслужил свой приз».

– Какой? – с любопытством спросил Гивенс.

Но ему никто не ответил.

Гивенс осторожно открыл глаза. И рассмеялся.

Он был в медотсеке. Жобан, стоя к нему спиной, набирал в шприц жидкость из ампулы.

– Привет! – сказал Гивенс, и Жобан подпрыгнул.

## 34. Три вопроса и один ответ. Леонид Кудрявцев

Лицо слегка подергивается, глаза лихорадочно блестят. Да и движения слишком судорожные, нервные. Картина знакомая.

– Я пришел спеть вам, всем! – сообщил Гивенс. – И лично тебе моя песня понравится, ибо она звучит у меня в голове не смолкая, она захватила мои руки, ноги и вот-вот прольется изо рта. Видишь ли, я не могу ей не поделиться. А еще я слышал голос, и он мне сообщил много интересного. Сначала была история о бедных негритятах, а потом возник он.

– Голос? – переспросил Жобан.

– Он самый, – блаженно улыбаясь, подтвердил Гивенс. – Причем он звучал в моей голове. Представляешь, прямо там. Вот странно-то…

– Ничего странного. Я тоже временами слышу голоса. Только они, конечно, совсем другие. Может, познакомим их как-нибудь?

– Познакомим?

– Ну да. Это совсем просто. Главное – чтобы они заговорили в каждом из нас одновременно. Совпали. Потом мы их мысленно представляем друг другу. Далее, чтобы не отвлекать голоса посторонними мыслями, следует заняться алкоголем. Либо пиво, много пива, либо что-то покрепче. Через несколько часов они подружатся и, можно не сомневаться, расстаться навсегда уже будут не в силах. Станут приходить друг другу в гости и общаться. Понимаешь, в чем выгода?

Говоря это, Жобан отложил в сторону шприц и взял другой. Наполнив его из ампулы, содержимое которой прекрасно подходило как раз к этому случаю, он подошел к Гивенсу.

– В чем выгода? – спросил тот.

– Это просто. – Жобан воткнул в плечо товарищу шприц и стал вводить лекарство. – Мы сможем узнать больше великих тайн, услышим целую череду просто поразительных откровений, а также, я готов гарантировать, окажемся в курсе личной жизни тех, кто нам вещает. Уверяю, оно того стоит.

– Вот как? А что это ты мне…

– Не обращай внимания. Это всего лишь придаст тебе силы, улучшит настроение. Тебе ведь предстоит много сделать?

– Ну конечно. Я должен, я просто обязан сообщить… всем сообщить о том, что мне поведал голос. Это важно. Ты понимаешь, насколько это важно?

– Еще бы, – подтвердил Жобан.

– И как можно скорее…

– Ты совершенно прав. А сейчас, поскольку дело не терпит отлагательств, тебе надлежит немного отдохнуть. Уверяю, таким образом мы всё значительно ускорим. Вот так, вот так… засыпай.

Минуты через три Жобан убедился, что Гивенс в самом деле отбыл в мир снов, и позволил себе расслабиться.

А ведь в первый момент он от неожиданности едва не бросился наутек. Даже подпрыгнул, помнится. Любой удивится подобному сюрпризу. Хотя в этом полете к ним пора бы и привыкнуть. Беспокоят только голоса. Несомненно, есть надежда, что они – явление временное, что с ними как-то все образуется.

Хотя…

Жобан озабоченно взглянул на Гивенса и едва заметно покачал головой.

Практика показывает, что голоса обычно возникают надолго. Конечно, если постараться и все сделать правильно, они уходят, но все равно потом возвращаются, обязательно возвращаются.

* * *

Теперь Смотритель был стеной. Если точнее, то всего лишь ее частью, толщиной с миллиметр, не больше, но зато на протяжении трех метров, от пола до потолка, вместе с поручнями.

Вообще, такое состояние ему очень нравилось. Оно приносило равновесие и уверенность. Здесь, ни о чем не беспокоясь, он мог попытаться найти ответы на несколько важных вопросов.

Кто он? Откуда взялся? Куда идет?

Ничего особенного, не правда ли? Любое мыслящее существо эти вопросы себе задает. И тут окружающие подсовывают ему уже готовые ответы. Только где они, эти схожие с ним окружающие? Не к людям же обращаться? Простейший тест на умственные способности, который Смотритель некогда провел с одним из них, подкараулив его в нужный момент в подходящем месте и заставив сыграть в изобретенную именно для этой цели игру, показал, что интеллект людей недостаточен.

Нет, рассчитывать на них будет полным безумием. Все равно как если бы те же люди воззвали к одному из своих домашних животных с просьбой высчитать энергозатраты, необходимые для превращения бруска стали в графит. Ну, хоть приблизительно. Сами они, кстати, на подобное тоже не способны.

И вообще, отчего они его так волнуют? Почему от них следует таиться? У людей нет возможности ему повредить, поскольку он запросто может придать своему телу любую форму, наделить его любыми свойствами. Так стоит ли их бояться?

А еще люди как-то связаны с основными для него вопросами. Может, с их помощью удастся найти отправную точку для вычисления ответов? Причем тут потребуется большое количество энергии.

Кстати, не настала ли пора заняться поеданием? Сейчас сделать это проще, поскольку именно с этой стеной он все возможные вычисления уже проделал, и не раз.

Смотритель напряг тело. Ему было приятно ощущать, как по нему пробегает волна поедания, как оно изменяет себя, принимая и поглощая, делая своим следующий слой стены. Как и раньше, он отъел от нее всего лишь долю миллиметра, что для людей, конечно, останется незамеченным. Как обычно, он не забыл придать обнажившейся стене нужные краски, сделать ее такой, какой она была до поедания. Как и всегда, поглотив необходимое количество веществ, он удалил из своего тела все лишнее, превратив его в такую мельчайшую пыль, что ее тотчас унесло струей воздуха из вентиляции. Скорее всего она осядет на фильтрах. А может, и нет? Что будет в таком случае?

Ответ на этот вопрос нашелся легко. Ее вдохнут люди. Она станет частью их организмов, она окажет на них воздействие.

Последняя мысль показалась Смотрителю забавной.

Воздействие – в очередной раз. Может, именно этим объясняется такое странное поведение людей время от времени? А еще, получается, стоит ему пожелать – и воздух, без которого они не способны выжить, наполнится веществами, способными вызвать у них по меньшей мере галлюцинации или временное помрачение рассудка?

Стоп, сказал себе Смотритель. Ничем подобным он осознанно заниматься не будет. Нет в этом никакой для него выгоды. Не лучше ли подумать, как именно он будет удалять из тела лишние вещества? Тем методом, которым пользовался в начале полета? Он требовал большого расхода энергии, но иного нет.

Осознание этого приносило отрицательные эмоции, и для того, чтобы избавиться от них, Смотритель решил немного подвигаться. Он даже позволил себе переползти на новый участок стены и сделал это намеренно медленно. Приятно было ощущать, как тело постепенно покрывает все большее и большее пространство. При этом площадь оказавшейся под ним нетронутой поверхности все увеличивалась. Не тронутой именно им. Люди к ней прикасались, и даже очень. Медленно наползая на их следы, он ощущал каждое пятнышко, оставшееся от давнего прикосновения ладонью, каждый кусочек окислившейся от этого поверхности. На вкус они были просто превосходны, дарили приятные ощущения и содержали немало необычных веществ.

Люди, подумал он наконец, чувствуя, как им вновь овладевает покой и довольство. Может, именно для этого они и существуют? Хотя, кажется, у них есть и дополнительные полезные ему функции. Вот было бы здорово их обнаружить.

Да, и еще надо что-то решить с их беспокойным поведением. Что хуже? Поступки, частенько смахивающие на безумные, или, к примеру, шок, испытанный людьми, когда они обнаружили сделанную им палочку для благовоний? А ведь он всего лишь трансформировал вещества, бесполезные для его жизнедеятельности, придал им, как ему тогда казалось, наиболее безобидный вид.

Как, в какой системе можно высчитать ответ на этот вопрос? И связан ли он с тремя основными, касающимися смысла его существования?

Кто он, откуда и куда идет?

Для того чтобы суммировать все знания по этим вопросам, не понадобилось даже сильно напрягаться. Окажись на его месте человек, наверное, он бы запаниковал, но Смотритель им не был. Первым делом он признал, что совершенно не представляет, кем является. Точно известно, что он не человек, и это – все. Откуда он родом? Это тоже осталось невыясненным. В его памяти маячила парочка смутных образов, и один из них имел отношение к экономике, а другой касался некоторого количества людей, о чем-то совещающихся. Куда он идет, какова его цель? Тут царили мрак и пустота.

Могло быть и погуще, подвел итог Смотритель. Хотя, если умеешь высчитывать, начальная точка всегда найдется.

Прежде всего надлежит понять, почему до недавнего времени подобные вопросы ему даже в голову не приходили. Получается, он изменяется, учится, взрослеет? Значит, где-то в прошлом, скорее всего недалеком, был момент, когда он не осознавал своих возможностей в полной мере? Детство, как у людей? А перед ним – рождение? Все известные ему живые существа рождались и имели родителей. Значит, они были и у него. Почему бы не попытаться высчитать, как они выглядят? И кто мешает на основе вычислений определить место, в котором живут его родители? Вот кому следует задать интересующие его вопросы.

Смотритель уже собрался было приступить к задуманному, но тут люди активизировались. Причиной послужило иное пространство, пристыковавшееся к их собственному. Кажется, какое-то количество людей намеревалось в него перейти, а потом с его помощью проникнуть в другое, гораздо большее.

Вот это было совершенно непонятно. Ресурсов для жизни хватает и здесь. Думать можно где угодно. Зачем куда-то стремиться? Впрочем, стоит ли им мешать? Его ли это дело?

Чувствуя досаду за несколько нерациональное поведение тех, за кем он наблюдал, Смотритель проследил, как люди перебрались в новое пространство и разместились в нем. Теперь в каждом отсеке их было равное количество. С математической точки зрения подобное решение не могло не радовать.

У Смотрителя появилось искушение вернуться к своим вычислениям, но он его подавил. Любое дело должно быть доведено до конца. В том числе и обычное наблюдение.

Мгновением позже Смотритель обнаружил ответ на один из трех мучивших его вопросов. Куда он идет? Для чего появился на свет? Вот это ему стало совершенно ясно. Знание пришло изнутри, оно было закончено и неоспоримо, словно кто-то его давным-давно положил на сохранение, а вот теперь хранилище, в котором оно находилось, открылось и выпустило содержимое на свободу. Базировалось это знание на разнице между цифрами четыре и три. И гласило оно, что если в том пространстве, в котором он находится, останется менее четырех живых людей, для него настанет время проявить свои знания и умения, причем с максимальной эффективностью.

Для того чтобы просчитать дальнейшие действия, Смотрителю понадобилось лишь несколько секунд. Потом он к ним приступил.

## 35. Бритва Оккама. Николай Романов

Самым простым выходом из сложившейся ситуации было увеличить число живых людей в ближайшем пространстве с трех до четырех. И тогда бы к нему вновь вернулась возможность достижения успеха в своем деле. Но Смотритель успел просчитать, что простое увеличение числа людей стало бы временным решением проблемы, ибо запас жизненных ресурсов для подопечных сделался бы слишком ограниченным. А дальше наступит неизбежное сокращение количества живых.

И поскольку он появился на свет вовсе не для этого, решение потребовалось совершенно иное.

Оно базировалось на разнице между цифрами один и два.

В новой ситуации Смотрителей должно стать двое.

* * *

Разумеется, полковник Серебряков был очень доволен тем, как развивались события в последние дни.

Ведь все попросту встало с ног на голову.

Поначалу-то все было далеко не радужно. Конечно, оказаться дублером у основного экипажа весьма и весьма почетно. Это признание твоей квалификации и профессионализма. О твоем существовании знает весь мир. И не просто знает (убийц-маньяков тоже знают), но и уважает.

Однако главные-то лавры достаются вовсе не тебе. Не ты будешь командиром корабля, достигнувшего Красной планеты первым. Даже если потом тебе и удастся совершить такое же путешествие.

Это как с высадкой на Луну в прошлом веке!

Все слышали о Ниле Армстронге, Эдвине Олдрине и Майкле Коллинзе (пусть о последнем и меньше).

А кому известны Конрад с Гордоном и Бином, члены экипажа «Аполлона-12», повторившие подвиг пионеров и «виновные» лишь в том, что отправились к Луне четырьмя месяцами позднее?

Разве лишь небольшому числу специалистов по истории космонавтики…

Так и с Марсом.

Лавры предназначались экипажу Тулина.

А потому оказаться его дублером – тот еще подарок фортуны!..

Правда, потом судьба все и вся переменила, и после гибели Тулина и Джонсона в авиакатастрофе Иван Серебряков стал-таки кандидатом в пионеры освоения Марса.

Однако музыка играла недолго! Отказал разгонный блок, и на месте Серебрякова оказался лузер Слава Аникеев со товарищи. И пусть такому везению не слишком позавидуешь – учитывая, что Славка попал как кур в ощип, – но ему удалось справиться с ситуацией, а победителя, как известно, не судят…

И вот теперь опять все изменилось.

К Марсу все же полетим. Пусть не пионером, да и ладно. Стать спасителем первопроходцев – тоже неплохо. Даже если тебя при этом делают кем-то вроде таксиста, задача которого – доставить к Марсу бабу-пассажирку…

В конце концов, о бабе, говорят, никто никогда не узнает, а спасителем первопроходцев Серебряков так и так останется.

Правда, изрядно грузило то, что спутницу для предстоящего полета нужно выбирать самому. Но приказ есть приказ. Командирам виднее!

Над кандидатурой пассажирки «таксист» размышлял недолго.

Не о чем тут было размышлять, и не в чем было сомневаться. С точки зрения физической подготовки Карташова всяко лучше Пряхиной. Моложе. У нее шансов выдержать полет намного больше. А уж если брать в расчет психологическую обстановку на борту – учитывая вероятные взаимоотношения между «таксистом» и пассажиркой, – то выбор еще более очевиден.

И полковник Серебряков его сделал.

* * *

Глава правления авиакосмической корпорации «GLX Corporation» Марк Козловски рвал и метал.

Все рушилось.

Отправившийся в Россию Лев Перельман как в воду канул. От него пришла пара шифровок, из которых так и не удалось понять, выполнил ли он поставленную задачу.

А лорд Квинсли продолжал задавать вопросы, и на них не было ответов.

Да и откуда они возьмутся, если изготовленные корпорацией Марка Козловски зонды, следящие за обстановкой на борту «Ареса», с некоторых пор все как один оглохли и ослепли и передавали информацию только о самочувствии собственных бортовых систем?..

Толку с них было как с бизона молока.

Впору было поверить во вмешательство Высших Сил. Не могли же все зонды выйти из строя по техническим причинам!

Но в версию вмешательства не поверят ни Квинсли, ни советник президента Донован.

Какие еще Высшие Силы, мистер Козловски? Знаете, есть такое понятие – «бритва Оккама»? Не умножайте сущностей без надобности…

Все гораздо проще: вы провалили порученную вам миссию, мистер Козловски!..

Вот что эти двое скажут. И непременно призовут его к ответу.

Это будет такой удар по репутации, что «GLX Corporation» как минимум закачается. А может, и рухнет, подобно карточному домику…

Что же делать?

Марк ломал голову целый день. И в конце концов, уже вечером, вернувшись домой, решил: придется все-таки поставить в известность о случившемся и Донована, и Квинсли.

Они – реалисты. И именно поэтому вряд ли поверят, что причина случившегося – в саботаже со стороны корпорации. К тому же такую версию нетрудно проверить. И убедиться, что никакого саботажа не было и в помине. Вся проектная и производственная документация может быть досконально исследована. Как и данные технического контроля изготовленных зондов…

Кстати, а может, Донован и Квинсли вообще обладают информацией, которая способна объяснить нынешние сбои в работе системы наблюдения за «Аресом»? Они-то повыше сидят, к ним побольше стекается…

Короче, завтра надо будет идти к ним на поклон.

С этим решением он и лег спать. Правда, прежде посмотрел новости сетевой медиакорпорации «The Washington Post».

Полет к Марсу успешно завершался. Экипаж «Ареса» избавился от солнечного паруса, которым, как оказалось, был оборудован корабль.

Ну, вот вам и неожиданность! Впрочем, Донован и Квинсли могли и раньше знать о таком способе увеличения скорости…

* * *

Проснулся Марк от странного звука. Оторвал голову от подушки. Прислушался.

Может, кто-то из ночных дежурных, не доверяя охранной технике, решил провести личный осмотр помещений?

Однако в доме было тихо, и успокоенный Козловски перевернулся на другой бок.

Звук повторился.

Будто лошадь в отдалении процокала по асфальту… Впрочем, нет, не в отдалении – Марк был готов дать голову на отсечение, что цоканье порождено чем-то, находящимся тут, в спальне. Правда, лошадь в таком случае должна быть маленькой, игрушечной. Но живой…

Козловски сел на кровати, свесил ноги, включил ночник.

И остолбенел, когда глаза привыкли к свету, – перед кроватью, возле кресла, сидел на полу огромный, размером с суповую тарелку, паук. Глаза его определенно разглядывали хозяина. Правда, их насчитывалось всего два, и присутствовало в них что-то человеческое. Не то любопытство, не то удивление…

Козловски хотел закричать что есть мочи. И нажать кнопку тревоги.

Пусть бездельники-дежурные выполняют свои обязанности.

Но из горла вырвался лишь придушенный хрип. А рука и вовсе отказалась ему повиноваться.

Оставалось лишь сидеть, вперившись взором в паучьи глаза.

Тварь несколько раз переступила с лапы на лапу, снова породив разбудившее Марка цоканье.

А потом паук начал стремительно расти. И через пару мгновений превратился в человека.

Мужчина. Темно-синий костюм и белая рубашка с голубым галстуком. Так одеваются офисные работники.

Может, кто-то из служащих корпорации проник в дом?

Мысль была совершенно дикой: никто бы на такой поступок не осмелился. Да и не смог бы!

Между тем неизвестный бесшумно угнездился в кресле.

Несколько мгновений хозяин и гость смотрели друг на друга.

Наконец Козловски сумел выгнать комок из собственного горла и сипло спросил:

– В-вы… кто т-такой?

Он ждал, что сейчас разразится громоподобный голос, способный звуковым давлением превратить его в труп.

Но гость ответил тихо:

– Не все ли равно, мистер Козловски?

Марку вдруг сделалось смешно.

Нет, похоже, все-таки какой-то урод проник в дом… То ли грабитель, то ли журналист-щелкопер…

– Убирайтесь вон! Пока я не вызвал охрану.

Только сейчас Козловски вспомнил, что в верхнем ящике прикроватной тумбочки лежит «беретта».

– Не надо, мистер Козловски! Не поможет!

– Почему?

Марк не сразу понял, насколько глуп его вопрос.

– Потому что не успеете.

Козловски вспомнил, как пальнул холостым в Перельмана. Тогда-то ведь успел…

– Хочу передать вам привет от вашего руководителя специального отдела.

– От кого?

– От мистера Перельмана. Боюсь, лично вы с ним уже не встретитесь.

Козловски несколько мгновений изучал лицо гостя.

Нет, не грабитель. И не щелкопер…

Ужасно захотелось проснуться. Но он понимал, что не спит.

– И все же кто вы?

Гость чуть улыбнулся:

– К примеру, представитель Высших Сил.

– Ерунда, – рявкнул Козловски. – Знаете такое понятие – «бритва Оккама»?

– Не умножайте сущностей без надобности, – гость кивнул. – В таком случае можете называть меня Львом Александровичем.

Ага, это уже больше похоже на правду!..

– Русский?

– Да, снова русский… – гость загадочно улыбнулся. – Я и в самом деле много общался с господином Перельманом. Иначе откуда бы мне знать про вас?

– Болтливая тварь!

Гость, казалось, обиделся за Перельмана:

– Не стоит так плохо о подчиненных, мистер Козловски. Он просто не мог молчать.

– От меня-то вы что хотите?

Лев Александрович Перельман, изменивший внешность до полной неузнаваемости, пожал плечами:

– Да, в общем-то, ничего особенного. Вы просто расскажете мне сейчас о действиях вашей корпорации, связанных с марсианской экспедицией. Со всеми тайными подробностями, о которых знаете только вы.

Козловски хотел отправить гостя туда, откуда появляются все люди, но, так и не родив грязного ругательства, послушно принялся рассказывать…

* * *

Полковник Серебряков должен был сообщить о своем решении на следующее утро после разговора с Кирсановым и Карташовой.

Правда, теперь ему не давала покоя странная фраза кандидатки в экипаж.

Яна явно считала, что ее муж может задержаться на Марсе до прилета спасателей. Неужели эта женщина знает то, что не положено знать ему, Серебрякову?

Впрочем, на его выбор это сомнение не повлияло…

И когда Кирсанов позвонил ему, он был готов назвать имя пассажирки.

Однако разговор повернул в неожиданную сторону.

– Слушай-ка, Иван Степанович, – сказал Кирсанов после взаимных приветствий. – Тут появилось одно соображение. А может, ты возьмешь с собой свою жену?

Серебряков от неожиданности чуть не выронил телефонную трубку.

## 36. День космонавтики. Эдуард Геворкян

Кабина лифта беззвучно ухнула вниз, и Серебряков невольно ухватился за поручень. Через несколько секунд пол мягко вернул ему вес, створки ушли в стороны. Иван Степанович проследовал по узкому коридору ко второму лифту. Приложил к сканеру ладонь, дождался, когда откроется дверь кабины. Дальше он ехал в сопровождении двух охранников.

После дезинфекционного душа выдали одноразовое нижнее белье и белый халат. Обувь не полагалась. Идти босыми ногами по мягкому ковролиту было непривычно, но приятно. В операторский блок он попал лишь после долгого, больше похожего на допрос, разговора с улыбчивым очкариком, в голосе которого лишь иногда проскальзывали командные нотки. Узнав о предложении Кирсанова, очкарик слабо улыбнулся и покачал головой.

– Ну… попробуйте, – наконец сказал он и отпустил Серебрякова.

Иван Степанович спустился по длинному пандусу к жилым помещениям и нашел комнату № 206.

– Здравствуй, Леночка! – робко сказал он, войдя в помещение.

Высокая рыжеволосая женщина с крупными чертами лица улыбнулась ему.

– Здравствуй, Ванечка! Опять все горит и все меняется?

– Ты, наверное, уже в курсе…

* * *

Разогретая смесь пахла аппетитно, но Бруно время от времени добавлял специи, чтобы, как он говорил, улучшить digestione[3]. Решение по «Ориону» ждали через несколько часов, и с чрезмерно улучшенным пищеварением в скафандре стало бы неуютно.

– Проблемы? – спросил Пичеррили.

– Пока нет, – пробормотал Карташов.

В кухонный блок вплыл Жобан, а за ним появился Булл. Стало тесно.

– Пахнет розмарином и тимьяном, – хищно повел носом Жобан, усаживаясь рядом с Карташовым.

Освобождая место, Аникеев подвинулся к переборке, глянул на Булла.

– А кто в лавке остался?

– Мое дежурство, – ответил Джон. – Идут личные послания, успею перекусить.

– Гивенс?

– В медотсеке.

– Ладно. Надо проверить шлейфы к «Ориону».

– А если придет отрицательный ответ? – спросил Булл.

– Лишний объем не помешает в любом варианте.

Карташов хотел взять пузырь с клюквенным морсом, но так и застыл с протянутой ладонью. Стены отсека распались на мелкие квадратики, снова сошлись, но поменяли цвет с бежевого на зеленый. Вместо Жобана рядом с ним сидел Булл, а Жобан возился с микроволновкой. Аникеев же оказался у входа и протягивал Гивенсу разогретый пакет… Гивенс?!

Снова возникли и исчезли квадратики, все вернулось на свои места, только емкость с морсом оказалась в руке.

– Колись, Бруно, – сказал Карташов. – Чудеса и диковинки – твоя работа? Крутые специи подмешиваешь в харчи.

Пичеррили нахмурился.

– Тебе не нравится орегано? – озабоченно спросил он.

– Мне не нравятся глюки! – рявкнул Карташов. – Вот сейчас торкнуло, будто Гивенс не в медотсеке, а здесь. Может, никуда на самом деле мы не летим…

В наступившей тишине слабо тикал таймер печки. Булл хмыкнул и сказал, что ему тоже показалось, будто Гивенс с ними. И если Бруно наварил химию, вызывающую одинаковые видения, то он готов войти в долю.

– Не сомневаюсь в гениальности Бруно, – сухо заметил Аникеев. – Хоть я и не успел поесть, но на долю секунды увидел Гивенса.

– Психотроника, – пробормотал Жобан.

– Не уверен… – Аникеев задумчиво разглядывал упаковку с мясным блюдом. – С такой технологией можно оперировать в планетарных масштабах. И наша маленькая команда не стоит затрат. Должно быть иное объяснение.

– Например? – поднял брови Жобан. – Чем объяснить странные видения? Мне даже пауки…

Карташов поперхнулся, и красные шарики морса разлетелись по отсеку.

– Да хоть динозавры! – благодушно ответил Аникеев. – Допустим, мы никуда не летим, а лежим в деприваторных ваннах где-то в лабораториях Звездного или Хьюстона. И нам внушают, что мы летим к Марсу, сталкиваясь со страшными и непонятными проблемами.

– Que diable! – вскричал Жобан. – Зачем?

– Проверяют, справится ли человеческая психика с тем, что ее ожидает в космосе. Другая версия – мы действительно летим к Марсу. Но чтобы не свихнулись от скуки, нас усыпили. А во сне можно не только выучить иностранный язык, но и увидеть полет во всех деталях. Вскоре нас разбудят, и мы начнем геройствовать наяву. Кстати, никто не страдает энурезом?

– Предпочту вариант с психотроникой, – сказал Жобан. – А то вдруг мы снимся китайцам?

– Это уже не сон, а кошмар, – ответил Аникеев.

* * *

Командный отсек примыкал к модулю с наблюдательным куполом, и Карташов мог видеть, как Жобан возится с телекамерой. Рыжие марсианские пятна приелись Карташову, он с тоской вспомнил зеленые холмы и водную гладь своего Марса. Страха не испытывал. Теплое чувство, будто за ним, как в детстве, когда он скакал по бескрайней степи, приглядывают старший брат или отец, согревало душу.

Смена Булла давно закончилась, но он не уходил, пересматривая послание из дома.

Появился Аникеев, за ним тянулся свернувшийся в кольца тонкий провод. Командир снял заглушку над головой у Булла и вытянул кабель с ежом разноцветных разъемов.

Еле слышно щелкнул фиксатор. На панели перед Буллом замигал зеленый огонек.

– Вы что сделали? – спросил он. – Возросла нагрузка на процессор.

– Сбрасываю на нашу память все, что на «Орионе», – пояснил Аникеев. – По просьбе Хьюстона.

– А смысл? – удивился Булл. – Ведь и так шло на Землю.

– Были перебои со связью. Причем в то время, когда внезапно оживал «Spirit»[4].

Карташов покачал головой.

– Да он вечный, что ли?!

Булл снова повернулся к монитору.

– Дома все нормально? – поинтересовался Аникеев.

– Нормально, – эхом отозвался Булл. – А у вас?

– Яна всем привет передает, – сказал Карташов. – Правда, она вроде нервничала, когда съемка шла. Когда пальцем брови касается, значит, сюрприз мне готовит.

– Вот как? – спросил Булл. – Сюрприз?

Что-то в его голосе заставило Аникеева, фиксирующего провод к панелям, обернуться.

– Личные папки я не трогаю. Но файлы проверяются, нет ли в них вредоносного кода. Вот последние пакеты. Вот видео. Послание от твоей, Эндрю, жены. А в нем небольшой довесок.

– Вирус, что ли? – выпучил глаза Карташов. – Ты что, бурбону хватил?

– Спокойно, Андрей, – вмешался Аникеев. – Запись велась в ЦУПе, Яна в любом случае не имеет отношения к вирусу.

– Это не вирус, а фрагменты текстового сообщения, – пояснил Булл. – Очень старая система шифрования сообщения в картинке или видео. Да и шифрования практически нет. Вроде как часть текстового файла случайно попала в послание.

– Выведи-ка этот «довесок» на экран, – приказал Аникеев.

* * *

Пичеррили сказал, что не понимает, о чем идет речь в «довеске». К тому же сейчас его дежурство. На кухне стало просторнее. Аникеев проводил итальянца взглядом и снова уставился в планшет.

– Не вижу смысла, – заговорил Жобан. – Какое отношение имеют китайцы к некоему Быкову? Он кто, наш человек на «Лодке Тысячелетий»?

Аникеев покачал головой и хотел что-то сказать, но его опередил Булл:

– Быков руководит российской частью научной программы экспедиции. Помню, как он выступал вместе с Баскиным на конференции в Сакраменто. Доклад о двойных переменных Липунова в качестве гравитационных реперов для каких-то измерений. Здесь, кстати, говорится о направленном гравитационном излучении. Кто-то пытался китайцев тормознуть. Ваши?

– С такими технологиями мы бы сейчас бороздили просторы Галактики, – ухмыльнулся Аникеев. – Вряд ли земная наука может не то чтобы генерировать, но даже фиксировать гравитационные волны. Хотя…

– А меня интересует другое. – Карташов раздвинул фрагмент на весь монитор. – Здесь о пауках-оборотнях и о каких-то процедурах детоксикации. Вроде нет смысла, но не слишком ли часто нам мерещатся пауки?

Булл пожал плечами и уставился в потолок, а Жобан сложил губы трубочкой.

– Мало ли что мерещится, – сказал наконец Аникеев. – Разберемся рано или поздно. А сейчас предлагаю сфокусироваться на посадке и не обращать внимания на расшалившееся воображение.

Карташов молча кивнул, соглашаясь. Возражать нет резона. Через пару часов Земля выдаст последние рекомендации, и, хотя Булл полагал, что отказ от посадки вполне вероятен, не в характере Славки тупо дожидаться спасательного корабля. А с пауками потом разберемся. Вот было бы весело, окажись в запечатанном отсеке не суперкомп, а пауки для заселения планеты. Со временем там появилась бы Аэлита с роскошными жвалами!

– Что тебя развеселило? – спросил Аникеев.

– А, ерунда, – Карташов перестал улыбаться. – Слушайте, а ведь сегодня День космонавтики. В ЦУПе, наверное, уже наливают. Надо бы отметить…

– Можно и отметить. Как только «Орион» будет готов. И пока идем без происшествий.

Хотел постучать по пластику столешницы, но тут раздался громкий щелчок, подвешенные контейнеры слабо качнулись, и Бруно объявил по внутренней связи:

– У нас проблемы!

* * *

Утечка на пределе чувствительности датчиков, но и минимальная потеря воздуха со временем может стать критичной. Впрочем, подумал Аникеев, никто не запаниковал, хотя нервы у всех на пределе. Жобан с Карташовым проверяли отсеки, Булл выдвинул манипулятор и вел камеру вдоль внешней обшивки, осматривая фольгированную пену термоизоляции. Пичеррили сидел на связи, а потом попросил командира подменить его.

– Из наблюдательного модуля я смогу осмотреть треть поверхности, – объяснил итальянец. – У второй камеры мощный зум.

Аникеев переместился к монитору, освобождая проход, глянул на ржавые краски Марса, на цилиндр модуля, увенчанного смотровым куполом. И заметил темную кляксу у основания модуля.

– Можешь не торопиться, – сказал он. – Вот она!

– Добрая весть, – обрадовался Бруно.

Но радоваться было рано. Открытый люк модуля утопал в стенной нише. Утечка была где-то за ней, но когда Карташов потянул люк на себя, тот не сдвинулся с места. Дернул сильнее – раздался треск, и он мгновенно отпустил скобу. От пластика в этом месте несло холодом. Булл переоснастил манипулятор и пытался подвести штангу с баллоном герметика к модулю. Не дотянулся и сообщил, что придется заливать изнутри. Аникеев и Пичеррили колдовали над схемами коммуникаций.

– Здесь. – Аникеев вывел на монитор переплетения разноцветных линий. – Синяя трасса – вода?

– Секунду, – пробормотал Бруно. – Резервное охлаждение, замкнутая линия. Пробило трубку, вода замерзла и перекрыла утечку жидкости. Хорошо.

– Хорошего мало! Люк примерз, если силой открыть, выдерем кусок обшивки со всеми потрохами. Потрохов много, а времени мало.

– Люк из толстого пластика, – задумался Пичеррили. – Кипяток – долгая история, вода разлетится, опасно. Фен в душевой кабинке? Вмонтирован намертво.

Жобан вплыл в отсек.

– Не странно ли, что метеорит ударил со стороны Марса? Так ведь не бывает.

– Бывает, – ответил Бруно. – Марсиане выстрелили из пушки.

Хмыкнув, Жобан спросил, не пора ли перекусить?

– Микроволновка! – сказал Бруно.

– Горячими блюдами размораживать люк? – удивился Аникеев.

– Остынут, пока будем таскать. А вот печка с раскрытой дверкой разогреет воду сквозь пластик. Питание модуля придется отключить, иначе выведем из строя.

– Ха, – сказал Жобан. – В студенческие годы я так спалил акустику у соседей.

* * *

Через два часа печь вернули на место, коммуникации восстановили, а отверстие залили герметиком. Булл нарастил манипулятор дополнительной штангой и выковырял то, что они считали метеоритом. Увидев предмет размером с кулак из материала, похожего на оплавленный пластик, Жобан заявил, что инопланетный артефакт утрет нос скептикам. Карташов разглядывал артефакт в сильную лупу, потом, не обращая внимания на вопль Жобана, осторожно протер небольшой участок.

– Си-эн, 12 дробь 64, – сказал Карташов. – Привет с матушки-Земли. И еще изображение не то пчелы, не то мухи. Где у нас ножовка?

Жобан уплыл в кухонный отсек, заесть, как он пояснил, разочарование.

– Возможно, это деталь одного из пропавших марсианских аппаратов, – решил Аникеев. – Американцы и мы потеряли несколько штук прямо на подлете к Марсу и к Фобосу.

– Нет, это другое, – сказал Булл. – В свое время дорогие и тяжелые аппараты решили заменить множеством мелких и недорогих. Проект «Swarm», если память не изменяет. Частные компании по дешевке скупили стратегические ракеты, подлежащие утилизации, и запустили к планетам Солнечной системы рои таких малюток. На каждую сотню одна чуть побольше, вроде сервера, собирает информацию, обменивается с другими и передает на те, что ближе к Земле. На одних стояли веб-камеры, и если везло, можно было разглядывать планеты. На других – какие-то сенсоры, сбрасывали данные в Сеть на радость ученым. Тысячи, если не десятки тысяч игрушек. Но публике они быстро приелись, а потом одну компанию накрыли на продаже ракет террористам. Часть серверов сгорела в атмосфере планет, часть пропала без вести, но многие продолжали летать или болтаться на орбитах. Потом внезапно от управляющих серверов пошла бессмысленная информация, и сразу пропала связь. Словно вирус поразил.

Между тем Карташов распилил артефакт. Процессоры устарели, но их плотная компоновка вызывала уважение.

– Интересно, – сказал Аникеев. – Фактически была создана информационная сеть, пусть и бледное подобие земной. Могло ли случиться так, что каким-то образом она соединилась с другой информационной сетью, работающей по иным принципам? И пользователи другой сети пытаются общаться с нами, но протоколы-то не совпадают. А после, скажем так, недружественного поглощения сеть чужих заразилась, или «вочеловечилась», и пытается войти в контакт, пользуясь не цифровыми кодами, а смысловыми? А мы их воспринимаем как галлюцинации. Отсюда, кстати, навязчивые явления паука, а где паук, там паутина, сеть. Попытки выстроить знаковую систему…

– Я скептик, – отозвался Булл. – Могу поверить, что наша космическая мелюзга, а через них и земные сети подключились к какому-то разуму, который наблюдает, присматривает за нами. Но я не верю в эти китайские штамповки! – Он наставил палец на раскуроченный артефакт, к которому Карташов в это время подводил объектив микроскопа. – Двоичное старье еле справлялось со стандартными протоколами, а любым другим здесь просто не хватит места и мощности.

– А если их апгрейдили? Причем существенно, – пробормотал Карташов.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Аникеев и повернулся к монитору.

На экране было видно, что каждый процессор, каждый цилиндрик конденсатора облеплены черными звездочками, похожими на паучков.

## 37. Тайна фаэтов. Антон Первушин

– Скептик, говоришь? – спросил Аникеев после длинной паузы. – Что подсказывает твой скептицизм?

Булл не отозвался, зачарованно глядя на экран, отображающий инопланетных паучков.

– Сеть, – повторился Карташов. – Все начинает складываться…

Командир резко повернулся к нему:

– Складываться?

– Факты. И догадки. Давайте прикинем, что нам известно. Марс освоен. И освоен давно. Но не нами. Цивилизацией, которая намного древнее и могущественнее нашей. Можно даже говорить, что освоена вся Солнечная система. При могуществе, которое демонстрируют эти… э-э-э… существа, такой глобальный подход напрашивается. Ясно, что инопланетяне не враждебны землянам. В ином случае они легко уничтожили бы нас. А вместо этого… позволили добраться до Марса. Но теперь ясно и другое – они не стремятся к Контакту. Даже избегают его. Мягко указывают нам, что не готовы к Контакту. Тщательно скрывают свое присутствие и свои возможности. Но мы зашли слишком далеко, и они вынуждены как-то реагировать.

– Может быть, и не скрывают, – вмешался Булл. – Просто не могут объясниться с нами в понятных категориях. Ушли слишком далеко вперед по пути прогресса. Ты, Эндрю, смог бы объяснить муравьям, что, скажем, здесь можно строить муравейник, а здесь нельзя?

– Смог бы. – Карташов улыбнулся уголком рта. – Я же контактер. Муравьи зависимы от феромонов. Подбор феромоновой комбинации, которая соответствует тем или иным хемосигналам, позволит управлять жизнью муравейника.

– Я не о том. Смог бы ты внятно объяснить каждому конкретному муравью в понятных ему категориях, почему ему можно находиться здесь, а вот там нельзя? Может, инопланетяне уже и управляют нами, но на планетарном уровне? А мы считаем их присутствие явлением природы… Если я правильно понял вашего Быкова, то гравитационный феномен зарегистрирован сравнительно давно. Что это – как не призыв к Контакту и не демонстрация возможностей?

– Согласен с Джоном, – сказал Аникеев. – Они пытаются достучаться до нас по самым разным каналам. А мы запутались и ничего не понимаем. Взять хотя бы эти психологические сдвиги, галлюцинации, сны… Черт знает что такое!

– В таком случае, – заметил Карташов, – куда проще было бы посадить «летающую тарелку» на Красную площадь.

– Почему на Красную площадь? – возмутился Булл. – Всем известно, что «летающие тарелки» всегда приземляются на специальную посадочную лужайку перед Белым домом!

– Вот это меня и настораживает… – сказал Карташов. – Не «тарелка» перед Белым домом, конечно, а сложные танцы вокруг нашего полета. Допустим, гравитационный «призрак» и впрямь приглашает нас к контакту. И мы должны были выйти на определенный уровень научно-технического развития, чтобы зафиксировать сам факт приглашения. Это разумно, это логично. Но больше-то ничего! Никаких других указателей нет. Я вижу одно объяснение происходящему – мы имеем дело не с творческим началом, а с программой.

– В смысле? – спросил Аникеев.

– В том смысле, что инопланетяне давно покинули окрестности Солнца, но оставили здесь некую роботизированную систему, которая следует предписанному плану. Что это за план? Я не знаю. Может быть, эта система должна помочь нам стать галактической цивилизацией. Может быть… Хотелось бы в это верить…

– «Космическая одиссея»? – уточнил Булл. – Как у Стэнли Кубрика?

– Да, как у Артура Кларка. Но, может быть, я ошибаюсь, и система создана для чего-то другого – скажем, для превращения Марса в подобие родного мира инопланетян. Мы же собираемся когда-нибудь в будущем терраформировать планеты – почему бы им не заниматься тем же самым при таком могуществе?

– Интересная версия, – согласился Аникеев. – И как, в таком случае, ты объяснишь гравитационный феномен?

– Инициация. Старт нового процесса. Модернизация системы. Или перезагрузка. Мы слишком мало знаем об этой системе, чтобы говорить конкретнее. И я не могу сказать, что нас ждет на Марсе. Остается надеяться, что мы инопланетянам все же зачем-то нужны и они предвидели наше появление. И просчитали последствия.

– Звучит зловеще, – подытожил Аникеев.

– А что делать? – Карташов развел руками. – Мы уже добрались до цели. Отступать поздно. Да и глупо. Тем более в День космонавтики! Юрий Алексеевич и Сергей Павлович не одобрили бы…

В отсеке появился Бруно Пичеррили. Выглядел он слегка взъерошенным.

– Друзья мои! – вопросил он. – Вы за обстановкой следите? Или вам не до того?

– Что опять случилось? – Аникеев заметно напрягся.

– Наши китайские коллеги разделили свой корабль. Спускаемый модуль полным ходом идет на Марс.

– Crazies! – импульсивно воскликнул Булл и даже двинулся в сторону поста связи. – Kamikaze!

– Нет, нет! – Пичеррили остановил его взмахом руки. – Я понял их логику. Они не успевают затормозить обычным порядком из-за вмешательства гравитационного луча. Поэтому решились на аэробрекинг. А в сцепке с жилым модулем и реактором аэробрекинг невозможен – корабль развалится и взорвется.

– Он и так развалится и взорвется, – заявил Аникеев. – Я прекрасно помню китайскую схему. Пассивный баллистический спуск, сброс теплозащитного экрана, введение блока парашютов, на финише – двигатели мягкой посадки. Иначе у них по габаритам и массе не вписывалась возвращаемая ступень. Какой, к дьяволу, аэробрекинг?

– Теплозащитный экран можно использовать для многократных торможений в атмосфере, – возразил итальянец. – Тут главное – точно рассчитать ориентацию корабля, но компьютер поможет.

– А чем поддерживать точную ориентацию?

– Двигателями возвращаемой ступени.

– Но тогда они не смогут взлететь!

– А если они не собираются взлетать? Куда им взлетать? «Лодки Тысячелетий» больше не существует как единого корабля…

– Перегрузки! Там же будут чудовищные перегрузки. От десяти до двадцати «же», в зависимости от глубины аэробрекинга…

– Они же китайские герои, – мягко напомнил Карташов. – Рождены, чтоб преодолевать…

Аникеев замолчал. Он и сам почувствовал, что логические рассуждения здесь неуместны. Китайцы закусили удила в стремлении оказаться на Марсе первыми, и никакие разумные доводы ситуацию уже не изменят.

– Если они выживут… – сказал Булл. – А я все-таки надеюсь, что эти сумасшедшие выживут… Если они выживут, нам ведь придется их как-то спасать…

– Тут еще одна проблема. – Пичеррили вновь привлек всеобщее внимание. – Я посчитал разлет блоков «Лодки Тысячелетий» после расстыковки. На случай, если мы окажемся в опасной близости. Но мы, к счастью, не окажемся… Все гораздо хуже. В течение ближайшего часа китайский реактор врежется в Фобос. С относительной скоростью двадцать пять километров в секунду.

– Вот тебе, бабушка, и День космонавтики… – ошарашенно пробормотал Аникеев.

* * *

Память – та еще дрянь. Наверное, после двухмесячной разлуки с женой стоило бы вспомнить о том, как все у них начиналось, как познакомились, какой первый фильм совместно посмотрели, какой первый ресторан посетили, какое было платье на свадьбе, как покупали кольца, вспомнить самые светлые из совместно прожитых недель, месяцев, лет. Но вместо этого полковник Серебряков отчетливо, словно бы случилось вчера, вспомнил тот суматошный день, когда ему доложили, что проект «Десять негритят» дал неожиданный результат, который «может иметь очень серьезные последствия». Вспомнил свое удивление и вспышку отчаяния, вспомнил бессильную ярость и все те слова, в основном нецензурные, высказанные подвернувшемуся под руку полковнику Кирсанову, который, как потом выяснилось, имел к проекту лишь косвенное отношение, отвечая за режим секретности.

О самом проекте Иван Серебряков имел только общее представление. Наверное, при желании он мог бы выяснить больше, но тема оказалась слишком специфична и слишком далека от сферы его интересов. Проект «Десять негритят» вел Институт медико-биологических проблем на деньги Министерства обороны, от военных его курировали ВВС. Участвовали в нем все более или менее заслуженные биохимики, генные инженеры и нанотехнологи страны, но непосредственно лабораторией, где совершалось главное «таинство», заведовала жена – доктор биологических наук Елена Серебрякова. Сутью проекта было создание управляемой сбалансированной среды обитания для межпланетных кораблей. Долгие исследования на орбитальных станциях «Салют», «Мир» и МКС показали, что земные организмы упорно не хотят вписываться в замкнутые пространства и искусственный климат. Если небольшую оранжерею еще можно было заставить плодоносить, тщательно ухаживая и регулярно обновляя грунт, то с возрастанием размеров биологическая система начинала «сыпаться»: растения увядали, сохли, погибали. Еще больше проблем вызвали рыбы, птицы и мелкие животные – они упорно отказывались расти и размножаться в невесомости: оказалось, что для этого им необходим четкий гравитационный вектор. Поэтому на волне успехов в мировой синтетической биологии отечественные ученые придумали сконструировать корабельную биосферу из генетически модифицированных организмов, которые легко переносили бы вредоносные факторы космического полета, могли бы снабжать экипажи белковой витаминизированной пищей и перерабатывать отходы.

Очень быстро выяснилось, что можно пойти еще дальше – создать автономную индивидуальную биосферу (фактически «симбионта»!), способную обеспечить жизнедеятельность человека в любой опасной среде сколь угодно продолжительное время. А вот это уже был вопрос национальной безопасности, проект мигом засекретили, собрали с участников подписки и начали накачивать бюджетными деньгами. Разумеется, поменяли и название, но Серебряков в разговорах с женой именовал его по привычке: «Десять негритят». Помнится, в юмористическом настроении он даже дразнил ее, цитируя известную английскую считалку и намекая, что затея с симбионтом – очередная псевдонаучная липа с целью «попила» государственных средств; что «негритята» скоро разбегутся, отчаявшись добиться внятных результатов, оставив Елену корпеть над унылыми отчетами. Додразнился, юморист хренов!..

Что у них там случилось? Подробности так и остались засекреченными. Вроде бы кто-то из «негритят» допустил халатность, был пожар и разгерметизация боксов с культурами. Продукты высоких биотехнологий вырвались на свободу и заразили сотрудников лаборатории. Нет, сами сотрудники заразными после этого не стали, но по иммунной системе каждого был нанесен сокрушительный удар: кто-то даже умер, а выжившие получили синдром приобретенного иммунодефицита – СПИД, причем в новой необычной форме. Среди них оказалась и Елена Серебрякова…

– Все горит, все меняется… – повторила жена, внимательно разглядывая Ивана Степановича; потом она разом перестала улыбаться. – Но кое-что остается неизменным. Ты здесь, Ваня, в одиннадцатый раз, и каждый раз тебе приходится объяснять все с чистого листа.

Полковник Серебряков почувствовал себя дураком. Старые ненужные воспоминания вытесняли более важное и актуальное, и он никак не мог сообразить, о чем идет речь. Да, он периодически приходил сюда – в карантинную зону Центра специальных исследований, чтобы увидеться с женой, – но каждый раз они обсуждали сущие пустяки. Даже о подготовке к марсианской экспедиции говорили скупо: Елена продолжала работать на Институт и имела доступ к самой разнообразной информации, включая сведения о подготовке трех экипажей «Ареса».

– Что именно «объяснять»? – спросил Серебряков.

– Садись! – Елена придвинула к нему обычный офисный стул, а сама осталась на ногах. – Попробуй сосредоточиться. Хотя это не сработает, но иногда помогает сохранить ясность мысли. Что ты знаешь о «Фобос-Грунте»?

– Забытый проект, – сказал Серебряков. – Межпланетная станция должна была улететь осенью 2011 года, но не ушла с опорной орбиты. Разгонный блок не сработал. Почти как у нас. – Он хмуро усмехнулся.

– Да, именно так вам и предписано думать. – Елена покачала головой и поджала губы, что в ее случае означало высшую степень неодобрения. – Слушай внимательно, Ванечка. Повторяю: сосредоточься! «Фобос-Грунт» долетел до цели и вернулся с образцами. При входе в атмосферу капсула взорвалась, содержимое развеялось, выпало с дождями, и фаэты захватили мир.

– Кто? Кто?..

Серебряков внезапно почувствовал, что глохнет. В прямом смысле слова – как будто обмотал голову невидимым, но плотным полотенцем. То, что говорила жена, доходило сквозь усиливающееся сопротивление, отдельные слова терялись, и полковник никак не мог уловить смысл. «Что за чертовщина?» – подумал он, и тут Елена шагнула к нему, схватила за плечи и сильно встряхнула.

– Сосредоточься! – гаркнула она. – Фаэты – это искусственные наноразмерные вирусы. Они умеют считывать ассоциативные ряды, но главное – блокируют память на уровне синапсов и восприятие на уровне сенсорных воронок в коре головного мозга. Мы назвали их так, потому что слово фаэты провоцирует возникновение ассоциаций, которые не имеют прямого отношения к описываемому явлению, но вызывают понимание у посвященных на невербальном уровне. Сосредоточься!

Серебряков несколько раз сглотнул с напряжением. Глухота отступила, в голове прояснилось.

– Управляющий центр фаэтов находится на Фобосе, – продолжала Елена, произнося фразы громко и четко. – Для передачи команд и обратной связи используются наши собственные космические аппараты. Любые данные, которые касаются реального Марса, фаэты блокируют или значительно искажают. Мы ничего не знали бы о их существовании, если бы наш проект не дал побочный парадоксальный результат. Мы не утратили иммунитет, Ваня! Наоборот, мы обрели иммунитет от фаэтов. Все, кто работал в лаборатории, когда произошла утечка материала, воспринимают реальность такой, какая она есть. Сосредоточься!

– Подожди, подожди! – Серебряков замахал руками. – Я немного шокирован. Это все звучит, как… нелепица.

– Ты это говоришь уже не в первый раз! – заявила Елена. – Теми же самыми словами. И каждый раз забываешь… Все всё забывают. Даже президент, хотя он защищен лучше остальных… Мы слабы, Ваня, нам тяжело противостоять тотальной информационной блокаде. Никогда не знаешь, чем обернутся те или иные действия. Фаэты ограничили наши контакты до предела. Но кое-что мы все-таки сумели. «Арес» ушел к Марсу. И сейчас он на орбите! Однако экипажу Аникеева нужна помощь. Срочная помощь. Сосредоточься! Мы позаботились об этом. Ваня, у нас получилось создать «симбионта» – автономную биороботическую систему, которая поможет экипажу увидеть реальность. «Симбионт» на корабле. У тебя сейчас есть прямой выход на оперативный канал связи с «Аресом». Яна Карташова использует специальный код для передачи информации на борт. К сожалению, она тоже постоянно все забывает. Ею приходится управлять, а это сложно… Сосредоточься! Ты должен через Яну передать на борт следующее… – Елена остановилась, подошла к книжной полке, сняла потрепанный томик, полистала его, затем вырвала одну из страниц. – Держи.

На этот раз Серебрякова одолела головная боль. Он отвел руку жены и принялся, морщась, тереть виски. Перед глазами замелькали черные точки.

– Сосредоточься! – вновь прикрикнула Елена. – Я знаю, что это неприятно, но сосредоточься.

Полковник все-таки взял вырванную страницу и прочитал выделенный желтым маркером абзац. «Сотни тысячелетий рос человек на лоне природы, научился добывать огонь, делать дубины, топоры, луки и стрелы для охоты на зверей, возделывал землю, сеял, сажал, собирал урожай, покинул пещеры, переселившись, наконец, в жилища, построенные его руками. И всегда его окружали цветы, травы, деревья, служа ему, защищая и возвышая его! Он привык видеть их, обонять, ощущать на вкус, прислушиваться к ним. И они предупреждали его об опасности шорохом листьев, треском сухих сучков, а своей звучащей тишиной вселяли в него покой и светлую мечту».

– Что нужно сделать? – Прочитанное сразу вылетело из головы, и Серебряков сквозь боль силился понять, чего от него добивается жена.

– Ты. Должен. Позвонить. Яне Карташовой. Ты. Должен. Прочесть. Этот абзац. Ты должен. Потребовать. Чтобы она передала. Текст. На «Арес». Его должен. Прочитать. Андрей Карташов. На «Аресе».

– Зачем?

– Лучше не спрашивай. Будет только хуже. Просто запомни, что нужно сделать. Просто запомни. Я повторю…

Разыгравшаяся мигрень оставила полковника Серебрякова, только когда он вошел в лифт карантинной зоны. Он отдышался, посмотрел на свое отражение в настенном зеркале. Встреча с женой вылилась в очередное бессмысленное воркование. Жаль… На что только рассчитывал Кирсанов, когда предложил Елену в качестве члена экипажа «Ареса-2»? Глупая и опасная затея! Надо ему позвонить. И передать Яне Карташовой, чтобы она… Что она?.. Серебряков медленно разжал кулак. Внутри обнаружился скомканный листок – страница из старой книги. «Сотни тысячелетий рос человек на лоне природы…» Какой-то бред! Но об этом надо обязательно сказать Кирсанову. А тот должен в точности передать Яне. А она должна передать текст на «Арес» – Андрею Карташову. Зачем? Неважно! Главное – сделать все, как надо. И ничего не забыть!..

* * *

– Сейчас начнется, – сказал Пичеррили, искоса поглядывая на часы.

Космонавты собрались в наблюдательном куполе, что представляло определенные трудности, ведь он был рассчитан на двух человек. Но ни один из остававшихся на ногах членов экипажа «Ареса» не хотел пропустить волнующее своей внутренней жутью событие – столкновение реакторного блока «Лодки Тысячелетий» с Фобосом. Было понятно, что при ударе на такой относительной скорости сам блок превратится в мелкую радиоактивную пыль, но этот же удар мог выбить из спутника Марса облако крупных обломков, которые серьезно замусорят низкие орбиты. До получения новой информации ЦУП запретил какую-либо деятельность по подготовке «Ориона» к посадке.

– Что мы за люди? – печально вопросил Жобан, ни к кому конкретно не обращаясь. – Толком в космосе еще не закрепились, но уже разрушаем уникальные природные объекты.

– Первый уникальный природный объект мы начали разрушать еще до выхода в космос, – сказал Аникеев. – Что ж поделать? Такова оборотная сторона прогресса – созидаем, разрушая…

– Как бы научиться созидать без разрушения?..

– Удар! – выкрикнул Пичеррили, не в силах сдерживать адреналиновое возбуждение.

С высокой орбиты Фобос выглядел звездочкой, быстро бегущей на фоне рыжей поверхности Марса, но звездочкой несимметричной – более яркой с одной стороны, тусклой с другой. Столкновение увидеть невооруженным глазом было невозможно, но его последствия оказались даже более эффектными, чем ждали космонавты. Звездочку Фобоса словно окутало облако золотистой пыли, а потом произошло нечто невероятное – вокруг него возникло мерцающее голубоватое гало. Оно светилось несколько секунд, и все это время экипаж «Ареса» корчился в судорогах, тычась друг в друга, подобно слепым котятам.

Гало исчезло, наваждение прошло. А с ним схлынула и вяжущая боль. Аникеев неразборчиво ругался. Булл болтался над креслами наблюдателей, поджав ноги и обхватив себя руками. Жобан вообще вылетел из купола через переходной отсек.

– Смотрите на планету! – призвал Карташов, сидевший в одном из кресел.

И космонавты увидели Марс.

## 38. Свет Марса. Игорь Минаков

Когда мировой кинематограф еще не ведал тотального господства компьютерной графики и цифровой обработки изображения, «марсианские» пейзажи снимали через оранжевый светофильтр. Позже это остроумное изобретение киношников стало притчей во языцех. Специалистов НАСА даже обвиняли в том, что они скрывают от человечества правду, соответствующим образом обрабатывая изображения поверхности Марса. Тогда как на самом деле…

И вот пресловутый оранжевый светофильтр убрали.

– Мать честная… – пробормотал Карташов.

– Mamma mia… – эхом откликнулся Пичеррили.

– Джентльмены, мне кажется, мы окончательно свихнулись, – веско заметил Булл.

Остальные промолчали. Не находили слов.

Экипаж «Ареса» прильнул ко всем оптическим приборам корабля, которые имели хоть какую-то связь с внешним пространством. Смотрели во все глаза. Упивались зрелищем. Сожалели, что иллюминаторы – даже в наблюдательном куполе – не дают панорамного обзора. Может быть, глаза инопланетян привычны к иным цветовым сочетаниям? Может быть, они испытывают неописуемый восторг при виде кофейно-кремового диска Юпитера, млеют от оранжевой знойности Венеры или их бодрит металлически-мертвенный блеск Меркурия. Но глаза землян наполняются слезами умиления, когда во всю бело-голубую ширь распахиваются просторы родной планеты. Или когда раздражающе-красный Марс в одночасье становится на нее похож, словно младший, давно потерянный брат.

Багряная пустыня исчезла под покровом серо-зеленой растительности. В северном полушарии синел исполинский океан, покрывающий едва ли не половину планеты. Солнечный блик, похожий на пылающую сварочную дугу, лежал на океанской глади. Вулканический прыщ Олимпа украшала ледовая шапка. А рядом белели вершины трех близнецов: Аскрийской горы, Павлина и Арсии. Синеватые вены рек, стекающих с ледяных вершин, впадали в ненасытную океаническую впадину, разбредались по ущельям Фарсиды, омывая степные плато Южного полушария. Над водопадами, низвергающимися в Долину Маринера, стояли многослойные радуги.

Приближалась линия терминатора. Вот-вот ночная тень скроет берущее за душу великолепие живого, зелено-голубого Марса, но космонавты и не думали возвращаться к рутинной работе. Всеми двигала затаенная надежда, что и ночное полушарие бывшей Красной планеты окажется гораздо на сюрпризы. Марсианская ночь надвигалась, угостив напоследок дивным зрелищем заката. Солнце не утонуло, как обычно, в пыльном и душном, словно набитый рухлядью чулан, мраке. Оно на короткое время вспыхнуло чистым рубином на белом золоте окоема. Марс в три раза меньше Земли, и орбитальный закат здесь стремительнее, как и рассвет, впрочем. Вскоре глаза наблюдателей привыкли к темноте и без труда различали даже слабые отсветы на поверхности планеты. Зоркие глаза итальянца разглядели, например, Деймос, отраженный в зеркале океана. Второй спутник безмятежно сиял высоко в небесах. Фобос же, мерцающий будто раскаленный уголь, остался по другую сторону. Но самого главного не обнаруживали пытливые глаза землян.

– Свет! – выкрикнул Жобан, который умудрился вытеснить пронырливого итальянца из наблюдательного купола.

– Где? Где? Где? – загомонили космонавты.

– К югу от экватора… – доложил тот. – Где-то на Тирренской земле… или чуть подальше… Вот опять!

Сразу две пары рук ухватили француза за ноги и выдернули из купола. Карташов и Булл заменили его на посту. Вперились в ночную темень. И в самом деле, слабое сиреневое зарево родилось над Гесперийским плато и тут же погасло.

– Гроза, – разочарованно выдохнул Булл.

– Нет, вы посмотрите на него! – сказал Карташов. – Ему уже и гроза на Марсе кажется чем-то несущественным.

Сорвалась какая-то пружина, и экипаж «Ареса» дружно захохотал, словно русский отмочил невесть какую шутку.

– Но ведь не городское зарево же, – сказал Булл, когда все отсмеялись.

– Ишь ты, – отозвался Карташов в прежнем тоне. – Города ему подавай.

Но теперь его не поддержали. Джон Булл высказал ту самую затаенную надежду, которая теплилась в душе каждого участника экспедиции. Теперь, когда рухнули все прежние представления о четвертой планете Солнечной системы, существование марсианской цивилизации из сказки вдруг опять превратилось в научную гипотезу.

– А может, они не додумались пока до электричества? – сказал итальянец. – Много бы вы разглядели с орбиты на Земле шестнадцатого столетия?

– Да-а, – протянул Карташов. – Лампадки да лучинки не очень-то разглядишь с трехсоткилометровой высоты…

– Вот что, коллеги, – отозвался Аникеев из командного отсека. – Поговорили и хватит. Пора за работу. Ее у нас сейчас невпроворот. Вся программа исследований летит к черту. Давайте-ка дружно… Пока самые основные параметры. Состав атмосферы, давление, средние значения температур. Кто-нибудь, набросайте проект рапорта в ЦУП, да так, чтобы нас не сочли за сумасшедших… Хотя… кто нас знает…

– Я составлю! – вызвался Булл. – У меня большой опыт.

– Добро.

– Я займусь калибровкой аппаратуры, – произнес Пичеррили. – А то ее сейчас зашкаливать начнет… Не рассчитывали же на такой улов.

– А я замерю высоту атмосферы, командир, – сказал Жобан. – Как бы нам краску не ободрать…

– Правильно, Жобан, – сказал Аникеев. – При такой плотности граница атмосферы должна быть примерно как над Землей…

– Здесь сейчас все примерно как на Земле, командир, – встрял взбудораженный Карташов.

– А точнее? – спросил Аникеев, хорошо знавший друга. Андрей никогда бы не влез в чужой разговор, если бы ему не приспичило сообщить нечто действительно важное.

– Пока мы разглядывали Марс, пришло сообщение.

– Зачитай!

Карташов провел пальцем по экрану планшетки и напряженным голосом начал читать:

– Сотни тысячелетий рос человек на лоне природы, научился добывать огонь, делать дубины, топоры, луки и стрелы для охоты на зверей, возделывал землю, сеял, сажал, собирал урожай, покинул пещеры, переселившись, наконец, в жилища, построенные его руками…

– Что за бред? – перебил его импульсивный итальянец.

– Бруно! – вмешался командир. – Помолчи, пожалуйста…

* * *

– Барин, пощади! Умаялся!

Аким высунулся из ямы, посмотрел на жестокосердого «работодателя» умоляюще.

Аполлинарий Андреевич Карташов, студент Санкт-Петербургского университета, сдвинул соломенную шляпу на затылок, прищурился на солнце. Солнце стояло высоко. Его лучи падали с безоблачного неба почти вертикально. Все живое попряталось от июльского зноя, и лишь неутомимые кузнечики стрекотали в траве, да плыл в синеве, распластав крылья, ястреб-тетеревятник.

– Бог с тобой, – отозвался студент. – Вылезай, перекусим.

Опершись о края ямы черными от въевшейся грязи заскорузлыми ладонями, Аким выбрался наверх. Подошел к бадье с водой для умывания, задумчиво поскреб в затылке.

– Слей, барин, – проныл он. – Не побрезгуй.

Аполлинарий Андреевич со вздохом отложил тетрадь, в которой отмечал места раскопок, приблизился к бадье, наполнил ковш тухлой болотной водой, принялся поливать ею руки своего работника. Мысли студента были далеко, и он лил то щедро, то скупо. Аким кряхтел, тер ладони дегтярным мылом, наконец с грехом пополам отмыл. Потом отобрал у рассеянного барина ковш, плеснул несколько пригоршней в чумазое свое лицо, наскоро утерся захватанным рушником и кинулся к плетеному сундучку с провизией.

На куске холста возникли помидоры и огурцы, пучок зеленого лука, картошка в мундире, сваренные вкрутую яйца, бутыль молока. Аким страховидным ножом нарезал огромными ломтями ржаной каравай. Ели молча, смачно похрустывая огурцами и луком, макая облупленную картошечку в соль, а яйца лишь чуть присыпая парой-тройкой крупинок. Молоко булькнуло, наполнив глиняные кружки. Аким вытер рукавом усы, выдохнул: «Благодарствую», – и раскинулся на вытоптанной траве. Через мгновение послышался тоненький, словно детский, храп.

Аполлинарий Андреевич не спешил будить работника. Сегодня они встали спозаранку, еще до восхода солнца, чтобы по прохладе бить шурфы. Копал крестьянин Аким, а студент Карташов просеивал вынутый грунт через крупноячеистое сито, перебирал влажный мергель чуткими пальцами, откладывая в сторонку подозрительного вида камешки. За три дня работы таких подозреваемых во внеземном происхождении камней набралось около пуда. Познаний Аполлинария Андреевича в метеоритике было недостаточно, чтобы с уверенностью отделить метеориты от земных булыжников, и он намеревался отвезти добычу в Пулковскую обсерваторию, показать профессору Савичу.

Припекало. Кузнечики умолкли. Ястреб куда-то запропастился. Тишину летнего полдня нарушали храп Акима да позвякивание железных колечек упряжи. Аким не стал распрягать терпеливого мерина, боясь, что тот убредет куда-нибудь и придется его ловить. Работник не расположен был к лишним телодвижениям. Отверзнув волосатую пасть, он захрапел уже совсем не по-детски.

Аполлинарий Андреевич укрыл голову Акима куском парусины. Подумал: не забраться ли самому в палатку, не вздремнуть ли до вечера? Все равно по такой жаре работы не будет. Но студент поборол лень, взял бадью с питьевой водой и потащил ее к мерину. Все одно вечером придется пополнить запасы…

Мерин стоял, понурив голову, и лишь раздраженно дергал хвостом, отгоняя слепней. Завидев Карташова, бедная коняга радостно фыркнула, потянулась мохнатой мордой. Студент брякнул бадью оземь, и сразу же забыл о мерине. Его словно бы потянуло к брезенту, на котором были разложены «подозреваемые».

Аполлинарий Андреевич присел на корточки. Выбрал конической формы булыжину. Булыжина была тяжелой, фунта три, не меньше. Из всех «подозреваемых» эта была самая подозрительная. На солнце булыжина отчетливо отблескивала металлом, а заостренная часть ее испещрена была параллельными бороздками, словно, прежде чем упокоиться в земле, булыжина со страшной скоростью продиралась сквозь плотную среду.

Метеориты, приходящие из междупланетного эфира, врезались в атмосферическую оболочку Земли, нагреваясь от трения о воздух до высочайших температур. Большая часть метеоритов сгорала дотла, но самые крупные достигали земной поверхности, иногда распадаясь на несколько частей. Аполлинарий Андреевич не случайно выбрал это никчемное, заросшее сорной травой поле. Оно имело форму суповой тарелки, окольцовано было невысоким валом. Ни дать ни взять – лунный кратер. У местных крестьян поле пользовалось дурной славой. Ходили слухи о змии с огненным хвостом – диаволе Деннице, сошедшем с небес, дабы искушать души православных.

Студент Карташов с трудом уговорил крестьянина Акима подсобить в раскопках. Смекнув, что барин добрый и не жадный, и что ищут они обычные камни, а не диавольское золото, крестьянин стал относиться к студенту снисходительно. Чудит барин, ну и пусть чудит, лишь бы кормил, да не угнетал слишком работой. Аполлинарий Андреевич удивлялся перемене, произошедшей в робком поначалу мужике, однако терпел его лень и капризы. Дело спорилось медленно, но спорилось. Даже невеликих познаний студента Карташова в метеоритике достало, чтобы понять – одной, да еще полукустарной экспедицией не отделаешься. Судя по находкам, «небесный гость» был господином солидным, на единой телеге не вывезти.

Поворачивая булыжину так и этак, Аполлинарий Андреевич пытался мысленно представить путь «небесного гостя». Скитался ли он в эфирных пространствах миллионы лет, или был сравнительно недавно выброшен из жерла какого-нибудь инопланетного вулкана? А если из вулкана, то какого? Ближе всего – Марс. Газеты писали, что итальянец Скиапарелли разглядел на его поверхности некие canali, но ни о каких вулканах речи не было. И все-таки, если Марс во всем подобен Земле, то должны быть на нем и вулканы. Пусть мертвые, потухшие эоны назад, но когда-то активно извергавшие из себя лаву и вулканические бомбы.

Аполлинарий Андреевич мысленным взором увидел могучий марсианский Везувий, подобно гигантской пушке мечущий в междупланетную бездну раскаленные ядра. Как они медленно остывают в лютом холоде пустоты, подхватываются тяготением Солнца и начинают все быстрее и быстрее двигаться к нему. И в этом, все ускоряющемся движении встречаются с воздушной оболочкой Земли. Удар! Взрыв! И пылающие обломки падают на заросшее чертополохом поле, до смерти пугая коров, обращая в бегство пастушка, который, задыхаясь на бегу, шепчет «Отче наш» и мелко, мелко крестится…

– Вставай, барин!.. Проспишь все Царство Небесное… – рокочет откуда-то с высоты густой голос.

Студент Карташов открывает глаза, в сонном недоумении взирая на исполинскую фигуру, нависающую над ним на фоне остывающей стали небес. И только в следующее мгновение Аполлинарий Андреевич понимает, что это всего лишь Аким.

– Пора вечерить, барин, – продолжает Аким. – Покудова спали, я пятый шурф почал… Кой-чего сыскал, глянь…

Работник протягивал нанимателю некий бесформенный предмет. Аполлинарий Андреевич приподнялся на локтях, силясь рассмотреть: что это такое? Но то ли не проснулся еще студент Карташов, то ли тусклый вечерний свет сыграл шутку, но почудилось астроному-любителю, что предмет в руке крестьянина оплывает какой-то серой слизью. И слизь эта набухает, будто бабья квашня, ползет вдоль руки Акима, проникая под рукав рубахи.

– Да бери же, барин! – говорит работник. – А то мне еще руки мыть, весь изгваздался…

* * *

– …Всегда его окружали цветы, травы, деревья, служа ему, защищая и возвышая его! Он привык видеть их, обонять, ощущать на вкус, прислушиваться к ним. И они предупреждали его об опасности шорохом листьев, треском сухих сучков, а своей звучащей тишиной вселяли в него покой и светлую мечту, – дочитал Карташов.

На борту «Ареса» воцарилось молчание.

– И что все это значит? – осведомился Жобан.

– Это значит, парни, что пора завершить миссию, – ответил ему голос, которого давно не слышали на борту корабля.

– Эд! – крикнул Булл.

– Да, сэр! – рявкнул Гивенс-младший, появляясь в командном отсеке.

Члены экипажа, рассредоточенные по рабочим местам, слетелись туда же. Всем хотелось полюбоваться на живого и, судя по интонации, веселого Эдварда Гивенса. Полюбоваться и пощупать, чтобы убедиться, что на этот раз перед ними появился не призрак, а человек во плоти. Для призрака Эдвард был излишне возбужден, глаза его блестели, как у пьяного, в отросшей бороде запуталась какая-то травинка – и откуда только взялась! И еще от Гивенса распространялась мощная волна запаха. Пахло чем-то давно забытым: солнцем, песком, речной водой…

Когда всеобщее радостное возбуждение схлынуло, Гивенс обратился к Карташову:

– Андрей, будь любезен, принеси открытку.

– Открытку?

– Да, ту самую репродукцию картины русского художника… Соколова?.. Твой талисман.

– Минуту!

Не требуя объяснений, Карташов метнулся к своей каюте и тут же вернулся с цветной открыткой в руке, передал ее Гивенсу. Тот принял подарок Яны и вдруг преобразился. Знакомые всем до мелочей черты лица астронавта Эдварда Гивенса-младшего приобрели не свойственную им скульптурную монументальность. Не человек, а оживший памятник. Впрочем, так и должен выглядеть Смотритель…

Смотритель несколько мгновений разглядывал причудливый пейзаж – загадочные башни с острыми шпилями, двух человек в неуклюжих скафандрах и огромную чужую планету, багрово сияющую над ними.

– Все правильно, – сказал он. – Мистер Соколов ошибся лишь в одном… Впрочем, не он один…

Смотритель провел ладонью над открыткой, и пейзаж на ней изменился. Сооружения сверхцивилизации на поверхности Фобоса заливал теперь не зловеще-багряный свет, а радостный голубовато-зеленый. Совсем такой, какой лучился сейчас из иллюминаторов корабля.

– Кстати, друзья, – сказал Смотритель. – А вы не находите, что эта скорлупка… – он плавно повел рукой, которой держал открытку… – несколько тесновата?

Космонавты, ошеломленные потоком чудес, несколько принужденно рассмеялись.

– И душновата, – невозмутимо продолжал Смотритель. – Да и ресурс… Не понимаю, на чем вы собираетесь садиться на Марс?..

– На Марс?! – в голос переспросили Аникеев, Жобан и Пичеррили.

Булл переглянулся с Карташовым: кто из нас свихнулся, он или мы? Андрей покачал головой, дескать – ни он, ни мы.

– Я уж не говорю о возвращении на Землю, – не унимался Смотритель, и добавил совсем другим тоном: – Да не пяльтесь вы на меня так! Я не свихнулся. И вы – тоже. Программой предусмотрена трансформация модуля «Орион» в корабль, предназначенный для эвакуации экипажа «Ареса». А равно как – для проведения многократных орбитальных и взлетно-посадочных операций.

– Чьей программой предусмотрено? – ядовито поинтересовался Булл.

– Что значит трансформация? – вдогонку спросил командир.

– Узнаете, когда придет время, – веско сказал Смотритель. – Мое предназначение – трансформировать «Орион». Процесс будет запущен через пять минут. У вас есть время взять личные вещи и собраться в посадочном корабле. Отсчет пошел!

– Внимание! – сказал Аникеев. – Все слышали? Срочный сбор на «Орионе».

– Да, но… – начал было Булл.

Смотритель остановил его нетерпеливым жестом и сказал:

– Вопросы и объяснения потом.

Джон Булл угрюмо кивнул и поплыл к своей каюте.

Карташову брать с собой было нечего. Единственная ценная вещь – открытка, подаренная женой, – оставалась у Эдварда Гивенса, вернее – у Смотрителя. Андрей бросил прощальный взгляд на приборные консоли командного отсека. Происходящее походило на бредовое сновидение, но так весь этот безумный полет был похож на сон. А кому, как не Андрею Карташову, знать, что сны – не всегда лишь блуждающие в нейронных цепях беспорядочные сигналы. И если есть хоть малейший шанс оказаться на зеленом Марсе наяву, он, астробиолог и контактер, обязательно этим шансом воспользуется.

– Андрюш! Где ты там? – позвал командир.

– Шестьдесят секунд до начала трансформации, – объявил Смотритель.

Карташов только сейчас заметил, что Эдвард все еще находится рядом.

«Ты идешь?» – хотел спросить Андрей.

Но Смотритель приложил палец к губам, сунул Карташову открытку и легонько подтолкнул его в направлении «Ориона».

## 39. На финишной черте. Максим Хорсун

– Опять что-то не так, – прозвучал усталый голос Чжана Ли. – Фиксирую вращение по двум осям.

– Проверь еще раз, – откликнулся Ху Цзюнь. – Ничего такого не ощущаю.

Командир бросил взгляд в иллюминатор. На фоне оранжевого свечения Марса были видны лишь самые яркие звезды. И действительно: звезды ползли вверх и вбок. Ху Цзюнь поглядел на малышку Юн; девочка стояла позади кресла Чжана Ли и придерживалась двумя руками за спинку. Невесомость призракам была нипочем.

– Скорость вращения пока маленькая, семь градусов в секунду, – сверившись с показаниями приборов, доложил Чжан Ли.

Семь? И малышке Юн – семь лет. Невысокая, очень худенькая, с бледным лицом и яркими, красиво очерченными глазами. Пока отец пересекал тысячи ли, разделяющие орбиты двух миров, она закончила первый и пошла во второй класс. Она мечтает тоже стать тайконавткой; на каждом ее рисунке – папа, мама и она, все трое – в космических скафандрах. Висят в пустоте под взором редких, выведенным желтым карандашом звезд, где-то между планетой с кольцом (очевидно, Сатурном) и зеленой Землей. Или Марсом, если бы он был зеленым.

– Ху, у нас почти четыре минуты до входа в атмосферу, – проговорил Чжан Ли. – Надо убрать вращение.

Ху Цзюнь мысленно попросил Юн уйти.

– Я хочу остаться с тобой, папа, – ответила девочка и крепче схватилась за спинку кресла. Ху Цзюнь увидел, как побелели ее тонкие пальцы.

«Опасно, дорогая, – снова обратился к призраку дочери командир. – Мама будет расстроена, если с нами обоими случится что-то дурное».

– Прервать посадочную программу, – предложил Чжан Ли. – Откорректировать спуск и снова запустить последовательность. Пока позволяет время, – Ли повернулся к командиру, но тот с отсутствующим видом глядел в сторону. – Ху… Мы на финишной черте… – укоризненно проговорил он. – И если ошибемся сейчас, то отправиться нам обоим к Яньло-вану. Или вечно мотаться призраками от Земли к Марсу и обратно.

«Мы на финишной черте, Юн, – продолжил диалог с дочерью Ху Цзюнь. – В нашем случае финишная черта станет тем пределом, из-за которого не возвращаются. Вот Марс, красный и твердый. Вот мы, мчим на второй космической. Реактор и жилой модуль отправились в свободный полет в виде отдельных блоков. Что еще можно добавить? Финиш. Мы добрались первыми».

– Я буду рядом, папа, – пообещала Юн.

«Ты так похожа на мать… Передай ей… Впрочем, ты не сможешь».

– Вращение усиливается. Девять с половиной градусов. Развалимся в верхних слоях.

– Прерываем последовательность, – согласился командир; его голос звучал бесцветно. Словно настоящим он был, лишь общаясь с призраком Юн. – Начали!

Тайконавты заклацали переключателями на пультах. Бортовой компьютер издал обиженный писк.

Чжан Ли схватился за ручку управления двигателями взлетной ступени. Пара корректирующих коротких импульсов в одну сторону, пара – в другую. Вращение прекратилось. Они снова шли навстречу марсианской атмосфере под необходимым для аэробрекинга углом. Чжан Ли хотел было высказаться о том, что, по его мнению, могло послужить причиной неожиданной «карусели», но командир прервал его на полуслове.

– Щит начал греться. Что-то рановато, – пробурчал Ху Цзюнь. – Запускаем посадочную программу заново. Готов?

– Давай, – невпопад пропел Чжан Ли, торопливо перебрасывая переключатели. – О! Программа возобновлена, командир.

НАСА так и не удалось отправить на орбиту Марса автомат для исследования атмосферы. Даже после триумфа «Curiosity» о многих свойствах газовой среды, причиняющей уйму проблем космическим аппаратам, приходилось попросту догадываться. Поэтому в том, что нагрев теплозащитного экрана начался на полминуты раньше, ничего аномального не было. Вообще, граница атмосферы – понятие растяжимое.

– Связи больше нет, – сообщил Чжан Ли, в наушниках которого захрипели и взвыли помехи.

Теперь, если так будет угодно судьбе, они смогут выйти на связь с Поднебесной с поверхности Марса.

Доложить, что задание партии и правительства выполнено.

По корпусу посадочного модуля прошла волна дрожи. Оба тайконавта одновременно поглядели в иллюминатор. За толстым кварцевым стеклом, которое выдерживало чудовищные нагрузки и перепады температур, возникло плазменное свечение.

Почти сразу же Ху Цзюнь и Чжан Ли ощутили, как в тесный мирок кабины посадочного модуля «Лодки тысячелетий» возвращается тяжесть, а вместе с ней – понятия «низ» и «верх».

То и дело включались двигатели коррекции, удерживая модуль в положении, необходимом для прохождения атмосферы. Плазменное свечение становилось ярче, теперь казалось, будто в каждый из трех иллюминаторов светит по солнцу. Писк радара, который ловил отраженный сигнал от марсианской поверхности, звучал все чаще.

Болтанка усиливалась, нарастали и перегрузки. Тайконавты были к этому готовы. Ху Цзюнь хотел взглянуть на малышку Юн, но навалившаяся тяжесть лишила его возможности двигаться. Ощущение было такое, словно его, сидящего в кресле, заливают бетоном. Бетона вылили предостаточно, тем не менее он все лился, лился, лился, выдавливая из груди воздух, до боли натягивая на лице кожу.

Ху Цзюнь видел, как один за другим на пульте вспыхивают красные тревожные огни. Температура теплозащитного щита подпрыгнула до критического значения, хотя они все еще были на начальном отрезке спуска. Хорошо, что на Земле предусмотрели резерв прочности в тысячу градусов, иначе тайконавтам было бы не добраться до поверхности четвертой планеты…

Скорость уменьшалась быстрее, чем они ожидали. Вообще, походило на то, что атмосфера Марса… совсем другая. Компьютер выдавал одно предупреждение за другим: оказалось, что слишком много параметров, введенных в посадочную программу, не соответствовали действительности.

Ху Цзюнь чувствовал себя механической куклой с плохо заведенной пружиной. Чудовищные перегрузки раздавили проклюнувшиеся было ростки паники и страха за свою жизнь. Рефлексы, наработанные за долгие годы тренировок, заставляли действовать.

Компьютер растерялся? Перейти на ручное управление!

Командир потянулся к подсвеченному тревожными огнями пульту. Чжан Ли последовал его примеру. Они слышали, как ревет за бортом… рассекаемый воздух? Поверх этого звука накладывался писк радара, который трезвонил с учащающейся частотой, словно кардиомонитор, регистрирующий беспокойное сердцебиение.

Если плотность атмосферы в несколько раз превышает расчетную, то посадочному модулю ни за что не достигнуть поверхности. Он сгорит, как болид. Вспыхнет огненным пауком, похожим на иероглиф юн – «вечность».

Но пока модуль держался. Компьютер выдавал данные по посадочной траектории, и нужно было лишь сохранять ориентацию модуля короткими импульсами двигателей.

– Ты все делаешь правильно, папа, – услышал командир голос дочери. – Я всегда буду с тобой. Остались последние ли пути.

Ху Цзюнь поглядел в иллюминатор. Линия горизонта была завалена, вдали угадывались очертания протяженного горного массива. На монотонном полотне пустоши проявлялись детали рельефа, – словно изображение на фотобумаге. Красные дюны, обширные кратеры, сухие русла древних рек… Где же цветущий Марс, к которому они так стремились? Неужели звезда-оборотень Хосин обманула их? Как несправедливо!..

И в следующий миг с каждого иллюминатора точно содрали красный светофильтр. Небо и приближающаяся поверхность планеты преобразились. Все стало и чужим, и узнаваемым одновременно.

Будто весь полет был фикцией, и дальше низкой орбиты Земли «Лодка Тысячелетий» не забиралась. Будто теперь экипаж возвращается в спускаемом аппарате, и посадка произойдет в степной части Китая, где-то на северо-западе.

Командир изумленно охнул и сразу ощутил, как его грудь сдавило еще сильнее. Ху Цзюнь выпустил рычаг управления, перестал бороться с перегрузкой, откинулся на спинку кресла. Лишь упрямый и, как выяснилось, психологически более годный для работы в дальнем космосе Чжан Ли все еще пытался спасти модуль.

Над горизонтом клубилась хмарь, сверкали молнии среди похожих на витые башни туч. По поверхности, которая секунду назад выглядела безжизненной пустыней, расползлись пятна зелени. Сухие русла рек наполнились водой, на мелкой волне заиграли солнечные блики.

Только кабина осталась неизменной: душной, провонявшей потом и теплым пластиком клеткой, из которой не сбежать.

Модуль накренился.

«Вот и все, – подумал Ху Цзюнь. – Сейчас взорвутся баки возвратной ступени».

– Город! – прокашлял Чжан Ли. – Посмотри, Ху! Какой красивый город!

Командир придвинулся к иллюминатору.

Город действительно был красив.

Концентрические круги улиц. Цилиндры и параллелепипеды небоскребов. Зеленые лоскуты парков, серо-голубые озера. На фоне озаряемых грозой туч, на фоне коричнево-зеленой степи, на фоне далеких, посеребренных ледниками гор.

Несомненно, город был давно необитаем. Многие небоскребы выглядели как выветренные, заросшие вьющимися растениями скалы, а парки наползли на улицы.

И все равно это было чудо.

Настоящий город. Город на Марсе.

Цель достигнута! Они стали первыми. Ценой жизни, но стали первыми людьми на Марсе. И эта цветущая планета, а не промерзший безжизненный шар, отныне будет принадлежать Китаю.

А потом перегрузки стала еще сильнее, и кровавый туман застлал обоим тайконавтам глаза.

* * *

– Если Высшие Силы выспрашивают от меня какие-то подробности… – Марк Козловски потянулся к пачке сигарет, лежащей на прикроватной тумбочке. – Да еще подробности миссии, дотошно освещенной мировыми средствами массовой информации… – проговорил он, закуривая, – то, уж простите великодушно, никакие это не Высшие Силы, а трюкачи из мелкой конторы. Бюджетники чертовы, которые полезли туда, куда их не просили…

– Ответьте без дураков, господин Козловски, зачем вам понадобилось на Марс? – бесстрастно полюбопытствовал гость.

Проблема была в том, что каждая из сторон, стоящая за организацией полета «Ареса», преследовала свою цель в марсианской миссии. Европейское космическое агентство, Роскосмос и НАСА интересовала наука. Медико-биологические аспекты межпланетного путешествия, обкатка новых технологий, высадка человека на четвертую планету и безопасное возвращение его на Землю. Это все само по себе имело высокую ценность: не меньшую, чем окаменелость, якобы найденная марсоходом «Curiosity» в кратере Гейла. Президентам стран-участниц миссии была нужна информация о феномене «Призрак-5», проявившемся в Долине Маринера. Чем бы этот объект ни являлся, именно за ней они отправили на Марс астронавтов. А «GLX Corporation» желала добраться до более доступного и удобного в плане исследования Фобоса. Спутник Марса был не менее интересен: в кратере Стикни располагался Центр – страхолюдное сооружение, построенное, предположительно, инопланетянами. А где инопланетяне – там прорывные технологии и колоссальные прибыли. Больше того, «GLX Corporation» было выгодно, чтобы к финишной черте прибыло как можно меньше людей. А в идеальном варианте – корабль без экипажа. К дьяволу европейцев, к дьяволу русских. К дьяволу вообще всех, включая агентов, завербованных Перельманом. Там, где люди – там лишние вопросы и лишняя грязь, которую приходится подчищать. Контакт с Центром был способен установить специализированный компьютер с зачатками искусственного интеллекта, дремавший до поры во втором складском модуле. И полет «Ареса» был лишь удачной оказией, чтобы доставить его к цели.

Так что каждое заинтересованное лицо планировало использовать «Арес» и команду Аникеева в своих целях. Но что-либо разжевывать для назойливого гостя… нет! Козловский покачал головой.

В свете ночника лицо гостя казалось неживым.

– Подробней о Центре, попрошу вас, – снова прозвучал лишенный эмоций голос.

Козловски почесал волосатую щиколотку, поглядел снизу вверх на гостя и выпустил облако дыма.

Читает мысли? Возможно. Каких только уникумов не вербуют спецслужбы… А Одиннадцатое Сентября прохлопали. И Двадцать Четвертое Февраля прохлопали тоже…

Что мог знать Козловски о Центре?

Больше, чем любой другой человек на Земле, но в то же время – ничтожно мало. С Марсом всегда так. Переменная планета. Инопланетяне были большие затейники…

Сооружение, точно сошедшее с иллюстрации к «Хребтам безумия» Говарда Лавкрафта. Его обнаружили, сравнивая рельеф Фобоса на фотоснимках и на радиолокационной карте. Аномалия была отлично замаскирована, и в видимом диапазоне практически не просматривалась. Кособокая пирамида с ребристыми гранями. Словно загнутый, иззубренный клык, выросший в черной пасти Фобоса. Несомненно – металлический. Аномалию назвали незамысловато, но исчерпывающе – Центр.

– Кто еще знает о Центре? – задал гость следующий вопрос.

Козловски сбил пепел, выдохнул в сторону гостя облако дыма. Он запретил устанавливать в спальне камеры видеонаблюдения. Но противопожарный датчик имелся; и красный огонек светодиода уже подмигивал Козловски. Значит, сюда спешит охрана: пара опытных ветеранов, прошедших Ирак и Северную Корею.

Гость вздрогнул. Мысль председателя правления «GLX Corporation» ему явно не пришлась по нраву. В следующую секунду он метнулся вперед.

Козловски отпрянул и закрылся руками, сигарета вывалилась из пальцев и прожгла на трусах дырку. А гость уже навис над ним; нижняя челюсть развалилась на две половины, превращаясь в паучьи хелицеры.

Дьявол, где же носит охрану!..

А потом его словно окатили помоями. Теплыми, склизкими, пахнущими железом помоями.

Председатель правления открыл глаза: на том месте, где только что стоял гость, расползалась по паркету серая слизь. Той же дрянью была заляпана постель Козловски, и он сам – с ног до головы…

Распахнулась дверь. В спальню ворвался охранник – рослый темнокожий был лицом серее той слизи. Он поглядел безумными глазами на Козловски, затем – на лужу под кроватью. Козловски понял, что и у ветерана не все в порядке.

– Босс, там Дженкинс. – Охранник махнул рукой в сторону двери. – Хлюп! И исчез, нету! Только все стены в каких-то соплях. Господи, никогда такого не видел! И вот здесь… Что это за дерьмо, босс?

Козловски торопливо вытер руки о пододеяльник. Гость стремился выяснить, что и кому известно о Центре. Был ли он каким-то образом связан с Центром? Агент… с Фобоса? Агент тех, кому принадлежит Центр? Бред на первый взгляд, но вдруг?

Председатель правления «GLX Corporation» поднял глаза на охранника.

– Вы в порядке, босс? – спросил тот, отступая от края лужи. – А у вас что произошло? И где пожар?

Почему гость ни с того ни с сего превратился в жидкость? Что-то произошло на Фобосе? Что случилось с Центром?..

– Босс, смотрите, – охранник указал широкой лапой на стену. Из розетки, из каких-то мельчайших трещин и пор в гипсокартонном покрытии просачивалась эта чертова серая слизь.

«Матерь Божья! Они были повсюду!» – понял Козловски.

И потянулся за телефоном.

* * *

…В одной из аванлож Английской национальной оперы охрана и референты суетливо очищали костюм лорда Квинсли от серой слизи. Заслушавшись партией Мерседес, которую исполняла Дарья Зыкова, лорд пропустил тот момент, когда его блистательная спутница Клэрити Пейдж исчезла, расплескавшись по полу непонятной студенистой массой.

К счастью, этого не заметили журналисты, которые наверняка присутствовали в зале. Вроде бы не заметили.

Во внутреннем кармане мокрого пиджака завибрировал телефон. Лорд Квинсли жестом приказал оставить его в покое, выхватил коммуникатор и ткнул наманикюренным ногтем в дисплей.

На связи был советник президента США Донован.

– Плохо, сэр Чарльз, – не поздоровавшись, начал советник. – На Козловски напали.

– Кто напал? – раздраженным тоном спросил Квинсли, он был в шоке от того, что стряслось с красавицей Клэрити, поэтому соображал с трудом. – Этот пройдоха жив?

– Они все время находились на Земле, сэр Чарльз! Это невероятно!

– Кто, Дон?

– Пришельцы, черт возьми! Пришельцы!

* * *

Разделение прошло без проблем.

Вытянутая громада «Ареса» растаяла на фоне Млечного Пути. Размытый конус хвоста Кометы Гивенса, точно стрелка на карте, какое-то время подсказывал экипажу Аникеева, где стоит искать корабль, верой и правдой служивший в течение долгого и беспокойного межпланетного полета.

– Эд… – вздохнул Булл, глядя в иллюминатор на засеянное алмазными искорками черное поле.

Аникеев поскреб подбородок, затем сказал:

– Джон, сочини-ка еще один рапорт в ЦУП, на этот раз – короткий. Мол, у нас все о’кей, расстыковались успешно, и к тому моменту, когда вы получите это сообщение, мы уже войдем в верхние слои марсианской атмосферы.

И там придется несладко. Если только «связка» из орбитального корабля «Орион», посадочного модуля «Альтаир» и научной лаборатории «Ригель» не трансформируется в нечто… в нечто совсем иное. В нечто приспособленное для посадки на небесное тело с плотной атмосферой.

Неожиданно они поняли, что трансформация уже происходит.

Плавно и почти незаметно для глаз герметичный объем посадочного модуля расширился. Потолок поднялся выше, переборки раздвинулись, словно «Орион» раздуло внутренним давлением.

Камеры, расположенные за бортом, показывали, что «связка» становится обтекаемой, что нарастают, точно живые, плоскости крыльев. Приборы, мачты антенн, стыковочные узлы, внешние топливные баки – все скрылось под черной, похожей на шкуру дельфина, обшивкой.

Аникеев невольно выругался, когда пульт управления, приборные панели «Ориона» вдруг потекли, словно были сделаны из жидкого металла, как в старом фантастическом фильме, а затем застыли, сформировав несколько консолей. Больше не было ни рядов тумблеров, ни клавиатур, ни рычагов, ни разноцветной индикации… Ничего из того, с чем экипажу доводилось иметь дело. Пара серебристых сенсорных экранов – и только.

А затем заструились яркие лучи, и над новыми консолями возникла голограмма: лицо темнокожего человека с закрытыми глазами.

– Гивенс! – Аникеев хлопнул ладонью по подлокотнику. – Вот что означает твоя трансформация!.. Но как?

Голограмма открыла глаза.

– Универсальная управляемая среда, командир, – произнес хорошо знакомый голос. – Рой наноразмерных роботов, который перерабатывает любые материалы и строит новые конструкции. Древние марсианские технологии. Мы сумели разобраться в них. И использовать в своих целях. Но рой нуждается в разуме, чтобы адекватно соответствовать ситуации. Для этого нужен Смотритель. Для этого нужен я.

– Мы рады тебя видеть, Эд, – сказал Булл.

– Очень рады, старина, – добавил Пичеррили. – Как ты сам-то, а?

– Трансформация завершена благополучно, – бесстрастно отозвалась голограмма. – Все системы корабля функционируют. Какие будут приказы, командир? – фантом Гивенса обвел взглядом остальных. И в следующей его фразе прозвучали интонации прежнего Эдварда: – Мы летим на Марс или нет?..

## 40. Наш дом – космос. Павел Амнуэль

– Летим, – буркнул Аникеев, разглядывая серебристую поверхность сенсорного экрана. Никаких значков, иконок или надписей на ней не было, но командир угадывал точки, едва выделявшиеся оттенком – может, это и были «клавиши» управления, а может, они просто казались таковыми. – Похоже, Эд, управляться с этой штукой никто, кроме тебя, не умеет.

– Напротив, командир. – Голограмма улыбнулась. – Никто не умеет, кроме вас. Моя задача – поддержание системы в собранном состоянии. Ваша – принятие решений. Пока все в штатном режиме. Команда «Летим» выполняется успешно.

Аникеев хотел сказать, что принятие решений еще не означает умения управлять неизвестным ему аппаратом, но додумать эту мысль он не успел: впереди, а мгновением позже справа и слева, проявились в стенах кабины огромные круглые то ли иллюминаторы, то ли экраны, и космонавты замерли в своих креслах, пораженные открывшейся панорамой. «Орион» вошел в атмосферу, и воздух снаружи не успел раскалиться, никто не ощущал перегрузок, которые непременно должны были возникнуть. Марс проплывал под ними, как Земля, когда они были на низкой орбите и еще не начали свой полет. Марс? Зеленая планета с голубыми пятнами морей и светло-коричневыми «руслами» разных оттенков, похожими на горные хребты, не имела ничего общего с тем Марсом, который изучали межпланетные аппараты на протяжении всего ХХ века. Аникееву показалось на миг, что «Орион» переместился в другую звездную систему. После всего, что ему довелось увидеть, он допускал даже такую возможность. Должно быть, поняв чувства командира, Гивенс сказал:

– Это Марс, командир. Настоящий Марс. Место посадки – прежнее или…

– Долина Маринера, да, – твердо произнес Аникеев. – Если такая долина существует на этом Марсе.

– Идем на посадку, – сказал Гивенс, и голограмма исчезла.

Аникеев ждал, что заработают тормозные двигатели, и после двадцатисекундного торможения начнется аэродинамический спуск, заструится раскаленный воздух, перегрузки вдавят в кресло и, возможно, окажутся такими большими (плотность атмосферы гораздо выше расчетной!), что космонавты потеряют сознание, и судьба экспедиции будет зависеть только от Гивенса…

Вместо этого поверхность планеты ощутимо приблизилась, будто «Орион» мгновенно рухнул на сотню километров: стали отчетливо видны голубые ленты рек, а в зелени появились желтые просветы, где можно было разглядеть какое-то движение, но что двигалось, и не было ли зрительной иллюзией, Аникеев не понимал. Перегрузок не было, вообще никакого ощущения движения – менялась только картина на экранах. А в какой-то момент Аникееву почудилось, что и экраны исчезли, таким глубоким и естественным стал пейзаж за бортом: будто мчишься на дельтаплане, прохладные потоки воздуха освежают лицо, и запах преющих трав проникает в ноздри, вызывая неудержимое желание вдыхать, вдыхать…

Аникееву показалось, что на какое-то время он отключился. Такое ощущение у него было, когда во время одной из медицинских комиссий пришлось пройти тест под общим наркозом. Сознание выключилось и сразу включилось, из жизни попросту исчезли минуты, а может, часы.

«Орион» висел неподвижно над лесной поляной на высоте метров пятидесяти.

– Ого! – услышал Аникеев возглас Карташова, и несколько взволнованных голосов прокричали что-то, и сам Аникеев, наверное, что-то кричал, а потом осознал себя командиром, за которым оставалось принятие решения.

– Посадка! – сказал он. – Всем приготовиться!

«Орион» начал медленно опускаться в полной тишине, и Аникеев услышал звук, который меньше всего можно было ждать: то ли в помещении рубки, то ли снаружи громко застрекотал сверчок. Ошибиться Аникеев не мог: под эти звуки он засыпал в детстве, когда приезжал на лето к бабушке в Одинцово. И бывало, ночью, проснувшись от того, что на него смотрела в окно полная и серьезная, как учительница физики, Луна, он слышал все тот же звук, будто сверчок не умолкал ни на секунду, размечая время от заката до восхода.

– Это только я слышу? – Голос Бруно вывел Аникеева из состояния задумчивости, которой не было сейчас места. – Цикада? Здесь?

Движение прекратилось.

Они были на Марсе.

На Марсе? Лесная поляна, звуки…

Трансформация между тем продолжалась. Люди еще не пришли в себя от пережитого шока. Они сидели в посадочных креслах и рассматривали открывшийся за окном пейзаж, ощущая себя под куполом марсианского неба, окруженные со всех сторон странными деревьями марсианского леса. Небо было не желто-бурым, как следовало бы ожидать, а светло-зеленым с голубым отливом, и по нему, как лодки по реке, медленно плыли почти прозрачные серебристые облака. А лес… Здесь не росли деревья, которые командир любил с детства, и все же в беспутстве зелени чудилось Аникееву что-то знакомое, хотя он и не мог вспомнить, где и когда видел подобный пейзаж. Раздумья и поиски аналогий он оставил на потом.

– Мы на Марсе, – сказал он. – «Орион» сел.

Карташову послышался в словах командира вопросительный оттенок, будто Аникеев хотел, чтобы кто-нибудь подтвердил: ощущения не обманывают, они действительно на Марсе. Ответить он не успел, первым подал голос Гивенс, во весь свой немаленький рост возникший перед консолью управления.

– Господа, – торжественно произнес Смотритель, – мы на Марсе. «Орион» сел.

– Почему, – ворчливо произнес Аникеев, пытаясь интонацией вернуть друзей к реальности, – Марс стал другим?

– Пожалуйста, – поднял обе руки Гивенс, – вопросы потом. Я отвечу на все. Кстати, – добавил он, – отвечая, я и сам пойму все, что происходит, потому что… м-м… знание возникает в голове не сразу… Понимаете, командир, я чувствую, как в памяти всплывают давно забытые знания. Когда-то я брал в университете Айовы курсы по физике, которые потом не пригодились. Я думал, что забыл, а однажды попалась книга, надо было прочесть, и память будто раскрылась… вы понимаете, что я хочу сказать…

– Понимаем, – за всех ответил Аникеев. – Первый вопрос: ты сейчас голограмма или…

Гивенс подошел к креслу командира, протянул руку, Аникеев ухватился за протянутую ладонь и поднялся на ноги. Ожидал ощутить неуверенность, но на ногах он стоял твердо.

Карташов, Жобан, Пичеррили и Булл уже встали рядом, хлопали друг друга по плечам, каждый выражал восторг по-своему, каждый хотел и Гивенса похлопать по плечу или хотя бы дотронуться, чтобы ощутить его материальность. Смотритель отступил на шаг и обратился к Аникееву:

– Моя миссия выполнена, командир, так я чувствую. Трансформация закончена, цель достигнута. Спрашивайте, я буду извлекать из памяти все, что в ней оказалось. Но решать вам.

Аникеев подошел к огромному иллюминатору.

– Что-то это мне напоминает, – сказал он, кивая на пейзаж. – Не могу вспомнить только, что именно.

– Рисунок из «Палеонтологического атласа» Гровза, – подсказал Булл. – Это лес Девонского периода.

– Со сверчком? – усмехнулся Аникеев.

– Вряд ли там настоящий сверчок, – пожал плечами Булл.

– Мы на Марсе или на древней Земле?

– Здесь есть река, по которой я плыл! – уверенно произнес Карташов.

– Ты плыл по этой реке, ты дышал этим воздухом…

– Да, командир, и, если я не умер…

– Гивенс?

– Вопрос понятен, командир. Этим воздухом можно дышать. Здесь нет и опасных для жизни человека микроорганизмов.

– И все же это – Марс?

Смотритель кивнул.

– Если это пульт управления, – заметил Аникеев, обращаясь к Гивенсу, – то мы не умеем работать с такой системой. А мне нужны, во-первых, данные о том, уходит ли на Землю телеметрия. После трансформации сохранились ли антенны?

– Сигнал достаточно мощный и направлен на Землю, – перебил командира Гивенс. – Полагаю, там сейчас уже знают о том, что «Орион» совершил посадку. Минут через двадцать мы услышим Землю.

– Представляю, что творится в ЦУПе, – пробормотал Карташов.

– Послушайте, – Пичеррили, наконец, тоже пришел в себя и возбужденно перебегал от одной консоли к другой, прижимался лицом к иллюминатору и разглядывал деревья, песок, небо. – Послушайте, о чем мы тут… Я так понимаю, что мы можем выйти. Без скафандров! Кто первый? Кто скажет: «Маленький шаг человека…»? Команданте!

– Никто никуда не выйдет, пока мы не получим исчерпывающие ответы на вопросы, – спокойно сказал Аникеев. – У нас есть четверть часа до того, как Земля наладит связь, и нужно будет дать наш анализ ситуации. Садитесь, господа. Послушаем Эда.

* * *

Взрыв на Фобосе зафиксировали все космические телескопы, нацеленные на Марс. Американский фототелевизионный спутник взрыва не зарегистрировал – аппарат находился в этот момент над противоположной стороной планеты, но информация об изменениях на самом Марсе была сброшена на Землю, и в ЦУПе одновременно с ошеломившей всех новостью о взрыве увидели на экранах, как Марс в мгновение ока изменился. Это выглядело фантастикой. Все, кто находился в подмосковном ЦУПе, в зале контроля в Хьюстоне, в обсерваториях на Гавайях и в Чили, не верили своим глазам…

– Хьюстон! Вы видите это?

– Москва! Вы видите то же, что мы?

– Зеленая планета!

– Это что, океан? Какой красивый бирюзовый цвет!

– Невероятно!

– Невозможно!

– Хьюстон! Вижу на ночной стороне цепь огней, в точности как на наших фотографиях ночной Земли! Города? На Марсе?

– Москва! Поступил сигнал от «Ориона»!

– Видим, Хьюстон! Ник, это сообщение об автоматической посадке!

– Да! Сейчас должно быть изображение от внешних камер, они включаются, как только скорость сбрасывается до нуля. Боже! Вы видите, Глеб?

– Вижу, это что-то…

– Лес?

– Похоже, но этого быть не может! Оператор вызывает «Орион». Ответа пока нет, я очень надеюсь, что… Да! Есть!

– Я тоже слышу, Глеб! Они живы! Москва, поздравляю, блестящая посадка, фантастическая! Господи, эти семь минут были кошмаром, признаюсь…

– Не говори, Ник, у нас… ты видел… мы чуть с ума не сошли. Но что, черт возьми, означает… Марс – зеленый? Лес? Это полностью противоречит…

– Глеб, я вижу изображения с телескопа Гюйгенс, фотографии Марса, планета целиком попадает в кадр. На восемнадцатой секунде после…

– Потом это обсудим, Ник, потом. Сейчас Аникеев на связи!

– О’кей, Глеб, подключаюсь…

* * *

– Земля нас слышит, – объявил командир.

Он стоял перед консолью, пытаясь хотя бы интуитивно понять, что означали оттенки цветов на серебристом квадратном поле. Аникеев обернулся: один лишь Гивенс стоял посреди рубки, сложив руки на груди и глядя на командира, остальные бродили рядом с огромными иллюминаторами, вглядывались в пейзаж, который можно было назвать земным лишь при первом взгляде. Да, деревья, но с очень толстыми стволами и редкой кроной, листья длинные, переплетающиеся, будто лианы, и цвет… Листья ежесекундно меняли оттенок: от темно-зеленого к светло-зеленому, с примесью потрясающей голубизны, и опять к темным оттенкам. Листья будто разговаривали друг с другом, и языком был цвет. Такая мысль пришла в голову Аникееву, и он почему-то был уверен, что не ошибается. Сверчок тоже пытался что-то сказать: звук то прерывался, то звучал громче, это было похоже на песню, в которую начали вплетаться и другие звуки, ранее не слышимые: что-то снаружи шипело, как воздух, выходящий через узкий клапан, что-то ухало, едва слышно, но вполне отчетливо, будто где-то вдалеке пробиралось сквозь чащу крупное животное.

– Господа, – твердо произнес Аникеев, – все потом. Садитесь. Надо, наконец, понять, что с нами со всеми произошло.

– С нами и с миром вокруг нас, – сказал француз, занимая свое место, посадочное кресло мгновенно изменило форму, приняв Жана-Пьера в объятья.

– Полагаю, – Аникеев посмотрел в глаза Гивенсу, и тот не отвел взгляда, – мы получим объяснения от человека, назвавшего себя Смотрителем.

– Надеюсь, – пробормотал Эдвард. – Понимаете, капитан, в какой-то момент я почувствовал в себе иного… Нет, не так. Просто перестал быть собой. Ощутил себя Смотрителем, способным менять и формировать по собственному усмотрению пространство и время, вещество и поля. Понял, что могу это делать усилием мысли… Точнее, усилием мысли вызывать уже существующие программы, которые, в свою очередь, приводят в действие силы… Это ощущение… у меня нет слов, чтобы описать…

– Не старайтесь искать слова, если они не приходят в голову сразу, – попросил Аникеев. – Вы говорили о нанороботах, когда началась трансформация.

– Да, – кивнул Гивенс. – Это было как озарение, как знание, которое вдруг… Я понял, что Фобос на самом деле давно функционирующий автоматический центр… Давно – это не тысячи, а миллионы лет.

– Иной разум? – подал голос Карташов.

– Не знаю. Почему-то мне кажется, что… Во мне что-то сопротивляется этой гипотезе…

– Андрей, – вмешался Аникеев, – погоди со своими близкими контактами. Пусть Эд выскажется.

– Спасибо, командир. Центр на Фобосе управляет… управлял… всей информацией, которую человек получал от Марса… Мы видели Марс таким, каким показывал его Центр. Каким Марс выглядел в телескопы, каким его наблюдали межпланетные станции, каким его заставали спускаемые аппараты, с какого бы расстояния и направления ни велись наблюдения. Все, что мы с древних времен знали о Марсе, все, с чем мы Марс ассоциировали – результат воздействия Центра на наши ощущения и нашу аппаратуру.

– Зачем?! – не удержался от возгласа Жобан. – Столько лет лжи?

– Жан-Пьер, – укоризненно произнес Аникеев, но Гивенс не обратил на француза никакого внимания. Он будто погрузился в себя, взгляд его потух, говорил он, вслушиваясь в то, что, похоже, сейчас возникало в его сознании – всплывало из глубины или наговаривалось кем-то.

– Время от времени на Фобос падали метеориты, но это не мешало работе аппаратуры, расположенной глубоко под поверхностью. Однако однажды… не могу назвать время, не вижу… Фобос столкнулся с астероидом, который был по размерам всего в три раза меньше спутника. Возникли кратер Стикни с горным хребтом Кеплера, а в работе Центра произошел сбой. Системы реконструировали себя и продолжили работать в штатном режиме, но все же какое-то время… сто лет, может, двести… на Земле люди могли видеть Марс в его естественном состоянии. Видели его зеленым… Иногда в системах Центра происходили… нет, не аварии… но сбои, и тогда астрономы наблюдали на Марсе каналы… В середине прошлого века Советский Союз, а затем Соединенные Штаты начали запускать к Марсу автоматические станции, и Центру пришлось изменить режим работы. Он стал создавать феномены, не дававшие возможности межпланетным станциям зафиксировать истинное положение дел. Время от времени в марсианских пустынях поднимаются песчаные бури. Но такого песчаного кошмара, который начался, когда «Марс-1» и «Марс-2» приблизились к планете, не ожидал никто. Подобной всепланетной бури не было ни до, ни после. Миссия первых «Марсов» осталась невыполненной… Центр отреагировал на появление первых межпланетных станций, и его тактика изменилась вновь. «Маринеры» подлетели ближе к планете, и фотографии поверхности удалось получить достаточно четкие, чтобы навсегда похоронить идею о каналах, сооруженных марсианами… Поверхность Марса явилась нам изрытой кратерами наподобие поверхности Луны. И еще – высокие горы, каких нет на Земле. Очередные советские «Марсы», оснащенные более современной навигационной техникой и новыми приборами, промахнулись и пролетели далеко от цели, не передав никакой информации – Центру удалось изменить траектории движения станций… Американские «Маринеры» и «Викинги» передали фотографии Марса, посеявшие в умах ученых сумятицу. В марсианской пустыне было сфотографировано обращенное вверх женское лицо. Конечно, это была гора, но какая странная форма! Разве природа может случайно создать такое?.. Пока астрофизики обсуждали, а обыватели восхищались странными фотографиями, спускаемые аппараты «Викингов» совершили мягкую посадку и передали данные о поверхности, которые считались надежными. Песок и острые камни до самого горизонта. Ни малейших признаков жизни… Будто кто-то допустил оплошность, показав землянам кусочек истинного Марса, а потом спохватился… Центр быстро исправлял ошибки… Но и мы учились быстро. Противоречивые данные с Марса настораживали. Почти одновременно в России и США появились специальные исследовательские группы, которые рассматривали самые безумные гипотезы, чтобы объяснить происходящее. И вот тогда-то, во многом случайно, удалось установить, что на Земле действуют нанороботы марсиан. Подобно вирусам, они проникают в человеческое тело и заставляют нас видеть окружающий мир чуточку не таким, какой он есть на самом деле. Только мощная психотроника или приобретенный иммунитет позволяют обойти хитрые блоки, устанавливаемые в человеческом сознании Центром на Фобосе. Кстати, лидеры наших государств с начала XXI века проходят через процедуру иммунизации. И не только они. К сожалению, побочные эффекты непредсказуемы, посему мы прибегаем к процедуре крайне редко – в особых случаях. Для полезных специалистов было достаточно глубокого психокодирования – оно дурачило Центр, который оказался не готов к изощренности человеческого разума. Все-таки искусственный интеллект никогда не сравнится с живым умом. Больше того, мы научились использовать древних нанороботов в своих целях, создав модификацию. Так и появился проект «Смотритель». И я стал его участником. Одним из двадцати подготовленных человек, но именно мне повезло оказаться здесь, рядом с вами.

Гивенс обвел взглядом экипаж, и впечатлительный Пичеррили, игнорируя жест Аникеева, поднялся, подошел к Гивенсу и неожиданно для всех (похоже, что даже для самого себя) обнял Эдварда и, пытаясь поймать его ускользавший взгляд, сказал:

– Бедняга… Представляю, как тебе было тяжело.

Гивенс отстранился, отошел на шаг, и Аникеев заставил, наконец, итальянца вернуться на место. Садиться, однако, Пичеррили не стал – остался стоять за креслом командира.

– Сейчас нас слышит Земля, – голос Гивенса дрогнул. – Начало моей речи достигло антенн на Гавайях, и все, что я говорю, слушают в американском и российском ЦУПах. Сообщаю: начиная с 2011 года Центр на Фобосе действует в активном режиме. Он пытался остановить нашу экспедицию. Но у него не получилось. Отныне Марс принадлежит нам – земному человечеству.

Гивенс задумчиво почесал переносицу, будто соображая, о чем еще сказать. Посмотрел на Аникеева, перевел взгляд на Карташова и неожиданно улыбнулся – улыбка была смущенной.

– Прошу прощения, Андрей, – пробормотал Гивенс, – что не смог помочь тебе, когда ситуация стала критической.

– Речь шла о благе человечества… – отозвался Карташов. – Не стоит извиняться.

Гивенс подошел к консоли управления, одним взглядом оценил цветовую игру, оттенки серебристого, наплывавшие друг на друга. Паузой воспользовался Аникеев, чтобы спросить:

– Курс «Ареса» и китайцев корректировал аппарат, который вы назвали «Призрак-пять»? Аппарат, способный испускать гравитационные волны?

– Гравитационные волны? – переспросил Гивенс и, прислушавшись к чему-то в себе, покачал головой. – Нет, это не гравитационные волны. Боюсь, тут я не смогу объяснить. – Гивенс заметно нервничал, переступал с ноги на ногу, руки его непрестанно находились в движении, он сцеплял и расцеплял пальцы. – Я… Извините, друзья, я просто не знаю нужных слов. Это… когда-нибудь.

– Техника будущего? – усмехнулся Жобан.

– В принципе, да… Гравитационное поле задействовано, конечно, но не в форме волн, это совсем другая физика, я не…

Он опять смущенно улыбнулся и пожал плечами.

– Я всего лишь Смотритель, – сказал Гивенс. – Пока.

– Что с китайцами? – задал неожиданный вопрос Булл, впервые подав голос. – У них на «Лодке» свой Смотритель? Кто из двух?

– Никто, – с видимым облегчением уходя от трудного вопроса о физической природе «Призрака», ответил Гивенс. – Предполагалось, что «Лодка Тысячелетий» состыкуется с «Орионом», и китайский экипаж перейдет на наш корабль.

– Глупость! – воскликнул Жобан. – О чем думали ваши начальники, если спрогнозировали такое развитие событий?!

– Да, события вышли из-под контроля. Очень много противоречивых интересов, очень много желающих получить свой кусок пирога. А еще Центр, который сумел сыграть на противоречиях…

Гивенс помолчал и добавил с печалью:

– В итоге «Лодка Тысячелетий» сгорела. Угол динамического спуска оказался слишком отвесным, атмосфера слишком плотной… Они погибли.

Космонавты переглянулись. Булл отвернулся и закрыл лицо руками. Аникеев невидящим взглядом смотрел в небо, по которому медленно плыли облака, ставшие почему-то сиреневыми с оранжевым отливом. Облака были правильной эллиптической формы и походили на летевшие строем дирижабли.

– Я хотел бы еще сказать… – голос Гивенса звучал все тише, руки опустились и висели плетьми, но во взгляде… что-то возникло во взгляде Эдварда такое, отчего Аникеев, не отдавая себе в этом отчета, поднялся, подошел к Гивенсу, обнял его за плечи и поддерживал, пока тело бортинженера медленно оседало на пол. Глаза Гивенса закрылись, дышал он ровно – похоже, что просто спал.

Аникеев обнаружил, что стоит на коленях, поддерживая голову Гивенса, рядом стоит на коленях Карташов, а над ними склонили головы Булл, Пичеррили и Жобан.

– Он… что с ним? – пробормотал француз.

– Похоже, что заснул, – неуверенно отозвался Аникеев и, ощутив вдруг, что снова стал командиром, и каждое его слово имеет характер приказа, потребовал: – Бруно, Жан-Пьер, займитесь им. Где-то на борту должен быть мобильный диагностический блок. Если, конечно, его трансформация не задела… Андрей, тебе нужно готовиться к выходу. Я не знаю, что представляет собой этот Марс. Никто не знает. Жизнь – вот она. Но какая? Ты же специалист!

Жобан и Пичеррили подняли Гивенса на руки – тело Смотрителя показалось им слишком тяжелым.

– Работаем, – сказал Аникеев. – Наша экспедиция только начинается.

И словно в подтверждение его слов откуда-то возник, будто рожденный в воздухе кабины, твердый голос человека, привыкшего командовать:

– «Орион», ответьте Земле! С вами будет говорить президент Российской Федерации.

* * *

– Витя… – Нина поправила мужу галстук, на мгновение прижалась щекой к его щеке. – Витя, ты нервничаешь, значит, не уверен в том, что будешь говорить.

Быков через плечо жены взглянул в зеркало, улыбнулся своему отражению и, продолжая обнимать Нину за плечи, сказал:

– Если бы я сейчас был абсолютно спокоен, меня не следовало бы пускать на эту встречу. Я нагородил бы чушь, наизусть шпаря по утвержденному тексту.

Быков поцеловал Нину в губы и добавил:

– Ты, главное, думай обо мне…

Они поженились полгода назад и провели медовый месяц в залах, коридорах и кабинетах ЦУПа, потому что экипаж Аникеева был постоянно на связи. «Орион» стартовал с Марса и взял курс к Земле только на прошлой неделе. Информации о планете, которую еще недавно называли «Красной», было собрано столько, что обработка, как уверяли астрономы и астробиологи, займет еще не один месяц. Голова шла кругом от того, что произошло, а доложить президенту о выводах – предварительных, конечно, только предварительных – предстояло если не в двух словах, то максимум за полчаса, которые президент сегодня выделил для доклада.

Нине казалось, что она и раньше неплохо знала Виктора – три года совместной работы, почти каждый день на виду друг у друга, – но только сейчас поняла, насколько это был внутренне цельный человек и как сильно в нем соединялись душевное терпение и научный романтизм.

– Да, – сказала она. – Я буду думать только о тебе.

Машина ждала у подъезда.

* * *

В кабинете, знакомом по многочисленным телетрансляциям, Быков увидел прежде всего фотографию района посадки «Ориона», занимавшую всю стену за столом президента. Снимок был сделан с низкой орбиты в тот момент, когда пятеро на Марсе стояли рядом с кораблем и запускали воздушные шары с флагами своих стран.

Кроме самого президента присутствовали Елена Серебрякова, открывшая нановирусы с Фобоса, и генерал Андрей Уколов, с которым Быков провел немало часов за последние недели, – человек, изначально бывший в курсе всех проблем: старых, новых и, как иногда казалось Быкову, еще не возникших. Уколов дружески подмигнул Быкову, улыбнулся, но сразу сделал серьезное лицо.

– Прошу садиться, – предложил президент после коротких приветствий. – Теперь, – сказал он, заняв свое место под фотографией Марса, – я бы хотел услышать… Услышать то, чего, возможно, так и не пойму до конца.

– До конца? – Быков воспринял слова президента как предложение начать доклад, – Увы, но до конца понять произошедшее можно будет еще не скоро.

Президент кивнул:

– Мне уже много раз пробовали втолковать, что на самом деле происходило в полете и после посадки, и, главное, что теперь нас ожидает… Однако я хотел бы выслушать и мнение компетентных специалистов.

– Я попытаюсь, – пробормотал Быков.

Он вспомнил наставления Нины и выбросил из головы мучившие его мысли о том, что, еще толком не понимая истинной и глубинной сути произошедшего, он должен внятно и популярно объяснить то, к чему пришли ученые, президенту страны – человеку, конечно, умному, но не разбирающемуся ни в квантовой космологии, ни в теории эволюции разума… Впрочем, разве есть сейчас на Земле хоть кто-то, кто мог бы сказать: «Я знаю»? Когда-то Эйнштейн говорил, что его теорию относительности понимают два или три человека на всем земном шаре. Потом то же самое говорили о квантовой физике. А теперь…

Президент нетерпеливо смотрел Быкову в глаза, и тот начал:

– Есть две версии произошедшего: безумная и совсем безумная…

– И какая из них достаточно безумна, чтобы оказаться истиной? – подхватил президент, сбив Быкова с мысли, и тот смешался, упустил нить и с укоризной посмотрел на визави.

Президент ободряющие улыбнулся:

– Прошу прощения, я больше не стану вас прерывать. Слушаю.

– Да, собственно… Первое объяснение пришло в голову, когда мы свели в систему факты, не вызывавшие сомнений: появление людей-призраков на борту, а впоследствии это же явление наблюдалось и здесь, в ЦУПе, странная деятельность на поверхности Марса аппарата, получившего название «Призрак-пять», видения, посещавшие некоторых членов экипажа и кое-кого здесь, на Земле, а еще события типа прохождения «Ареса» через хвост кометы, обнаружение искусственных сооружений на Фобосе и, конечно же, совершенно неожиданное преобразование Марса, я уж не говорю о прямом заявлении Эдварда Гивенса, объявившего себя Смотрителем… Да, не надо забывать еще о нанороботах, обнаруженных Еленой Константиновной… – Быков повернулся в сторону Серебряковой, коротко кивнувшей в ответ.

– И психоэнергетическое воздействие на подсознание причастных к марсианской программе людей, – добавила она.

– И прекращение этого воздействия после взрыва на Фобосе, – подхватил Быков. – Все это, по сути, било в одну точку, и вело к единственному, как сейчас почти всем представляется, предположению. А именно: вот уже много тысячелетий в недрах Фобоса расположен… был расположен, скажем так… некий центр гораздо более развитой цивилизации, нежели наша. Нет единства мнений в вопросе о том, чей это мог быть центр – марсианской цивилизации, которая существовала миллионы лет назад и погибла, оставив после себя действующий артефакт… Или это деятельность пришельцев из других миров, которых мы условно называем фаэтами… Такая версия не нашла авторитетных приверженцев по понятной причине: слишком велики межзвездные расстояния, чтобы совершать регулярные и частые рейсы.

– Они умеют, если я правильно понял, управлять силами тяготения, – вмешался президент. – Очень высокий уровень, верно? Почему бы этой гипотетической цивилизации не использовать для полетов такие особенности космоса, о которых мы не подозреваем? Как это называется… – он помедлил. – Кротовьи норы?

– Маловероятно, – покачал головой Быков. – В научном мире не принято объяснять необъясненное явление другим явлением, существование которого не доказано… Если говорить о внеземном разуме, то разум, возникший в пределах Солнечной системы и, видимо, погибший по какой-то причине – эта гипотеза выглядит более… гм… естественной.

– Но силами тяготения они управлять умеют!

– Да. Точнее, умели.

– Этот центр, – президент помедлил, собираясь с мыслями, – он создавал иллюзию красного безжизненного Марса… зачем? Но он еще и воздействовал на подсознание людей… всех людей на Земле, верно? То есть, они… создатели… разбирались в том, в чем современная наука еще не разобралась: в том, как работает сознание и подсознание человека!

– Да, – кивнул Быков. – Судя по всему, они и это умеют… умели.

– Зачем?! – воскликнул президент. – Умели… хорошо, пусть. Их наука оказалась настолько развита… Они, конечно, посещали Землю?

– Скорее всего, – осторожно отозвался Быков.

– Зачем им понадобилось такое массированное вмешательство в психику человека? Зачем им было представлять Марс не таким, какой он на самом деле? Это вы можете мне объяснить?

– Чужая душа… – пробормотал Быков. – У нас нет очевидных объяснений, а неочевидных – множество, и отдать предпочтение какому-то… Не знаю, пока такого объяснения нет.

– Но хоть какое-то! Сами вы как считаете?

– Я не специалист… – смутился Быков. – Хорошо. Я считаю… это мое личное мнение… что они давно колонизировали Солнечную систему… Много миллионов лет назад. Обитатели Марса или какой-то другой планеты, которой больше нет на орбите вокруг Солнца. Они колонизовали бы и Землю, но здесь уже возникла своя жизнь. Они не хотели вмешиваться, не хотели даже, чтобы люди вообще знали, что существует иной разум. Хотели, чтобы цивилизация на Земле развивалась своим путем, ни в коем случае не надеясь на «братьев по разуму». Для того и был создан центр на Фобосе. Скорее всего на Земле тоже, ведь трудно представить, что все управление велось только из одного центра, расположенного к тому же далеко от нашей планеты.

– Но на Земле такой центр не обнаружен? – президент и сам это знал, но хотел услышать еще одно подтверждение.

– Пока нет, – покачал головой Быков, – хотя Эдвард Гивенс утверждает, что такой центр определенно существует.

– Существует, – эхом отозвался генерал Уколов. – Ищем…

– Я понял, – кивнул президент. – Честно скажу… Не очень-то приятное ощущение – понять вдруг, что много веков нами всеми манипулировал некий чуждый разум… – Он помолчал. – А вторая гипотеза – та, которую вы назвали совсем безумной?

– Вторая…

Быков подумал, что у него осталось мало времени и придется скомкать… Нет, он скажет все, что хотел, и если президент не захочет дослушать до конца, что ж… так тому и быть!

– Сто лет назад Владимир Иванович Вернадский предложил идею ноосферы – сферы разума, окружающей Землю. Долгое время эту идею понимали скорее как красивую, хотя и полезную, метафору, а не физическую реальность. Это было естественно: проявлять себя ноосфера начала после того, как человек вышел в космос.

Быков сделал паузу, недовольный собой: не так он начал рассказ, не теми словами, он все-таки волнуется, надо взять себя в руки.

– Нет никакого внеземного разума! Нет и никогда не было. Во Вселенной мы одиноки. Суть же в том, что человечество – единый космический организм, состоящий из миллиардов клеток-людей. Когда человек еще не был разумным, этот организм находился на самом примитивном уровне развития и никак не проявлял себя. Но по мере того, как люди изобретали новое, делали открытия, строили цивилизацию, единый организм – человечество – тоже проходил свои, неизвестные нам до последнего времени, стадии развития.

– Да-да, – нетерпеливо произнес президент. – Елена Константиновна мне это пыталась втолковать… Но я не понимаю… Клетки человеческого тела не обладают разумом, но входят в единый организм, их связывает химия, молекулярные взаимодействия, это понятно. Но человечество, ноосфера… Люди – разные. Физического контакта нет. Нас миллиарды на всех континентах. О каком едином организме можно говорить? Что связывает людей? Телепатия?

– Нет. Телепатии в том виде, как ее понимали раньше, не существует. Тем не менее каждый человек с момента рождения связан со всеми другими людьми…

– С момента рождения? – переспросил президент, и Быков понял, что тому известно больше, чем он хочет показать.

Сбившись с мысли, Быков протянул:

– Возможно, с момента зачатия… Об этом нет единого мнения… Раньше спорили о том, когда у человека появляется душа. Собственно, это тот же спор. Как говорят, та же картина, только сбоку.

«Что я несу? – подумал Быков. – Собьюсь, а тогда…»

– Эти связи, – поспешил он вернуться к продуманному тексту, – оказывались тем сложнее, чем больше становилась численность людей на Земле и чем более развитым – мозг. Связывает людей, как сейчас представляется, поле, которое пронизывает всю нашу Вселенную и заставляет ее расширяться.

– Темная энергия? – кивнул президент. – Но я не понимаю, как…

– Никто не понимает, – сказал Быков. – Это пока на уровне спекуляции…

– Спекуляции? – поднял брови президент, прекрасно знавший значение этого слова, но захотевший немного разрядить обстановку: он видел, в каком напряжении находился Быков, хотел по-дружески похлопать его по руке, но, вынужденный подчиняться протоколу, позволил себе хоть эту небольшую вольность.

– Спекуляция, – не принял игры Быков, – это умозрительное рассуждение, еще даже не сформулированное как полноценная научная гипотеза. Но другого объяснения еще не придумали…

– Темная энергия, подобно электромагнитному полю, пронизывает все пространство, в том числе, конечно, и каждого из нас. Это поле имеет почти одинаковую напряженность… гм… силу, скажем так…

– Я знаю, что такое напряженность поля, – сухо отозвался президент.

– Да, простите… Почти одинаковую напряженность в любой точке во Вселенной. Вся суть в этом «почти». Наши приборы не способны фиксировать темную энергию по той же причине, почему мы обычно не видим воздух, которым дышим, пока в нем не возникают примеси вроде тумана или смога. Мы видим воздух, если смотрим вдаль, тогда небо предстает нам синим. Аналогия не точная, но другой не придумали. Темную энергию мы тоже не замечаем, потому что все мы, и приборы наши, и аппаратура «плаваем» в этой энергии и замечаем ее проявления лишь на межгалактических расстояниях, как видим голубизну неба, глядя на далекий горизонт…

Быков сделал паузу, оглядел присутствовавших, хотел понять, внимательно ли его слушают. Президент положил ладони на стол и не отрывал взгляда от подбородка Быкова, Серебрякова закрыла глаза и, как показалось Быкову, не столько слушала, сколько сопоставляла его слова с собственным пониманием. Уколов смотрел на Быкова ободряюще – в физике он разбирался не лучше президента, но часто присутствовал на обсуждениях в научной группе и много времени провел, разговаривая с Аникеевым.

– Идею предложил Айзенк из Гарварда…

Президент едва заметно дернул плечом. Быков понял этот жест и ответил:

– Наверное, у наших физиков было меньше информации. К сожалению… Так уже бывало и в Союзе…

– Да-да, – поморщился президент. – Это недоработка. Я знаю, какие были споры, знаю, что Айзенк в конце концов отказался от идеи, и развивали ее потом Бескин из ГАИШ и вы, Виктор Андреевич, верно?

Быков кивнул. Он-то не считал, что сколько-нибудь развил гипотезу Айзенка, но в обсуждениях участвовал, свое слово сказал, и оно было услышано.

– Идея в том, что в результате взаимодействия с темной энергией, а она, повторяю, практически равномерно заполняет всю Вселенную, напряженность этого поля одинакова и в Москве, и в Австралии, и на Марсе, человечество давно уже, со времени неандертальцев, а то и раньше, представляет собой единую развивающуюся квантовую систему.

– В организме должен быть орган, отвечающий за взаимодействие? – вставил президент. – Это поле… оно же очень слабое.

– Чрезвычайно. Но такой орган есть, конечно. Мозг. Эта его функция совсем еще не изучена, хотя о такой возможности говорил известный физик Роджер Пенроуз еще в конце двадцатого века. О том, что мозг человека функционирует по квантовым законам, а не по классическим. В сущности, мозг – квантовая система, которая находится в состоянии перепутанности со множеством других квантовых систем и, прежде всего, именно с той системой, которая, как сейчас считается, определяет наше место во Вселенной, – с полем темной энергии. В истории много примеров… Я хочу сказать, что проявления нашего влияния на окружающий мир, мы… я имею в виду людей вообще… наблюдаем очень давно. Призраки, например. Ясновидцы. Пророки. Человечество как единый космический организм создает нужные ему для выживания феномены. Человечество как единый организм ведет себя инстинктивно, но делает все, чтобы сохранить себя и развиваться. В отличие от цивилизации муравьев, где каждый муравей неразумен, а муравейник проявляет какие-то странные признаки разума, с человечеством все наоборот. Каждый человек, клетка организма человечества, разумен, но организм в целом разумом не обладает, только выработанными за миллионы лет инстинктами и рефлексами. В какой-то момент инстинкт выживания требовал многобожия, и появились боги Олимпа – реально, физически. Развитие организма потребовало единобожия, и возник Бог иудеев…

– Вы хотите сказать…

– Моисей действительно… ну, скорее всего, если быть осторожным в выводах… видел огненный куст и слышал глас Господа: по сути, голос самого человечества, это можно сравнить с нашим внутренним голосом, но он вполне реален, как реальны были многие явления, описанные в Ветхом и Новом Заветах.

– Христос?..

– Конечно! И потом… призраки, являвшиеся людям. А еще были пророки, которые, не понимая сути, могли реально видеть кое-какие события будущего… В квантовом мире времени не существует. Будущее, настоящее и прошлое равно реальны, и мозг способен при определенных условиях наблюдать то, что еще не произошло, и то, что произошло много лет назад, и не с вами, а с любым другим человеком… Когда мы вышли в космос, изменилось и космическое проявление человечества как организма. Ноосфера Вернадского – гениальное прозрение, но она лишь внешний контур реально существующего Homo cosmicus. Почему именно во второй половине прошлого века возникло огромное число неопознанных летающих объектов? Почему тогда же на Земле появились пришельцы и контактеры?.. Не было никаких инопланетян, не было и нет! Все это – порождение нашего разума, физический ответ, реакция человечества на изменение условий существования… Странное возникло противоречие. С одной стороны, ученые твердо были уверены, что иных цивилизаций не существует, сигналов нет, космос молчит, и это стало предметом множества научных дискуссий. С другой стороны, уфологи и контактеры видели прилетевших к нам инопланетных космонавтов. Людей похищали, возвращали, людям показывали странные картины и рассказывали о том, как должно развиваться человечество. Ученые считали это блажью, фантазией, поскольку массовый прилет инопланетян противоречил физическим законам. На самом деле человечество создавало для себя вполне реальные феномены, и таким образом происходило развитие удивительного существа – Homo cosmicus.

– Телепатия? – вернулся к своей мысли президент.

– Не в том смысле… Передача мыслей на дальние расстояния невозможна хотя бы из-за закона обратных квадратов. Сигнал, если он вообще есть, слабеет до полной неразличимости. Да, но передача на самом деле происходит через все то же поле темной энергии, которое, как я уже сказал, практически одинаково в любой точке.

Быков подошел к главному в своей слишком долгой, по его мнению, речи. Тренировался, учил чуть ли не наизусть, но все равно увлекся, и теперь нужно было торопиться, чтобы успеть закончить выводом.

– Когда человек вышел в космос, и особенно, когда начался полет к Марсу, наш космический организм проявил себя самым непредсказуемым, но, с другой стороны, и очевидным образом! Организм реагировал на изменение условий существования! Всего лишь. Реагировал странным для нас образом: видения на борту, а на Земле физические двойники, на Фобосе – центр, о котором мы почти ничего не знаем… На Марсе странное образование, которое мы назвали «Призраком-пять». Сразу после посадки «Ареса» прекратились все наведенные галлюцинации, исчез и «Призрак», который, будучи созданием космического человечества, выполнил свою миссию и был уничтожен, как мы с вами выбрасываем отслужившую свой срок батарейку.

– Получается… – Президент помедлил. – Мы и шагу не можем ступить без того, чтобы за нами не наблюдали, не устраивали каверзы…

– Никто за нами не наблюдает, никто каверз не устраивает! Это мы сами… Аналогия не очень хорошая, но я вернусь к организму и его клеткам. Каждая клетка Homo cosmicus, будучи разумной, считает, что за ней следят, ей подсовывают странные феномены, ею пытаются манипулировать… Но в этом и она сама участвует как часть организма. А организм ведет себя так, как требуют законы выживания. Организму важна и каждая его клетка – каждый отдельный человек, но если условия складываются так, что клеткой нужно пожертвовать…

– А клетки, – задумчиво произнес президент, – вместо того, чтобы вместе работать на организм, ведут друг с другом борьбу не на жизнь, а на смерть. Как это понять с точки зрения вашей теории?

– Это не моя… да и не теория пока… – пробормотал Быков. – Все достаточно просто: организм развивается. Через противоречия, да. Войны, революции, религиозные распри, идеалы, пороки, достижения – все влияет на Homo cosmicus… по сути, на нашу общую судьбу.

– Вы думаете, мы выживем?

Быков пожал плечами.

– Вообще-то, – сказал он, – любой организм стремится сохранить себя… Может, мы потому и не устроили себе Армагеддон, хотя сколько уж раз подходили к грани…

– Спасибо, – сказал президент и поднялся.

Быков тоже встал, чуть не повалив стул.

– Спасибо, Виктор Андреевич, – повторил президент.

Похоже, он хотел протянуть Быкову руку, но воздержался от этого не предусмотренного протоколом жеста.

– В молодости, – продолжал президент, – я увлекался фантастикой. Помню слова Лема… Из «Соляриса», да? «Среди звезд нас ждет неведомое». И еще о том, что настало время страшных чудес. Похоже, и неведомое, и чудеса мы создаем сами, своим присутствием в космосе. Я правильно понял?

Быков кивнул.

– В будущих космических экспедициях, – сказал он, – придется все это учитывать. Допуск на причуды собственного разума. Если, конечно, подтвердится вторая гипотеза, а не первая.

Президент улыбнулся.

– Человек всегда сам создавал для себя трудности, а потом вынужден был их преодолевать.

– Да… Но теперь мы станем по-новому относиться к множеству известных вещей.

Быков посмотрел на часы. Странное дело: его наручный хронометр никогда не отставал, но сейчас секундная стрелка вяло трепыхалась, не перескакивая с секунды на секунду, а переползая – будто раздумывала, стоит ли вообще отсчитывать время. Быков поднял взгляд на электронные часы над входной дверью и поразился: прошло час и тридцать пять минут, он говорил втрое больше времени, чем рассчитывал.

– Вы все сделали отлично, – прошептал ему на ухо генерал Уколов.

Президент, стоя за столом, ждал, пока гости выходили из кабинета. Почувствовав на себе взгляд, Быков обернулся, пропустил вперед Серебрякову и Уколова. Взгляд президента, казалось, призывал задержаться на минутку. Мысль показалась Быкову нелепой, но, когда генерал покинул кабинет, он приостановился, ожидая… чего? Быков не знал.

– Бог создал человека по своему образу и подобию, – тихо произнес президент. – Это так?

Быков не был готов к ответу, но все же сказал:

– Человечество, Homo cosmicus – Бог для людей…

– Когда-нибудь это существо… ноосфера… космическое человечество… Homo cosmicus, как вы его называете… станет разумным. Перестанет развлекаться, создавая для нас летающие тарелки, призраков, галлюцинации…

Быков понял, что занимало президента.

– Когда человечество станет разумным, клетки его тела перестанут убивать друг друга.

Президент кивнул, соглашаясь. Хотя, возможно, имел в виду что-то другое.

* * *

Наступил вечер. Недавно прошел дождь – быстрый, летний, теплый, – и воздух был пропитан влагой. Машина ожидала Быкова у подъезда, но ему хотелось пройтись, и он догнал Елену Серебрякову, которая тоже, видимо, решила подышать воздухом после трудного разговора с президентом. Ей, правда, пришлось больше молчать и слушать, но Быков все сказал правильно, ее вмешательства не потребовалось. Однако устала она не меньше.

– Хороший вечер, верно? – Быков пошел рядом.

– Смотрите. – Серебрякова тронула Быкова за рукав и подняла взгляд.

Над древними стенами Кремля в вечернем московском небе в окружении уже выступивших, но пока еще слабых в сумеречном свете звезд, ярко блестел, не мерцая, светло-зеленый бриллиант.

– Знаете, – сказала Серебрякова, – я жалею, что мне так и не пришлось полететь им навстречу.

– Успеете еще, – улыбнулся Быков. – Такой специалист, как вы, наверняка будет нужен в следующих экспедициях.

– А вы?..

– Мое место на Земле, – вздохнул Быков. – Самое главное все равно на Земле, верно?

Зеленая планета Марс поднималась над горизонтом – не грозный греческий бог войны, а символ будущей мирной жизни.

# Примечания

1

Ну, скажи мне, где же она, где та дорога к звездам (итал.) – слова из песни Лучиа Далла.

2

Английская детская считалочка XIX века, ставшая сюжетной основой популярного романа Агаты Кристи. В наиболее распространенном переводе звучит так:

Десять негритят решили пообедать. Один вдруг поперхнулся, их осталось девять.

Девять негритят, поев, клевали носом. Один не смог проснуться, их осталось восемь.

Восемь негритят в Девон ушли потом, Один не возвратился, остались всемером.

Семь негритят дрова рубили вместе, Зарубил один себя – и осталось шесть их.

Шесть негритят пошли на пасеку гулять, Одного ужалил шмель, их осталось пять.

Пять негритят судейство учинили, Засудили одного, осталось их четыре.

Четыре негритенка пошли купаться в море, Один попался на приманку, их осталось трое.

Трое негритят в зверинце оказались, Одного схватил медведь, и вдвоем остались.

Двое негритят легли на солнцепеке, Один сгорел – и вот один, несчастный, одинокий.

Последний негритенок поглядел устало, Повесился, и никого не стало.

3

Пищеварение (итал.).

4

Первый марсоход НАСА из двух запущенных в рамках проекта Mars Exploration Rover. Доставлен на Марс в январе 2004 года.